Глава 1

Финляндия

27 февраля 1799 года (Интерлюдия)

От пронизывающего холода не спасало ничего. Снег кружился. Снежинки, попадая на лица мужчин, таяли, тут же капли скатывались на нос, после на усы, если они украшали мужественные мужские лица. Частью снег, превращённый теплотой человеческого тела в воду, становился льдом на воротниках шинелей или тулупов.

Уже не до канонов мундиров и формы, соблюдения недавно введенных уставов. Солдатам было разрешено покупать валенки, а офицерам в Военторге предлагали более изысканные унты. Так же в более выгодном положении были те, кто купил в Военторге вязанную шапочку, названную почему-то «балаклавой». Если с ней, то не так сильно напрягал ветер.

Русские войны шли к Свеаборгу по льду Финского залива.

После того, как шведские газеты дошли до русского императора и Павел Петрович, прочитав их, впал в безудержное буйство, чего уже достаточно давно не случалось, последовал приказ начать военные действия со шведами.

Русские войска, ведомые фельдмаршалом Суворовым, начали компанию резво. Уже на третий день пала крепость Свартхольм. Там в небольшой цитадели было сосредоточенно семь тысяч шведских войск. Фельдмаршал предложил гарнизону крепости сдаться, ему отказали, через час на территорию цитадели уже летели сотни ракет. Через два часа начался и артиллерийский обстрел шведской цитадели.

Шведы совершили глупость, ну или излишний героизм. Они решились на вылазку. Лихим ударом гренадеров шведские воска были отброшены с большими потерями для них обратно в крепость. А после опять летели ракеты, вновь разрывали тишину своим свистом артиллерийские ядра.

Пришедшее стороны Борго подкрепление, числом в пять тысяч штыков шведско-английского войска, смогли потеснить корпус Федора Федоровича Буксгевдена, но противник не воспользовался моментом и не развил свой успех. Маневренный охват шведского подкрепления и как итог — полная победа русских. Три тысячи пленными, более тысячи убитыми — такие потери понесли шведы.

Окрыленные первым успехом, а также соблюдая пункты плана ведения войны, кавалерийские части, гусары и казаки, устремились к городу Борго, сходу заняв его. Путь на Свеаборг был открыт, и русская армия пошла на эту твердыню. При этом было принято решение охватить Свеаборг с двух сторон. Вот и шли по Финскому заливу русские воины, чтобы ударить одновременно и по Свеаборгу, и отрезать крепость от Гельсингфорса.

Сложнейший переход по льду был поручен генерал-майору Петру Ивановичу Багратиону.

— Ваше превосходительство, разведка сообщила, что впереди красные мундиры, — сообщили Багратиону, когда по подсчетам до Гельсингфорса оставалось не более двадцати верст.

— Как? На льду? — удивился командующий дивизией.

— Так доложили, — несколько сконфужено отвечал есаул из второго Донского казачьего полка, на котором лежала задача разведки и авангарда.

На самом деле ситуация крайне сложная. Погодные условия не позволяли вести боевые действия. Переходы были столь изнуряющие, что дивизии нужен был, причем, срочно, отдых. А тут с боем пробиваться.

— И как они решились? — скорее, не для ушей есаула, а размышляя вслух, спросил генерал-майор.

Предполагалось, что никого на льду встречать не придется. А тут… И что делать? Лед, на самом деле, не такой уж и прочный. Последние пару дней было некоторое потепление, и толщина льда составляет до пятнадцати сантиметров. Это нормально, чтобы передвигаться, но мало, чтобы давать бой. Раскалённые ядра могут растопить лед, как и бомбы. А это чревато трещинами, образованными полыньями.

— Сколько до них? — спросил Багратион.

— Три версты, не больше, ваше превосходительство, — отвечал казак.

— Число? — последовал следующий вопрос.

— Так сразу и не скажешь, мы же вплотную не подходили, тут все просматривается далеко, так, подползли чутка. Но не меньше пяти тысяч будет, — отвечал казак.

— Давай-ка, братец, скачи к своим. Готовьте коней к атаке. Пусть отдохнут, подкормите… Да не мне вас учить, — подражая манере общаться своего кумира, Суворова, повелел генерал-майор.

Вполне хитро получалось со стороны англичан, или же в том войске шведов больше, не суть — все враги. Устраивать побоище не с руки, причем, и русским, и их противникам. Англичанам, судя по всему, до ближайшего берега оставалось верст семь, они могут рассчитывать на то, чтобы оттянуться и бить русских с берега. Тут уже и раскаленные ядра, и бомбы, все пойдет в ход, чтобы расколоть лед. Так что позиция у Багратиона плохая.

— Господа, решение у меня одно — быстрый марш, бегом, дабы не дать неприятелю опомниться. Только так, — на срочно собранном Военном Совете говорил Багратион. — Уйти на северо-восток нельзя, так как там должен быть шведский корпус. Если они еще не разбиты основными силами, нам не сдюжить.

— И вернуться не можем. Так потеряем санитарными потерями до половины дивизии. Уже сейчас отдых и тепло нужны. А назад сколько идти? Три-четыре дня? Без фуража и припасов? Без дров? — высказался Николай Николаевич Раевский.

Полковник Раевский буквально три месяца назад вернулся на службу, которую покинул, не желая подчиняться военной реформе Павла. Он и сейчас крайне негативно относится к буклям, да ко всей шагистике. Вот только в армии принято негласное правило: если на параде, в караулах, перед лицом начальствующим, то будь в форме и по уставу, ну, а на войне… Пока Суворов дарит победы, которые ложатся героическим грузом на славе русского императора, Павел не лезет в дела армии больше, чем в командование Петербургским гарнизоном и разводами караулов. Вот только стоит оступиться фельдмаршалу…

— Господа, но это же свалка, словно в древности, без тактики и плана, — не предлагая, майор Егор Иванович Властов, критиковал.

На самом деле, Властов в своей критике руководствовался не страхом за жизнь, он только что получил в свое подчинение целый полк и ожидал повышения в чине. И что произойдет, когда он лишится своего полка? Правильно, не быть Властову полковником и не водить в бой этому греку, вскормленному Россией, дивизии.

— Все! Решение принято, господа! — сказал Багратион, давая понять, что никакие доводы его не переубедят.

Вообще, было удивительным, что горячий и быстрый на решения Петр Иванович Багратион собирал офицеров дивизии. Обычно генерал-майор все решает сам.

Через три часа русские воины, превозмогая тот же снег, тот же ветер, но теперь уже мало обращая внимания на капризную природу, бежали в сторону английских позиций. Было очень важно, как можно скорее сократить дистанцию, не дать англичанам возможности массированно использовать артиллерию. Именно поэтому солдаты не шли колонами, чему были уже обучены, не шли они и более привычными линиями, они бежали.

Офицеры накрутили хвосты своим унтерам, а те уже по цепочке настропалили рядовых. Все знали, что от скорости и того, как быстро добегут до англичан, зависит выживаемость всех и каждого. А там… В штыковом бое нет более злого солдата, чем русский.

Все бежали, отяжеленные не только одеждами, но и льдом, который образовался на ней.

— Бах-ба-бах! — наконец, отреагировала артиллерия англичан.

Интерлюдия

Джон Мур стоял на небольшой возвышенности, посыпанной песком, чтобы не было сильно скользко английскому командующему наблюдать за разворачивающимся сражением. Еще минут десять назад он был доволен собой, что просчитал русских, смог их поставить в крайне неудобную позицию.

Бригадный генерал поссорился со шведским командованием в крепости Свеаборг. Он видел в своих войсках главную силу, которая может свернуть голову русскому медведю и отослать старика Суворова на покой без почета. Так что решил проявить своеволие и загнать русских в ледяную ловушку. В специальных железных чашах на подставках разведены костры, в которых ждут своего часа коленные ядра, артиллерия отведена подальше, чтобы в случае движения льда успеть уйти. Джон Мур был уверен, что русские получат свое «Ледовое побоище» [в РИ Джон Мур, как и все английское командование во время русско-шведской войны 1808–1809 годов рассорилось со шведами, сам генерал был арестован шведским командованием и бежал из-под ареста].

Англичанин был уверен, что русские отвернут, не пойдут на него. Он сам бы так сделал, ну или отошел на двадцать миль восточнее и попробовал там выйти на берег. Русские развивают наступление, но на подходе к Гельсингфорсу их встретил объединенный англо-шведский корпус численно не сильно уступающий русским. А, как было доподлинно известно Муру, русские умеют побеждать либо турок, либо намного превосходящими силами.

Но прошло десяти минут после того, как войско противника начало суетливо готовиться к действиям… Джон Мур ожидал, что русские развернутся и уйдут, а они…

— Что происходит? — выкрикнул бригадный генерал. — Это против всех законов войны.

Расчет был на то, что русские будут идти размеренным шагом колонами, по которым и впереди которых будут лететь раскалённые ядра, должные пробивать лед и приводить его в движение. Однако на англичан просто бежала толпа. Она не шла, а бежала! Все пространство вокруг покрылось пятнышками вооруженных людей, которые приближались.

— Бей! — кричал генерал, отдавая команду своим артиллеристам.

Ударили пушки. В нескольких, далеко не во всех местах, куда попали ядра, вздыбились льдины. Некоторые русские падали в воду. Это явление было бы более массовым, если бы русские шли построениями. А так выходило, что интервалы между солдатами противника оставались относительно большими и те, кто бежал сзади, чаще успевали среагировать и обходили препятствие, некоторые помогали своим сослуживцам, упавшим в воду, им бросали веревки и оставляли нескольких солдат, чтобы те вытягивали тонущих. Они предусмотрели веревки!

Артиллерия била, добиваясь результата, но недостаточного для того, чтобы рассчитывать на абсолютную победу. Скоро Джон Мур поймал себя на мысли, что на месте русского командования все же дал бы приказ вернуться на исходные позиции. Хотя… Он думал, что русских никак не больше пяти тысяч, а их тут была полноценная дивизия, под десять тысяч человек. Вообще русских в этой войне численно больше. Опять они хотят взять количеством.

— Полмили осталось! — прокричал один из английских офицеров.

В этом крике бригадный генерал расслышал нотки паники. Русские, будто не замечали препятствий, они бежали, словно одурманенные. Это была стихия, которая надвигалась на англичан. А готовы ли они, дети Туманного Альбиона, бороться против стихии?

— Готовьте колоны! Выдвигаться навстречу! — отдал приказ Джон Мур.

Бригадный генерал подумал, что залповый огонь сметет эту навалу, уничтожит русских. Раз они не попались в одну ловушку, то получат другую.

— Вражеская конница слева ускорилась! — прокричал один из офицеров.

Выбор… Нужно выбирать. Или построить каре и встречать конных, или срочно менять позиции артиллеристов. Мало было своей конницы у англичан, они больше рассчитывали на то, что шведы обеспечат конями, как и своими кавалерийскими частями. Однако, в шведской армии было с этим тяжело, по крайней мере, не так, чтобы раздавать добрых лошадей англичанам.

— Конницу навстречу неприятельской! — решился на приказ бригадный генерал.

Он надеялся, что трех сотен английских драгунов Третьего Лейб-кавалерийского полка Его Величества хватит, чтобы задержать этих казаков. Да, русских больше, но это же Лейб-кавалерия! Англичане экономили на создании кавалерийских частей, не было в их армии кирасир, почти все — это драгуны, экипировка которых намного дешевле.

По фронту русские уже были близко, даже первые английские пули достигли на излете русских солдат, когда примерно до роты северных варваров остановились и стали стрелять по английским колонам. Стрелять⁈ Расстояние было шагов триста, не меньше, а они стреляли и поражали, и это через толстую зимнюю одежду!

— Из чего они бьют? — сам себе задал вопрос Джон Мур, всматриваясь в тех самых русских стрелков. — Штуцера?

На это и рассчитывал бригадный генерал, когда всматривался в свою зрительную трубу. Что такое штуцер? Это один выстрел, всего один, а после больше минуты заряжания. В таких погодных условиях, да еще при необходимости бежать, стрелки не представляли большой угрозы. Тем более, что некоторые штуцерники, из русских егерей, разрядив свои ружья, бежали вперед, далее надеясь только на штык.

— Как? Так быстро? Пуля сама ушла в ствол? — комментировал Джон Мур действия одного из русских егерей той самой сотни.

Они перезарядились секунд на двадцать или, может, только немного больше и разрядили свои ружья.

Командующий увлекся наблюдением за егерями, которым в подарок за совместные победы Сперанский подарил и винтовки, и большое количество пуль, в иной реальности называемых «пулями Минье».

Мур не заметил, пока один из офицеров не стал кричать, что королевские драгуны разбиты. У казаков также были пистолеты, но еще у них были пики, которые, вроде бы и пережиток, но устаревшее оружие победило тех, кто такого оружия не имел.

— Приказ на отход артиллерии! — выкрикнул Джон Мур, понимая, что сделал это запоздало.

Можно было еще ударить и картечью, хотя нет… Артиллерия была оттянута назад и картечь будет бить по своим. Так что пушки все равно больше мало что могут сделать. Не выкатывать же их на прямую наводку, на передок! Это только французы столь беспечны, чтобы так поступать.

Русские падали, спотыкались, уже песок, которым натирали обувь, давно не помогал бежать по льду, но все равно они продвигались. Еще более стремительными были казаки, которые, озверев от серьезных потерь после схватки на встречных с английскими драгунами, стремились, во что бы то ни стало, отомстить за своих погибших и раненных товарищей.

Когда началась свалка, англичане к этому не были готовы. Они рассчитывали на то, что расстреляют русских, что большая часть этих варваров просто провалятся под лед, так что солдаты Мура были ошеломлены напором противника, его самоубийственному, животному стремлению бежать дальше, убивая всех на своем пути.

А еще, несмотря на существенные потери, русских было больше. Мало того, англичане лишились и без того скудной кавалерии, но при этом не успели перестроиться в каре и казаки со всем своим праведным гневом обрушились на красномундирников.

Вот один солдат Мура побежал, второй, эти трусы увлекли за собой десяток. Но бегство не спасало. Многие казаки, потеряв пику, рубили саблями по обе стороны от себя. Убивать бегущего врага — самая излюбленная забава для иррегулярной кавалерии.

Все сражение превратилось в собачью свалку. Казаков на всех не хватало, чтобы окончательно сокрушить англичан, тем более, что по центру сражения было сложно управлять конем. Там смешались и свои, и чужие. Ослабленные бегом и долгими переходами русские солдаты на последних морально-волевых качествах и на жажде жизни убивали англичан. Это была бескомпромиссная битва.

Даже, если бы кто-то и захотел сдаться, то не понятно, как это сделать. Были те, кто поднимал руки, но этого жеста не видели. Русский солдат, с налепленными на ресницы снегом, видел только цель — красный мундир, который нужно пробить штыком.

— Приказ на отступление! — приказал Джон Мур и развернул своего коня прочь.

Он еще не понимал, что бежать ему некуда, если только по льду, а после вплавь в Англию, но и там поступок бригадного генерала не оценят. В выгодной позиции потерпеть поражение! Этого не простят ни свои, ни шведы.

Петербург

27 февраля 1799 года

— Алексей Андреевич, я взываю к вашему благоразумию! — эмоционально говорил я.

— А я к вашему, Михаил Михайлович, — так же с надрывом отвечал мне Аракчеев.

Более часа мы спорим. Два человека, которые должны быть далеко от столицы, спорят в центре Петербурга о том, что именно нужно сделать в сложившейся обстановке.

Я понял, что нельзя мне одному тянуть бремя решения проблемы. Вернее, не так, когда я все-таки принял решение, кому именно править Российской империей, посчитал, что нужно заручиться хотя бы чьей-то поддержкой. Нерешительность Державина я уже оценил, когда томился в Петропавловской крепости. Васильев… пусть занимается финансами, которые любят тишину, но скоро ее лишатся. Куракины… Так они разъехались по своим усадьбам, вроде бы как обиделись. Тесть? Не та фигура. Кутайсов? Так я его вовсе желаю слить, тем более, что он малохольный. Растопчин? Его государь собирался вернуть на службу, но пока тот, как по мне, лишь по недоразумению не в рядах заговорщиков. Многие заняты либо войной, либо участвуют в заговоре. Иные не те фигуры, чтобы на них ставить.

Так что Аракчеев показался мне тем самым, с кем можно было разделить лавры избавителя Руси от Смуты. Я послал к нему в Грузино людей с запиской, что близится реализация заговора. Он примчался, но показываться на глаза императору без вызова было нельзя.

— Если сейчас всех арестовать, то мы не докажем ни чью вину. Тот же Пален сказал императору, что он в курсе заговора, что он работает над его упразднением. А, по сути, Пален один из главных, — сказал я и почесал правую щеку.

Англичанин, скотина этакая, словно крыса, загнанная в угол, бросился на меня. Ударить толком не смог, но расцарапал щеку. Вот, заживает и чешется.

— А что есть на них? — уже более спокойным тоном спросил Аракчеев.

— Догадки, — ответил я. — В том то и дело, Алексей Андреевич. Я все знаю, как минимум пятьдесят заговорщиков назвать смогу, но доказательства возможны лишь тогда, как они войдут во дворец. Ну и после, когда станут друг друга топить и обвинять.

— В чем моя роль? — деловито спросил подельник.

Я рассказал, пока что не вдаваясь в подробности. Всю основную работу на себя взял я. У меня есть на то больше возможностей. Аракчееву же следует обратиться в нужный момент к тем офицерам, которыми командовал еще в Гатчино. Нужно показать, что гвардия не вся бунтует. Мало того, если как бы вдруг, возникнет сила, готовая открыть огонь, то весь план заговорщиков уже будет сорван. Александр — это не Николай, который и то с декабристами повел себя милосердно, Саша — ранимая личность, он жаждет не принятия сложных решений, а всеобщей любви. Тут же придется принимать решения, а не просто потихонечку отправлять в отставку заговорщиков.

— Хорошо, но, когда все должно начаться? — спросил Аракчеев.

— Я был почти уверен, что уже случится, но, думаю, на днях. Я отслеживаю ситуацию, — сказал я.

На самом деле, я теперь знаю все о том, что делается в стане заговорщиков. Мной был завербован Панин.

Никиту Петровича было достаточно схватить, привезти ко мне в подвал и показать, в какое животное превратился английский куратор заговорщиков. Слабенький в России вице-канцлер, заплакал Панин, попросил милости. Опасно, конечно, такого слабохарактерного товарища иметь в агентах, но без того, чтобы знать о каждом шаге бунтовщиков, никуда. Операция требует точной информации или даже коррекции действий заговорщиков.

