Парторг 4
Михаил Шерр, Аристарх Риддер

Из будущего прямо в Сталинград 43-го. Но не для того чтобы изобретать командирскую башенку, перепевать Высоцкого и лично побеждать всю армию Гитлера вкупе с его союзниками.

Нет.

Бои закончились. Фронт ушёл на запад.

И настало время строить. Превращать символ стойкости страны в символ её возрождения.

====================

Глава 1

Анна Николаевна ехала молча, устремив взгляд в окно машины. Я видел, как по её щекам медленно текли слёзы, которые она даже не пыталась вытирать. В её голове, наверное, не укладывалось, как он, мог сказать ей такое. Слова Николая, вероятно, разрывали её сердце на части. Но когда мы вернулись в здание треста, она все свои переживания оставила за порогом. Ничто в её поведении не выдавало испытанное ею потрясение. Лицо было спокойным, движения уверенными, только чуть заметная бледность и едва уловимая дрожь пальцев говорили о том, через что ей пришлось пройти.
Я, честно говоря, тоже был всё ещё немного растерян и никак не мог окончательно взять себя в руки. Хорошо, что в моих мозгах сработал какой-то предохранительный механизм.
Я толком не помню этот, без сомнения страшный, разговор с изуродованным войной человеком. И очень надеюсь, что никогда и не вспомню. Образ Николая Козлова, его единственный глаз, в котором читались боль и отчаяние, словно выжженная рана на моей памяти. Хотелось стереть эти воспоминания, забыть ту комнату, тот запах безысходности.
Уже на подъезде к зданию треста Анна Николаевна совершенно спокойным голосом сказала мне:
— Вы, Георгий Васильевич, не сомневайтесь. Если он вам что-то пообещал, то обязательно выполнит.
Голос её дрогнул, она на мгновение замолчала, глядя куда-то в сторону.
— Бедный мальчик, как же ему трудно будет дальше жить.
Беляев с сотоварищами ждали нас в кабинете управляющего. К ним присоединилась Зоя Николаевна. Увидев сестру, она с совершенно неожиданной прытью бросилась к ней, едва мы вошли в кабинет:
— Анечка, ну что? Неужели это правда? Что он сказал?
Анна Николаевна молча отстранила сестру и взяла пустой чайник со стола.
— Я пойду приготовлю свежий чай. А все вопросы к товарищу Хабарову.
Такой подставы я никак не ожидал. Анна Николаевна так стремительно покинула кабинет Беляева, что лично мне стало всё понятно. Чайник она, конечно, вскипятит, но ушла явно не за этим. Скорее всего, какое-то время просидит, запершись у себя в библиотеке, чтобы никто не увидел потоков слёз горя и отчаяния, которые наверняка душили её.
На меня уставились несколько пар глаз. Беляев, Кузнецов, Зоя Николаевна, ожидали объяснений. Воздух в кабинете словно сгустился от напряжения.
— Товарищ Козлов с завтрашнего дня выйдет к нам на работу, — начал я, стараясь говорить ровно. — Он глубокий инвалид. У него нет одного глаза, ожогом изуродована половина лица и практически не работает одна рука. Никакая медицина сейчас не может помочь его телу. А душе…
Что дальше говорить, я не знал. Просто не находил слов. Как объяснить им то, что я увидел? Как передать ту боль, которая исходила от каждого слова Николая Козлова?
Я медленно дошкандылял до стола и с облегчением опустился на стул. Раненая нога просто горела огнём. Мне лично хотелось сейчас послать всё и вся, принять ещё «антидопинга» и уехать спать. Забыться, не думать, не вспоминать.
— У нас остался ещё один важный вопрос, который надо решить срочнейшим образом, — я начал говорить и поразился своему голосу, какому-то отстранённому и безжизненному. — Нам надо организовать работу нового участка, я имею в виду ремонт и восстановление частных домов. Так, чтобы к зиме этот вопрос с повестки дня был снят во всех районах города. Думаю, что для этого надо сначала выслушать Сидора Кузьмича.
Беляев был готов. Говорить начал без вступительных слов о значимости порученного нам дела.
— С кадрами у нас сейчас ситуация временно удовлетворительная, поэтому я предлагаю сформировать в течение недели специальные бригады, которые будут этим заниматься. Четыре в Кировском районе, две в Ворошиловском и по одной в остальных районах. В каждом строительном участке назначить работника ответственным за это дело. В управлении треста этим заниматься буду я сам. Товарищ на участке должен будет принимать заявки от граждан, оперативно осматривать аварийное жильё и определять совместно с хозяином объём работы и сроки. А потом в порядке очереди пойдёт ремонт. Справиться с этим огромным объёмом работы мы сможем только при активной помощи самих граждан. Поэтому Тосе надо поручить организовать черкасовские бригады среди населения частного сектора.
Всё это было правильно и по делу. Но пока из уст Беляева не прозвучало главного. А где мы возьмём цемент, кирпич, дерево и прочее для всего этого? Фонды, конечно, выделены и немалые, но очень и очень многое фактически на бумаге. На практике дефицит и тотальная нехватка абсолютно всего.
— Но для того, чтобы выполнить поставленные задачи, нам банально необходимы строительные материалы, — продолжал Беляев. — В первую очередь достаточное количество различных пиломатериалов, так как будет преобладать деревянное домостроение. И конечно нужно в достаточном количестве всё остальное: кирпич, цемент, те же гвозди. О подключении восстанавливаемого частного сектора к системам централизованного водоснабжения и канализации речь естественно пока не идёт. Восстановление электроснабжения зависит только от одного: наличия электрических кабелей и проводов.
Я сидел и пытался терпеливо слушать Беляева, хотя мне очень хотелось попросить его побыстрее перейти к главному. К предложениям, как нам ликвидировать дефицит стройматериалов. Голова гудела, нога ныла, перед глазами всё ещё стояло изуродованное лицо Николая Козлова.
— Сегодня я провёл почти весь день в нашем полуразрушенном частном секторе, — Беляев явно приближался к сути. — Спрашивал мнение людей и слушал высказываемые предложения. И картина, по моему мнению, вырисовывается следующая.
«Наконец-то, — подумал я. — Интересно, что народ ему посоветовал?»
— Во-первых, сначала о визите на завод Ермана. Местные товарищи сказали мне, что сырья к ним сейчас поступает более чем достаточно. Все наши требования они вполне могут выполнить, если им удастся набрать необходимое число рабочих. Особого дефицита с инженерно-техническими кадрами у них нет, нужны только непосредственно рабочие в цехах.
Беляев сделал паузу и посмотрел на меня, ожидая моей реакции. Но я пока не собирался что-либо говорить, поэтому он продолжил.
— Это, так сказать, одна сторона медали. У нас сейчас есть возможность помочь заводу Ермана с кадрами. Это первое, что нам надо сделать для решения проблемы дефицита пиломатериалов. Второе, и на мой взгляд более важное. Завод №264 или судоверфь восстанавливался в нашем городе в первую очередь для скорейшей организации ремонта наших танков. До недавнего времени к ним шла основная часть поступающих в город пиломатериалов. Но сейчас ситуация принципиально изменилась. Во-первых, успешно идёт восстановление ремонтных мощностей на тракторном. А во-вторых, на самой судоверфи начался переход из аварийного режима в плановое восстановление. Они начали временные деревянные конструкции заменять на капитальные и полукапитальные. Это уже привело к повышению их потребности в кирпиче и бетоне и снижению потребности в пиломатериалах, которые, естественно, нужны для расширения мощностей. Но есть возможность использовать конструкции, созданные как временные. Бетон и кирпич на судоверфь идут централизованно отдельной строкой.
Потрясение от общения с Николаем Козловым всё никак не могло отпустить меня. Я с большим трудом воспринимал то, что говорит Беляев. Он, похоже, это отлично понял и сделал хитрый ход конём:
— Зоечка, помоги Анне с чаем, что-то в горле пересохло, да и знобит. Я вчера под дождь попал, видать немного простыл.
Возникшая пауза позволила мне въехать в то, что только что сказал Сидор Кузьмич. Тем более что он положил передо мной как бы тезисы своего выступления. Появившийся очень быстро хорошо заваренный, потрясающе вкусный чай наконец-то поставил на место мои мозги. Я быстро пролистал написанное Беляевым.
— Так, Сидор Кузьмич, что у нас получается, — я начал соображать. — Судоверфь до недавнего времени была основным потребителем пиломатериалов в нашем городе. Но пиломатериалы к ним шли в основном низкосортные, так как это ускоряло снабжение. Шло в основном на различные времянки. У них остающиеся потребности отлично покроются за счёт аккуратного разбора этих времянок.
— Именно так, Георгий Васильевич, — обрадованно подтвердил Беляев и продолжил. — А наши потребности сейчас, вот смотрите расчёты Степана Ивановича, — он положил передо мной несколько листов, исписанных цифрами, — практически равны тому, что было поставлено за всё время на судоверфь. Это кровля, перекрытия, окна, двери, полы и различные настилы. И лес для этого нужен сортовой. Необходимые объёмы на Ермана поставляются. Если не будет отвлечения их мощностей на другое, то они нас обеспечат. Конечно, при условии сохранения объёма поставок качественного сырья.
— А прекращение отвлечения их мощностей на другое подразумевает прекращение производства бараков? — предположил я. — И вообще всего деревянного домостроения в городе.
— Совершенно верно, Георгий Васильевич, — подтвердил Кузнецов, внимательно слушавший нашу дискуссию.
— А вытянем мы без бараков и деревянных домов? — засомневался я. — Люди массово живут в землянках.
— Вытянем, — неожиданно уверенно заявил Беляев. — Я с народом поговорил. Люди говорят, что проще, дешевле и самое главное быстрее восстанавливать частные дома и строить новые, используя саманные технологии. То, что называют опилкобетон или арболит. Теже большие блоки разрушенных зданий и, конечно, старый кирпич. Для этих целей отлично подходит цемент Челиева, которого у нас производится уже изрядно и дедовские известковые растворы. Главная проблема, быстрое изготовление блоков из опилкобетона, сбор и доставка годного материала с развалин. Но я уверен, что за пару недель мы это наладим. В первых числах июня у нас будет резкое ускорение восстановления частного жилья по всему городу, где это только возможно. Пиломатериалов для сооружения необходимых опалубок необходимо немного. Тем более что они будут не одноразовыми.
Поздним вечером я поехал домой в Блиндажный. У меня был полный раскардаш в душе и в голове. Постоянно всплывали картины визита к Николаю Козлову. Наползали навязчивые мысли, что все эти саманные технологии, опилкобетоны и использование старого кирпича и больших кусков стен разрушенных зданий, полный бред. Что всё это, слепленное с помощью дедовских растворов и цемента Челиева, быстро начнёт разваливаться. Люди, поверившие во всё это, просто растерзают нас. Как можно строить жильё из строительного мусора? Как это может быть прочным? Сомнения грызли меня, не давали покоя.
Но выхода из сложившейся ситуации я не видел. В конце концов заснул с мыслями, что надо пробовать. А если будет фиаско, то время на исправление ситуации ещё есть.
Почти две недели мы вертелись как белки в колесе, фактически на ровном месте создавая местную индустрию быстрого возведения индивидуальных жилых домов. К моему удивлению, это дело пошло. Самым потрясающим был результат работы одной из бригад Кировского района.
Они соорудили из набранных на развалинах различных разбитых деревянных конструкций основательную, а самое главное достаточно быстро собираемую опалубку для одноэтажного индивидуального дома. Максимальные размеры шесть на десять метров, в зависимости от используемого фундамента. Эта опалубка набивалась мелким строительным мусором, которого было более чем достаточно, и потом заливалась раствором на основе цемента Челиева. Причём использовался даже исторический рецепт девятнадцатого века, когда применялась только гашёная известь, кирпичная мука и песок.
Эту бригаду набирал сам Сидор Кузьмич. Все они местные жители и имеют опыт именно такого строительства. Где он их откопал, для меня загадка. Мужики быстро разобрались, в чём дело, и попросили только выделить им на постоянной основе транспорт. Беляев настоял на двух машинах, восстановленных у Кошелева: нашей полуторке и «Студебекере».
Все предложенные Беляевым технологии я знал, но реально чисто теоретически. Всё-таки Сергей Михайлович в своей практической деятельности ничего этого уже не застал. Но две вещи я знал отлично. Всё это годится только в строительстве одноэтажных домов, и у рабочих должен быть немалый опыт.
В полдень двадцать девятого мая я приехал в партийный дом, где меня ждала московская комиссия, прибывшая проверять первые результаты моей работы. Почти всю прошедшую ночь я был занят отправкой колонны нашей техники в Закавказье.
Наконец-то всё срослось. Ровно в десять ноль-ноль они тронулись от кошелевского завода: пятьдесят восстановленных немецких грузовиков, десять легковушек и два автобуса. Трактора и танковые шасси отправили накануне по железной дороге. Сопровождение этой техники, прерогатива НКВД. Но так как организацией всего этого занимался лично товарищ Воронин, я был спокоен.
Кошелев и Орлова поехали с автомобильной колонной. Вместе с ними поехал и незнакомый мне представитель обкома. Это был новый товарищ, буквально три дня назад прибывший из Москвы.
Московской комиссии я не боялся, так как был уверен, что у нас есть что им показать. На мой взгляд, наши успехи были налицо. Кто возглавляет столичных инспекторов, я не знал. Виктор Семёнович почему-то мне это не сказал. Но когда я приехал в партийный дом, эта интрига разрешилась.
Семён Захарович Гинзбург, первый нарком строительства СССР, которому поручено проинспектировать ход восстановления Сталинграда, начал свою работу с Михайловки. Там стахановскими методами строится большой новый цементный завод. Эта стройка является всесоюзной. В стране катастрофически не хватает этого строительного материала.
Наркома ждут к полудню. Но когда я зашёл к Виктору Семёновичу, он сообщил мне самые последние известия. Комиссия немного задерживается. Сейчас нарком осматривает наше подшефное хозяйство: областную опытную сельскохозяйственную станцию.
— Не боишься? — такого вопроса я совершенно не ожидал и даже немного растерялся.
— А чего мне, Виктор Семёнович, бояться? — вопросом на вопрос ответил я. — Разве у нас нет успехов и достижений?
— Есть, не спорю, — согласился со мной второй секретарь горкома. — Но комиссия серьёзная, и полномочия у неё большие.
— Виктор Семёнович, сказать честно, какая основная причина, почему я не боюсь никаких комиссий? — мой собеседник явно был озадачен и с интересом посмотрел на меня. Что там я придумал такого неожиданного?
— Говори, Егор, не томи, — Виктор Семёнович пытается сделать грозное требовательное лицо, но у него ничего не получается.
— Есть такая русская поговорка: коней на переправе не меняют, — спокойно ответил я. — В восстановлении Сталинграда сейчас слишком многое завязано на моей личности. Если меня уберут, всё сразу встанет.
— Это ты верно подметил, — согласился второй секретарь горкома. — Это как раз к роли личности в истории. А теперь давай-ка иди к тёте Маше да переоденься.
Виктор Семёнович открыл сейф и достал пакет с моими наградами. Я обратил внимание, что других пакетов там нет.
— Готовится приказ наркомата обороны о порядке ношения орденов и медалей военнослужащими Красной Армии. Там будет обязательное требование носить ордена и медали. Ты у нас из рядов не уволен, поэтому сделай всё как положено: погоны, ордена и медали, знак «Гвардия». И больше не снимай. Выйдет приказ, изготовишь орденские планки. Но Золотую Звезду с ними должен будешь носить обязательно. Если будешь одет как сейчас, по-граждански, другое дело.
Приказы наркома обороны, даже если они ещё только готовятся, но ты достоверно знаешь о них, надо выполнять. Поэтому я безропотно иду в медпункт и переодеваюсь. Тётя Маша, замечательная женщина. Мой мундир находится в идеальном состоянии. Я быстро переодеваюсь и подхожу к зеркалу.
Мой внешний вид просто потрясающий. Не считая Золотой Звезды, у меня три ордена и три медали. Думаю, что сейчас старших лейтенантов с таким «иконостасом» ещё надо поискать. Лётчики наверняка есть, а вот пехотные командиры вряд ли. И это наверняка психологически будет давить на московскую комиссию. Также как и четыре нашивки за ранения. Товарищ Андреев, конечно, психолог. Не просто так послал меня переодеться.
Я, довольный своим внешним видом, вышел из медпункта и сразу же потряс до глубины души молоденькую девицу, которая сидела на стуле и ожидала своей очереди. Лейтенант Блинов, который сегодня сопровождает меня, увидев меня, резко поднялся со стула, вытянулся в струнку и по-уставному поприветствовал:
— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант!
А молодая особа так распахнула свои глаза, что я даже споткнулся на пороге.
Виктор Семёнович разговаривал по телефону, когда я вернулся к нему в кабинет. Он большим пальцем правой руки оценил мой внешний вид и тут же показал мне на стул. Я расценил это как предложение пройти и сесть.
— Вот другое дело, — довольно сказал Виктор Семёнович, закончив разговор. — Я только что разговаривал с Алексеем Семёновичем. Товарищ Гинзбург из Опытного едет на тракторный. Члены комиссии уже туда выехали. Так что по коням и вперёд.

----------

Глава 2

Нарком строительства СССР Семен Захарович Гинзбург поручением проинспектировать Сталинград и область был не очень доволен. Он конечно понимал логику Николая Алексеевича Вознесенского, члена ГКО СССР, председателя Государственной плановой комиссии при Совете народных комиссаров СССР, который персонально отвечал за организацию работ по восстановлению территорий, освобожденных от немецко-фашистских оккупантов.
За отдельные участки восстановительных работ в Сталинграде и области отвечали конечно и другие члены ГКО: Маленков за оборонные предприятия, Каганович за мосты и дороги, Микоян за сельское хозяйство и продовольственное снабжение и конечно Берия, который по факту прямо и опосредованно отвечал за всё. Лаврентий Павлович по должности лицо номер один во всех вопросах безопасности и первый, с кого товарищ Сталин спрашивал за провалы и ошибки в расстановке кадров, которые как известно решают всё.
При всей важности и значимости восстановления сталинградских промышленных гигантов их отсутствие для страны уже не было критичным. И во многом благодаря именно его работе, наркома строительства СССР. В страшной ситуации сорок первого и лета сорок второго он лично и его подчиненные сотворили чудо: в основном на Урале и в Сибири появились новые заводы и сделали семимильный рывок вперед существующие, и потерянные промышленные мощности были компенсированы, а с осени сорок второго шел непрерывный и значительный рост в оборонной промышленности.
Временно потерянные сталинградские гиганты были прекрасно замещены. Конечно их возрождение даст большой рост всей советской промышленности. Но при всей важности всего этого и восстановления Сталинграда в целом, был один вроде бы маленький, но на самом деле самый важный и значимый момент в происходящем. И назывался он строительством нового цементного завода в рабочем поселке Михайловка Сталинградской области.
Дефицит этого важнейшего строительного материала в стране сейчас был огромнейшим. Его производство за два года войны упало почти в три раза, страна потеряла больше шестидесяти процентов производственных мощностей этой отрасли промышленности. Практически остановилось всё капитальное строительство, кроме военных объектов, а сейчас вообще практически всё уходило на строительство оборонительных укреплений на фронте. Вся остальная страна получала какие-то крохи.
Анализируя эту ситуацию, строительный нарком не мог понять, почему идея строительства нового завода на богатейшем и легко доступном для освоения месторождении, открытом за несколько недель до начала войны, не пришла в голову другим: опытным, знающим и маститым специалистам. Почему её высказал и самое поразительное грамотно обосновал, по сути дела мальчишка: бывший детдомовец, девятнадцатилетний лейтенант, потерявший ногу в боях в Сталинграде, имеющий всего семь классов образования.
Перед поездкой в Сталинград товарищ Сталин приказал ознакомить Гинзбурга с личным делом Хабарова Георгия Васильевича, 1924 года рождения, русского, члена ВКП(б) с 1943 года, Героя Советского Союза. И он теперь был в курсе истории с протезами и тщательно изучил все без всякого сомнения неординарные предложения этого товарища и знал, как они воплощаются в жизнь.
Никаких огрехов в предложениях Хабарова и его решениях ни он сам, ни привлеченные к проведению экспертиз товарищи не увидели. Все было обоснованно, очень логично и грамотно, и поражало потрясающее знание истории строительного дела. И хотя это не прозвучало открытым текстом, но Семену Захаровичу было понятно, что он должен поискать в первую очередь: нет ли воровства и приписок. Кто-то увидел возможную опасность в этом молодом человеке и хотел посадить его на поводок, и чем он будет короче, тем лучше.
Состав комиссии, прибывшей с ним из Москвы, был небольшой, два человека из ведомства Лаврентия Павловича, двое из наркомата тяжелой промышленности, двое товарищей из аппарата ЦК ВКП(б) и двое его специалистов. Строительство в Михайловке Гинзбург инспектировал со своими специалистами и работниками ЦК, сотрудники НКВД и НКТП сразу начали работать в Сталинграде, открытым текстом заявив, что михайловское строительство их не интересует.
И это было очень и очень замечательно. Увиденное в Михайловке подняло настроение строительного наркома. Еще бы, какие-то совершенно небывалые темпы освоения месторождения и строительства карьеров по добыче сырья для двух строящихся заводов: цементного и кирпичного, и самих заводов. Особенно его потрясли черкасовские бригады. Даже не сам факт их наличия, а те объемы и качество выполняемых ими работ.
И он теперь с чистой совестью мог доложить Государственному комитету обороны, что новый Себряковский цементный завод действительно даст первую продукцию первого июня 1943 года, а Михайловский кирпичный завод в середине месяца. У него правда созрело одно серьёзное кадровое решение по этому строительству. Гинзбург решил предложить для еще большего ускорения процесса командировать в Михайловку для осуществления общего руководства всеми работами своего первого заместителя Павла Александровича Юдина. Он в тяжелейшие месяцы начала войны лично отвечал за своевременность строительства и монтаж оборудования на заводах, эвакуированных на Урал и выпускавших танки «КВ» и другое крайне необходимое фронту вооружение. А если всё задуманное в Михайловке успешно осуществится, то это сразу же принципиально изменит ситуацию с обеспечением страны цементом, по крайней мере его станет достаточно для ускорения темпов восстановления Сталинграда и освобожденных районов Донбасса.
Наркома строительства сопровождал первый секретарь обкома Чуянов. И хотя Гинзбург практически ничего не говорил, а только молча всё осматривал, слушал объяснения михайловских товарищей, внимательно и придирчиво знакомился со всеми документами, Чуянов отлично видел, какое впечатление на Гинзбурга произвело строительство в Михайловке. И понимал, что это будет сглаживать то недовольство им товарища Сталина, которое наверняка всё еще было.
Для Чуянова большой неожиданностью был интерес Семена Захаровича, проявленный к опытной сельскохозяйственной станции. Он, честно говоря, считал по большому счету вообще какой-то блажью хабаровскую идею шефства над хозяйствами области и поддержал её только потому, что за своего протеже стоял товарищ Андреев. Чуянов ни на секунду, ни днем, ни ночью не забывал, кто рекомендовал Виктора Семёновича на пост второго секретаря в горкоме партии.
А когда опытную станцию возглавил еще и человек совсем недавно приговоренный к расстрелу по очень резонансному и опасному делу советского биолога Николая Вавилова, Чуянов вообще потерял всякий интерес к этому хозяйству.
В тридцать восьмом Чуянов сделал всё от него зависящее, чтобы прекратить в Сталинграде разгул «ежовщины», и благодаря ему многие находящиеся под следствием и даже осужденные вернулись к своим семьям. Но он также знал, что дыма без огня не бывает и по всем громким расстрельным процессам, а дело академика Вавилова относилось именно к таким, слишком многое являлось страшной и ужасной правдой, когда врагами, предателями и банальными трусами оказывались бывшие герои.
Чуянов старался максимально дистанцироваться от всего, что имело отношение к этой опытной станции и её новому директору, но ему поневоле приходилось ходатайствовать по некоторым вопросам перед Москвой, так как отлично понимал, что это сделает через его голову Андреев или сам Хабаров.
В правильности и мудрости своего решения Чуянов убедился, когда узнал о том, как Хабаров, нарушая всякую субординацию, обращается с просьбами к членам ГКО и они их принимают и рассматривают!
Но Гинзбург неожиданно проявил большой интерес к положению дел на опытной станции и начал задавать неожиданные вопросы о работе над выведением новых зерновых сортов, пород скота и совершенно неожиданно о птицеводстве, причем о практически совершенно ему неведомом, о разведении индеек и бройлерных кур.
Вопросами сельского хозяйства и вообще продовольственными вопросами в ГКО СССР занимался товарищ Микоян и Чуянов быстро понял, что все вопросы Гинзбург задавал по его поручению.
Осмотр опытной станции начался с полей, где директор показывал делянки с новыми сортами яровой пшеницы и ярового ячменя. Гинзбург внимательно слушал объяснения, наклонялся над всходами, разминал в пальцах комья земли.
— Товарищ директор, какие у вас сроки по выведению новых сортов? — спросил нарком, разглядывая делянки.
— Товарищ Гинзбург, полный селекционный цикл для зерновых культур занимает от семи до десяти лет. Но мы используем ускоренные методы, которые позволяют сократить этот срок до пяти-шести лет, — директор говорил спокойно, но Чуянов видел напряжение в его позе.
— Это понятно. А какие конкретные задачи перед вами поставлены?
— Основная задача, выведение засухоустойчивых сортов пшеницы и ячменя с повышенной урожайностью для условий нашей области и региона в целом. Также работаем над скороспелыми сортами, которые позволят получать урожай даже при поздних весенних посевах.
— Интересно, — Гинзбург кивнул и направился к животноводческим помещениям. — А теперь покажите ваше поголовье.
В коровнике директор продемонстрировал несколько племенных коров симментальской породы и помесных животных, почти полностью это те животные, которые недавно вернулись из эвакуации в Казахстан. Вернее говоря, то что осталось того стадо, которое туда ушло.
— Видите ли, товарищ Гинзбург, мы работаем над улучшением местного скота путем скрещивания с племенными производителями. Цель, повысить молочную продуктивность и живую массу, — директор указал на крупную рыжую корову. — Вот эта телка от местной коровы и симментальского быка. Уже сейчас её живая масса на двадцать процентов выше, чем у чистопородных местных животных того же возраста.
— Хорошо. А что с птицеводством? Мне особенно интересны ваши работы по индейкам и бройлерам.
Чуянов почувствовал, как напрягся стоящий рядом директор. Птицеводческое хозяйство было самым новым участком работы станции.
— Товарищ Гинзбург, птицеводческое направление мы только начали развивать. Надеемся получить племенное поголовье индеек бронзовой широкогрудой породы и начали работу по их акклиматизации и разведению, — директор повел комиссию к птичникам. — Что касается бройлерных кур, то здесь ситуация сложнее. У нас нет опыта работы с этим направлением.
— А какой опыт есть в стране? — Гинзбург остановился у входа в птичник.
— Насколько мне известно, товарищ нарком, опыта промышленного разведения бройлеров в Союзе практически нет. Эта технология широко развита в Соединенных Штатах.
— Именно так, — Гинзбург кивнул. — Товарищ директор, у меня к вам вопрос. Какое сельское хозяйство вы считаете самым передовым и развитым в мировом масштабе?
Директор опытной станции, человек, который ещё недавно ждал исполнения вынесенного расстрельного приговора, у которого ещё толком не срослась сломанная в тюрьме нижняя челюсть, четко и коротко отчеканил, отвечая наркому:
— В США, товарищ Гинзбург.
Гинзбурга с его немногочисленной свитой кроме Чуянова сопровождал еще и комиссар госбезопасности Воронин с двумя незнакомыми секретарю обкома полковниками. Услышав ответ директора станции, он повернулся и бросил взгляд на начальника областного Управления и его сопровождающих.
Воронин и один из полковников никак не отреагировали на крамольные слова недавно помилованного «врага народа», а вот в сузившихся глазах второго комиссарского сопровождающего Чуянов уловил знакомый блеск, который он неоднократно видел ещё несколько месяцев назад во время обороны Сталинграда.
Всей работой особых отделов фронтов на Харьковском, а позднее Сталинградском и опять Южном направлениях с октября сорок первого до создания «Смерша» в апреле сорок третьего руководил Николай Николаевич Селивановский, сначала старший майор госбезопасности, затем комиссар госбезопасности 3 ранга. Несколько дней назад он был назначен заместителем начальника Главного управления контрразведки «СМЕРШ» Наркомата обороны СССР и стал генерал-лейтенантом.
Чуянов как член Военных Советов фронтов, дравшихся под Сталинградом, много раз сталкивался и с самим Селивановским и с его подчиненными и считал, что вклад особых отделов в нашу общую Победу в Сталинграде трудно переоценить. И этот полковник был одним из ближайшего круга Селивановского.
Чуянов сразу же вспомнил, как ещё старший майор госбезопасности Селивановский в июле сорок второго без ведома своих непосредственных начальников наркома Берии и Абакумова, начальника Управления особых отделов НКВД СССР, направил телеграмму Верховному о бездарном и по большому счету почти вредительском руководстве фронтом генералом Гордовым. Он конечно направил своим начальникам копии своей телеграммы, но это не уберегло его от гнева Берии, который после разговора у Верховного вызвал Селивановского в Москву и кричал так, что стекла тряслись.
Но прокричавшись, Берия приказал ему продолжать исполнение своих обязанностей, так как в Сталинград прилетела специальная комиссия во главе с начальником Управления особых отделов НКВД СССР Абакумовым и всё, о чем написал Селивановский, подтвердилось.
Состоявшееся буквально только что назначение Селивановского заместителем начальника Управления контрразведки «СМЕРШ» Наркомата обороны СССР однозначно говорило о доверии к нему со стороны Верховного. То, что один из сотрудников Селивановского, а Чуянов был уверен, что этот полковник последовал за своим начальником, наблюдает за ходом инспекции наркома Гинзбурга, почти открытым текстом говорило, что отчет об этой инспекции в ГКО СССР будет и по линии военной контрразведки «Смерш».
«Интересно, — подумал Чуянов, — а Гинзбург знает об этом? Или он полагает, что Воронин прибыл его сопровождать со своими сотрудниками? Не спрашивать же об этом напрямую у наркома».
Полковник понял, что сталинградский секретарь узнал его, усмехнувшись отвернулся и стал разглядывать приглашенных специалистов опытной станции, среди которых были и те, кто ещё недавно проходил проверку органами «Смерша».
Гинзбург между тем продолжал беседу с директором:
— Товарищ директор, вы не ответили на мой вопрос полностью. Почему именно американское сельское хозяйство вы считаете самым передовым?
— Товарищ Гинзбург, в Соединенных Штатах достигнута высочайшая степень механизации всех сельскохозяйственных процессов. Они активно применяют минеральные удобрения, используют научные методы селекции, развивают промышленное животноводство и птицеводство. Их урожайность зерновых и продуктивность скота значительно выше наших показателей.
— А что конкретно мы могли бы использовать из их опыта?
— Прежде всего технологии и организацию производства. Например, их методы выращивания бройлерных кур позволяют получать мясную птицу товарного веса за восемь-девять недель. Это в два раза быстрее, чем при обычном выращивании цыплят, — директор говорил увлеченно, явно забывая об осторожности. — Их технологии откорма крупного рогатого скота и свиней на специальных откормочных площадках с использованием концентрированных кормов дают привесы в полтора-два раза выше наших.
— Понятно, — Гинзбург кивнул и повернулся к Чуянову. — Товарищ Чуянов, этот директор действительно знает свое дело. Я буду рекомендовать товарищу Микоян поддержать работу этой станции.
Закончив беседу с директором станции, Гинзбург за руку попрощался с ним и отправился дальше. Следующей точкой его проверки был аэродром Гумрак, где уже заканчивались восстановительные работы. Этот единственный в Сталинграде и его окрестностях аэродром с бетонной взлетно-посадочной полосой был крайне необходим. Его полоса была практически восстановлена больше месяца назад и при необходимости уже использовалась, когда дожди делали невозможным взлет и посадку на остальных грунтовых аэродромах. Восстановительные работы силами наркомата обороны ещё продолжались, но Чуянов все равно считал, что заслуга руководства области в практически досрочном восстановлении аэродрома тоже была.
На аэродроме их встретили двое командиров, подтянутый майор инженерных войск с двумя орденами на гимнастерке, руководитель непосредственно восстановлением аэродрома и начальник аэродрома, военный летчик в звании подполковника.
— Товарищ нарком, разрешите доложить о ходе восстановительных работ на аэродроме Гумрак, — майор четко отрапортовал и начал свой доклад. — Основная взлетно-посадочная полоса длиной тысячу двести метров полностью восстановлена. Бетонное покрытие отремонтировано, все воронки заделаны, проведено выравнивание и укатка. Рулежные дорожки восстановлены на восемьдесят процентов. Завершены работы по восстановлению диспетчерской вышки, ангаров и технических служб. Кроме этого ведутся работы по подготовки будущего удлинению взлетно-посадочной полосы до двух тысяч метров с использованием будущих немецких трофейных плит с территории Германии.
— Планы у вас однако, — усмехнулся строительный нарком.
— Так это не у меня, а у моего командования, — с некоторым вызовом ответил майор.
— Когда аэродром будет принят в постоянную эксплуатацию? — спросил Гинзбург, сменив тему и оглядывая бетонную полосу.
— Товарищ нарком, мы планируем завершить все работы к двадцатому июня. После этого аэродром будет полностью готов к приему любых типов самолетов круглосуточно и в любую погоду.
— Какие трудности испытывали при восстановлении?
— Основная трудность, товарищ нарком, это состояние абсолютно всего после боев. Немцы при отступлении взорвали все ангары, разрушили диспетчерскую вышку, заминировали и изрыли воронками всю полосу. Да и наша артиллерия с штурмовиками постарались. Нам пришлось фактически заново делать бетонное покрытие на значительных участках, — майор указал на дальний конец полосы. — Там было особенно тяжело. Воронки глубиной до трех метров, взорванные подземные коммуникации.
— А как вы решали вопрос с материалами? Бетон, арматура?
— Частично использовали то, что осталось от немецких складов. Они здесь создали серьезную базу. Но основные поставки идут централизованно. Проблемы есть конечно, но решаются. Надеемся на будущие поставки из Михайловки, как раз оттуда, где сейчас строится новый цементный завод.
Гинзбург кивнул и повернулся к подполковнику-летчику:
— Товарищ подполковник, какова будет пропускная способность аэродрома после восстановления?
— Товарищ нарком, при нынешнем состоянии мы можем принимать до пятидесяти самолетов в сутки. После полного завершения работ пропускная способность возрастет до восьмидесяти-ста самолетов, — подполковник говорил четко и уверенно. — Полоса позволяет принимать любые тяжелые транспортные самолеты, стоящие на вооружении наших ВВС.
— Хорошо. Покажите диспетчерскую и технические службы.
Они прошли в восстановленное здание диспетчерской вышки. Внутри пахло свежей краской и новым деревом. В большом зале стояли столы с радиостанциями и телефонными аппаратами.
— Связь с Москвой и другими аэродромами работает? — спросил Гинзбург.
— Да, товарищ нарком. Имеем прямую радиосвязь с Москвой, Саратовом, Астраханью. Проводная связь уже восстановлена со штабом группы войск.
Гинзбург внимательно осмотрел помещения, задал еще несколько технических вопросов, потом вышел на улицу и направился к стоящему на стоянке американскому «Дугласу».
— Товарищ Чуянов, товарищ Воронин, прошу вас, дайте мне возможность поговорить с товарищами командирами наедине, — сказал он негромко, но так, что возражений не предполагалось.
Чуянов и Воронин отошли в сторону вместе с остальными. Гинзбург же вернулся к военным и минут двадцать о чем-то беседовал с ними, периодически кивая и записывая что-то в небольшой блокнот.
То, что нарком почему-то не пожелал беседовать с военными инженерами при свидетелях и прямым текстом потребовал оставить их одних, Чуянову настроения не испортило, он отлично видел довольные улыбки военных и наркома, который перед отъездом с Гумрака подошел еще к американскому «Дугласу», на котором ему предстояло улететь в Москву, экипаж которого был построен около трапа самолета.
Закончив беседу, Гинзбург крепко пожал руки всем офицерам и направился к ожидающим его членам комиссии. Выражение лица у него было задумчивое, но довольное.
После Гумрака нарком наконец-то направился в сам Сталинград и его инспекцию он решил начать с Тракторозаводского района, непосредственно самого завода и его восстанавливающихся рабочих поселков.
Виктор Семёнович, перед тем как сесть в автобус, на котором мы вместе с членами московской комиссии должны были поехать на тракторный, задержал меня и тихо, чтобы никто не слышал, спросил:
— Когда Гольдман планирует провести пробный монтаж?
Мы несколько дней назад, посовещавшись на нашем экспериментальном заводе, решили первый опытно-учебный монтаж провести сегодня, ближе к вечеру, а с утра провести заключительные экспертизы качества первых изготовленных плит, которые полностью прошли все стадии нашего технологического цикла и которые можно было считать первыми серийными образцами.
— Сегодня, во второй половине дня, когда полностью будут закончены лабораторные исследования, — ответил я.
— Это получается, что первый опытный монтаж будет проводиться в присутствии наркома, — почти себе под нос тихо проговорил Виктор Семёнович. — Может зря так рискуешь, Георгий Васильевич?
— Может и зря. Да только если переносить, хуже будет, — я на самом деле очень волновался, и в этот момент почувствовал жуткое желание закурить, поэтому быстро достал пачку «Казбека» и предложил папиросу и Виктору Семёновичу.
Естественно он не отказался, мы закурили, я сделал две затяжки и продолжил:
— Товарищи из НКВД в курсе нашего графика работы и сразу же доложат о переносе испытаний. Илья Борисович и все его инженеры уверены, что всё пройдет гладко. А вот если будет перенос или какой-нибудь сбой, то первого числа монтаж первого дома мы не начнем, так как сами составили и утвердили требования к уровню подготовки монтажников. А там стоит не менее трех учебных монтажей. А ведь еще надо будет провести пробные замоналичивания и демонтаж. Так что отменять или переносить никак нельзя.
Виктор Семёнович затянулся, выпустил дым и задумчиво посмотрел на меня:— Понимаю. Но ты представляешь, что будет, если что-то пойдет не так прямо перед наркомом? Это ведь не просто испытание, это фактически демонстрация всей нашей работы.
— Представляю, — кивнул я. — Но если мы не уверены в своей работе сейчас, то когда мы вообще будем уверены? Илья Борисович со своими инженерами проверил все расчеты по три раза, провели все доступные сейчас лабораторнын испытания. Плиты выдержали все испытания. Монтажники уже тренировались на макетах. Всё готово.
— Ладно, твоя правда, — Виктор Семёнович точным броском отправил окурок в стоящую возле входа урну. — Всё, садись, поехали. Будем надеяться, что всё пройдет как надо. А ты там постарайся держаться спокойно, не показывай волнения.
Я кивнул, затушил свою папиросу и направился к автобусу. Внутри уже сидели члены комиссии, разговаривая между собой вполголоса. Я занял место у окна, стараясь не думать о предстоящем монтаже, но мысли все равно возвращались к этому. Слишком многое зависело от того, как пройдут сегодняшние испытания.
Андрей с Михаилом на нашей «эмке» вместе с Блиновым едут следом. А вот Кошевой как тень сидит рядом.

----------

Глава 3

Нарком Гинзбург приехал в Тракторозаводской район немного раньше членов комиссии, ожидавших его в партийном доме вместе с Андреевым и Хабаровым, и сразу же направился на завод. Дирекция тракторного была готова к приёму высокопоставленного инспектора, но Семён Захарович сломал все их планы, потребовав сначала предъявить ему «товар лицом», подразумевая под этим готовые к отправке отремонтированные танки Т-34 и, не обращая внимания на замешательство заводского руководства, уже направлялся на заводскую территорию, где ремонтировались танки.
— Товарищ нарком, может быть сначала ознакомитесь с общей ситуацией в моем кабинете? —предложил директор, идя немного сзади решительно шагавшего наркома.
— Ознакомлюсь, — коротко бросил Гинзбург через плечо. — После того как увижу результат вашей работы своими глазами. Цифры в отчётах — это одно, а реальные танки, готовые вернуться на фронт — совсем другое.
На СТЗ ремонтировались танки Т-34 и танковые дизели В-2. К концу мая практически сформировалась тыловая ремонтная база Поволжья: три танково-ремонтных завода. Первый — это Сталинградский танково-ремонтный, но его по привычке называли тракторным. Здесь производился срочный ремонт, когда пробитие обходилось без деформации корпуса, и восстановление дизелей без полной переборки блока. По сути это было промежуточное звено между АРМБ — армейской ремонтной мастерской бронетанковой техники, где в течение двух-трёх суток повреждённый танк возвращался в строй, и следующим этапом — заводом №264, или, как его привычно называли, судоверфью, где ремонтировались танки с повреждениями корпуса и башни и производился более глубокий ремонт дизеля. А вот практически полный капитальный ремонт самого танка и дизеля — это Саратов, завод №180.
Пока СТЗ практически нигде в военных планах как полноценная ремонтная база юга огромного советско-германского фронта не фигурировал. Перед дирекцией завода была поставлена задача стать таковым к концу июня сорок третьего года, когда немцы, по данным разведки, должны были перейти в наступление на Курском выступе.
Каждый день на планёрках директор напоминал: времени остаётся всё меньше, а фронт ждать не будет. И вот теперь по поручению товарища Вознесенского приехал нарком строительства Гинзбург, проверить, насколько реальны их планы и возможности.
Гинзбург в первую очередь потребовал сводную таблицу, которая по прямому требованию товарища Вознесенского должна была быть всегда под рукой. В ней было три графы: название показателя, план и реальное выполнение. Нарком, расположившись за каким-то рабочим столом стоявшем прямо в ремонтном цеху, начал её изучение.
Он читал внимательно, иногда возвращаясь к предыдущим строкам, сверяя цифры. Его лицо оставалось бесстрастным, но те, кто знал Семёна Захаровича, понимали: за этим спокойствием скрывается напряжённая работа мысли. Директор завода спокойно стоял поодаль, готовый в любой момент дать необходимые пояснения.
Первое, на что нарком обратил внимание, были новые строки, отсутствовавшие в спущенных из Москвы планах. И там однозначно было написано, что к осени часть поступающих с фронта танков Т-34 и дизелей должна будет ремонтироваться на уровне судоверфи, завода №264. А последние две графы почти лишили его дара речи. К седьмому ноября заводчане планировали попытаться возобновить выпуск новых танков Т-34,но особенно поразила последняя запись.
К новому 1944 году планировалось начать подготовку к выпуску нового среднего танка, концепция которого уже начала формироваться на основе поступающей с фронта пока ещё отрывочной и неполной информации о новых тяжёлых немецких танках. Уже понятно, что борьба с ними для Т-34, основного танка Красной Армии, вооружённого 76-миллиметровой пушкой, будет непростой задачей.
— Это чья инициатива? — не поднимая глаз от таблицы, спросил Гинзбург.
— К нам приезжали товарищи из ОКБ Морозова, товарищ нарком, — ответил директор. — Есть совместное понимание, что война требует постоянного совершенствования техники.
Ходоки с Урала, с ОКБ-520, базировавшегося сейчас на Уралвагонзаводе и уже начавшего работать над этой проблемой, приезжали в Сталинград знакомиться с ходом восстановления завода. Они привозили с собой первые наброски, расчёты, делились соображениями о том, каким должен быть новый танк, способный на равных противостоять новым немецким тяжелым танкам, о которых уже что-то известно.
Чуянов, молча наблюдавший за наркомом, знакомившимся с рабочей таблицей тракторного завода, отметил для себя очень странное поведение членов комиссии. Они все, как один, играли в «молчанку». Ни одного вопроса, ни единого комментария. Просто стояли и ждали, когда нарком закончит изучение документов.
Вот, например, сейчас он был свидетелем поразительной сцены. Гинзбург закончил знакомство с таблицей и протянул её представителю наркомата тяжёлой промышленности. Тот молча ознакомился с ней, его лицо оставалось совершенно непроницаемым, и изрёк в пространство:
— Необходимо скопировать в пяти экземплярах.
«Одна Гинзбургу, вторая наркомату тяжёлой промышленности, третья НКВД, четвёртая в ЦК, — начал считать Чуянов. — А зачем пятая? У нас в обкоме экземпляр таблицы есть, да и у парторга ЦК тоже. А он наверняка уже переслал её в Москву. Собственно, как и особисты. Вон Воронин со своими полковниками, сама невозмутимость».
Но задавать вопрос, зачем нужно такое количество копий, он, конечно же, не стал. В таких делах лучше не проявлять излишнего любопытства. Каждый экземпляр пойдёт туда, куда нужно, и будет изучен теми, кому положено.
Гинзбург резко встал из-за стола и обратился тоже в пространство:
— Пойдёмте смотреть на первый эшелон отремонтированных танков.
Нарком явно хотел промолчать, но не удержался и добавил:
— Первые опытные ремонты в середине апреля были забракованы военными приёмщиками. Качество работ не соответствовало требованиям. А сейчас к отправке на фронт готов первый эшелон, который позволит восстановить боеспособность целой танковой бригады. Это серьёзный прогресс за столь короткий срок.
Он обвёл взглядом присутствующих и спросил:
— Военные где?
Обратился Гинзбург к парторгу ЦК, Андрею Ивановичу Ковалёву, который, как и все присутствующие, молча наблюдал за работой Семёна Захаровича.
К началу инспекции завода Андреев и Хабаров вместе с другими членами комиссии подъехали на завод и молча стояли в сторонке, наблюдая за происходящим. Хабаров опирался на изящную трость, подаренную ему на авиазаводе в Горьком.
Гинзбург быстро прошёл к готовому к отправке эшелону отремонтированных танков. Танки стояли на платформах ровными рядами, их свежевыкрашенные корпуса отблёскивали на солнце. Нарком прошёлся вдоль состава, всматриваясь в каждую машину, проверяя качество сварочных швов, состояние гусениц, башенных механизмов. Он пересчитал танки и вслух сообщил результат:
— Как и написано в отчёте, ровно тридцать. Где начальник военной приёмки наркомата обороны? — с раздражением спросил Гинзбург, оглядываясь по сторонам и не увидев никого из военных.
Подошедшего и стоявшего сзади майора-танкиста он просто не заметил. Тот сделал шаг вперёд и чётко отрапортовал:
— Здравия желаю, товарищ народный комиссар! Начальник военной приёмки наркомата обороны СССР майор Стеклов.
— Здравствуйте, майор, — Гинзбург повернулся и протянул руку для рукопожатия, внимательно оглядывая офицера. — Все танки вами приняты?
— Так точно, все проверены и осмотрены в соответствии с инструкцией о приёмке танков на ремонтных предприятиях, — майор-танкист отвечал спокойно, без какого-либо подобострастия.
На груди у него сверкал знак «Гвардия», ордена «Красной звезды» и Отечественной войны второй степени, и две нашивки за ранения. Это был фронтовик, прошедший огонь и воду, и сейчас он смотрел на наркома спокойным, уверенным взглядом человека, повидавшего многое.
— Качество ремонта соответствует требованиям? — продолжил Гинзбург.
— Полностью соответствует, товарищ нарком. Заводчане хорошо поработали. Машины пройдут проверку боем.
— В чьё распоряжение уйдут танки? — спросил Гинзбург, снова оглядывая эшелон.
— Начальника бронетанковых и механизированных войск Воронежского фронта, товарищ нарком.
— Кто начальник эшелона? — Гинзбург поискал глазами ещё какого-нибудь офицера-танкиста.
— Я буду сопровождать эшелон в качестве начальника, — майор Стеклов улыбнулся. — Срок моей командировки в тыл заканчивается. Сегодня до 24.00 сдам дела новому начальнику военной приёмки, и в два ноль-ноль отправка на фронт. Если всё удачно сложится, то дней через десять опять приму батальон.
Его голос звучал буднично, словно речь шла о самой обычной служебной поездке, а не о возвращении в пекло войны.
— Вы давно воюете? — спросил нарком, с уважением посмотрев на ордена и нашивки за ранения.
— С лета сорок второго, товарищ нарком, — ответил танкист, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то далёкое, тяжёлое. — Под Воронежем начинал, потом Сталинград. Здесь, кстати, и второе ранение получил, в ноябре, во время наступления.
— И каков средний срок жизни танка во время интенсивных боёв? — спросил Гинзбург, и его голос слегка дрогнул.
Танкист вскинул взор на эшелон, который он через несколько часов повезёт на фронт, а потом, возможно, и на одном из этих танков скоро пойдёт в бой. Он помолчал, подбирая слова, потом ответил честно:
— Больше двух недель у меня не было, товарищ нарком. Оставались, конечно, отдельные везучие машины или те, что ремонтники быстро в строй возвращали. Их мы передавали кому-нибудь из вновь прибывших экипажей, а сами, кто уцелел, ехали или шли за новыми. Или за отремонтированными, как вот эти, — он кивнул на платформы с танками.
— Две недели, — повторил Гинзбург, и это прозвучало как приговор. — И сколько раз вы лично вот так в тылу новые танки принимали?
— Восемь раз, товарищ нарком, не считая тех случаев, когда после ранения сразу возвращался к своим, — майор говорил просто, без драматизма, просто констатируя факты. — Первый экипаж почти весь полёг под Воронежем. Второй под Калачом. Потом были другие ребята. Кто-то выжил, кого-то земля уже приняла.
Гинзбург молчал, не зная, что ответить. Ему не раз и не два уже приходилось общаться с фронтовыми командирами, но он никак не мог привыкнуть к тому, что кто-то из них через несколько дней, а то и часов, может погибнуть в бою. Эти люди смотрели смерти в лицо каждый день и продолжали делать своё дело. Спокойно, без надрыва, без громких слов.
— Спасибо, товарищ майор, — наконец произнёс Гинзбург и снова протянул танкисту руку.
Он всегда не знал, как в подобных случаях заканчивать разговор, и просто повторил:
— Спасибо вам за службу. И… возвращайтесь.
— Спасибо, товарищ нарком, — ответил танкист и поднёс руку к козырьку фуражки. — Разрешите идти?
Гинзбург молча кивнул и стоял, смотря вслед танкисту, отходившему от него вдоль готового к отправке эшелона. Майор Стеклов шёл, слегка прихрамывая, видимо, давало о себе знать одно из ранений. Когда танкист дошёл до паровоза и стал о чём-то говорить с машинистом, показывая рукой на состав и что-то объясняя, Гинзбург повернулся к своей «свите» и поискал взглядом парторга ЦК.
Андрея Ивановича Ковалёва он знал раньше по совместной работе при строительстве завода в Челябинске в январе сорок второго года. Тогда они вместе решали проблемы эвакуированного оборудования, размещения рабочих, запуска производства в нечеловеческих условиях уральской зимы.
Андрей Иванович тут же подошёл к наркому, который сразу же спросил, переходя к главному:
— Объясни, Андрей Иванович, за счёт каких резервов удалось добиться такого результата? Это будет первый вопрос и, возможно, единственный, какой мне задаст товарищ Вознесенский. И мне нужен чёткий, конкретный ответ.
Ковалёв на секунду задумался, выстраивая в голове логичную последовательность факторов, приведших к успеху.
— Восстановлением жилого фонда Сталинграда руководит инструктор горкома партии товарищ Хабаров, Георгий Васильевич, — Ковалёв кивком головы показал на молодого старшего лейтенанта с Золотой Звездой Героя на груди, стоявшего в сторонке вместе с двумя сопровождающими: старшим лейтенантом, который всем своим видом демонстрировал немедленную готовность к действиям, и совсем молодым, наверняка ещё безусым юношей.
Старший лейтенант опирался на изящную трость. Гинзбург сразу же вспомнил, что у Хабарова нет правой ступни, и ходит он на протезе собственной конструкции, который сконструировал во время нахождения в горьковском госпитале в конце зимы и начале весны этого года. История Хабарова была ему известна, молодой офицер, потерявший ногу в боях за Сталинград, не сломался, а нашёл способ продолжать служить Родине.
— Хабаров прибыл в Сталинград в конце марта сорок третьего года и сразу же предложил сосредоточить все строительные силы и средства в одних руках, в городском строительном тресте, — начал объяснять Ковалёв. — Его поддержал второй секретарь горкома товарищ Андреев. Предложение было простым, но эффективным: прекратить распыление ресурсов.
— То есть централизация управления, а также сил и средств? — уточнил Гинзбург.
— Именно так, товарищ нарком. В конечном итоге абсолютно все жилые объекты, а также школы, детские сады, больницы, частный сектор, восстанавливает городской строительный трест. Все сталинградские заводы передали им всех своих рабочих-строителей и имеющимися силами начали заниматься только промышленным восстановлением. Разделение функций оказалось крайне эффективным.
— А кадровый вопрос как решался? — продолжал интересоваться Гинзбург.
— Часть заводских строителей, которая осталась на заводах, были перепрофилированы в заводские кадры, — продолжал Ковалёв. — Весь спецконтингент и прибывающие добровольцы из других регионов также проходили через строительный трест. Почти все прибывшие, имеющие необходимые нашим заводам специальности, направлялись к нам. Было организовано ускоренное обучение по ряду рабочих профессий, и с помощью военных оборудованы полевые палаточные лагеря. В итоге на заводах, и у нас в частности, произошло значительное увеличение рабочих кадров, а стройтрест за счёт концентрации сил и средств начал восстановление заводских посёлков, уже проведены большие восстановительные работы в Кировском районе и начато восстановление частного сектора.
Слушая доклад парторга ЦК, нарком Гинзбург подумал, что ничего выдающегося в Сталинграде сделано не было. Просто человек оказался на своём месте и сумел правильно всё организовать, чтобы получить максимальный результат. Именно этого очень часто нашим людям и не хватало. В первую очередь не гениальные прозрения чудес организации, а простой здравый смысл, умение не распыляться, разумная инициатива руководства и исполнителей.
— Думаю, что не только это было составляющими достигнутых успехов, — предположил нарком, когда Ковалёв сделал паузу.
— Конечно нет, товарищ нарком, — согласился Ковалёв. — Кроме этого, с подачи товарища Хабарова, на всех трёх заводах начали местное производство кирпича, цемента по старому русскому рецепту инженера 19 века Егора Челиева и использовать вместо цементных растворов старинный рецепт известкового раствора. За счёт этого начали обходиться без дефицитного цемента при восстановлении одноэтажных зданий и частных домов. Экономия получилась колоссальная.
— Хорошо, — кивнул Гинзбург.
Всё, что рассказывал ему Ковалёв, он уже знал, вернее, читал в обобщающей записке, подготовленной ему сотрудниками Вознесенского. Ему интересно было, как происходящее оценивается здесь, изнутри. Всё-таки одно дело ежесуточные доклады обкома и горкома, а совсем другое дело восприятие ситуации непосредственно на местах.
Гинзбург, как и Чуянов, знал молчаливого полковника, приехавшего вместе с комиссаром Ворониным, и был в курсе истории снятия командующего фронтом по докладной его шефа, нынешнего генерала Селивановского. Тогда, кстати, именно взгляд с места, непосредственно с фронта, помог исправить допущенную кадровую ошибку. Иногда люди в Москве, глядя на цифры отчётов, не видели реальной картины, а на передовой видели всё без прикрас.
— А как вы оцениваете этот созданный Хабаровым на «Красном Октябре» ремонтно-восстановительный завод? — спросил Гинзбург, переходя к следующему вопросу.
— Положительно, товарищ нарком, — не раздумывая, ответил Ковалёв. — Их технологические наработки и отобранные запчасти, в частности инструмент, всевозможная оснастка, подшипники, являются сейчас большим подспорьем для нас. Они по сути создали промежуточное звено, которое позволяет экономить время и ресурсы.
— А так называемое черкасовское движение? — задал Гинзбург последний интересующий его вопрос, на который получил совершенно неожиданный ответ.
Ковалёв усмехнулся и, подняв голову, посмотрел куда-то вдаль, словно видя перед собой картины, которые хотел описать.
— Вы, Семён Захарович, скоро поедете через разрушенные районы города и сами всё увидите, — начал он, и в его голосе появились особые нотки. — Тысячи женщин и детей, плохо одетых и полуголодных, разбирают завалы, отбирают в них целые кирпичи, розетки и выключатели собирают как какую-то драгоценность, сматывают уцелевшие провода. Для того чтобы не простаивала техника, сотни женщин сели за рычаги имеющейся строительной техники. Каждый день видны результаты этой работы. Абсолютно везде планы восстановительных работ перевыполняются.
Он замолчал, и Гинзбург понял: здесь не нужны слова. То, что делают эти люди, — это и есть настоящий героизм. Не на фронте, под огнём, а здесь, в тылу, разбирая руками, до крови исцарапанными, развалины героического города.
Гинзбург ничего не сказал Ковалёву в ответ. Он молча пожал ему руку на прощание, и в этом рукопожатии было больше, чем в любых словах благодарности. Затем нарком направился к Хабарову, молча наблюдавшему за происходящим.
Молодой старший лейтенант выпрямился в натянутую струна, готовясь к разговору с наркомом. Его лицо оставалось спокойным, но Гинзбург заметил лёгкое напряжение в позе и сжатые пальцы на рукояти трости. Хабаров явно волновался, хотя и старался этого не показывать.