У них завтра два собрания: одно в казарме Семеновского полка, Аргамаков уже что-то там химичит с охраной и это соберутся гвардейские офицеры; а второе, у сучки Жеребцовой, там будет элита заговорщиков. Так что… Работаем!

Глава 2

Петербург

1 марта 1799 года 12.00–17.00 (Интерлюдия)

— Сегодня, ваше величество, все состоится сегодня, — чеканил слова Пален а его собеседник съежился от страха.

— Не называйте меня так! — чуть ли не простонал Александр.

— Не долго осталось, чтобы пришло время назвать всех своими именами, — невозмутимо сказал Пален. — Для меня — вы Величество.

Петербургскому генерал-губернатору и одному, если не самому, из приближенных к императору человеку, очень нравилось считать себя на вершине власти. Именно он сейчас вершитель судеб. Пален верил в то, что спасает Россию. Убийственная война со Швецией, остановка торговли с Англией и спешно готовящаяся еще один фронт Османская империя — все это или убьет Российскую империю, или покалечит ее.

Помещики крайне плохо расторговались. Много зерна, пеньки, дегтя и иных товаров, находятся на складах и гниет. И на внутренний рынок все не скинешь, так как цена упадет до неприличия, и для хранения нет в достаточном количестве нужных сухих, проветриваемых и отапливаемых помещений. Так что все, что творил Павел Петрович, как и то, что он все больше кажется здравым и мудрым человеком, все вторично. Первое — это собственная мошна. Так было, так будет.

Так что упразднить проблему, чтобы летом продать все залежалое, тем более, что англичане дают очень даже хорошую цену — вот главное стремление тех помещиков, которые продажной душой и денежным сердцем поддерживают идею свержения власти.

Петр Алексеевич Пален был не из таких, у него имение не большое, да и товарное производство на нем не развито. Он больше идейный, дружба с Англией для генерал-губернатора нужна по иным мотивам.

На самом деле, Пален не считал себя таким уж англофилом, хотя многое в Великобритании ему нравилось. Пален считал, что настало его время стать своего рода Бироном, Григорием Орловым в первые годы правления Екатерины Великой. А еще он станет спасителем русского дворянства, которое претерпевает унижения и занижения своей значимости. Он не предает монархию, он спасает Россию!

— Вы же его не убьете? — спросил Александр.

— Нет, его лишь ждет судьба всех умалишенных государей, — соврал Пален.

При этом, Александр Павлович и сам прекрасно понимал суть уже не раз сказанной Паленым поговорки: не разбив яйца, не приготовить омлет. Но наследник престола не хотел верить в то, что он станет причиной убийства отца. Александр собирался все списать на то, что это инициатива заговорщиков. А еще хитрый, изворотливый, наследник считал, что своим почти что безмолвным участием в заговоре, он делает возможным в дальнейшем оправдаться. Это на случай, если все пойдет не так.

Петр Алексеевич Пален взглянул с высока на наследника и в очередной раз подумал, на того ли человека сделал ставку. Вот только, прыгать через наследников нельзя, важно сохранить хоть бы иллюзорность законности того, что произойдет.

Пален уже переговорил с Марией Федоровной и с Константином Павловичем. Это было опасно, но необходимо. Нет, не для успеха заговора, тут как раз-таки можно было бы обойтись без общения с женой императора и с его вторым сыном. Пален понимал, с кем имеет дело, что из себя представляет Александр и небезосновательно опасался за свою жизнь. Ведь единственный, кто связывает наследника с заговорщиками — это он, Петр Алексеевич Пален. Не станет Палена, все ниточки оборвутся, и Александр может гневно кричать во всеуслышанье, как он горюет по отцу и какие страшные это люди, что его убили. Вряд ли даже в этом случае Александр Павлович решиться на казни, но вот выслать в Сибирь, вполне. Пален в Сибирь не хотел, он управлять Россией жаждал.

Так что Константин, недовольный политикой отца, как и тем, что Павел вникает в его жизнь, осуждает отношения с женой, а это, по мнению Константина, личное дело. Кроме того, он уже в возрасте, но в военных кругах все еще никто. И это не все… Мадам Шевалье, побывавшая в постели и Павла и Александра, ну и Константина, более остальных благоволила именно Павлу, ну и Кутайсову. Подобное сильно било по самолюбию Константина Павловича.

Второй сын императора не хотел править, он хотел заниматься военным делом, жить скорее частной жизнью, так что захоти Пален сделать ставку на Константина, проигрался бы.

Мария Федоровна… Вот с ней пришлось сложно. Она вроде бы и начитанная дама, но глупа, не дать, ни взять. Тут мало было упирать на месть Павлу за супружеское предательство. Палену пришлось намекнуть на то, что императрице маячит перспективой монастырь. А еще, что она может куда как больше иметь политического влияния на дела Российской империи. Слава узурпаторши-немки, Екатерины Алексеевны, прозванной при жизни Великой, не давала покоя Марии Федоровне. Но Екатерина Великая, а Мария… рожала детей.

Если знают все эти члены императорской фамилии о своем участии, как и о том, что Александр в курсе заговора, значит так просто убрать Палена не получится, это теряет смысл. Сразу же будет понятно, что Александр замарал руки в убийстве.

— Я не готов! — вдруг выкрикнул Александр, встал с кресла и начал расхаживать по комнате, чем сильно напоминал своего отца.

— Разве к венчанию на царство можно быть готовым? — не вставая со своего кресла, сказал Пален. — Не будьте ребенком! Вам упадет корона, не медлите ее подхватить!

— Я не верю в то, что меня и Константина папа отправит куда-нибудь в Сибирь. Он же сам подписал закон о престолонаследии. Давеча стребовал повторить присягу. Он догадывается о… — слово «заговор» Александр намерено не использовал.

— А вы проверьте, ваше высочество! Или не слышали, как отзывался о принце Вюртембергском ваш батюшка. А мне говорил и того больше, — с ухмылкой сказал Пален. — Этого юнца он пророчит в наследники, государю вы не угодны тот, кто выражает чаяния дворянства к возвращению к порядкам великой бабки вашей.

Здесь и сейчас главный заговорщик проверял, насколько он сможет управлять будущим императором. Вот он, Александр, ходит, а будущий канцлер в присутствии сидит, прямо не Пален, а Потемкин, многое позволявший в присутствии Екатерины Алексеевны в лучшие для Светлейшего времена.

Вдруг, Александр Павлович остановился, уставился в окно и, не поворачиваясь к Палену, спросил:

— Петр Алексеевич, а каково вам предавать?

Пален задумался, но не нашел внутри себя глубоких душевных терзаний, так… легкое покалывание совести и то, на краю сознания.

— Я не предаю, ваше… высочество, я верен вам и России, — ответил Пален.

— Я не задерживаю вас, граф, — на последнем слове, на титуле, Александр акцентировал свое внимание.

Пален недавно стал графом, этот титул ему даровал император Павел. И посыл был услышан Петром Алексеевичем. Получалось, что Александр презирает предательство Палена, ставшего неблагодарным подданным.

«Ты предаешь еще больше!» — подумал граф, при этом слащаво улыбаясь и подобострастно раскланиваясь.

Все, та работа, что должна была быть проделана с членами императорской семьи, осуществлена в полном объеме. И Пален раздражался тем, что ему нужно еще что-то делать. Он считал, что кроме его никто не сможет управлять заговором, что напьются офицеры и обиженные императором люди, и удачно забудут, по какому поводу собирались. Так что лучше поспешить в дом к Ольге Жеребцовой, чтобы направить гнев разъяренных людей в нужную сторону.

Вельможа шел по анфиладам Зимнего дворца на выход, и размышлял. Куда же запропастился англичанин? Когда Джон Спенсер не вышел на связь, Пален заволновался. Даже показалось, что заговор раскрыт. Но прошел день, второй, а все вокруг чинно и спокойно, только и разговоров, что о скорой войне, а после о приезде королевы Швеции Александры Павловны. Кстати, последний факт Пален не одобрял.

А после заговорщик встретился с вице-канцлером Паниным и тот заверил своего соучастника преступления, что англичанин сделал свое дело, англичанин может удалиться. В этом вся Англия — чужими руками горящие угли доставать, когда сами англичане раздувают огонь.

Так что подобное объяснение исчезновения англичанина, вполне удовлетворило Палена. Вот только, Никита Петрович Панин был на встрече излишне нервным, но что взять с труса. И ранее Панин проявлял излишек эмоций. Однако, такой вице-канцлер Палену и нужен: бесхребетный, внушаемый, трусливый, не способный затмить гений его, канцлера Петра Алексеевича Палена.

— Ваше сиятельство, ваше сиятельство! — шепотом позвали Палена, когда он уже брал свою верхнюю одежду у лакея. — Поговорить нужно.

Пален посмотрел на слугу, тот выглядел невозмутимо и отворачивал свои глаза в сторону, как и полагается. А ведь генерал-губернатор почувствовал на себе внимательный взгляд лакея, оценивающий. Показалось… Петр Алексеевич сильно устал, вот и чудиться всякое.

— Александр Васильевич, я, признаться сильно спешу. Столь ли важен наш разговор? — любезно Пален давал понять Аргамакову, что он неуместен.

— Боюсь, что да, ваше сиятельство, важен, — настаивал Аргамаков, несмотря на то, что понял и оценил, как изящно был послан к черту.

Посмотрев на невозмутимого лакея, Пален отошел чуть в сторону.

— Ну же! — с раздражением в голосе потребовал Пален.

— Дежурный офицер утверждает, что видел в Петербурге Аракчеева, — шепотом сказал Аргамаков.

Пален задумался. Конечно, Алексей Андреевич Аракчеев может несколько осложнить осуществление заговора. Но не слишком ли поздно прибыл государев пес? Поздно, причем для всех: и для заговорщиков и для тех, кто может им противостоять. Аракчеев смог бы, если знал о заговоре. А так… Где кровь одного, там кровь и второго. По Аракчееву вообще мало кто плакать станет, если он встанет на пути заговора и будет убит.

— Не забивайте свою голову ненужными страхами, Александр Васильевич. Выпьете перед вечером для храбрости, если вам ее не достает в трезвом виде, — сказал Пален и спешно направился прочь.

«Сколько трусов вокруг? Как измельчали люди, жаждущие перемен!» — думал, выходя из дворца, Пален.

Генерал-губернатор сел в карету выделки мануфактуры Сперанского и сразу же задумался. Почему мозг так тщательно цепляется за это имя? Вот где темная лошадка. Но Сперанского никто не видел, а его жена и он сам уже давно уехали из Петербурга. Были странности этого путешествия. Пален узнавал, что две почтовые станции были пропущены Сперанским. Пусть у него неизменно лучшие кони, не только красивые, сколько мощные и выносливые, но почему бы не погреться, испить чаю на станции? Хотя, этот Сперанский… Причудливый он. Пусть пока радуется жизни, Пален рассчитывал не только отстранить поповича ото всюду, но и отобрать хотя бы два завода Сперанского себе.

— Куда едем, ваше высокопревосходительство? — спросил кучер у задумчивого Палена.

— К дому госпожи Жеребцовой, — приказал заговорщик.

Ольга Жеребцова сегодня ночью собиралась отправиться в сторону Риги, где рассчитывала либо сесть на корабль до какого-либо прусского порта. Ну это, если получается проломить лед и судоходство в Риге все еще не началось. Если не получается сбежать таким маршрутом, то придется ехать на карете дальше. Но то, что она сбежит из России, это женщина для себя решила. Кто и как ей заплатит два миллиона рублей за участие и организацию заговора, она знает. И не рубли это будут вовсе, а фунты, что еще лучше.

Женщина почти что до конца выполняет роль возбудителя, как бы пошло это не звучало, для заговорщиков. Ну как же перед дамой, например, дать заднюю? Тут перед другим мужчиной сложно отказаться идти в императорский дворец, а перед женщиной?.. Стоит ей воззвать к мужским качествам собравшихся заговорщиков, и они побегут исполнять все ранее взятые на себя обязательства.

Сегодня она сидит в компании тех, кто и должен стать карающей дланью для позорного сына Великой Екатерины. Столько власти было у братьев, столько сил и энергии. До сих пор не расследовано покушение на Платона Александровича Зубова, любимого братца Ольги, умершего в мучениях и позоре. Все это он — жалкий Гамлет!

— Жженку несите! — кричал двадцатидвухлетний полковник Иван Федорович Янкович-де-Мириево.

Полковник в двадцать два года! Чем же ему не угодил император? А тут не так много было людей, которым, действительно, государь насолил и с кем он был явно несправедлив. Может только гордый сын Кавказа, грузинский князь Яшвиль, которого Павел Петрович огрел палкой по горбу, потому что тот не знает службы.

— Рано жженку еще! Давайте вина выпьем! — сказала Ольга Александровна, которая управляла всеми собравшимися мужчинами.

— Любезнейшая Ольга Александровна, вы говорите — ангел говорит! — князь Владимир Михайлович Яшвиль подошел и поцеловал ручку Жеребцовой.

Ольге Александровне стоило усилий удерживать улыбку на своем, не лишенном очарования лице, в тот момент, когда уже несколько выпивший грузинский князь Яшвиль, или как при рождении, Иашвили, лобызал ручку Жеребцовой. Князь всерьез подумывал уже отвести дамочку в какой закуток и задрать ей юбку. Про сестру Зубовых ходили разные непристойные слухи, и все они только возбуждали знойного сына Кавказа.

— Никита Петрович, вы чего тут скучаете? — Ольга подошла к вице-канцлеру Панину. — Не пьете? Что-то случилось?

Жеребцова говорила с некоторым нажимом и Панин чуть было не стал говорить все, что знал о Сперанском, но вспомнил то, что увидел в подвале обер-гофмаршала и, уже было раскрывшийся, рот не смог произнести ни звука.

— Вот, Никита Петрович, возьмите! — Жеребцова подала бокал с абсентом, нынче входящим в моду, напитком.

Панин с жадностью выпил весь стакан, глаза его округлились, лицо покрылось красным пятнами, а после он закашлялся, на радость собравшихся мужчин, каждый из которых считал, что может хоть бы и бутылку абсента выпить залпом. Знал бы Никита Петрович, где именно производится этот напиток, что пока что в мире абсент лишь у Сперанского выходит, да вроде бы по слухам, в Швейцарии. Но оттуда товары до России пока не доходят.

— Ну вот, и хорошо! Настойка смелости и решительности, господа, Никитой Петровичем употреблена со стойкостью и присущим ему мужеством! — Жеребцова подняла наполовину полную бутылку с абсентом.

— А мне, господа, и любезная сестрица, говорили, что этот напиток делают в имении поповича, Сперанского, если не все поняли о ком я говорю, — сказал Николай Александрович Зубов.

— С паршивой овцы, хоть шерсти клок, господа, — в зал зашел Петр Алексеевич Пален.

Все замолчали. О том, что генерал-губернатор так же участвует в заговоре знали немногие, а тут присутствовали больше двадцати мужчин. Пожалуй, что только Зубов, Жеребцова и Панин, из взирающих на ухмыляющегося генерал-губернатора и знали о роли Палена.

— О, господин де Рибас? Рад вас лицезреть. Вы все-таки с нами? И повышение никак не сказалось на решении быть на стороне справедливости и чести? — деланно удивился Пален, сразу же захвативший всеобщее внимание всей разношерстной подвыпившей компании.

Как же? Больше, чем появление Палена, присутствующие удивились только что Кутайсову. Но генерал-губернатора уважали и даже побаивались, а вот брадобрея… еще до утра, сразу после того, как решиться вопрос с престолонаследием, заговорщики потрусят Кутайсова, весьма вероятно, что и пограбят, под шумок.

— О каком назначении вы говорите? — заинтересованно спросил де Рибас.

— Не стоит об этом, все уже не важно, кроме нашей цели, — подняв бокал с вином на вытянутую руку, Пален выкрикнул. — Долой сумасшедшего с трона! Александр Павлович наш император!

Некоторые с опозданием, иные, так и сразу, но все повторили лозунги Палена, а генерал-губернатор, чуть пригубил вина и отставил бокал.

— И все же, господин Пален, извольте ответить мне! Какое назначение я получил? — не унимался де Рибас. — Вы что, придержали указ императора?

Пален вновь упивался своей властью. Он знал, что Осип Михайлович Дерибас, как звали этого человека в России, высочайшим указом стал полным адмиралом и назначен генерал-кригскамиссаром флота. Должность очень даже денежная, так как в последнее время много средств идет на флот, там есть что воровать и не в меньших объемах, чем при строительстве Одессы.

Указ о назначении Палену, действительно, удалось придержать. Генерал-губернатор достаточно знал одного из инициаторов заговора, де Рибаса, и понимал, что тот недолюбливал императора Павла только потому, что считал себя обделенным милостью монаршей персоны. А вот с такими назначениями, Осип Михайлович первым же делом побежал бы рассказывать все про всех своему возлюбленному монарху.

— Я скажу вам, господин Дерибас, кем станете уже завтра, — усмехаясь говорил Пален, а после шепотом, но так, чтобы было слышно и остальным. — Полным адмиралом и генерал-кригскамиссаром.

Глаза де Рибаса округлились. После некоторой опалы и разбирательства по делу, воровал ли он пятьсот тысяч, или воровал, но меньше, такое назначение — это огромный успех.

— Долой узурпатора на троне! — закричал де Рибас.

Пален улыбнулся. Как же приятно играть людьми! Петр Алексеевич, чаще всего в своей жизни делавший то, что сдерживался и умеренно угождал, сейчас упивался своей значимостью.

Петербург. Зимний дворец 18.20

Я тайно прибыл в Зимний дворец. Время Истины настало. Волнения полные штаны, но я кое-как справлялся. Помогали навыки из прошлой жизни, но до конца отринуть эмоции не получалось. Понятно же, что сегодня лишь за одну ночь можно сделать так, что вся история России пойдет иначе, другим путем.

Уже не размышлял, правильно ли поступаю, все ли продумал и насколько выверенные решения принял. Много рисков сохранялось, как я их не пытался минимизировать. Если решился на дело, нужно реализовывать план со всем тщанием, с полной отдачей.

Насколько это получалось, пока не могу судить. Много частных мероприятий в рамках большого плана были отданы на откуп членам моей команды. Но я проверил этих людей во многих делах, поздно сомневаться в лояльности, или же в профессиональных качествах.

Уже скоро, примерно к двум часам ночи следующего дня, Петербург начнет бурлить. Криминальные элементы, подчиненные моей воли, проводимой через Яноша Кржыжановского, начнут подымать людей для «освобождения» императора. Задачей Барона станет создать управляемую толпу, которая может или же просто высыпать на улицы, или же прийти к Зимнему дворцу, заполняя собой всю Дворцовую площадь и набережную.