----------

Глава 4

Когда мы приехали на тракторный завод, день близился в своей середине. Солнце стояло высоко, нещадно припекая крыши цехов и превращая заводскую территорию в настоящую жаровню. Я сначала зашёл к Гольдману, наш экспериментальный завод располагался рядом с ремонтными цехами, буквально через проходную, в нескольких десятках метров. Удобное расположение, позволявшее в любой момент воспользоваться помощью оборудованием и специалистами основного производства.
Никакой суеты у нас я не увидел, и это меня порадовало. Все продолжали заниматься своим делом, словно сегодняшний день ничем не отличался от обычного рабочего. Монтажники методично проверяли оборудование, обходя каждую единицу техники по кругу. Технологи склонились над большими чертежами, разложенными на импровизированном столе из досок, сверяли технологические карты, что-то отмечали карандашами. Крановщик медленно поворачивал стрелу крана туда-сюда, проверяя механизмы подъёма и поворота, прислушиваясь к работе двигателя. Даже стропальщики не теряли времени зря, раскладывали стропы, проверяли каждое звено, каждый карабин.
Я поднялся по скрипучим деревянным ступеням в недавно построенное здание конторы. Дощатое строение пахло свежим пиломатериалом и машинным маслом. Илья Борисович сидел за простым деревянным столом, покрытым клеёнкой, и разглядывал какие-то чертежи, время от времени делая на полях аккуратные карандашные пометки. Рядом лежала стопка технологических карт, перевязанных бечёвкой. На подоконнике стоял наполовину пустой стакан с остывшим чаем.
— Ну что, товарищ директор, готовы к строгому наркомовскому экзамену? — шутливо спросил я Гольдмана, останавливаясь в дверях и облокачиваясь о косяк.
— Конечно готовы, — спокойно ответил Илья Борисович, откладывая карандаш и поднимая на меня усталый взгляд. — Если бы не визит наркома, я бы уже распорядился начать. Всё подготовлено, люди на местах, оборудование проверено. Только команду дать осталось.
Он встал из-за стола, потянулся, разминая затёкшую спину, и подошёл к окну. Окно было распахнуто настежь, и лёгкий ветерок гуляющий по цехам приносил какую-то прохладу.
— Видишь бригаду? — он показал рукой на монтажную площадку. — Они уже второй час не спеша ходят по своему участку, ещё и ещё всё проверяя. На сто раз всё проверили, каждый болт пересчитали, каждую плиту по три раза померили рулеткой и уровнем. Но мужики всё равно волнуются, не находят себе места. Понимают, что сегодня не просто работа, а экзамен на всю нашу дальнейшую жизнь. Провалимся, всё насмарку пойдёт. А там люди, семьи, дети, которые ждут новое жильё.
— А ты сам? — я внимательно посмотрел на Гольдмана. — Сам-то как себя чувствуешь?
Спокойствие Гольдмана на мой взгляд было даже каким-то неестественным, можно даже сказать чрезмерным. Я заметил что перед важными событиями Илья Борисович становился суетливым, говорливым, постоянно что-то проверял и перепроверял. А сейчас он был словно выключен, отстранён от происходящего.
— Я сегодня ночью перегорел, — неожиданно признался Гольдман, отворачиваясь от окна и садясь обратно за стол. — Полночи в буквальном смысле трясло, как в лихорадке. Стакан полный воды в руки не мог взять, половину на стол разливал. Лежал, смотрел в потолок и слушал, как жена рядом спит спокойно, ей-то что волноваться. Перебирал в голове всю технологию шаг за шагом, от начала до конца, искал слабые места, прикидывал, что может пойти не так. Думал про кран, вдруг откажет в самый неподходящий момент? Про стропы думал, вдруг не выдержат? Про монтажников, вдруг кто-то занервничает, ошибётся? А потом, часа в четыре утра, как отрезало. Просто взяло и отпустило. Заснул как убитый, спал всего три часа, а проснулся бодрым. И уверен, что всё пройдёт без сучка и без задоринки. Такое ощущение, будто кто-то свыше успокоил, сказал: не бойся, всё будет хорошо.
— Надеюсь, твоя уверенность оправдается, — сказал я, хотя сам волновался не меньше его, слишком многое поставлено на карту.
— Оправдается, — твёрдо сказал Гольдман. — Мы всё рассчитали правильно. Технология работает, проверяли много раз. Люди подготовлены, каждый знает свою операцию наизусть. Материалы качественные, плиты отличные получились. Так что всё будет хорошо, Георгий.
Обычно он не позволял себе фамильярничать, но сегодня день похоже особенный.
Естественно я очень волновался, хотя на самом если даже что-то пойдёт не так, то ничего страшного в этом не будет. Мы не на передовой, никто под пули не полезет, в худшем случае просто переделаем. Идея правильная, концепция верная, воплощение с учётом существующих реалий почти идеальное. Ошибок у нас практически нет, технологию обкатали на пробных образцах. Недочёты безусловно есть, куда без них, но они совершенно не принципиальны, легко исправимы в процессе работы. В крайнем случае мы всё доработаем, наладим, отшлифуем до совершенства. Главное, чтобы сама концепция оказалась работоспособной, а в этом я не сомневался ни секунды. Слишком много времени мы потратили на расчёты, слишком тщательно всё продумали. А самое главное, моя вторая половина, или первая, хотя это неважно, прожившая и проработавшая много лет в послевоенном Союзе, знала, что ошибок нет.
Я пожал руку Гольдману и направился в цех ремонтный цех тракторного. Жара стояла неимоверная и асфальт того и гляди начнёт плавиться под ногами. Стоящий особнячком Виктор Семёнович молча курил самокрутку и дым от неё поднимался вертикально вверх в неподвижном воздухе.
Мы стали ждать. Минуты тянулись медленно, как патока. Я то и дело поглядывал на часы, прикидывая, когда же появится наркомовская комиссия. Говорили, что выехали они ещё час назад с городского партийного комитета.
— Нервничаешь? — спросил Андреев, стряхивая пепел.
— А как же, — признался я. — Хоть и понимаю, что всё будет нормально, но всё равно нервы на пределе.
— Я тоже волнуюсь, — неожиданно признался Виктор Семёнович. — Хотя вроде не моя это забота напрямую. Но понимаю, что если у вас получится, это будет прорыв. Настоящий прорыв в строительстве. А я к этому причастен, помогал чем мог.
Когда Гинзбург наконец появился, я невольно напрягся всем телом. Вот он, момент истины приближается. Виктор Семёнович придвинулся ко мне ближе и тихо, почти шёпотом, сказал:
— Странно всё это, Георгий.
Я естественно не понял, что именно имел в виду второй секретарь горкома партии. Что может быть странного в том, что наркомовской проверке? Пусть даже и не совсем профильной. все таки Гинзбург вроде бы больше по строительству.
— Что именно, Виктор Семёнович? — спросил я так же тихо, стараясь не привлекать внимания.
— А ты разве сам не видишь, как себя ведут все члены комиссии, — Андреев уже опять закурил, сделал глубокую затяжку и медленно выпустил дым. — Полнейшая безучастность у всех на лицах. Только сам нарком работает, задаёт вопросы и проверяет техническую документацию. А эти все стоят как истуканы, ничего не записывают, даже вопросов не задают. Зачем смотри сколько сотрудников из органов взяли с собой? Двое приехали с Гинзбургом прямо из Москвы, видел я их ещё вчера в обкоме. А потом ещё двое явились утром с Ворониным, и они наверняка из «Смерша», по всему видно. Такие сейчас только в военной контрразведке ходят. Уверен, что под тебя копать собираются, Георгий. Боюсь ищут компромат, пытаются найти крамолу.
Я ничего не ответил Виктору Семёновичу, и разговор сам по себе пресёкся. Что тут скажешь? Никакие копания под мою персону меня не пугали, честно говоря. Если делать людям нечего, то пожалуйста, пусть делают это сколько влезет, только время своё и государственное потеряют. Но большой глупости в моей биографии придумать сложно, даже при самом большом желании. Считать меня врагом народа и искать на меня компромат? Да пусть хоть всю мою жизнь по винтику разберут. Я был чист, как слеза младенца. Ни связей подозрительных никогда не имел, ни высказываний неосторожных не делал, ни поступков двусмысленных не совершал. Даже в плену не был.
Погрузившись в эти невесёлые мысли, я прозевал момент, когда нарком закончил с осмотром танков, и внезапно увидел, что он направляется прямо ко мне. Гинзбург шёл быстрым уверенным военным шагом. Лицо его было абсолютно непроницаемым, как маска, взгляд цепким и проникающим. Такой взгляд я видел на фронте у тех, кто допрашивал пленных.
— Здравствуйте, товарищ Хабаров, — Гинзбург первым протянул мне руку, когда подошёл ближе.
Его рукопожатие было очень крепким, даже болезненно крепким, и каким-то решительным, проверяющим. Словно нарком хотел определить по рукопожатию, что я за человек.
— Здравствуя желая, товарищ народный комиссар, — я постарался ответить как можно доброжелательнее, стараясь не отводить взгляд и глядя наркому прямо в глаза.
— Вы, как я понимаю, товарищ Андреев? — Гинзбург повернулся к Виктору Семёновичу и протянул руку и ему. — Второй секретарь горкома партии? Здравствуйте.
— Здравствуйте, товарищ народный комиссар, — ответил Андреев, пожимая протянутую руку. — Так точно, второй секретарь горкома партии.
Гинзбург тут же резко продолжил:
— Ну что же, идёмте, товарищи, посмотрим ваше знаменитое детище, о котором мне столько докладывали. Надеюсь, оно оправдает все затраченные государственные средства и время. А затрачено, должен вам сказать, немало. И я лично отвечаю перед товарищем Сталиным за каждый рубль.
Гинзбург сразу же, без промедления, прошёл на монтажную площадку, даже ни одним глазом не посмотрев ни на складские помещения, ни на производственные цеха, ни на административные постройки. Его интересовало только одно, сама технология монтажа.
Он быстро, почти бегом, подошёл к Гольдману. Илья Борисович спокойно стоял впереди выстроенной в линию бригады монтажников, готовой начать экспериментальный показательный монтаж. Люди замерли в ожидании команды, лица у всех напряжённые, серьёзные, сосредоточенные. Кто-то нервно переминался с ноги на ногу, кто-то крутил в руках рукавицы.
— Вы кто? — нетерпеливо, почти резко, спросил нарком, останавливаясь прямо перед Гольдманом и буравя его взглядом.
— Гольдман Илья Борисович, директор экспериментального завода панельного домостроения, — чётко, по-военному отрапортовал Илья Борисович, вытянувшись по стойке смирно. — Мы полностью готовы провести первый демонстрационный пробный монтаж готовых железобетонных плит заводского изготовления. Всё подготовлено согласно технологическим картам, технология полностью отработана на пробных образцах, люди тщательно проинструктированы и знают каждую операцию. Разрешите начать работу?
— Ну так начинайте же, чего время тянете! — с явным нетерпением скомандовал Гинзбург, доставая карманные часы и демонстративно глядя на циферблат. — Время пошло. Засекаю.
Илья Борисович повернулся лицом к ожидающей команды бригаде монтажников и негромко, но при этом очень отчётливо, чтобы слышал каждый, произнёс:
— Товарищи, начинаем работу. Действуем строго по отработанным технологическим картам. Без спешки и суеты, но и без ненужных задержек. Каждый выполняет свою операцию чётко и слаженно. Удачи нам всем, товарищи! Приступить!
Строй мгновенно рассыпался, люди побежали на свои позиции. Пошла работа!
Демонстрационный пробный монтаж будет включать в себя сборку коробку простого квадратного одноэтажного дома, каждая стена которого состоит из двух-трёх крупноразмерных плит, без последующего замоноличивания швов бетонным раствором. Только чистый монтаж коробки здания, чтобы продемонстрировать наркому саму технологию и реальную скорость выполнения работ опытной бригадой.
Ростверк у нас сборный плиточный, уже заранее уложенный на тщательно подготовленное песчаное основание с трамбовкой. Двое технологов-контролёров в синих рабочих комбинезонах ещё раз очень бегло, но внимательно его проверяют, сверяют с технологическими картами все высотные отметки, тщательно выверяют оси будущего здания. Малейшая ошибка в осях потом выльется в проблемы при стыковке панелей. Затем бригада монтажников быстро выполняет растворную постель из цементно-песчаного раствора, она обязательно должна быть абсолютно свежей в момент установки тяжёлой плиты, иначе схватывание будет происходить неправильно, могут образоваться пустоты.
Крановщик вместе с механиком в это время ещё раз методично проверяют стальные стропы, металлические траверсы и специальные монтажные захваты, тщательно осматривая каждый узел, каждое соединение, каждую скобу на предмет износа или повреждений. Любой обрыв может привести к падению многотонной плиты и гибели людей. А ещё двое технологов с рулетками и блокнотами в руках тщательно осматривают подготовленные к подъёму плиты: сверяют заводские паспорта с маркировкой на самих изделиях, проверяют наличие и целостность всех закладных металлических деталей для последующей сварки, осматривают монтажные петли, за которые будут зацеплены стропы, сверяя порядковые номера панелей с монтажными ведомостями.
Я смотрю внимательно, не отрываясь, и вижу, как все проверяющие технологи и мастера один за одним поднимают вверх правую руку, подавая условный сигнал полной готовности к началу работ. И бригадир тут же даёт команду крановщику коротким резким взмахом красного флажка. Кран с лёгким металлическим скрежетом оживает, дизельный двигатель ревёт громче. Стальная стрела медленно, очень плавно поворачивается в сторону подготовленных для монтажа панелей. Крановщик работает плавно, мягко, без малейших рывков, чувствуя машину каждой клеточкой тела. С помощью двух опытных стропальщиков, которые ловко накидывают стропы на монтажные петли, он, как невесомую пушинку, подхватывает первую тщательно подготовленную маячковую плиту массой более трех тонн и осторожно, сантиметр за сантиметром, поднимает её над землёй. Плита медленно, величественно плывёт по воздуху, стальные стропы туго натянуты под весом. Крановщик очень аккуратно разворачивает её в горизонтальной плоскости, выравнивая положение, осторожно подводит точно к месту установки и с первой же попытки, словно пёрышко, ставит абсолютно точно на подготовленную растворную постель, как положено по всем технологическим требованиям.
Бригада монтажников в армейских касках тут же, буквально через секунду, кидается к установленной плите с отвесами и строительными уровнями в руках. Я напряжённо, затаив дыхание, смотрю, как проверяется её точная привязка к осям здания при помощи рулеток и натянутых шнуров, вертикальность положения по двум взаимно перпендикулярным плоскостям при помощи отвесов, высотные отметки низ-верх относительно принятой нулевой отметки здания. Всё идеально сходится, отклонения в пределах допуска. Производится временное крепление плиты инвентарными металлическими кондукторами и стальными расчалками к вбитым в землю кольям. Всё, с первой ответственной маячковой плитой полностью закончено. Она стоит вертикально, никуда не отклоняется даже на миллиметр, держится абсолютно прочно и надёжно.
Первая маячковая панель установлена. Сейчас должен быть небольшой перерыв.

----------

Глава 5

Гольдман подходит быстрым шагом и спокойно, абсолютно без всяких эмоций в голосе, докладывает наркому, глядя прямо в глаза:
— Двадцать девять минут ровно, товарищ народный комиссар.
Он тут же, не дожидаясь реакции или комментариев, разворачивается на каблуках и уходит обратно к своей бригаде, уже начавшей активную подготовку к работе со следующей плитой. Монтажники торопливо расстилают новую свежую растворную постель, разравнивая её мастерками, стропальщики ловко обвязывают стропами вторую тяжёлую панель, проверяя надёжность зацепления за монтажные петли.
Это конечно очень много времени, целых двадцать девять минут на одну панель. Простая рядовая установка должна занимать не больше двадцати минут максимум, а хорошо подготовленные опытные слаженные бригады справляются вполне и за десять-двенадцать минут. Но опыт дело наживное, приходит только с практикой. Сейчас главное не скорость, а правильность. Всё делать абсолютно правильно, отработать технологию до полного автоматизма всех действий, не допустить ни единого брака или дефекта. Скорость обязательно придёт потом, когда люди как следует набьют руку, когда каждое движение будет выверенным и точным.
Вторая плита пошла заметно быстрее, всего двадцать две минуты. Третья установлена ещё быстрее, восемнадцать минут. Люди явно втягивались в работу, входили в ритм, движения становились всё увереннее, чётче, слаженнее. Уже не было лишней суеты, ненужных движений. Каждый точно знал, что и когда делать. За два часа непрерывной напряжённой работы на двух противоположных углах будущего здания были установлены четыре важнейшие маячковые плиты и связавшая их между собой рядовая промежуточная панель. Пять плит за два часа, неплохой результат для первого показа.
Гольдман поднял руку, останавливая работу, объявил короткий перерыв и быстрым шагом подошёл к нам. Лицо его слегка покраснело от напряжения и жары, на лбу блестели капли пота, но в глазах совершенно отчётливо читалось глубокое удовлетворение проделанной работой.
— Что будете делать дальше? — спросил Гинзбург, доставая из нагрудного кармана маленький блокнот в чёрной обложке и автоматический карандаш.
Он уже пару раз с явным нетерпением смотрел на свои карманные часы и скорее всего не будет сидеть здесь до самого конца и наблюдать за всей нашей работой до полного завершения. Видимо, успел увидеть достаточно, чтобы составить собственное впечатление о технологии и перспективах её применения.
— Сейчас проведём контрольную инструментальную проверку правильности установки всех смонтированных плит, — чётко доложил Гольдман, вытирая вспотевший лоб грязным рукавом комбинезона. — Замерим все возможные отклонения по вертикали и горизонтали при помощи отвесов и уровней, выверим точную привязку к осям здания рулетками. Затем электросварщики сварят между собой закладные металлические детали соседних плит, обеспечив жёсткую неразрывную связку всей конструкции. После этого в монтажные технологические щвы уложим дополнительные арматурные стержни для усиленного армирования соединительных швов и ещё раз всё тщательно проверим. Окончательное замоноличивание швов бетонным раствором здесь на показе производить не будем, это займёт лишнее время и ничего нового не продемонстрирует. Эта заключительная операция никаких технологических проблем не представляет, полностью отработана и проверена. Разрешите продолжать работу, товарищ народный комиссар?
— Да, конечно, пожалуйста, — коротко кивнул Гинзбург, быстро записывая что-то в свой блокнот мелким убористым почерком. — Продолжайте работу, посмотрим дальше.
Когда Гольдман развернулся и отошёл обратно к своей ожидающей команды бригаде, нарком закрыл блокнот и повернулся непосредственно ко мне.
— Всё я до конца смотреть не буду, вполне достаточно и того, что я уже успел увидеть своими глазами, — сказал он, пряча блокнот обратно в карман гимнастёрки. — Сама технология в целом понятна и ясна, люди работают грамотно и слаженно, оборудование функционирует нормально и надёжно. Но всё равно ещё немного посмотрю, как именно пройдёт следующая операция со сваркой закладных деталей. Это меня интересует особенно. А затем вы лично мне покажете уже подготовленную строительную площадку для монтажа первых жилых зданий, заводские рабочие посёлки, знаменитый дом Павлова и восстанавливаемое здание НКВД в центре города, Кировский жилой район. Я, — нарком специально сделал заметную паузу, как бы особо подчёркивая слово «я», — обязательно покину Сталинград сегодня же вечером. Задерживаться здесь у меня нет никакой возможности, слишком много других неотложных дел ждёт в Москве. Первый монтаж настоящего панельного жилого дома в Верхнем посёлке СТЗ у вас твёрдо намечен на первое июня, если я не ошибаюсь в датах?
— Совершенно верно и правильно, товарищ народный комиссар, — немедленно подтвердил я. — Ровно первого июня.
— Хорошо. И когда именно будет полностью готова к официальной сдаче правительственной комиссии коробка первого дома? — Гинзбург снова посмотрел на меня таким пронзительным цепким взглядом, что захотелось отвести глаза.
— Монтаж коробки первого трёхэтажного двухподъездного жилого дома с двухскатной деревянной стропильной крышей мы гарантированно выполним за четыре, максимум пять полных рабочих дней, — ответил я, стараясь говорить максимально уверенно и твёрдо. — Это с обязательным учётом всех необходимых технологических перерывов на схватывание цементного раствора и тщательную проверку качества выполненных работ.
У нас нынешний состав монтажной бригады конечно совершенно не оптимальный по численности, а по моему личному опыту и вовсе даже чрезмерный, раздутый. Но люди обязательно должны учиться на практике, набираться реального опыта, отрабатывать каждую технологическую операцию до абсолютного совершенства и автоматизма. Поэтому сейчас, на начальном этапе освоения, чем больше людей своими собственными глазами увидят новую технологию в деле, лично поработают по ней, тем лучше для всех нас. Потом эти обученные люди разойдутся по другим новым бригадам, станут опытными инструкторами и мастерами, передадут знания следующим.
По богатому практическому опыту Сергея Михайловича я твёрдо считаю, что абсолютный минимальный состав рабочей бригады это всего пять человек, не меньше. Но самая высокая производительность и скорость работы будет достигаться у оптимальной бригады из двенадцати-четырнадцати человек, имеющей в своём составе одного квалифицированного крановщика, двух опытных стропальщиков, шесть монтажников-высотников, поделённых на два рабочих звена по три человека, двух электросварщиков высокого разряда, двух подсобных рабочих-бетонщиков и одного бригадира, который чётко координирует всю работу и следит за соблюдением технологии. Это конечно без обязательного учёта дополнительных технологов-контролёров, которые постоянно следят за качеством и правильностью выполнения работ.
Такая оптимально укомплектованная и слаженная бригада теоретически должна возвести полную коробку трёхэтажного дома за шесть-семь рабочих смен по восемь часов каждая, то есть примерно за двое с половиной суток чистого рабочего времени. Но это конечно идеальный расчёт для уже полностью опытной максимально слаженной бригады, где абсолютно каждый человек досконально знает своё дело и может выполнять работу практически с закрытыми глазами.
Гинзбург внимательно выслушал мои объяснения, исподлобья, с едва заметной усмешкой в уголках губ глянул на меня и продолжил свой методичный «допрос»:
— Хорошо, с монтажом понятно. А каково реальное состояние инженерных коммунальных сетей в Верхнем посёлке? Водопровод проложен, канализация работает, электричество подведено? Без всех этих инженерных коммуникаций сдавать дома людям абсолютно бессмысленно, это будут просто коробки.
— К десятому июня коммунальщики твёрдо обещают начать подключение первого дома по временным упрощённым схемам, — ответил я, мысленно быстро прикидывая реальные сроки выполнения работ. — Водопровод проложат от существующей магистрали, это не проблема. Канализацию выведут в уже действующий старый коллектор. У электриков всё сложнее, там зависит от наличия дефицитных кабелей и проводов, это сейчас самое узкое место и дефицитное.
— Слушайте внимательно, товарищ Хабаров, — твёрдо и чётко сказал Гинзбург, глядя мне прямо в глаза. — Специально для первого экспериментального дома вы гарантированно при необходимости получите из государственных стратегических резервов всю абсолютно необходимую сантехнику и электрику в полном объёме. Это чугунные и стальные трубы всех диаметров, латунные вентили и краны, смесители для ванн, унитазы, раковины, ванны. Также обязательно получите всё электроустановочное оборудование, медные провода, силовые кабели и качественное оконное стекло. Жёсткий окончательный срок полной сдачи первого готового дома правительственной комиссии после проведения первого этапа комплекса натурных испытаний до первого июля включительно. Это абсолютно жёсткий директивный срок, товарищ Хабаров, установленный лично мной. Понятно?
— Так точно, товарищ народный комиссар, — чётко ответил я. — Срок выдержим обязательно и непременно, даже если придётся работать круглосуточно.
— Вот и отлично, — удовлетворённо кивнул Гинзбург. — В этом случае вы имеете вполне реальные шансы получить серьёзную государственную помощь в организации собственного местного производства всего необходимого для полного качественного инженерного оснащения ваших новых панельных домов. Это может быть организация производства труб, сантехнических приборов, электрооборудования. Но только при условии успешного выполнения первого экспериментального объекта в установленные сроки.
Через два часа интенсивной работы и осмотров мы наконец уехали с территории нашего экспериментального завода. Гинзбург нигде особенно не задерживаясь, очень быстро и поверхностно осмотрел, как именно идут восстановительные работы в полностью разрушенных центральных районах города.
Нарком выходил из машины, задавал короткие конкретные вопросы прорабам и бригадирам, внимательно смотрел на реальные темпы производства работ, на качество кирпичной кладки стен. Затем он заехал в наш знаменитый Блиндажный посёлок, побывал на заводе у Кошелева и довольно быстро объехал обширные заводские территории «Баррикад» и «Красного Октября». Никаких письменных бумаг и отчётов он нигде не потребовал от руководителей, и все осмотры производственных объектов были предельно поверхностными, буквально на ходу, мельком. У меня постепенно сложилось твёрдое впечатление, что именно то, за чем он специально приехал в разрушенный Сталинград, нарком уже полностью увидел на нашем экспериментальном заводе. Всё остальное было просто формальностью для галочки.
На кошелевском ремонтном заводе Гинзбург слегка задержался подольше обычного. Его особенно заинтересовал огромный специально организованный склад тщательно отобранных рабочих инструментов, различной технологической оснастки, подшипников всех размеров и прочего годного металла, пригодного для повторного использования в производстве.
— Всё это богатство собрали исключительно на разборе разбитой трофейной технике? — с интересом спросил Гинзбург.
— Так точно, товарищ народный комиссар, — ответил я с гордостью. — Наши рабочие тщательно отбирают абсолютно всё пригодное для дальнейшего использования. Потом мы всё это чистим от ржавчины и грязи, при необходимости ремонтируем и восстанавливаем, точно калибруем. Много чего ценного удаётся буквально спасти от бесследного исчезновения.
А почти полностью восстановленный Кировский жилой район, похоже, оказался для наркома даже некоторым настоящим потрясением. Ещё бы! Уже практически нет ни одного полностью разрушенного, совершенно не тронутого работами здания. Активные восстановительные работы благодаря знаменитым черкасовским бригадам идут фактически на абсолютно всех пострадавших от бомбёжек объектах района. Как минимум полностью заканчивается разбор еще недавно больших завалов, идёт тщательная сортировка уцелевшего кирпича и других строительных материалов для повторного использования. Даже в частном индивидуальном секторе не осталось совершенно нетронутых развалин, буквально везде либо уже активно строятся новые небольшие дома, либо капитально ремонтируются старые частично повреждённые.
Гинзбург вышел из машины и медленно прошёлся пешком по улице, внимательно глядя на работающих со всех сторон людей. Повсюду громко стучали молотки, пронзительно визжали ручные пилы, скрипели перегруженные тачки с красным кирпичом и свежим раствором. Жизнь кипела, бурлила, возрождалась из пепла.
— Очень впечатляет, — наконец произнёс нарком, медленно оглядывая восстанавливающийся район. — Очень и очень впечатляет всё это. Вот что значит абсолютно правильная организация труда и чёткое руководство.
Он внимательно и придирчиво осмотрел первые уже полностью готовые индивидуальные небольшие дома, построенные по старым традиционным дедовским технологиям, побывал внутри нескольких уже полностью готовых к заселению строений, тщательно проверил качество печной кладки, прочность деревянных оконных рам, плотность прилегания дверей.
— Товарищ Беляев, — официально обратился нарком к нашему управляющему трестом, — я официально прошу вас в кратчайшие сроки составить максимально подробную развёрнутую докладную записку на моё личное имя с детальным описанием того, что конкретно и как именно надо правильно делать для успешной организации подобной эффективной работы в других разрушенных войной городах страны. Методика организации, структура управления, материальное снабжение, все эти ваши новые старинные технологии, систему морального и материального стимулирования работников. Абсолютно всё в мельчайших деталях и подробностях. Установленный срок предоставления одна неделя, не более.
— Будет в срок исполнено, товарищ народный комиссар, — ответил Беляев, вытягиваясь в струнку.
На этом длительная и утомительная инспекционная поездка строительного наркома по восстанавливающемуся Сталинграду окончательно закончилась. Правда, по дороге на военный аэродром Гумрак Гинзбург неожиданно распорядился заехать в наш «пионерский» лагерь. Он довольно быстро все осмотрел и внимательно поговорил с несколькими нашими ребятами. Затем попрощался со мной и Беляевым сильным рукопожатием и в сопровождении первого секретаря обкома Чуянова поехал в Гумрак, откуда специальным самолётом должен был сегодня же вечером улететь обратно в Москву.
Я долго смотрел вслед удаляющейся по пыльной дороге чёрной и думал: ну что ж, первый серьёзный экзамен успешно сдан. Теперь самое главное не подвести с реальным первым жилым домом, доказать, что технология действительно работает.

----------

Глава 6

Посмотрев вслед уехавшей комиссии, Беляев повернулся ко мне и с явным недоумением спросил:
— А что это было, Георгий Васильевич? Таких комиссий я что-то не припоминаю за всё время работы. Совершенно непонятно, кто и чего хотел тут у нас увидеть. Приехали, посмотрели на стройплощадку, пару странных вопросов задали и уехали. Странно как-то.
Подошедшего в этот момент Виктора Семёновича он явно не увидел и очень смутился, ожидая, видимо, какую-нибудь резкую реакцию второго секретаря горкома на подобные рассуждения о высокой комиссии.
Но Андреев только криво ухмыльнулся и энергично скомандовал:
— Георгий Васильевич, возвращаемся в горком. Нельзя терять ни одной минуты на раскачку. Утром должен быть детально разработанный, чуть ли не по минутам, план начала строительства первого панельного дома. Беляев, собирай своих инженеров, через два часа мы к вам приедем.
Беляев вытянулся, словно услышав армейскую команду:
— Слушаюсь, товарищ второй секретарь. Всё будет готово.
— Вопросы есть? — Виктор Семёнович окинул нас обоих быстрым взглядом.
— Вопросов нет, — Беляев уже пришёл в себя после конфуза и теперь говорил чётко, по-деловому. — Технической документации достаточно, инженеры подготовлены. Главное теперь не затянуть с решением организационных вопросов.
— Вот этим и займёмся на совещании, — кивнул Андреев. — Георгий Васильевич, поехали.
Я ехал в партийный дом и пытался составить какое-то мнение о закончившемся визите строительного наркома. Как и Сидор Кузьмич, я хотел получить ответ на тот же самый вопрос: а что это было? Слишком уж формальным выглядел осмотр площадки, слишком поверхностными были вопросы Гинзбурга. Обычно такие высокие комиссии копают глубже, требуют детальных объяснений, проверяют документацию. А тут словно для галочки приехали.
Гинзбург, например, выслушав доклад Беляева, задал всего несколько вопросов о сроках поставки панелей, поинтересовался состоянием подъездных путей и просто кивнул. Всё это заняло от силы минут двадцать, пока после демонстрации монтажа мы ждали пока подъедут машины. Обычно наркомовские комиссии проводят на объектах по нескольку часов, въедливо изучая каждую мелочь. Здесь же создавалось впечатление, что нарком и его спутники выполняли какую-то заранее согласованную формальность. А чего стоит пассивность наркомовской свиты, хотя представители вон какие грозные. Непонятно совершенно.
Виктор Семёнович сидел рядом молча, глядя в окно машины. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как напряжённо он сжимает челюсти. Что-то его явно беспокоило, но делиться своими соображениями он, похоже, не собирался.
Ответ на мучивший меня вопрос я неожиданно получил, когда мы подъехали к зданию партийного дома. Виктор Семёнович умчался вперед, а я замешкался, ожидая когда подойдет Андрей и принесет мне трость из нашей машины. Нога очень устала и ходить без дополнительной опоры трудновато.
яЗайдя в подъезд, я внезапно увидел одного из полковников, сопровождавших комиссара Воронина. Он стоял у окна и, судя по всему, поджидал именно меня. Руки его были сложены за спиной, поза выражала спокойное ожидание человека, привыкшего добиваться своего.
— Полковник Баранов, представитель Наркомата обороны, — полковник достаёт из кармана и разворачивает новенькое служебное удостоверение.
Делает это он не спеша, похоже, что особого навыка предъявлять служебные удостоверения личности у него нет. Движения его неторопливы и даже немного неуклюжи, словно он впервые выполняет эту процедуру. Благодаря этой медлительности я успеваю прочесть надпись на красной обложке:
«НКО главное управление контрразведки 'СМЕРШ».
Внутри меня что-то похолодело. СМЕРШ появляется не просто так и не для обычных бесед. Но подавать вида я не стал.
— Старший лейтенант Хабаров, — представляюсь я и демонстративно начинаю доставать своё удостоверение из кармана своего кителя.
Полковник этого явно не ожидал и на мгновение даже растерялся. Его глаза чуть расширились, брови удивлённо поползли вверх. Видимо, такое поведение тех, с кем привык работать «представитель Наркомата обороны», ему очень непривычно. Обычно люди наверное теряются при виде удостоверения СМЕРШа, начинают нервно оправдываться или испуганно молчат, а тут перед ним человек, который спокойно достаёт в ответ своё. Но он быстро справляется со своей мимолётной растерянностью, неожиданно для меня почти дружелюбно улыбается и спокойно убирает удостоверение обратно в карман.
— Нам надо, Георгий Васильевич, побеседовать, — обращение по имени-отчеству очень неожиданное, и теперь уже я оказываюсь немного растерянным. Полковник произносит моё имя так, словно мы давно знакомы, и в его голосе нет ни угрозы, ни официальной сухости. — Думаю, лучше всего нам с вами пройти в кабинет к товарищу Андрееву. Он уже в курсе и ждёт нас.
— В курсе чего именно, товарищ полковник? — не удержался я от вопроса.
— Обо всём, что касается вашей персоны и обстоятельств, которые нас сейчас интересуют, — уклончиво ответил Баранов. — Прошу, идёмте. Всё остальное обсудим в кабинете.
Я иду по коридору и пытаюсь придумать какую-нибудь правдоподобную версию происходящего. На какое-либо задержание ситуация явно не тянет, в то же время немного сзади и левее идёт полковник, только что предъявивший мне удостоверение личности сотрудника Главного управления контрразведки «СМЕРШ» Наркомата обороны, то есть центрального аппарата этого нового ведомства. И он прибыл из Москвы одновременно с комиссией Гинзбурга, и это скорее всего не совпадение, а взаимосвязанные события. Значит, визит наркома был прикрытием для чего-то более серьёзного.
Но если у военной контрразведки есть какие-то вопросы ко мне, а предложение побеседовать означает именно это, а не желание, например, выслушать какие-либо мои предложения или соображения, то почему полковник сказал, что побеседовать нам лучше всего в кабинете товарища Андреева? Ведь логично было бы пригласить меня на свою территорию, каковой, например, является Управление товарища Воронина. Там и кабинеты для допросов есть, и вся необходимая обстановка. Там протоколы, стенографистки, свидетели при необходимости. А тут приглашение в партийный кабинет, словно речь идёт о рабочем совещании, а не о проверке со стороны контрразведки.
Может быть, Виктор Семёнович как-то замешан в этом деле? Или, наоборот, он выступает моим поручителем перед органами? Вопросы роились в голове, но ответов на них не было.
Погружённый в эти тревожные мысли, я не заметил, что мы дошли до дверей объединённой приёмной. Полковник по-хозяйски открыл её дверь и жестом предложил мне зайти. Движение его было уверенным, привычным, словно он здесь не первый раз.
В знакомой мне приёмной за секретарским столом сидел незнакомый мне сотрудник почему-то в военной форме без знаков различия, который спокойно посмотрел на нас и тут же продолжил чтение какого-то документа, от которого мы его отвлекли. Взгляд его был холодным, профессиональным, оценивающим. Судя по выправке и манере держаться, тоже из органов. Спина прямая, плечи расправлены, руки лежат на столе так, что в любой момент можно вскочить.
Дверь в кабинет Виктора Семёновича полковник тоже открыл своим хозяйским жестом и первым шагнул через порог.
— Разрешите, товарищ второй секретарь горкома? — его слова прозвучали так непривычно и неожиданно официально, что я немного споткнулся, идя следом за ним, и чуть не врезался в его широкую спину.
«Вот была бы хохма, — подумал я, — врезаюсь я в московского гостя, и мы с ним на пару вытягиваемся на пороге кабинета Виктора Семёновича. Интересно, что бы сделал товарищ, сидящий за секретарским столом? Побежал бы нас поднимать или продолжил читать свой документ? А может быть, решил бы, что на полковника напали, и выхватил бы оружие?»
Эта мысль меня неожиданно развеселила, и я вошёл в кабинет с улыбкой до ушей.
Полковник словно что-то почувствовал и обернулся именно в этот момент. Моя улыбка, похоже, его потрясла, и он растерянно развёл руками.
— Виктор Семёнович, где вы такого кадра откопали? — в его голосе звучало неподдельное изумление. — Я представляюсь и достаю своё удостоверение, он в ответ тоже представляется и пытается предъявить мне своё. Приглашённый для беседы в кабинет своего начальника заходит с улыбкой до ушей, — полковник не сдержался и тоже заулыбался. — Непорядок, товарищи. Совершенно не по уставу.
— Может быть, товарищ полковник, это именно то, что отличает наших людей от ваших обычных собеседников, тех к кому у вас есть резонные претензии? — осторожно предположил я. — Сознание собственной правоты и чистой совести.
— Возможно, возможно, — задумчиво протянул Баранов. — Хотя чистая совесть и невиновность, увы, не всегда совпадают в нашей практике.
Виктор Семёнович тоже коротко улыбнулся и тут же деловым тоном предложил:
— Давайте, товарищи, не будем терять время. Думаю, нам надо быстрее всё обговорить и двигаться дальше. У нас ещё совещание через пару часов, а к нему нужно подготовиться.
— Совершенно верно, — согласился полковник. — Время сейчас дорого.
Полковник достал из кармана кителя конверт, раскрыл его, достал оттуда фотографию и протянул её мне.
— Посмотрите, Георгий Васильевич, вы встречали когда-нибудь этого человека? Внимательно посмотрите на лицо.
На фотографии был изображён мужчина лет тридцати пяти в обычном деловом костюме с галстуком на фоне какого-то двухэтажного здания. Снимок был сделан при хорошем освещении, лица видно чётко. Фотография, вероятно, сделана где-то в фашистской Германии, так как сзади чётко виден вход в заведение с вывеской на немецком, у входа в которое стоят с молодыми дамами два эсэсовца в чёрной форме. Один из них курит, опершись на перила, второй о чём-то оживлённо беседует со своей спутницей.
Я внимательно рассмотрел фотографию и уже собирался вернуть её полковнику, отрицательно покачав головой, как он тихо сказал мне:
— Не спешите, Георгий Васильевич, посмотрите лучше. Возможно, вы встречали этого человека немного в другой обстановке и по-другому одетого. Представьте его, например, в нашей военной форме. Может быть, в полевых условиях, в грязи и пыли отступления.
При этих словах меня словно током ударило. Да, я встречал этого человека немного в другой обстановке и совершенно по-другому одетого.
Я вспомнил, где и когда его видел. На фотографии был именно тот командир, который с подозрением отнёсся к моему появлению, когда я прибился к одному из отступающих полков Красной Армии. Он был полковым особистом и на каком-то этапе нашего отступления исчез, вроде бы погиб в одном из боёв, когда мы из последних сил отбивались, вырываясь из почти захлопывающихся котлов. Тогда говорили, что его убило осколком при артобстреле, но тела так и не нашли. Помню, как комиссар при мне распорядился внести его в какие-то списки после трёх дней безуспешных поисков.
И вот сейчас я держал в руках фотографию этого особиста, на которой он стоял и довольно улыбался, глядя прямо в объектив. Стоял живой и здоровый где-то в Германии, среди немцев, в штатском костюме, словно и не было всех этих месяцев войны.
— Вы правы, товарищ полковник. Я действительно встречал этого человека немного в другой обстановке, — я прищурился, пытаясь точно вспомнить даты. — Последние числа июня сорок первого, где-то в Белоруссии, если мне не изменяет память. Он был особистом в нашем полку. Капитан, если не ошибаюсь.
— Какая у вас была должность в том полку? — уточнил полковник.
— Никакой должности, товарищ полковник. Я просто прибился к отступающим частям после того, как выбрался из Минска и несколько дней плутал в одиночку. Решил пробираться на восток и наткнулся на эту отступающую полковую колонну.
— И как вас встретил этот капитан?
— С большим подозрением, — честно признался я. — Устроил проверку, допрос. Начал сомневаться в моей личности, мое свидетельство о семилетке вызвало у него подозрение. Но полковой комиссар заступился, сказал что он наш детдом знал до войны. Вроде бы так всё было.
Полковник внимательно посмотрел на меня и подсказал:
— Двадцать восьмое июня. Капитан Соколов Иван Степанович. А не припоминаете, когда он исчез и что вам об этом известно?
— Точно не помню, наверное, недели через две после моего появления в полку, — я напрягал память, пытаясь восстановить хронологию тех дней. — Мы тогда отчаянно пробивались на восток, чуть ли не каждый день уходя из очередного котла. Совершенно не помню подробностей его исчезновения, — покачал я головой. — Говорили, что погиб при артобстреле, но я сам этого не видел. В тот день меня отправили с группой бойцов на разведку, нужно было найти брод через реку. Когда вернулись, капитана уже не было. Комиссар сказал, что попал под обстрел.
— А тело нашли?
— Нет, не нашли. Искали наверное пару дней, пока оттуда ноги не унесли, но ничего не обнаружили. Решили, что осколком разорвало, от человека ничего не осталось.
— Как говорится, спасибо и на этом. Вы нам действительно очень помогли, узнав этого подлеца, — полковник помолчал и поправился. — Хотя он никакой не подлец, а опытный сотрудник абвера, сумевший внедриться в наши органы и даже сделать неплохую карьеру. Кадровый немецкий разведчик, много лет готовившийся к этой работе. Внедрён был ещё в середине тридцатых годов.
— Как же он сумел пройти проверку? — не удержался я от вопроса.
— Профессионально подготовлен был, — пожал плечами полковник. — Документы безупречные, биография выдуманная, но тщательно проработанная. Людей, которые могли бы его разоблачить, заранее убрали. Немцы вложили в эту операцию серьёзные средства и время.
Полковник убрал фотографию, но тут же достал другую и протянул её Виктору Семёновичу.
— А этого человека, думаю, знали вы, товарищ Андреев.
Виктор Семёнович бросил взгляд на фотографию и тут же ответил:
— Конечно. Этот товарищ в звании интенданта третьего ранга служил в Горьком и почему-то состоял на учёте в партийной организации нашего госпиталя. Во время обсуждения кандидатуры товарища Хабарова на заседании парткома госпиталя он высказал подозрения в адрес товарищей, давших рекомендации Георгию Васильевичу, заявив, что очень подозрительно, что они так дружно погибли, — Виктор Семёнович нахмурился, вспоминая. — Фамилия его… Макаров, кажется. Да, точно, Макаров. Неприятный тип, въедливый. Через несколько дней после этого заседания его, наверное, куда-то перевели. По крайней мере, больше я его не видел.
— А как вы отреагировали тогда на его заявление? — поинтересовался полковник.
— Резко отверг все подозрения, — твёрдо ответил Андреев. — Товарищ Хабаров представил все необходимые документы, его рекомендации были в полном порядке. Смерть товарищей, давших ему эти рекомендации, печальна, но война есть война. Гибнут люди. Это не основание для подозрений.
Виктор Семёнович развёл руками, показывая, что это всё, что он может сказать, но, похоже, полковник сказанным был вполне удовлетворён. Он с довольным видом убрал фотографии обратно в конверт и внимательно посмотрел на нас с Виктором Семёновичем.
— В принципе я ничего не обязан вам, товарищи, объяснять, — начал он, и в его голосе прозвучали официальные нотки. — Но, учитывая ваши несомненные заслуги перед Родиной, считаю своим долгом всё разъяснить. Этот лже-капитан, кадровый сотрудник абвера. К нам был внедрён в середине тридцатых годов. До финской у него всё было блестяще, отличные характеристики, продвижение по службе. Но потом допустил ошибку, которую мы пока не можем раскрыть в деталях, и перед самой войной был переведён в Белоруссию на должность в полковом звене. Скорее всего, руководство абвера решило, что он провалился и его нужно вывести из центрального аппарата. Пользуясь военной неразберихой, спокойно вернулся к немцам и стал начальником школы абвера, которая расквартирована в Прибалтике.
Полковник помолчал и добавил:
— Теперь он занимается подготовкой диверсантов для заброски в наш тыл. Мурбах, Курт Мурбах, вот его настоящее имя.
Я слушал полковника, и мне внезапно стало страшно. Какой же опасности я подвергался, когда эта вражина высказала подозрения в мой адрес тогда в белорусских лесах! И какой же молодец полковой комиссар, отвергший их как необоснованные. Если бы тогда Соколов добился моего ареста, неизвестно, чем бы всё это закончилось. В условиях отступления и паники первых месяцев войны разбираться особо не стали бы.
— А это ваш интендант, — полковник кивнул на вторую фотографию, которую всё ещё держал Виктор Семёнович, — был отправлен на фронт и тут же, на третий день, сдался в плен. Причём сдался демонстративно, на глазах у наших. Возможности пристрелить его не было к сожалению. Через несколько дней оказался в этой школе абвера в Прибалтике. Ирония судьбы, но операцию против вас, Георгий Васильевич, руководство абвера поручило подготовить и провести капитану абвера Мурбаху, начальнику одной из разведывательно-диверсионных школ. В его поле зрения сразу же попал вновь прибывший курсант, который на одном из первых допросов поведал немцам о вас, Георгий Васильевич. Рассказал подробно: и о заседании парткома, и о ваших рекомендациях, и о своих подозрениях. Мурбах сумел понять, что вы именно тот молодой человек, которого он когда-то пытался выдать за диверсанта в сорок первом году. И операцию против вас решил провести с огоньком и лично. Видимо, старые счёты хотел свести.
— То есть это была личная месть? — уточнил я.
— Отчасти, — кивнул полковник. — Но не только. Вы же понимаете, что человек, прошедший проверку и работающий в партийных органах в городе, где разворачивается важное строительство, представляет серьёзный интерес для вражеской разведки. Ваше устранение, например, сейчас большой удар по восстановлению Сталинграда. Так что операция планировалась комплексная.
Полковник достал на этот раз из своей полевой сумки ещё один документ, на этот раз несколько листов, сшитых вместе, и продолжил:
— После того неудавшегося покушения мы были настороже и сумели взять всех, кто пытался совершить вторую попытку. Взяли прямо на подходе к городу, когда они пытались пройти через наш заградительный кордон. — Он перелистнул страницу. — Группа из пяти человек. Все хорошо подготовлены, экипированы, имели радиостанцию и подробные инструкции. А комиссия была прикрытием для нашей операции, тем более что, как говорится, доверяй, но проверяй. Нужно было создать видимость обычной работы, чтобы не спугнуть диверсантов раньше времени. Подробности, извините, разглашать не вправе.
— Понимаю, — кивнул Виктор Семёнович. — А что с усиленной охраной?
— Усиленную охрану руководства города и области решено пока не снимать до полной проверки всех возможных каналов проникновения, — ответил полковник. — Мурбах человек опытный и упорный. Это конечно ошибка, что он лично возглавлял диверсантов, но скорее всего остались запасные планы и резервные группы. Пока мы не будем уверены на сто процентов, охрана останется.
Полковник убрал фотографии и документы, встал и направился к двери, но, протянув руку, чтобы открыть её, вдруг повернулся к нам.
— Каких-либо претензий к вам, товарищ Хабаров, нет и не было, — сказал он твёрдо. — Вы прошли тщательную проверку, все документы в порядке, ваша биография выдержала самую придирчивую проверку. Практически опрошены все, кто конечно еще жив, с кем вы сталкивались после начала войны. Допрашивать ваш довоенный круг, — полковник развел руками. — никого живыми не нашли, только документы. Работайте спокойно. А побеседовать с вами я решил только из одних соображений, чтобы не вызывать кривотолков среди сотрудников обкома и горкома. Если бы я вызвал вас к себе в управление, пошли бы ненужные слухи. А так всё выглядит как обычное рабочее совещание.
Полковник помолчал и добавил:
— Кроме того, хотел лично выразить благодарность за то, что вы опознали Мурбаха. Это важное подтверждение для нашего дела. До свидания, товарищи, — с этими словами полковник вышел из кабинета.
Дверь за ним закрылась, и мы с Виктором Семёновичем остались вдвоём. Несколько секунд мы молчали, переваривая услышанное.
— Ну что, Георгий Васильевич, — наконец произнёс Андреев, — вот и разъяснилось, что за комиссия к нам приезжала. Теперь понятно, почему Гинзбург так поверхностно всё осматривал и почему комиссия изображала истуканов. Похоже никто ничего не понимал.
— Да, теперь многое встало на свои места, — согласился я. — Только вот неприятно осознавать, что немцы так серьёзно за мной охотились.
— Значит, ты для них важная фигура, — усмехнулся Виктор Семёнович. — Раз такие силы бросили. Это, знаешь ли, в каком-то смысле даже комплимент.
— Обойдусь без таких комплиментов, — буркнул я.
— Ну ладно, давай лучше к совещанию готовиться, — Андреев похлопал меня по плечу. — Дел у нас невпроворот, а время дорого.

----------

Глава 7

Народный комиссар строительства СССР Гинзбург возвращался в Москву после проведенной инспекции Сталинграда в отличном настроении. Он теперь прекрасно понимал, что такая, вроде бы, высокопоставленная и серьёзная комиссия: целый нарком во главе, члены комиссии представители крайне важных и серьёзных ведомств, постановка задачи членом ГКО, являлась ширмой для чего-то ему непонятного и, наверное, очень серьёзного.
Сомнения в серьёзности предстоящего инспектирования Сталинграда возникли у него ещё в тот момент, когда товарищ Вознесенский ставил ему задачу на проведение этой инспекции и познакомил его с её персональным составом. Уже тогда Семён Захарович почувствовал какую-то странность в формулировках, в тщательно подобранных словах члена ГКО, председателя Государственной плановой комиссии при Совете народных комиссаров СССР
и член комитета при Совете народных комиссаров СССР по восстановлению хозяйства на освобождённых территориях. Вознесенский был предельно конкретен в описании технических деталей осмотра, но удивительно расплывчат в определении истинных целей поездки.
В Москве, до момента посадки в самолёт, произошло вообще немыслимое. Двое представителей НКВД в самый последний момент покинули салон самолёта, и на их место чуть ли не в буквальном смысле запрыгнули другие, которые почти сразу же, в нарушение всяческой субординации, заявили, что намеченная наркомом в первую очередь инспекция нового строительства в Михайловке их не касается. Прикомандированные работники наркомата тяжёлой промышленности их поддержали.
— Товарищ нарком, — один из новоприбывших чекистов, коренастый мужчина лет сорока с внимательными серыми глазами, подошёл к Гинзбургу сразу после взлёта, — нам поручено сопровождать комиссию исключительно на объектах в самом Сталинграде. Михайловка не входит в наш маршрут.
— Но товарищ Вознесенский чётко указал начать с Михайловки! — возмутился было Гинзбург.
— Товарищ нарком, — чекист говорил вежливо, но непреклонно, — у нас имеются особые указания. Прошу вас не настаивать.
Семён Захарович хотел было продолжить спор, но второй представитель НКВД, высокий худощавый человек с аккуратными усиками, многозначительно посмотрел на него, и нарком понял: спорить бесполезно. Здесь действовали силы, чьи решения он не мог оспорить.
Но увиденное сначала в Михайловке, а потом в Опытном и, конечно, на СТЗ затмило всё. Семён Захарович увидел такие перспективы, что у него даже перехватило дух. Он был очень опытным строителем и сразу же понял, какие возможности могут открыться перед страной, если эксперимент с панельным домостроением будет успешным.
Подробно с технической документацией на экспериментального завода у него возможности не было, директор завода Гольдман был озабочен другим, да и нарком по большому счету не его непосредственное начальство, но Семён Захарович не мальчик в строительном деле и быстро прикинул в уме доступные ему цифры и ахнул. Это означало революцию в строительстве. Это означало возможность возводить дома в сроки, которые ещё вчера казались фантастикой.
Но больше всего его поразило другое: масштаб мышления организаторов этого эксперимента. На рабочем столе Гольдмана лежал видимо черновик проект восстановления Верхнего поселка Тракторного. Проект предусматривал не просто жильё, но и строительство всей необходимой инфраструктуры: школы, детский сад, магазинов, бани и прочего.
Все опасения, что здания восстановленные с использованием технологий приготовления старинных технологий, он сразу же отмел. И даже не мог понять почему такие простые и элементарные решения не пришли в голову другим. Одно и даже двухэтажные здания, а более высокого по этим технологиям сталинградцы восстанавливать не собираются, простоят возможно сотни лет. Например, здания восстановленные по этим технологиям после наполеоновского нашествия стоят в Москве уже больше ста десяти лет. А Кировский район Сталинграда к осени вообще может залечить все раны войны.
Поэтому все странности своей сталинградской инспекции нарком строительства СССР забыл, вернее задвинул в самые дальние углы своей памяти, и в течение всего полёта думал над тем, как грамотно, с пользой для страны, распорядиться теми наработками прогрессивного жилищного строительства, которые ему показали несколько часов назад.
Он уже в своих мыслях составил минимальный перечень материалов, который потребует представить после завершения строительства первого опытного дома. Но ему и так ясно, что масштабирование этой технологии позволит резко ускорить строительство массового и дешёвого жилья в Советском Союзе, что будет иметь стратегическое значение после окончания войны.
Семён Захарович достал из портфеля блокнот и начал делать пометки. Нужно будет организовать специальное конструкторское бюро, создать мощную производственную базу для окончательной отработки технологии выпуска и монтажа панелей и подготовить кадры строителей и монтажников новой формации. Все это разумнее всего начинать делать в Сталинграде, на базе этого пока крохотного экспериментального завода, примостившегося с краю Сталинградского Тракторного.
Работы непочатый край, но результат того стоит. Он уже видел, как в городах и посёлках по всей стране поднимаются новые дома, как люди получают современное благоустроенное жильё. Это была мечта, которая могла стать реальностью.
И все эти «игрища», происходящие вокруг его странной комиссии, были, по его мнению, мелочью.
Но Семён Захарович Гинзбург сильно ошибался в своей оценке инспекции, которую он про себя назвал «игрищем». На самом деле это была серьёзнейшая геополитическая игра, которая, возможно, будет иметь огромнейшее значение для всего глобального расклада сил на мировой арене после окончания ещё идущей мировой войны.
Руководство СССР отлично было осведомлено об экономическом сотрудничестве между США и нацистской Германией, потому что это не скрывалось, и американские корпорации официально работали в Германии до 1939 года. Советская разведка и дипломаты отслеживали иностранные инвестиции в германскую промышленность, и в советской и западной прессе периодически появлялись материалы о роли иностранных концернов в индустриализации Рейха.
За примерами далеко ходить было не надо. Крупнейшие автомобильные гиганты США были в первых рядах производителей военной автомобильной техники Германии. Филиалы «Дженерал моторс» и «Форда» исправно поставляли вермахту грузовики и двигатели. Технологии производства синтетического топлива и присадок, табуляторы были американскими. С нацистами открыто сотрудничала Международная телефонная и телеграфная компания, ITT. Дочерние компании американских нефтяных концернов обеспечивали германскую военную машину топливом и маслами.
СССР воспринимал это как часть общей политики западных стран по «умиротворению» Гитлера и как попытку направить германскую агрессию на восток.
После начала Второй мировой советское руководство подозревало, что экономические связи США с Германией продолжаются через нейтральные страны. Однако достоверной картины тайных схем не было. Тем более что СССР в этот период сам вёл ограниченную торговлю с Германией, что снижало его моральную позицию для открытых обвинений.
С Великобританией всё было ещё более печально. Чего стоили одни открытые приготовления к вступлению в войну на стороне Финляндии зимой 1939–1940 годов. Англо-французский экспедиционный корпус готовился высадиться в Скандинавии, союзники всерьёз рассматривали планы бомбардировок бакинских нефтепромыслов. Только стремительное завершение Зимней войны помешало этим планам осуществиться.
Начавшаяся Великая Отечественная многое изменила, но советская разведка продолжала получать данные о сохранении корпоративных связей через третьи страны, о патентных соглашениях и финансовых схемах, о том, что часть американских компаний получала компенсации за уничтоженные немецкие активы в ходе идущей войны. Швейцарские банки оставались надёжным посредником для трансакций между американским и германским капиталом. Нейтральные страны: Испания, Португалия, Турция, Швейцария, Швеция служили перевалочными пунктами для стратегически важных материалов и технологий, перекачки огромных финансовых средств.
Но СССР не имел полного доступа к американской финансовой документации и абсолютно железных доказательств продолжающегося экономического сотрудничества американских корпораций с нацистами. Да и союзнические отношения с США делали политически нежелательным публичное обострение этой темы. Открытые обвинения могли серьёзно осложнить и без того непростые отношения в антигитлеровской коалиции, поставить под угрозу поставки по ленд-лизу, затруднить координацию военных действий.
Работа ремонтного завода, «крестным отцом» которого был Хабаров, совершенно неожиданно предоставила железнейшие доказательства продолжения этого экономического сотрудничества. Восстановленная лицензионная немецкая техника, произведённая в Германии после 22 июня сорок первого года, оборудование связи американского производства с датами выпуска конца 1941 и 1942 годов, специальные инструменты и приспособления, которые могли быть изготовлены только на заводах США или Великобритании, всё это было неопровержимыми свидетельствами.
Особенно красноречивыми были серийные номера на оборудовании. Работа завода, конечно, не была обделена вниманием сталинградских чекистов, и специалисты технических отделов управления НКВД и НГБ без труда установили, что эти номера соответствуют выпуску 1941–1942 годов, то есть периоду, когда США и тем более Великобритания уже находились в состоянии войны с Германией. Маркировка на отдельных узлах и деталях прямо указывала на американское и британское происхождение.
Рапорта обо всём этом тут же уходили в Москву. Каждый эпизод разбора такой техники фиксировался, каждый серийный номер заносился в специальные реестры. И постепенно складывалась удручающая картина масштабного и систематического обхода союзниками собственных же запретов на торговлю с врагом.
А тут ещё произошла, по большому счёту, глупая и непрофессиональная попытка покушения на товарища Хабарова. Она была следствием импульсивной и истерической реакции нацистского руководства на поражение под Сталинградом и неожиданно имела далеко идущие и серьёзные последствия.
В ходе победоносной Сталинградской битвы немцы потерпели не только сокрушительное военное поражение. Не менее значимым был и разгром абвера советскими органами безопасности, особенно военной контрразведкой в лице особых отделов НКВД, которые непосредственно на фронте в течение всей битвы и после неё возглавлялись Николаем Николаевичем Селивановским. В середине апреля сорок третьего года он стал одним из руководителей «Смерша» Наркомата обороны.
Следствие по тому неудачному покушению было проведено очень качественно, и все материалы легли на стол уже генерал-лейтенанта, заместителя начальника Управления контрразведки «Смерш» Наркомата обороны СССР. Что-то его насторожило в этих материалах, и генерал приказал, кроме открытых охранных мероприятий, усилить негласный присмотр за товарищем Хабаровым контрразведчиков Сталинградской группы войск.
Опытные офицеры быстро установили негласное наружное наблюдение. Контакты Хабарова фиксировались, его рабочие поездки по городу отслеживались, служебная корреспонденция проверялась. Но ничего подозрительного не обнаружилось. Хабаров оказался именно тем, кем и был официально: энергичным, талантливым организатором, целиком погружённым в работу по восстановлению города. А вот странное внимание каких-то личностей к нему было чеико зафиксировано и взято на карандаш.
Всё это совпало с началом «зарубежной» части протезной эпопеи, и совершенно неожиданно на стол члена ГКО Лаврентия Павловича Берии, который координировал и осуществлял общее руководство всеми спецслужбами Советского Союза, легла просто невероятнейшая информация, которой он сначала даже не хотел верить.
С началом Великой Отечественной войны Великобритания, СССР и США стали военными союзниками против нацистской Германии. И прямой подрыв СССР как государства перестал являться стратегической целью союзников в этот период.
Сразу же прекратились подрывные операции и поддержка антисоветского подполья. Не было зафиксировано попыток дестабилизации советского тыла. Диверсионная деятельность западных спецслужб на территории СССР практически полностью прекратилась. Агентурные сети, создававшиеся годами, были законсервированы или переориентированы на сбор информации, а не на активные действия.
Однако СССР рассматривался как будущий соперник и недоверие существовало с обеих сторон. Спецслужбы работали «на опережение», готовясь к послевоенному раскладу.
Британские и американские спецслужбы собирали информацию о Красной армии, анализировали состояние и устойчивость политической системы и промышленности СССР, оценивали влияние коммунистической идеологии в мире, готовили кадры для неизбежного послевоенного противостояния. Особое внимание уделялось изучению советского военно-промышленного комплекса, эффективности командования, морального состояния войск и населения. В штабах OSS и MI6 готовились аналитические доклады о перспективах развития СССР после войны, о его возможных геополитических амбициях.
Советское руководство, в свою очередь, не доверяло союзникам и считало, что разведка против СССР ведётся постоянно, а союз временный. НКГБ и «Смерш» жёстко контролировали союзные миссии, ограничивали контакты и вели контрразведку против OSS и MI6. Но при этом СССР терпел иностранную разведку, пока она не переходила в прямой подрыв, отвечая естественно тем же.
И тут вдруг по всем каналам стала поступать информация о какой-то непонятной возне вокруг сталинградских руководителей. «Смерш» открытым текстом доложил, что абвером готовится очередная попытка физического устранения Хабарова, а в центральные партийные органы и органы НКВД пришли анонимные доносы о воровстве и очковтирательстве при восстановлении Сталинграда. А затем из надёжнейшего источника в США поступило донесение, что американцы заинтересованы в успешности диверсионной операции в Сталинграде и дискредитации конкретно деятельности товарища Хабарова. Аналитики Управления стратегических служб пришли к выводу, что успешное и широкое внедрение в СССР идеи панельного домостроения значительно ускорит послевоенное восстановление страны, что крайне невыгодно Соединённым Штатам.
Донесение было настолько необычным, что его срочно перепроверили через два независимых источника. Оба подтвердили информацию и четко указали что откровенно в этом замещена резидентура Управления стратегических служб в Берне возглавляемая Алленом Даллесом, которая не то что не препятствовала германской диверсионной операции, имея для этого все возможности, но даже передала имеющуюся информацию о Сталинграде.
Берия не сразу принял решение, что ему делать со всей этой информацией, и он решил ещё раз всё внимательно прочитать и проанализировать. И вот, читая анонимку, поступившую в центральный аппарат НКВД, он зацепился за фразу, бросающую тень на второго секретаря Сталинградского горкома ВКП(б) Андреева.
Неизвестный бдительный товарищ написал, что гражданин Хабаров подмял под себя всё восстановление жилого фонда города. Организовал какое-то сомнительное экспериментальное производство цементных панелей и собирается из них, как карточный домик, строить многоэтажные дома, хотя нигде в мире ничего подобного нет. Мало этого, всё восстановление ведётся по каким-то непонятным «старинным» технологиям, где вместо цемента используется непонятно что, и, скорее всего, всё это начнёт быстро разваливаться.
И делается это с поддержки и попустительства второго секретаря горкома Андреева, который органами в тридцать восьмом году уже привлекался, но почему-то избежал наказания. Донос заканчивался фразой, что копия направлена в ЦК ВКП(б).
Лаврентий Павлович ещё раз перечитал анонимное письмо. Текст был составлен грамотно, с расстановкой акцентов на самых болезненных моментах. Автор явно знал, куда бить, чтобы причинить максимальный ущерб. Упоминание о прошлом Андреева, намёк на экспериментальность и ненадёжность новых технологий, указание на отсутствие мировых аналогов, всё это было рассчитано на то, чтобы вызвать подозрения и спровоцировать проверку, которая, как минимум, надолго парализует работу.
Любые, даже анонимные, обращения рассматривались, особенно поступившие в органы НКВД. Обычной практикой была переадресация обращений, поступивших в ЦК, в НКВД или в Комиссию партийного контроля, но здесь была высокая вероятность доклада о ней товарищу Сталину, так как Андреев стал вторым в Сталинграде по его личному указанию.
Поэтому Берия решил доложить об этом неожиданно возникшем деле товарищу Сталину. Он рассчитывал, что Вождь распорядится оставить документы для изучения, а он за это время успеет предпринять некоторые действия, провести предварительную проверку, установить автора анонимки, выяснить все обстоятельства дела. Но товарищ Сталин поступил совершенно по-другому.
Выслушав Берию, Сталин приказал ему положить документы на стол и ожидать его решения в приёмной.
Лаврентий Павлович вышел из кабинета с тяжёлым чувством. Он знал Сталина достаточно долго, чтобы понимать, такая реакция означает, что дело приобрело особое значение. Вождь будет изучать материалы лично и сейчас, а это всегда предвещало срочные серьёзные решения с возможными последствия.
Время тянулось очень и очень медленно, и только через час Берию пригласили в кабинет товарища Сталина.
Он вошёл и сразу увидел, что все документы аккуратно разложены на столе. Сталин стоял у окна, заложив руку за спину, и курил трубку. Он обернулся, и Берия по его лицу понял, что разговор будет трудным.
— Ми, — Берия мгновенно понял, что Вождь очень раздражён и прикладывает большие усилия, чтобы сохранять своё обычное самообладание, — крайнэ раздражэны и нэдовольны, что наши союзнычки фактычески вступили в сговор с нацистами и проводят совместную операцию на нашэй территории.
Сталин прошёлся по кабинету, остановился у стола, постучал пальцами по разложенным документам. Он дышал тяжело, сдерживая гнев. Потом взял одну из бумаг, пробежал глазами текст и аккуратно положил её обратно на стол. Это его успокоило и опять говорить он начал на русском чисто и без акцента.
— Конечно, диверсионные действия планируется совершить руками немецкого абвера, но это нисколько не умаляет факт передачи врагу чувствительной информации о нас. Вы совместно с товарищем Молотовым доведёте до официальных лиц США о недопустимости подобного. Товарищу Молотову будет поручено также неформально проинформировать некоторых господ за океаном о создавшемся положении. Товарищ Селивановский доложил, что оперативные мероприятия против немецких диверсантов «Смерш» готов провести в течение двух суток. Поэтому мы поручим товарищу Вознесенскому организовать через двое суток инспекцию положения дел в восстановлении Сталинграда под руководством товарища Гинзбурга. Я полагаю, что нарком строительства СССР сумеет разобраться с истинным положением дел в восстановлении города.
Сталин замолчал, но Берия знал, что это ещё не всё и самое неприятное для него будет в конце. Он стоял, ожидая продолжения, чувствуя, как напряжение в кабинете нарастает.
— Как вы собираетесь установить личность человека, написавшего эти анонимки? — спросил наконец Сталин.
Ответа на этот вопрос у Берии не было. Он просто ещё не успел начать его отрабатывать. Последние материалы попали к нему только сегодня утром, и он сразу же изучив их отправился с докладом к Сталину.
— Товарищ Сталин, я предполагаю организовать комплексную проверку, — начал было Берия, но Вождь остановил его жестом.
Сталин с довольным видом иронично усмехнулся. Ему всегда доставляло удовольствие иногда ставить своими вопросами в тупик большинство оказывавшихся в его кабинете. Почти никогда в этом положении не оказывались приглашаемые военные, а остальным, даже Берии и Молотову, иногда приходилось хлопать глазами.
— Товарищ Андреев, как верно написано в этих анонимках, привлекался вашим ведомством, — Сталин подошёл к столу и постучал пальцем по одному из документов. — Я полагаю, вам надо в первую очередь поднять его следственное дело, изучить все его материалы и, возможно, провести экспертизы почерка. Круг лиц, имевших доступ к материалам того дела, ограничен. Некоторые специфические детали, упомянутые в анонимке, могли быть известны только узкому кругу следователей и руководителей. Начните с них.
Берия кивнул. Логика была железной. Действительно, автор анонимки явно располагал информацией из следственных материалов тридцать восьмого года. А это серьёзно сужало круг подозреваемых.
Сталин прошёлся по кабинету, задержался у торца длинного стола, за которым располагались все вызываемые на совещания в его кабинете, и подошёл к большой карте, висящей на стене. На ней было отражено реальное положение на советско-германском фронте на 00.00 часов текущих суток. Он постоял, глядя на карту, проследил глазами линию фронта от Балтики до Чёрного моря, задержал взгляд на Курском выступе.
— Наши недруги, — Берия обратил внимание на использование товарищем Сталиным непривычного определения «недруги»; обычно в этом кабинете звучало слово «противник», — накануне нашей решающей схватки с вермахтом пытаются отвлечь наше внимание и силы на второстепенные, хотя и важные, направления, — Сталин повернулся от карты и посмотрел на Берию тяжёлым взглядом. — Поэтому, товарищ Берия, абвер должен получить очень серьёзный удар, который должны организовать лично вы. Удар такой силы, чтобы у немцев на какое-то время пропала возможность, а в идеале и желание совать нос в наши внутренние дела. Удар, который покажет и нашим союзникам, что мы в курсе их игр и не намерены это терпеть.
Он сделал паузу, затянулся трубкой и добавил:
— Жду доклада десятого июня. Идите, товарищ Берия.
Лаврентий Павлович вышел из кабинета с чётким пониманием масштаба задачи. Времени было мало, а дело требовало тщательной подготовки. Нужно было не просто сорвать немецкую диверсию, но и провести операцию так, чтобы она стала уроком для всех, кто решит вмешиваться в советские дела. А это означало кропотливую работу, привлечение лучших оперативников, безупречную координацию всех служб.
Он уже мысленно составлял план действий, определял исполнителей, прикидывал сроки. Десятое июня, меньше двух недель. Времени на самом деле достаточно, но работать придётся без сна и практически отдыха и естественно без выходных.

----------

Глава 8

Написание отчёта о проведённой инспекции Сталинграда заняло у Гинзбурга немного времени. Он ещё в самолёте набросал подробные тезисы, обдумывая каждую формулировку и взвешивая каждое слово. Выводы вообще успел сформулировать полностью, записав их мелким аккуратным почерком в служебный блокнот. Фактически их оставалось только переписать начисто и проверить на ошибки.
Мнение других участников инспекции в данном случае Семёна Захаровича Гинзбурга совершенно не интересовало. Он видел всё своими глазами, разговаривал с нужными людьми и составил собственное представление о ситуации. Около полудня 30 мая нарком с чистой совестью распорядился как можно скорее распечатать его отчёт и подать ему на проверку.
Секретарь записал указание, кивнул и вышел из кабинета. Гинзбург откинулся на спинку кресла и потер переносицу. Усталость давала о себе знать, но расслабляться было рано.
Нарком после одного неприятного инцидента в сорок первом году всегда ещё раз лично тщательно проверял подаваемые на подпись документы. Однажды его самая надёжная сотрудница, про которую говорили, что за ней не надо ничего проверять, так качественно она всегда работала с документами, ошиблась целых три раза в документе, который был предназначен товарищу Сталину. Времени перепечатывать не было, и пришлось объяснять задержку с подачей важнейших предложений.
Семён Захарович, наверное, до конца своих дней не забудет взгляд Сталина, которым тот его наградил, и звенящую тишину, наступившую в кабинете. Казалось, даже часы на стене перестали тикать. Сталин молча держал документ в руках, и каждая секунда этой тишины растягивалась в вечность.
Товарищ Сталин отошёл к своему рабочему столу, раскурил трубку, которую держал в руке, и сделал затяжку. Таких глубоких затяжек Гинзбург у Верховного не видел ни до, ни после. Дым поднимался к потолку медленными клубами, а в кабинете по-прежнему стояла гнетущая тишина.
Затем он медленно подошёл к Гинзбургу и тихо, спокойно сказал:
— Люди не машины, товарищ Гинзбург. Всегда помните поговорку: доверяй, но проверяй.
Это была не угроза и не выговор. Это было нечто большее, урок, который Семён Захарович усвоил навсегда. С тех пор каждый документ проходил через его руки дважды, а иногда и трижды.
Никаких ошибок в поданных ему отпечатанных четырёх экземплярах отчёта нарком не обнаружил. Он внимательно вычитал каждую страницу, проверил все цифры, сверил фамилии. Всё было безупречно. Гинзбург подписал все четыре экземпляра размашистой уверенной подписью и распорядился тут же отправить два товарищу Вознесенскому, один товарищу Берия. Четвёртый экземпляр остался у него для архива.
Николай Алексеевич Вознесенский, член ГКО, председатель Государственной плановой комиссии при Совете народных комиссаров СССР и член комитета при Совете народных комиссаров СССР по восстановлению хозяйства на освобождённых территориях, естественно, в общих чертах положение дел с восстановлением Сталинграда знал. Занимаемые должности просто обязывали быть в курсе всех крупных строительных проектов. По большому счёту он был уверен, что анонимка, поступившая в ЦК, клеветническая. Подобные доносы были обычным делом, кто-то пытался свести счёты, кто-то перестраховывался, кто-то искал лёгкого продвижения по службе. Но всё равно выводы, сделанные наркомом строительства, его потрясли.
Вознесенский сидел в своём кабинете, держа перед собой отчёт Гинзбурга, и перечитывал его уже второй раз. Не найти ни одного заслуживающего внимания недостатка! Одни хвалебные отзывы, а сами выводы составлены в превосходных тонах. Гинзбург обычно был человеком взвешенным и осторожным в оценках, не склонным к преувеличениям. Если он написал такой отчёт, значит, в Сталинграде действительно происходит нечто выдающееся.
Но больше всего Вознесенский был потрясён предложениями Гинзбурга. Это были на самом деле не предложения, а требования, сформулированные чётко и категорично.
Народный комиссар строительства СССР Гинзбург требовал признать созданный в Сталинграде экспериментальный завод панельного домостроения предприятием, имеющим стратегическое значение, со всеми вытекающими из этого практическими решениями. Далее шёл подробный список необходимых мер: особые нормы снабжения, бронирование работников, режим секретности, финансирование по линии оборонных предприятий и прочее.
Николай Алексеевич был уверен, что решающее слово в этом деле будет принадлежать не ему. Окончательное решение примет товарищ Сталин, как это всегда бывало в вопросах стратегической важности. Но ещё больше он был уверен, что в ближайшие день-два услышит слова-вопрос товарища Сталина, обращённые к нему:
— Товарищ Вознесенский, каковы ваши предложения по данному вопросу?
Вознесенский отлично знал, что к такой встрече нужно готовиться заранее. Приходить к Верховному без чётко продуманной позиции было недопустимо. Поэтому Николай Алексеевич тут же распорядился вызвать необходимых ему специалистов подчинённой ему плановой комиссии для срочной выработки этих предложений.
Виктор Семёнович, видимо, решил держать руку на пульсе и немного лично порулить в нашем деле. По крайней мере, именно так я расценил его распоряжение Беляеву о созыве срочного совещания. Такие внезапные проверки были в его стиле: появиться неожиданно, оценить обстановку своими глазами, задать несколько острых вопросов и сразу понять, как идут дела на самом деле. Но надо сказать меня он так не проверял.
Сидор Кузьмич опять оказался на высоте. Когда мы приехали в управление треста, он был во всеоружии. Беляев уже успел оперативно провести совещание с ключевыми специалистами, и Степан Иванович без лишних слов предложил ознакомиться с планом предстоящих работ на две недели.
План лежал на столе, несколько листов, исписанных мелким убористым почерком, с таблицами, графиками и подробными расчётами. Я взял документы и начал внимательно изучать.
Я внимательно всё прочитал. План был составлен грамотно и последовательно. Учтены все этапы работ, просчитаны сроки, распределены ресурсы. Я не нашёл никаких изъянов или ошибок в предложенном плане работ. Виктор Семёнович читал медленнее меня, иногда останавливался и что-то помечал карандашом на полях. Наконец он закончил и спросил:
— У тебя, Георгий Васильевич, есть замечания или дополнения?
— Таковых, Виктор Семёнович, не имеется, — ответил я чётко. — Наши товарищи, — я показал на Беляева и Кузнецова, — на высоте. План продуман до мелочей.
— Хорошо, — кивнул Виктор Семёнович и отложил документы в сторону. — Тогда никаких дополнительных совещаний проводить не будем, — решительно и безапелляционно заявил он. — Немедленно приступайте к работе. И составь мне, Сидор Кузьмич, ещё одну бумагу. Вот это всё, — он показал на план работ, — но с ещё одной дополнительной колонкой: результат выполнения. Будем отслеживать ход работ ежедневно. Понятно?
— Так точно, товарищ Андреев, — отрапортовал Беляев. — Будет исполнено.
— Вот и славно. Тогда за работу, товарищи.
Следующие две недели пронеслись как один миг. Всё это время я провёл на заводе у Гольдмана. Мы ещё и ещё всё проверяли, прикидывали разные варианты, советовались с мастерами. Провели не два, а четыре пробных монтажа. Каждый раз находились какие-то мелочи, которые требовали доработки. То крановщик не мог точно подать панель, то крепления оказывались недостаточно надёжными, то последовательность операций требовала изменения.
Последний монтаж был окончательным и полноценным. Собранную коробку демонтировать не стали. Провели, как положено, замоноличивание швов, залили все стыки раствором, проверили герметичность. Затем начали внутреннюю отделку, решив использовать коробку как заводскую контору. Крышу, естественно, делать не стали — это была всё-таки экспериментальная постройка, предназначенная для отработки технологии монтажа стен.
Около шести часов утра первого июня в этой новой конторе завода собрались все ответственные инженерные кадры завода и управления. В помещении пахло свежей штукатуркой и краской. Стены ещё не просохли окончательно, но контора уже выглядела вполне пригодной для работы. Надо было провести последнюю сверку часов и принять окончательное решение: начинать ли сегодня монтаж первого панельного дома на подготовленной стройплощадке в Верхнем посёлке Тракторного завода.
Все работяги, которые непосредственно будут задействованы на первом монтаже, были отправлены в двадцать два часа по домам с задачей отдохнуть, привести себя в порядок внешне и внутренне, обязательно побриться и завтра в десять ноль-ноль быть на рабочих местах. Хотели, чтобы люди были свежими, выспавшимися, готовыми к ответственной работе.
У меня, честно говоря, какой-то мандраж. Прямо в буквальном смысле чувствую, как внутри что-то трясётся. Руки слегка дрожат, в животе неприятное щекотание. Вот уж не думал, что я так буду переживать. За всю войну такого волнения не испытывал.
Доклад собирался делать, естественно, Илья Борисович. Он, в отличие от меня, совершенно спокоен и даже иронично поглядывает на меня, с трудом сдерживая улыбку. Гольдман вообще был человеком невозмутимым, его трудно было вывести из равновесия.
— Что, Георгий Васильевич, нервничаешь? — тихо спросил он, подойдя ближе.
— Признаться, да, — ответил я так же тихо. — Сам не ожидал.
— Это нормально. Значит, дело действительно важное делаем.
Но доклад не состоялся. Гольдман уже было собрался открыть рот, как неожиданно появился Виктор Семёнович. По его сияющему и довольному виду было понятно, что известие он нам привёз какое-то очень приятное. Глаза блестели, на лице играла улыбка, походка была лёгкой и уверенной.
— Ну что, братцы, готовитесь к новым ударным свершениям? — он с хитрым прищуром оглядел собравшихся. — А у меня для всех вас просто потрясающие новости из Москвы. Кто отгадает, тому коньяк и плитку шоколада «Гвардейский».
Этот уже легендарный шоколад был выпущен в 1942 году фабрикой «Красный Октябрь» в честь разгрома фашистов под Москвой и входил в состав пайков лётчиков и подводников, а также женщин-фронтовичек взамен их табачного довольствия. Достать такую плитку было большой удачей.
— А давайте мы по-другому поступим, — тут же предложил Гольдман с усмешкой. — Мы не отгадываем, Виктор Семёнович, вы говорите, в чём дело, а мы коньяк и шоколад делим на всех поровну. Так будет справедливее.
— Хитрый мужик ты, Илья Борисович, — рассмеялся Андреев. — На мякине тебя не проведёшь. Ну что, какое предложение принимаем: моё или то-ва-ри-ща директора?
Естественно, прошло предложение Гольдмана. Все согласно закивали головами. Виктор Семёнович достал из кармана сложенный листок бумаги, развернул его и начал читать.
— Ну, дело ваше. Так вот, товарищи. Ночью из Москвы пришла телефонограмма, — он сделал паузу, оглядел всех присутствующих. — Наш завод включён в перечень стратегических предприятий страны.
В помещении повисла тишина. Все замерли, не веря услышанному.
— Официальное название завод № 31 Наркомата строительства СССР, почтовый адрес: город Сталинград, п/я 101. На заводе будет сформировано проектно-техническое бюро для разработки новых технологий и подготовки проектной документации.
Виктор Семёнович говорил размеренно, давая всем время осознать значение каждого слова.
— Нормы снабжения следующие: все занятые непосредственно на монтаже получают паёк как лётный состав действующей армии. Все остальные как плавсостав военно-морского флота. Обязательное горячее питание во время обеда за счёт завода.
Кто-то из присутствующих присвистнул от удивления. Такие нормы снабжения были неслыханной роскошью для любого предприятия страны, а тем более строительного.
— На заводе вводится режим секретности, — продолжал Андреев. — Все работники завода получают бронь от призыва. Самовольный уход с завода запрещён. Спецодежда за счёт государства. Талоны на промтовары в первоочередном порядке. Первоочередное обеспечение жильём в построенных домах, в первую очередь получат квартиры работники завода и их семьи.
Виктор Семёнович перевёл дыхание и продолжил:
— Самые высокие расценки оплаты труда. Премии за ударный труд. Семьи получат продовольственные карточки первой категории, а это означает увеличенные нормы хлеба, круп, мяса и других продуктов.
Он снова сделал паузу, глядя в листок.
— Первоочередное строительство яслей и детских садов для детей работников. Создание заводских учебных заведений для подготовки квалифицированных кадров. Питание и обучение детей работников завода бесплатное. Создание своей медико-санитарной части с достаточным количеством врачей и медикаментов. И последнее: переработки запрещены. Рабочий день строго восемь часов и один плавающий выходной в неделю. Контроль за соблюдением этого режима возлагается на администрацию завода и партийную организацию.
Я слушал Виктора Семёновича, и у меня началось головокружение. То, что он говорил, было просто невозможным, нереальным. Мне не верилось, что это всё происходит на самом деле. Сейчас, во время войны, когда вся страна затягивает пояса, когда на фронте гибнут сотни тысяч людей, какой-то строительный завод, пусть даже и экспериментальный и сверхстратегический, получает такой невероятный статус. Нет, господа хорошие, этого не может быть! А ведь это означает, что наша технология признана действительно важной, способной изменить всю систему жилищного строительства в стране.
Виктор Семёнович сделал паузу и обвёл всех очень строгим взглядом, так что мороз по коже пошёл. Улыбка сошла с его лица, и голос стал жёстким, требовательным.
— Что всё это значит, думаю, понимаете. Раз такой статус, то и спрос будет соответствующий. Никаких поблажек, никаких оправданий.
Он прошёлся по помещению, заложив руки за спину.
— Первое: в течение года технология должна быть отработана идеально и до мелочей. Каждая операция, каждое движение крана, каждый шов, всё должно быть доведено до совершенства. Должны быть разработаны подробнейшие планы строительства серийных заводов, то есть речь идет о создании новой строительной отрасли, для которой мы должны готовить соответствующие кадры. Инженеров, техников, мастеров, рабочих.
Виктор Семёнович остановился и посмотрел на Гольдмана.
— Материально-техническое снабжение завода и экспериментального панельного домостроения будет централизованным. Это, конечно, не означает, что всё будет появляться по щелчку пальцев, война есть война. Но по возможности всё необходимое будет. Заявки на материалы и оборудование теперь будут идти напрямую в Москву.
Он снова обвёл всех взглядом.
— И последнее, персонально о тебе, Георгий Васильевич.
Я выпрямился, почувствовав, как напряглись все мышцы.
— Ты в горкоме партии остаёшься пока в прежнем статусе, и твои обязанности и ответственность не меняются. Но кроме этого ты становишься парторгом ЦК на заводе № 31 Наркомата строительства СССР. Это означает прямое подчинение Центральному Комитету по вопросам, касающимся завода. И ты сам лично, и твои сопровождающие вводятся в штат завода. Оклады соответствующие, нормы снабжения тоже.
Я кивнул, не доверяя своему голосу. Парторг ЦК — это была огромная ответственность и одновременно большое доверие.
— На этом, товарищи, вроде бы всё. Праздновать, — Виктор Семёнович показал на бутылку коньяка, стоявшую на столе, — будете потом, когда смонтируете первый дом. А сейчас работа. Ах да, забыл, — он посмотрел на Гольдмана. — Директором завода назначен товарищ Гольдман Илья Борисович. Начальником проектно-технического бюро назначен Савельев Пётр Фёдорович.
Гольдман слегка побледнел. Директор стратегического предприятия — это был совсем другой уровень ответственности.
— Вот теперь вроде бы всё, — закончил Андреев. — Так что давайте, товарищи, начинайте работу. Новости из Москвы не отменяют уже составленные производственные планы. Сегодня в полдень начало монтажа. А с тобой, Георгий Васильевич, пойдём, прогуляемся. Поговорить надо.
Буря в голове, вызванная словами Виктора Семёновича, уже почти улеглась, и я вновь обрёл возможность спокойно мыслить и адекватно воспринимать происходящее. Но внутри всё ещё бурлило, слишком много информации свалилось разом.
Мы вышли на улицу. Утро было свежим и ясным. Я подставил лицо приятному лёгкому летнему ветерку, стараясь прийти в себя. Виктор Семёнович достал папиросу и как-то очень нервно прикурил. Руки у него слегка дрожали, я заметил это и удивился. Он всегда был спокойным и собранным.
— Ты знаешь, Егор, страшно мне, — неожиданно сказал он, выдыхая дым. — Никогда не боялся ответственности, всегда шёл на самые трудные участки. А последнее время что-то как сломалось внутри. Особенно когда жена приехала. Думал, легче будет, а получилось наоборот.
Он помолчал, затянулся снова.
— Знал, конечно, что она там рвёт душу, пытаясь объять необъятное. Спасает раненых, дежурит сутками, недосыпает, недоедает. Но это всё было как-то отстранённо, понимаешь? Видеть-то это не видел, только письма читал. А тут вот на глазах. Смотрю на неё и понимаю, насколько она измучена.
Виктор Семёнович остановился, посмотрел куда-то вдаль.
— Мы же ничего не знаем о судьбе дочери, — в голосе его прозвучала боль. Виктор Семёнович никогда ничего не говорил о своих детях, и я даже не знал, есть ли они у него. — Лена, наша дочь, не успела эвакуироваться из Харькова, когда немцы подошли. Думала, успеет, всё откладывала отъезд. А муж у неё был политработник. Погиб ещё в финскую войну. Вот Ксения моя и рвёт душу, и за раненых болит, и за дочь не знает, жива ли, где.
Он закашлялся и выбросил папиросу.
— Будешь медсанчасть на заводе организовывать, возьми Ксению Андреевну главврачом. Она хороший врач, опытный. И ей тут легче будет, чем в госпитале. И Андрей пусть семью перевозит сюда, пока есть возможность.
Я кивнул.
— Хорошо, Виктор Семёнович. Всё сделаем.
— Вот и ладно. Ну, пошли, времени мало. Скоро начало.
В полдень мы начали монтаж первого опытного дома в Верхнем посёлке Тракторного. На площадке собралось много народу, не только наши рабочие, но и просто любопытные, жители посёлка. Абсолютно все наши работники уже знали о новостях из Москвы, и это сразу же было видно по людям. Они держались по-другому, с достоинством, с осознанием важности момента. Оказывается, они делают огромное государственное дело, и это придавало каждому движению особый смысл. Это был не просто монтаж экспериментального дома. Это было начало новой эры в строительстве.