Бергман занимается иными действиями — он уже должен везти к Петербургу не менее трех сотен телег, груженных мужиками из крестьян. Это так же массовка, которая должна высказать императору свою верность. Прибыли и уже расселились в Ухтынской слободе пять сотен моих людей. По большей степени — это стрелки. И у них у всех будут револьверы. Боевая часть массовки — важное дело. Может дойти и до стрельбы.

И даже это не все, что было сделано, или, что в процессе исполнения. Например, большая часть рабочих с Екатерининской верфи должна будет выйти на улицы и просто скандировать «За императора!», там же служащие кулинарной школы, все работники петербургского общепита, рабочие с Каретного завода… И ряд иных товарищей. Не хватает, наверное, броневика, чтобы провозгласить курс на социалистическую революцию.

И, нет, революции я не хочу. Есть одна цель — показать аристократии такую массовость «народных монархистов», чтобы те, зная какие события случились во Франции, утихли и приняли многие из новшеств, которые я хочу привнести, тем более, что часть из них — это прогрессивные, просвещенные реформы.

Остается самое сложное — это разговор с Павлом «по душам». Убийство императора я могу и сам совершить, для этого у меня возможностей кратно больше, чем у тех же заговорщиков. Так что важно, как именно пройдут переговоры мои и Павла. Если выйдет так, что он не внемлет моим словам, то…

Под видом поставщика дров во дворец, я спокойно прошел два поста гвардейской охраны, которая пока что еще была во дворце, и дальше, через хорошо мне знакомые проходы и переходы, попал в комнату к Анне Лопухиной, уже в замужестве Гагариной. Самой дамы не было на месте. Она, якобы, уехала проведать родню мужа, но это родня настояла, зная, что именно может случиться. В Петербурге многие знали, но молчали… «Хатаскрайники».

Из спальни, где не так часто Павел пользует Аннушку, а все больше с ней болтает, я поднялся по лестнице и уперся в дверь. Все, — дальше спальня императора. Павлу сегодня не здоровится, и он даже отказался от ужина. Но, нет, государь должен выйти к семье, пусть ужин и состоится позднее обычного.

Просунув ключ в дверную скважину, я с легкостью провернул замок. В конце концов, именно я тут «завхоз», должен иметь ключи от всех дверей.

«С Богом!» — подумал я, перекрестился, сделал несколько глубоких вдохов-выдохов и шагнул в спальню к императору.

— Вы? Тут? — всполошился государь, неловким движением сметая со стола для письма бумагу и разливая чернильницу.

В одной ночной рубашке со смешливый чепчиком, государь казался невинным и слабым.

— Тут Ваше Императорское Величество. Прошу простить меня за неурочный визит, будто тать ночной, но дело не терпит отлагательств. И еще, прошу выслушать меня, не кричать, — мне все же пришлось добавить в свой голос металла.

— Я требую удалиться! — все же закричал государь, но лакей не открыл дверь в его спальню, никто не слышал криков императора.

Я ранее проверял звукоизоляцию, а кое-где и усиливал ее. Так что могу убить Павла, уйти прочь и выехать со дворца так же, как сюда и приехал. Может так и поступить?

Глава 3

Петербург. Зимний дворец

1 марта 18.20

— Ваше величество, этот разговор нужен не мне, по большому счету, даже не столько вам. Он нужен династии Романовых, он нужен Отечеству, — сказал я, вновь совершая несколько глубоких вздохов.

Говорить с монархом тяжело. Я тоже внушаемый человек, сильно меньше, чем многие мои современники, но достаточно, чтобы ощущать нечто сродни трепета перед монаршей особой. Даже если эта особа вот такая: низенькая, курносая, нервозная, в ночной рубашке и со смешным чепчиком. Поэтому говорить с императором, требовать от него что-либо — это переступать через какие-то психологические препоны, установки, закладки. Так что было нелегко.

— Громкие слова, как же я устал от них! По вашему, что, больше никто не заботился о чести императорской фамилии? Или вокруг одни враги, которые хотят зла России? — выкрикивал Павел.

Внутри немного отлегло. Он разговаривает и в состояние гнева не вошел, значит, может и выйдет хоть что-то сказать венценосной особе.

— Нет, Ваше Величество, я знаю таких людей, которые искренне ваши, для которых Отечество и император — это неразрывные понятия. Они не льстят, не лгут, не обманывают, они ваши, пусть и небезгрешны, ибо всего лишь люди. Но таких не много, ваше величество, — сказал я, окидывая глазами спальню, прикидывая, где можно было императору спрятаться.

Спереди ждет представление, так что декорации нужно изучить.

— Может быть вы об Аракчееве? Мне раньше, действительно, казалось, что он истинный мой слуга. Или вы себя причисляете к тем, кто, конечно же, мне верен? — с ухмылкой спросил государь.

— Да, ваше величество, я вам верен — спокойно лгал я.

— Ложь! — закричал Павел. — Кругом ложь! Вам нужно место канцлера, я это уже понял. И вы идете к этому, как тот бык, упираясь рогами. Не можете вы уже без места теплого.

Да, я лгал. Для меня Россия — это не Павел. Он — средство, инструмент, но Отечество — это нечто большее, как тот айсберг, когда на поверхности система управления, экономика, культура и люди. Но большая часть, того, что не видно, что нельзя объяснить, ибо это уже на уровне чувств и метафизики — это не люди, это не система, это… Любовь. Да! Кто-нибудь может конкретно сказать, что такое любовь? Нет, как нельзя сказать, что такое Родина, для человека, который ее любит. Он может быть разных политических взглядов, даже веры, хотя последнее очень важно в современном мне мире, но будет готов умереть за Отечество, убить за него.

Вот что я ощущал — я готов был убить Павла, если бы понял, что с ним России не по пути. Но, что же за выверт мироздания, когда наследник и второй сын кажутся еще большим злом⁉ Хочется выбрать добро, а приходится измерять уровень зла… Жаль, но в жизни не бывает святости, именно поэтому в святость верят и почитают, это недостижимо, это идеально.

Но я выбрал… Это Павел Петрович. Вот только, многое, очень многое, зависит именно от этого разговора. Свое мнение я могу изменить.

— Нет, ваше величество, осмелюсь возразить вам, у меня много теплых мест. Мне не нужно быть канцлером. Я послужить России могу и на ином поприще. Первый пароход — русский, он мой; первый паровоз — в Луганске, он так же русский, и вновь — мой. А еще оптический телеграф, револьверы, бездымный порох, унитарный патрон, — перечислял я свои успехи на поприще изобретательства.

— Унитарный патрон? Порох… Какой? Вы сказали бездымный? — я добился цели и несколько отвлек императора от негативных эмоций. — Нет и все же, вы обязаны ответить мне, обер-гофмаршал. Хотели стать канцлером?

Жаль, но я был почти уверен, что разговор временно повернет в сторону обсуждения военных новинок. Такой поворот мог несколько расположить императора к конструктивному диалогу. Но Павел вернул тему.

— Да, я хотел бы стать канцлером. Это больше возможностей, чтобы быть полезным вам, ваше величество, и Отечеству. Считаю, что плох, ваше величество, тот солдат, что не носит в своем ранце маршальский жезл, — отвечал я. — Большой чин дает больше возможностей для того, чтобы что-то менять. Но каждый чин, любая должность, если все делать по чести, может изменить мир к лучшему.

— Я знаком с вашим творчеством, господин Сперанский, и не настроен к образности и иносказанию. Надо же? Солдат с маршальским жезлом… Это может родиться только в вашей голове галломана У вас есть еще что-то? — видя, что я не реагирую, Павел указал на дверь. — Прошу на выход.!

Я не дернулся. Тогда Павел подошел к двери и попробовал ее открыть, не вышло, он подошел к окну и посмотрел на набережную, там пока ничего интересного не было. Между тем, оконные рамы не открывались. Пусть пробует, но я предусмотрел и такой вариант, что император рискнет выпрыгнуть со второго этажа.

— Как это понимать? — медленно, вновь заводясь, спросил государь.

— Нам нужно поговорить. У нас для этого несколько часов, а дальше будет поздно, — решительно сказал я.

— И вы не боитесь того, что уже сегодня будет подписан указ о вашей высылке? — удивленно спросил Павел, а после с криком добавил. — Немедленно выпустите меня! Сибирь… Нет, палач. Вы станете единственным, кого я казню за свое правление!

— Вот, ваше величество, и ответ на тот вопрос, что вы задали. Я нынче рискую или всем, или многим, но я ДЕЛАЮ, а не говорю. Канцлер? Я не настаиваю. Мне нужно, чтобы вы жили и Россия в своем развитии не откатилась. Мы начинаем проигрывать Европе, прежде всего Англии и Бельгии, — словно окунувшись в омут головой, я говорил бескомпромиссно, даже жестко.

Император отошел от окна, бросил брезгливый взгляд на разбросанные бумаги и разлитые чернила на столике для письма, он был аккуратен в делах и нервничал, когда что-то лежит не на своем месте. После посмотрел на большую кровать с балдахином, около которой я стоял. Ухмыльнулся и сел на другую кровать, которая была скрыта от входа небольшой ширмой. Именно здесь, вопреки ожиданиям многих, предпочитал спать русский самодержец, на маленьком, невзрачном, ложе.

Павел сел на край своей малой походной кровати и пристально меня рассматривал, как будто видел в первый раз. Я не отводил свой взгляд. Он боялся… Нет не меня, почему-то Павел Петрович ведет себя даже более спокойно, чем я ожидал. Я опасался того, что придется применять силу, чтобы убеждать императора сделать то, что должно, согласиться на то, что нужно.

А теперь, запертый, в одной компании со мной он не боялся, он будто укрылся от всего мира, успокаивался, как будто уже избежал заговора и предотвратил свое убийство. Конечно, император не думает, что его убьют, он, наверняка, уверен, что Пален все решит. Генерал-губернатор обещал, он обласкан милостью монарха, возвысился, может быть, более всех остальных, этого должно хватить для верности. Наверное, за закрытыми дверьми, в моем присутствии со своими страхами бороться легче.

— Ваше величество, не бойтесь, я могу защитить вас, я к этому долго готовился, — сказал я.

Настало время откровений.

— Я боюсь? Как смеете вы называть меня трусом? — не так, чтобы решительно, спросил император.

— Вы не трус. Вы очень смелый человек, ваше величество. Вы тут, ждете, когда вас придут убивать. Почему? Что стоит вам прийти к преображенцам, измайловцам, спросить их, они пойдут за вами, не за ними, — говорил я, присаживаясь на большую кровать. — В этих полках не все офицеры готовы придавать, среди них есть и ваши, гатчинцы. Офицерство ценит смелость и ваш приход к ним, да еще с подарками… Они просто не посмеют, это будет таким уроном чести, если после подобного шага императора против вас измышлять дурное…

Павел не отреагировал на такую дерзость, коей было сидение в его присутствии. Хотя, дерзости, и так было с избытком, на виселицу потянуть может.

— Все же они придут меня убивать? — дрожащим голосом спросил Павел.

— Да. Хотите расскажу, как может быть, как будет, если ничего не предпринять? — спросил я.

— Хочу! Граф Безбородко, когда рекомендовал, просил за вас, уговаривал, чтобы именно вы стали канцлером, называл одним из ваших добродетельных качеств то, что бы предвидите будущее. Именно так. Безбородко считает вас оракулом в нашем Отечестве. Ну или играет с моими склонностями верить в предвиденье. Всем же известно, что я верю в предсказания. Так не медлите же, рассказывайте мне, как умрет русский император! — говорил, уставший бояться человек, выкрикивая последние фразы на разрыв голосовых связок.

Да, Павел — падкий на мистицизм, даже слишком, как для нормального человека, тем более, верующего. И он меня выслушает, ему очень интересно узнать, прочувствовать свою гибель. Он жалеет себя.

И я дал спектакль, сыграл, может быть, самую важную в своих двух жизнях роль. Короткую, но, надеюсь, что яркую.

— Охраны не будет. Вы заметили, что сегодня сменили караулы? Почему на караулы заступил Третий батальон Семеновского полка? Где верные вам преображенцы? Так вот… — украдкой, почти шепотом, говорил я, начиная театрально рассказывать все то, что знал из послезнания.

Вот Аргамаков проводит через посты пьяных заговорщиков, часть из которых где-то теряется по дороге. Этот деятель имеет право доклада императору, чем и пользуется. Аргамаков ведет группу Беннегсена, в которой самые яркие заговорщики, но есть другие офицеры, которые пьяные вышли из расположения Преображенского полка, их более тридцати, а еще весь дворец постепенно берется под контроль заговорщиков.

Вот они беспрепятственно подходят к спальне, на входе их встречают только два лакея, может еще двое гусар, из тех, что и сейчас там стоят. Один из гусаров пытается вразумить заговорщиков, но получает удар по голове. Они врываются в спальню, а он, император…

— Я не стану прятаться перед лицом смерти! Это мои подданные, я помазан на царство! Ни за ширмой, ни за шторой. Я встречу свое предначертание стойко, как подобает русскому монарху и рыцарю! — кричит император.

Но я продолжал. Чувствовал эмоции государя… нет, сейчас эмоции человека со сложной судьбой и большой психикой. Он кричал, я перекрикивал, динамично передвигался по комнате, менял мимику, показывал движения, имитируя поступки и действия заговорщиков.

— Они уже преступили ту веру и мораль, они лишь немного смущаются. Беннегсен не находит вас в постели, заговорщики в растерянности, они обследуют спальню, дергают потайную дверь к Лопухиной. Бесы видят примятую, еще теплую постель на вашей походной кровати… — я кричу, держась за ту самую кровать, так, как это мог делать кто-либо из заговорщиков.

Я рассказываю о том, что императора находят за шторами, сам подхожу к окну и откидываю тяжелую ткань, Павел вздрагивает, как будто уже видит себя там, у окна. Он часто любил стоять и наблюдать за происходящим во дворе или на Неве, именно через стекла этих окон. Туда, к окнам, словно, в этом и есть спасение, он бежит, но страхи настигают.

Зубов предъявляет претензии, на которые…

— Неблагодарная тварь! — с надрывом голоса кричит Павел. — Я же у него не забрал даже земли, чтобы не смущать князя Суворова, его тестя.

— Да! Как и все собравшиеся, они злом отвечают на добро, преступлением на справедливость! — кричу и я, вновь немного громче, чем государь. — Они боятся вас, им сложно преступить грань. «Покиньте, господа, мою спальню!» — кричите вы. Они отшатываются, толпа у дверей, — вот здесь…

И подбежал к двери и показал, где именно будет стоять толпа.

— Спальня покрывается вонью амбре, перед тем, чтобы решиться и приступить к бесчестию, все пили хмельное, много, а пока они бежали пропотели, потому и потом воняют. А еще их пьянит сама обстановка, они чувствуют, что вершат историю. Вы говорите с ними, вы мужественны, пусть и боитесь — страх это нормально, — продолжал я спектакль.

Я принес с собой шарф, из тех, которыми опоясываются офицеры. Перед началом своего спектакля, повесил этот элемент одежды на стул.

— «Подпишите отрешение, ваше величество!» — требует Николай Зубов. «Это невозможно», — отвечаете вы.

Я кричал, не сбавляя эмоционального накала, видел, как потрясывает Павла, как он, выпучив глаза, словно впал в состояние великого гнева, с открытым ртом смотрит на все происходящее. Впечатлительный, доверительный ко всякого рода предсказаниям, он уже живет в моем рассказе, веря в то, что так все и случится. И я это чувствую, потому сам вошел в кураж.

— Удар! Это Яшвиль решается ударить вас вот этой табакеркой, — я указал на стол, где находилась золотая коробочка для нюхательного табака. — Удар сильный, он проламываем вам череп, вы падаете, но быстро приходите в себя, пытаетесь сопротивляться. Обезумевшие твари бьют вас ногами, топчутся по вам, каждый должен это сделать, они мешают друг другу. А потом…

Я подошел к шарфу.

— Как вашего батюшку, шарфом… Это важно, чтобы было, чтобы, как вашего батюшку, Петра Федоровича… батюшку…

Я замолкаю и устало сажусь на край большой кровати, сдергивая и разрывая балдахин. Немая сцена, Павел смотрит туда, где он должен лежать изувеченным, уже мертвым. Император встает и подходит к месту, присаживается и проводит рукой, будто видит себя, лежащим в крови, изуродованным. Я начинаю волноваться. Не слишком ли получилось? Чтобы только с ума не сошел.

— Саша, он… Я недавно видел у него книгу вольнодумца Вольтера, она назвалась «Брут», он читал сцену убийства Цезаря. Тогда я в его присутствии открыл томик истории Петра Великого на том месте, где мой прадед казнит своего сына, — голос императора был замогильным.

Павел посмотрел на меня усталыми, больными глазами.

— Что? Саша с ними, он знает, что меня убивают? — спросил он.

Я опасался сообщать, что не только Александр Павлович в курсе, но и Константин, даже… жена. Павла всю жизнь предавали, он был гоним, несмотря на то, что являлся наследником. Первая жена, которую он любил… Изменяла с лучшим другом, этим австрофилом, Андреем Разумовским. Мать… видела в нем угрозу. Да все вокруг были против него. И теперь…

— Ваше величество, вы сможете быть сильным? — спросил я.

— Да, — подумав, уже не крича о чести, отвечал государь. — Чего вы хотите от меня? Убить? Кто знает о том, что вы здесь, кроме тех лакеев и камердинера, что за дверью? Это же все ваши люди?

Он умен, он понял, что я мог убить, до сих пор могу. И я не стал отвечать на этот вопрос, я рассказал, чего я хочу.

— Я хотел бы, что вы были гибче в политике, настойчивы в тех начинаниях, что уже есть, позволили провести ряд изменений. Ваше Величество, мы уступаем Европе! — сказал я.

Вот столько было заготовлено слов, столько раз я прорабатывал этот разговор, и все равно не совсем то говорю, о чем хотел.

— Между тем, почему это какой-то нынче несуществующей Бельгии проигрывает Россия? — ошарашил вопросом меня Павел.

Нет, не сам вопрос был шокирующим, а тон, с которым он был задан. Это были интонации радости!

— Эм-м, — растерялся я. — Ваше Величество, а вы себя хорошо чувствуете?

— Удивительно хорошо! — усмехнулся император. — Вот только что я словно осознал, что умер. Я так боялся умереть, а сейчас… Прадед вчера приходил ко мне во сне, сказал, что больше не побеспокоит, чтобы я забыл, что «Бедный Павел», отныне я не «бедный, я сильный» теперь все может быть иначе.