----------

Глава 9

Виктор Семёнович, конечно, остался на заводе, что неудивительно. Начало монтажа первого настоящего панельного дома, момент на самом деле исторический. Не только для нашего завода, но и для всей страны. И буквально минут за сорок до его начала я понимаю, как же мы всё лоханулись. Товарищи дорогие, а где корреспонденты и прочие фотографы? Никто из нас даже не подумал об этом. А ведь такое событие должно быть запечатлено для истории, для будущих поколений строителей.
Но через несколько минут после осознания этого провала всё становится на свои места. Алексей Семёнович оказался на высоте и тоже приехал к нам, и не один. С ним советская областная и городская советская власть, комиссар Воронин и товарищи из «Красной Звезды», пишущие и снимающие. Видимо, кто-то из руководства всё же проявил дальновидность и позаботился о хронике этого момента. Чуянов, не даром обкомом руководит и оказался в этом деле на шаг впереди всех нас.
Пишущие и снимающие что-то спросили у Чуянова, тот махнул рукой в сторону площадки, и корреспонденты как тараканы разбежались в разные стороны: кто начал сразу же снимать, а кто-то записывать и пытаться брать интервью у рабочих и инженеров завода. Стройплощадка мгновенно превратилась в настоящий пчелиный улей. Фотографы щёлкали затворами, кинооператор крутил ручку своего аппарата.
Мы с Гольдманом в принципе можем это пресечь, на мой взгляд достаточно фото и киносъёмки. Слишком много посторонних могут помешать работе, отвлечь монтажников в самый ответственный момент. И пока я соображал, что с этими господами делать, комиссар госбезопасности решение принял немного быстрее. Он что-то сказал своим сопровождающим, и кино и фотосъёмка ровно без пятнадцати двенадцать закончилась, вернее, остался только один знакомый мне товарищ из армейской газеты. Остальные корреспонденты были вежливо, но твёрдо отведены в сторону. Воронин умеет работать быстро и без лишних слов.
В этот момент я обратил внимание на двух совершенно не знакомых мне чекистов. Все старшин офицеры управления мне чисто внешне знакомы, а эти двое новички и в них я каким-то внутренним чувством почувствовал коллег-строителей и мгновенно решил, что это строители-инспектора из органов, негласные конечно.
Процессом на стройплощадке руководит Владимир Федорович. Он в гордом одиночестве подходит к подготовленному фундаменту и смотрит на свои часы. За его спиной на приличном расстоянии, четко обозначенном яркими красными линиями и бичевкой, сгрудились все прибывшие, притихшие в ожидании. Напряжение ощущается почти физически, словно в воздухе натянута невидимая струна. Рабочие на площадке застыли в готовности, каждый на своём месте, каждый знает свою задачу. Крановщик уже готов начать подъем первой панели, ожидая только сигнала. Стропальщики проверили крепление в последний раз. Ровно в полдень неожиданно раздаётся выстрел из стартового пистолета, и на строительной площадке тут же началось движение. Пошла работа!
Десять человек, все в одинаковых наглаженных белых халатах, начали хронометраж начавшегося процесса. У каждого в руках блокнот и карандаш, секундомеры отсчитывают время каждой операции и фотоаппараты. Они записывают каждое движение, каждый этап установки панели и делают фотографии. Владимир Федорович ни во что не вмешивается, но внимательно за всем наблюдает. Он медленно обходит площадку, останавливаясь то у одной группы рабочих, то у другой, оценивая их движения. Иногда кивает одобрительно, иногда хмурится.
Мне так и хочется присоединиться к нему, проснувшийся во мне заслуженный строитель России просто рвётся на строительную площадку, руки сами тянутся к инструментам, но нельзя. Я всё, что от меня зависело, сделал, и теперь это дело должно зажить своей жизнью. Вмешиваться сейчас означало бы показать в том числе и недоверие к людям, которым мы доверили этот исторический момент. А они заслужили его, это доверие, доказали свою квалификацию во время пробных монтажей.
Наши пробные монтажи, естественно, даром не пропали, и первая панель заняла своё законное место через двадцать пять минут. Время отличное, даже лучше, чем мы рассчитывали при тренировках. Панель встала ровно, без перекосов. Когда кран поднял вторую панель, я услышал, как облегчённо выдохнул Илья Борисович, который стоял сзади меня.
— Ты знаешь, Георгий Васильевич, у меня почему-то чуть ли не в последнюю минуту перед началом появился какой-то страх, — признался он тихо, чтобы не слышали стоящие рядом. — Всё-таки такое ответственное мероприятие. Столько народу приехало, столько взглядов на нас устремлено. Вдруг что-то пойдёт не так? Вдруг панель упадёт или криво встанет? Но всё обошлось, слава богу.
Мне показалось, что он готов перекреститься, но Гольдман только махнул рукой и направился на завод, благо это рукой подать. Облегчение на его лице было очевидным.
И мне тоже ужас как захотелось уйти отсюда. Напряжение последних дней, вернее недель, внезапно спало, и начала наваливаться сонливость. Причём такая, что я реально почувствовал, что сейчас просто упаду, заснув стоя. Ноги стали ватными, перед глазами поплыли круги, голова стала тяжёлой. Организм взял своё, требуя отдыха после всех этих бессонных ночей и нервного напряжения. Кошевой, который, естественно, был где-то рядом, тут же подошёл ко мне и тихонько предложил:
— Георгий Васильевич, давайте вы отдохнёте пару часиков в автобусе. Ведь вы последние три ночи практически не спали.
Он кивком головы показал на немецкий трофей, который использовался на заводе, на заднем сиденье которого было оборудовано спальное место для дежурных. Спать там было вполне удобно.
— Пожалуй, последую вашему совету, товарищ Кошевой, — согласился я, чувствуя, что сопротивляться бесполезно. — Но разбудите меня через два часа, не позже. Нужно ещё многое проконтролировать. Да и на завод надо зайти.
— Будет сделано, Георгий Васильевич, — кивнул он. — Можете не беспокоиться.
В пару часиков я не уложился и проспал почти четыре часа, вернувшись на стройплощадку без чего-то шестнадцать. Все любопытствующие успели разъехаться, и уже шла спокойная размеренная строительная работа. Стены первого этажа уже частично поднялись над фундаментом, все восемь маячковых панелей встали ровно, как положено по линейке. Монтажники работали споро, без суеты, явно вошли в ритм и чувствовали себя уверенно. Каждое движение отработано, каждый знает своё дело.
Ко мне тут же подошёл Владимир Федорович и доложил с лёгкой улыбкой на усталом лице:
— Алексей Семёнович запретил вас тревожить. Сказал, пусть спит, пока сам не проснётся. Человеку отдых нужен, говорит, иначе толку от него не будет. Да и заслужили вы этот отдых, Георгий Васильевич.
В его голосе слышалось одобрение такого решения.
— А когда все разъехались? — спросил я удивлённо, осматривая стройплощадку, на которой остались только рабочие.
— Да часа полтора назад. Так все дружно стояли и смотрели, особенно когда третью панель ставили. Никто не хотел уходить, все ждали, увидят ли они хоть половину первого этажа. Чуянов даже шутил, что придётся здесь ночевать, если так дальше пойдёт. А как товарищи Чуянов и Воронин сказали «пора», так сразу, как по команде, по машинам бросились. Дисциплина у нас строгая, не как у строителей обычных. Виктор Семёнович к Василию Матросову поехал, посмотреть как он там организовал будущий отдых нашего народа, они же теперь у нас сами знаете кто, — дал мне отчёт наш первый прораб.
— Да это, Владимир Федорович, и правильно, нечего у вас над душой стоять. Надо дать людям работать спокойно, без лишних глаз. Я к Гольдману на завод схожу, посмотрю, как там дела идут. Эта смена кстати до которого часа работает?
— Порядок должен быть с первой же минуты, иначе разболтаемся сразу же. Ровно в шестнадцать эта смена, конечно, не закончит, но как только закончат текущую панель, то сразу пересменка. Так и будем в зависимости от технологического процесса, ориентировочно в восемь, шестнадцать и двадцать четыре делать пересменки, — чётко ответил Владимир Федорович. — Главное, чтобы панель не оставалась недоделанной. Это технология такая, прерывать нельзя.
— А вы как? С заменой решили вопрос? — это у нас пока самое больное место.
Никого, кто бы полноценно заменил на стройплощадке Владимира Федоровича, на данный момент нет. Это наша главная кадровая проблема, которую надо решать немедленно.
Против моей кандидатуры, которая на мой взгляд сейчас самая разумная, категорически против все, и Виктор Семёнович открытым текстом мне об этом сказал. Почему я понять не могу. Но спорить не стал, значит, есть у них свои соображения. Может, берегут для других задач. Тем более, что Владимир Федорович пару дней назад сказал, что у него есть два кандидата, и не далее как завтра-послезавтра они появятся, а пока он справится один.
— Товарищи, о которых я вам говорил, на стройплощадке будут в течение завтрашнего дня, — ответил он с уверенностью в голосе. — Уже всё согласовано, документы оформлены. Сегодня ночью они должны прибыть в город.
— А кто это, Владимир Федорович, раскройте тайну? — смеясь, спросил я. — Что-то вы держите интригу.
Владимир Федорович махнул рукой, улыбнувшись.
— Да какая тайна, просто не хотел говорить, пока не оформлено всё окончательно. Сын с зятем. Я с генералом знаком еще с довоенных времен, по работе пересекались, вот как-то при случае и сказал ему, что моих ребят тут не хватает. Они оба были строителями до войны, хорошими мастерами своего дела, золотые руки. Ушли на фронт добровольцами еще в сорок первом, как я и не знал. Связь-то потерялась в сорок второму, когда всё смешалось. А оба оказались живыми, представляешь? Сам не верил, когда генерал об этом сказал. Виктор Васильевич походатайствовал, их к нам и откомандировали из резерва. Они оба были не на передовой, в резерве стояли после ранений. Подлечились и готовы работать.
— Ну что же хорошо, коли так. Значит, завтра познакомимся, — обрадовался я. — Опытные люди нам очень нужны, особенно сейчас, когда масштабы работ растут.
— Они толковые ребята, я за них ручаюсь. Да и фронтовики теперь, закалённые. Знают, что такое ответственность и дисциплина.
На заводе у Гольдмана всё шло своим чередом. Пока, конечно, технологически никакого прогресса, в основном ручной труд, но есть чёткое понимание, что и как надо будет делать в дальнейшем. Главное, процесс отлажен, люди понимают свои задачи, брака пока нет. Формовщики уже освоили установку арматуры, бетонщики наловчились правильно укладывать смесь. Работа шла не быстро, но уверенно, без брака и переделок.
В заводской конторе я застал всех заводских инженеров, которые, не откладывая ничего в долгий ящик, занялись составлением плана развития завода. На столе лежали какие-то развёрнутые чертежи, кто-то что-то яростно вычислял на счётах, кто-то спорил о технических деталях, размахивая карандашом. Атмосфера была рабочая, деловая, энтузиазм зримо ощущался в воздухе.
— Георгий Васильевич! — Гольдман сразу же увидел меня и замахал руками, приглашая подойти. — Выспался? Хорошо выглядишь. Я вот тут решил немного прикинуть наши кадровые расклады. И вот какой у меня вопрос возник. Сейчас все финансовые, кадровые и снабженческие проблемы мы решаем через трест. А надо ли сразу же набирать всех этих работников на завод? Или пусть пока остаются в структуре треста? Что скажешь? У тебя какое мнение?
— А сам как считаешь? — вопросом на вопрос ответил я, присаживаясь на край стола.
— Я считаю, что не надо ломать то, что работает, и на мой взгляд отлично работает, — начал Гольдман, явно уже обдумавший этот вопрос досконально. — Нам хотя и пообещали золотые горы, да только я уверен, что многое так и останется обещанием. Знаешь, как это бывает в наших советских учреждениях. Пообещают, а потом оказывается, что средств нет, специалистов нет. Анна недаром тебе Николая Козлова отрекомендовала гением снабжения. Это на самом деле так и есть. Если он о чём-то говорит в смысле достать, то это можно сказать, он изрекает абсолютные истины. Слово его крепче любых документов с печатями и подписями. Так вот, многого нам необходимого в нашей стране сейчас нет по определению, и до конца войны может не появиться. Всё на фронт идёт, сам понимаешь. Каждый гвоздь на счету. А мы сейчас эти крохи давай ещё и по карманам распихивать начнём, каждый себе тянуть. Про проблемы с кадрами я не говорю, тут всё ясно как божий день. Миллионам забрили лбы. Дефицит абсолютно любых специалистов, даже самых простых. Поэтому твоя идея концентрации всего и всех самая верная. Один, например, нормальный снабженец на всех лучше, чем три слабых по разным местам, которые друг с другом конкурировать будут.
— Спасибо, Илья Борисович, за такую оценку моей скромной деятельности, — усмехнулся я. — Приятно слышать.
Гольдман как-то интересно сморщился и с непонятным виноватым видом продолжил, помявшись.
— А тебе можно дать совет? Личного характера? Не обидишься?
Я ожидал от него чего-то другого, но никак не такого поворота разговора.
— А почему собственно нет? Конечно можно, ты же не посоветуешь мне застрелиться, — я постарался сказать это максимально серьёзно. — Давай, выкладывай.
— Ты не обижайся, но тебе срочно надо за парту садиться, — серьёзно сказал Гольдман, глядя мне прямо в глаза. — Не сегодня-завтра тебя начнут двигать вверх, это очевидно всем, а у тебя семь классов всего. И знаешь, ситуаций, когда как раз смотрят сегодня на бумажку, много. Очень много, поверь мне. Сейчас не революционные времена, когда на это вообще не смотрели. Тогда главное было, что ты за дело горишь, а образование потом получишь, в процессе. А теперь другое время, другие порядки, другие требования. Так что давай, выбирай каждый день несколько часов и грызи гранит науки, чтобы экстерном сдать за среднюю школу и сразу же дальше идти, институт в конечном итоге иметь целью. Ты толковый мужик, справишься быстро. У тебя голова работает, это видно. Не то что у многих с дипломами.
— Спасибо, Илья Борисович, за совет. Я, честно говоря, и сам об этом думать начал, да всё никак руки не доходят. То одно, то другое, времени не хватает катастрофически.
— А ты не думай, а заканчивай работу на сегодня и в свой Блиндажный за учебники. Я знаю, Аня тебя ими снабдила хорошими, вот и давай вперёд. И Андрюху своего рядом сажай, пусть готовится тоже экстерном техникум заканчивать. Вы там вдвоём и позанимаетесь, друг другу поможете, один объяснит, другой проверит. Тебе надо и отдохнуть по настоящему, и немного охладить свой мозг, отвлечься от работы, — он помолчал, потом добавил. — Мы берём повышенные соцобязательства и завтра утром покажем план, как мы представляем развитие нашего завода. Так что сегодня можешь себе позволить пораньше уйти, не задерживайся.
Я невольно опять заулыбался, и Гольдман показал мне кулак с деланной угрозой в глазах.
— Я о нём забочусь, как более старший и опытный товарищ, даю мудрый жизненный совет, а он тут… Улыбается. Несерьёзно относится.
— Спасибо, Илья Борисович, ты знаешь, а я твоему совету последую обязательно, — серьёзно сказал я. — Действительно, надо этим заняться вплотную. Время ещё есть вечером, пока не стемнело совсем. Часа три-четыре выкрою.
— Вот и умница. А то носишься как угорелый с утра до ночи, а потом упрёшься в потолок из-за образования, и обидно будет. Способности есть, талант есть, а бумажки нет. И всё, карьера закончена.
Иногда бывает, что принятие какого-то решения даётся с неимоверным трудом, когда ты прикидываешь и так и эдак, и не можешь решить, как правильно поступить, казалось бы, в очевидной ситуации. Взвешиваешь все за и против, советуешься с другими людьми, а решение всё не приходит. Мучаешься, сомневаешься, теряешь сон по ночам.
А иногда на бегу принимаешь решение, почти в буквальном смысле на раз-два, не задумываясь особо. Или просто какое-нибудь вовремя услышанное слово подвигает тебя на какое-нибудь, как потом выясняется, судьбоносное решение, меняющее всю жизнь. Вот разговор с Гольдманом и был, наверное, именно таким судьбоносным моментом. Простые слова, сказанные в нужный момент нужным человеком, который не желает тебе зла.

----------

Глава 10

В Блиндажном мы не были почти две недели, и я поразился, насколько здесь всё изменилось в лучшую сторону.
По мановению волшебной палочки, конечно, на месте блиндажей не появились капитальные дома, но в пределах самого Блиндажного разобраны все развалины, дороги засыпаны щебнем и хорошо укатаны. Его центром постепенно становятся три восстановленных здания. Они все три примерно одинаковые, до войны это были общежития, в которых размещались какие-то административные учреждения. Все они были трехэтажные, но так как общее решение было не рисковать и все здания, восстанавливаемые с использованием «дедовских» технологий, ограничивать по этажности, то сейчас они имеют всего по два этажа.
Все три здания внешне сейчас почти как близнецы: каждое примерно сто двадцать метров на двадцать, что дает общую площадь почти две с половиной тысячи квадратных метров каждого. В одном из них уже заканчиваются внутренние работы. Это будет полноценная средняя школа с вечерним отделением.
С учителями пока напряженка: всего восемь человек, двое на начальную школу и шестеро на среднюю. Они, конечно, героическими усилиями закроют все предметы, но мы еще не знаем точно количество детей, которые сядут за парты через три месяца.
Если сильно напрячься, то вполне можно будет говорить и о трех тысячах учеников. Это учеба в три смены, и, конечно, такую прорву учеников восемь учителей не потянут. Нормальная загрузка, в моем понимании, это не больше полутысячи детей. Да и то при условии, что занятия будут идти в одну смену.
Понятное дело, сейчас это мечты. Но три тысячи детей это я уверен перебор, реально такого количества школьников сейчас нет. Конечно если рассматривать эту школу как одну чуть ли ни наполовину разрушенной части города, то тогда безусловно наберется. Но такого кошмара не должно быть.
Завод Ермана обещает поставить нужное количество школьной мебели, так что здание к учебному году будет готово. А вот всё остальное полнейшая неизвестность: будет ли хоть минимально укомплектован штат, как решится вопрос с учебниками и теми же тетрадями, и прочее. Тут одни вопросы и пока ни одного ответа. Городское руководство обещает помочь, но когда именно и в каком объеме, никто сказать не может.
Второе здание, это больница с поликлиникой и детский сад-ясли. Такое размещение детского дошкольного учреждения, конечно, нарушение всяческих санитарных норм и правил, но кто сейчас здесь, в разрушенном городе, вообще о них вспоминает. Здесь закончены внутренние работы на первом этаже и ведутся на втором. По минимуму на первом этаже и медицина, и сад-ясли уже почти работают. К осени планируют закончить это здание полностью, тоже к первому сентября.
Оба здания уже подключены к воде, канализации и электричеству, которое есть в Блиндажном везде. Линии проложены капитально, не временные, а настоящие, рассчитанные на долгую эксплуатацию.
А вот третье здание пока стоит отремонтированной коробкой, смотрящей на мир забитыми глазницами окон. Сил и средств на него пока нет. Будет ли оно достроено в этом году или придется ждать следующего, неясно.
Здесь всем заправляет Иван Петрович Сидоров, он тут один во всех лицах: начальник строительного участка, бригадир и комендант Блиндажного. Бригада и, соответственно, участок у него пятьсот с небольшим человек. И все достижения, это добровольный внеурочный труд обитателей Блиндажного. В черкасовских бригадах тут все, от десяти-двенадцати лет до самых возрастных жителей. Народ, кстати, тут приводит в порядок и набережную Волги. Работы еще кругом непочатый край, но уже виден результат.
Иван Петрович наметил еще несколько полуразрушенных домов, которые, по его мнению, вполне годятся к восстановлению, но пока там идет только окончательный разбор развалин. Сначала надо закончить с тем, что уже начато, а потом браться за новое.
Все блиндажи капитально отремонтированы, и везде есть отопление. Есть уличные колонки, подключенные к центральному водоснабжению, а в бане и столовых, их тут две, есть не только вода, но и канализация. Назвать их чистыми блиндажами уже нельзя, сверху приличные деревянные надстройки, особенно в столовых. Люди стараются обустроить свой быт, делают это с энтузиазмом и выдумкой.
Решен вопрос и с санитарно-гигиенической зоной. Вернее, зонами, которых здесь целых пять. Это вообще просто нормальные бараки, построенные из того, что удалось собрать на развалинах. Но в них есть и вода, конечно, пока только холодная, и канализация, которая уже центральная.
И есть огромное достижение, прачечная. Она пока тоже в построенном на скорую руку бараке, но Иван Петрович приглядел какие-то развалины, на фундаменте которых он мечтает осенью начать возводить здание настоящего капитального банно-прачечного комбината. Мечтает вслух, с энтузиазмом рассказывает всем желающим слушать о своих планах.
Абсолютно всё, что сделано и оборудовано в Блиндажном, это заслуга двух человек: нашего первого коменданта Василия Матросова и Ивана Петровича Сидорова, которому Василий плавно передал все свои полномочия в Блиндажном. Они сумели организовать людей, вдохнуть в них веру в будущее, заставить работать не за страх, а за совесть.
Добровольное движение помощи в восстановлении города называется черкасовским, оно стало массовым благодаря обращению этой бригады к сталинградцам через городскую газету. Но первые бригады добровольных помощников реально появились в Блиндажном, практически с первого дня, когда ребята с Урала начали его обживать. Василий с первой минуты стал там неформальным лидером и быстро организовал ребят. И к тому времени, когда началось черкасовское движение, в Блиндажном добровольными помощниками были абсолютно все. Тот же банно-прачечный комбинат Иван Петрович собирается строить исключительно черкасовскими бригадами. Люди сами хотят работать, рвутся помогать городу подняться из руин.
Когда мы приехали в Блиндажный, я сразу же понял, что разговор с Гольдманом, это не просто так: Иван Петрович нас ждал. За время нашего отсутствия наш блиндаж капитально перестроен, он теперь на четырех человек: в нем три как бы маленькие комнаты, две спальни на два человека каждая и относительно большая общая комната, в которой установлена капитальная буржуйка.
На входе сделан тамбур, а так как он изначально был очень широким, то появилась и небольшая, достаточно капитальная стена с настоящим одностворчатым распашным окном. В блиндаже есть электричество, но оставлены и масляные лампы для аварийного освещения, мало ли что. Есть и телефон, притом не времянка, а уже нормальная телефонная линия. Связисты понемногу начали восстанавливать нормальные телефонные линии, Москва сумела обеспечить город новым оборудованием связи, и дело теперь за малым: всё восстановить, максимально устанавливая новое оборудование.
Иван Петрович, хотя и сделал вид, типа, а что такого, Георгий Васильевич, тут все так и было, да и вообще я ничего не знаю, ведь просто мимо проходил, но свою довольную улыбку скрыть не смог. Она расползалась по его лицу, несмотря на все усилия изобразить полное безразличие.
— Партизаны вы все, однако, — попытался я говорить как можно строже.
Но, конечно, у меня ничего не получилось, почему-то набежали слёзы, и я только смог выдавить:
— Спасибо, братцы. И чья это была инициатива, интересно бы знать?
— Товарища Андреева и его супруги. Ксения Андреевна очень на всех ругалась, — Иван Петрович раздраженно махнул рукой, — вот балбес я, все-таки проболтался.
— Не переживай, Иван Петрович, мы тебя не выдадим, — я постарался сделать серьёзное лицо.
— Надеюсь, — пробурчал Иван Петрович, — а теперь давайте сначала в баню. После такой работы надо привести себя в порядок, а потом уже всё остальное.
Ровно в восемь вечера, когда мы после бани еще успели, как белые люди, поужинать в одной из столовых, Иван Петрович опять пришел к нам в блиндаж.
— Георгий Васильевич, у меня приказ, вы должны в двадцать часов позвонить товарищу Андрееву, — сказал он официальным тоном.
Я подошел к телефону, снял трубку и попросил соединить меня с кабинетом Виктора Семёновича. Виктор Семёнович, видимо, звонка ждал и практически без какой-либо паузы начал говорить:
— Довожу до вашего сведения, товарищ Хабаров, что ваше персональное дело рассмотрено на бюро горкома, принятое нами решение поддержано городским государственным комитетом обороны. Мы пришли к выводу, что ваша работа на износ до добра вас не доведет и поэтому решили. Завтра у вас начинается двухсуточный отпуск. На работу вы имеете право выйти только четвертого июня 1943 года в восемь ноль-ноль. Впредь вы должны ежедневно отдыхать не менее шести часов в сутки, ваш рабочий день не может превышать двенадцати часов. Раз в неделю у вас должен быть выходной. По такому графику вы должны будете жить до момента получения полного среднего образования, а потом, после перерыва, до получения высшего.
Виктор Семёнович сделал паузу и уже нормальным, не официальным тоном продолжил:
— Нам каким-то образом надо срочно вернуть из эвакуации наши три института и три техникума: механический, индустриальный и строительный. Я сегодня, когда вернулся из Спартановки, беседовал с товарищем Вознесенским. И мы с ним обсудили и эту тему. Как только будут созданы минимальные условия, институты и техникумы начнут возвращаться. Мы тут уже прикинули, наверное, первым на очереди будет мединститут. Наши доктора говорят, что для старших курсов можно организовать обучение на базе уже существующих больниц и госпиталей. Институт был эвакуирован очень рано, добровольцами брать его сотрудников и студентов было запрещено, так что с кадрами у них всё более-менее. А как остальные, брат, тут от тебя зависит.
Виктор Семёнович, видимо, положил трубку на стол и распорядился кому-то находящемуся в его кабинете:
— Принесите полученные телефонограммы, — слышно было, конечно, так себе, но я отлично разобрал всё, что он сказал.
Послышался шорох бумаги, чьи-то шаги, потом опять шорох, и Виктор Семёнович вновь взял трубку:
— А теперь слушай. Значит, так. Тебя как автора уведомляют, что получение патентов на ваше изобретение в США и Великобритании успешно завершено. В Англии пока о его производстве речи не идет. А в Америке производство будет запущено в ближайшие недели. Четверть выпущенного будет поставляться в СССР. Кроме этого, по требованиям советской стороны будет осуществляться бесплатная поставка дюралюминия для максимального производства ста тысяч протезов в год. Кроме этого, есть закрытые статьи соглашения, о которых тебя принято решение не информировать в силу их секретности в настоящее время. Секундочку.
Виктор Семёнович сделал паузу, и я явственно услышал шорох бумаги.
— Теперь о твоих личных просьбах или требованиях, не знаю даже, как их назвать. В ближайшие дни в Сталинград про твою душу приедет представитель американского посольства. Он член высокопоставленной американской семьи, вроде как дядя этого молодого американца, из-за ультиматума которого своим родителям вся эта каша и заварилась. Ему и еще кому-то наши дипломаты вручили твои протезы. Вот этот дипломат и приедет, чтобы всё обсудить, сколько и чего тебе надо для сельского хозяйства. Всё это будет бесплатно, за счет семей, чьи дети получили протезы. И последнее. В Нью-Йорке под погрузкой уже стоит транспорт, который, в том числе, доставит сантехнику, кабели, провода и разные выключатели с розетками для Сталинграда. Поздравляю тебя по поручению товарища Вознесенского и от себя лично. Отдыхай и давай грызи гранит науки.
Виктор Семёнович положил трубку, а я еще несколько минут держал свою в руках, пытаясь до конца понять всё, что он мне сказал. Нет, сегодня определенно великий день. Утром товарищ Андреев рассказывает нам о решениях, принятых на государственном уровне касательно нашего завода. А сейчас я услышал то, что касается лично меня, хотя как можно говорить «лично меня». Это тоже касается всех, всего города, всей страны. Осталось только получить положительные известия из Азербайджана, и тогда можно будет сказать, что всё складывается как нельзя лучше.
Минут через двадцать я наконец-то пришел в себя, и мы с Андреем сели за учебники. Он оказался очень даже прилично подготовленным и образованным человеком. Я не вижу каких-либо проблем для себя пока в большинстве предметов, кроме трех: немного истории и достаточно капитально географии. И настоящий Георгий Хабаров 1924 года рождения с немецким не то что не дружил, но сдать его экстерном будет очень и очень трудно. А вот историю с географией подтянуть будет не сложно. А всё остальное без каких-либо проблем, кроме одной: мои знания химии и физики явно выходят за пределы нынешних знаний образца 1943 года. Придется быть осторожным, чтобы не наговорить лишнего на экзаменах.
Михаил получил два дня выходных, а Кошевой, конечно, остался. Его службу никто не отменял, и с Блиновым они эти дни будут меняться, как положено, и ночевать, конечно, в нашем блиндаже. В двенадцать ночи я решил, что пора спать. Почему-то у меня была уверенность, что со сном будут проблемы, но как приятно было ошибиться. Я, наверное, только положил голову на подушку, как сразу же заснул.
Проснулся я около девяти утра и сразу же начал размышлять, как бы мне попасть на стройку, но уже сменившийся Блинов только отрицательно покачал головой.
— И не мечтайте, Георгий Васильевич, у меня приказ даже применять силу, если вы решитесь нарушить и попытаетесь куда-либо поехать. Только чрезвычайное происшествие, да и то с санкции горкома партии, — грозно пресёк мои поползновения товарищ лейтенант Блинов. — Так что даже не пытайтесь меня уговорить или обмануть. Приказ есть приказ.
Поэтому после непродолжительных размышлений я предложил Андрею после завтрака осмотреть местные строительные достопримечательности, потом сходить на Волгу и сесть за учебники. День надо провести с пользой, раз уж на стройку не пускают.
Первым делом мы сходили в будущую школу. И это действительно уже школа, а не просто здание. Во многих классах уже стоят новенькие парты, как раз при мне с завода Ермана привезли еще одну партию, и грузчики аккуратно разгружали машину. Александр Павлович, директор школы и по совместительству учитель географии, был тут же и производил впечатление абсолютно счастливого человека. И дело было не только в новых партах и даже, наверное, вообще не в школе как таковой.
Накануне товарищ Воронин лично привез в школу пришедшие из Москвы разрешения нашим трем учителям вызвать в Сталинград свои семьи. Они были счастливчиками по сравнению со своими коллегами, которые были призваны с территорий, оказавшихся под немецкой оккупацией. Это, кстати, скорее всего, будет плюс три учителя к имеющимся восьми.
В школе меня больше всего поразили достаточно большой актовый и настоящий спортивный залы. Окна в актовом зале еще не полностью застеклены, и там стоит полумрак, а вот спортзал полностью готов, висят даже два новеньких каната. Я сразу вспомнил характеристику, данную Николаю Козлову Анной Николаевной: гений снабжения. И это действительно так.
Где и как он сумел найти всякие спортивные снаряды, те же канаты, загадка. Или большие стекла для школьных окон. Но он это сделал буквально за пару дней, стоило ему выйти на работу. И их уже к нам доставили.
В нашем присутствии бригада стекольщиков заканчивала работу в спортзале, и сегодня, во второй половине дня, они собираются перейти в актовый. Работают споро, профессионально, видно, что мастера своего дела.
В больничном корпусе работа тоже кипит, треть уже отделанного первого этажа, это ясли-сад. Первые дети тут должны появиться буквально со дня на день, а поликлиника первых своих пациентов примет завтра. В ней откроют прием целых три доктора: терапевт, хирург-травматолог и гинеколог. Оснащение кабинетов пока еще очень скудное, но это дело наживное. Медицинского персонала на местах нет, они все в полном составе с утра уехали в горздравотдел, который, понятное дело, пока расположен в Кировском районе.
На втором этаже ничего особенно интересного я не увидел, обычные отделочные работы. Единственное, конечно, с сожалением посмотрел на уже установленную сантехнику, вспомнив слова Виктора Семёновича о стоящем под погрузкой в Нью-Йорке транспорте, который должен будет привезти нам всё новенькое, американское. Но тут же пришла мысль, а когда это будет? Да и всё, что сейчас здесь, что в школе, можно сказать, в отличном состоянии.
На нашем складе есть достаточно много оборудования, которое отремонтировано почти идеально. В частности, отдельно лежит всё собранное в заводских поселках. В тех же Верхнем и Нижнем Тракторного изначально всё было американское, пусть и образца начала тридцатых годов. Наши артельщики, конечно, молодцы, то, как они это всё ремонтировали и восстанавливали, достойно только восхищения. Так что сожалеть, что нам приходится устанавливать б/у, не стоит. Это всё равно качественная техника, которая еще долго послужит.
На школу и больничный корпус удалось каким-то чудом найти и новые провода, как и всё остальное электрооборудование.
А вот третье восстановленное здание стоит пока пустое, окна временно заделаны чем-то вроде потрепанной фанеры, уже установленные двери заперты на замок и опечатаны. Что здесь будет, еще не решили, в ближайшие дни, когда отделочники начнут освобождаться, соберем трестовскую «думу» по этому вопросу. Вариантов много: и жилье, и какие-то конторы, и клуб, и что угодно еще. Но скорее всего это будет все-таки общежитие, возможно семейное.
Возвращаясь после инспекции, мы столкнулись с пятью нашими рабочими после ночной смены, вернувшимися домой в Блиндажный. Многие переехали в Спартановку, а эта пятерка осталась здесь. Причина самая тривиальнейшая, дела амурные. Двое уже женаты, а трое собираются, и дамы сердца работают здесь, в Блиндажном.
Они тут же подошли ко мне и без всяких вопросов начали рассказывать:
— Георгий Васильевич, не переживайте и спокойно отдыхайте. Владимир Федорович велел передать, что всё идет по плану и без проблем, к вашему возвращению монтаж будет закончен.
— И как это смотрится? — у меня аж всё внутри задрожало, так мне захотелось оказаться сейчас на стройплощадке.
— Отлично. Владимир Федорович доволен, говорит, что такими темпами управимся раньше срока.
— Ладно, мужики, — закончил я разговор, — давайте идите отдыхать, вам опять в ночь выходить.
Воспоминания о военной Волге полностью перекрывали то, что было в моей голове от Сергея Михайловича. За всё время, что я в Сталинграде, я еще ни разу не был на берегу великой русской реки. Мне было просто страшно, даже простая мысль о ней вызывала страшные картины нашего десанта.
И сейчас я со страхом шел на волжский берег. В голове уже начинали звучать те страшные военные звуки, которые сопровождали наш бросок с бронекатеров. Я почувствовал, как мои ноги стали становиться ватными, и поэтому остановился, тяжело оперевшись на трость.
— Нет, мужики, не могу. Тут рядом то место, где мы высаживались с бронекатеров, — не знаю, слышали ли мои слова Андрей с Блиновым, но они молча развернулись, и мы пошли обратно.

----------

Глава 11

Двух дней мне вполне хватило, чтобы понять суть моей проблемы с получением корочек о полном среднем образовании. Как это будет на практике, я примерно знаю, но конкретно надо будет обратиться в гороно и какую-нибудь школу. Но сначала надо определиться, а потяну ли я это вообще.
С грамотностью у меня всё нормально, письмом владею уверенно. Поэтому учебники русского языка я быстро просто пролистал, отмечая основные разделы. Литературу подготовить будет несложно, думаю, достаточно внимательно прочитать учебник и освежить в памяти произведения. Список требуемой литературы, притом реальный, уже составленный гороно в январе сорок третьего года, на руках уже есть.
Документ печальный и показательный. Иностранная литература почти вся пошла под нож из-за войны и связанных с ней идеологических требований. Нет Байрона, выброшены немцы, Гёте и Шиллер исчезли из программы, убрали Мольера. Остался лишь обзор «Отверженных» Гюго и пересказ чего-то из Шекспира, но достаточно просто назвать его основные произведения и показать хоть какое-то знакомство с творчеством этих авторов.
Русская литература представлена шире, хотя и здесь чувствуется влияние времени. Есть «Тарас Бульба» Гоголя, Пушкин с «Песнью о вещем Олеге» и «Полтавой», Лермонтов с «Бородино». Это основное, фундамент программы. «Война и мир» Толстого дана в сокращении, что понятно при нынешних обстоятельствах. «Слово о полку Игореве» обязательно, былины о богатырях тоже включены. Обзор «Анны Карениной» и горьковской «Матери» тоже обзорно, без глубокого погружения. «Преступление и наказание» Достоевского выборочно, десять или двенадцать глав, самые ключевые для понимания.
Советская литература начинается очерками Горького и отрывки из «Тихого Дона» Шолохова. Ключевое произведение современности — «Как закалялась сталь» Николая Островского, которую я считаю гениальным произведением и искренне люблю. «Разгром» Фадеева, рассказы о Гражданской войне, воспитывающие правильный дух. И уже совсем свежее: «Жди меня», и конечно, «Убей его!» Константина Симонова. Страшное стихотворение, написанное и опубликованное в первые дни начавшейся Сталинградской битвы, когда враг рвался к Волге.
Всё это я, то есть в большей степени Сергей Михайлович в своё время, читал, и проблем с литературой нет. Что-то надо немного освежить в памяти, перечитать ключевые эпизоды. А «Песнь о вещем Олеге», «Бородино» и стихи Симонова хоть сейчас наизусть прочту, они въелись в память намертво.
Удивительно, но отлично помню школьный курс математики. Смотрел учебники, и всё моментально всплывало в голове, словно я решал эти задачи вчера. Уравнения, геометрия, тригонометрия, всё на месте, знакомое и понятное. Такой же результат был по физике и химии, знания оказались крепкими и систематизированными.
Главное не начать выдавать то, что ещё не открыто, особенно в химии, где легко проговориться о будущих открытиях. Ну тут хорошо, что особо глубоких познаний в органике у меня нет, это не моя область интересов. Сергей Михайлович особо её развитием не интересовался, да и в школе не очень любил, предпочитая физику и математику. Одним словом, недели, думаю, за глаза хватит на эти три дисциплины, чтобы довести до экзаменационного уровня.
Вообще нет проблем с биологией, вернее, с анатомией человека, которую изучают в восьмом классе. Материал знакомый, структурированный, требующий скорее повторения, чем изучения с нуля. И с черчением, естественно, вопросов не возникает, это моя стихия, учитывая инженерное образование и опыт.
История с географией тоже при внимательном рассмотрении ерунда, никаких сложностей. Во-первых, география уже экономическая, и я её, как оказалось, неплохо знаю, благодаря практическому опыту и чтению специальной литературы. Также как и историю, которая всегда меня интересовала и в которой неплохо ориентируюсь.
Остаются предметы особого рода: Конституция СССР, иностранный язык, трудовое обучение, начальная военная подготовка и физкультура.
Трудовое обучение, начальную военную подготовку и физкультуру даже не обсуждаем. Понятное дело, здесь у меня будет, как станут говорить позже, «автомат». С моим боевым опытом и фронтовым прошлым военная подготовка простая формальность. Физкультура тоже не проблема, несмотря на ранение.
Конституцию СССР я отлично знаю, потому что Сергей Михайлович учил её в школе, причём именно сталинскую Конституцию образца тысяча девятьсот тридцать шестого года. Сначала в чистом виде, как она была изначально принята на Восьмом Чрезвычайном съезде Советов, и лишь потом её изменения, которых пока немного. Сейчас действует первоначальный вариант, и я помню её статьи практически наизусть.
Остаётся немецкий язык, и вот тут засада. Был бы английский, не было бы никаких проблем вообще. Но Хабаров Георгий Васильевич в семилетней школе изучал именно немецкий, как и положено в те годы. Что-то в голове, конечно, осталось, базовые основы никуда не делись, но это единственный предмет, который реально надо подтянуть, причём серьёзно и методично.
Поэтому половину времени, отведённого за два дня моего вынужденного отдыха на учёбу, я посвятил именно немецкому языку. Выучил, вернее, обновил знание алфавита, который подзабылся. Освежил фонетику, вспомнил правила чтения и произношения. Повторил основы грамматики, артикли, склонения, спряжения глаголов. И начал методично заучивать немецкие слова, внесённые в словари учебников, составляя карточки и повторяя их по несколько раз в день.
Андрей, оказывается, привёз с собой целый рюкзак учебников из института и просто сел их планомерно изучать, готовясь к экзаменам. Я думаю, что ни о каком дипломном проекте у него речи сейчас не будёт, всё ограничится госами, то есть государственными экзаменами. Времени на полноценную защиту диплома просто нет, да и обстоятельства не те.
Два дня пролетели незаметно, словно и не было их вовсе. Четвёртого июня я, как и было условлено, ни минутой раньше, но и ни секундой позже, подъехал к строительной площадке на нашей верной «эмке».
Монтаж первой коробки полностью закончен, и она стоит передо мной во всей красе, двухподъездная и трёхэтажная, первый реальный результат наших усилий. Монтаж следующей коробки мы начнём только после того, как мы решим вопрос с испытаниями этой, самой первой. Спешка тут неуместна и опасна.
Какие именно испытания необходимы и как их грамотно проводить, я уже расписал заранее в подробном техническом задании. Когда-то Сергей Михайлович этим вплотную занимался в своей инженерной практике, да и учился на отлично, штудируя все нормативы. Поэтому никаких принципиальных проблем с организацией испытательных работ не возникло.
Сейчас мы должны выполнить несколько критически важных задач. Сделать надёжную крышу, обеспечивающую защиту от осадков. Поставить всю необходимую сантехнику, водопровод и канализацию. Смонтировать электрику, проводку и освещение. И только после этого начать комплексные натурные испытания всей конструкции.
Если монтаж выполнен правильно, без нарушений технологии, то никаких серьёзных проблем возникнуть не должно. Поэтому людям в белых халатах, и было поручено всё скрупулёзно записывать и при необходимости фотографировать каждый этап. Всё это, и записи, и фотографии, должны быть в конторе у Гольдмана, и он со своими инженерами уже должен начать всё проверять, анализировать каждую мелочь. Пока они будут этим заниматься, монтажные бригады начнут готовиться к испытаниям и параллельно к возведению второго дома, который мы тоже обязательно пропустим через полный цикл испытаний.
Конечно, мне по большому счёту нельзя было уходить со стройплощадки на два дня, а следовало контролировать всё лично, самому. Но я уверен, что технологию монтажа описал предельно подробно, без каких-либо ошибок и недомолвок, и если рабочие всё делали строго по инструкции, то никаких неприятных сюрпризов быть не должно. Тем более что контролёры стояли буквально над душой у каждого монтажника, фиксируя малейшие отклонения.
Владимир Фёдорович подходит ко мне неспешной походкой с двумя мужчинами неопределённых лет. Я сразу понимаю, что это его сын и зять, о которых он говорил, и меня внезапно охватывает странное чувство растерянности и какой-то необъяснимой паники.
Я не могу точно определить их возраст, хотя обычно с этим проблем не бываю. Они стрижены наголо, под ноль, и чем-то неуловимо похожи друг на друга, хотя кровными родственниками не являются. Один из них, сын нашего прораба, и ему должно быть не больше сорока пяти лет, если считать, что Владимир Фёдорович произвёл его на свет примерно в двадцать лет.
И тут я внезапно понимаю, почему они словно на одно лицо и почему возраст определить так сложно. Это на их лицах, выжигая всякую индивидуальность, лежит страшная печать войны. Наверное, она и на моём лице тоже, но оценивать себя объективно сложно, да и нет желания. Мой разум категорически отказывается это делать, просто чтобы мне не уйти в безумие, которое опасно приближалось во время моих страшных воспоминаний о бомбёжке Минска, о нашей высадке с бронекатеров под шквальным огнём и кошмарной рукопашной схватке. Эти двое, видимо, тоже заглянули в бездну войны и безумия, и это изменило их навсегда и сделало похожими друг на друга.
По этой причине, наверное, мне все подчиняются беспрекословно, хотя многим я гожусь в сыновья по возрасту, а некоторым и во внуки, если честно. И обращаются исключительно на «вы» и строго по имени-отчеству, соблюдая дистанцию. Только Виктор Семёнович может иногда тыкнуть и Егором назвать. Да тётя Маша, которая вообще-то особый разговор. Ну и в редкую стежку Гольдман может себе позволить некоторую фамильярность, но и то осторожно.
Приглядевшись внимательнее, я всё-таки понял, кто есть кто, и различил их по мелким деталям. И не ошибся в своих предположениях.
— Знакомьтесь, Георгий Васильевич, — Владимир Фёдорович первым представил высокого мужчину справа, — мой сын Фёдор Владимирович. И мой зять, — он кивнул на второго, чуть пониже ростом, — Григорий Андреевич Никулин. Они когда-то в одной группе учились, вместе на фронт ушли. В курс дела уже немного вошли за эти дни, основное понимают.
Я коротко кивнул обоим, оценивая их цепким взглядом. Крепкие мужики, опытные, это видно сразу.
— Отлично, очень хорошо, — сказал я, пожимая им руки по очереди. — Давайте сейчас все вместе проведём тщательный наружный осмотр нашей коробки и пройдёмся по ней внимательно. Андрей за это время съездит на завод, узнает, как идут дела у Ильи Борисовича, готов ли их отчёт. Если они уже подготовили заключение по анализу монтажа первого этажа, то мы его внимательно изучим и возможно примем решение о начале монтажа следующей коробки. Сроки, установленные наркомом, вполне позволяют действовать активно, поэтому на испытания лучше поставить сразу два дома. Второй можно даже просто одну коробку без полной отделки.
— Вы, Георгий Васильевич, так уверены в качестве монтажа, что уже смело заявляете о работе со следующей коробкой? — недоверчиво покачал головой наш старый прораб, и в голосе у него явственно слышались сомнения. — Может, рановато? Испытания ещё не начинали даже.
— Если технология монтажа не нарушена ни на йоту, то я уверен абсолютно, — твёрдо, без малейшей тени сомнения в голосе заявил я и решительно повернулся к Андрею и Блинову.
Лейтенант Блинов чётко и неукоснительно выполнял данные ему инструкции по моей охране, и никогда дистанция между нами не превышала положенных пяти шагов. А сейчас, когда на площадке появились новые, незнакомые ему люди, он вообще стоял буквально в двух шагах, готовый к немедленному действию в случае угрозы. Андрей тоже был весь внимание, собранный и сосредоточенный, но стоял чуть сзади Блинова, держа в руках мои два подмышечных костыля, которыми я вынужден пользоваться, когда хожу по стройкам и заводам. Глупые попытки обходиться совсем без них, конечно, были поначалу, гордость мешала, но хорошо, что рядом всегда кто-то оказывался, и обошлось без падений и новых травм.
— Андрей, — обратился я к нему, — передай костыли лейтенанту, а сам быстро езжай на завод к Гольдману. Если у них уже есть готовый отчёт по первому этажу, то немедленно привозишь его сюда, не теряя времени.
Андрей, коротко кивнув, буквально бегом бросился выполнять моё распоряжение, направляясь к машине. А мы небольшой группой отправились проводить детальную инспекцию построенной коробки.
Сначала мы не спеша обошли её по периметру вокруг, внимательно всё разглядывая, изучая каждую деталь. Больше всего меня интересовали стыки между плитами, их герметичность и качество заделки, и, естественно, как именно плиты установлены на фундаменте, насколько надёжно закреплены.
Некачественное или неправильное замоноличивание — это огромнейший брак, критический дефект, который скажется абсолютно на всём и проявит себя почти сразу же во время испытаний, если не раньше. Но никаких внешних видимых недостатков я не обнаружил. Все маяки, всякие реперы и прочее необходимое при предстоящих испытаниях и уже заранее установленное на месте. Удовлетворённые первым результатом осмотра мы зашли в первый подъезд.
Сейчас в строительстве широко применяются монолитные литые лестничные марши, которые заливаются прямо на месте, но нам они категорически не подходят по срокам. Они изготавливаются непосредственно на объекте, и это далеко не быстрый процесс, требующий времени и точности. А самое главное они набирают проектную прочность так же, как и отлитые панели и плиты, двадцать восемь дней по нормативам. Поэтому с тяжестями по ним ходить сразу же категорически нельзя, можно разрушить конструкцию. Есть, конечно, и существенный плюс у такого решения: они с лестничной площадкой образуют единую монолитную систему, очень прочную и надёжную. Но для нас сейчас главное то, что почти месяц по ним даже просто ходить надо с большой осторожностью, почти неделю вообще не нагружая.
Поэтому у нас лестничные марши сборные, сделанные по другой технологии. Они отливаются заранее, одновременно с плитами и панелями на заводе, в специальных формах. Быстро монтируются на объекте с помощью крана и начинают эксплуатироваться сразу же, без всяких ограничений по нагрузке. Их монтаж тоже дело непростое, требующее квалификации и точности, и он также должен строго контролироваться на каждом этапе.
Владимир Фёдорович со своими сыном и зятем молча идут рядом, внимательно осматривая конструкции. Вопросов пока никто не задаёт, изучают, оценивают. Вроде бы всё в полном порядке, и чего языком без толку молотить, когда дело говорит само за себя. Закончив тщательный обход первого этажа, внимательно осмотрев все помещения и узлы, опять оценив подготовку этажа к испытаниям, мы выходим на лестничную площадку, и я спрашиваю:
— Товарищи, вопросы есть? Предложения, замечания? — это адресовано ко всем присутствующим, но отвечает, как старший, Владимир Фёдорович.
— Вопросов и предложений пока нет, Георгий Васильевич. Всё понятно, работа сделана качественно. Надо дальше смотреть.
— Тогда идём выше, — кивнул я.
В таком же режиме неспешного и внимательного осмотра мы проходим весь первый подъезд, этаж за этажом, а затем переходим ко второму подъезду. Установка всякой сантехники, труб и приборов, и монтаж электрики, проводки и выключателей, шла параллельно на втором этаже обоих подъездов.
По вертикально установленной на третьем этаже временной сварной металлической лестнице мы поднимаемся на крышу коробки, на самый верх. Первым, соблюдая меры безопасности, поднялся Блинов, осмотрелся. Я подал ему свои костыли, и медленно, но уверенно, держась за перила, поднялся следом за ним на крышу коробки.
Ко мне сразу же подошёл бригадир, руководитель всех работ по устройству крыши, мужик опытный и ответственный.
— Завтра к полудню всё закончим полностью, Георгий Васильевич, — доложил он. — Есть большая претензия к организации работ: освещение вечером и особенно ночью очень плохое, работать трудно. Люди устают, глаза напрягаются.
— А по всему остальному какие-то замечания есть? — спросил я, хотя про плохое освещение я и сам прекрасно знаю. Виктор Семёнович должен был обратиться к генералу с официальной просьбой временно передать нам несколько мощных зенитных прожекторов для освещения стройплощадки.
Опасность налёта немецкой авиации на Сталинград уже резко уменьшилась после нашей победы, и это вполне реально осуществить, техника есть. Но если не получится договориться по каким-то причинам, то ночной смены просто не будет, работать в темноте опасно.
— По остальному претензий нет, всё идёт нормально.
На устройстве крыши инспектировать детально, на самом деле, особо нечего. Народ здесь собран опытный, многие ещё до войны этим занимались, да и дело это известное, отработанное десятилетиями. Поэтому мы достаточно быстро заканчиваем осмотр и уходим вниз, нечего людям мешать работать, отвлекать их.
Гольдман с компанией своих инженеров уже подготовили подробный отчёт по монтажу первого этажа и вместе с Константином Алексеевичем Соколовым приехал к нам на стройплощадку. Соколов был до войны доцентом строительного факультета, преподавал сопромат и строительную механику, и ему давно пора с завода переходить на стройплощадку, где его знания нужнее. Я предполагаю его поставить руководителем проведения всех испытаний, он для этого подходит идеально.
Наша верная «эмка» стоит почти у самого подъезда первой коробки, и они, судя по нетерпеливым лицам, явно уже заждались меня, волнуются.
— Ну что, Илья Борисович, каково ваше резюме? — мне не терпится узнать результат их анализа, и я быстро беру протянутый мне документ, аккуратно напечатанный на машинке.
Заключение предельно короткое, всего несколько строк, и я с замиранием сердца, затаив дыхание, читаю официальный текст:
«Нарушений технологии монтажа первого и второго этажей при тщательном исследовании представленных письменных и фотоматериалов, способных повлиять на прочностные характеристики конструкции, не выявлено». Дата, подписи ответственных лиц, печать.
Я с видимым облегчением подаю заключение Владимиру Фёдоровичу и, выдержав небольшую паузу, пока он его негромко читает вслух для сына и зятя, говорю, с трудом сохраняя внешнее самообладание:
— Итак, товарищи, результаты отличные. Приступаем к следующему этапу работы без задержек. Владимир Фёдорович, вы начинаете монтаж второй коробки завтра же с утра. Контроль точно такой же, строжайший. Если не будет организовано адекватное ночное освещение прожекторами, то работаем строго в две смены, без ночной. Это касается и работ по устройству крыши тоже.
Протокол испытаний я разработал заранее, ещё несколько дней назад, и Константин Алексеевич тут же достаёт свой рабочий экземпляр из папки и молча приступает к подготовительной работе.
Я уверен в своих знаниях и практическом опыте, потому что нынешний Георгий Хабаров — это органичный и неразрывный сплав двух личностей: меня, реального человека тысяча девятьсот двадцать четвёртого года рождения, и заслуженного строителя России, человека, умершего уже в двадцатых годах двадцать первого века, которого ещё даже сейчас, в тысяча девятьсот сорок третьем году, вообще нет на белом свете.
Первый этап испытаний, который может и должен стать единственным при успешном результате, составляет ровно двадцать дней по плану. Но у нас он уже короче на целых три дня за счёт заранее проведённой тщательной подготовки всех материалов и оборудования. И поэтому мы можем сразу же начинать с пробного нагружения конструкций.
Первым делом мы проведём испытания несущей способности коробки здания, самое критичное. В прошлой реальности Сергея Михайловича для этого здание или его отдельную часть нагружали различными способами: мешками с песком; тяжёлыми бетонными блоками; металлическими калиброванными грузами или большими ёмкостями, заполненными водой. Нагрузку прикладывали строго ступенчато, с обязательными выдержками на каждом этапе для стабилизации.
Сейчас в нашем распоряжении есть песок в достаточном количестве, частично металлические калиброванные грузы и, конечно, большие ёмкости с водой. Реально использовать будем мешки с песком и возможно воду в бочках. Нормативное значение нагрузок я просто помню наизусть из практики, а с нашими инженерами, конечно, немного хитрю и говорю: ну, думаю, что надо примерно столько-то килограммов на квадратный метр. А они, люди умные, в науках сведущие, пусть считают по формулам и очередной раз удивляются моему якобы «гениальному» инженерному провидению.
Как это будет выглядеть в реальности на практике? Испытывать надо реальное перекрытие жилого дома, конкретный пролёт. Выбран участок размером три на шесть метров, восемнадцать квадратов. Контрольная нормативная нагрузка сто пятьдесят килограммов на квадратный метр по расчётам. Это в сумме две тонны семьсот килограммов общего веса, а с запасом, применяя коэффициент надёжности один целых две десятых, получается примерно три тысячи двести килограммов. Это суммарный вес на всю площадь, а не точечная нагрузка на одну точку. Этапность укладки грузов строгая: двадцать пять процентов от расчётной нагрузки, затем пятьдесят, потом семьдесят пять и, наконец, сто процентов с выдержкой на каждом этапе. На тех же лестницах и этажных площадках контрольная нормативная нагрузка намного больше, до пятиста килограмм.
Сегодня надо нагрузить максимум двадцати процентов от окончательных расчётных цифр. Это пробное, так называемое ознакомительное нагружение. В ходе него идёт проверка правильности схемы нагружения и работоспособности всех приборов, возможна корректировка программы испытаний. Приборы — это заранее установленные в ключевых точках маяки, рэперы и специальные измерительные приборы, которые привезли с собой посланцы академика Веснина из Москвы.
Это индикаторы часового типа для точного измерения прогибов и деформаций перекрытий; механические линейки и щупы, которые используются вместо сложных дорогих приборов для замеров прогибов и смещений; геодезические приборы, оптические нивелиры и теодолиты для измерения высотных отметок; стеклянные маяки для визуального контроля появления и развития трещин, но здесь основной метод — это гипсовые маяки, которые мы ставим сами в большом количестве. Также для точного контроля нагрузок будем использовать калиброванные грузы. В принципе, можно использовать и водные ёмкости, воду легко дозировать, но у нас нет острого дефицита металлических грузов, поэтому воду мы временно отодвигаем в сторону как резерв. И последнее — это визуальная оценка состояния бетона и возможный забор кернов при обнаружении подозрительных участков.
Завтра мы начнём уже настоящие, полномасштабные испытательные нагружения по полной программе. Всего будет проведено испытание восьми различных пролётов: по три пролёта в каждом подъезде на каждом этаже и два испытания на крыше для полноты картины. Таким образом, будут тщательно проверены прогибы перекрытий под нагрузкой; раскрытие трещин, если они появятся; работа стыков между панелями и остаточные деформации после полной разгрузки.
Также обязательно будут проверены лоджии, которые работают как консоли, лестничные марши на изгиб, межэтажные площадки, где самые большие пролёты и нагрузки.
Параллельно с этими испытаниями будут идти исследования пространственной жёсткости всей коробки, что в наших условиях означает испытания на горизонтальные нагрузки, являющиеся аналогами ветровых воздействий.
Для этого к коробке будут прикладываться значительные горизонтальные усилия различными способами: мощными домкратами, упирающимися в стены, их нам естественно предоставят сталинградские промышленные гиганты и конечно судоверфь; а также тягами и грузами через систему блоков, создающими боковое давление. Так проверим работу перекрытий как диска жёсткости, связывающего конструкцию; совместную работу стен и перекрытий под боковой нагрузкой; перераспределение усилий между отдельными панелями в системе.
Также параллельно будет проводиться тщательный выборочный контроль узлов и стыков панелей на герметичность; точные замеры раскрытия трещин и смещений, если они вдруг неожиданно появятся; детальное обследование сварных и закладных соединений и неразрушающий контроль, которым сейчас реально является только визуальный осмотр опытным глазом.
Последнее по списку, но не по значению — это проверка ограждающих конструкций, герметичности всех стыков и продуваемости помещений. Сейчас единственный доступный практический метод — это дымовые шашки.
Весь комплекс реальных натурных испытаний по плану займёт ровно семь рабочих дней при нормальных условиях. Затем ещё два дня отводится на проведение дополнительной геодезии и контрольных повторных замеров для уверенности. В самую последнюю очередь оценивается ползучесть коробки, её поведение во времени.
Естественно, есть запасные дни на случай форс-мажора, например, затяжной непогоды или каких-то технических проблем.
Если все испытания пройдут успешно, без выявления критических дефектов, то мы делаем обоснованный вывод, что на данном этапе ничего дополнительно проводить не требуется. И…
И садимся за стол, довольные собой и результатом. Спокойно и методично обрабатываем полученные результаты измерений, делаем выводы и оформляем подробный отчёт и техническое заключение для наркомата.
Отпущенного нам наркомом времени до первого июля, разумеется, за глаза хватит на монтаж двух, а при благоприятном раскладе и трёх коробок, и проведение полномасштабных натурных испытаний на двух из них, а при необходимости и на третьей для перестраховки.
Но это всё сработает только в том случае, если полученные результаты уложатся в те строгие допуски, которые я обозначил в техническом задании на испытания. Если нет, если будут превышения, то будем думать, искать причины.
Возможно, могут потребоваться более длительные наблюдения, например, при появлении трещин или превышении заложенных мною допусков по деформациям. Это может просто увеличить время проведения испытаний на несколько дней, а при неблагоприятном раскладе потребовать и каких-то существенных изменений в технологии производства плит и панелей на заводе и в процессе монтажа на площадке.
Уже после начала эксплуатации готовых домов надо будет обязательно проводить динамическое наблюдение за их состоянием и при необходимости какие-то дополнительные испытания, если возникнут вопросы.