Психологи будущего, из тех, что решают проблемы человека жестко, порой жестоко, считаю, что при встрече со своими страхами, через максимальное их переживание, можно избавиться от фобии. Я вылечил императора?

— Думать забыть о том, что Александр замешан! — потребовал Павел.

— Вы оставите его наследником? После всего? — спросил я.

— А всего еще не случилось! — парировал император, посмотрел на меня уже не таким усталым взглядом и спросил. — И не случиться? Верно? Александр не будет наследником. Но кто, Константин?

— Николай! — сказал я.

Павел задумался, вновь встал с кровати и стал ходить по спальне.

— И вы, конечно же, будете при нем воспитателем? Канцлер и воспитатель, коммерциант и дипломат, кто еще? — усмехнулся Павел. — Не вышли у меня сыновья?

Я не ответил. Наступал еще один момент истины. Я достал из внутреннего кармана свернутый лист бумаги и протянул его государю. Он взял список и стал его читать.

— А отменить крепость не хотите? — раздраженно сказал император.

— Нет, пока нет. Простите, ваше величество, но я не человеколюб. Я для дела, для России. Иным крестьянам лучше и за добрым барином быть. Но есть те, кому нужно помочь вырваться, стать иными, выкупиться, — я запнулся, задумался. — Только это у вас вызвало смущение?

— Не только. Меня смущает слово «Конституция», ее не нужно. А вот остальное… Ты, Миша, считаешь, что это поможет? — не дожидаясь моего ответа, Павел сам ответил. — Нет, не поможет.

— Бездействие — хуже любых действий, — сказал я.

— Это ультиматум, то есть, если я не соглашусь на вот это, — Павел потряс бумагой с написанными пятнадцатью пунктами первоочередных преобразований. — Я умру?

— Вы останетесь живы, — слукавил я, поняв, что ультимативность пойдет только во вред.

Павел задумался, стал расхаживать по комнате, вчитываясь в текст. После он подошел к столику для письма, присел за него, небрежно, в несвойственной ему манере, смахнул листы бумаги на пол, поставил чернильницу, из которой не все чернила разлились, и стал черкать и ставить знаки возле каждого пункта, составленной мной программы развития. Сморщив брови, император казался сосредоточенным и предельно серьезным.

Я хотел спросить, где мои подарки, где самопишущиеся перья, но понял, вот прямо сейчас мне нужно молчать, не шевелиться, дышать через раз.

— Где я поставит цифру «один», на то я согласен, «два» — это следует обсуждать, «три»… Впрочем, тут только один пункт про конституцию я вычеркнул, — сказал через некоторое время император, посыпая песком бумагу и передавая ее мне.

Я вчитался. Да, не прав. Само слово «Конституция» вызывала отвращение у монарха. Я же не вкладывал такой смысл в это понятие, который, вероятно, подразумевал император. Я лишь хотел упорядочить систему, пусть и во многом самодержавную. Основной закон — я не против, чтобы Конституция называлась так, но в этом документе должны прописывать все обязанности даже монарха. Я только лишь ограничиваю возможности самодурства. Государственный Совет должен высказывать свое мнение, и это все становится публичным через прессу. Именно пресса ограничивает глупости.

— Значит так… Я год смотрю на вашу работу. Будете канцлером и воспитателем Николая, если подтвердится все то, что вы сказали. Не подтвердится, я слово вам даю, что казню вас, господин Сперанский. Проявите себя, как нужный мне и Отечеству канцлер, хорошо, пусть будет так. Я только для общего блага пекусь. Министерства мне не нравятся. Назовите их коллегиумами и делайте реформу, — Павел Петрович посмотрел на меня и ухмыльнулся. — Откройте же дверь или окно, мне душно и еще горшок вынести нужно.

Добился ли я того, чего хотел? Почти что да. Конечно, можно было надеяться, что все условия будут приняты императором безропотно, а я сам займу должность канцлера не на испытательном сроке, а сразу же и надолго. Однако, так даже лучше. С таким подходом, я понимаю, что решение государя — это не обман, это договоренность. Он хочет выйти из кризиса, вот я и становлюсь кризис-менеджером. Получится за год решить многие вопросы, а их, ну очень много, особенно в экономике, в следствии политики, то не поменяет меня Павел. Я умею работать, у меня есть понимание, куда двигаться и наработки из будущего. Я обязан все сделать по уму!

— Прикажите, чтобы меня одели, я отправляюсь на ужин с семьей. Будем играть спектакль? Так ведь, канцлер граф Сперанский, «спаситель» государя. Но знайте, что мне нужны доказательства! Если все так, что Пален не верен мне, как и многие други, то положиться не на кого. От вас ложь я не стерплю! — сказал Павел, закрылся ширмой и присел на ночной горшок.

Эх, нравы! Я уже вспоминал устройство канализации и вотерклазета. Срочно нужно сделать такой императору. Через подобные мелочи, облегчающие и улучшающие жизнь, можно многого добиться от монарха.

Глава 4

Петербург. Зимний дворец 1 марта 20.10 (Интерлюдия)

Улыбки и открытые, казалось, что ни капли не смущенные взгляды. Перестук ударов серебряных десертных ложечек о блюдца и еле слышный хруст разламывающегося безе в чудесном пирожном «Александра Павловна». Семья «любящих» друг друга людей поздно пила чай.

— Я рада, мой муж, что вам стало лучше и даже не понадобилась помощь «нежности», — съязвила Мария Федоровна.

— О, мадам, нежность в этом доме нынче не живет, — отшутился Павел Петрович. — Но если нужно, то я найду где взять чуточку нежности и любви, если во дворце всего этого не сыщешь.

Константин с осуждением посмотрел на отца, но, поняв сколь ненужную эмоцию только что проявил, сразу же отвернулся и сделал вид, что сильно увлечен поеданием пирожного. Константин осудил намеки отца, что он найдет себе любовницу. Поборник семейной верности, второй сын императора, не замечал «бревна» в своем глазу, не считал свой брак каким-то ненормальным. Константин вновь был без своей супруги, которой «нездоровится». Ну так откуда здоровье, если женщину оттягали за волосы лишь за попытку поговорить?

«Нежностью» императрица иногда называла Анну Лопухину, которая вся была такая возвышенная, ласковая. Особенно это ощущалось на контрасте с Марией Федоровной, высокой, с грубой фигурой. Императрица это понимала, оттого еще больше злилась и на себя и на мужа, вовсе на судьбу.

— Папа, я беспокоюсь о вашем здоровье. Может стоит все же лечь раньше поспать? — со слащавой улыбкой на лице, спросил Александр.

«Какую лживую тварь я воспитал… Нет не я — это все она. Мать мстит мне из Преисподней» — подумал император, при этом он старался не менее приветливо, чем его сын, улыбаться.

У Александра Павловича явно получалось лучше.

— Признаться, сын мой, мне весьма по душе ваша забота обо мне. Конечно же уже скоро я пойду к себе в спальню. Такой приятный глазу снег на улице идет, под него самый лучший сон, — сказал Павел Петрович, а после обратил свое внимание на невестку. — Лизонька, а как вы поживаете?

— Спасибо, ваше величество, все в порядке, я рада быть частью вашей семьи, — прозвенел звонкий голосок Елизаветы Алексеевны

— На вас, душенька, лишь и уповаю. Это Александр с виду таков… э…э, а так он исполнительный и любит свою семью и в Бога верует, заповеди чтит, — Павел пристально посмотрел на своего пока еще наследника. — Любишь? Веруешь? Чтишь заповеди, не лжешь перед алтарем и отцом?

— Конечно, папа, я никогда вам не лгал. У вас есть сомнения? — невозмутимо говорил Александр.

— Нет, что, вы, сын мой! — сказал Павел, встал со стола, подошел к сыну и неожиданно для всех поцеловал его в губы.

После император проделал такие же действия с Константином, потом с Марией Федоровной, с той лишь разницей, что супругу он поцеловал в лоб. А вот у невестки Елизаветы Алексеевны своим императорским вниманием удостоил лишь ручку.

— Куда я иду, не нужно вам ходить. Я желаю быть один, — сказал Павел и спешно удалился из столовой [Павел Петрович отсылает к стиху 33 13 главы Евангелия от Иоанна, последние слова Христа на Тайной Вечере].

Император уже шел в сопровождении двух лакеев в свою спальню, когда еле-еле, на пределе возможного, расслышал команды во дворе дворца. Развода караулов быть не должно, значит началось… Испытание для императора, но еще в большей степени для всей России.

Государь покрутил головой по сторонам, будто раньше и не видел этих людей, что ему уже больше трех месяцев прислуживают. Теперь лакеи выглядели иначе, в них можно рассмотреть и выправку, и силу, и уверенность, чего раньше император просто не замечал, или что от него умело скрывали.

Павел так и не мог понять: то ли он под конвоем, то ли под охраной. Не было сомнений, что лакеи — это люди Сперанского. Как же раньше он не замечал походки, словно хищник готовится к убийству своей добычи? Именно так шагали эти слуги. Но рядом с ними император чувствовал себя защищенным. Павел доверился. Еще до конца не понимая, как относиться ко всему происходящему, он просто доверился.

Император ушел, а в столовой установилась тишина. Уже никто не ел, даже у Александра, так выверенно сыгравшего только что свою роль, не было аппетита. Он смотрел на пирожное, но не видел ни его, ни приборов.

— Тайная вечеря, — с ужасом в голосе, не моргая и не двигаясь, прошептала Мария Федоровна.

— Мама вы о чем? — с тревогой в голосе спросил Александр.

— Мы не апостолы, мы… Иуды, — замогильным голосом говорила императрица.

— Ой! — воскликнула Елизавета Алексеевна и прикрыла свой рот.

Она поняла, все поняли и устрашились. Он знает. Отец и муж взывает к христианству, они же преступают учение Христа, они Иуды. И такое осознание ложилось тяжелым грузом на сердца и души собравшихся людей. Все присутствующие знали, что должно произойти. Да чего там… Весь Петербург замел в предвкушении событий. Павла оттирали от информации, но, как видно, император что-то знает.

— Вы понимаете, что он идет на заклание? Осознанно… как шел Иисус. Ваш отец уже взбирается на Голгофу, натужно неся свой крест. Они готов умереть за наши грехи, — императрица впадала в истерику.

— Мама, успокойтесь! — потребовал Александр Павлович.

Императрица посмотрела на своего старшего сына, ее глаза наливались влагой. Женщина понимала, что перед ней стоит выбор и еще полчаса назад она была уверена, что все правильно делает. Для любой нормальной матери главными людьми в жизни являются ее дети. Именно так, Мария Федоровна объясняла для себя молчание про готовящееся отречение императора в пользу наследника. Она верила, что будет всего-то отречение, не желала даже думать о том, что может случиться иное, непоправимое.

— Alea iacta est! — произнес Константин, ловя на себе уничижающий взгляд Александра [Alea iacta est — лат. «жребий брошен»].

Взгляд наследника, готового встречать рассвет уже будучи русским императором, говорил о том, что нельзя признаваться даже самим себе в том, что все присутствующие знают о заговоре. Александр знал, что Пален провел переговоры и с матерью и с братом. И был этим ходом генерал-губернатора недоволен. Но что уже сделано, то не вернуть, тем более, что Александр играл роль растерянного наследника, который теряется больше нужного. Зачем? А чтобы иметь возможность после обвинить всех в обмане, что они окрутили бедного и наивного юношу. Так что все возмущения только после того, как событие произойдет, и когда осядет пыль, поднятая взрывом грехопадения и цареубийства.

Именно главный заговорщик стал инициатором того, чтобы остальные члены семьи, прежде всего, шведская королева Александра Павловна, как и другие дочери императора, отправились в Царское Село. Поводом было то, что в семье не все приняли приезд шведской заложницы в Россию. Императрица отказалась выходить в свет, пока Саша здесь. Теперь нет тех, кто мог сильно портить и так гнетущую обстановку, нет сестер.

— Дозвольте откланяться! — Александр встал со своего стула, мотнул головой, прогоняя наваждение и растрепав золотые, спадающие почти до плеч, волосы. — Сохраняйте благоразумие!

Небрежно бросив взгляд на свою супругу, Лизу, Александр, не подав жене даже руки, нервно, заведя свои руки за спину, чем напомнил отцовскую манеру злится, направился к выходу из столовой. Елизавета, как собачонка, посеменила за супругом, понурив голову.

Она боялась, причем не за себя, за Александра. Пока еще в молодой женщиной тлела надежда, что брак можно спасти и быть с Александром счастливой. Именно поэтому, так как семейное счастье для этой женщины значило больше, чем вся Российская империя, Елизавета Алексеевна поддерживает своего мужа, не осознавая до конца, в какой грязной луже она расчесывает золотые волосы Александра.

Петербург. Дворцовая набережная дом 10 1 марта 23.10

Дом на Дворцовой набережной 10 был особенным. Нет, он не был примером некоей выдающейся архитектуры, не обладал особенным украшательством. Хотя, о последнем можно было поспорить, но в том ключе, что главным украшением этого дома была Аннушка Гагарина, которую до сих пор чаще называют по девичьей фамилии, Лопухина.

Этот дом был подарен Анне императором, теперь почти что дворец стал семейным гнездышком очень странной семьи. Как женщина, Анна хотела мужа, как человек, которому нужно общение — Павла Петровича. Стройной системы отношений не получилось и одно порой занимало место другого.

Молодая женщина смотрела в окно и тихо плакала. Тихо, потому что ее мужу не понравятся стенания Анны по императору. Супруга Анны, Павла Гавриловича Гагарина, бывшего обычно обходительным, слово дурного не говорившего, словно будто подменили. Он грубит, злорадствует, приказал слугам запереть жену и никуда не выпускать.

Анна знала, пусть и в общих чертах, что должно произойти. Уже как полтора часа прошло, как муж в сердцах ей бросил: «Закончится власть Павла над тобой, придется подчиниться другому Павлу!». Не настолько была глупышкой Анна, поняла, собрав воедино всю информацию, которой владела. Планируется убийство императора. Вот она и льет слезы.

Анна не любила Павла Петровича, как мужчину. Ее все больше привлекал законный муж, с ним фаворитка императора ощущала себя женщиной, именно с Павлом Гавриловичем она охотнее ложилась в постель. Но Анна жалела Павла Петровича.

Была ли в отношениях ее и государя физическая близость? Была, и Анна не ощущала к этому факту отвращение, пусть и не испытывала с государем тех страстных эмоций, когда возлегала с супругом. Но фаворитке нравилось, что русский самодержец с ней ласков, предельно деликатен, позволяет ровно столько, сколько Анна разрешает.

Она запуталась, но еще полтора часа назад даже не думала о том, насколько все сложно, какой бардак творится в ее голове, в ее душе. Казалось, что муж принимает подобное стечение обстоятельств, женщина не предполагала, насколько сложно приходилось Гагарину, как он переступал через себя.

И теперь Анна наблюдала, как по набережной идет толпа. Не менее пятидесяти человек, словно специально, а, может так и было на самом деле, соединились с еще одной группой мужчин прямо под ее окнами. Другие заговорщики, а сомнений, кого именно наблюдает Анна, не было, пришли по льду со стороны Петропавловской крепости, которую женщина могла видеть из окна своей комнаты.

Эти мужчины, с вином в руках, снимали и одевали шляпы. Рядом Зимний дворец, и уже здесь, на Дворцовой набережной, согласно указу, нужно снимать шляпы в знак уважения государя. Вот офицеры и выказывают свой протест.

А еще они кричали так, что даже наглухо законопаченные окна пропускали звуки. Они ругали, сверх неприличного оскорбляли императора. И это было страшно. Анна понимала, что вот эти люди, лишенные человеческого, достойного дворян, вида, готовы убить государя. Для того они и идут к Зимнему дворцу, который находится всего-то в шаге от ее дома.

— Не сметь стоять у окна! Это вы понабрались повадок у своего любовника? — выкрикнул, вдруг, Павел Гаврилович.

Анна вздрогнула, она не слышала, как в спальню вошел муж, увлеклась обзором происходящего на набережной Малой Невы.

— Пашенька… — попробовала обратиться к мужу Анна.

— Не сметь! Это такая шутка Дьявола, что я ношу одно имя с ним? Когда стонешь в постели, то кого ты называешь Павлом? — кричал Гагарин.

Он был пьян. Долго держался, сковывал себя, давил эмоции, но вулкан, если все процессы внутри недр ведут к тому, рано или поздно, но всегда вырвется наружу. Павел Гаврилович считал себя трусом, он не хотел отдавать свою жену другому мужчине, пусть и не любил Анну. Этот брак — сплошной фарс, как считал Гагарин. И теперь этот фарс закончится.

Он общался с одним знакомым офицером Семеновского полка и теперь Павел Гаврилович знал, что происходит. Он сам хотел быть рядом с теми смельчаками, которые, пусть и пьяные, но идут убивать, или увещевать, императора. Они герои, а ему как бы не пришлось расплачиваться за то, что по своей или по чужой воле стал мужем фаворитки гонимого императора.

— Уйди от окна, или я… — Гагарин чуть было не сказал, что ударит Анну, но, нет, он может кричать, даже оскорбить, но бить женщину не станет, даже когда так тяжело на душе.

— Я уйду, Павел Гаврилович, — вытерев слезы платком, сказала Анна.

Гагарин, не сводя глаз со своей жены, стал раздеваться. Анна с ужасом смотрела на это и не знала, как поступить. Она возлегала с мужем с желанием, но сейчас, считала, будто, как и те пьяные офицеры, что галдят за окном, предает императора. В тот момент, когда Павла идут убивать другой Павел хочет взять ее…

Сняв портки, оставшись голым по пояс, но снизу, Гагарин достал нож и решительно подошел к жене.

— Ой, не надо! — испуганно прокричала Анна.

Но Павел Гаврилович не убивать ее шел, он решил разрезать одежду на жене, чтобы быстрее… быстрее… Оскрорбленный муж резал светлобежевое платье, разрывая руками на лоскуты богатое одеяние. Глубоко дышала, старалась не дергаться Анна, она все еще не понимала, как относится в происходящему. Насилие? Но такого понятия в отношении супругов просто нет. И вот она уже обнаженная, стоит перед ним, перед зверем.

Гагарин взял за волосы жену и отвернул ее к окну, женщина облокотилась…

— Ай! — вздрогнула Анна от толчка, головой чуть не разбив стекло окна.

Толчки повторялись, женщина прикусывала губу, постанывала, ей нравилось, даже больше, чем обычно. Но слезы все равно текли по щекам «Нежности», Аннушки. Мокрыми от влаги, туманными от недопонимания ситуации и своих эмоций, глазами, Анна смотрела, как толпа офицеров, перестав куражиться под окнами десятого дома на Дворцовой площади, устремилась к Зимнему дворцу.

Петербург. Английская набережная марта 23.30 (Интерлюдия)

— Быстрее же! Группа Тазылина может нас опередить. К Павлу в спальню должны зайти мы! — кричал Беннегсен, подгоняя своих подельников.

Именно этот решительный генерал взял командование главной группой заговорщиков. Были среди них и более знатные и в чинах и в статусе люди, но Леонтий Леонтьевич оказался наиболее собранным.

Группа должна была быть уже возле дворца, но… Такого в книгах не напишут, современники не вспомнят, стыдливо промолчав, но подобные случаи бывали часто во время судьбоносных событий. Заговорщики проблевались.

Первым, как только пьяные «вершители судеб» вышли из дома Ольги Жеребцовой, вырвало Дерибаса. Князь Яшвиль увидел этот процесс и… Через минуту рвало уже половину от всех двадцати трех заговорщиков. Беннегсен, старавшийся пить меньше остальных, оказался наиболее трезвым, если можно вообще говорить о трезвости в компании, где пили более шести часов кряду, причем много и разнообразных напитков.

Так что задержались. Пока испражнили, неестественным образом, желудки, пока обтерлись снегом и платками от всякого непотребства… Вот и гнал Беннигсен сотоварищей после конфуза, а те, вдруг резко протрезвев, стали судорожно заливать в себя все то вино, что несли с собой, но, казалось, что было мало. Убивать императора на трезвую большинство из заговорщиков не могли, установки о Божественном происхождении власти монарха все равно довлели.

На улице мела метель и Леонтий Леонтьевич, найдя себе помощников в лице Николая Зубова, чуть позже, после конфуза, Дерибаса, был словно пастух, который старается удержать, так и норовящих сбежать, строптивых быков.

Пока дошли до Зимнего дворца, несмотря на то, что Английская набережная была рядом с Дворцовой площадью, потерялись четверо человек. Были еще попытки сбежать, но Беннигсен следил за ситуацией.

Заговорщики шли, утопали в снежных сугробах, но шли, стараясь между собой перешучиваться, или же в очередной раз высказать возмущение несправедливости императора. Порой прибавляли к титулу приставку «бывшего». Полностью мокрые, со снегом в сапогах, они еще и в этом винили государя. Правда! Неужели сам не может удавиться и приходится достопочтенной публике отвлекаться от пития и женщин, чтобы помочь свершиться предначертанному!

Леонтий Леонтьевич мог бы и свою историю рассказать, почему он тут. Но это опасно, так как в ходе повествования Беннигсен не может не высказаться негативно в отношении Суворова. Фельдмаршал мог бы поспособствовать тому, что генерала Беннигсена отстранили от службы. Нет, не отстранили, а лишь доверили заниматься комплектацией «второй волны мобилизации». И откуда Суворов такие понятия взял? Ну да ему виднее. В любом случае, о фельдмаршале говорить вообще никто не решается, все понимают, что Суворов может развернуть армию на Петербург и армия за ним пойдет.

Беннигсен видел себя на поле боя, бьющего шведов, но… Вот тут генерал сильно терялся. В противостояние в его голове входили два явления: с одной стороны он прямо, без оговорок, любил Англию, считая эту страну эталоном и политического строя и культуры; с другой же стороны, Леонтий Леонтьевич любил и Россию, он ей служил, пусть и критиковал. И как быть, если войска, что могли бы состоять под командованием генерала встретятся в Швеции с английскими? Генерал был уверен, что не предаст Россию, но и сделает так, чтобы англичане не сильно пострадали.

— Господа! Господа! Стойте, господа! — кричал Аргамаков, бежавший навстречу группе заговорщиков.

Беннигсен чуть ускорился, опережая остальных подельников.

— Что-то не так, Александр Васильевич? — спросил Леонтий Беннегсен.

— Аракчеев в городе, его видели, он собрал офицеров и солдат до трех рот, из бывших гатчинцев. Еще смущал умы кавалергардов Саблуков, — Аргамаков явно слишком нервничал, того и гляди мог что-нибудь учудить.

— Подождите!.. — Беннигсен прищурился вспоминая. — Но полковник Саблуков еще больший англичанин, чем мы с вами.

— Но он оказался еще и любимчиком императора, он уже генерал-майор, — сказал Аргамаков и посмотрел на остальных заговорщиков. — Господа, может быть отложить все и посмотреть, что будет?

— Прекратите труса праздновать! — жестко потребовал Беннигсен и тряхнул Аргамакова за плечи.

В иной ситуации должен был последовать вызов на дуэль, но не сегодня.

— Да, да, конечно, Зимний дворец уже наш, вы правы, да. Семеновцы его высочества Александра Павловича взяли дворец по свою охрану, тут же господа офицеры из Преображенцев, есть с десяток измайловцев. Я вам не нужен, все посты уже наши, да, да, — плац-майор Аргамаков говорил и пятился.

— Вперед! — закричал Беннегсен, понимая, что все эти досужие разговоры только мешают делу, лишь только бросив Аргамакову. — Не увижу в спальне Павла, всего лишь вызовом на дуэль не обойдется!

Они задержались и вторая группа офицеров уже зашла в Зимний дворец. Но их не пустили к проходу в саму спальню императора. И не потому это сделали, что охраняют государя, а чтобы более родовитые и именитые люди совершили цареубийство.

Так что все идет нормально. Ну кто придет спасать императора, если Пален приказал всем войскам петербургского гарнизона оставаться на местах при любых обстоятельствах? Генерал-губернатор командует гарнизоном. Многие офицеры и сами заговорщики, часть командования «закроется» приказом, чтобы не участвовать ни на чьей стороне. А есть те, кто сейчас воюет, хотя гвардейские части почти что и не задействовали в военных действиях.

Во дворе Зимнего дворца творилась сущая вакханалия. Солдаты пили, офицеры пили, вокруг кричали «Виват», вообще не понять по какой причине. Император жив, он может слышать, что твориться, несмотря на то, что возле его окон спокойно. Никакой организованности. Все должно было быть тихо, но так сложилось, не отступать же, уже невозможно без урона чести показать спину.

— Быстрее! — потребовал Беннигсен.

— Господа, мне нужно отлучиться, — неуверенно сказал немного протрезвевший на морозе вице-канцлер Панин.

— Господин вице-канцлер, поспешите все же с нами, чтобы уже завтра стать канцлером, — зло прошипел Беннигсен.

Леонтий Леонтьевич хотел сказать намного жестче, но статус Панина был слишком высок. Это сейчас многое позволительно и заговорщики показали свой истинный характер, поправ нормы морали. Но завтра наступит отрезвление и обиды могут вспомниться.

— Мы опаздываем. Если к Павлу зайдут офицеры… — Беннигсен хотел сказать, что они не решаться убить императора, но промолчал.

Даже сейчас такие слова не стоит говорить, по крайней мере, столь часто. Когда заговорщики шли по Английской набережной, криков было много, бунтовщики не стеснялись, храбрились, подбадривали друг друга. Но тут уже дворец и даже Беннигсен ощущал некий трепет.

Заговорщики подымались по центральной лестнице, на первом этаже дворца уже были офицеры-гвардейцы-заговорщики. Несмотря на то, что на караул заступил Семеновский полк, подчиненный наследнику, можно было увидеть и праздношатающимся офицерами из других подразделений.

«Что-то тут не так!» — подумал Беннигсен, но быстро прогнал эту мысль прочь.

Генерала смутило то, что вокруг было необычно много лакеев и разных слуг. Они подавали офицерам вино, везде, где только можно, на всех столах, стояли подносы с закусками, будто не заговор осуществляется, а нелепый светский раут с общением и весельем. Дам только не хватает. И эту идею опасно подавать в массы, офицеры на подпитье, так что могут и пригласить женщин, явно не своих жен. Все же устраивать из Зимнего дворца бордель, пусть и элитный, не стоило.

— Господа! — выкрикнул, неожиданно появившийся, Пален.

— А мы уже думали, что вы… — начал было Николай Зубов говорить, но сам осекся.

То, что хотел бы сказать Николай Александрович, могло рассорить его с Паленым, но сейчас не время для ссор между своими. И даже не время для того, чтобы размышлять: кто свой, а кто не очень. Так что обвинения с самоустранении генерала-губернатора не последовало.

— Он у себя. Я никого не пускал в эту часть дворца, но знаю, что император спать изволил, — сказал Пален, а после указал рукой. — Туда, господа! Очистите Россию от скверны! Но сперва…

Пален подал знак лакею и тот поднес ящик с шампанским.

— За нашу волю и честь господа! — провозгласил Пален.

Заговорщики выпили шампанского, а после пошли по анфиладе, к спальне императора. Вход в правое крыло дворца охранялся уже людьми Палена, но никого туда не пускали. То, что должно быть сделано, нельзя доверять ни солдатам, ни кому иному, кроме дворян, причем знатных.

В это время к дворцу уже начали стекаться люди, в основном это были те, кто считал себя заговорщиком, или тот, кто знал о заговоре и решил быть ближе к важным событиям, чтобы получить какие-то преференции. Во дворе и на первом этаже Зимнего становилось не протолкнуться.

Пален провожал взглядом решительно настроенных людей. Он видел, как, пошатываясь, заговорщики уходили в сторону расположения спальни государя.

— Бедный, бедный Павел, — сказал генерал-губернатор, после зловеще рассмеялся.

Пален так был увлечен собственными мыслями, упивался предвкушением уже скорого свершения правосудия, что не заметил, как лакей, только что державший на весу ящик с шампанским с уже опустошенными бутылками, поставил свою ношу, покопался в сене, которым был обложен ящик и достал от туда кистень с мешочком песка на конце.

Последовала безмолвная, лишь обозначенная жестами, команда и все лакеи со слугами, находящиеся на втором этаже дворца, сразу у лестницы, подобрались.

— Ух, — успел произнести Пален, перед тем потерять сознания от удара кистенем в голову.

Одновременно были нейтрализованы четверо солдат Семеновского гвардейского полка. Они так же не ожидали атаки, не успели среагировать и были оглушены.

— Убрать! — прошипел Степан, и двое других, якобы, слуг, оттащили Палена за дверь.

А в это время заговорщики, удивленно для себя не встретив никого у спальни государя, ворвались во внутрь.

— Где он? — закричал, будто разъяренный медведь, Николай Зубов.

Беннигсен подошел к ширме, которая закрывала походную кровать Павла, шатнул конструкцию и она с грохотом упала на пол. Часть заговорщиков вздрогнула, а Панин так и вовсе попробовал сбежать, но дорогу заградили иные заговорщики. Никита Петрович хотел прокричать о том, какой он важный и что его нужно пропустить, но не стал этого делать, а пошел в угол спальни, облокотился о стену и сел на корточки, начав тихо плакать. Он тихо причитал, говорил о том, что его подставили, что вообще ничего не хотел, прозвучало даже имя Сперанского. Но вице-канцлер делал это так тихо, что разобрать ничего было нельзя, да и не интересно. Панин был жалок и на него старались не обращать внимание.

— Гнездышко еще теплое, птичка не могла улететь далеко, — сказал Беннигсен, потрогав расстеленную постель походной кровати.

Заговорщики стали искать в этой небольшой комнате императора.

— Он за дверью! — сказал князь Яшвиль, когда поиск не увенчался успехом.

Все посмотрели на мало примечательную, сливающуюся с лепниной на стене, дверь. Не все знали, что это за проход, но уверились — император там.

— Прочь! — визгливый голос раздался из-под большой кровати с балдахином. — Пошли прочь, изменники!

Все опешили. Сам факт того, что император под кроватью, смущал, но давал осознание, что монарх слаб, он трус, он прячется. У многих отлегло, страхи уходили.

— А что с голосом, ваше величество? — язвительно спросил Беннегсен.

— Ваше величество, позвольте засвидетельствовать вам наши верноподданические чувства! — с усмешкой сказал Дерибас.

— Ваше величество, выходите оттуда! Вам помочь? — спросил Николай Зубов.

— И я засвидетельствую… ик… — разморенный в тепле, Яшвиль казался более остальных, пьяным.

— У меня револьвер, я буду стрелять! — раздался вновь голос из-под кровати.

— Голос… это государь? — спросил дрожащий от страха Аргамаков, который все же нагнал главных заговорщиков.

Но его не услышали, пьяные, а в тепле бунтовщиков еще больше развезло, заговорщики взяли ширму, сложили ее и попробовали провести под кроватью. Выгоняя государя, как словно кота шкодливого.

— Ты-тыщ! — прогремел выстрел и Зубов упал, но не сраженный пулей, она ушла в потолок, прошив кровать.

Николай Александрович рухнул от неожиданности, другие заговорщики попятились к двери.

— Ваше величество, а вы не думаете, что мы сейчас вас и пристрелим? Лучше выходите! Предстаньте перед нами, будьте мужчиной и рыцарем, не позорьтесь, — попятившись назад, говорил Беннигсен.

— Дрянь! Как смеешь ты? Вы зачем пришли, я аудиенцию не давал в столь поздний час. Завтра приму, — вновь раздался крик под кроватью.

— Это вообще он? — спросил Аргамаков, Беннегсен, до того мало общавшийся с императором, тоже задумался над звучанием голоса, но отринул сомнения.

Во время волнения у многих меняется и голос и сам человек перестает походить на себя прежнего.

— Зимний дворец под нашим контролем. Сейчас все посты занимают верные нам люди. Помощи не будет. Выходите, будьте же мужественны, мне стыдно, что вы были моим императором, — сказал Дерибас.

Беннегсен даже с уважением посмотрел на этого человека, ранее считав, что Осип Дерибас только и умеет, что воровать. Впрочем… не умеет, так как настоящий вор крадет тихо, а об воровстве Дерибаса знают многие. Но сейчас он все правильно сказал.

— Я вылезу. Но сперва ответьте, вы решили убрать меня и поставить Александра? Убить? — допытывался «голос» из-под кровати.

— Да, дьявол вас побери! Вы никчемный человек. И я буду стрелять, если вы не выйдете. Считаю до десяти! — кричал генерал Беннигсен. — Эн… до… куа…

Петербург. Английская набережная марта 23.30

Мы с Павлом Петровичем стояли за закрытой дверью, что вела в покои фаворитки, которой сегодня во дворце не было, и смотрели в обзорные глазки. Такие были тут ввинчены недавно, но ранее мной изобретены и уже готовится производства такого устройства. Ничего же сложного, лишь увеличительное стекло.

Мой человек, спрятавшийся под большой кроватью в спальне императора, пытался разговорить заговорщиков, Павел хотел убедиться, что заговорщики пришли именно убивать его, как будто и до того не было ясно. Но слово монарха — закон для меня.

— Начинаем? Пора, ваше величество! — сказал я с нажимом.

— Эн, до, куа, — отсчитывал на французском языке Беннигсен.

— Я убедился. Действуйте! — сказал император и я протянул ему затемненные очки, такие, как были у всех моих людей.

Павла Петровича аккуратно оттерли от двери и вперед вышла десятка бойцов, которых два года учили делать то, что нынче предстоит совершить.

— Вперед! — скомандовал я.

Дверь резко открылась, на пол полетели сразу пять шумо-световых гранат. Магний уже знали в этом времени, создать такое оружие оказалось не сложным.

— Ба-бах-бах! — прозвучали взрывы, оповещающие так же и вторую группу захвата, что нужно действовать и им.

Это оповещение для всех трех сотен стрелков, которые расположились во дворце и ждут своего часа. Они в комнатах, в подсобных помещениях, вся прислуга во дворце — это мои стрелки. Пора начинать контрреволюцию!

— Всем лежать, мордой в пол! Работает Императорская Стража! — закричал я, со всей свой дури влепив Николаю Зубову в челюсть, подбежал к уже стоявшему уже на коленях, Беннегсену, и с ноги прописал генералу в голову. — Это тебе еще и за моих калмыков, которых на убой послал.

Я попал в эпоху шагоходов и собираюсь спасти мир. Но в моём экипаже одни девушки! Отвлекают от миссии!

Боевые роботы, горячие красотки и улётный юмор! https://author.today/reader/393671/3650306

Глава 5

Петербург. Зимний дворец. 0:10

Павел Петрович бился в истерике. Слова «за что» и «как вы посмели» в разных предложениях прозвучали уже раз двадцать за полчаса. Император проходил между связанными заговорщиками и пробовал со всеми по очереди разговаривать, периодически требуя от приставленного к нему лакея, высунуть кляп изо рта очередного подлеца, а после заткнуть рот уже не самой чистой тряпкой.

Остановить это безумство было сложно, и я понимал, что начни я увещевать перепуганного, все лишь человека, которым и был Павел, бессмысленно. Ничего человеческого ему не чуждо, более того, у государя еще больше эмоций, чем у многих знакомых мне людей.

Заговорщики большей частью протрезвели, они просили сперва отношения по чести дворянской и не сметь вот так… мордой в пол и с грязной тряпкой во рту. Однако, уже начинали понимать, что на дворянские вольности всем тут наплевать, тем более императору, так что начинали клянчить снисхождения, мол не хотели, и вообще «мы же только поговорить».

— Я тебе, дрянь, оставил все земли, не пожелал трогать, как зятя Суворова, оставил в покое, а ты… За что? Как ты посмел? — кричал Павел Петрович, склонившись над лежащим связанным Николаем Александровичем Зубовым.

Пнув тростью в бок Зубова, государь переметнулся к Дерибасу, в очередной раз пеняя тому, что не просто простил кражу полумиллиона, а и повысил в чине, дал большую должность. Осип Дерибас уже просил прощения, умолял, ссылался, что бес попутал. Вел себя униженно и недостойно, может, только чуть лучше, чем Никита Панин.

А вот Беннигсен… Скотина он. Когда император повелел вынуть у немца кляп изо рта, плюнул Павлу на сапоги. Это перебор по всем понятиям, просто урон чести для Леонтия Леонтьевича, однако, можно его уважать и даже смазать кол маслицем перед посадкой, от принципов, мерзавец, не отказался.

Диалоги с государем были столь эмоциональными и громкими, что я скоро прекратил это дело. Павел не возражал. Ему не нужно было слышать поверженных заговорщиков, ему необходимо высказать им, скрыть страхи за своими криками и обвинениями.

Это отнюдь не проявление слабости, это 0долгое ожидание смерти, заговора, разочарование в любви, нет, не к женщине, хотя и здесь не все хорошо. Павла предали почти все. Так что пусть бегает, пинает ногами, хоть плюет на этих заговорщиков, я надеюсь, смертников, но выплескивает негатив, чтобы с ума не сойти.