----------

Глава 12

У меня в буквальном смысле чесались руки самому поучаствовать и в монтаже первых коробок, и в проведении их испытаний. И пришлось приложить некоторые усилия, чтобы заставить себя уйти со стройплощадки. Хотелось остаться, вникнуть в каждую деталь, проконтролировать каждое соединение панелей. Но разум подсказывал, что это неправильно.
Дальнейшая демонстрация своей «гениальности», большая глупость, может вызвать какие-нибудь нездоровые вопросы и мысли у тех же чекистов. Да и для пользы дела лучше, если опыт и знания будут нарабатываться, а не преподноситься на блюдечке с голубой каёмочкой. Главное я сделал, обозначил общую идею и показал магистральную дорогу. Теперь пусть люди сами идут по ней, набивая собственные шишки, получая собственный опыт. Один я никак не смогу в огромной стране в одиночку двигать такое дело.
Наш экспериментальный завод вне всякого сомнения уже отправился в автономное плавание. Как только начатые испытания подтвердят все мои якобы «расчеты и предположения», а наш главбух положит на стол все экономические расчёты, за будущее проектов крупнопанельного домостроения можно будет не беспокоиться. Цифры скажут больше, чем любые слова и обещания.
Правительственная комиссия, которая приедет в начале июля, вне всякого сомнения откроет зелёный свет перед моим проектом. На базе нашего завода будет построен первый в стране домостроительный комбинат и создан головной проектный институт. И через два года, к окончанию войны, всё уже будет готово для быстрого разворачивания масштабного жилищного крупнопанельного строительства по всей стране. Война рано или поздно закончится, а людям нужны будут дома. Миллионам людей миллионы квадратных метров.
И мне лично теперь, в первую очередь, надо заниматься другим: ускорением восстановления города и своей учёбой, вернее срочным получением корочек о наличии полного среднего, а затем и высшего образования. Уверен, что через год, когда вопрос «кто кого» в повестке дня стоять уже не будет, а на первый план выйдет «когда», восстановление Сталинграда станет одной из задач, стоящих перед страной, а не приоритетной, как сейчас. Поэтому мне надо спешить, чтобы по максимуму себя показать. Время работает против меня, мне надо успеть закрепиться на нынешних позициях.
В нашем местном партаппарате уже идут разговоры, что грядёт реальное и полное разделение руководства города и области. Чуянов скорее всего будет куда-нибудь переведён, и Виктор Семёнович вполне может занять его место, что безусловно откроет передо мной перспективы продвижения по партийной лестнице. Поэтому вопрос получения корочек становится критическим, так как вне всякого сомнения моя кандидатура на должность первого секретаря горкома естественно будет рассматриваться. Без образования в нынешних условиях это невозможно, как бы хорошо ты ни работал.
Кроме этого мне надо активно заниматься общегородскими делами и конечно подшефными хозяйствами Сталинградской области, в первую очередь опытной сельскохозяйственной станцией. Американцы, надеюсь, реально помогут нам. Я хочу получить от них племенное поголовье для начала развития напрочь отсутствующего сейчас в СССР промышленного птицеводства, производства бройлерной курицы и индюшки. Мясо нужно стране не меньше, чем дома.
То, что задача эта не менее сложная, а возможно даже более, чем создание крупнопанельного домостроения, я отлично знаю. Но попробовать очень хочется. Сергей Михайлович достаточно много занимался строительством именно промышленных объектов, в том числе нескольких крупных птицеводческих комплексов, и я отлично представляю все проблемы этого дела. Особенно создания одной из главных составляющих успеха, производства достаточного объёма не просто комбикорма, а именно нужных птичьих кормов. Но начать нужно с обзаведения поголовьем нужных птичек.
Всё это будет завтра, послезавтра и даже третьего дня. А сегодня, посмотрев, как наши прорабы, так я теперь буду называть Владимира Фёдоровича с сыном и зятем, с энтузиазмом приступили к монтажу второй коробки, а товарищ доцент с не меньшим рвением к началу испытаний первой, я направил свои стопы вместе с Гольдманом на завод. Всё шло своим чередом, без моего присутствия и контроля, что не могло не радовать.
Мне надо убедиться, что работа по проектированию домостроительного комбината и проектного института пошла. И после этого с чистой совестью ехать в горком, а потом и в трест. Дел накопилось множество, почти две недели я был оторван от текущих вопросов.
На заводе я увидел ожидаемую картину. Немногочисленные инженерно-технические кадры завода под руководством Петра Фёдоровича Савельева были заняты конкретнейшим и очень важным делом. Они занимались разметкой нынешней территории завода под будущее строительство. Кто-то стоял с рулеткой, кто-то вбивал колышки, кто-то делал записи в толстом блокноте.
Когда мы в горкоме разрабатывали проект панельного домостроения, то был составлен достаточно подробный план будущего завода, который даже привязан в общих чертах к конкретному месту. Поэтому доработать его труда не составило, и дело собственно за малым, всё это построить, оснастить и запустить в работу. Но дело это очень трудоёмкое и длительное.
Это конечно будет не большой домостроительный комбинат, который обеспечит своей продукцией всю область. Нет, это будет достаточно небольшой именно экспериментальный завод при проектном институте, который тоже должен будет появиться здесь же. Место для обкатки технологий, для испытаний новых решений, для подготовки кадров.
А уже на основе наработанного опыта в Сталинграде надо будет построить отдельный и большой типовой домостроительный комбинат. Разработать его проект должен наш будущий проектный институт как раз на основе полученного опыта со строительством опытного завода. Всё должно идти последовательно, одно вытекать из другого.
Наш экспериментальный завод во многом не является самостоятельным и критически зависит от Тракторного. У нас, например, общее энергохозяйство, транспортный цех и что очень важно, общее крановое хозяйство. Наше главное производство, непосредственное производство панелей, сейчас размещено так, что оно полностью обслуживается заводскими кранами. Это временное, но удобное очень и экономичное решение.
И сейчас надо просто полностью воплотить в жизнь наш план, разработанный в момент моего появления в Сталинграде. План, который тогда казался фантастикой, а теперь превращается в реальность.
Увидев меня, Савельев тут же подошёл ко мне. Лицо у него было усталое, но глаза горели энтузиазмом.
— Ну как тебе? — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Мы с Константином Алексеевичем всё ещё раз просчитали и проанализировали наш разработанный план. На этих площадях невозможно развернуть масштабное производство панелей. Совершенно невозможно, даже если очень захотеть.
— Так такая задача сейчас и не стоит, — ответил я спокойно. — Мы должны к окончанию войны отработать нашу технологию до мелочей. Это раз. Доказать, что это значительно дешевле, а самое главное быстрее. Это два. И третье, разработать план разворачивания новой отрасли промышленности с тем, что, когда вопрос о масштабном восстановлении разрушенного встанет в практическую плоскость, были готовы все проекты, отработаны технологии и подготовлен минимум кадров. Вот и все наши задачи на ближайшие два года.
— Да это, Георгий Васильевич, понятно, — вздохнул Пётр Фёдорович. — Сложно только всё это, — в его голосе появились нотки усталости. — И самое главное, мне не совсем понятно, кто и что должен делать? Полностью всё мы или как? Какая у нас зона ответственности?
— Я, честно говоря, тоже не знаю на все сто, — признался я. — Думаю, всё окончательно решится, когда госкомиссия приедет принимать первые дома. Это конечно в случае успешности наших испытаний. Тогда и станет ясно, кто чем будет заниматься, какие у кого полномочия и ресурсы.
— А ты что, сомневаешься в их успешности? — удивился Пётр и даже приостановился.
— Нет, — я решительно покачал головой. — Не сомневаюсь. Но нужна бумага, в которой будет сказано об их успешности и безальтернативности наших предложений. Без этой бумаги нам дальше никто не даст двигаться, как бы хороши ни были наши результаты.
— Но нам помощь нужна, к первому июля не справимся. Сложно на этой территории впихнуть всё необходимое, а если ещё и отделиться от Тракторного, то вообще невозможно. Площадей просто не хватает физически, — Петр вопросительно посмотрел на меня.
— Давай так поступим, — предложил я после короткой паузы. — По возможности я сюда направлю всех умных людей из треста и попрошу генерала оказать нам помощь силами инженерных частей группы войск. А вы с Константином Алексеевичем прикиньте перспективы использования правого берега Мокрой Мечётки сразу же за территорией Тракторного. Там как раз можно будет разместить проектный институт и всё необходимое, чтобы отделиться от Тракторного. Это без сомнения вопрос времени, рано или поздно придётся это делать.
— Хорошо, — кивнул Савельев. — Мы с Константином Алексеевичем съездим туда, посмотрим, что там и как. Прикинем варианты размещения. Может, действительно это решение.
Перед тем как уехать с завода, я попросил Гольдмана показать мне графики поставок цемента на завод и адреса поставщиков, если они известны. Меня в данном вопросе интересует только одно: начались ли обещанные поставки цемента с нового завода. Сегодня уже четвёртое июня, а обещали начать производство первого.
Оказывается, михайловские товарищи слово сдержали. Первую тонну продукции нового завода к нам привезли ещё поздним вечером первого. С ней они передали письмо, всего несколько слов, но каких! Обещание в течение месяца так нарастить масштабы производства, чтобы к началу июля полностью закрыть наши нынешние потребности. Если будет именно так, то многие текущие проблемы решатся в рабочем порядке, и можно смело работать на перспективу. Цемент сейчас для нас основа всего.
А сейчас мне надо проинспектировать всё, за что я отвечаю в городе. Всё-таки почти две недели был занят исключительно на заводе у Гольдмана. Конечно, мимо меня не прошло то, что происходит на Тракторном, но надо срочнейшим образом разобраться со всем остальным. Город большой, проблем множество. И первым делом я еду к Василию в Спартановку. Посмотреть, как там дела у наших поселенцев.
Это жук или имеет какую-то «агентуру», или каким-то образом предчувствует каждый раз моё появление. И вот сейчас, стоило мне только подъехать, как он вырос словно из-под земли. Будто и не было никаких дел, будто только меня и ждал.
— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант, — по-армейски приветствует он меня, вытягиваясь в струнку.
— Здравствуй, Василий, — отвечаю я. — Что это ты решил перейти на официальные рельсы? Мне как-то больше нравится общение на гражданский манер.
Хотя на самом деле мне всё понятно. Василий первый раз видит меня с Золотой Звездой на груди, и это определяет его поведение. Для него это знак, что передо ним стоит уже не просто начальник, а человек особого статуса.
— Не знаю, Георгий Васильевич, — честно и немного смущённо признаётся Василий, опуская руку. — Как-то само собой получилось. Звезду увидел и по привычке вытянулся.
— Хорошо, — предлагаю я и тут же меняю тему разговора. — Ты мне скажи, как у тебя дела, есть ли свободные места. Народ прибывает?
— Дела идут хорошо, — смущение Василия тут же проходит, и он бодренько начинает докладывать. — Лагерь в летнем варианте оборудован полностью, сейчас начали подготовку к зиме. К сентябрю должны везде быть печки. Уже заготавливаем кирпич для кладки, песок, глину. Есть почтовое отделение, медпункт, рабочая столовая. Думаем, как бы организовать детский сад и школу. Это сейчас самый больной вопрос, люди спрашивают постоянно.
— А сколько у вас детей? — тут же поинтересовался я. — И чем сейчас они заняты?
— Детей у нас пока немного, сейчас человек двести, — ответил Василий, почесав затылок. — Школьного возраста человек сто пятьдесят. Сейчас народ выкручивается как может, в основном более старшие помогают. Кто-то из матерей сидит с малышнёй, но это неправильно получается. Женщине на работу надо, а тут дети.
— А что сейчас мешает организовать детский сад? — удивился я.
— Так ведь кто-то должен там работать, а это значит остаться без рабочей карточки, — вздохнул Василий. — А на иждивенческой прожить ох как трудно. Четыреста грамм хлеба в день, это почти ничего. Кто согласится добровольно на такое? Если только совсем отчаянные. Свободных мест немного, но человек двести еще можем принять, а если уплотниться, то…., — Василий развел руками.
— Понятно, — кивнул я. — С карточками обещать не буду, но попробую что-нибудь придумать. А теперь скажи, что ты придумал с организацией школы? — вопрос на самом деле риторический. Василий естественно хочет её построить основательно и капитально, а не устроить в какой-нибудь палатке.
Я естественно не ошибся. Василий заулыбался и с немного заговорщицким видом предложил:
— Пойдёмте, покажу. У нас там дело интересное намечается.
Рядом с полевым лагерем, который больше чем наполовину расположен на территории довоенной Спартановки, Василий со своими активистами приглядели перспективный участок. Он был прилично расчищен ещё армейскими сапёрами, и наш народ это дело продолжил. Свободной земли стало прибавляться, и Василий уже строил планы на её использование.
До войны здесь у Тракторного были какие-то дополнительные складские помещения, с которыми с завода шла узкоколейка. Всё это войной уничтожено, но от некоторых капитальных зданий правда остались фундаменты, а от узкоколейки частично разрушенная насыпь. Кирпича здесь, кстати, пригодного для повторного использования, валялось множество.
Василий был конечно в своём репертуаре и сразу же положил глаз и на насыпь узкоколейки, и на развалины складов. Естественно он решил для воплощения своих планов использовать энтузиазм масс и свой уже достаточно большой авторитет, приобретённый им в Блиндажном. Там он показал себя организатором, и люди ему доверяли.
Владимир Фёдорович по его просьбе осмотрел складские развалины, показал более-менее уцелевшие фундаменты и подробно расписал, как их доводить до ума. Узкоколейку конечно никто восстанавливать пока не собирается, хотя вполне можно её насыпь использовать под трамвайное полотно. Это дело будущего, но наверное достаточно далёкого.
Со стороны Тракторного ещё силами армии полотно было более-менее приведено в порядок, и военные восстановили мост через Мокрую Мечётка до состояния пешеходного. По нему можно было перейти через речук, но не более того.
Черкасовские бригады, созданные Василием в Спартановке, занялись дальнейшим восстановлением моста, насыпи, которая частично идёт через палаточный лагерь, и конечно восстановлением и укреплением фундаментов бывшего склада. Работа шла споро, люди трудились с охотой.
Я молча осмотрел почти полностью восстановленную насыпь и фундаменты склада. Тех, которые можно использовать, девять. Достаточно для того, чтобы построить приличный комплекс зданий.
— Что сказал Владимир Фёдорович? — спросил я, закончив «экскурсию».
— Он сказал, что эти фундаменты можно отремонтировать и восстановить до такого состояния, что на них можно смело возводить двухэтажные здания, — ответил Василий. — Запас прочности позволяет. Главное правильно укрепить, подлить где надо бетона.
— Два этажа, это конечно ответ на следующий прямой вопрос, — усмехнулся я. — По опыту Блиндажного. Ты там тоже хотел двухэтажный дом строить.
— Конечно, — Василий не смутился и прямо ответил мне. — А зачем мелочиться? Раз строить, так строить нормально. Детям школа нужна настоящая, не какой-то барак на скорую руку.
— Хорошо, что ты предлагаешь? — спросил я, понимая, что у Василия уже есть готовый план.
— В Сталинград уже начали прибывать пленные, — начал он осторожно. — У них скоро закончится карантин. Можно попросить направить часть из них к нам? Рабочих рук не хватает, а работы много.
— Можно конечно, а на каких работах ты хотел бы их использовать? — уточнил я.
— Мост пусть восстановят, чтобы по нему грузовой транспорт мог ходить, и насыпь полностью, да так, чтобы она была полноценной автомобильной дорогой, — перечислял Василий. — А дальше для строительства на восстановленных фундаментах. Конечно должна быть хотя бы одна бригада наших строителей. Одними черкасовскими бригадами построить здание школы к осени не получится. Не успеем физически, даже если будем работать день и ночь.
— Я тебе ничего сейчас не скажу ни да, ни нет, — ответил я после паузы. — Просто немного ситуацией не владею. Но обещаю, что завтра-послезавтра отвечу. Надо в городе узнать, как вообще с пленными дело обстоит, кто ими сейчас распоряжается. Ты кстати из чего планируешь строить?
— Из кирпича конечно, Георгий Васильевич, — ответил Василий. — Тут в Спартановке, как и везде, его много можно набрать. Мы уже этим занимаемся. Народ по вечерам кирпич перебирает, целый откладывает, битый на подсыпку пускаем.
Из Спартановки я уезжал в хорошем настроении. Василий без сомнения человек из породы тех, на которых вся Россия держится. Таких людей надо беречь и всячески поддерживать.
Две недели сейчас это очень много, и я по дороге в Кировский это очень хорошо вижу. Основные дороги уже расчищены. Водопровод уже пришёл на Тракторный, день-два, и коммунальщики закончат работы с восстановлением центральных коллекторов водоснабжения и канализации и массово начнут восстановительные работы по разводке в районах. Город оживает, это чувствуется во всём.
Просто по факту центральной улицей Сталинграда становится будущий проспект Ленина. Сейчас это развалины нескольких улиц, но уже видна перспектива. Вдоль всех трёх заводов всё хорошо расчищено, все воронки засыпаны и укатаны. От южной оконечности «Красного Октября» проезд расчищен до того места, которое в будущем станет площадью Сталинградской Победы. Затем развалины интенсивно разбираются до будущей Комсомольской улицы через площадь Девятого января. Здесь проезд уже есть, он просто ещё не такой, как вдоль заводов.
Конечно я заехал на «Баррикады» и «Красный Октябрь». Но директоров ни на одном из них не застал. Оба были вчера вечером срочно вызваны в Москву вместе с парторгами ЦК. Видимо какое-то важное совещание, раз обоих сразу вызвали.
Отвлекать кого-либо на заводах желания не было совершенно, и я направился на наш ремонтно-восстановительный завод, который в отсутствие Дмитрия Петровича продолжал успешно работать. Там хоть можно было узнать что-то конкретное.
На заводе стоял дым коромыслом. Из Москвы пришла телефонограмма, что в ближайшие дни прибудет важная и очень многочисленная комиссия, задача которой окончательно решить судьбу собранных нами европейских подшипников и другого инструмента и различной оснастки. Телефонограмма, подписанная наркомом станкостроения СССР Александром Илларионовичем Ефремовым, поступила сегодня ранним утром и удивила всех своей непривычной формулировкой «в ближайшие дни». А дальше всё чётко: предписание подготовить для проверки всё собранное при разборке трофейной техники противника, которое должно быть разобрано по видам и стране происхождения. Работа предстояла огромная.
Прочитав её, я подумал: «Вероятно, в Москве знают, когда примерно надо ожидать возвращения из Закавказья Дмитрия Петровича, поэтому и такая формулировка: в ближайшие дни».
Я немного походил по заводу, посмотрел на горы отобранного трофейного инструмента и различной оснастки и на аккуратно разложенные по сортам подшипники. Работа проделана колоссальная, и теперь оставалось только дождаться оценки из Москвы.

----------

Глава 13

Перед тем как направиться в партийный дом, я, конечно, заехал на восстановление домов Павлова, НКВД и, разумеется, обкомовского. Называть последнее здание просто обкомом было бы неправильно. В нём до войны размещался ещё и аппарат горкома, а также два исполкома: областной и городской. Громоздко перечислять все учреждения, которые в нём вновь разместятся после восстановления. Поэтому можно употреблять в отношении него словосочетание «партийный дом», например, с эпитетом «новый».
Машина медленно двигалась по разбитым улицам на которых местами еще воронки и кучи битого кирпича, которые Михаил умело объезжал. С каждым днём город становился всё более проходимым, но до нормального дорожного покрытия было ещё далеко. Впрочем, темпы восстановления радовали глаз. Ещё месяц назад здесь было сплошное месиво из грязи, обломков и покорёженного металла.
Подъезжая к дому Павлова, я невольно вспомнил всё, что знал об этом здании. Четырёхэтажный жилой дом, построенный ещё до войны, который во время боёв превратился в настоящую крепость. Сколько людей полегло за эти стены, сколько крови пролилось на каждом квадратном метре. А теперь его восстанавливают преимущественно женские руки.
Я подумал: «Хорошо бы, если Александра Максимовна сейчас там работает».
Моё желание сбылось. Она действительно трудилась на объекте вместе с большей частью своей бригады. Кроме них там работали и другие бригады. Я насчитал человек пятьдесят, а может, и больше. Это просто те, кто работа на улице. Результат их ударного труда был налицо: внешне дом уже выглядел вполне пристойно.
Все «раны» войны залечены. Следы от снарядов и пуль заделаны свежим раствором. Ещё пара дней и будет закончено внешнее оштукатуривание. Входы в подъезды отремонтированы. Новые двери, правда, пока временные, из простых досок, но это уже огромный прогресс по сравнению с тем, что было ещё недавно.
Рабочие на объекте разделены на три части: одни занимаются окнами, и один подъезд встречает меня уже полностью застеклённым. Стёкла, конечно, разного качества: где-то новые, где-то явно вставлены старые, спасённые из других разрушенных домов, но главное, что они есть. Другая группа занимается ремонтом внутренностей дома: меняет перекрытия, восстанавливает лестницы, штукатурит стены. А третья бригада строит крышу. Оттуда доносятся удары молотков и скрип досок.
Увидев меня, Александра Максимовна оторвалась от работы. Она стояла у стены с мастерком в руках, на фартуке следы свежего раствора. Заметив мою машину, она быстро вытерла руки о передник и подошла ко мне, радостно улыбаясь.
— Здравствуйте, товарищ Хабаров! — её взгляд невольно скользнул по моей Золотой Звезде, и мне сразу стало понятно, что официальное обращение «товарищ Хабаров» исключительно из-за неё.
Эта звезда накладывает определённые обязательства. Прямо хоть сам проси, чтобы тебя уволили из рядов Вооружённых сил Союза ССР. Тогда можно будет смело ходить в гражданском и не носить ордена и медали на груди постоянно. А раз официально считаешься военнослужащим, будь добр соблюдать уставы и приказы Наркомата обороны. Форма, награды, субординация всё это обязательно.
Приказа о новых правилах ношения орденов и медалей ещё нет, но уже известно, что он готовится. Более того, известно и его примерное содержание. В коридорах власти уже ходят слухи о том, каким он будет. Я хорошо представляю, в какое время живу и как легко из героев стать преступником и врагом народа. Достаточно одного неосторожного слова, одного подозрительного поступка.
Поэтому, особенно после недавнего разговора с Виктором Семёновичем, никаких вольностей. Никаких двусмысленных разговоров, не говоря уже о действиях, которые могут вызвать подозрения. Товарищ Хабаров должен быть вне подозрений. Безупречная репутация, вот что важно в эти времена.
Я отлично знаю, что маршал Жуков после войны подставился своим поведением. Трофеи, высокомерие, недостаточная скромность. Ленинградское дело тоже было с душком, имелись реальные и доказанные обвинения в нехороших делах, в злоупотреблениях, в создании своей вотчины. Поэтому моя линия поведения проста и ясна: никаких вольностей и чёткое понимание — шаг вправо, шаг влево считается побегом с расстрелом на месте. Жёсткая дисциплина во всём.
Но с Черкасовой я позволил себе ответить без всякой официальщины, по-человечески:
— Здравствуйте, Александра Максимовна, очень рад вас видеть. Ехал сюда и думал: увижу ли вас? Очень хотелось, честно говоря.
Черкасова смутилась от моих слов. Лицо её вспыхнуло румянцем, и она вся зарделась, как девчонка.
— Да что вы, Георгий Васильевич, — залепетала она, отводя глаза. — Я же не артистка какая-нибудь, не киноактриса, чтобы хотеть со мной увидеться. А всего лишь воспитательница в детском саду, простая женщина.
— Для меня вы не просто воспитательница, Александра Максимовна, — возразил я искренне. — Вы организатор и руководитель. Посмотрите вокруг, какую работу ваша бригада делает. Посмотрите на этот дом. Ведь это ваших рук дело.
Я обвёл рукой восстанавливающееся здание.
— Да что там особенного, — отмахнулась она с привычной скромностью. — Работаем, как все. Кирпич кладём, раствор месим. Ничего героического.
— Вот именно что не как все, — настаивал я. — Другие бригады работают хорошо, но ваша лучше. Это видно невооружённым глазом. И потом, мне просто хотелось узнать, как живёт ваша бригада, какие успехи. Как ваши дети, всех ли удалось пристроить в ясли и сады? Помню, как вы переживали из-за этого.
— Нормально живём, Георгий Васильевич, — охотнее заговорила Черкасова, видя мою искреннюю заинтересованность. — Самое главное — дружно. Это сейчас важнее всего. Стараемся помогать друг другу, особенно когда с фронта плохое приходит.
Она замолчала, и я увидел, как её лицо потемнело.
— Ведь живёшь и каждый день боишься: а вдруг и на твоего придёт, — продолжила она тише. — Вот у Маруськи Степановой позавчера похоронка пришла. Муж погиб. Трое сиротами остались. Мы её всем миром поддерживаем, по очереди к ней ходим, чтобы одна не была. Плачет, бедная, а работать выходит, надо же детей кормить.
Голос у неё задрожал, и на глазах набежали слёзы. Она торопливо вытерла их тыльной стороной ладони.
— Понимаю, Александра Максимовна, — сказал я тихо, с сочувствием. — Время тяжёлое для всех. Война ещё идёт, и каждый день приносит горе в чей-то дом.
— Дети все пристроены, — продолжила она, справившись с эмоциями и возвращаясь к моему вопросу. — С собой теперь никого брать не надо. Это такое облегчение, вы себе не представляете, Георгий Васильевич. Раньше ведь как было: то одна из нас присматривает за всеми ребятишками, а остальные работают. То другая. А работа при этом стоит, план не выполняется.
Она оживилась, рассказывая:
— Сейчас в садах и яслях всех устроили, спокойнее стало. Утром привёл ребёнка, вечером забрал. Там их и кормят, и за ними присматривают. Воспитательницы хорошие попались, заботливые. Мои девчонки довольны, домой не хотят идти, — она улыбнулась. — Говорят, что в садике интереснее, чем дома.
Я осмотрелся вокруг, оценивая объём проделанной работы. Дом Павлова в знакомой мне реальности XXI века был первым восстановленным довоенным зданием Сталинграда. Работы на нём закончились к октябрьским праздникам, то есть к седьмому ноября. Я помнил об этом отчётливо.
Восстановление в той реальности было не на пять баллов. На первых фотографиях восстановленного дома хорошо видно, что мелкие повреждения внешней штукатурки были устранены не сразу, а, наверное, уже в ходе первого послевоенного ремонта сорок пятого года. Там торопились, делали побыстрее, чтобы успеть к празднику.
Нынешние работы чисто внешне ведутся намного качественнее. Другой подход, другое отношение, времени больше, да и рабочих рук. Дом полностью заново штукатурится снаружи. Не замазывают следы разрушений, а делают всё капитально, основательно. Оконные рамы, на мой строительный взгляд, очень качественные. Видно, что столяры старались, подгоняли каждую раму тщательно. Не топорная работа, а настоящее мастерство.
Что там с внутренними работами, сказать сложно, они только-только начались. Верхние этажи, третий и четвёртый, пострадали очень сильно. Немецкие снаряды и авиабомбы нещадно били по этому зданию во время боёв. Их частично пришлось перекладывать заново, как и многие внутренние перегородки. Стены были пробиты, перекрытия провалились.
В некоторых местах полностью меняли перекрытия и частично лестницы. Старые конструкции не выдерживали проверки на прочность. С этим делом очень помог наш экспериментальный завод. Они уже наладили мелкосерийное производство сборных железобетонных лестниц. Настоящий прорыв в строительных технологиях для нашего города. И плиты перекрытия тоже были с нашего завода.
Лестницы, кстати, идут влёт и по предварительной записи. У меня есть такое чувство, что в нынешней реальности дом будет восстановлен немного раньше, а не к седьмому ноября. Темпы работ впечатляют, организация на высоте. Если так пойдёт и дальше, то к концу сентября, может, и управятся.
Я вернулся к разговору с Черкасовой:
— Александра Максимовна, какое у вас образование?
Этот момент кадровики упустили, не внесли в личное дело. А надо бы знать.
— Семь классов, — не без гордости ответила Черкасова. — В тридцать втором году закончила. Хотела дальше учиться, да жизнь не позволила.
— Вот что я думаю, моя дорогая Александра Максимовна, — начал я обстоятельно, обдумывая каждое слово. — У меня к вам есть два предложения. Первое: вы должны подать заявление в партию. Думаю, найдутся товарищи, кто знает вас больше полугода и может дать рекомендацию. С вашей работой, с вашим авторитетом это не составит проблемы.
Я сделал паузу, глядя на её удивлённое лицо.
— Второе: у нас восстанавливаются школы, и в них будут открываться вечерние отделения для взрослых. Как хотите, но осенью вы должны пойти в восьмой класс. Продолжить образование.
— Ой, батюшки! — всплеснула руками Черкасова. — Да что вы такое придумали, Георгий Васильевич!
Она запричитала, возмущённо размахивая руками:
— У меня же двое девчонок на руках, младшей всего четыре года! А вы говорите ещё и учиться самой пойти! Да когда я успевать-то буду? На работе целый день, дома хозяйство, дети. Не справлюсь я, Георгий Васильевич, не потянуть мне это.
— Вопрос, Александра Максимовна, обсуждению не подлежит, — твёрдо сказал я, не поддаваясь на её причитания. — Такой организационный талантище пропадать не должен. Это было бы преступлением перед страной.
Я показал на работающих на доме и вокруг «черкасовцев». Женщины носили кирпичи, месили раствор, штукатурили стены. Всё чётко, слаженно, без суеты.
— Вон какую кашу заварили. Полсотни человек работают, и все организованно, все при деле. Это ваша заслуга.
— Так это же не я, а вы заварили, — неожиданно с какой-то обидой проговорила Черкасова, даже немного надувшись. — Мне-то сказки не рассказывайте, Георгий Васильевич. Все знают, откуда ноги растут. Вы идею подали, вы людей организовали, вы с продовольствием помогли. А я что? Просто претворяю в жизнь.
— Ладно, ладно, — примирительно поднял я свободную руку, не желая спорить о заслугах. — Давайте славой меряться не будем. И свои заслуги нечего отрицать. Без вас эта бригада не работала бы так, как работает. Это факт.
Я перевёл дыхание и продолжил уже другим тоном:
— Время есть до осени, задача вам поставлена, думайте, как решать будете. Можно с вечерней школой договориться о каком-то особом графике, если совсем не получается. Главное желание. Остальное приложится.
Я сделал паузу и спросил:
— Вы, кстати, медаль за оборону Сталинграда получили?
— Получила, третьего дня, — оживилась Черкасова, и лицо её просветлело. — Мне и другим нашим бабам сам товарищ Чуянов вручил. Специально приезжал к нам на объект. Выстроил всех, речь сказал. Слова хорошие говорил про наш труд, про то, что город восстанавливать не легче, чем оборонять. Что мы на трудовом фронте сражаемся не хуже, чем бойцы на передовой.
Она гордо выпрямилась, вспоминая тот момент:
— Каждой лично в руки вручал, руки жал, благодарил. Приятно было, Георгий Васильевич, очень приятно. Не зря, значит, стараемся.
— Правильные слова сказал Алексей Семёнович, — кивнул я одобрительно. — Это действительно так. А Клавдия как поживает?
Я спросил, помня её языкастую подругу, которая в прошлый раз высказывалась весьма резко.
— Она после того раза молчуньей стала, — вздохнула Черкасова с грустной улыбкой. — Прямо как воды в рот набрала. И как все бабы, оставшиеся без мужиков, молчит и воз тянет. Работает не покладая рук, претензий никаких не высказывает. Тоже медаль получила, гордится очень.
— А где она сейчас? — поинтересовался я, оглядываясь по сторонам и рассчитывая, что она где-то здесь, на объекте.
— Дома она сегодня, — ответила Черкасова. — Вчера упала и расшиблась сильно. Отлежаться надо денёк-другой. Со строительных лесов сорвалась, не удержалась. Хорошо ещё, что не с большой высоты, со второго этажа. Ушибы да синяки по всему телу, рука сильно болит. А могло быть гораздо хуже. Насмерть разбиться могла.
— Жаль, — сочувственно сказал я. — Передайте ей от меня привет и мои наилучшие пожелания. Пусть поправляется поскорее, не торопится выходить на работу раньше времени. Здоровье дороже.
— Передам обязательно, — кивнула Черкасова. — Она обрадуется, что вы про неё вспомнили.
— Вас, кстати, с карточками не обижают? — спросил я, переходя к важной теме. — Всё в порядке со снабжением?
— Сейчас нет, всё честно, — ответила Черкасова довольно. — Раньше было. А после того раза строго, грамм в грамм выдают. Никаких придирок, никаких обвесов. Хлеб полной меркой дают, и сахар, и крупу. Даже иногда сверх нормы что-то перепадает, когда экономия получается.
— Ну вот и хорошо, — удовлетворённо сказал я. — Значит, система работает правильно. Контроль нужен везде.
Я протянул ей руку:
— До свидания, товарищ Черкасова. Приятно было вас увидеть и поговорить. Продолжайте в том же духе.
— Мне тоже очень приятно было, товарищ Хабаров, — ответила она, крепко пожимая мою руку.
Рукопожатие у Черкасовой было крепким, почти мужским. Твёрдое, уверенное. Да, собственно, а каким оно ещё могло быть у женщины, которая таскает кирпичи и месит раствор с утра до вечера? Руки натруженные, с мозолями, но рукопожатие честное, открытое.
После дома Павлова я распорядился ехать к дому сотрудников НКВД. Машина покатила по знакомым улицам, точнее, по тому, что от них осталось. Дорога заняла минут десять, расстояние небольшое, но приходилось объезжать завалы и разрушения.
Когда мы подъехали, я был поражён увиденным. Во-первых, меня поразило количество работающих, их было явно одних строителей больше сотни. А ведь еще как веде добровольные помощники. А во-вторых, просто идеальная организация работы. Каждый знал своё место, своё дело. Никакой суеты, никакой толкотни.
Территория вокруг здания полностью разобрана от обломков. А так как дом разрушен намного меньше того же дома Павлова, то и работы на нём идут быстрее, что очень хорошо видно даже непрофессиональным глазом. Стены местами почти целые, только выбитые окна и повреждения кровли. Если бы он был таким же четырёхподъездным и четырёхэтажным, как дом Павлова, то ещё не факт, какой из них будет восстановлен быстрее. А так преимущество явно у дома НКВД: меньше разрушений, больше рабочих рук.
Полковника Сидорова на стройке не было. Видимо, занят другими делами, у него их хватает. Все, кто попал в поле моего зрения, были заняты конкретным делом: кто кирпич носит, кто раствор месит, кто окна вставляет, кто крышу кроет. Поэтому никого отвлекать своими вопросами я не стал. И так всё ясно и понятно. Организация на высоте, темпы впечатляющие, дисциплина железная. Военные люди, сразу видно. Я постоял минут пять, наблюдая за работой и оправился дальше.
Ход работ на обкомовском доме поразил меня больше всего. То, что много работающих на доме НКВД, понятно и ожидаемо, личного состава у них хватает, и дисциплина железная. А вот настоящий муравейник на новом партийном доме меня просто потряс до глубины души. Откуда набежало такое огромное количество людей? Сотни, если не тысячи человек. Это же целая армия!
А ведь кроме работ непосредственно на обкомовском доме идут активнейшие работы на улице Октябрьской, которую я знаю как проспект Ленина, между будущими улицами Краснознаменской и Комсомольской. Это меня поразило больше всего. Если работы будут идти такими темпами, то эта улица будет восстановлена самой первой в городе, как и здание нового партийного дома. Образцово-показательная улица, символ возрождения Сталинграда.
Я вышел из машины и направился к зданию, разглядывая кипящую работой стройплощадку. Повсюду носили кирпичи, месили раствор, возводили стены. Слышались команды бригадиров, стук молотков, скрип тележек.
Ларчик открылся очень просто. Среди работающих я вскоре увидел второго секретаря обкома Василия Тимофеевича Прохватилова. Он стоял у стены здания, о чём-то оживлённо беседуя с прорабом и показывая рукой на верхние этажи.
Мы с ним сталкивались очень редко. Городскими делами он сейчас практически не занимается, сосредоточившись на областных вопросах: районы области, их промышленность и сельское хозяйство,. Но в ближайшие дни, когда я вплотную займусь своими сельскохозяйственными делами, мы начнём работать очень и очень плотно. Придётся координировать усилия, согласовывать планы, распределять ресурсы.
Разумеется, я подошёл к нему. Василий Тимофеевич заметил меня, кивнул прорабу и повернулся ко мне. Он сразу же понял вопрос, который у меня вертелся на языке. Опытный партийный работник, он умел читать людей.
— Здравствуйте, Георгий Васильевич! — приветствовал он меня с улыбкой. — Вас, конечно, очень интересует, что это за товарищи, которые в таком большом количестве работают на нашем новом предполагаемом здании обкома и на улице?
Василий Тимофеевич сделал широкий жест в сторону дома и улицы, охватывая всю картину разворачивающегося строительства.
— Даже очень интересует, — с максимально серьёзным видом подтвердил я его предположение. — Откройте страшную тайну. Такое впечатление, что весь город сюда сбежался.
— Знаете, Георгий Васильевич, мне это самому удивительно, — признался Прохватилов, качая головой. — Даже не ожидал такого энтузиазма. Инициативу наших товарищей поддержали все семьи партийных работников на всех уровнях: обкома, горкома и всех райкомов, причём не только городских, но и сельских. А также работники советских органов: исполкомов, отделов, управлений.
Он сделал паузу, оглядывая толпы работающих:
— Это, сами понимаете, сила огромная, не одна тысяча человек, что вы, собственно, и видите своими глазами. Жёны, дети, родственники партийных и советских работников. Все вышли на субботник, только растянутый не на один день, а на несколько недель. Народ горит желанием помочь.
— Да, согласен с вами, это огромная сила, — кивнул я, оценивая масштаб. — А как вы думаете, этого здания после восстановления будет достаточно для размещения всех организаций?
— Интересный вопрос вы задаёте, Георгий Васильевич, — задумчиво произнёс Прохватилов, почесав затылок. — Для одного обкома, может быть, и хватило бы. Но ведь у нас на головах друг у друга сидят горком, областные и городские советские органы. Теснота страшная получится.
И это не всё. В нашем нынешнем партийном доме размещаются ещё районные партийные и хозяйственные органы Кировского района. В общем, квадратных метров не хватает катастрофически.
— Я думаю, что для того, чтобы это здание не стало очередным временным домом, его надо расширить и увеличить, — предложил я.
Война, конечно, ещё не кончилась, но я всё больше и больше становлюсь заслуженным строителем России. Как после войны было восстановлено это здание, я знал досконально, и поэтому предложил то, что было сделано в реальности Сергея Михайловича. Проверенное решение, правильное.
— Думаю, что надо не просто восстановить этот дом, но и расширить его двумя способами, — начал я излагать свой план подробно. — Во-первых, сразу же надстроить третий этаж. Это даст дополнительную площадь, причём значительную. А во-вторых, пристроить к нему бывшее здание разрушенного Дома Труда.
Я показал рукой в ту сторону:
— От него мало что осталось после бомбёжек и артобстрелов, и фактически его надо не восстанавливать, а строить заново. Но зато получится единый комплекс зданий, большой, вместительный. Хватит места всем.
— Интересная идея, очень интересная, — Прохватилов задумался, прикидывая в уме. — Надо подумать и посоветоваться с товарищем Чуяновым. Вопрос серьёзный, требует обсуждения на бюро обкома. Финансирование нужно будет дополнительное изыскать, материалы, рабочую силу.
Он протянул мне руку:
— Спасибо за идею, Георгий Васильевич. Дельное предложение, надо проработать его детально.
Мы крепко пожали друг другу руки и я поехал дальше.
С таким результатом моей поездки по Сталинграду: увиденными темпы восстановления, разговорами с людьми, новыми идеи по расширению обкомовского здания, я в великолепнейшем настроении приехал в партийный дом.
Водитель остановил машину у знакомого подъезда, я вышел и направился, конечно, прямым ходом к Виктору Семёновичу. Нужно было доложить о поездке, поделиться наблюдениями и услышать его мнение о предложенных идеях.