Еще одного товарища для «теплой дружеской беседы» с Павлом Петровичем пока не доставили. У Петра Алексеевича Палена нынче допрос с пристрастием. И государю не стоит видеть, что это такое. Правда, он может услышать, так как допрос происходит в комнате фаворитки Анны Гагариной. Но спальню государя и Аннушки разделяют три хорошо звукоизолированных двери. Да, и не должны давать возможность господину бывшему генерал-губернатору сильно кричать.

— Господин Сперанский, я к вам обращаюсь, — прервал мои размышления император. — Когда уже мы выйдем из этого заточения? Или вы думаете, что мне приятно смотреть на тех, кто шел меня убивать?

— Ваше величество, в таких обстоятельствах нельзя не спешить, не медлить. К вашему сведению, пойманы уже тридцать два заговорщика, не считая тех, кто находится в этой комнате, — сказал я, прислушался, услышал два негромких стука в дверь и добавил. — Уже тридцать четыре.

Император сам догадался, что происходит, вновь поменялся в лице, как в первые минуты после задержания главной группы заговорщиков.

Действительно, мы осуществляли «ловлю на живца». Не уверен, что именно это понял Павел Петрович, но по факту так и было. Заговорщики знали, где находится спальня императора, или же им любезно подсказывала прислуга дворца. Так что и одиночки, и сбившиеся в банды заговорщики второй и третьей волны устремлялись в царские спальни.

Отсутствие четкой организации, какого-нибудь координационного центра играло, конечно, не в пользу заговора. Так что всех, кто приходил к спальне, быстро вязали и оттаскивали в сторону, спускаясь через лестницу в помещения, доступ к которым был закрыт. Там и сбрасывали всех заговорщиков, чтобы позже увезти в Петропавловскую крепость и уже начать расследование.

Таким образом, предполагалось выбить из заговора наиболее активных его участников. Было бы у них централизованное управление, организация, уже бы давно узнали, что, не доходя до спальни императора образовалась черная дыра, всасывающая всех, кто входит в нее с дурными мыслями.

Небольшая дверь, ведущая к спальне фаворитки, отворилась и в ее проеме показался усталый Северин.

— Доклад! — потребовал я от казака, воспользовавшись моментом, что император заговорил с Паниным, в третий раз уже.

Пока Павел Петрович сетовал, насколько вице-канцлер неблагодарная скотина, что он вообще приблизил к себе Никитку лишь в память о Никите Ивановиче Панине, дядюшке этого олуха, я слушал доклад Северина.

— Сева, без подробностей. Он будет участвовать в спектакле? — перебил я своего наружного казачка.

— Просит сохранить жизнь себе и родным, — подытожил Северин.

Я не стал ему выговаривать, что Северин Цалко, в компетенции которого я не сомневаюсь, плохо поработал, что можно было дать испытать генерал-губернатору такую боль, страх перед которой заставил бы Палена сделать все, что от него просят, даже осознавая, что после этого будет казнен. Видимо, все же Петр Алексеевич оказался человеком с характером и лишь болью дело не обойдется.

— Иди к нему! Он может стать мелким чиновником где-нибудь в далеких далях. Но, при встрече с императором пусть говорит, что с самого начала со мной сотрудничал, иначе не спасу, — сказал я, подгоняя Северина.

Калифорния? Гаваи? Полинезия? Или Антарктиду открыть и назначить Палена генерал-губернатором Антарктической губернии? Открывать ее все равно придется, это будет следующим заданием для Крузенштерна, так что… Не время об этом думать, после иезуитские хода обмозгую.

Уже минут пять, как не было стука во входную дверь к императору, а это означало, что и поток желающих участвовать в цареубийстве иссяк. Либо же это признак, что не все идет не по плану.

— Расчетное время до следующего этапа! — выкрикнул я.

Степан, все еще одетый в форму лакея, ответил:

— Двадцать четыре минуты.

— Что за второй этап? Почему вы не держите меня в курсе событий и не докладываете? — спрашивал император, отвлекаясь от рыдающего во все горло Никиты Петровича Панина.

— Ваше величество, но вы же сами решили вывести своего сына на чистую воду. Это и есть второй этап, — солгал я, но лишь частично.

Император подошел ко мне ближе и почти шепотом, что бы точно не слышали пленники, сказал:

— А я уже не знаю, господин почти что канцлер, где мои мысли, а где и озвученные мной ваши слова. Помните о нашем уговоре, — Павел приподнялся на носочках, а я чуть присел и склонил ухо. — Конституции не потерплю. В ином, коли произвола не будете чинить, дам свое соизволение. Но на год, в чем слово я вам дал. Посмотрю, может из вас толк будет.

Напоминание не лишнее. Вот только второй этап — это уже не столько для заговора полезно, сколько для промывания императорских мозгов. Уже должны начинать действовать Кржыжановский, Бергман, Аракчеев. Рассчитываю, что это будет масштабно и познавательно.

Вместе с тем, частью плана, действительно, предусматривалось выведение на «чистую воду» Александра Павловича и, желательно, его братца с матушкой. Уже после того, что я сделал для императора, нельзя оставлять в покое таких потенциальных врагов, как Александр и Константин. Первый хитростью и подлостью, но обязательно нагадит. А вот Константин может додуматься и до попытки прямого моего устранения, хоть бы и на приеме в императорском дворце пристрелит, с него станется.

— Михаил Михайлович, я вот тут подумал, что сложно мне будет после всего того, что произошло и произойдет, жить в этом дворце, — грустно сказал государь.

Настроение императора менялось столь быстро и часто, от веселья до грусти, от крика до шепота, что было сложно уловить манеру поведения рядом с государем. Мало того, что я сам с трудом мог унять бушующие внутри меня эмоции, так еще и император своей нервозностью напрягал. Но, как говорят в народе, «взялся за гуж — не говори, что не дюж».

— Достроите Михайловский и переедите туда, ваше величество, — сказал я.

— Быстрее бы. Но вы не отвлекайтесь, командуйте, заканчивайте уже пьесу.

— Степан, уточни, свободна ли дорога к наследнику, — приказал я, а Павел вздрогнул.

Павел Петрович застыл словно изваяние. Его глаза заблестели и стали быстро наполняться влагой. Самодержец сильнейшего в мире государства стоял и плакал. Одинокие две дорожки, прочерченные слезами, стекающими по глазам человека с тяжелой судьбой, говорили о предстоящем одиночестве того, в подданстве которого миллионы людей. Можно быть императором, являться богатейшим человеком, но при этом оставаться глубоко несчастным существом с поломанной судьбой.

Павел прекрасно понимал, что сейчас, как только он получит неопровержимое доказательство того, в чем признаться себе не может, образуется черта, что определит «до и после». Он вновь, когда, по сути, от него отказалась мать, как после того, как была беспардонно отнята у него первая любовь, а после умрет от родовых мук первая жена, изменявшая с лучшим другом, обретя семью, он вновь остается один.

— Ваше величество, позвольте совет, — сказал я, понимая причину такого поведения Павла.

— Чего уж там, вы и так уже насоветовали мне… Впрочем, и обвинить вас хочется, да не в чем, лишь только сказать «спасибо», — достав платок и вытирая слезы сказал Павел.

— Ваше «спасибо» — это намного больше, чем доброе поместье или завод, чин. А совет мой таков: не думайте о худшем! Растворитесь в любви тех, кто вас действительно любит, — сказал я и чуть было не дернулся по дружески обнять государя.

Уж сколько времени прошло, как я в этом мире, а старые привычки и модели поведения нет-нет, да и выскочат.

— Ну же, чего стоим? Пора и делом заняться, — Павел старался казаться бодрым и было видно, что стеснялся приступа слабости. — Мои верноподданные, ваши, Михаил Михайлович, люди, уберутся ли, а то здесь слишком много мусора, будто в конюшне с дурной обслугой.

Сказав это, Павел пнул ногой связанного князя Яшвиля.

— Как только, ваше величество, решим дела во дворе, сразу же отправим заговорщиков в Петропавловскую крепость, — сказал я и указал жестами Степану проверить, что происходит за дверью.

Сам же препроводил государя к потайной двери. Такие я установил правила: когда открывается главная дверь, государь должен быть за потайной. За дверью все было штатно и попыток проникнуть в императорскую спальню больше не осуществлялось, по крайней мере, последние минут семь.

— Готовы к выходу? — обратился я к командиру группы захвата, которая перехватывала всех потенциальных цареубийц.

— Прошу, ваше превосходительство, обождать несколько минут. Послал разведку, — ответил командир группы.

— Я уже Северина послал. Мы пойдем через дальнюю лестницу. Выдели мне только еще десять бойцов и продолжай делать то, что и делал. Укладывать цареубийц можешь в спальне государя. Но выдвигайтесь ко входу, скоро там представление будет, — отдал я приказ и вернулся в ту самую спальню.

Через четыре минуты я давал последние… крайние… инструкции «пожелавшим» сотрудничать Палену и Панину. Выглядели он, конечно, так себе, но следов прямого насилия видно не было, а любая нервозность может быть списана на волнение по факту смерти императора.

— Заходите к наследнику, сообщаете об убийстве императора и спрашиваете его о намерениях царствовать, — резюмировал я инструктаж.

— Государь, коли сделаю это, жизнь мне и моим родным сохраните? Не верю я Сперанскому, лишь вашему честному слову верю, — сказал бывший фаворит, бывший генерал-губернатор Петербурга.

А эта скотина еще пытается подорвать мою репутацию перед императором.

— Мэрдэ, — выругался император и добавил. — Если Сперанский пообещал, то пока я ему доверяюсь.

Меня не смутило слово «пока». Надеюсь, про мудрость, гласящую, что нет ничего более постоянного, чем временное, люди не лгали. Между тем, спорить, что-то доказывать не было ни времени, ни желания.

— Выход! — скомандовал я и мы прошли через потайную дверь, еще два небольших помещения, вошли в спальню императорской фаворитки, проследовали дальше.

Разведка доносила, что серьезных скоплений условного врага возле покоев наследника престола не обнаружено. Там был лишь пост охраны из гвардейцев. Рядом же стояли четверо лакеев, моих людей. И охрану пройти, как я думал, можно и без захватов, драк. С нами император, а впереди идет генерал-губернатор, вице-канцлер, да и я, обер-гофмаршал. Такому представительству перечить не должны, даже если не показывать Павла Петровича. Ну, а решатся гвардейцы поспорить, так тактика «мордой в пол» уже отработана.

Все, кроме Панина, двигались решительно, без сомнений. Лишь этого нытика приходилось подгонять, порой, так и толчком в плечо. Были опасения, что именно бывший вице-канцлер завалит операцию. Но пускать к Александру только одного Палена я посчитал неправильным. Нужно хотя бы несколько человек.

— Стоим! — скомандовал я, когда до покоев наследника оставалось пройти одну комнату. — Миша, смотри за ними!

Подполковник Михаил Иванович Контаков был со мной в этом деле. Он не принимал участия ни в захвате основных заговорщиков, ни в отлове дополнительных. Не нужен он был и для того, чтобы поднимать в штыки верных императору гвардейцев, просто потому, что Контаков там неизвестен. Но вот создать намек на массовость в глазах наследника, Миша очень даже подходил. Подполковник — звание, которое позволяло быть в деле заговора что-то вроде силового прикрытия. Миша может, если надо и среагировать правильно на нестандартную обстановку, револьвер его взведен и готов к бою.

Я посмотрел на тяжелодышащего императора, он молчал.

— Вперед! — скомандовал я.

Пален обернулся, посмотрел на меня, ухмыльнулся и сказал:

— А ты, молодец, по трупам идешь. Нужно было тебя добивать в Петропавловской крепости, но… удачи вам, не загубите Россию, я ведь ее люблю.

— Господин Пален, сделайте, что требуется и останетесь жить, у нас будет еще возможность поговорить на допросах, — сказал я.

— Вы дали слово о неприкосновенности моей семьи, — напомнил мне Пален, а я не стал спорить о том, что такого слова я ему не давал.

— Идем! — скомандовал я и сам первым открыл дверь, ведущую в комнату перед спальней.

— Стоять! — прокричали гвардейцы, извлекая шпаги.

— Опустить оружие! — жестким тоном скомандовал Пален.

— Э… ваше высокопревосходительство, но… его высочество ждет вас, но вот господин Сперанский… — мямлил поручик Семеновского полка.

— Он останется здесь, а господин вице-канцлер и этот офицер пройдут со мной, — сказал Петр Алексеевич Пален.

Генерал-губернатор говорил так, что не оставалось сомнений, что не тварь дрожащая, а право имеет. В какой-то момент мне даже стало несколько жаль, что такой характер, что такая личность, умный и решительный человек оказался по другую сторону баррикад. Не знаю, ужился ли бы я с Паленым, если все было бы иначе и заговор не случился, но почти уверен, что Петр Алексеевич пригодился. Ну, да ладно. Как гласит народная мудрость: «Если бы у бабушки были уды, то она была бы дедушкой».

Я не стал находиться рядом со входом в спальню наследника, посчитав за лучшее быть рядом с Павлом, потому пошел дальше и закрыл за собой дверь. Тем более, что ни мне, ни императору не нужно было входить во внутрь, чтобы видеть то, что происходит. В дверь был вмонтирован обзорный глазок, позволяющий видеть пространство перед спальней наследника.

Между тем, дверь в покои цесаревича распахнулась, сразу за ней стоял Александр Павлович, будто подслушивал. Он выглядел величественно. Уложенные, словно гелем, волосы, может, и гусиным жиром, без единой погрешности и складочки выверенный мундир синего цвета с золотым шитьем и золотыми пуговицами. Цесаревич предпочел мундир Семеновского полка, шефом которого являлся. Понятно, что в столь неурочный час, Александр не только не спал, но и ожидал новостей. Уже это является доказательством его участия в заговоре.

— Простите, ваше величество! — зарыдал Панин и рухнул на колени, начиная целовать ярко начищенные туфли Александра.

— Что? За что простить? — с надрывом в голосе воскликнул Александр.

Боже, какой актер пропадает!

— Государь, ваш батюшка убит, — сказал Пален.

Пауза, еще секунда, пять секунд, полминуты. А наследнику процессор менять надо, видимо, зависает, когда задачка со звёздочкой.

— Убийцы кто? — будто сглотнув ком, говорил Александр.

Я этого уже не видел, дал возможность наблюдать за происходящим Павлу. Ну не отгонять же от глазка императора, который смотрел на своего сына не шевелясь.

— Что? Батюшку убили? — раздался еще один весьма знакомый голос.

Константин… Мне докладывали, что он с большой долей вероятности будет у брата. Второй сын императора не любил находиться в одних покоях со своей женой после того, как оскорбит ее и ударит. А в последние нервозные дни, для Константина супруга стала грушей для битья.

— Так точно, ваше императорское высочество, убили, — отвечал Пален.

— Я рассчитываю на вас, господин генерал-губернатор, что все участники будут наказаны. Вы уже знаете, КТО должен быть наказан? — спросил Константин.

— Знаю, — отвечал Пален, в то время, как Панин продолжал плакать, стоя на коленях.

В это время я не слышал Александра, но догадывался, что он горюет, присел на кресло, что должно было стоять рядом с дверью по праву сторону от входа, вот на нем и строит мину сына, который узнал о смерти любимого отца.

— Списки мне на стол! — дрожащим голосом повелел Александр. — И пошлите к матушке кого-нибудь.

Через две минуты два гвардейца из тех, что стояли у дверей цесаревича, поспешили сообщить новости императрице. Хорошо, что не в нашу сторону побежали. Мария Федоровна предпочитала в последнее время покои рядом с сыновьями, а это еще дальше спальни наследника.

— А что это за офицер с вами? Подполковник, представьтесь! — потребовал Константин.

— Подполковник Михаил Иванович Контаков, смею надеяться, друг и товарищ генерал-лейтенанта Беннигсена, — отрекомендовался не по-уставному Миша.

— Этот офицер нашел шарф в спальне императора, — Пален провоцировал сыновей Павла на откровенность [прозвучал намек на то, как был убит, задушен шарфом, Петр III Федорович, дед Александра].

— Вы действительно, считаете, что мне это должно быть интересным? Да как вы… Как вышло, так вышло. Все должны молчать! — выкрикнул Константин.

— Все, с меня хватит, — сказал император, отстраняясь от двери. — Фарс, да и только. Дети играют во взрослые игры.

— Ваше величество, но еще Мария Федоровна, — возражал я.

— С меня хватит. Более нет смысла не верить вашим словам. Я вижу, что вы правы, — сказал император.

— Александр сейчас выйдет через эту дверь, — сказал я. — Обождите еще немного, уже близка развязка.

Павел задумался, а потом присел на ближайший стул и закрыл лицо руками. Он не плакал, он, будто бы не хотел видеть всего того, что происходит. Возможно и закрыл бы уши, чтобы ничего не слышать, но у человека только две руки. А вот сердце — оно одно, и нет той руки, которая способна прикрыть его, чтобы не болело.

— Что? Убили? Его убили! — с криком, первая из дверей появилась императрица, она пробежала, даже не заметив своего живого, правда, надломленного предательством, мужа.

— Мама, стойте, нужно о восшествии моем заявить! — закричал Александр, устремляясь вслед матери.

— Прикрыть императора! — приказал я и двое лакеев загородили Павла своими телами.

Я сам отвернулся, чтобы бегущий следом за своей мамой Александр не узнал меня. И куда они побежали? Я догадывался.

— Отсекайте Константина и берите его, но не жестко! — приказал я, а после обратился к императору, который уже успел встать и смотрел в сторону убегающих родственников. — Ваше Величество, не желаете посмотреть спектакль?

— А что он еще не закончился? Какая-то затянутая пьеса, мне не нравится, — отвечал государь.

— Пален, к Александру идите, поддержите его там! — скомандовал я.

Через пять минут мы наблюдали картину, описывать которую я бы не хотел никогда, чтобы не втаптывать в грязь честь и достоинство императорской фамилии. Надеюсь тут нет иностранцев, иначе позора не оберемся.

На центральном входе в Зимний дворец, у лестницы, у распахнутых настежь входных дверях, на самой лестнице, собралось порядка двухсот гвардейцев, в основном семеновцев. Именно им и спешили сообщить о своем восшествии на престол. Спешили? Во множественном числе? Именно так, у Александра появился конкурент, его мать.

— Я есть ваш императрица! Поддерживайте я, — волнуясь, от чего акцент Марии Федоровны усугублялся, кричала, якобы, вдова.

— Да куда же вы, матушка лезете? Я наследник, мне и править! — возмущался Александр [ряд источников сообщает, что Мария Федоровна в реальной истории, действительно, кричала, чтобы ее провозгласили императрицей].