----------

Глава 14

Виктор Семёнович, пока я отдыхал, проделал важную и кропотливую работу вместе с нашими товарищами из треста. Я знал, что они не сидели сложа руки. Они составили подробный список объектов, которые мы должны начать восстанавливать в первую очередь. Это не просто перечень зданий, а тщательно продуманная программа действий. То, что в Михайловке началось производство цемента, снимает всяческие препятствия в этом деле. Теперь мы не зависим от поставок, можем планировать масштабные работы.
Целую кучу зданий мы, конечно, будем восстанавливать с помощью «дедовских» технологий как временный вариант для решения жилищной проблемы здесь и сейчас. Никаких современных изысков, никакого долговременного планирования. Простые, дешёвые решения, которые позволят людям перезимовать, переждать тяжёлые времена. Все эти здания лет через десять-пятнадцать будут снесены, когда у страны появятся возможности начать масштабные реконструкции того, что восстанавливается в данный момент с одной единственной целью: хоть как-то обеспечить крышей над головой наших сталинградцев. Война разрушила столько жилья, что о полноценном восстановлении можно только мечтать.
Но в Сталинграде есть и такие здания, которые можно и нужно восстанавливать с перспективой, что они будут стоять ещё десятки лет. Прочные, капитальные постройки из кирпича и камня, которые переживут не одно поколение. Здания, которые станут основой нового города, его костяком.
Без долгих разговоров и предисловий Виктор Семёнович протянул мне подготовленный список объектов. Несколько листов, исписанных его крупным, разборчивым почерком. Объекты, которые, по его мнению, подкреплённому Беляевым и Кузнецовым, надо безотлагательно начать восстанавливать.
Мы этот вопрос в тресте обсуждали не один раз, и моё мнение было известно всем заинтересованным лицам, поэтому можно было смело говорить, что товарищ Хабаров в курсе дела. Более того, я сам участвовал в формировании этих подходов.
В этом списке не одни жилые дома, а в целом всё, что надо восстанавливать, и чёткая очерёдность работ. Приоритеты расставлены разумно, с учётом реальных потребностей.
Составленная ими итоговая иерархия восстановления очень наглядна и понятна даже человеку, далёкому от строительства. Сейчас главная задача не строить Сталинград заново по каким-то грандиозным планам, а как можно скорее вернуть в строй его промышленные гиганты. Именно от этого зависит, когда наконец-то закончится эта проклятая война. Каждый восстановленный станок, каждая запущенная линия приближают победу.
Ценой неимоверных усилий всей страны удалось создать на Урале новый мощнейший центр танкостроения, который превзошёл всё довоенное. Танкоград работает на полную мощность, гонит машины на фронт. А вот полноценно заменить потерю «Баррикад» и «Красного Октября» не удалось. Для этого нужно время, годы работы, огромные вложения. Поэтому их восстановление стоит на первом месте.
Итак, задача номер один возрождение заводов. Их восстанавливают профильные наркоматы со своими ресурсами и специалистами. Следующие важнейшие задачи — это скорейшее восстановление разрушенной управляемости городом, систем связи, транспорта, энергетического хозяйства и конечно структур общественной безопасности. Без этого город не сможет функционировать нормально. И лишь затем, на третьем месте, восстановление жилья, медицинских учреждений и школ.
Но в реальности все эти задачи надо решать одновременно, параллельно. Одно без другого не работает. Сейчас население Сталинграда уже превышает сто тысяч человек. Цифра впечатляющая для разрушенного города. И весь прирост населения идёт не за счёт возвращения народа из эвакуации, хотя и такие есть. К нам организованно направляются люди со всей страны: по мобилизации и по распределению. Рабочие, специалисты, строители, инженеры, разнорабочие, все нужны. Город растёт буквально на глазах.
Летом и в начале осени люди, конечно, могут жить в приспособленных условиях: палатках, землянках, старых блиндажах и прочих временных укрытиях. Не комфортно, но терпимо в тёплое время года. Конечно, можно пойти по нашему пути и приспосабливать для более-менее человеческой жизни старые блиндажи, как мы сделали в Блиндажном посёлке. Опыт положительный, люди живут. Но таких мест не очень много: при желании ещё два-три посёлка можно организовать, не больше. Дальше просто нечего приспосабливать.
Огромные палаточные лагеря тоже не выход из положения. Их надо где-то разместить и сделать это так, чтобы людям было более-менее удобно добираться до работы. Логистика важна. А для этого надо банально расчистить немаленькие площади от руин и обломков, да и само их устройство задача не из простых. Нужна инфраструктура, хотя бы минимальная. Фактически то, что мы уже имеем в плане подобного временного жилья — это потолок наших возможностей. Уплотниться немного, конечно, можно, разместить ещё тысяч несколько человек. Реально только принять новых сотрудников в наш расширяющийся трест и разместить их в уже обустроенных местах.
Поэтому надо по максимуму восстанавливать по временным схемам всё, что возможно. Любое здание, которое можно привести в пригодное для жилья состояние. Только так можно решить стоящие перед нами жилищные проблемы. И выполнение этой задачи целиком и полностью возложено на меня. Это моя зона ответственности.
К восстановлению связи, транспорта, энергетики города, его коммунального хозяйства я прямого отношения не имею. Это дело других служб и ведомств, у каждого своя сфера.
В подготовленном списке чётко указано, что задача восстановления жилого дома НКВД фактически не моя забота, и это прекрасно. Одной головной болью меньше. Отдельно подчёркнуто, что наши партийцы своими силами начали фактически новое большое строительство партийно-хозяйственного дома в центре города, которое идёт параллельно с возрождением одной из главных улиц. Я уверен, что мою идею расширения старого здания начнут немедленно претворять в жизнь. Василий Тимофеевич, я видел, заинтересовался.
На заводах с восстановлением жилья дела обстоят на общем фоне относительно неплохо. Быстрыми темпами восстанавливается Нижний посёлок Тракторного завода. Там не было тех страшных боёв, которые шли в других частях города, он разрушен не полностью, и сейчас успешно восстанавливается. Работа идёт хорошо, планомерно.
В Верхнем посёлке разрушения, конечно, ужасные, катастрофические. И больше всего пострадали, конечно, простые жилые деревянные дома. Они практически полностью сгорели. ли. А на месте когда-то основательных кирпичных домов, разрушенных до основания, мы уже начали строить наш новый крупнопанельный дом. Первый экземпляр, прототип.
Я рассчитываю, что уже в августе мы начнём штамповать дома, точные копии нашего первого, отработанной конструкции. В каждом из них тридцать шесть квартир. Наш завод должен за два месяца выйти на объёмы производства, позволяющие монтировать по десять таких домов в месяц. Это амбициозная задача, но выполнимая. Внутренние работы в них будут по минимуму, только самое необходимое для жизни.
Война практически уничтожила систему центрального водоснабжения и канализации города. Разрушила вдребезги. Особенно тяжёлым было положение с канализацией.
Централизованное водоснабжение было практически уничтожено полностью, до основания: артиллерией и авиацией противника разбиты водозаборы на Волге, выведены из строя насосные станции, магистральные водоводы перебиты в десятках мест, а разводящие сети разрушены. В большинстве районов города вода отсутствовала вообще, а уцелевшие трубы были замёрзшими зимой или заиленными.
Канализация перестала существовать как система вообще: коллекторы были разрушены и пробиты, насосные станции не работали, а очистные сооружения полностью уничтожены.
Нечистоты сбрасывались куда придётся: в ямы, попадали в Волгу и балки, создавая самую реальную угрозу эпидемий. Антисанитария страшная.
Фактически Сталинград в момент окончания боёв — это город без воды и без канализации. Средневековые условия жизни.
На первом этапе, весной сорок третьего года, на первом месте стояли экстренные меры для обеспечения людей водой. Вопрос жизни и смерти буквально. Для этого использовали временные и примитивные решения: забор воды непосредственно из Волги вёдрами и бочками, колодцы, очень часто расчищенные вручную от мусора и трупов, подвоз воды бочками на лошадях и машинах, и временные водоразборные колонки на улицах.
Вода, конечно, не соответствовала никаким санитарным нормам, была грязной и опасной. Поэтому обязательно кипятилась и хлорировалась самыми примитивными методами, какими только возможно.
Были введены строгие санитарные патрули, когда санитарные службы сопровождались армейскими патрулями и бойцами НКВД. Нарушителей строго карали, дело несколько раз дошло конкретных сроков. Была налажена строгая дезинфекция мест общего пользования и жёсткий контроль за выгребными ямами.
Удивительно, но крупных эпидемий удалось избежать именно благодаря этому жёсткому, драконовскому санитарному режиму. Могло быть гораздо хуже.
Но сразу же, параллельно с экстренными мерами, начались работы по запуску минимальной системы централизованного водоснабжения.
Приоритеты были чёткими и не подлежали обсуждению: больницы в первую очередь, хлебозаводы, военные объекты и восстановительные предприятия, и, только где возможно, жилые дома.
Восстанавливали отдельные насосные станции, наиболее сохранившиеся. Прокладывали временные трубопроводы, очень часто надземные, так просто быстрее, чтобы не копать траншеи в мёрзлой земле. И запускали локальные водозаборы на Волге.
И здесь, конечно, огромная моя заслуга, конечно не прямая, а опосредованная. Мои усилия по централизации восстановления жилья дали большой эффект на самом деле везде, во всех сферах. У тех же коммунальщиков появилось больше рабочих рук. Строительные материалы стали меньше расходоваться впустую и разбазариваться по мелочам. И естественно, это сказалось на темпах восстановления всей инфраструктуры.
К лету по временным схемам были восстановлены магистральные водоводы до Тракторного завода, и, опять же временными решениями, начали восстанавливать разводящие сети в районах.
С канализацией было всё намного сложнее технически и организационно. Сразу же начали восстановление центральных коллекторов, самых крупных. Параллельно сооружая временные выгребные системы и локальные отстойники, чтобы как-то утилизировать отходы.
С апреля начали восстанавливать только самые критичные коллекторы: при больницах, где это жизненно необходимо, хлебозаводах и крупных заводах.
Город начинал жить с водой «по графику», по часам, и почти без нормальной канализации. Тяжело, но люди терпели.
Мои усилия по централизации пользу дали позже, но эффект был заметный. В мае начали восстановление очистных сооружений, полностью начали функционировать центральные коллекторы, и появились временные сети с перекачивающими станциями. Насосы для которых начали делать заводские умельцы Кошелева.
Уже принято решение в первых числах сентября начать системное, планомерное восстановление водоснабжения и канализации всего города. Центральные проектные институты уже получили подробные технические задания на разработку современных инженерных систем, рассчитанных на будущий рост города, на перспективу.
Однозначно нужны будут новые мощные водозаборы на Волге, современные насосные станции, очистные сооружения для забранной воды и большие резервуары уже чистой воды. Магистральные водоводы надо будет прокладывать заново, причём уже с расчётом на новые районы города, которые ещё только планируются.
С канализацией всё сложнее технически и гораздо дороже по затратам. Нужны будут новые главные коллекторы большого диаметра и современные очистные сооружения, отвечающие всем требованиям.
С системами центрального отопления сразу же решили не заморачиваться: нельзя объять необъятное, ресурсов не хватит. Пока город будет жить на старом добром печном отоплении. В жилых помещениях везде устанавливаются печки: сначала типа «буржуйка», которых в Сталинграде оказалось достаточно много после окончания боёв, трофейные, брошенные, и наши. Но затем начали складывать кирпичные печи, более основательные. Часто они были тоже временными, безбожно дымили и плохо грели помещение. Дым из них выводился наружу через уцелевшие дымоходные каналы или через сооружённые заново из подручных материалов.
Сразу же после окончания боёв, ещё до моего появления здесь, в город приехала комплексная экспедиция Академии архитектуры СССР. Вместе с ней прибыли специалисты Государственного института проектирования городов Гипрогора, основного проектного института страны, занимающегося градостроительством. А также представители ещё других, менее значимых, но тоже важных институтов. Руководил всей этой экспедицией академик Лев Владимирович Руднев, известный архитектор, которому лично товарищ Сталин поручил это ответственное дело.
Его план работы был чётким и логичным: 1943–1944 годы — тщательное обследование руин, анализ рельефа местности и перспектив роста города; 1945 год — утверждение генерального плана восстановления и развития Сталинграда на государственном уровне.
К началу лета нынешнего сорок третьего они с помощью военных топографов сделали подробную топографическую съёмку руин всего города. Начали глубокий анализ геологии территории, в первую очередь оползневых склонов правого берега Волги, которые всегда были проблемой. Провели оценку розы ветров и санитарных условий для правильного размещения промышленности. И, что важно, провели полную инвентаризацию уцелевших зданий, которые можно сохранить.
Первый и последний пункт для меня самые важные в их работе. Наша активная восстановительная деятельность уже заставила товарищей академиков немного быстрее работать и оперативнее реагировать. А самое главное, начать консультироваться с нашими местными немногочисленными архитекторами, которые знают город не по бумагам.
Я знаю из их предварительных материалов, что уже предлагается не восстанавливать довоенную тесную квартальную сетку старого Царицына, а сохранить лишь отдельные архитектурные доминанты. По сути дела, однозначно только некоторые заводские корпуса, имеющие историческую ценность.
Скорее всего победит линейная модель развития города вдоль Волги, которая соответствовала историческому развитию Царицына-Сталинграда, учитывала размещение крупных заводов и позволяла максимально раскрыть город к Волге.
Мы уже вносим свои, и очень значимые, корректировки в ещё разрабатываемый генеральный план города. Разработчики из Москвы предполагают полный отказ от старой плотной застройки дореволюционного периода. И, в отличие от тесного Царицына, серьёзное уменьшение этажной плотности застройки. Они хотят увеличить расстояния между домами для лучшей инсоляции и проветривания. И обязательное введение широких зелёных зон и бульваров по всему городу.
Против последних двух пунктов я категорически не возражаю — это правильно и современно. А вот старая плотная застройка частично обязательно сохранится в заводских районах. Там мы предполагаем для скорейшего решения острой жилищной проблемы строить новые панельные дома на уцелевших прочных фундаментах. И, конечно, нас совершенно не устраивает их идея уменьшения этажной плотности. Товарищи академики, в прочем, даже не предполагают, что совсем скоро города начнут активно расти ввысь, а не вширь.
Я твёрдо рассчитываю, что наша практическая деятельность значительно ускорит разработку генплана. И утверждён он будет не в сорок пятом, а в будущем сорок четвёртом году. И установленные московскими институтами сроки разработки перспективного плана создания коммунальных сетей тоже льют воду на мою мельницу: чем раньше, тем лучше.
Кстати, много раз, когда всплывали знания или воспоминания Сергея Михайловича о другой реальности, я думал с иронией: вот бы сейчас сюда привести критиков плановой системы хозяйствования и лично товарища Сталина. Показать им реальную ситуацию и нынешнюю работу. Закрывать глаза на недостатки системы и всё рисовать в розовых идеальных тонах, конечно, не надо, они есть и серьёзные. Но разве другая система управления и другое руководство справились бы с такой страшной напастью? Сейчас ещё тяжко, но реально помогают союзники поставками, пусть не так щедро, как нам хотелось бы. А вот как мы смогли выстоять и как сдюжили в страшном сорок первом году и летом, и осенью сорок второго! Это же настоящее чудо!
Всё это и ещё многое другое пронеслось в моей голове стремительно, как табун диких лошадей, летящий бешеным галопом по степи. И я ещё раз начал внимательно, вдумчиво читать то, что написал Виктор Семёнович.
Он, похоже, уже отлично знает предварительные наметки товарищей академиков. И специально для меня пометил красным карандашом то, что уже расходится с их московскими планами. Они без всяких вопросов и обсуждений хотели сохранить только некоторые заводские корпуса, имеющие архитектурную ценность. Но эти академические хотелки промышленные наркоматы уже решительно задвинули на задний план. Производственные здания восстанавливаются в полном объёме, как того требует суровая логика выполнения главной задачи на настоящем этапе: скорейшее восстановление оборонной мощи волжской твердыни, кузницы оружия.
А из этого основного требования проистекают и многие наши практические действия на местах: ускоренное и, возможно, не самое целесообразное с точки зрения перспективы восстановление заводских посёлков. Особенно «мансардного» посёлка на территории «Красного Октября», где решено, кстати по настойчивой просьбе старых заводских сотрудников, воссоздать, по возможности конечно, несколько точных копий довоенных домов с их характерной архитектурой. А на основе уцелевших прочных фундаментов других разрушенных домов, начать строить «дедовскими» проверенными методами обычные двухэтажные дома. Когда полностью отстроим весь город, тогда и решим спокойно, что с ними делать дальше: оставить или снести.
На «Баррикадах» этот вопрос, опять же с обязательным учётом мнения старых заводчан, мы начали решать примерно также, как в Нижнем посёлке Тракторного завода. Восстанавливать всё сплошняком, максимально быстро, опять отложив окончательное решение дальнейшей судьбы этих посёлков на потом, до лучших времен.
А вот принципиальное решение сохранить дом Павлова как памятник — это исключительно инициатива обкома партии. Причём это важное решение было принято ещё до моего появления в Сталинграде. Дом НКВД восстанавливается — это просто прямое категоричное требование Москвы, сверху. Ну а уж масштабные восстановительные работы на Октябрьской улице — это исключительно инициатива нашего финансово-хозяйственного отдела обкома, их детище.
Что там будет написано в отношении Кировского района в генплане, вообще никого особо не интересует. Тем более что здесь уже, по большому счёту, о восстановлении речь не идёт совсем. Этот процесс практически полностью закончен, и надо говорить уже о реконструкции существующего и дальнейшем развитии района.
Предложение Виктора Семёновича предельно простое, чёткое, логичное и лаконичное. Продолжать восстановительные работы в городе активными темпами, работая одновременно на максимально большом количестве объектов. Здания, где это возможно технически и целесообразно, будут иметь два этажа. Кроме уже ведущихся работ в заводских посёлках, на домах НКВД, Павлова и здании обкома, он предлагает провести капитальное, основательное восстановление здания работников консервного завода в Ворошиловском районе, так называемого «дома консервщиков». И начать полномасштабное восстановление здания мединститута на его прежнем историческом месте, через Первомайскую улицу от квартала, где уже началось активное восстановление здания обкома.
А на площади Павших Борцов, на которую будет смотреть своим фасадом один из корпусов будущего восстановленного мединститута, уже высажены новые молодые деревья. Они заменили те, что полностью погибли во время жестоких боёв. Деревья посажены в строгом соответствии с довоенной, середины 1930-х годов, планировкой площади. И среди них молодой тополь, которому, я это знаю точно, суждено стать одним из главных символов и живых легенд города на Волге.
Что кстати по этому поводу думают товарищи академики, Виктору Семёновичу похоже вообще фиолетово.
Товарищ Андреев еще прямым текстом, не стесняясь в выражениях, написал, что помимо дома Павлова, с мемориальной целью необходимо обязательно сохранить ещё целый ряд важных объектов. Составление конкретного подробного перечня таких памятных мест он разумно предлагает поручить городским властям после обстоятельного совета с защитниками города, непосредственными участниками боёв. Среди этих объектов однозначно должен быть универмаг, тот самый, где был пленён немецкий фельдмаршал Паулюс со своим штабом. И он должен опять стать центральным, главным магазином города, как и до войны.
Также Виктор Семёнович осторожно предлагает рассмотреть серьёзный вопрос полного восстановления легендарных сталинградских школ-дворцов. Но только при обязательном условии одобрения этой идеи учителями города, которые должны высказать своё мнение.
«Интереснейшая бумага, однако, — подумал я, окончательно прочитав всё написанное товарищем Андреевым, вторым секретарём Сталинградского обкома ВКП(б). — Он явно отлично в курсе конкретных наметок генерального плана восстановления Сталинграда. И смело, не боясь, предлагает существенные, принципиальные изменения в этом плане. Однозначно, например, активно поддерживая уже сделанное нами на практике. Работы, которым вполне можно было бы формально присвоить статус временного строительства. В известной мне истории Волгограда так, например, было сделано в отношении многих зданий. Причём зданий, которые объективно сносить было совершенно не обязательно. Это, кстати, вполне может быть косвенным подтверждением того, что в ближайшее время грядёт административное разделение обкома и горкома партии».
— Что скажешь, Георгий Васильевич? — я, похоже, слишком глубоко ушёл в свои мысли и размышления, и Виктор Семёнович решил меня мягко поторопить, вернуть к реальности.
— А что тут особенно говорить? — ответил я, медленно откладывая исписанные бумаги на стол. — С Беляевым и Кузнецовым мы эти вопросы в общих чертах уже неоднократно обсуждали. Всё логично выстроено и правильно расставлены приоритеты.
Я сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями и формулируя свою позицию.
— Единственное, у меня одно принципиальное дополнение возникло именно сегодня после поездки по городу, — продолжил я задумчиво. — Такой впечатляющей картины, что я увидел на доме НКВД, а особенно на нашем партийном доме, честно не ожидал увидеть. То, что товарищ Воронин сумел быстро и эффективно мобилизовать своих подчинённых, совершенно не удивительно. Странно и подозрительно было бы, если бы вышло иначе. А вот настоящий муравейник на партийном доме меня просто потряс до глубины души.
Я на мгновение закрыл глаза и снова представил себе яркую картину этого невероятного муравейника: сотни трудящихся людей, кипящая повсюду работа, неподдельный энтузиазм в глазах.
— Да только при нынешнем раскладе это совершенно зряшное дело, — неожиданно для Виктора Семёновича добавил я.
— Объясни подробнее, — Виктор Семёнович явно ошарашенно посмотрел на меня, совершенно не понимая, к чему именно я веду разговор.
— А что тут долго объяснять, всё очевидно, — развёл я руками в стороны. — Здесь, в нынешнем помещении, мы буквально сидим на головах друг у друга. Теснота невероятная. И там, в новом здании, будет почти то же самое, если не хуже. Конечно, Кировскому райкому облегчение будет существенное, и даже почти счастье наступит. Это же нормальное здание с водой, канализацией, отоплением и надёжной связью. А все остальные организации по большому счёту меняют шило на мыло. Одна теснота на другую.
Я выдержал небольшую драматическую паузу, глядя Виктору Семёновичу прямо в глаза.
— Этого категорически недостаточно для нормальной работы.
Мои последние твёрдые слова ясно означали, что у меня есть какие-то конкретные предложения по исправлению ситуации. И Виктор Семёнович меня отлично понял с полуслова.
— Хорошо, я слушаю внимательно. Что конкретно предлагаешь? — он придвинул к себе чистый лист бумаги и взял в руки готовый к работе карандаш, готовясь подробно записывать.
— Расширяться кардинально, — коротко и чётко ответил я. — Во-первых, на здании бывшей городской гимназии, которое активно использовалось до войны обкомом, необходимо надстроить полноценный третий этаж. Во-вторых, сделать к нему солидную пристройку, разумно использовав для этого уцелевшие остатки разрушенного Дома Труда. Фундамент старого здания вполне это позволяет сделать, бывшее реальное училище было построено ещё в царские времена с огромным запасом прочности. Тем более это дело не завтрашнего дня, и мы обязательно успеем провести тщательную строительную экспертизу.
Я говорил спокойно и размеренно, чтобы Виктор Семёнович успевал аккуратно записывать все детали.
— В-третьих, самое важное стратегически, — продолжал я. — Вообще весь этот квартал отдать со временем исключительно различным партийным, советским, хозяйственным органам и судебным учреждениям города и области. Это будет чрезвычайно удобно для управления и существенно снизит будущие затраты на их раздельное строительство. Строительство, которое когда-то всё равно придётся делать.
Все мои текущие предложения уже давно уложились и оформились в голове. И я спокойно, методично их подробно излагал. Виктор Семёнович тут же начал быстро записывать мои предложения. Я сделал паузу, терпеливо ожидая, когда он полностью закончит писать последнюю фразу.
— Об этом я, кстати, уже сказал Василию Тимофеевичу Прохватилову, которого случайно застал непосредственно на объекте, — продолжил я, когда он наконец поднял голову от исписанной бумаги. — Кстати, вполне годится для восстановления и здание напротив, где раньше размещался облфинотдел. Тоже крепкое, добротное здание.
Я перевёл дыхание и решительно продолжил излагать свои мысли:
— Теперь о доме НКВД, раз уж зашла речь о перспективах. Его надо тоже существенно увеличить за счёт основательной пристройки. Благо кругом там всё основательно разрушено, и можно смело сносить руины для расширения территории. И последнее важное: мединститут, конечно, разумнее и логичнее всего восстанавливать на его прежнем историческом месте. Только тоже отдать им для развития весь квартал целиком. Построить там добротные временные общежития для студентов и преподавателей, чтобы ребятам было удобно жить рядом, учиться и активно восстанавливать свой институт. А там дальше видно будет, как ситуация развернётся.

----------

Глава 15

Виктор Семёнович, выслушав меня, неожиданно усмехнулся. На его лице промелькнула какая-то странная усмешка, которую я не мог сразу истолковать.
— Помнишь, как Алексей Семёнович сказал тебе, что ты большой специалист во всём и любого можешь под монастырь подвести?
Я ту ситуацию, когда высказал идею организации нового производства цемента, отлично помню. Тогда я действительно чуть не влип, предложив что-то не совсем продуманное. Но сейчас я не понял мысли товарища Андреева: кто и кого это, интересно, сейчас подводит под монастырь? Неужели он считает, что мои предложения опять такие несвоевременны?
— Непонятно, товарищ Андреев, — не сдержав нотки обиды в голосе, спросил я, — а кого я сейчас подвожу под монастырь? Если мои предложения не ко времени, так и скажите прямо.
— Да никого ты, Егор, не подводишь, успокойся, — Виктор Семёнович примирительно махнул рукой. — Та ситуация непонятно почему вспомнилась, сам не знаю, что на меня нашло.
Он помолчал, словно подбирая нужные слова, и начал говорить непривычно мягко, с уже подзабытыми интонациями душевности, характерными для него во времена комиссарства в госпитале. Тогда он совсем другим был, внимательным, участливым, почти отеческим. Не было нынешней жесткости.
— Ты когда начал говорить, я сразу же подумал: а вот не может быть, чтобы ты ничего новенького не привёз. Почти трое суток отсутствовал, как-никак. Знаю я тебя, Егор. Ты остался себе верен: почти революционная идея не восстановления здания обкома, а строительства административного центра города и области. Размах, ничего не скажешь. Да и твои мысли о расширении дома НКВД и здании мединститута совершенно правильные. Это действительно то, что нам нужно сейчас в первую очередь.
Он сделал паузу, достал из портсигара папиросу, прикурил и пристально посмотрел на меня сквозь дым. Я от предложения закурить отказался…
— Ты вот скажи, что думаешь о школах и других институтах, которые нам необходимы? Ты же всегда на шаг вперёд думаешь.
— Насчёт школ ничего конкретного пока не думаю, — честно признался я. — Сегодня планирую поехать в гороно узнавать, как экстерном сдать за полную среднюю школу. Вот там и подумаю, когда увижу, что у них творится с учебным процессом. Может, заодно и соображу что-нибудь полезное.
— Да, силён ты, бродяга, — Виктор Семёнович в неподдельном изумлении развёл руками и покачал головой. — На три класса сразу же замахнулся. Восьмой, девятый и десятый за один присест. А потянешь? Это же серьёзная нагрузка, не шутка.
— А что там тянуть? — пожал я плечами с напускной беззаботностью. — Я учебники ещё когда у Анны Николаевны взял, как только она мне их дала. Два дня ел, спал и книжки листал. Оказывается, всё с семилетки отлично помню, будто вчера учил. Память, видать, хорошая. Я же ещё на всякие кружки ходил, у нас они факультативами назывались.
Как это реально могло называться в довоенной минской школе, я на самом деле не знал и понятия не имел, были ли там вообще какие-то факультативы или кружки.
Но уточнить и проверить это, скорее всего, уже не у кого, поэтому мели, Емеля, твоя неделя. Главное говорить уверенно, и никто не усомнится.
— Мне последние года три учёба вообще давалась очень легко, — продолжал я развивать свою легенду. — Шляться без дела и безобразничать уже как-то не хотелось. Всё-таки я был в школе переросток, старше всех в классе, и мозги начали уже появляться, соображать стал получше. Вот я и давай на учёбу налегать, чтобы время зря не терять. У меня ещё весной сорок первого такая мысль возникла закончить среднюю школу побыстрее и поступить в институт.
Врать я начал так вдохновенно, с такими подробностями и деталями, что у самого появилась вера в своё завиральство. Казалось, я действительно это всё пережил и помню.
— Но я решил сначала пойти на завод работать, руками потрогать настоящее дело, оглядеться в жизни, а потом решить и этот вопрос с образованием. Думал, что опыта наберусь, а учёба никуда не денется.
— Ну, тут я тебе не советчик, — покачал головой Виктор Семёнович. — Сам решай, это твоё дело и твоя жизнь. Получится, молодец, конечно. Будет у нас ещё один грамотный специалист с полным средним образованием как минимум. С институтами что думаешь?
— Что я думаю с институтами? — задумчиво и протяжно переспросил я, собираясь с мыслями и прикидывая, как лучше изложить свои соображения.
Я сделал небольшую паузу, глядя в окно на открывшийся уже летний пейзаж.
— Нам однозначно они нужны, и нужны срочно. Рассчитывать, что готовых специалистов нам пришлёт родное государство в нужном количестве, думаю, в ближайшие два года ещё не придётся. У государства и своих забот хватает, везде кадров не хватает. Значит, надо самим шевелиться, самим растить своих людей.
Я достал свою рабочую тетрадь и внимательно пробежался по записям, которые я сделал во время своего кратковременного отпуска. Записей было две страницы.
— Я тут кое-что набросал за два дня, пока бока отлёживал и силы восстанавливал. Про мединститут говорить особо не буду, это вы и сами прекрасно понимаете. Кроме него нам, кровь из носу, нужны три института: политехнический институт, педагогический и сельскохозяйственный. Давайте по пунктам разберём. Первый и самый важный политехнический. В первую очередь он должен стать наследником Сталинградского механического института, эвакуированного в Челябинск, где на его базе образован Челябинский механико-машиностроительный. Разместить его целесообразнее на прежнем месте, в Верхнем посёлке Тракторного, где и раньше был. Как это сделать практически?
Я специально задал вопрос и посмотрел на Виктора Семёновича, выжидая его реакции. Он купился на этот мой артистический приём и растерянно развёл руками, показывая, что понятия не имеет.
— Честно скажу тебе, не знаю. Даже предположить не могу, как это организовать. Ты что-то придумал?
— Я думаю, поступить надо следующим образом, — я наклонился над тетрадью, показывая свои записи. — Фактически мы уже начали восстановление здания института, я имею в виду наши рабочие курсы, которые там размещены. Но быстро полноценное восстановление не сделать, это долгая работа, месяцы, а то и год-два потребуются. Поэтому для его временного размещения предлагаю использовать здание ремесленного училища №4 в Сарепте, близ судоверфи, то есть завода №264. Там помещения подходящие, они почти не были разрушены и остатки коллектива уже его своими силами восстановили. Откроем в нём три факультета: индустриальный, строительный и педагогический. На индустриальном факультете делаем отделения: механическое, судостроительное и энергетическое. Всё, что нужно для наших заводов и энегретиков.
— Мысль твоя понятна и логична, — Виктор Семёнович оторвался от своей тетради, в которую он торопливо записывал поток моего сознания, и устремил на меня свой изучающий взгляд. — Планы у тебя наполеоновские, тут ничего не скажешь. Размах впечатляет. А ещё на меня обиделся, что я то чуяновское высказывание вспомнил про монастырь. Но ты один момент упускаешь, кадры где брать? Это же самая большая проблема. Преподавателей нужно несколько десятков, причём грамотных, с опытом.
— Это самая главная проблема, соглашусь, — кивнул я, понимая всю сложность ситуации. — У нас в наличии сейчас два готовых кадра, работники нашего завода: Кораблёв Владимир Александрович, бывший математик МГУ, человек с университетским образованием и учеными степенями, и Соколов Константин Алексеевич, бывший доцент кафедры строительных конструкций строительного факультета Белорусского политехнического института. Оба из спецконтингента и полностью прошли проверку. Кораблёва ставим на математику, он по отзывам Гольдмана и Савельева почти как Лобачевский, голова светлейшая. Достаточно молод, всего тридцать пять, был женат.
— Почему был? — тут же среагировал Виктор Семёнович, всегда внимательный к таким деталям.
— Жена была эвакуирована из Москвы в начале войны, куда конкретно, он не знает, связь потеряна. Ищет её через все возможные каналы, но пока безрезультатно. А у Соколова вообще полная неизвестность с семьёй. Сами знаете, что было в Минске в июне сорок первого, когда немцы вошли.
При этих словах у меня бешено заколотилось сердце, и я почувствовал, что ещё чуть-чуть, и опять накатят те страшные воспоминания о горящем городе, о криках, о бегущих людях.
Я делаю глубокий вдох-выдох, чтобы успокоиться, и быстро начинаю продолжать говорить, чтобы отвлечься от этих мыслей.
— Соколова назначаем деканом строительного факультета и ставим задачу развернуть его в кратчайшие сроки. Он человек опытный, организатор.
— А другие преподаватели? — не отставал Виктор Семёнович. — Два человека — это капля в море.
— Во-первых, местные кадры будем искать, прочёсывать весь город, — начал перечислять я. — В первую очередь специалисты наших заводов, те, кто может совмещать работу с преподаванием. Практики нужны. Во-вторых, обращаемся с просьбой по возможности вернуть институт из эвакуации, хотя бы частично, хотя бы ядро преподавательского состава. И ищем местные кадры по всей области, может, кто-то эвакуировался сюда из других городов. Сейчас, в условиях войны, о полноценном классическом образовании речь всё равно не идёт. Подготовка только практиков по укороченным упрощённым программам, самое необходимое. Причём везде так, даже в школе программы сокращены. Война закончится, будем постепенно открывать факультеты повышения квалификации и доучивать выпускников до полноценного уровня.
— А педагогический факультет зачем и как? — вопрос Виктора Семёновича застал меня врасплох, я уже даже забыл об этом своём предложении, оно вылетело из головы.
— Пусть педагоги об этом думают, они лучше знают, — быстро нашёл я выход из положения. — Поручим это по партийной линии отделам народного образования: областному, городскому и всем остальным районным. У них специалисты есть, они и разработают программу.
— Разумно, ничего не скажешь, — одобрительно кивнул Виктор Семёнович. — А сельхоз? Сельскохозяйственный институт как организовывать будем?
— Сельхозинститут? — хмыкнул я и задумчиво посмотрел на товарища Андреева, понимая, что это самая сложная тема. — С этим сложнее всего будет. По-хорошему его надо будет создавать позже, когда развернётся наше опытное хозяйство и появится база для практики. И возглавить это дело должен будет его директор, тот самый человек, который сейчас создает хозяйство. Ну а тут вы всё сами понимаете, какая там ситуация.
Виктор Семёнович мои мысли о сельхозинституте записывать не стал. Он закрыл и решительно отодвинул свою рабочую тетрадь, закурил «Казбек», предложив, естественно, и мне, и отошёл к окну. Встал у подоконника, глядя на улицу.
— Ты, Егор, в это дело не лезь, слышишь? — сказал он, не оборачиваясь. — Дело-то очень тёмное, политически сложное, лучше и не вникай особо. Я с этим товарищем сам поговорю при удобном случае. Объясню ему всё на пальцах, как надо себя вести и что делать, прощупаю его еще раз, а там как сложится. Спешить нам здесь нечего, да и не получится быстро. Эти агрономические и прочие сельхоз кадры бронь не получали, их не считают критически важными, и сейчас их на раз-два забирают на фронт и в путь. Так что институт дело будущего.
Я ничего не ответил Виктору Семёновичу и опустил глаза. Не рассказывать же ему про свои две сущности, про то, что во мне живут два человека, причём вторая личность ещё даже и не родилась в этом мире. И что она о деле академика Вавилова, о генетике и агрономии, да и не только, знает столько, что рассказ будет длиться не один час, а по более. А если рассказывать и про дела минувших дней и о ближайшем будущем, о том, что ждёт всех нас, страну в целом и весь мир, то даже конспективно суток не хватит. Но кому это объяснишь? Посчитают сумасшедшим, и будут правы.
Но при всём этом товарищ Андреев прав. Мне в это дело встревать действительно не надо, слишком опасно. А про политику и все тонкости он всё лучше меня объяснит этому агроному, как почти зэк зэку.Оба проходили по политическим статьям, а директор еще и знает, что такое лагеря и смертный приговор. У них будет взаимопонимание.
Несколько минут в кабинете стояло какое-то тягостное, давящее молчание, тяжесть которого я ощущал чисто физически, будто на плечи положили мешок с песком. Виктор Семёнович стоял у окна, задумчиво глядя улицу, изредка затягиваясь папиросой. Дым медленно поднимался к потолку. Я молчал, не зная, как разрядить эту напряжённую, неуютную атмосферу, и не решаясь первым заговорить.
— Хорошо. У тебя ещё что-нибудь есть? — наконец прервал молчание Виктор Семёнович, поворачиваясь ко мне.
— Вроде всё, что хотел сказать, — покачал я головой. — Но если что забыл, то не беда. Вспомню, зайду или позвоню, всегда можно уточнить.
— Так. Теперь давай о делах наших грешных, о текущих вопросах, — деловито произнёс Виктор Семёнович.
Он вернулся к столу, сел и придвинул к себе рабочую тетрадь, решительно открыв её на нужном месте, которое было у него заложено какой-то старой открыткой с видом довоенного Сталинграда.
— Смотри, что у нас получается с твоим назначением, — начал он излагать. — Мы хотели создать общий обкомогоркомовский промышленный отдел и назначить тебя его начальником. Думали объединить всё в одних руках. Но нам посоветовали этого не делать, причём советовали люди сверху, прозрачно намекнув, что рассматривается вопрос разделения обкома и горкома. Это уже почти решённое дело. Поэтому всё пока остается по-старому, в прежней структуре, но ты назначаешься заведующим строительным отделом горкома партии. Официальное назначение будет через пару дней. Кадры тебе подберут тоже в ближайшие два-три дня, уже работают над этим, так что обрадуй своих, недолго им осталось мучиться и разрываться между обязанностями. Дальше давай по списку.
Виктор Семёнович взял остро отточенный карандаш и аккуратно зачеркнул какую-то запись в тетради. Вероятно, у него есть подробный план беседы со мной, и он будет методично отмечать обговорённые пункты.
— Как ты думаешь, смогут ли товарищи Василий Матросов и твой Андрей срочно, в самое ближайшее время получить рекомендации для вступления в ряды ВКП(б)?
Вопрос был столь неожиданным и непредсказуемым, что я даже растерялся и не сразу нашёлся, что ответить.
— Не знаю, честно говоря, — развёл я руками. — Надо у них самих спросить и узнать, есть ли у них здесь знакомые члены партии, которые знают их положенный для рекомендации срок.
— Тебе партийное поручение даю, — строго сказал Виктор Семёнович. — Выясни, есть ли среди прибывших вместе с ними члены партии, желательно с довоенным стажем. Если есть, поговори с ними насчёт рекомендаций для обоих. Твоему Андрею нечего больше бегать у тебя в адъютантах, играть в денщики. Пусть быстро восстанавливается в ближайшем строительном техникуме и заканчивает его, получает диплом. А членство в партии нужно для того, чтобы назначить его к тебе в отдел не временно, как было до сих пор, а постоянно, на штатную должность инженера. Он, я думаю, достаточно уже вник в строительные дела, пока ходил за тобой как тень и во всём участвовал. Толковый парень. А адъютантом пусть Михаил будет, с ним я уже беседовал отдельно, он очень даже не против такого назначения.
— А Василий что? — спросил я. — Какие планы на него?
— Товарищ Матросов очень деятельный человек, энергичный, инициативный, — задумчиво произнёс Виктор Семёнович. — Его каким-то образом надо образовать, дать ему знания, для начала хотя бы техникум строительный пусть закончит, и двигать в начальники. Из него толковый руководитель выйдет. Это тоже тебе надо продумать, как ему образование получить.
Виктор Семёнович ухмыльнулся каким-то своим мыслям и зачеркнул ещё что-то в своей тетради.
— Теперь о самом приятном, так сказать, и интересном, — продолжил он уже другим тоном. — Завтра и послезавтра в Сталинград начнут прибывать первые крупные партии военнопленных. Всего для начала три тысячи человек, две с половиной тысячи немцы. Но будут и их союзники: венгры, румыны, итальянцы и прочие хорваты. Человек триста, точно не скажу сколько именно, имеющие, по нашим понятиям, высшее и среднетехническое образование. Все офицеры и все добровольно согласились участвовать в восстановлении Сталинграда. Подписали соответствующие бумаги. Под твою ответственность и товарища Воронина можно будет им, сам понимаешь в каких случаях, давать послабления в режиме, вплоть до расконвоирования, в определённых пределах, конечно. А главное, в перспективе конечно, для них возможна организация встреч с представителями Красного Креста нейтральных стран. Что это для них значит, думаю, сам понимаешь.
— Понимаю, — угрюмо пробурчал я, наблюдая, как карандаш Виктора Семёновича безжалостно расправляется с очередной записью в его тетради.
— Все они медицински здоровы и даже немного откормлены, особенно офицеры, те вообще в приличной форме. Карантин уже прошли полностью и даже привиты от каких-то болезней, от тифа что ли там и прочего. Так что они сразу же поступают в твоё распоряжение. Как думаешь использовать их труд?
Пока Виктор Семёнович говорил, объясняя ситуацию, я уже решил, как эти бывшие вояки будут грехи свои отрабатывать на нашей земле.
— Разберёмся сначала детально, кто есть кто, — начал излагать я свой план. — Проведём собеседования, выясним квалификацию. Самых ценных специалистов: инженеров, технологов и очень квалифицированных рабочих, направим на заводы, там их знания пригодятся. Кто может и согласится, пойдёт в преподаватели, раз среди них есть люди с вышкой, тем более с университетским образованием. Захотят нормально жить русский на раз-два выучат. А у нас в тресте предлагаю их использовать на трёх основных объектах. Очень просил направить к нему рабочих Василий. Решим, сколько дать ему, в рабочем порядке. А остальные, — я зло и мстительно ухмыльнулся, представляя картину, — пусть восстанавливают дом НКВД и здание обкома. И драть с них три шкуры буду лично, следить за каждым шагом. Пусть вкалывают как проклятые.
— Егор, а скажи мне честно, — Виктор Семёнович помолчал, затянулся и задал неожиданный вопрос. — Если вдруг разрешили бы тебе на фронт, отпустили бы, ты бы пошёл?
Его вопрос прозвучал тихо, но в нём чувствовалась какая-то глубина, будто он проверял что-то очень важное для себя.
— Побежал бы, Виктор Семёнович, и не раздумывая, — честно ответил я. — И приказывал бы пленных в боях не брать, даже если кто-то и руки поднял в сторону наших. Расстреливал бы на месте.
— Так ты же так быстро под трибунал пошёл бы за такое, — заметил Виктор Семёнович. — За расстрел пленных трибунал положен.
— Ну и что, трибунал так трибунал, — я пожал плечами. — Своё в штрафбате оттрубил бы. Повезло, вернулся бы в строй, не повезло, ну что поделаешь, — я обречённо развёл руками. — Такая судьба.
— А к этим пленным, которые к нам едут? — задал резонный вопрос Виктор Семёнович, испытующе глядя на меня.
— Эту публику я, конечно, трогать не буду, — успокоил я его. — Но если кто-то будет, скажем так, недостаточно добросовестно отрабатывать свои преступные деяния, совершённые на нашей земле, саботировать работу, то я сразу же обращусь в наши органы. Пусть они разбираются, а я лично буду требовать самого сурового наказания, вплоть до вышки.
— Твоя позиция понятна и услышана, — кивнул Виктор Семёнович. — Поэтому давай двигаться дальше по списку.
Виктор Семёнович удовлетворённо зачеркнул ещё одну запись в тетради и продолжил:
— Но это не все хорошие известия на сегодня. Товарищи, — он ухмыльнулся и сразу стало понятно кого Виктор Семёнович имеет в виду, — немного не доработали, не рассчитали сроки, и у них получилась накладка с графиком. Сегодня должен прибыть и спецконтингент, где-то около тысячи человек, может, чуть больше. Но их ни в каком карантине мурыжить не надо, время терять не будем. Все они, кажется, из Калача, и там уже прошли полный карантин и все необходимые проверки. Так что можешь сразу же распределять народ по объектам и пускать в работу. Разместить у вас такое количество ещё есть где, без всякого уплотнения существующих. Ну, так мне по крайней мере час назад доложили твои коменданты.
— Да, примерно так и есть, — подтвердил я. — Возможно даже и побольше вместить сможем. У пионеров я сегодня не был, не успел заехать, а к Василию заезжал, там точно места хватит.
— На этом у меня всё по повестке, — Виктор Семёнович очередной раз закрыл тетрадь и отложил карандаш в сторону. — Давай приступаем к дальнейшей работе, дел много.
Но это оказалось глубочайшим заблуждением с его стороны. Практически сразу же, раздался настойчивый стук в дверь, и на пороге возник один из связистов нашего партийного дома, естественно в военной форме.
— Товарищ Андреев, срочное сообщение из Астрахани, — чётко отрапортовал он. — Местные товарищи сообщают, что наши товарищи Кошелев и Орлова час назад покинули Астрахань и движутся в нашем направлении. Они возвращаются из Баку с пятью полностью гружёными «Студебеккерами». Сами едут в легковой «эмке». Их сопровождает вооружённая охрана, сотрудники НКВД.
Связист вытянулся по стойке смирно и протянул Виктору Семёновичу листок с текстом телефонограммы.
Он бегло, но внимательно просмотрел её и жёстко, отрывисто спросил:
— Почему сразу же не доложили мне? Сообщение пришло час назад. Целый час чего ждали? В чём причина задержки?
— По инструкции мы не имеем права оставлять наше оборудование без присмотра, товарищ Андреев, — спокойно объяснил связист. — Я сегодня с утра был один на смене, мой напарник заболел и остался в казарме. Закончив приём сообщения, я ожидал появления подменного напарника, чтобы передать как положено сообщение.
— А как же вы обычно поступаете в подобных случаях, если сообщение надо вручить срочно? — искренне удивился Виктор Семёнович. — Неужели всегда ждёте смены или подменного?
— Во-первых, есть телефон, товарищ Андреев, — пояснил связист. — Я ставлю в известность своего непосредственного начальника и жду его решения по ситуации. В крайнем случае я имею право вызвать начальника караула. У каждого из них есть соответствующий допуск секретности, и я передаю с ним полученное сообщение.
— Понятно. Инструкция есть инструкция. Свободны, товарищ, — кивнул Виктор Семёнович.
Когда за связистом плотно закрылась дверь, Виктор Семёнович встал из-за стола и направился к массивному сейфу в углу кабинета. Он достал из сейфа початую бутылку хорошего коньяка, трофейного, и два граненых стакана.
— Везучий ты мужик, Егор, надо признать, — улыбнулся он, разливая коньяк. — Всё у тебя получается, за что ни возьмёшься. Ну что, давай за твоё постоянное везение и, конечно же, за нашу скорую Победу!
Дмитрий Петрович и Анна Николаевна приехали в Сталинград почти в полночь. Я еле-еле успел принять весь прибывший бывший спецконтингент и оперативно распределить его по объектам: часть направил к пионерам, а большинство к Василию. Вся конкретная, детальная работа с людьми, распределение по специальностям и участкам будет завтра. Документы, переданные нам сотрудниками, сопровождающими народ из лагеря в Калаче, были отработаны очень качественно, на высоком уровне.
Подробные паспортные данные на каждого, полная военная история, причина направления в ПФЛ, результат всесторонней проверки. Каждый человек ознакомлен со своими перспективами при добросовестной работе в Сталинграде, со степенью ответственности при различных нарушениях, которые чётко и подробно расписаны в специальной инструкции. Везде, где необходимо, стоят личные подписи, заверенные печатями и подписями сотрудников лагеря в Калаче. Так что серьёзных проблем с этим пополнением быть не должно. Всего к нам в этот раз прибыло тысяча двести шестнадцать человек, абсолютно все бывшие советские военнопленные и окруженцы из котлов прошлых лет войны, часть из которых бежали из плена или просто присоединились к партизанским отрядам. Почти две сотни были родом из Белоруссии, земляки.
Без чего-то двенадцати позвонили из Сарепты. Наши посланцы благополучно приехали и направляются в управление треста, где их с огромным нетерпением уже ожидали. Я сразу же позвонил в партийный дом, надеясь застать руководство. Чуянова не было на месте, он с утра отправился по дальним северным и северо-западным районам области и вернётся не раньше следующего вечера.
А вот Виктор Семёнович был как штык на своём посту и встречал Дмитрия Петровича и Анну Николаевну вместе со всеми заинтересованными лицами.
Гружёные «Студебеккеры» сразу же, не задерживаясь, заехали на охраняемую территорию нашей автобазы, где их немедленно принял под усиленную охрану специально вызванный взвод из нашего Управления. Бакинские гости в форме НКВД, сдав им машины с ценным грузом, сразу же организованно погрузились в машину, присланную за ними комиссаром Ворониным, и убыли от нас по своим делам.
Наша «эмка» заехала на территорию автобазы вместе со «Студебеккерами», и как только бакинские гости покинули нас, она выехала с территории автобазы и медленно подъехала к встречающим.
Дмитрий Петрович выглядел свежим как огурчик, ни малейшей тени усталости на лице, и рот до ушей расплылся в довольной, триумфальной улыбке. Видно было, что поездка удалась на славу.
А вот вид Анны Николаевны меня буквально потряс до глубины души. Она и так всегда отличалась худобой и какой-то измученностью, постоянной усталостью, а тут мне вообще показалось, что от неё остались только кожа да кости и горящие каким-то лихорадочным, неестественным огнём глаза. Лицо осунулось, щёки впали.
Но больше всего меня поразила и даже напугала висящая у неё на боку кожаная кобура с тяжёлым «Маузером» революционных времён, старым, но явно в рабочем состоянии.