— Я есть Мария, могу стать, как Екатерина. Все будет, как при Екатерина, — продолжала кричать Мария Федоровна.

— Но я наследник! Виват, гвардия, мои семеновцы! — кричал Александр. — Батюшка скончался от апокалипсического удара, но я ваш государь нынче.

— Но я уже есть императрица! — последовала очередная, но уже робкая попытка Марии Федоровны переменить ситуацию в свою сторону.

— Уведите мама, ей не здоровится! — потребовал Александр и вновь обратился к гвардии. — Виват! Все будет, как при бабке, виват!

Александр Павлович распинался, кричал, но его не поддерживали. Сын, якобы убитого императора, не понимал, что происходит, но толпа военных безмолвствовала.

— Рассредоточиться и приготовиться, — скомандовал я, хотя это было лишнее, вокруг и так ощетинились ружьями и револьверами лакеи, прибыли уже и повара, и кучера — все мои стрелки.

А на улице раздавались крики и начался фейерверк. Это было знаком, что поддержка прибыла. Аракчеев тут, как и условились.

— Почему молчите, не отвечаете своему императору? — с надрывом кричал Александр Павлович, не обращая внимание на то, что его мать плюхнулась на колени и речитативом быстро проговаривает молитвы, смотря куда-то за спину своего сына.

— Почему молчите, семеновцы? — выкрикнул вновь Александр.

— И, правда, гвардейцы, Виват императору! — выкрикнул Павел Петрович. — Виват мне!

— Папа? — разворачиваясь спросил Александр.

— Я, сын, — отвечал император Павел I Петрович.

Глаза Александра выпучились, а его самого взяли под руки и повели. Чуть позже отец с сыном должны поговорить, но пока задачи другие.

А гвардия, вначале крайне скудно, но, по мере того, как во дворец протискивались некоторые преображенцы, лейб-кирасиры, кричащие в пользу Павла, все громче и громче слушалось под сводами Зимнего дворца «Виват Павел». Скоро кричали уже все, а кто не кричал, тех лакеи пробовали всеми правдами и неправдами, порой, откровенной ложью или силой, оттеснить в сторону. Слуг никто не боялся, а они вязали наиболее строптивых заговорщиков-гвардейцев, да пополняли коллекцию в тайных хозяйственных помещениях Зимнего.

— Виват император Павел! — крикнул я и уже все вокруг подхватили восхваление государя.

Глава 6

Петербург.

2 марта 1.15 часов

Улицы Петербурга захватывала толпа. Сотни, нет, тысячи человек, несмотря на мороз и усиливавшуюся метель, шли к центру столицы Российской империи. У стороннего зрителя могло сложиться впечатление, что вот-вот и люди запоют «Марсельезу» — песню французских революционеров, ну а те, кто удосужился прислушаться к тому, что кричат и что именно поют люди, не оставалось бы сомнений, что звучит гимн Российской империи.

— Боже, Царя храни! Сильный, державный, Царствуй на славу, на славу нам! Царствуй на радость нам, Царь православный! Боже, Царя храни! — кричали толпы людей.

В унисон петь не получалось, но то в одном месте, то в другом, вспыхивала песня вновь, как неукротимый пожар, как смиренная молитва, как русский народ — умеющий любить, ненавидеть, но чаще прощать. Люди пели, кричали здравицы государю. И это было… страшно.

Страх обуревал тех, кто ждал окончания этой ночи, чтобы услышать о смерти государя. Страх побуждал к покаянию, самокопанию. А правильную ли сторону принял дворянчик, когда до него донесся слух о заговоре? А правы ли те, кто задумал цареубийство, и не придет ли плата даже за мысли о возможности преступления?

А еще… Многие из еще ныне живущих испугались бунта народного, беспощадного, но не такого уж и бессмысленного, как напишет великий поэт в будущем. Некогда уже не оставалось сомнений, что Пугачев придет в Москву и начнется расправа. Убегали дворяне, сверкали пятки у драпающих из своих поместий Салтыковых, других представителей знатнейших фамилий.

И что теперь? Такой же бунт? Но… Боже Царя храни! И как же звучало это «Царь Православный»! Что? И впрямь Павел Петрович смог воскресить канцлера Безбородко, как о том говорят? Сложно, очень сложно приходилось многим дворянам, они не могли понять, что происходит и что делать. А в таких ситуациях часто думают иррационально, прибегают к мистификации.

Были те, немало таких, кто размахивал саблей и грозился убить всю эту чернь, что посмела выйти на улицы. Но плохо заточенный клинок рассекал не морозный воздух бодрствующего Петербурга, а затхлый, перетопленный, домашний. И нужно было постараться махать шпагой так, чтобы в окно никто не заметил, а лучше, так и вовсе погасить свечи и не привлекать лишнее внимание. И не кричать громко о своей воинственности, чтобы и прислуга не слышала, как именно смелый барин будет «крошить» эту чернь.

Ведь такая толпа, не встретив отпора, скоро начнет грабить и убивать. Чернь же не может иначе. Скоро начнется то, что было в Париже. Но почему тогда они кричат «Боже, Царя храни»?

Гвардия безмолвствовала. Вернее не так, она, те из гвардейцев, что нарушили приказ генерал-губернатора оставаться в казармах, теперь толпились на Дворцовой площади, частью у Английской набережной. Гвардейцев оттеснили, силой, прочь из Зимнего дворца. Нет, не было боя, никто не отдал такой приказ, все же стрелять в своего же товарища лишь потому, что он имеет иную точку зрения, но не опорочил ничем дворянское достоинство, за то, что он ошибся и думает, что честь — это служба и защита того, кому ты присягал, это не комильфо.

Максимум, это после вызвать на дуэль. Но не так, не стрелять же в своих, тем более, что гвардии и армейцев, которые оставались верны Павлу становилось все больше, а вот тех, кто продолжал жаждать смены власти, все меньше. Часто борьба мнений происходила внутри офицера и он стыдливо, покрутив головой, будто прогоняя наваждение, сбрасывал с себя грех — желание цареубийства. И не было с того мгновения более верного государю подданного, чем то, кто минутой назад был готов убить Павла.

А сколь жалко выглядела императрица, сколь низко пал наследник. Разошедшаяся быстро сплетня, что Александр с Константином и есть те, кто возглавлял заговор, быстро нашла верных почитателей. Многие только так и думали.

Ведь всегда приятно, что не ты полная скотина, а есть те, кто оскотинился еще больше. И тогда нет терзаний, отступают мучения. Я не самый плохой! Я, в сравнении с другими, очень даже хороший, может даже и христианин добрый. У меня же только помыслы, помутнения. И вообще… бесы попутали, это они виноваты. Немало найдется тех людей, которые попытаются спихнуть ответственность за свои низменные желания на то, что их разумом завладели бесы.

И плевать на Просвещение, на Вольтера, что доказывал о несуществовании Бога. Когда страшно, когда нет четких ответов на сложные вопросы — тогда религия придет на выручку. И уже утром все храмы Петербурга будут переполнены прихожанами. Только бы ушла, испарилась, провалилась под лед Невы вся эта толпа людей.

Но не правы были те, кто наблюдал за толпой боясь ее и теряясь в том, что делать. Не прав Гагарин, который уже не смотрел на всхлипывающую, сидящую обнаженной на кровати, свою жену, а наблюдал, как гвардейцы, что были оттеснены в сторону Невы и Дворцовой набережной, не знали, как поступать. Они переминались с ноги на ногу, а некоторые, так и вовсе, за лучшее решали уйти обратно на квартиры, будто и не было тут. Люди с флагами и крестами шли к Зимнему дворцу. И стрелять по ним было нельзя. Как стрелять в людей с иконами, крестами, а еще и символами Российской империи? А еще с ними были священники. Это кем нужно быть, чтобы в служителей церкви стрелять?

— Душенька моя, Аннушка, ну чего же ты плачешь? — спросил Павел Гаврилович, понимая, что все идет далеко не так, как он думал.

— Что? Что случилось, что вы переменились в лице и стали ко мне обращаться, как к даме? — перестав сопеть носиком, спросила фаворитка императора.

— Ничего, ровным счетом, ничего. Вы же помаете, звезда моя, что то, что происходит между мужем и женой, сие таинство, о котором знать никому не нужно? — елейным голосом говорил Гагарин.

— Вы снасильничали меня! — выкрикнула Анна.

— Я был уверен, что вам понравилась эта игра, — попытался сыграть обиженное недоумение Павел Гаврилович.

Анна замолчала. Ей понравилось? Да, но стыдно в этом признаться. Да и…

— Вы ударили меня и сжимали мне горло! — не став акцентировать внимание на самом соитии, нашла в чем упрекнуть мужа Анна. — Но полноте. Ответьте же мне, что переменилось? Вы не пускали меня к окну, но сами уже как час от него не отходите. Отпустите меня во дворец, я требую!

Гагарин пошатнулся. От милой и нежной Анны Петровны, такие нотки властности он услышать не был готов. Что, если император жив? А, судя по всему, так и есть, то что будет с ним, прознай Павел о тех сценах, что закатывал Гагарин своей жене? Но какая же она красивая! Желание вновь, уже в третий раз за ночь, пробуждалось в мужчине. Он вновь ее хотел, но теперь боялся и Анны и своих желаний.

— Оденьтесь, сударь, и уймите своего… — Анна не договорила, а сама стала собирать ошметки разрезанного платья, чтобы прикрыть свое все еще юное, все еще притягательное, тело.

А между тем, два «Емельки Пугачева», два руководителя всего этого спектакля с молитвой от народа, соединились на Миллионной улице.

Все было просчитано, даже отрепетировано, но, конечно, с меньшим количеством людей. Имелось три сотни десятников, которые брали под контроль подопечных до двенадцати человек и всеми силами старались их организовывать. Они направляли людей, они начинали выкрикивать здравицы государю, следили за тем, чтобы несущие флаги продолжали оставаться направляющими и на них ориентировалась вполне организованная толпа.

Бергман и Кржыжановский передвигались внутри шествия, они были, словно, пауки, от которых расходились нити управления всем этим, казалось, что хаосом. Тут же находилась полусотня стрелков, чтобы реагировать на всевозможные провокации и отклонения от плана.

Задача была проста на словах, но крайне сложной в исполнении. Нужно было четырьмя потоками пройтись по самым элитным улицам Петербурга, где проживает цвет российского общества, а после, соединившись в единую колонну на Миллионной улице, идти к Зимнему дворцу.

Проделав круговые шествия по центру Петербурга, наиболее громко пропев гимн России и прочитав молитвы с упоминанием Царя, выкрикнув здравицы, колоны встретились на Миллионной улице, чтобы постращать наиболее важных и богатых персон Петербурга.

Сложно, но к этому готовились уже как год, на такие действия, в том числе, натаскивали стрелков и бойцов специальной подготовки. Но главная проблема заключалась в том, чтобы все обошлось без жертв. Достаточно только раз пролить кровь и вся подготовка, все управление, могло бы слететь и тогда неизвестно, чтобы случилось.

Но и на такое развитие событий были свои протоколы. Самый крайний вариант — зачистка всех смутьянов. Так же были на подхвате военные лекари, которых готовили в Надеждово, они дежурили и были полны решимости принять людей на излечение, будь даже кто спотыкнётся и травмируется на льду.

Во многих местах, прямо в центре Петербурга, стоят телеги, на которые планировалось посадить часть людей, крестьян, как только все закончится и увезти по разным дорогам из Петербурга прочь из столицы. Благодаря стройкам Михайловского замка и Казанского собора, которые огорожены заборами, много телег получалось схоронить.

Крестьян нужно отправлять из столицы, а вот остальным еще предстоит празднование «Праздника Отведения Господом» руки убийц от Царя-помазанника. Кстати, отчего бы не сделать такой праздник? Вполне будет в духе идеологической работы. За что народ православный рюмку подымает, к тому празднику великое почтение имеет! Уж всяко вспомнит и за здоровье государя выпьет.

Иные люди, кроме свезенных с разных имений, где есть моя доля с прибыли, крестьян — это работники Екатерининской верфи, разный работящий люд из Охтынской слободы Санкт-Петербурга, все работники столичного общепита, а это уже немало. Ну и криминал столичный, поднятый Бароном-Яношем насобирал немало людишек для массовки. Эти ребята были предупреждены отдельно. Любая кража — все ляжет на криминал, так что они еще пуще стрелков смотрят за порядком.

Петербург.

2 марта 1.45 часов

Гвардию удалось вытеснить из Зимнего дворца не сразу. Как вытеснить? Комплексно. С одной стороны мои люди и так хватали в Зимнем особо ретивых бунтовщиков. Их профессионально вязали, одевали новомодные наручники, кляп в рот, и в подвал. Сотня таких, если присовокупить с теми, кто шатался по дворцу в поисках приключений на свою филейную часть тела, набралось.

С другой стороны, император повелел им покинуть дворец. Были те, кто не хотел уходить, кто уже вздохнул воздуха вседозволенности, однако, пока не были связаны и брошены в подвал, но таких оставалось меньшинство. А после все посты и подступы к дворцу были взяты под контроль верными Павлу войсками, в основном из бывших гатчинцев.

Сработал Аракчеев, выполнил то, что должен был. Все же он работяга и педант в делах, как договаривались, так и поступил. Но я, признаться, работника с таким характером и профессиональными качествами, не хотел бы видеть в своем прямом подчинении, сложно с такими людьми, сплошь правильными и скрупулёзными, хотя я и сам этим страдаю. Но я же работаю над собой и дух авантюризма мне сладок и приятен, а вот Аракчеева пришлось очень долго уговаривать поступить нелинейно.

И вот настал тот момент, уже явно за полночь, когда кучера вновь, как в сказке про золушку, превратились… нет не в крыс, а, как раз в именно что в кучеров, но растеряв свою воинственность. Лакеи, перестали быть диверсантами и бойцами, включали обходительность, невозмутительность, и исполняли свои обязанности, как до сегодняшней ночи и даже лучше. Повара пошли колдовать с продуктами на кухню, прихватив помощников поваров, кольщиков, дров истопников, садовники вышли в сады.

Вот последним еще предстояло понаблюдать за событиями и оставаться в образе воинов. Сад небольшой, да его, считай и нет, но где спрятаться человеку с дурными намерениями, найдется. Пусть садовники отлавливают заблудившихся.

Государь пребывал в приподнятом настроении. Казалось, что он радуется тому, что, действительно приятно, например, что выжил, что нашлись люди, преданные ему. А вот то, что должно огорчать и расстраивать, Павел, словно забыл, как будто и не знал, выкинул из головы. Как по мне, в условиях такого стресса, очень даже хорошая тактика поведения и высокий уровень самоконтроля.

Государь ни сам не хотел говорить, что нужно сделать с заговорщиками, в первую очередь с его семьей, которая сейчас под домашним арестом, и не хотел никого слушать. Пользуясь странностями поведения государя, в этот раз вполне рациональными странностями, мне удалось поднести два документа для монаршей подписи. Павел тогда посмотрел на меня с неким осуждением, мол, корыстный я, не могу стерпеть, обождать, не верю слову монарха, — много было в этом взгляде, но все же подписал документы.

Так что я — канцлер Российской империи! Когда я осознал, что стал в России вторым человеком… Страх начал просачиваться во все клетки моего организма. Появлялись и сопротивлялись уходу малодушные мысли. Кто я такой, чтобы брать на себя ответственность за миллионы русских людей? Потяну ли? А все ли правильно сделал, или нужно было смолчать, отойти в сторону и развивать Россию исподволь, чуточку, пусть только в рамках предпринимателя и мецената.

Я гнал все эти сомнения прочь, но я всего лишь человек, потому могу сомневаться, ошибаться не могу. Теперь точно не могу.

— Господин канцлер, вы считаете, что Алексей Андреевич справиться? — почитав вторую бумагу, спросил император.

Характерно, что сперва подписал, а после почитал.

— Справится, Ваше Императорское Величество. Тем более, что и я, если того потребуется, могу помочь и сам и посоветовать людей весьма способных к делу, -отвечал я.

— У меня нет возражений, — сказал император.

Конечно же, я не хотел заниматься рутиной разбирательств относительно заговорщиков. Для того, чтобы уметь ковыряться в этой грязи, нужно и время и особый склад характера. Аракчеев должен и тем и другим обладать. Я пока лишь планировал поработать с Алексеем Андреевичем в области артиллерии. Но на это он найдет время.

Кроме того, нужно было бы несколько оттянуть внимание общественности на Аракчеева. Понятно, что те, кто будет интересоваться особенностями разоблачения заговора, о моей роли узнают, тут как не скрывайся. Но одно дело, что обо мне знают избранные, мне с элитами еще предстоит договариваться, иное, что я становлюсь героем или антигероем в лице всего общества. Все-таки Россия пока еще держится на среднем и мелком дворянстве, вот его бы не потерять.

— Что это? — всполошился император.

Не дождавшись ответа, государь быстро подошел к окну своего кабинета, где в последний час мы находились и принимали доклады о состоянии дел. Сюда уже доставлены списки тех, кто лежит связанный в подсобных помещениях, здесь же был составлен первый протокол допроса, это была исповедь Панина, именно с него я предложил начать, но так, чтобы Пален слышал рассказ, как поет птичка певчая — его соратник.

Все тут было… Панин сознался и в саботаже поручений Павла, что сорвал более ранние переговоры с Францией, что подыгрывал и прямо рассказывал англичанам, прежде всего, пропавшему без вести послу Уитворту, планы России и сообщал о состоянии дел в империи. Так что сорок минут было потрачено только для того, чтобы понять, что Панин делал еще до того, как надумал участвовать в заговоре.

Большая работа предстоит Аракчееву и я старался прямо сейчас показать, как я вижу систему допроса и правила составления следственной документации. После я пошлю к Алексею Андреевичу статского советника Цветкова, чтобы он рассказал все то, что знает о делопроизводстве в уголовном праве. Цветкова считаю своим учеником, он многое уже принял из того, что я привнес из будущего.

Сыскной Устав уже скоро будет утвержден, как только напечатаю с десяток экземпляров, предоставлю его Аракчееву. Но это будет очередная реформа не только в делопроизводстве, она затронет также много граней уголовного права. Там будет следующее: как организовать следствие, какие при этом необходимо провести мероприятия, как их оформить, прописан обязательный опрос свидетелей, правила составления протокола, следственный эксперимент, перекрестный допрос, очная ставка, виды улик. Будут перечислены и условия передачи дела в суд. И многое другое. Но об этом позже, ибо за окном…

— Боже Царя храни! — разливался многоголосый хор.