----------

Глава 16

Пока в Сталинграде радовались возвращению своих из бакинской командировки, товарищ Берия успел получить срочную шифровку от своих подчинённых об успешном завершении операции «Обмен». Так он её назвал, не мудрствуя лукаво, не бог весть какая секретность. Ничего сложного в этом не было, хотя сама операция требовала тщательной организации и контроля на каждом этапе.
Сообщение было очень коротким, всего одна строка:
«Операция „Обмен“ успешно завершена. С моей стороны замечаний нет. Воронин».
Лаврентий Павлович криво улыбнулся и проковылял к своему сейфу, ощущая с каждым движением резкую боль в пояснице. Его где-то вчера ещё до обеда просквозило, и разыгрался чёртов радикулит. Совершенно естественно не ко времени, в такой ответственный момент. По всем каналам валом прёт информация о готовящемся летнем наступлении немцев.
Сводки разведки, донесения агентуры, перехваченные радиограммы, всё указывало на масштабную подготовку противника к решающим боям. И если он, не дай бог, сляжет и в итоге будет какой-либо прокол с его стороны, то о последствиях даже думать страшно. Ничто и никто не спасёт, позавидуешь расстрелянным Ежову с Ягодой. Очередного фиаско Сталин не простит никому, тем более ему, наркому внутренних дел, на котором лежит персональная ответственность за безопасность государства.
Конечно, повторения сорок второго не будет. Но немцев не просто надо остановить в оборонительном сражении. Это даже не полдела, это только начало. Их надо после этого разгромить, причём разгромить так основательно, чтобы о реванше больше и речи быть не могло. И притом так, чтобы ни у кого не возникло больше даже тени сомнения в исходе войны. Ни у союзников, ни у противников, ни у колеблющихся нейтральных стран.
Это очень замечательно, что все эти сталинградско-хабаровские дела закончены. К товарищу Сталину бежать с докладом, теряя тапки, совершенно не надо. Спросит, доложим. Не спросит, сами высовываться не будем. Но отвлекаться на это сейчас больше не надо, всё в рабочем порядке, а он только доклады подчинённых при необходимости читать будет. Просматривать в общем потоке информации, не более того.
Из сейфа Берия достал не рапорта бакинских товарищей об успешно проведённой операции, а большую и обстоятельную шифрограмму, которая вчера вечером легла к нему на стол. Эта бумага представляла гораздо больший интерес, чем сухой отчёт об обмене автомобилями на продовольствие.
Он слишком хорошо знал абсолютно всех руководителей закавказских республик. Как-никак когда-то сам там родился и всего пять лет назад там работал. Лаврентий Павлович не только их всех хорошо знал, но отлично представлял, кто есть кто, и у кого какие тараканы в голове и скелеты в шкафу. У каждого были свои слабости, свои тайны, свои уязвимые места, которые можно было использовать при необходимости. Поэтому когда его перевели в Москву, он своё бывшее хозяйство без присмотра не оставил. Надёжные люди начали присматривать за партийными, советскими руководителями и, конечно, за его новыми старыми коллегами, руководителями НКВД и НКГБ. Сеть осведомителей работала бесперебойно, донесения поступали регулярно.
Особенно плотно Берия стал опекать после начала войны бакинских и грузинских товарищей. Слишком эти две республики и положение в них стали значимы, особенно для обеспечения страны и армии топливом. И сейчас ему были совершенно не интересны эти рапорта об успешной и такой малозначимой операции. А вот результаты негласного наблюдения за хозяином Баку и всего Азербайджана были совершенно другое дело. Здесь могли скрыться детали, которые проливали свет на многие неясные вопросы.
Из Сталинграда в Баку поехали двое, мужчина и женщина. Мужчина Лаврентию Павловичу был совершенно не интересен, обычный хозяйственник, ничем особенным не примечательный. А вот женщина другое дело. Анна Николаевна Орлова, одна из первых комсомолок Царицына, активный участник гражданской войны в России и сотрудница Сергея Мироновича Кирова во время его работы в Закавказье, вместе с которым уехала из тех мест, вернулась в Царицын и никакой партийной работой больше не занималась. По возрасту вышла из ВЛКСМ, в ВКП(б) не вступила, получила высшее образование и работала в областной библиотеке, а с началом войны в областном архиве. Биография на первый взгляд ничем не примечательная, но за этой скромной биографией скрывалось нечто важное.
Нигде и никогда не попадала в поле зрения органов. Берия о том, что она была знакома товарищу Сталину, узнал случайно, когда в тридцать восьмом занимался делом старого сослуживца Вождя по Гражданской войне. Он аккуратно поручил присмотреть за ней, но результат был равен нулю. Сотрудники только зря потратили время, не нашли ничего компрометирующего или даже просто интересного.
Во время войны ему было не до неё, да и оснований не было никаких. И тут Орлова неожиданно выплывает в связке с этим гением Хабаровым. Она одно из главных действующих лиц строительного треста, которым опосредованно начал руководить этот самый Хабаров. Неожиданная метаморфоза для тихой библиотекарши, слишком неожиданная, чтобы не обратить на это внимания.
Когда пришла информация, что из Сталинграда в Баку для проведения операции «Обмен» едет Анна Николаевна Орлова, Берия насторожился и решил на всякий случай доложить об этом Сталину. Тот абсолютно равнодушно отреагировал на это, выслушал молча, даже не поднял головы от бумаг, которые в это время изучал. Но когда Лаврентий Павлович уже уходил, неожиданно сказал ему:
— Товарищ Берия, если этот обмен пройдёт гладко без каких-либо эксцессов, то не надо об этом докладывать. У нас сейчас есть более важные дела, а вот если возникнут сложности, немедленно докладывайте.
Это было так необычно, что он сразу же понял. Товарищи Сталин и Орлова очень хорошо друг друга когда-то знали, и Вождь её отлично помнит. Причём помнит так, что не желает видеть в докладах её фамилию без крайней необходимости. И не потому, что ему это неприятно, а по другой причине.
Поэтому он сразу дал негласное распоряжение усилить наблюдение за первыми лицами в Баку и наркомом внутренних дел Мир Теймур Ягубовым, который, конечно, был слишком молод. Во времена деятельности Кирова в тех краях он работал всего лишь старшим контролёром Коммунального управления Бакинского Совета. Карьеру сделал уже потом, в тридцатые годы, когда началась активная смена кадров.
Берия, хорошо зная закавказских руководителей, до последнего опасался за безукоризненное проведение операции «Обмен». Был поражён, что она прошла без сучка и без задоринки, и что сталинградские товарищи не провели в Баку даже суток. Утром прибыли и уже вечером убыли. Хорошо хоть чаем напоили. Молниеносная операция, выполненная с максимальной эффективностью.
Местные очень оперативно приняли весь транспорт. Тут же нагрузили пять «Студебекеров», которые должны вернуться в Сталинград, зерном, сухофруктами и в придачу презентовали тридцать бутылок Ханларского коньяка. Оперативно отправили обратно, не задерживая ни на час.
Сталинградским представителям продемонстрировали гружённые как положено вагоны с зерном и сухофруктами, которые они по описи приняли. Лично опломбировали, проверив содержимое всех вагонов, и тут же отправили в Сталинград в сопровождении сталинградских обкомовца, чекиста и пригнавших автомобили водителей. Этот ценный груз естественно строго охраняется вооружённым конвоем на всём пути следования.
Потрясающая честность бакинских при таком невероятном в нынешние времена натуральном обмене просто потрясла Берию. К их рукам не только ничего не прилипло, они даже нагрузили машины сверх согласованного и презентовали лучший азербайджанский коньяк. И не одну и даже не пять бутылок, а целых тридцать. Такая щедрость была совершенно нетипична для закавказских руководителей, которых Лаврентий Павлович знал как облупленных.
Разгадку этого ребуса Берия нашёл в доставленной ему авиацией секретной почтой по линии «Смерша» Закавказского фронта. Там была запись наблюдения за Мир Джафар Багировым, первым секретарём ЦК Компартии Азербайджанской ССР, фактическим хозяином республики. Ночью, когда пришёл доклад, что посланцы Сталинграда и товарный поезд, в составе которого были десять первых вагонов с зерном и три с сухофруктами, уже покинули пределы республики, Багиров в стельку напился и кричал на наркома внутренних дел Мир Теймур Ягубова. Сцена, судя по описанию, была весьма бурной и эмоциональной.
Содержание его криков было очень интересным. Багиров вопил, что он умный и проницательный, и когда ему сообщили фамилии сталинградцев, которые приедут в Баку, он молодец и почувствовал опасность. Фамилия женщины ему ничего не говорила, а вот имя-отчество, Анна Николаевна, насторожило. Где-то в глубине памяти всплыло что-то важное, какое-то старое воспоминание, связанное с этим именем. Поэтому он приказал обмен провести так, чтобы комар носа не подточил, и пообещал расстрелять любого, к чьим рукам прилипнет хоть одно зёрнышко или изюминка.
Вид приехавшей из Сталинграда женщины его потряс. Он кричал, что эта «кировская» сучка не просто приехала в Баку, но ещё и нацепила свой именной маузер. Видимо, этот маузер разбудил в нём старые воспоминания, старые страхи, которые он давно пытался забыть. Поэтому-то всё и было оперативно сделано, и уходящие обратно в Сталинград «Студебекеры» были по его приказу нагружены под завязку, много больше согласованного. По этой же причине из его каких-то личных запасов в одну из этих машин погрузили аккуратно упакованные, чтобы не разбились, тридцать бутылок лучшего азербайджанского коньяка.
Кто конкретно рассчитал, в каких пропорциях будет производиться обмен, Берия не знал. Маленков ему на этот вопрос не ответил, уклончиво сославшись на служебную необходимость. А лезть на рожон он не стал. А вдруг это решение товарища Сталина, тогда любопытство могло обойтись слишком дорого. Но он лично считал, что здесь, мягко говоря, перегнули.
Десять вагонов зерна и три вагона сухофруктов ежемесячно в течение двух лет, до первого июня 1945 года. А всего двести сорок вагонов зерна и семьдесят два сухофруктов. Сталинградцы правда должны будут обеспечить при необходимости поставки запчастей для переданных автомобилей и тракторов. Багиров считал этот обмен не равноценным и грозился пожаловаться товарищу Сталину.
Хотя реально за два года это немного. В довоенном сороковом только во всех категориях хозяйств официально было собрано 567 тысяч тонн зерновых. Реально по всей республике, конечно, больше, если учитывать то, что оседает на местах. Сейчас во время войны возможно собирается меньше, но ненамного. Так что за два года с хвостиком, сейчас отправили зерно урожая сорок второго, самое большое пятнадцать тысяч тонн зерна, если, конечно, перегружать вагоны. А если нормативные пятьдесят тонн, то двенадцать. На самом деле это очень немного в масштабах республики.
Но увидев приехавшую из Сталинграда женщину, Багиров сразу же передумал жаловаться. В лицо наркому Ягубову кричал, что если эта старая сука пожалуется товарищу Сталину, ей он поверит, а ему, Багирову, нет. И товарищам Микояну и Берии тоже не поверит.
В конце этой истерики он приказал Ягубову лично контролировать отправку каждой партии зерна и сухофруктов и приказал представить ему списки сотрудников, которые в своё время не нашли эту женщину. Эти идиоты, по его определению, искали её по девичьей фамилии. А она, оказывается, давно замужем и носит фамилию мужа.
Непонятно почему, но прочитав это ещё раз, Берия испытал какое-то чувство злорадства по отношению к Багирову и внезапно подумал:
«Надо было больше с него драть, глядишь и ещё больше язык бы развязал».
Он теперь точно знал, что скоро первым лицом в Сталинграде станет Виктор Семёнович Андреев, старый соратник товарища Сталина по Гражданской войне. Какие отношения у них были тогда, Берия не знал, но Андреев никогда, насколько ему было известно, даже не пытался использовать своё знакомство с Вождём. Держался скромно, работал на своём месте, не лез наверх.
Когда Андреева арестовали, товарищ Сталин, узнав об этом, распорядился тут же его освободить. Это совпало как раз с начавшимися хлопотами Чуянова за каких-то привлечённых сталинградцев, и получилось, что они были освобождены практически одновременно.
И естественно сложилось мнение, что Андреев получил свободу тоже в результате хлопот нового руководителя Сталинградской области. Хотя на самом деле это было личное распоряжение Сталина, о котором мало кто знал.
Когда началась война, Андреева на фронт не пустили не из-за недоверия, а по прямому указанию товарища Сталина. А потом он опять таким образом вернулся в Сталинград, и на ту же должность, на какой находился в момент ареста. Круг замкнулся.
Глупости и испытывать судьбу не в привычках Лаврентия Павловича. И он уже решил, что с его стороны никаких действий в отношении некоторых сталинградских товарищей не будет. Хотя ему очень хотелось узнать, что же связывает Товарища Сталина, Андреева и эту незнакомую ему Орлову. И почему её так ненавидит Багиров. Какая старая история стоит за этой ненавистью.
Убирая все бумаги в сейф, он опять подумал:
«Эх, Маленков, Маленков. Ну чего ты такие маленькие поставки назначил. Хотя бы тысяч тридцать, а лучше было вообще пятьдесят».
«Студебекеры» привезли двадцать тонн зерна и пять тонн сухофруктов. Мне было совершенно непонятно, как их можно было так нагрузить. Конечно, у машин были наращены борта, но это намного больше нормативной грузоподъёмности. Всё-таки это отличная машина, и кошелёвские мастера просто волшебники. Со слов наших вернувшихся товарищей, качество привезённого зерна очень хорошее, и это преимущественно пшеница, процентов на восемьдесят. Так что смело можно рассчитывать на довоенный норматив выхода хлеба из килограмма зерна, примерно один к одному.
А это двадцать тонн хлеба. Считаем, в среднем сейчас норма полкило на человека. Двадцать тонн, это двадцать тысяч килограмм. То есть одномоментно этим хлебом мы можем накормить по нынешним нормам сорок тысяч человек. У нас сейчас в тресте, если считать абсолютно всех занятых и членов их семей, тысяч двенадцать. Мы эти двадцать тонн хлеба пускаем на ежедневную прибавку каждому двести пятьдесят граммов. Этого хватит на неделю. Маловато. Но люди уже почувствуют реальное улучшение.
Каждый месяц из Баку будет приходить десять вагонов зерна и три вагона сухофруктов. Десять вагонов зерна, это пятьсот тонн зерна минимум. А три сухофруктов, это сто тонн. Регулярные поставки на два года вперёд.
Пятьсот тонн зерна позволят всему населению нынешнего Сталинграда в течение десяти дней выдавать по полкилограмма хорошего настоящего хлеба. Весь город мы, конечно, не накормим, но для своих людей, членов их семей и всех сталинградских детей сможем существенно улучшить хлебные пайки. Из сухофруктов везде будут вариться настоящие вкуснейшие компоты, а детям, конечно не вдоволь, будем давать изюм. Хоть какие-то витамины, хоть какая-то сладость в их рационе. И, конечно, наши госпиталя и больницы. Раненым и больным это нужно не меньше, чем лекарства.
Как это ни парадоксально, но выигравшей стороной окажутся пленные. Их мы кормить, конечно, не будем, но нашим снабженцам теперь будет проще полностью обеспечивать положенные им рационы.
После радостных возгласов и объятий все встречающие и приехавшие пошли в здание управления треста. В столовой было организовано торжественное чаепитие. Зоя Николаевна ни на минуту не отходила от Кошелёва и вся светилась от радости. И я подумал, что они как только появится возможность станут супругами. Она то и дело прикасалась к его руке, словно проверяя, что всё это не сон, что он действительно здесь, рядом с ней.
Виктор Семёнович успел сразу же уединиться с Анной Николаевной, и она, наверное, быстро вкратце дала отчёт о поездке. Андреев слушал внимательно, изредка кивая, иногда задавая короткие уточняющие вопросы. Анна Николаевна говорила тихо, почти шёпотом, и по её лицу было видно, что поездка оказалась непростой. Что-то там произошло, что-то важное, о чём не следует распространяться.
Рассказывать всем другим она, похоже, особо не собиралась. Дмитрий Петрович сразу же открытым текстом заявил, что все вопросы к товарищу Орловой.
— Я могу только ответить, что привезли и что в дальнейшем будет поступать из Баку, — твёрдо произнёс он, глядя на собравшихся. — Десять вагонов зерна и три сухофруктов ежемесячно в течение двух лет. Остальные детали не моя компетенция. Хозяйственная часть, так сказать.
Перед чаепитием открыли одну бутылку подарочного коньяка. Первый тост был, конечно, за Победу. Виктор Семёнович поднял стакан и негромко, но твёрдо произнёс:
— За нашу Победу, товарищи. За тех, кто сражается на фронтах, и за тех, кто восстанавливает наш город. За тех, кто не щадит сил ради общего дела.
— За Победу! — подхватили все присутствующие.
Затем начался разговор обо всём и ни о чём. Кто-то расспрашивал о дороге, кто-то интересовался Баку, кто-то делился нашими новостями. Но подробностей самой поездки никто не выспрашивал. Все понимали, что не всякую информацию можно обсуждать в широком кругу. Время сейчас такое.
Я выбрал удобный момент и максимально тихо спросил у Кошелёва:
— Дмитрий Петрович, а быть немногословными вам с Анной Николаевной посоветовал сопровождающий от Александра Ивановича?
Кошелёв засмеялся и откровенно ответил:
— Ну, конечно, Георгий Васильевич. Товарищ был очень категоричен на этот счёт. Сказал прямо, меньше болтаем, дольше живём.
Меня его ответ нисколько не расстроил. Товарищу Андрееву всё равно всё будет рассказано, а со временем и я об этом узнаю, если, конечно, в этом будет какая-нибудь необходимость. Пока же главное, что операция прошла успешно, груз доставлен, люди вернулись целыми и невредимыми.
В итоге поспал я всего ничего. В шесть часов уже был на ногах и первым делом занялся проблемой выгрузки привезённого зерна. Нельзя было терять ни минуты, каждый мешок на счету.
Накануне отъезда наших в Баку мы озаботились проблемой будущего хранения даров Кавказа.
Сталинградский элеватор очень сильно пострадал во время обороны и представлял собой пустую бетонную коробку с уцелевшим несущим каркасом. Тем не менее его сразу же включили в список первоочередных промышленных объектов, подлежащих восстановлению. В этом перечне были порт, железнодорожные узлы, мельницы и нефтебазы. Всё то, без чего город не мог нормально функционировать.
Работы на нём сразу начались силами военных строителей. Нехватка техники и материалов была острейшая. Следы боёв не убирались полностью, а только заделывались там, где это угрожало обрушением. Задача стояла сделать здание безопасным и пригодным для работы. Красоту наводить будем потом, когда война закончится.
Процесс пошёл быстрее, когда подключились черкасовцы. С нашего ремонтного завода стала поступать кой-какая техника, и мои усилия по концентрации сил и средств стали приносить плоды. Появились кой-какая техника и стало побольше материалов.
Сейчас один из самых сохранившихся силосов уже можно использовать для временного хранения зерна, и ведутся самые активные работы в другом. Поэтому то зерно, что вот-вот приедет из Баку, на временное хранение есть где разместить.
Я первым делом всё-таки утром позвонил на элеватор и уточнил, возможно ли у них временное, не больше месяца, хранение дополнительных пятисот тонн зерна.
— Товарищ Хабаров, вопрос решим, — бодро ответил мне начальник элеватора. — Места хватит. Когда ожидаете поступление?
— В течение двух-трех максимум. А может быть и раньше.
— Понял. Будем готовы к приёмке. Только заранее предупредите.
Получив утвердительный ответ, я засел в кабинете для изучения списка вновь прибывшего бывшего спецконтингента.
К моему большому удивлению, через несколько минут на пороге моего кабинета появилась Тося, которая, поздоровавшись со мной, сказала:
— Георгий Васильевич, если вы не будете против, я готова помочь вам. Мы с Зоей Николаевной уже успели просмотреть списки, и я кое-что тут набросала.
В руках у девушки была толстая рабочая тетрадь, и она приподняла её в знак подтверждения своих слов. Тося выглядела усталой, под глазами залегли тени, но взгляд был бодрый и деловитый. Видно было, что работала она всю ночь, не покладая рук.
— Конечно буду не против. Проходи и показывай, что вы наработали.
Тося прошла в мой кабинет и по-хозяйски расположилась за столом. Она уже не робела и не смущалась, как ещё недавно, когда только пришла в трест на работу. И надо сказать, что девушка не только притёрлась в коллективе чисто по-человечески. Самое главное, она уже научилась работать, причём работать грамотно и быстро. Понимала, что требуется, схватывала на лету.
— Ну что, докладывай, голубушка, — распорядился я, когда Тося, расположившись за столом, открыла свою рабочую тетрадь и взяла в руки карандаш.
— К нам прибыло тысяча двести тринадцать человек спецконтингента, полностью прошедших проверку органов «Смерш». На всех составлены учётные карточки с указанием полных паспортных данных и всей необходимой информации. Шестьсот двенадцать человек вероятно необходимо сразу же передать на предприятия Сталинграда и в коммунальные предприятия. Вот список.
Тося протянула мне несколько листов убористого машинописного текста. Работа была проделана тщательная, каждая позиция обоснована.
— Это называется «я кое-что тут набросала»? — рассмеялся я. — Ты, голубушка, ночью-то спала?
— Полтора часа, — честно призналась Тося, слегка покраснев. — Я же понимаю важность этой работы. Надо, так надо. Зоя Николаевна сказала, что это срочно, вот мы с ней и поработали. Степан Иванович тоже помогал, он до трёх ночи со мной просидел.
— Вот что, давай мы с тобой договоримся на будущее. Ты важная шестерёнка в нашей машине, и я не хочу, чтобы ты вышла из строя. Тем более тебе надо будет выходить замуж, рожать детей. И никаких резонов гробить своё здоровье работой по ночам нет. На будущее я тебе запрещаю это делать. А если будет вдруг необходимость, то заранее скажу. Договорились?
— Договорились, — пробурчала недовольно Тося.
Она явно не ожидала от меня такое услышать и немного надула свои губки. Видно было, что девушка гордится своим ночным трудом и не ожидала вместо похвалы такого выговора. Но здоровье дороже, особенно в её молодом возрасте. Я, чтобы дальше не смущать её, углубился в изучение списка.
Ровно пятьсот девяносто человек с различными рабочими специальностями и всего двадцать два инженерно-технических работника. Все сплошь практики, и вряд ли кто годится в преподаватели. Почти пятьсот человек пойдёт на три гиганта, остальные на судоверфь, СталГРЭС, связисты и коммунальщики. Каждому найдётся применение по специальности.
Отдельной строкой выделено, куда направлены: к «пионерам» или в Спартановку. К Василию те, кто на три гиганта. Работа проделана чёткая, каждая позиция обоснована специальностью и потребностями предприятий.
— Отлично, молодец. Списки, кто куда, у них есть?
Вопрос, конечно, почти праздный. Конечно есть, просто не может не быть.
— Есть, — тут же отвечает Тося. — Я как составила их, сразу же машину послала.
— Молодец, — я отложил список и раскрыл свою рабочую тетрадь. — Давай, что там оставшиеся. Шестьсот один получается?
— Да, — подтвердила Тося правильность моих сложнейших математических подсчётов. — Мне Степан Иванович помогал, и вот что у нас получается.
Тося протянула мне ещё один список, а сама стала смотреть в свои записи, водя карандашом по строчкам.
— Пятьдесят шесть человек Степан Иванович предлагает направить к товарищам Гольдману и Смирнову. Это рабочие кадры, имеющие необходимые там специальности: бетонщики и монтажники всякие. Тридцать семь человек, различные инженеры и умные люди, которые имеют высшее образование. Одиннадцать человек, различные специалисты сельского хозяйства, а остальные четыреста девяносто семь предположительно в трест. Из них триста уже имеют необходимые строительные специальности.
Я быстро просмотрел подготовленный список кандидатов в рабочие нашего треста и никаких недочётов не увидел. Степан Иванович поработал на совесть, учёл и квалификацию, и возраст людей, и их физическое состояние после проверочно-фильтрационного лагеря.
— Так, Тося, звони комендантам, пусть народ поднимают и начинают работать. Степан Иванович где?
— Он будет к восьми. Сказал, что зайдёт сразу, как приедет.
— Хорошо. Как появится, сразу же распределите новых рабочих по строительным участкам. А я пока посмотрю списки остальных.
Тося ушла, а я взял сначала список на одиннадцать человек. Четыре ветеринара. Очень странно. Таких специалистов сейчас чаще всего сразу же из проверочно-фильтрационных лагерей направляют в распоряжение Наркомата земледелия. Но тут же мне стала понятна причина их попадания к нам. Все четверо с оккупированных территорий, вдобавок окруженцы. Двое с сорок первого, правда партизанили, а двое с лета сорок второго успешно прятались где-то под Харьковом. Успели сами прийти в особые отделы до того, как немцы опять заняли те районы. Пойдут пополам к нашим подшефным совхозам.
Три агронома и два зоотехника. Это практики, и они более-менее закроют потребности в этих кадрах на опытной станции. Последними в списке были двое учёных мужей.
«Самсонов Григорий Яковлевич, тридцать четыре года, женат, кандидат наук. До войны работал в Омске в научно-исследовательском институте, занимался выведением новых сортов зерновых. На фронт ушёл добровольцем осенью сорок первого», прочитал я в его учётной карточке, составленной «Смершем» и приложенной к списку.
В ней сразу же в глаза бросилась карандашная приписка: «На фронт ушёл после конфликта с академиком Лысенко».
Да, на этот раз с направленным к нам спецконтингентом органы очень грамотно поработали. Немаловажно, людей не мурыжили, проверили быстро и отправили туда, где они нужны. Всегда бы так.
Последним был сорокалетний Станислав Левандовский. Настоящий поляк. Член распущенной в 1938 году Коммунистической партии Польши. К моменту её роспуска был арестован властями и сидел в тюрьме. Освободился с помощью своих товарищей в сентябре тридцать девятого, когда бои с немцами шли уже в польской столице. С оружием в руках в составе группы просоветски настроенных польских военных ушёл в СССР. Репрессий избежал, так как сумел уехать в Восточную Сибирь, в какую-то глушь, где жила его старшая сестра, вышедшая замуж за русского ещё до революции. А дальше, как у многих: доброволец, фронт, окружение, плен, быстрый, на вторые сутки, побег, партизаны, ранение, эвакуация на Большую Землю. Проверка и будьте любезны на трудовой фронт.
Эти подробности, тщательно описанные в его карточке, я быстро, но внимательно прочитал и не совсем понял, почему он в числе сельскохозяйственных специалистов. Но когда я перевернул карточку, всё стало на свои места.
Станислав Левандовский был не только коммунистом, но и учёным, работавшим в Государственном научном институте сельского хозяйства в Пулаве. Имел учёную степень доктора. Занимался генетикой, преимущественно животных, но часто помогал своей жене, которая занималась растениями. О судьбе жены ему ничего не известно.
Прочитав его карточку, я в совершеннейшем изумлении достал папиросу и закурил. Кадр, конечно, ценнейший, и место ему вне всякого сомнения на нашей опытной станции. Но это гарантированно особое и очень пристальное внимание к ней наших органов.
Там уже есть один стремный персонаж. Я туда запихиваю ещё двоих: Самсонова и Левандовского. Десять баллов. Хотя без сомнения это отличная основа для создания нашего сельскохозяйственного института. Да, надо думать.

----------

Глава 17

От размышлений над кадровым вопросом меня оторвал телефон, который внезапно как бешеный зазвонил на моем столе. Хотя это было моё чисто субъективное восприятие, трель была самая обычная, просто очень неожиданная, да ещё и во время моих глубочайших раздумий.
Я поднял трубку и представился:
— Хабаров, слушаю вас.
— Георгий Васильевич, — раздался знакомый голос Виктора Семёновича, — звонили из Астрахани. Зерно к ним приехало. Они заканчивают переформирование эшелонов, и сразу же отправляют наше богатство к нам. К вечеру надо ждать. Ты на элеватор звонил?
— Звонил, у них есть возможность такой объём принять на временное хранение.
— Вот и отлично. Чем занят?
— Распределением спецконтингента, у нас на самом деле не то что каждый день на счету, каждый час на вес золота.
— Это факт, тут с тобой не поспоришь.
После беседы с Виктором Семёновичем я вышел на улицу. Прибывшие из Баку машины с зерном уже ушли на мельницы, а с сухофруктами две стоят под охраной, а третью разгружают.
Вкуснейшие компоты будут в рабочих столовых, детсадах, школьных лагерях, больницах и госпиталях уже сегодня. Сегодня же детсадовцы получат лакомство: изюм, вкус которого большинством уже забыт, а кто-то даже и не знал. И ещё одна категория наших женщин: те, кто ещё кормит и готовится стать мамою.
«Гоша молодец», — подумал я и вдруг услышал всхлипывание за спиной.
Блинов, стоя сзади меня, пытался справиться с прорывающимися рыданиями.
— Лейтенант, — испуганно спросил я, — что случилось?
Блинов справился с собой и вдруг улыбнулся как ребенок, которому вдруг дали сладость.
— Меня как сюда после ранения направили ещё в феврале, жена сразу же приехала. Мы ребёнка ждём, первенца. Я просто представил, что ей тоже изюм дадут. Извините, что не сдержался.
— Да за что извиняться, — я махнул рукой, развернулся и пошёл обратно в управление. У меня тоже навернулись слёзы, застилая взгляд.
Прогулка на улице что-то изменила в моём настрое, и я с какой-то холодной жёсткостью подумал:
«Сейчас никого из этих мужиков не тронут. Пока у меня всё ладится, я их щит. А мы быстро на опытной покажем результат, и все заткнутся. Надо только объяснить: никаких провокационных бесед ни с кем, даже с родной женой в постели во время секса, если она и он имеются. Политику партии одобрять и поддерживать. И результат, непременно конкретный результат».
Всё, что происходило в нашей стране после революции, дело тёмное, особенно в тридцатые годы. И я не собирался заморачиваться всем этим, ломать голову, кто там прав, а кто не очень.
Но в голове всплыли даже не знания о деле академика Вавилова, а вообще какой-то текст, который довелось читать Сергею Михайловичу. И он целиком и полностью был согласен со сделанным там выводом.
Академика Вавилова погубил он сам. Главным его «грехом» было нецелевое использование выделенных средств. За десять лет в течение первых двух пятилеток ему и его, скажем так, группе, были выделены огромные государственные средства, что-то больше ста миллионов золотых рублей. Это огромнейшие деньги. Все поставленные практические задачи были провалены. Именно поэтому всё так и произошло.
И если наша станция будет показывать хорошие результаты своей деятельности, то никаких вопросов не возникнет. Опять же при условии, что будем заниматься только делом и держать язык за зубами.
Поэтому я решил всё-таки и Самсонова, и Левандовского отправить на опытную станцию, но предварительно поговорить с бывшим сибирским учёным и постараться объяснить ему, как правильно, с моей точки зрения, надо себя вести и работать.
Заходя в свой кабинет, я попросил Тосю, которая сейчас была за секретаря, привезти мне из «пионерского» лагеря всех одиннадцать человек, имеющих шансы стать работниками наших подшефных хозяйств. А сам занялся изучением списка «тридцать семь», разных инженеров и как сказала Тося, «умных людей, которые имеют высшее образование».
«Просто молодцы, могут ведь, ну почему тогда в других случаях такая фигня», — думал я, читая этот список. Моя гневная тирада была в адрес сотрудников НКВД. В этот раз работа с подбором спецконтингента и его проверка была организована замечательно. Справились быстро, конечно, сами проверки проводил «Смерш», но организацию самого процесса осуществляет НУВД, а самое главное, какой качественный состав направленного к нам спецконтингента.
Из тридцати семи двадцать пять, двадцать пять! бывшие учёные и сотрудники различных вузов. Если будет принято решение о возвращении из Челябинска хотя бы половины эвакуированного туда профессорско-преподавательского состава нашего сталинградского, то мы сможем начать восстановление полноценного технического высшего образования в нашем городе.
Первым в списке был сорокапятилетний Павел Петрович Сорокин, бывший сотрудник Харьковского политехнического института. В момент начала войны доцент кафедры сопротивления материалов, уже после начала войны исполнял обязанности заместителя директора Харьковского политехнического института.
Я взял его учётную карточку и начал читать. Во время эвакуации в октябре сорок первого отстал от колонны института, так как машина была повреждена во время авианалёта. С группой отставших сотрудников института присоединился к отступающим частям Красной Армии. Через месяц ранение и плен. Содержался в лагере для военнопленных в родном городе. Был вынужден работать на врага на частично восстановленном немцами тракторном заводе. В начале этого года в составе группы военнопленных бежал, присоединился к наступающей Красной Армии, участвовал в освобождении Харькова в феврале. В проверочно-фильтрационный лагерь отправлен после окончания боёв на южном фасе Курского выступа. О судьбе семьи ничего не знает, предположительно успели эвакуироваться.
Прочитав эту карточку, я чуть не подпрыгнул от радости. Вот оно решение проблемы возрождения высшего технического образования в Сталинграде.
Я быстро просмотрел весь список и ещё раз подумал, что на этот раз сотрудники НКВД сработали отлично. После изучения всех учётных карточек они оказались разложенными на две стопки.
Одна, побольше, из двадцати двух карточек, это те, кто имеет все шансы стать у нас преподавателями уже наших сталинградских вузов. Та, что поменьше, инженеры и техники, которые будут по специальности работать в Сталинграде.
У меня, наверное, был такой довольный вид, когда я вышел из своего кабинета, что Тося, печатающая что-то на машинке, даже прекратила работу и удивлённо уставилась на меня.
— Товарищ Тося, — у меня так повысилось настроение, что я даже говорить начал в каком-то игривом тоне, — вы выполнили все мои указания?
— Выполнила, Георгий Васильевич. И хочу вам доложить, что Степан Иванович звонил и просил передать, что он сначала поедет к «пионерам» и распределит всех новых рабочих по бригадам.
— Отлично! — я протянул Тосе стопки карточек. — Позвони Степану Ивановичу и передай, что вот этих товарищей он пусть распределяет по рабочим местам по своему усмотрению. Специалистов сельского хозяйства согласно списку, — я положил его на стол, — тоже надо срочно отправить к нашим подшефным. А вот этих товарищей, — я положил перед Тосей карточки отобранных кандидатов, работников вузов и будущих «поднимателей» нашего сельского хозяйства, — пусть Степан Иванович соберёт отдельно. Я сейчас приеду беседовать с ними.
Перед тем как ехать к пионерам, я позвонил Виктору Семёновичу.
— Виктор Семёнович, в этот раз результат работы наших товарищей из НКВД со спецконтингентом сверх всех похвал.
— Это что же они такого сделали, что ты им такие дифирамбы поёшь? — в голосе товарища Андреева прозвучали ноты иронии, но я решил не обращать на это внимания.
— Они, Виктор Семёнович, прислали к нам группу товарищей, которой можно прямо сейчас поручать организацию возрождения технического вуза у нас.
— Это сколько же там таких специалистов? — удивился Виктор Семёнович.
— Двадцать два, но двое из них философы, один преподаватель немецкого. А остальные технари, причём есть один товарищ, который исполнял обязанности заместителя директора института.
— Хорошо, что ты предлагаешь? — Виктор Семёнович всё сразу же понял и перевёл разговор в практическую плоскость.
— Ваша санкция на конкретную беседу о начале организации работы по созданию политеха в Сталинграде. Я считаю целесообразным с ними переговорить и поставить им эту задачу.
— Этот вопрос за пределами моей компетенции, и даже товарищ Чуянов тут последнего слова не имеет. Но мы, давай, поступим так, — Виктор Семёнович сделал паузу, и я услышал шуршание бумаги.
Вероятно, он раскрыл свою рабочую тетрадь или достал отдельный лист бумаги для записи.
— У меня с минуты на минуту должен быть разговор с Алексеем Семёновичем. Буквально два слова, через полчаса будет звонок из Москвы, вероятно, на проводе будет Маленков. Я этот вопрос подниму. Так вот, давай начинай беседу. А я тебе сразу же позвоню, как только будет какой-то результат. Ты где будешь?
— У пионеров. И у меня ещё одно предложение. К нам отправили ещё двух бывших сельхозучёных, один из Омска, другой поляк…
— Я знаю, не объясняй, — перебил меня Виктор Семёнович. — Ты хочешь их отправить на опытную и сам с ними поговорить?
— Да, но скорее всего только с товарищем из Омска. Скажу, что всё зависит от них. Главное результат и язык за зубами.
— Запретить тебе это я не могу, тем более что ты прав. Давай действуй, — я услышал звонок телефона в кабинете товарища Андреева. — Всё, Георгий, Чуянов на проводе.
Я вышел из кабинета, и в этот момент в приёмную вошли сёстры Николаевны.
— Отлично, — я довольно потёр ладонями. — На ловца и зверь бежит. Вы мне очень нужны. Мы сейчас едем общаться с группой товарищей из прибывшего спецконтингента. Тося вас ознакомит со списком, а я в гараж. Встречаемся у входа.
Я решил взять с собой сухофруктов, наверняка «пионерам» их ещё не привезли, а пока мы будем общаться, местные поварихи успеют сварганить компот. В процессе беседы его принесут, всё людям радость будет. Ведь они все уже настрадались выше крыши.
Анна Николаевна, наверное, была уже в курсе задуманного, и когда мы рассаживались в автомобиле, напрямую спросила:
— Вы, Георгий Васильевич, собираетесь вести разговор об участии этих товарищей в отстройке институтов у нас?
— Совершенно верно, Анна Николаевна.
Я сначала проследовал на кухню «пионерской» столовой и поручил срочно сварить компот и сразу же его принести. Слухами земля полнится, и повара, увидев отличнейшие, как на подбор, сухофрукты, не удивились и тут же забегали со своими котлами.
Почти сорок человек ожидали меня в столовой, все стриженные наголо, худые, некоторые ещё даже со следами истощения. У многих видны военные отметины: следы ранений, а у некоторых на руках следы укусов. Вероятно, они закрывались руками, когда немцы их травили собаками. В глазах большинства напряжение. Есть откровенное ожидание чего-то очередного не очень хорошего. Правда, не у всех. Есть и те, у кого в глазах надежда и немой вопрос: а вдруг правда? Но есть и полное равнодушие: будь что будет, мне всё равно.
Справившись с подступившим к горлу комом, я поздоровался:
— Здравствуйте, товарищи! — и сразу же, не дожидаясь ответа, продолжил. — Я не знаю, что вам говорили перед отправкой к нам, поэтому возможно в чём-то будут повторы. Я, Хабаров Георгий Васильевич, Золотую Звезду я заработал, воюя здесь у Родимцева. Сейчас я инструктор горкома партии Сталинграда. Мне поручено непосредственное руководство многими объектами города. Вы все прошли проверку, и претензий к вам никаких нет, но принято решение вас всех, как граждан Советского Союза, мобилизовать на трудовой фронт для участия в восстановлении Сталинграда.
Я взял паузу и обвёл взором сидящих передо мной. Выражение ожидания чего-то плохого, равнодушия в глазах почти всех исчезло. Но всё равно у некоторых ещё оставалось.
— У каждого из вас за спиной страшные месяцы и годы жизни, такие, что ни дай бог, — я говорил то, что мне в данный момент приходило в голову, и возможно, это были не совсем подходящие слова. — И я хочу ещё раз сказать: вы все прошли проверку, и претензий к вам никаких нет, что было, то было. Сейчас вы, можно сказать, начинаете жить с чистого листа, и всё зависит только от вас, от того, как вы будете трудиться на восстановлении города и страны. На этом общую часть заканчиваем и переходим к конкретным частным вопросам. Первый из них, — я увидел, что компот уже готов и разлит по кружкам, большие подносы с которыми держали работники столовой, стоящие за спиной сидящих, — такой. Все дружно пьём свежий вкусный компот из бакинских сухофруктов.
Такого первого частного вопроса никто не ожидал, и все взгляды сразу же стали удивлёнными. Компот был действительно очень вкусным, я бы даже сказал потрясающе вкусным, и атмосфера вокруг сразу же изменилась, потеплела как-то, стала добрее и доверчивее.
— Второй вопрос такой, — я дождался, пока все закончат пить и поставят кружки на подносы. — Как все советские граждане, вы имеете право на переписку, поэтому в любое время можете отправить письмо или письма, у кого как, кому считаете нужным. Что можно писать, вам, насколько я знаю, объясняли. Ваши подписи я видел, повторяться не буду. А теперь о том, чем будет предложено заниматься вам.
В этот момент я увидел входящего дежурного по лагерю с запиской в руке.
— Георгий Васильевич, звонил товарищ Андреев. Просил срочно передать.
В записке было всего несколько слов:
«Добро получено на политех и три остальных, действуй».
Я, наверное, как-то по-особому заулыбался, и Анна Николаевна что-то поняла, подошла ко мне и тихо спросила:
— Разрешили?
— Да, — коротко ответил я и ещё раз обвёл группу людей, сидящих передо мной.
Скоро они все переоденутся в нормальную цивильную одежду. Вспомнят, как носить костюмы и галстуки. И станут опять очень нужными и уважаемыми людьми. Кто-то из них наверняка станет профессором, а возможно, даже академиком. И то, что у них за спиной: месяцы и годы войны, голод и муки, плен, унижения и издевательства, будут всю оставшуюся жизнь жечь их изнутри и гнать вперёд.
Отогнав все эти мысли, я всё-таки продолжил говорить по делу.
— Принято решение о возрождении в городе Сталинграде четырёх высших учебных заведений: медицинского института, педагогического, сельскохозяйственного и политехнического. Вопрос медицины сейчас мы обсуждать не будем, так сказать, состав не тот. Дальше. Предлагаю с места не вскакивать и просто поднимать руки. Первый вопрос, педагогический институт. Кто у нас тут два философа?
Увидев поднятые руки, я кивнул им и махнул рукой, типа, опускайте, я понял.
— Я вам, товарищи, предлагаю самим решить, кто из вас куда пойдёт: вариантов два, пед и политех. В конце совещания вы мне даёте ответ. Второе, с двумя кандидатами на работу в сельхозинститут мы потом поговорим отдельно, а сейчас третий вопрос. Политехнический институт.
У меня заныла раненая нога, и я решил, что пора сесть. Сёстры и Степан Иванович, надо сказать, уже сели, только мы с Блиновым стояли как истуканы.
Расположившись за столом, я раскрыл свою тетрадь.
— План такой, товарищи. Сталинградский механический институт эвакуирован в Челябинск, где на его базе образован Челябинский механико-машиностроительный институт. Мы, конечно, обратимся с просьбой по максимуму возвратить к нам старых сотрудников, но рассчитывать сейчас надо только на свои силы. Поэтому этим делом я предлагаю заняться вам, уважаемые товарищи. Сразу же говорю, это дело добровольное, кто откажется, на выбор инженером на заводы или ещё куда-нибудь. Так что пара минут на размышления, а меня интересует товарищ Кошкин.
— Это я, — поднялась рука почти сзади всех.
— Товарищ Кошкин, у вас в карточке не указано, в каком вузе вы преподавали немецкий, гуманитарном или техническом?
— Техническом, я кроме преподавания занимался техническими переводами. И не только немецкой литературы, но ещё и английской и французской.
— Это как же вас «Смерш» пропустил? — удивился я.
— Давайте отойдём, я вам расскажу, очень удивитесь.
Кошкин меня очень заинтриговал, и я, конечно, принял его предложение. Мы отошли в сторону, и я услышал совершенно неожиданное.
— Со мной всё работал какой-то седой капитан, чудной такой. Он в лагерь с фронта по каким-то делам приехал, а его припахали. Но копался так, что я думал, сойду с ума. Я на фронт просился, а он вдруг мне говорит: «Нет, мужик, тебя на фронт снова пускать нельзя. От тебя больше вреда будет. Езжай-ка ты в Сталинград к товарищу Хабарову».
От удивления я чуть не ахнул, вот это дела.
— А фамилия капитана Дедов?
— Так точно, товарищ старший лейтенант.
— Надо же, как бывает, — покачал я головой. — Антон у нас в дивизии особистом был, боевой мужик, вместе с нами под пулями ходил. И правильный очень.
— Это я заметил, — очень серьёзно подтвердил Кошкин и добавил. — На меня можете рассчитывать в своём институте.
— Спасибо.
Мы вернулись, и я сразу же увидел, как изменилась ситуация. Многие улыбались, и шло какое-то оживлённое обсуждение.
— Итак, товарищи. Кто против? — я всё равно до последнего не был уверен, что абсолютно все примут моё предложение, но таких не оказалось.
Подождав пару минут, я с улыбкой продолжил:
— Ну что, товарищи, будем считать, что у нас началось первое собрание трудового коллектива Сталинградского политехнического института. Трое присутствующих здесь товарищей являются сотрудниками строительного треста города. И какое-то время, причём достаточно продолжительное, очень многое в институте будет идти через них. Анна Николаевна Орлова, — я начал представлять своих коллег, — замуправляющего по кадрам, завархивом и библиотекой. Зоя Николаевна Кошелева, завканцелярией, и Степан Иванович Кузнецов, главный инженер треста. Думаю, что он будет непосредственно отвечать и руководить восстановлением зданий института в Верхнем посёлке Тракторного завода. Временно институт будет размещён в здании ремесленного училища № 4 в Сарепте, рядом с судоверфью. Сейчас это завод № 264. Помещения почти не были разрушены и остатками коллектива уже восстановлены. Всем тем товарищам, естественно, тоже будет предложена работа в новом институте. Сейчас наша задача открыть три факультета: индустриальный, строительный и педагогический. На индустриальном факультете отделения: механическое, судостроительное и энергетическое. Это то, что сейчас крайне необходимо для города. Кроме вас и коллектива техникума, предложение работать в институте получат сотрудники нашего экспериментального завода панельного домостроения. Среди них один бывший сотрудник МГУ. Он математик. И бывший доцент одного из строительных вузов. Оба тоже из спецконтингента.
Слушали меня очень тихо и внимательно, в глазах некоторых я читал немой вопрос:
«Неужели всё, что я слышу, правда?» И это было совершенно не удивительно, вот так вдруг тебя просто, почти по щелчку пальцев, возвращают в нормальную жизнь. И ты уже не кандидат в предатели и враги народа.
— А теперь, товарищи, пора переходить к оргвопросу. Вы, я полагаю, немного друг друга уже знаете, и сейчас, пока мы общались с товарищем Кошкиным, что-то уже успели обсудить. Я считаю, что директором института должен быть товарищ Сорокин Павел Петрович, бывший сотрудник Харьковского политехнического института. В момент начала войны он был доцентом кафедры сопротивления материалов, а затем какое-то время исполнял обязанности заместителя директора института. Конечно, в гнилую демократию мы играть не будем, но если у кого-то есть аргументированные возражения против, пожалуйста, говорите.
Возражений, конечно, не было, и я повернулся к Анне Николаевне.
— Товарищ Орлова, ваша задача как можно быстрее оформить факт создания Сталинградского политехнического института и назначение его директором товарища Сорокина Павла Петровича.

----------

Глава 18

Три тысячи девяноста пять пленных начали прибывать на следующий день. Мы в буквальном смысле только и успели перевести дух, да чаю попить после завершения всех дел по распределению прибывшего спецконтингента, как позвонили с Гумрака.
По какой-то причине часть пленных, человек двести, причем настоящая сборная солянка: немцы и их союзники, и треть этой публики офицеры, были доставленны по железной дороге до станции Гумрак, а дальше пешком до лагеря в Бекетовке. А это не меньше двадцати верст.
Я посмотрел на часы, два часа дня.
«Интересно, успеют они дойти до темноты»? — подумал я и тут же решил, что мне надо ехать навстречу и на месте разобраться.
Пленные шли очень на удивление быстро, я поразился что мы их встретили на таком расстоянии от станции. Подъехав ближе, мы увидели причину такого скоростного передвижения их колонны.
Четверо мальчишек и одна девчонка просто гнали их, забрасывая отстающих камнями. Делали они это очень злобно и яростно, и их камни запускались на удивление метко. Некоторых пленных уже изрядно досталось, человек пять шли с разбитыми в окровавленными головами. Но больше всего меня потрясло, что достается и двум нашим конвойным, идущих сзади. У одного, молоденького и безусого, гимнастерка сзади уже начала промокать от крови.
Юных мстителей от поверженных врагов безуспешно пытался отогнать пожилой сержант. Он похоже бегать не мог, видно было что он припадает на одну могу.
Никакого страха камнеметателям сержант не внушал, они с ленцой отбегали, но тут же возвращались и продолжали своё дело.
Реакция на нашу подъехавшую машины было нулевая, подъехали и подъехали. Подкмаешь, черная «эмка».
Разглядев, что происходит я выскочил из машины, выхватил пистолет и два раза выстрлелил в воздух.
— Стой! — так я кричал два раза, во время первой контратаки под Москвой, после которой получил свою первую медаль «За отвагу» и когда поднимал взвод в свою самую страшную рукопашную.
Колонна остановилась как вкопанная, сержант вообще от неожиданности упал. А вот ребята среагировали с потрясающим хладнокровием. Они не стали разбегаться, а выстроившись неровной шеренгой стали ждать моего подхода, продолжая сжимать в руках камни.
Когда я подошел метров на пять, самый низкорослый мальчишка сделал шаг в сторону пленных. Мне показалось, что его недетский крик, наполненный сшибающей с ног яростью и ненавистью, наверное, раздался на весь белый свет.
— Ложись, суки. Морды в землю и руки на голову.
Сказать, что команда было выполнена тут же, значит ничего не сказать. Она была выполнена мгновенно и никакой языковой барьер этому не помешал. Мальчишка повернулся ко мне и его наполненный ненависти и ярости взгляд физически остановил меня. Ноги налились чугунной тяжестью, я оперся на трость и до боли сжал свой ТТ, который по-прежнему держал в руке.
— Ненавижу! Почему их всех не расстреляли? — ярость в его крике зашкаливала. — Они убили папку и тетку Дарью с мужем, а вон те танкисты деда задавили танком, — мальчишка ткнул в сторону лежащих на земле немцев. — Их надо всех убить! Растерзать, разорвать на части!
Мальчишка несмотря на свою низкорослость, явно не самый младший и наверняка верховодил. А самым младшим был другой, который был немного выше своего атамана. Он шмыгнул носом и совершенно спокойно, без страха посмотрел мне в глаза.
— Наш дед под немецкий танк лег с гранатами, когда они хотели нас задавить. Мы с теткой Надей смогли утечь и спрятаться. А потом вскоре наши пришли.
Он обвел свою ватагу рукой и продолжил вводить меня в курс дела.
— Ленька с Ленкой родные, — Ленька как я понял это атаман, — а мы двоюродные. Я тебя знаю, ты дядя Хабаров.
Ленька стоял напротив меня яростно дыша. Мне даже показалось, что еще мгновение и крылья носа у него разорвутся.
— В бою, — я не узнал свой голос, каждое слово давалось с трудом, горло перехватывало судорога и огнем загоралась грудь, а раненую ногу начало рвать, — я их не щадил и когда сходились в рукопашную, рвал на части. У меня не осталось никого. Мой родной детский дом на моих глазах в Минске был этими тварями уничтожен без следа. У меня нет ноги, которую я потерял вон там, в Сталинграде.
Я перехватил трость и постучал по стопе протеза. Звук был очень гулкий и очень громкий.
— Но сейчас вот эти, — я кивнул с сторону пленных, — взяты в плен нашей победоносной армией. Да, они по-прежнему враги, но поверженные и жалкие. Ни один не остался стоять, когда ты закричал ложись. Растерзать побежденного, поверженного и уже безоружного врага, расстрелять их всех, не велика доблесть. Они не люди, а не мы. Но если ты считаешь, что их надо расстрелять и ты вправе это делать, то, пожалуйста.
Я протянул мальчишке свой ТТ.
Стоящий сзади Хабарова, старший лейтенант Кошевой с ужасом смотрел как Георгий Васильевич протянул свой пистолет мальчишке. Тот затрясся, схватил его двумя руками и закрыв глаза выпустил оставшиеся в магазине патроны куда-то в сторону лежащих пленных. Пули сто процентов ушли у них над головами куда-то в молоко.
Мальчишка опять закричал, бросил пистолет и упал на землю, сотрясаясь в рыданиях.
Кошевой на негнущихся ногах шагнул вперед, с трудом нагнулся, поднял хабаровский ТТ, извлек магазин и убедившись, что он пустой протянул пистолет Хабарову.
Я молча взял протянутый мне ТТ и кое-как засунул его в кобуру. Руки всё ещё слегка дрожали, не от страха, а от того напряжения, которое только что схлынуло. Сзади происходило какое-то движение, послышались чёткие команды. Обернувшись, я увидел, что сержант начал выстраивать своих четверых бойцов в одну шеренгу. Движения у него были резкие, нервные, инцидент явно выбил его из колеи. Пленные лежали тихо, вжавшись в землю, и казалось даже не дышали, боясь лишний раз напомнить о своём существовании.
Мальчишка затих, перестал всхлипывать, и почти тут же поднялся на ноги. Он размазал грязными кулаками слёзы по щекам, оставив тёмные полосы на запылённом лице, постоял секунду, будто собираясь с духом, и вдруг опять зарыдал, но теперь уже совсем по-другому, не от страха, а от какого-то облегчения и раскаяния. А потом резко бросился ко мне и обхватил меня обеими руками, уткнувшись лицом мне куда-то в живот.
— Дядя Хабаров, прости! Мы не хотели… мы просто…
Голос его срывался, слова путались со всхлипываниями. Такого поворота я никак не ожидал, и стоял как истукан, молча прижимая мальчишку к себе, не зная, что сказать и как себя вести. Почти тут же остальные тоже бросились вперёд и облепили меня со всех сторон. Девочка схватилась за мой рукав, младшие повисли на поясе. Целая куча детей, перепачканных, исхудавших, но живых.
Постояв так с минуту, я аккуратно высвободился из их объятий и обернулся к Кошевому, который стоял в стороне, внимательно наблюдая за сценой. Наши взгляды встретились, и я увидел в его глазах понимание и одобрение.
— Давай, Алексей Петрович, поднимай этих, — кивнул я в сторону пленных, — и вперёд. Да скажи пусть шевелятся поживее, до темноты должны быть на месте. Не хватало чтобы они в темноте по дороге шлялись.
— Есть, товарищ старший лейтенант, — Кошевой козырнул и быстро, почти строевым шагом подошёл к шеренге конвоя.
Он окинул бойцов тяжёлым взглядом, помолчал для пущего эффекта, потом заговорил негромко, но так, что каждое слово прозвучало отчётливо:
— Трупов нет. Инцидента не было. Поэтому язык, товарищи бойцы, держать за зубами. Если у кого-то окажется длинноват, лично укорочу, и так чтобы не пришили обратно. Всем понятно?
— Так точно, товарищ старший лейтенант! — дружно рявкнули бойцы.
Кошевой резко развернулся к пленным и тут же хлёстко скомандовал на немецком, переходя на тот жёсткий, беспощадный тон, который так хорошо понимали пленные:
— Внимание, встать! Руки за голову! Бегом, вперёд!
Немцы заёрзали, торопливо поднимаясь. Один постарше, с забинтованной рукой, поднялся медленнее других, и сержант конвоя тут же рявкнул на него что-то по-немецки. Пленный заторопился.
С конвоем же Кошевой разговаривал уже другим тоном: спокойным, почти доверительным, и как-то даже не по-командирски, словно обращался к товарищам, а не к подчинённым:
— Давай, сержант, поторапливайся, до темноты должны быть на месте. Но смотри не перестарайся, дойти все должны целые и невредимые. Проблемы никому не нужны, ни нам, ни вам, — он прищурился, глядя на бойца в окровавленной гимнастерке. — Бойцу твоему сильно досталось? А то может его в госпиталь, а? Пусть врачи посмотрят.
— Нет, товарищ старший лейтенант, — заверещал сам пострадавший, замахав руками как крыльями. — Они в меня один раз попали. Кровь уже не идёт и почти не болит, честное слово! Ежели кто спросит, скажу упал на камни.
— Смотри мне, — Кошевой погрозил ему пальцем. — Если что, не геройствуй понапрасну.
— Слушаюсь, товарищ старший лейтенант!
— Тогда выполнять! — чётко скомандовал Кошевой, подводя итог неприятному инциденту.
— Есть, товарищ старший лейтенант, — твёрдо ответил сержант, вытягиваясь в струнку.
Колонна тронулась, и я проводил её взглядом, пока пленные не скрылись за поворотом дороги, поднимая ногами клубы пыли.
Ватага мстителей наконец начала проявлять признаки жизни и по одному отлипать от меня. Они отошли на несколько шагов, переминались с ноги на ногу, опускали и поднимали головы, не зная куда девать глаза. Через какое-то время они опять выстроились нестройной шеренгой передо мной, как солдаты перед командиром. Один всё ещё шмыгал носом, вытирая его рукавом.
Я вздохнул, посмотрел на них, исхудавших, в грязных, рваных одёжках, но с горящими, живыми глазами, и почувствовал, как что-то сжимается внутри.
— Ну что прикажете с вами делать? — спросил я почти с улыбкой, стараясь смягчить тон. — Вы же понимаете, что натворили? Могло всё очень плохо кончиться. И для вас, и для бойцов наших.
Ленька обречённо вздохнул и пожал плечами, глядя себе под ноги.
— Не знаю, товарищ старший лейтенант. Расстреляете, наверное.
— Глупости не говори, — отмахнулся я. — Давай-ка для начала разберёмся, кто вы такие. Ты Алексей или Леонид?
— Алексей, — пробурчал мальчишка, покраснев.
— А тебя почему Ленькой зовут? Чаще ведь Алеша.
— Да так уж повелось, — мальчишка пожал плечами. — С малых лет.
— Понятно. Ладно, давайте, рассказывайте толком, чьих вы будете? Кто за вами присматривает?
Инициативу на себя взяла девочка. Она шагнула вперёд, расправила плечи и заговорила чётко, по-взрослому:
— Мы с Ленькой Колесниковы, я Елена. Мне скоро будет четырнадцать, а Леньке тринадцать исполнилось в мае. А они, — Лена показала на тройку других, помладше, — Топорковы. Вот это Митька, ему двенадцать, а эти вот Петька и Сашка, им десять и девять. Наши мамки сёстрами были. Тётку Дашу, их маму, бомбой убило прошлой осенью, когда ещё бои шли. А на отцов похоронки ещё весной пришли. Дед наш…
Девочка вдруг замолчала, запнулась, сглотнула комок в горле и захлюпала носом, стараясь сдержать слёзы.
— Дед ваш что? — мягко спросил я, уже догадываясь, что сейчас услышу.
— Дед наш немецкий танк взорвал, — за сестру ответил Ленька. — Со связкой гранат под него лёг, когда они в наступление пёрли. Это зимой было, в декабре, когда немцев уже били.
— Где это было? — спросил я, подразумевая место гибели их деда, и внимательно посмотрел на мальчишку, пытаясь понять, правда ли это или выдумка.
— Там, — Ленька махнул рукой в сторону Сталинграда, — уже в самом городе, где-то недалеко от нашего бывшего дома. Ну, от того что от него осталось.
— А место это знаете? Найдёте, если попрошу?
— Всё уже сильно разрушено было, бой шёл и бомбили сильно, — первая с сомнением ответила девочка, нахмурившись. — Я вряд ли найду, там теперь всё по-другому выглядит.
Остальные молча помахали головами в знак согласия.
— Я найду, — вдруг категорично заявил самый маленький, Сашка. Он сжал кулачки и упрямо выпятил подбородок. — Я там был с дедом, я всё помню. И воронку помню, и дом угловой, у которого только одна стена осталась.
— Молодец, — похвалил я. — Значит, так, ребята. Теперь мне нужно понять, как вы живёте. Где вы обитаете, с кем и на что существуете?
— Мы недалеко здесь, на окраине живём, — спокойно и рассудительно начала рассказывать Лена, явно взяв на себя роль старшей. — С нашей мамой. Её зовут Надежда Алексеевна Колесникова. Мама работает на разборе завалов, кирпичи таскает, брёвна разбирает. С утра до вечера, пока светло. Живём на том, что по карточкам дают, ну и ещё мама иногда что-то на рынке выменивает.
— В школу ходите? И где конкретно живёте, в чём? Барак какой? Землянка?
— Наши дома разбили совсем, — вздохнула девочка. — Сначала мы где придётся прятались, в подвалах, в подъездах разбитых. А потом, когда всё закончилось и бои прекратились, мамка нашла большую воронку от бомбы и мы все вместе землянку себе сделали. Стенки укрепили, досками обложили, сверху брезентом затянули и землёй засыпали. Нам ещё сапёры помогли, балки притащили. В школу не ходим. Школы наши разбомбили, а новые ещё не открыли. Да и учителей нет. Кроме нас в округе почти никого не осталось, какая там школа.
— Понятно. А мамка ваша, когда с работы приходит?
— Они начинают рано, как светает, — быстро и уверенно ответила Лена. — Но к семи вечера она всегда дома. Редко когда позже задерживается.
Я задумался, прикидывая варианты. Эту семью нужно было как-то устроить, и из-за деда, если история правдивая, и просто по-человечески. Дети не должны в воронках жить.
— Вот что, ребятки, давайте так поступим, — решился я. — Всех вас сразу забрать не могу, машина у нас не резиновая, места мало. Поэтому со мной сейчас поедут двое, покажете где вы живёте, чтобы я знал. Завтра вечером, часов так в девять, когда ваша мама с работы придёт, пришлю за вами всеми машину. Заодно и с мамой поговорить надо. Попробую ей другую работу предложить, получше. И с жильём поможем. Договорились?
— Договорились, — дружно и заметно веселее ответили юные мстители. Лица их словно посветлели.
— Только вы там сидите смирно, — предупредил я. — На пленных больше не нападать. И вообще без глупостей. Понятно?
— Понятно, товарищ старший лейтенант, — отчеканил Ленька.
Колонна пленных двигалась чуть ли не бегом, по крайней мере они успели уже преодолеть приличное расстояние от места инцидента, когда мы их догнали на машине. Немцы шли согнувшись, понурив головы, конвой пристально за ними следил.
— Успеют, — ухмыльнулся Кошевой, когда мы их обогнали и они остались позади в клубах пыли. — Георгий Васильевич, я никакого рапорта писать не буду. Ведь если разобраться, то это была воспитательная работа. Профилактическая беседа, так сказать.
Я усмехнулся. А ведь действительно Кошевой прав. Это была воспитательная работа. Урок, так сказать, гуманизма. Суровый, но необходимый.
С распределением пленных мы разобрались ещё быстрее чем со спецконтингентом, распределив их по объектам, как и намечалось. Разобраться с использованием офицеров я поручил Кошкину. Среди всех остальных он должен отобрать тех, у кого есть ценные для нас рабочие специальности: инженеров, техников, строителей. На всё это ему отпущена целая неделя.
Пока все пленные поровну распределены по четырём объектам: партийный дом, дом НКВД, Спартановка и разрушенный институт в Верхнем посёлке. Разместили их пока на первое время в Бекетовке, а дальше видно будет. Далековато конечно возить машинами, но что-нибудь решим.
Зерно из Баку успешно прибыло и тут же было выгружено для временного хранения на элеваторе. Железнодорожники и работники элеватора работали быстро и чётко, вагоны разгрузили за один день. Как было обговорено с азербайджанскими товарищами, мы сразу же сообщили им о прибытии груза, и они заверили нас, что первого-третьего числа каждого месяца очередная партия будет прибывать в Сталинград. И следующую нам соответственно надо ожидать в первых числах июля.
Все вагоны были с перегрузом, загружены под завязку. Всего в них оказалось шестьсот тонн с небольшим хвостиком. Зерно было отличное, крупное, чистое, без примесей, почти одна пшеница. Мы решили, что ежедневно будем пускать на выпечку хорошего хлеба по двадцать тонн привезённого зерна.
Выпеченный из него хлеб будут получать в первую очередь дети, раненые и больные в госпиталях, беременные и кормящие мамы, и по возможности, рабочие и служащие заводов и треста. Это получалось без малого почти пятьдесят тысяч человек, которые ежедневно будут получать прибавку в четыреста граммов настоящего, почти полностью пшеничного хлеба.
С учётом привезённого в машинах и небольшого хвостика, у нас образовался небольшой переходной запас. И это было очень и очень замечательно. Это хоть какая-то страховка от перебоев в поставках.
На следующий день сменившийся с дежурства Кошевой лично занялся выяснением подлинности истории с подрывом немецкого танка дедом юных мстителей. Он взял с собой младшего внучка Сашку.
К моему удивлению, он быстро выяснил, что это чистая правда. Младший внучок четко показал место: угол улицы, где стояли остовы сгоревших домов. Нашлись там же двое свидетелей: местные жители, которые прятались в подвале и всё видели. Они назвали примерную дату, начало декабря сорок второго года.
Кошевой, не откладывая дело в долгий ящик, поехал в штаб группы войск, и военные сумели быстро поднять архив боевых действий. Пока это было ещё не сложно, многое еще находилось здесь же, в городе, всё было свежо и не успело разойтись по хранилищам. Это через несколько лет всё начнёт передаваться в огромные государственные архивы, и поиск нужных документов превратится в настоящий подвиг, потребует месяцев работы.
Действительно, в декабре сорок второго, когда уже началось планомерное добивание окружённых немцев, во время одной из редких и отчаянных контратак противника, под немецкий танк, судя по описанию, средний T-IV, который огнём и манёвром поддерживал контратакующую пехоту, со связкой гранат лёг какой-то пожилой мужчина в гражданской одежде. Танк был в итоге уничтожен, экипаж погиб, и больше попыток контратак на этом участке не было. Немцы откатились назад и до самой капитуляции больше не высовывались.
Обстоятельства дела Кошевой подробно изложил на бумаге с указанием точного места и времени, перечислил всех, кто может это засвидетельствовать: двух свидетелей номер части и фамилии командиров, чьи подразделения тогда держали оборону на том участке. Приложил схему местности и выписку из журнала боевых действий.
Я молча прочитал написанное Кошевым, перечитал ещё раз и, взяв бумаги, направился к Виктору Семёновичу.
— Георгий Васильевич, — озабоченно спросил он, когда я зашёл к нему в кабинет, — у тебя всё в порядке? Вид у тебя какой-то странный. Что-то случилось?
Я молча положил перед ним на стол документы составленные Кошевым.
— Ознакомьтесь вот с этим, Виктор Семёнович.
Виктор Семёнович прочитал всё дважды, и очень внимательно, иногда возвращаясь к отдельным фразам. Потом отложил бумаги, снял очки, потёр переносицу. Закончив, он дрогнувшим голосом сказал своё мнение:
— Этот… как его… Алексей Фомич Кораблёв… он спас не только свою дочь и внуков, но и, судя по всему, несколько десятков наших солдат. Может быть, и больше.
— Да, так получается, немцы там больше не дёргались, — кивнул я. — Ни одной контратаки после этого. Только изредка постреливали для порядка. До самого момента капитуляции на том участке наши не потеряли ни одного человека убитым, всего лишь трое раненых. Виктор Семёнович, такое нельзя забывать. Это надо увековечить.
— Согласен полностью, — твёрдо сказал Виктор Семёнович. — Я это, — он показал на написанное Кошевым, — в Москву перешлю. Пусть там решают. Посмертно, понятное дело.
Несколько минут мы сидели молча, каждый думая о своём. Разговаривать совершенно не хотелось. Война откатилась уже достаточно далеко на запад, мы её уже не слышим, не видим взрывов и пожаров, успешно устраняем причинённые ею разрушения, возвращаем город к жизни. Но она почти каждый день напоминает о себе. И часто вот такими историями, которые вдруг выплывают то там, то тут, из руин и пепла.
— Ты наверняка собираешься как-то помочь этой… — Виктор Семёнович заглянул в бумаги, — Надежде Алексеевне Колесниковой? — прервал молчание он.
— Да, — кивнул я. — У нас в Блиндажном нужно открывать детский сад-ясли. Помещение в принципе есть. Но работать пока некому, сами понимаете, в чём проблема. Все стремятся работать там, где дают рабочие карточки. Мы откроем ведомственный, нашего треста, сад-ясли. С хлебными карточками теперь нам проще. Предложу ей там работать, а заодно и старшей дочери, девчонке ведь почти четырнадцать, она вполне может помощницей быть. Осенью дети пойдут в школу. Место для жизни найдём, ребята там ещё несколько блиндажей отремонтировали, вполне можно жить. По-любому лучше, чем в воронке, превращённой в землянку.
— Понятно, не объясняй дальше, — махнул рукой Виктор Семёнович. — Ваше право. Помощь семье героя дело святое.
Он помолчал, потом резко сменил тему:
— Что с политехом?
Смена темы была неожиданной, но я не растерялся и сразу же ответил:
— Анна Андреевна в течение недели подготовит все расчёты, обоснования, сметы, вполне осуществимые планы обучения, предполагаемые источники финансирования, ну и все наши предложения. Обещала уложиться в срок.
— Хорошо. Как будет готово, сразу же мне на стол, не задерживай.
Виктор Семёнович открыл свою толстую рабочую тетрадь, и я понял, что сейчас меня ожидают какие-то новости. Наверняка не самые приятные, судя по его лицу.
— Тебе, уважаемый Георгий Васильевич, — он поднял на меня глаза, — замечание от партийного бюро за то, что ты не выполняешь решения партийных органов по твоей персоне.
— А в чём дело, Виктор Семёнович? Я что-то не понял, — искренне удивился я.
— Какое решение было принято относительно твоей учёбы? А ты что сделал? Вернее, чего не сделал?
— Виноват, товарищ Андреев, — опустил я голову. — Совсем закрутился, забыл. Завтра же исправлюсь, честное слово. Поеду в гороно и всё решу, и с моей учёбой, и с вопросом открытия института. Вы не волнуйтесь, я предполагаю к началу июля начать сдавать экзамены за среднюю школу.
— Если не начнёшь, получишь выговор по партийной линии, — Виктор Семёнович, похоже, не шутил, а говорил совершенно серьёзно, глядя мне прямо в глаза. — Вам понятно моё предупреждение, товарищ Хабаров?
— Так точно, товарищ Андреев, — вытянулся я сидя на стуле.
— Хорошо, — примирительно сказал Виктор Семёнович, смягчая тон. — Пока решено тебя оставить инструктором горкома. До того момента, как вы, Георгий Васильевич, — второй секретарь горкома многозначительно указал пальцем на мою персону, — получите законченное среднее образование и соответствующий аттестат. Так что давай торопись, дело уже начинает страдать. Нам нужны грамотные кадры, а не самоучки, пусть и талантливые.
— А что, я такой незаменимый? — решил я немного поиграть в простачка, изобразив наивность.
Виктор Семёнович поморщился, как от какой-то кислятины.
— Егор, тебе это не идёт. Прекращай ломать комедию. Ты прекрасно понимаешь, что дело не в незаменимости, а в принципе. Партийный работник без среднего образования — это вообще-то нонсенс. Так что марш учиться, и без разговоров.

----------

Глава 19

Медлить с решением вопроса о своем образовании больше нельзя, и ранним утром я поехал в гороно.
Меня там уже ждали. Виктор Семёнович, скорее всего, уже переговорил с заведующим Григорием Андреевичем Курочкиным. До войны тот был директором одной из сталинградских школ. Когда война пришла на берега Волги, он, как и многие его земляки, оказался в ополчении. Семья почти вся погибла при попытке эвакуации, выжила только двухлетняя дочь. Девочку забрали родственники, увезли в тыл, и теперь Григорий Андреевич живёт один, целиком посвятив себя работе.
Сейчас ему тридцать пять. До войны Григорий Андреевич был настоящим здоровяком, кровь с молоком. Будучи учителем химии, он с успехом иногда замещал учителя физкультуры, а на городских спартакиадах неизменно побеждал в беге.
Но всё это осталось в прошлом. Ноги ему сохранили, хотя обморожение было тяжёлым, но ходит он всё ещё на костылях. Бодрость духа, однако, не теряет и говорит, что самое большое через год будет ходить как все люди. А вот о любимом когда-то беге придётся забыть. Помимо обмороженных ног у него ещё было разбито левое колено осколком, и врачи предупредили, что большие нагрузки исключены.
Заведующим гороно Курочкин стал неделю назад, вернувшись в родной город после госпиталя. Это был очень и очень положительный факт, так как городское народное образование в буквальном смысле оставалось без головы. Предыдущий заведующий умер ещё в апреле, и с тех пор всеми делами распоряжалась его заместительница, пожилая учительница немецкого языка, которая откровенно не справлялась с навалившимися на неё обязанностями.
Кадровые потери среди сталинградских учителей были настолько катастрофическими, что назначать реально было некого. Сильные предметники, конечно, были, но сейчас нужен в первую очередь организатор, человек, способный координировать работу множества людей, решать хозяйственные вопросы, добиваться нужного от вышестоящих инстанций.
Рассчитывать на облоно тоже не приходилось. Там с кадрами почти такое же положение, а вдобавок ко всему ещё и болезни начали выкашивать именно руководство области. Истощение, моральное и физическое, обострившиеся хронические заболевания делали своё чёрное дело.
Меня заведующему, вероятно, хорошо описали, так как он, увидев меня, поздоровался со мной, как со старым знакомым. Впрочем, меня перепутать с кем-либо невозможно. Старший лейтенант с Золотой Звездой на груди, который ходит с очень заметной тростью, всегда в сопровождении офицера НКВД, это примета достаточно яркая для разрушенного города.
— Мне сегодня утром звонил товарищ Андреев и вкратце ввёл меня в курс дела, — начал он, когда я усаживался напротив за общим рабочим столом.
Я посмотрел на часы в кабинете заведующего, они показывали половину седьмого. Рановато для обычного рабочего дня, но в нынешних условиях никто не считается со временем.
Курочкин перехватил мой взгляд и начал разъяснять мне ситуацию.
— Мы почти всю ночь ждали звонка из Москвы, — невесело улыбнулся завгороно. — Вы, я думаю, знаете, как там работают. А у меня спросили, наладил ли я рабочий контакт с вами, и посоветовали сделать это побыстрее. Ещё предупредили о персональной ответственности за невыполнение планов восстановления школ в Сталинграде.
Он помолчал, потирая переносицу, словно пытаясь прогнать усталость.
— Ещё товарищ Андреев сказал, что чуть ли не с минуты на минуту должно быть какое-то решение или требование, связанное с образованием. Судя по тону разговора, что-то серьёзное.
— Григорий Андреевич, вы можете меня просветить, насколько у нас со школами плохи дела? — попросил я, располажившиь столом удобнее. — Я в этот вопрос ещё просто не успел вникнуть.
— Я за неделю попробовал в этом разобраться, и первое впечатление у меня можно охарактеризовать одним словом: катастрофа на всех направлениях. Вот смотрите, что у нас получается.
Курочкин расстелил на столе большой лист бумаги, где он для наглядности отразил всю информацию. Я невольно отметил про себя, что человек привык работать системно, структурировать данные. Это хороший признак.
— На начало апреля 1943 года возобновили свою работу двадцать пять начальных, неполных средних и средних школ, где продолжили обучение три тысячи девятьсот восемнадцать учащихся. По решению Государственного комитета обороны, к началу нового учебного года в городе должно было быть восстановлено восемь школ, но сейчас реально ремонтируются только пять: школы номер пятьдесят и девяносто два в Ворошиловском районе, номер шестьдесят семь в Дзержинском районе и номер девять и одиннадцать в Кировском районе.
Он провёл пальцем по своим записям, отыскивая нужную строку.
— Коллеги возлагают большие надежды на школу, размещённую в восстановленном доме в так называемом Блиндажном. Я, к своему стыду, там ещё не был.
— Думаю, ваши коллеги правы, — кивнул я. — Блиндажный, это можно сказать, на нынешнем этапе мой родной дом. Я, по большому счёту, его отец-основатель в последних числах марта. Давайте так поступим: сейчас побеседуем, а потом поедем туда и ещё посетим Спартановку. Там силами пленных немцев должны начать строить ещё одну школу. Товарищ Матросов человек очень деятельный, и я не исключаю, что за три месяца он справится.
— Вы, Георгий Васильевич, прямо почти сказки рассказываете, — Курочкин с удивлением развёл своими огромными руками с почти пудовыми кулаками. — За три месяца школу построить? Это же надо фундамент заложить, стены возвести, крышу смонтировать, окна вставить, печи сложить…
— Сами увидите, — пожал я плечами. — У товарища Матросова есть чёткий план, есть рабочие руки, есть материалы. А главное, есть понимание, что это необходимо.
— Надеюсь, — вздохнул Курочкин. — Ну, так вот что у нас получается. Мои коллеги ожидают к началу учебного года от пятнадцати до двадцати тысяч учащихся. Моё мнение: надо ориентироваться на двадцать, а где мы их будем учить, совершенно не понятно.
Он грустно покачал головой.
— На первое июля сорок второго года было сто пять школ, сейчас двадцать пять, причём некоторые такими являются чисто символически. Называются школами, а по факту это какой-нибудь полуразрушенный барак, где в одной комнате занимаются сразу три класса.
Курочкину совершенно не шло грустить, сразу же появилось ощущение, что он вот-вот заплачет. Крупный мужчина с могучими плечами и огромными руками выглядел сейчас совершенно беспомощным перед навалившимися проблемами. Поэтому я поспешил попытаться поднять ему настроение.
— Давайте мы этот вопрос немного позже рассмотрим. Посмотрим сначала наш Блиндажный и Спартановку. Увидите своими глазами, что делается, и, может быть, не всё так безнадёжно, как кажется по бумагам.
— Георгий Васильевич, — неожиданно вмешался Блинов, который безмолвно тоже сидел за столом, внимательно слушая наш разговор. — Разрешите выйти?
— Пожалуйста, — просьба Блинова была настолько неожиданной, что я даже немного растерялся, но, поймав его хитрый взгляд, всё тут же понял.
Он собрался позвонить Василию, организовать для нас завтрак. Бальзам на душу в прямом и переносном смысле.
Курочкин тем временем продолжал:
— С детскими садами у нас более-менее, почти налажено питание детей в летних школьных лагерях. Думаю, что с улицы забрали уже всех беспризорников, во всяком случае, в городской черте. На мой взгляд, хорошо ведётся работа с детьми фронтовиков. По крайней мере, их не забывают. Вот смотрите, данные о помощи детям.
Он пододвинул мне листок с цифрами.
— Двенадцать тысяч детей получили продуктовые подарки: сгущённое молоко, консервы, крупы, рис, сахар, чай. В Краснооктябрьском районе для детей из особо нуждающихся семей было организовано дополнительное питание. А сейчас, благодаря вашей работе, все дети начали получать на обед дополнительную порцию белого хлеба и хороший вкусный компот, а некоторые ещё и изюм.
— Стараемся, — ответил я.
Слышать, что Гоша молодец, было очень приятно, и даже появилось желание сделать грудь колесом. Но не тут-то было. Курочкин сразу опустил меня на землю, заведя разговор о грустном.
— Наибольшей проблемой был и остаётся недостаток учителей, — в его голосе прозвучала настоящая боль. — Много учителей осталось на территории, оккупированной немцами в 1942 году. Проверки в отношении них только-только закончились. В Ворошиловском районе это вообще почти все учителя. Понимаете, какая ситуация? Люди остались на оккупированной территории не по своей воле, многие из них продолжали учить детей даже в тех условиях, но теперь каждого надо проверить, выяснить, не было ли сотрудничества с немцами, не вели ли они вражескую пропаганду.
Он тяжело вздохнул.
— В целом по городу недостаёт несколько сотен учителей, особенно младших классов, которых надо больше всего. Про нехватку оснащения школ теми же партами и школьными досками или учебными пособиями даже говорить не хочу. Тут обеспеченность по всем предметам не больше двадцати процентов, а по литературе вообще ноль. Нам, конечно, присылают их со всей страны, использованные, естественно, но большая часть, если не ошибаюсь, издана до тридцать пятого года. Учебники затрёпанные, страницы выпадают, иллюстрации стёрлись. И все шишки уже на меня полетели.
В последних словах прозвучала обида.
Что ему сказать и чем поддержать, я не знал. Вернее, пока не знал, но у меня была уверенность, что к сентябрю мы ситуацию изменим. Курочкин, как почувствовал моё настроение, и начал сворачивать свой информационный лист.
— Я думаю, время у нас ещё есть, надо подумать и незамедлительно приступать к делу, — закончил он говорить даже с каким-то облегчением.
Мне показалось, что он рад был выговориться, поделиться своими тревогами с кем-то, кто, возможно, сможет помочь.
Секретаря у Курочкина нет, его функции выполняет какая-то девушка, которая, пока я шёл к нему, меня чуть дважды не сбила с ног. Она один раз неслась куда-то со скоростью курьерского поезда, а обратно несла стопку, вероятно, школьных журналов и совершенно не видела, куда идёт. Я еле успел посторониться, прижавшись к стене, иначе столкновение было бы неизбежным.
Третье наше «свидание» можно назвать остановкой курьерского поезда. Она, похоже, опять летела с превышением скорости. Дверь она как-то сумела нормально открыть, а вот заход в кабинет был почти на два балла по шкале разрушений. От двери она пробежала почти до самого рабочего стола и каким-то чудом не врезалась в него, затормозив в последний момент.
— Машенька, — только и сумел выдохнуть Курочкин, хватаясь за край стола, — я же просил тебя не бегать так. Сломаешь себе что-нибудь, как я маме твоей буду в глаза смотреть?
— Звонили… — Маша, похоже, всё продолжала бегать по коридору и никак не могла отдышаться, — из горкома партии. Приказали вам никуда не отлучаться и, если товарищ Хабаров у вас…
Она перевела дух и успокоилась, затем игриво стрельнула в мою сторону глазами.
— … задержать его. Сказали, что будет важный звонок.
«Всё понятно, — подумал я. — В Москве ночью опять заседали и что-то там порешали насчёт нашего образования, а может, и всего Союза». Но вслух я сказал, конечно, другое.
— Я вроде пока и не собираюсь уходить, у нас ещё есть что обсудить. А вас, Машенька, можно попросить принести чаю? Сахар мой.
Я достал из сумки жестяную коробку, которая никогда не покидала её, и в ней всегда была пара-тройка головок сахара.
— Конечно, Георгий Васильевич, — девушка одарила меня кокетливой улыбкой.
— Себя не забудь, у меня этого добра не переводится, — добавил я. — У нас в Блиндажном ребята молодцы. С миру по нитке, голому рубаха. Я в общий котёл часть офицерского пайка, а они мне дополнительный сахар всегда выделяют. Система взаимопомощи, так сказать.
— Хорошо так устроились, — покачал головой Курочкин с одобрением. — Надо же, молодцы какие. Коллектив настоящий создали.
— Золотые ребята, надёжные, проверенные, — согласился я. — С ними, как говорится, можно в разведку. Есть там и фронтовики. Понятное дело, все демобилизованы по ранениям или болезни. Но никто не пищит и не ноет. Все работают, все понимают, что надо город поднимать. Давайте, Григорий Андреевич, пока мой личный вопрос обсудим.
— А его нечего обсуждать. Всё понятно, — решительно махнул рукой Курочкин. — Я вам рекомендую написать заявление на сдачу экзаменов в девятой школе. У них хотя со зданием проблема, но коллектив более-менее есть, по крайней мере, все предметники в наличии. Эту тему мы с директором уже утром обсудили. Она, кстати, сейчас к девяти должна подойти сюда. Муж у неё на фронте, а младший заболел, вот она и отпросилась сходить домой. В девять часов должны собраться директора школ, которые есть шанс восстановить.
В это время вернулся Блинов. Я посмотрел на него, и он глазами ответил мне, медленно и с задержкой закрыв их. Всё организовано.
«Вот спецслужбист», — про себя усмехнулся я. Даже взглядом может передать информацию так, что посторонний ничего не заметит.
— Сергей Иванович, — обратился я к Блинову, — мы тут, похоже, немного задержимся. Позвони в Блиндажный, попроси приехать срочно директора школы. Если с машиной проблема, отправь Михаила.
Андрей больше со мной не работает. С сегодняшнего дня он в учебном отпуске и, скорее всего, уже где-то в полёте на пути домой. Виктор Семёнович постарался, и его там ждут. Через месяц он должен вернуться дипломированным специалистом и привезти рекомендации для вступления в партию себе и Василию. Хорошие ребята, они этого заслужили.
— Григорий Андреевич, что вы думаете о возрождении педагогического института? — спросил я, когда ушли остались одни.
Курочкин поднял на меня удивлённые глаза.
— А что тут думать? Однозначно надо. Это единственный реальный путь быстро восполнить недостаток учителей младших классов. Потребность мы знаем. Прошерстить весь город, набрать первую группу человек двадцать-тридцать. У нас есть несколько опытных педагогов-практиков. Вот пусть они сразу же начнут их готовить для непосредственной работы.
Похоже, что наш завгороно тоже из тех, кто подмётки на ходу рвёт. И это отлично, мы с ним, скорее всего, сработаемся. Люди, которые сразу же говорят «нет», у меня вызывают отторжение. Даже если ответ в конечном итоге отрицательный, сначала подумай, поищи возможности.
Курочкин тем временем продолжал развивать свою мысль:
— По мере возможности набирать ещё и постепенно расширять программы обучения. Первые два-три года, конечно, будет всё скомкано, но когда закончится война, создадим и откроем или курсы, или факультет повышения квалификации, и по факту доучивания. В дореволюционной России, да и сразу после революции, в начальных школах вообще работали выпускники гимназий или то, что к ним приравнено было. А талант он дорогу себе найдёт. Хороший учитель и без диплома сможет детей научить, а плохой и с дипломом толку не будет.
— Хорошо, у нас есть один готовый специалист, в прошлом преподаватель высшей школы, философ', — сказал я. — Он из только прибывшего спецконтингента, проверку прошёл полностью, чист как стёклышко. Человек образованный, с огромным опытом преподавания.
— Вот и отлично, присылайте его к нам, — оживился Курочкин. — Мы собеседуем, соберём совет. Умное слово у нас, слава богу, есть кому сказать, и быстро решим все оргвопросы.
— Странно слышать от вас слова «слава богу», — заметил я.
Курочкин усмехнулся.
— Во-первых, это устойчивая фигура речи, употреблявшаяся народом многие века. А во-вторых, Советская власть перестала видеть в русском православии врага. На Пасху сорок второго года все церкви были полны народом, и священники молились за Победу. По всей стране верующие собирают деньги на создание особой танковой колонны памяти Дмитрия Донского. Так что я думаю, скоро политика в отношении церкви сменится. А верить не верить, дело личное. Я вот не верю, но и против веры не выступаю. Каждому своё.
— Я с вами не спорю, но как-то странно, — признался я. — Ещё недавно нас другому, например, в школах учили. Религия, опиум народа и всё такое.
У меня есть знания, как история развернётся дальше, и Сергей Михайлович, которым я всё больше и больше становился, атеистом не был. Но наблюдать, как на твоих глазах начинают происходить титанические изменения в политике и мировоззрении, было, конечно, очень интересно. История делалась прямо сейчас, и выпала доля быть видетелем, а в чём-то даже участником.
Наш мировоззренческий разговор самым бесцеремонным образом прервал телефонный звонок. Резкая трель заставила нас обоих вздрогнуть.
— Заведующий гороно Курочкин слушает, — Григорий Андреевич поднял трубку.
Он помолчал, слушая, затем, сидя, выпрямился.
— Доброе утро, товарищ Андреев…. Да, здесь.
Он протянул трубку мне.
— Вас, Георгий Васильевич.
— Здравствуй, Георгий Васильевич, — Виктор Семёнович тут же начал говорить по существу, не дав мне даже возможности ответить на приветствие. — Москва торопит. Институты юридически должны быть возрождены в течение трёх дней. Завтра до полуночи все предложения по кадрам: названия, кандидатуры директоров, количество факультетов и их названия, предложения по размещению.
Я посмотрел на Курочкина, слышит ли он наш разговор. Григорий Андреевич был, как говорится, весь внимание. Виктор Семёнович, похоже, рассчитывал на это и говорил очень громко, отчётливо выговаривая каждое слово.
— Крайний срок начала практической работы институтов первое июля. На первом этапе двухмесячные подготовительные курсы. Задача ясна?
— Так точно, товарищ второй секретарь, — чётко ответил я.
— Теперь дальше. Твоего скорейшего получения полного среднего образования требую уже не я, а Москва.
Виктор Семёнович уменьшил свою громкость, и я, поняв его правильно, сильнее прижал трубку телефона к своему уху.
Курочкин, надо сказать, всё понял правильно и неожиданно быстро поднялся из-за стола. Опираясь на костыли, он заковылял к двери, очевидно, желая оставить меня наедине с разговором.
— Решение о фактическом разделении будет принято в ближайшие месяц-два, — продолжал Виктор Семёнович. — Товарищ Чуянов на самом деле уже по факту отстраняется напрямую от городских дел и будет непосредственно заниматься преимущественно областью. Ты это, собственно, уже и сам видишь. Он уже какой день объезжает область. Мне открытым текстом заявлено, что первым секретарём горкома он будет чисто номинально. Так что делай выводы.
Виктор Семёнович замолчал, и я опять явственно услышал, как он листает страницы своей рабочей тетради. Шелест бумаги был отчётливо слышен в трубке.
— По поводу конкретных институтов. Наши наметки по поводу меда и политеха одобрены, но надо быстрее. Вопрос с возвращением института из Челябинска на рассмотрении, но быстрого решения ждать не стоит, да и сам процесс будет не простым, там уже набрали уральских студентов. С педом полностью наше дело. А самые сложности с сельхозинститутом. Твои подшефные хозяйства только номинально будут подчиняться районным властям. Особенно опытная станция.
Он снова помолчал.
— Я вызывал трёх интересующих нас товарищей и беседовал с ними, отдельно и вместе. В общем, ты молодец, всё всем правильно объяснил. Товарищи из Москвы открытым текстом сказали: результат, язык за зубами и, естественно, отсутствие проблем с уголовным кодексом. Кого мы там на какую должность назначим, наше дело, но и отвечать нам. Сельхозинститут будет городского подчинения.
Виктор Семёнович сделал паузу, видимо, проверяя свои записи.
— Вот теперь вроде бы всё. Хотя стой! Как я мог забыть! Послезавтра по твою душу прилетает американец, какой-то там секретарь посольства. Так что сегодня заканчивай все неотложные дела в Сталинграде, и завтра вперёд в деревню. Вот такие, Егор, пироги. Задача ясна?
— Ясна, Виктор Семёнович, — ответил я.
Товарищ Андреев засмеялся, услышав мой ответ.
— Что ты, друг мой, не весел? Выше нос и вперёд!
Я аккуратно положил трубку и впервые подумал, а не ошибся ли я, ввязавшись в такую драку. Идёт всего лишь третий месяц моей жизни в Сталинграде, а сколько разных событий уже произошло. Чуть ли не каждый день какие-нибудь глобальные новости. Кусты на моём пути так и кишат спрятанными роялями. Может, надо было отказаться от поездки в Сталинград, жил бы спокойно в Горьком. Герой войны, инвалид. Предоставили бы мне тихую непыльную работу, нашёл бы себе пассию, завёл семью. Нет, надо было встревать в такие дела, да ещё и умудрился стать фактором большой политики!
Я тяжело вздохнул. Ой, сверну себе шею. Ведь все эти уже данные авансы надо отработать. А если не справлюсь? Что тогда? Опала, в лучшем случае. В худшем, не хочется даже думать.
Мои эти недостаточно радостные и оптимистические мысли прервали одновременно зашедшие Курочкин с Машей, которая несла поднос с чаем, и Блинов, выполнивший моё поручение. На подносе я увидел четыре приготовленных стакана для чаепития, а у Блинова в руках была плетёная корзинка с печеньем. Надо полагать, что заведующий гороно на правах хозяина решил устроить небольшое общее чаепитие. Впрочем, это было кстати. Разговор предстоял долгий и серьёзный.
Маша аккуратно расставила стаканы, разлила чай из большого эмалированного чайника. Горячий напиток приятно парил, распространяя по кабинету тёплый аромат.
— Сейчас у нас будет маленький перерыв, минут двадцать, от силы полчаса, — сообщил Курочкин, усаживаясь обратно за стол. — А потом подойдут мои коллеги, и мы с вами ещё немного поработаем. И начнём с вашего личного вопроса. Вас, Георгий Васильевич, устраивает такое предложение?
Я кивнул, беря в руки горячий стакан. Сахар растворялся в чае, окрашивая его в приятный янтарный цвет.
— Вполне. Мне сейчас нужно собраться с мыслями после того разговора.
— Серьёзные новости? — осторожно спросил Курочкин.
— Серьёзные, — подтвердил я. — И работы прибавится всем нам.
Блинов молча протянул корзинку с печеньем. Я взял одно, откусил. Неплохое, видимо, из специального распределителя. В обычных магазинах такого не достать.
— Ну что ж, — Курочкин поднял свой стакан, — за работу тогда. За то, чтобы справиться со всем, что на нас свалится.
Мы чокнулись стаканами. Чай был крепкий, горячий, сладкий. Именно то, что нужно после напряжённого утра и перед не менее напряжённым днём.
За окном раздавались обычные звуки останавливающегося города: стук молотков, скрип телег, редкий гудок автомобиля. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что. И мы были частью этой жизни, частью восстановления, частью будущего.

----------

Глава 20

Чаепитие получилось очень душевным с изумительно приготовленным чаем. И в придачу к этому кокетливые взгляды Машеньки. Курочкин их, видимо, поймал и, кажется, решил подыграть девушке.
— А согласитесь, Георгий Васильевич, наша Машенька просто молодец, — начал он. — Я ведь без неё тут просто как без рук. Она вообще-то своей маме ассистировала, когда на неё свалилась эта обуза, временно возглавить гороно. Вот они вошли в моё положение и юная красавица осталась временно при мне работать. Она после седьмого пошла в педтехникум, по стопам родителей, как раз в начале весны кончила и вернулась домой, маме помогать и поддерживать.
Курочкин переменился в лице, и я понял, что он хочет сейчас сказать, и опередил его.
— Когда и где?
— Да здесь конечно. Был, как многие, в ополчении, где-то в районе Тракторного, ориентировочно, когда они там прорвались. Точно никто не знает ни место, ни время, все в итоге… Илья Семёнович ротой командовал. Из боя раненого вынесли, а эвакуировать не смогли. Военный Совет передал семье пробитый пулей партбилет и примерно назвал дату гибели. Хорошо что, хотя бы не без вести, как многие там.
Воцарилась, как всегда в таких случаях, тягостная пауза. Курочкин насупился и, похоже, пожалел, что начал этот разговор. У Блинова остекленел взгляд, и он стал смотреть куда-то вдаль, такое впечатление, что пытается что-то увидеть сквозь стены. У меня опять начался накат воспоминаний, но после истории с Ленькой это стало происходить немного по-другому. Похоже, и я вылечился и воспитался там, на дороге.
Обстановку разрядил я. Машенька вся сжалась и сидела, стискивая чашку с чаем, не обращая внимания на его температуру. Видно было, что ещё мгновение и она расплачется.
— Маша, а вы учитель чего? — как-то коряво спросил я, опасаясь, что, возможно, сейчас не надо об этом.
Но я ошибся. Девушка перевела дух, поставила чашку и бросила на меня благодарный взгляд.
— Начальные классы, вся арифметика и начало алгебры. У нас программа была вся математика за семилетку, но война помешала. Мы должны были учиться до июня, потом экзамены и выпуск первого июля. А нас выпустили первого апреля. Подарок был мне на восемнадцать лет, у меня день рождения второго.
Девушка почти полностью переключилась и, заканчивая свой рассказ, опять стрельнула в меня своими глазами. Обстрел явно велся стрелами Амура, и не скажу, что мне это было неприятно.
Пока она рассказывала, я хорошо разглядел её. Конечно, немного худовата, что сейчас не удивительно. Идеально сложена, волосы непривычно для нынешнего времени короткие, но на самом деле это сейчас правильно. Бережёного бог бережёт. Цвет волос почти блондинка, глубокие голубые ласковые глаза. И обворожительная улыбка с потрясающими ямочками на щеках.
— А планы на будущее? — заинтересованно спросил я.
Маша ведь ценнейший специалист: начальные классы и почти вся алгебра.
— К маме в школу хочу, Григорий Андреевич обещал отпустить.
— Григорий Андреевич обещал, — ухмыльнулся Курочкин. — Вера Александровна Осипова, мама нашей Машеньки, как вы понимаете, у нас в городе основной специалист по двум языкам: немецкому и английскому. Знающие люди говорят, что она ими владеет в совершенстве. Пока она временно руководила гороно, в школе её успешно сменил один демобилизованный, тоже по ранению, товарищ, учитель физики кстати. Я, конечно, был сторонником её возвращения в директорское кресло, но мне поставили ультиматум, и пришлось капитулировать.
— А её работа учительницей — это один из его пунктов?
— Конечно, Георгий Васильевич, вы с ней познакомитесь скоро. Если конечно решите сдавать экзамены в девятой.
— Я не понял, Григорий Андреевич. Вы говорите, что Веру Александровну сменил товарищ, демобилизованный по ранению. Но ведь перед этим вы мне сказали, что заведующая девятой школой женщина, у которой дома заболел ребёнок.
— Совершенно верно, товарищи могут быть, как известно, женского пола.
— В каких же войсках воевал этот товарищ женского пола?
— Тоже в ополченских. А ранение у неё было в живот. Но в рубашке родилась. Осколок аккуратно, как на хирургическом столе, вскрыл ей брюшную полость и благополучно покинул организм. Мы с ней с интервалом в час в медсанбат поступили, я чуть ли не присутствовал при операции. Видеть не видел, но всё слышал. Хирурги сказали, что это чудо.
— Понятно, — удивлённо покачал я головой.
Что-то в последнее время я всё чаще и чаще встречаюсь с теми, кто защищал Сталинград в рядах ополчения. Скорее всего, дело в том, что их массово демобилизуют, и они, разумеется, возвращаются в свой родной город.
— Маша, — неожиданно в разговор вступил Блинов, — а жених у тебя есть?
Девушка от такого, в общем-то, нейтрального вопроса вся зарделась и еле слышно пролепетала:
— Нет.
Курочкин в этот момент решил реабилитироваться и поспешил на помощь.
— Всё, хватит моих сотрудников смущать. Ишь устроили допрос.
Но Маша, похоже, была другого мнения. Она ещё раз выстрелила в меня своими глазами и начала разливать последний чай.
— Всё, товарищи, допивайте чай, — скомандовала девушка. — С минуты на минуту придут наши педагоги. Мама человек очень пунктуальный, а уже без десяти.
Но первым пришедшим педагогом была не Машина мама, а будущий директор школы в Блиндажном, Александр Павлович Поздняков, который оказался на удивление расторопным и успел так быстро приехать по моему вызову.
Пока Курочкин и Поздняков знакомились, начали подходить приглашённые на встречу руководители школ.
Первой пришла Машина мама, Вера Александровна Осипова. Я сначала не мог понять, а какое отношение она имеет к собранию директоров, но потом всё-таки понял.
Вера Александровна еще неделю назад, пусть и временно, возглавляла гороно, и без неё обсуждать вопросы было бы сложно. Руководители школ оказались людьми ответственными и очень пунктуальными. Все, естественно, женщины.
Директора девятой школы я узнал сразу же. Она была в новой полевой офицерской форме с погонами старшего лейтенанта связи. На груди два ордена: Красного Знамени и Красной Звезды, две медали: «За отвагу» и «За оборону Сталинграда», и нагрудный знак «Гвардия». Боевая дама, ничего не скажешь.
— Анна Васильевна Казанцева, — руку первой, конечно, протянула она.
Рукопожатие было крепким, но не мужским. Коротко стриженные тёмно-русые волосы с седыми висками, правильные черты лица, внимательные карие глаза с какой-то лучинкой где-то глубоко и неожиданно сейчас лёгкий макияж. Слегка подведены глаза, лёгкая тушь на ресницах и помада на губах, подчёркивающая красоту её губ с выраженной дугой Купидона. В нынешних условиях это большая неожиданность.
Заметив моё недоумение её формой, да и всем остальным, она тут же решила поставить все точки над и.
— Меня должны были демобилизовать ещё после ранения, но я обманула всех и сбежала из госпиталя. Наш командир дивизии на это закрыл глаза, хорошая связь всем нужна, а моя рота была в нашей армии одной из лучших. Но когда меня представляли к Красному Знамени, я сразу же почувствовала, что не к добру, даже просила: лучше Отечественную Войну дайте или вообще ничего. Так и получилось. Мой наградной попал на глаза Рокоссовскому, и поехала Анечка домой. А в качестве утешительной пилюли получила новенькую форму да из рук командующего фронтом набор французской косметики. Не знаю, правда, где он его взял, совершенно новый, и всё свежее. Приказа, правда, о демобилизации всё почему-то нет, так и продолжаю числиться за группой войск.
— Я так же числюсь уже несколько месяцев, — усмехнулся я.
Мне почему-то было приятно, что у меня оказываются есть коллеги «по несчастью», которые продолжают считаться состоящими на военной службе.
— Я даже очередное воинское звание получил.
— Так мне тоже оказывается капитана обещают, — огорошила меня товарищ директор школой. — Не знаю, в шутку или всерьёз, но мне знакомый кадровик сказал: уволят, когда майора получишь.
Мои шарики и ролики быстро-быстро заработали, вдруг мне в голову пришла интереснейшая идея.
— А что, вполне возможно, — поделился я ею. — Вы ротой командовали, я тоже. А это ведь должность майорская, может, по этой причине и держат.
На этом наш разговор на армейскую тему закончился, Курочкин предложил нам быстро оформить моё заявление, пока все рассаживались.
Оказывается, оно было уже заранее отпечатано, и я только вписал туда свои недостающие данные и расписался. А конкретно, как всё будет выглядеть, мы договорились обсудить после собрания.
Собрание было предельно коротким, не знаю, каким был первоначальный план, намеченный до моего появления, но сейчас всё свелось к достаточно короткому сообщению Курочкина.
Он представил меня руководителям школ, а их, соответственно, мне. Я, к своему стыду, никого не запомнил, так как незаметно изучал сидящую напротив маму Маши.
Почти сразу же мне в голову пришла мысль, что так юная восемнадцатилетняя красавица, которая мне определённо понравилась, будет выглядеть в зрелые годы. Мама и дочь были очень похожи друг на друга почти всем. Было всего два отличия: пережитые годы, а скорее всего, горести, наложили отпечаток на лицо Веры Александровны и, конечно, посеребрили голову, она была почти полностью седая. А во всём остальном одинаковые, даже худоба та же.
После взаимных представлений Курочкин представил присутствующим их нового коллегу из Блиндажного и сказал:
— Меньше часа назад товарищ Андреев довёл до нас решение, принятое в Москве. В Сталинграде в течение трёх дней должны быть юридически возрождены четыре института, в том числе и педагогический. Завтра до полуночи должны быть представлены все предложения по кадрам: названия, кандидатуры директоров, количество факультетов и их названия, предложения по размещению. До первого июля должен начаться учебный процесс. Конкретно в нашем профильном вузе необходимо набрать группу из тридцати человек и начать их ускоренную подготовку как учителей начальных классов. Преподавать должны наши несколько опытных педагогов-практиков. Затем осуществлять дальнейший набор и постепенно расширять программы обучения. Вот товарищ Хабаров довёл, что в Сталинграде есть опытный вузовский преподаватель общественных наук. Поэтому я предлагаю следующее…
Курочкин, похоже, что-то понимал в ораторском искусстве, так как взятая им пауза очень профессиональная и можно сказать театральная. Все директора даже, видимо, напряглись, ожидая чего-то такого, что… Хотя его предложение будет единственно возможным и совершенно логичным.
— На три часа сегодняшнего дня я назначаю общегородское собрание всех руководителей школ и наиболее квалифицированных педагогов. Вера Александровна, организация этого мероприятия поручается вам как наиболее опытному администратору в городском масштабе. Остальных, в первую очередь Анну Васильевну, прошу оказать всестороннюю помощь. Мы с товарищем Хабаровым сразу же после нашего собираемся поехать и посмотреть новую школу в Блиндажном посёлке и, возможно, начатое новое строительство в Спартановке. А вопрос о восстановлении и ремонте школ обсудим через несколько дней.
Молодец товарищ Курочкин, исчерпывающе и достаточно коротко. Но у меня есть важное дополнение к его речи.
— Вера Александровна, при подготовке собрания прошу не приглашать коллектив ремесленного училища №4 в Сарепте. На его базе будет разворачиваться политехнический институт, и весь коллектив училища будет привлечён для работы в нём.
С Анной Васильевной мы договорились все вопросы моей сдачи экзаменов обсудить после дневного собрания. Она рассчитывает поговорить с учителями и составить мне уже конкретный график сдачи экзаменов.
Через час мы были в Блиндажном. Даже я был поражён увиденным. За несколько дней, прошедших с момента моего последнего осмотра, школа была полностью готова к началу работы. Курочкин вообще потерял дар речи, увидев новую школу, построенную в кратчайшие сроки. И не просто построенную, а практически оборудованную всем необходимым, по крайней мере, партами и школьными досками.
Из трёх главных виновников торжества на месте был только Иван Петрович. Мне даже показалось, что он от гордости сейчас даже начнёт парить над землёй. Но это было не всё. Оказалось, что Александр Павлович не сидел на берегу и не ждал у моря погоды.
Когда осмотр школы был закончен, и мы оказались в кабинете директора, он без какого-либо предисловия подал мне лист бумаги с каким-то списком.
— Георгий Васильевич, вот это список тех, кого можно привлечь для работы в качестве учителей.
В качестве учителей начальных классов Поздняков предлагал временно привлечь несколько жителей нашего Блиндажного. Оказывается, среди них есть дипломированные специалисты, которые по разным причинам оставили это поприще. И есть такие, кто просто за эти тяжёлые два года войны, в силу стечения обстоятельств, на прежнем месте жительства привлекался к работе в школе.
В этом списке нет ничего выдающегося, Александр Павлович умеет работать с людьми. Но то, что я прочитал дальше, лишило меня дара речи. Он подобрал среди наших инженеров и промышленных гигантов несколько человек, кто по совместительству сможет какое-то время преподавать все предметы средней школы. В их числе я увидел знакомые фамилии сына и зятя Владимира Фёдоровича.
— Александр Павлович, с кандидатами в учителя вы, насколько я понимаю, беседовали. А с их руководством, например, с директорами заводов?
— Беседовал. Они все люди сознательные, коммунисты и правильно понимают текущий момент.
К Курочкину в кабинете Позднякова наконец вернулся дар речи, когда мы расположились за директорским столом для подведения итогов.
— У меня нет слов. Конечно, будет большая проблема детям добираться сюда, но эта школа позволит нам снять остроту проблемы здесь, в центре Сталинграда. Я, товарищи, всё равно не могу поверить в реальность увиденного, в нашем разрушенном почти до основания городе уже построена новая школа. Скажите, пожалуйста, вы собираетесь организовать в школе летний трудовой лагерь?
— Вне всякого сомнения, — ответил Поздняков. — Завтра начинаем набор учащихся, и все сразу же будут привлечены в летний лагерь.
Курочкина надо было видеть, если бы не его больные ноги, он наверняка пустился бы в пляс. Но это было не всё. После школы мы пошли во второе восстановленное нами здание, где будут работать больница и ясли-сад.
С медициной ещё не закончено, а вот ясли-сад готовы целиком, и завтра надо начинать работать. Здесь уже потери дара речи у Курочкина не было, и он деловым тоном спросил у меня:
— А как дело с персоналом?
— Пока никак, — пожал я плечами. — Сегодня во второй половине дня займусь. Завтра, я уверен, начнём работать.
Конечно, в мирное время такое было бы невозможно. Прежде чем набрать персонал, надо организовать его медосмотр как минимум, но сейчас придётся идти на нарушения, уповая только на сознательность тех, кто будет здесь работать с детьми.
По дороге в Спартановку Курочкин спросил меня:
— А Москва знает о ваших успехах?
— Знает — это не то слово, Григорий Андреевич. На исходе каждых суток мы докладываем о проделанной работе. Докладываем всё без исключения. Сегодня я, например, в своём отчёте обязательно укажу и о проведённых вами собраниях, и о принятых решениях. Контроль за нашей деятельностью жесточайший.
— А не страшно так работать? Ведь это же лишает вас права на ошибку, — в голосе Курочкина я как раз услышал нотки страха.
— Я, честно говоря, об этом особо не думаю. Честно говоря, некогда, — ответил я.
Мой ответ был искренним. Я действительно об этом сейчас не думаю, дело надо делать, а не…
Когда мы подъехали к мосту через Мокрую Мечётку, то увидели прямо картину маслом, которая, конечно, нас очень порадовала.
Старый и достаточно хлипкий мост был облеплен работающими пленными. Охраняющие их наши бойцы откровенно скучали. Мы постояли несколько минут и полюбовались, как на глазах мост становится другим, а потом аккуратненько проехали по нему на другую сторону.
Как я и предполагал, Василий, получив моё добро, начало работ откладывать не стал. Пока здесь работают только черкасовцы, но работают с огоньком, по-стахановски. К своему удивлению, на новой стройке я увидел Владимира Фёдоровича.
— Владимир Фёдорович, какими судьбами вы здесь? — удивлённо спросил я.
— Товарищ Хабаров, — с укоризной начал говорить Владимир Фёдорович, — ну как какими? Ведь сначала надо фундамент правильно отремонтировать, а нашему Василию разве можно отказать. Вот я во время своего отдыха и оказываю шефскую помощь.
— А где сам товарищ Матросов? — оглядевшись вокруг, я не увидел Василия, и это меня очень удивило.
— Коммунальщики приехали. Они собираются где-то здесь строить новый водозабор и хитрецы сразу же к Василию подошли. Говорят: только с вашей помощью, товарищ Матросов, мы можем построить новый водозабор уже в этом году.
— Наполеоновские планы, однако, у них, — покачал я головой. — Сомневаюсь я.
— Вам ли, Георгий Васильевич, с вашими-то планами сомневаться. Вы на стройку-то поедете?
— Обязательно, закончим с товарищем Курочкиным, он вернётся к себе в гороно, я сначала на стройку, а затем на завод.
— Владимир Фёдорович, — обратился Курочкин к нашему прорабу, — а скажите ваше мнение, реально успеть построить здесь к началу учебного года новую школу?
— С товарищами Матросовым и Хабаровым всё реально. Не сомневайтесь, к первому сентября школа будет.

----------

Nota bene

Книга предоставлена         Цокольным этажом        , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через         Amnezia VPN        : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по           ссылке           и 3) сделать его админом с правом на                       «Анонимность»                    .
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:
Парторг 4

----------