Вся Дворцовая площадь, с выходом на Дворцовую набережную, часть Миллионной улицы — все это была масса людей с факелами, с крестами, молитвами, флагами России. И они иступлено пели гимн Российской империи. Масштаб происходящего на некоторое время даже меня поразил. А ведь пока за происходящим мы наблюдали только лишь из окна, не имея полноты картинки.

Чтобы создать ощущение грандиозности, огромных масс людей, не нужны десятки тысяч человек. Достаточно занять удобную позицию на относительно небольшом пространстве. Не обязательно видеть окончание толпы, мозг тогда рисует ее продолжение. А на самом деле, уже за поворотом почти никого и не будет.

Так у нас и получилось. До десяти тысяч человек подошли ко дворцу и конца им и края не было видно, массовости придавали и гвардейцы, тем более, что их мундиры просто терялись в людских массах. И до того была толкучка у дворца, а теперь… Море из людей колыхалось, волновалось. Каждый по отдельности человек, в этом потоке ничего уже из себя не представлял, толпа получила коллективный разум.

Такое восприятие было у меня, но я сильно надеялся, что ошибаюсь, что все разговоры, все тренировки, ничего не прошло даром, и видимость хауса, на самом деле, лишь отлично срежиссированная постановка. Нет коллективного разума, есть исполнение инструкций и приказов цента принятия решений.

— Чего они хотят? Мне стоит их боя… опасаться, — заволновался Павел Петрович.

— Одно ваше слово, Ваше Величество, и я разгоню толпу! — браво, поедая верноподданическими глазами своего императора, говорил Аракчеев.

Я не удержался и с укоризной посмотрел на Алексея Андреевича. Это на него всеобщее возбуждение и трансфер адреналина в голову так действует? Французская революция ничему не научила? Нельзя силой разгонять этих людей, которые в исступлении кричат во здравие императора.

Пока в толпе нет сакральной жертвы, пока народ не обезумел, почувствовав запах крови, она относительно безопасна. Один выстрел гвардейцев в сторону толпы и все — начало революции, так как в этой толпе немало людей с чувством собственного достоинства. И я не имею ввиду лишь стрелков. Тут есть купцы, тот же мой партнер Пылаев вывел всех приказчиков, продавцов и даже грузчиков. Есть тут и ремесленники, предполагаю, по тому, как растет толпа, присоединяются и другие люди, вероятно, студенты, как наиболее протестная категория во все времена.

— Канцлер, вы считаете, что толпа мужиков — это уместно? Или вы знаете больше моего? — спросил император. — Я не склонен, Михаил Михайлович испытывать больше потрясений, чем уже есть.

— Они вышли с крестами, иконами, с гимном России. Они любят вас, они пришли к вам. Выйдете к людям, Ваше Величество, помашите рукой — они своим правнукам рассказывать об этом будут, — сказал я.

Но хотелось, чтобы государь сам пришел к нужным выводам. Я подводил Павла к такому постулату: «На выручку пришла лишь часть военных, но народ любит императора и предан ему». И государь пришел к этому пониманию.

— Алексей Андреевич, а вы видите среди людей, что толпятся на Дворцовой площади и поют гимн, дворян? Судя по платьям, тут нет богачей, или даже обедневших дворян, — сказал Павел Петрович почти то, что я от него и ждал. — Меня же поразило понимание Павла, как выглядят дворяне, а как иные. На самом деле, во дворе было немало тех, кто одевался очень даже прилично.

И все же, после непродолжительного терзания, сомнений, император вышел к людям.

Это выглядело, как единение народа и самодержца. Павел, стоя на небольшом балкончике, плакал, народ ликовал. Люди надрывались, кричали, взывая к Богу. Стихийно… или не очень, но начался молебен и это было эпично. Все, как один встали на колени, кроме нас, правда, но пришедшие поголовно. Звучали «Отче наш», гремели мольбы о здравии гсоударя.

Находясь в эпицентре такой истерии невозможно оставаться спокойным. Так что даже я, понимая всю подноготную творящегося, пустил свою скромную мужскую слезу. Вначале тихо, но все более распыляясь, я уже скоро чуть ли не кричал молитвы вместе с народом. И, что поражало, — я был искренним.

Но, слава Богу, и этому пришел конец и мы могли с императором перекинуться словами.

— Что дать я могу этим людям? Денег? — спрашивал император.

— Если вы позволите, ваше величество, я быстро отдам приказ и рестораны выкатят бочки с пивом и вином, а на вертелах уже через час будут зариться коровы и свиньи, — сказал я. — Пусть хоть в этом, в малом народ порадуется, если нельзя получить более.

— Да, это будет правильно, — задумчиво сказал Павел.

Я уж было решил, что наживка не сработала, императорский карась не клюнул, но император посмотрел на меня и задумчиво спросил:

— А, что более разве ничего нельзя сделать для этих крестьян?

— Ну не отменять же крепость, ваше величество? Но если будет на то воля ваша, я предоставлю проект, что и как можно было бы сделать для облегчения жизни крестьян, а так же для развития промышленности в России, как выявлять и направлять новых Ломоносовых и Кулибиных из народа, — сказал я.

— У вас на все готовы проекты? Готовились к подобным обстоятельствам? — спросил Аракчеев.

— Я много работал и проектов, действительно, превеликое множество. Что-то может быть внедрено сейчас, что-то сильно опережает время и не нужно России нынче, чтобы не навредить, может только в будущем, — спокойно отвечал я.

— Несите свои проекты на днях, будем обсуждать, — сказал император, осеняя людей крестом, словно был патриархом.

Хотя, он же официально и является главой русской православной церкви, так что может. А вот патриарх… Он нужен только в том случае, если не получится договориться с церковниками и направить эту силу на созидание русского государства.

— Алексей Андреевич, вы назначаетесь генерал-губернатором Петербурга. Согласуйте свои действия с канцлером Сперанским, и наведите порядок в столице. Только чтобы никого, кто молился за меня, не били, но лишь отблагодарили серебреным рублем. А всех схваченных заключенных отправьте в Петропавловскую крепость… Э… Не всех, сыновей моих и жену оставьте здесь, под арестом, — явил свою волю государь.

Павел Петрович достал платочек, вытер проступающие слезы, а так же воду на лице от налипшего и растаявшего снега, после чего вернулся в кабинет.

— Господа, работайте! А вы, господин Сперанский, помните… ГОД! — выкрикнул государь.

Глава 7

Рига

2 марта 1799 года (Интерлюдия)

Ольга Александровна Жеребцова возлегала на полной клопов кровати. Постелив сразу два плаща на это чудесное ложе, красивая, холеная, со сложной прической, женщина дремала. Да, противно было даже приближаться ко клоповнику, но что делать, если других вариантов нет.

Комнату можно было бы взять и более чистую, пусть и задорого. В средствах дама не испытывала нужды. Напротив, половину всей Риги могла купить уже сейчас, а когда добралась бы до Англии, то и целый городок.

Но сейчас иные обстоятельства. Ольга была беглянкой и афишировать свое присутствие никак не могла. Рига насыщена морскими офицерами, причем не только русскими, но и датчанами, встречались даже мальтийцы и пруссаки, хотя последних было меньше всего. Ее могли узнать и вопросов возникло бы большое количество. Кроме того, она не могла бы отказаться от визита в какое-нибудь офицерское собрание, это было бы верхом невежества.

Дело в том, что в Ригу получилось переправить из прусских портов четыре линейных корабля, три фрегата и еще два брига. Это те корабли, что были некогда отправлены на хранение в Пруссию, перед тем, как англичане устроили бойню у Копенгагена за Датские проливы. Теперь в Риге шло комплектование экипажей кораблей, их дооснащение артиллерией, ремонт и покраска. Так что офицеров много, и все хорошие квартиры заняты ими. Кроме того, еще и часть российского флота базировалась в Риге.

Встречаться будь с кем, Ольга Александровна не желала, она хотела только одного — быстрее покинуть эту страну, и зажить яркой светской жизнью в Англии. Чтобы не произошло в Петербурге, кто бы не пришел к власти, Жеребцова понимала, что заговорщики обречены. Были шансы, что к власти придет, скорее не Александр, а Петр Пален, но зачем этому хитрецу Жеребцова? Второй Дашковой, женщиной с хоть какой властью, Ольге Александровне не стать, а на меньшее она не согласна.

У Жеребцовой был один контакт именно в Риге. Она планировала бегство и знала, что это можно осуществить морем. Да, сложно, политическая ситуация не в пользу любимой ею Англии, но англичане умеют играть в темную, так что и среди датчан есть английские агенты.

Завтра… Уже по утру небольшая датская шхуна уйдет в сторону Датских проливов. Но не в Данию пойдет судно, а, сменив флаг на английский, продолжит путь до Лондона. И Жеребцова даже помолилась, что делала крайне редко, возблагодарила Бога, что ей так везет. После долгих усилий, разведенных костров, получилось проломить лед в Рижском заливе, и торговые корабли готовились покинуть Ригу, пока лед вновь не стал прочным, никто из невоенных не хотел участвовать в военных действиях.

Стук в дверь вырвал Ольгу из дремоты. Спросонья, она сразу же обняла большой саквояж и посмотрела, не развязаны ли на ней узлы. Нет, никто не покусился на деньги Жеребцовой. Драгоценности, бумажные деньги ассигнациями, частью рублями, но фунтов было там больше. Почти миллион рублей — астрономические деньги носила с собой дама. А рассчитывала получить еще больше.

Стук повторился, и только во вторую очередь Ольга поправила платье и чуть сдвинула прическу.

— Войдите! — сказала она на русском языке и продублировала на английском.

О том, что Жеребцова остановилась именно в этом низкопробном гостином доме, знали немногие люди. И дама ждала, что за ней придут именно английские агенты. Отсюда и английский язык.

— Мадам? Вы готовы? — спросил мужчина с грубыми чертами лица.

Вошедший никак не ассоциировался с человеком из высшего общества, более того, общество такого человека скорее в компании с разбойниками, или с казаками, которых женщина считала ничуть не лучше разбойников. Жеребцова научилась распознавать людей, чувствовать их. Вот и этого она почувствовала, поняла, что мужчина пришел к ней с плохими намерениями, для нее плохими.

— А к чему, сударь, я должна быть готова? — спросила Жеребцова, нащупывая под подушкой пистолет.

Она, может быть и смогла бы достать оружие, но брезгливое лицо Ольги, а она нарвалась на кишащих клопов, выдало даму.

— Ну, вот, — усмехнулся мужик. — Вот говорят мне, что хитростью можно добиться всего, а я только силой. И опять. Ты, дамочка, ручки держи, кабы я их видел.

— Да как ты смеешь со мной разговаривать, как с хабалкой? — взъярилась Ольга и решительно встала, чтобы отвесить наглецу пощечину.

Федор Дымов, потомственный казак-пластун, смеясь перехватил руку Ольги Александровны, заломил ее и охватил даму. Женское тело прижалось к мужскому. Женщина не хотела так близко соприкасаться с сильным телом казака, а этому мужчине было все равно на ее желания.

Дымов получил указания не церемониться с девкой. Ее собирались «потерять», как и ее любовника, английского посла Уитворта. Нужно было только забрать деньги, составить протокол дознания, чтобы рассказала все, что знала и даже написала под указку то, чего знать не могла. Но это вариант действий крайне нежелательный. Были задумки, как заполучить деньги Жеребцовой и не только те, что сейчас у нее припрятаны в этой грязной комнате.

— А вы сильный… Козак? — проворковала Ольга.

— Да, — засматриваясь в глубокое декольте Жеребцовой, облизнулся, как кот на сметану, Федор.

— Мне нравятся сильные мужчины, — томным голосом сказала заговорщица.

Она поняла, быстро просчитала ситуацию и того человека, что наведался к ней. Нет, Ольга не собиралась распластаться и дать этому чудовищу резвиться на ней, но усыпить внимание, хотела. А потом… Она еще не убивала людей, но готова это сделать.

— Ну так подол задирай, если нравлюсь! — рассмеялся мужик.

— Да как ты… — начала было возмущаться Ольга, но осеклась.

Револьвер смотрел на ее грудь, и не только револьвер, но и глаза мужчины. Невольно, на миг потеряв бдительность, женщина взглянула на свой саквояж. От Федора этот взгляд не оказался незамеченным. Казак, пошедший на службу к Сперанскому, многому научился, в том числе ему преподавали психологию поведения людей в состоянии стресса. Часто люди смотрят в момент опасности на самое дорогое, что у них есть. И это, как оказывается, не тело дамочки, а ее сумка.

— Хорошо, я… буду с тобой, но ты отпустишь меня? — борясь со своими сомнениями, честью, гордыней, спросила Ольга.

— Не могу, — начал свою игру Федор.

Он знал, что ответ «конечно, да», только спугнет даму, она не поверит и ничего не будет. А он хотел, чтобы было. Это он выследил Жеребцову, ему позволили установить с ней первый, но, отнюдь, не единственный, контакт. Сейчас уже вся ущербная таверна взята под контроль стрелков, хозяин сидит на складе, но при этом довольный донельзя. Ему за неудобство и за молчание заплатили сто рублей серебром. Добавить еще немного — и это стоимость всей таверны с хозяином и с его женой в придачу.

Сперва была установлена слежка и обнаружен контакт Жеребцовой. Это получилось сделать сразу по приезду. Дама зря время не теряла. Она летела из Петербурга так, что стрелки одвуконь чуть поспевали. Она ехала даже ночью, а на почтовых станциях ей настолько быстро меняли коней, что было решено позже проверить станционных смотрителей на предмет сговора. По прибытию в Ригу, дама сразу же послала к одному кораблю своего человека. Теперь на этом корабле уже стрелки и должен идти допрос капитана и немногочисленных членов команды.

А с Жеребцовой нужно было еще работать. Тут дело не только в том, чтобы она дала показания, дело в деньгах, слишком больших, чтобы не попробовать их прикарманить.

— Ты один? И кто ты такой? — начала задавать вопросы Ольга.

Она стала вести себя решительно и несколько грубо, если учитывать, в какой ситуации оказалась. Но Жеребцова считала, что она осчастливит этого мужика тем, что он воспользуется лучшей из женщин, уж точно главной красавицей на все сто верст в разные стороны от Риги. Поэтому решила, что имеет право спрашивать.

— Один, меня послал Пален, чтобы я забрал у тебя деньги. Но… я не раб какой, чтобы со мной вот так! Я казак! — выкрикнул Федор Дымов с позывным «Дым». — Он сказал убить тебя и я уже давно мог бы это сделать!

Информация звучала правдоподобно, а Федор так воспылал желанием помять тело этой чистой и холеной бабы, что проявлял до селе недосягаемые для себя актерские способности.

— Пален… вот же дрянь… А я говорила всем, что он если и не предатель, то… — Ольга одернула себя и даже закрыла свой симпатичный, манящий ротик, не менее привлекательной, не знающей трудной работы, ручкой.

— Я один. Еще тебе скажу… Заговор раскрыли и Пален схвачен. Так что я вообще один, — Федор подошел и обнял Ольгу, не преминув при этом помять ее ягодицы.

Жеребцова согнула в локтях руки, приподняла их, чтобы не казаться мужчины, и скривилась, терпя грязные домогательства казака. Она чувствовала себя способной перевербовать мужика, сделать его своим. Отдаться нужно при этом? Что ж… Главное, чтобы никто не узнал о ее позоре. А для этого, когда она ступит на борт шхуны, нужно приказать быстро убить нахала. У нее есть свои люди, своя охрана. Кстати, а где она?

— А где мои люди? — спросила Ольга, когда Федор без всякого «пардону» залез к ней в декольте и выудил от туда весьма аппетитную грудь.

— Да все с ними в порядке, — не отрывая взгляда от раскрывшейся прелести, говорил Федор. — На корабле они сейчас. Одного я приголубил, да связал. Не извольте, милая барышня беспокоиться.

Дымов, как заправский исследователь, мял упругую грудь Ольги, чуть ли ее не выворачивая и рассматривая ее со всех сторон и со всеми подробностями.

— Годная ты девка, так бы и женился, — усмехнулся казак. — Ну так что делать будем? Цыцку мять, али еще чего помнем?

— Ты поедешь со мной? Я хорошо, очень хорошо заплачу, — спрашивала Ольга, перебарывая свой страх и отказываясь принимать свой позор.

— С тобой? Да куда скажешь. Я нынче вольная птица, а коли сто рублей дашь еще, так соколом вокруг тебя виться стану, да всех мышей отпугивать, — сказал Федор, стараясь развязать рюшечки и ленточки на платье Жеребцовой.

— Я сама, увалень ты этакий, еще не ровен час платье порвешь, а у меня гардероб тут скудный, — проворчала Ольга и стала раздеваться.

Федор присел на кровать, деловито, как «баре» заложил ногу на ногу и стал наслаждаться картиной, как из многих одежд постепенно появляется красивое тело еще не старой женщины, но уже явно опытной.

— Иди сюды! — прорычал Федор и притянул к себе Ольгу.

Она, уже полностью обнаженная, оказалась рядом с подушкой, под которой был пистолет. Женщина, не обращая внимания не мужланские «ласки», начала нашаривать рукой оружие. Только что были мысли о вербовке, а теперь только об убийстве.

— Да оставь ты этот пистоль! — сказал Федор, отвернул подушку и достал пистолет, сразу же бросил его в дальний угол. — Не отвлекайся!

Сказав это, Федор уложил Жеребцову и лихо… Она не сразу и осознала, что ее уже пользуют. Нет, Ольге не понравилось. Настолько в ней было укоренено понимание мужика, как грязного, глупого, почти животного, что она не могла думать иначе. А вот Федору было, видимо, очень даже неплохо.

Он крутил Жеребцову, и по разному… пыхтя и похлопывая по белоснежным, чистым и без единого прыща, ляжкам. Ольга же оставалась безвольной куклой, отключив почти полностью свое сознание.

— Нет, ну хватит уже! — в комнату зашел еще один мужчина.

Расширенными глазами, лежа на спине на кровати, пока Федор продолжал «корпеть» над телом, Ольга взирала на новое действующее лицо. Она тихо плакала и ненавидела себя. Привыкшая повелевать мужчинами, Жеребцова, впервые оказалась в такой ситуации, когда растерялась и не могла понять, что делать дальше.

— Командир, ну дай же попользовать. Бабенка же хоть куда, сам говорил, что не жалеть, — взмолился Федор, не прекращая свои телодвижения.

— Ты пользовать ее можешь часами, а время дорого, — сказал Богдан Стойкович, серб, стоявший у истоков становления корпуса стрелков Сперанского.

В комнату зашел еще один мужчина, третий. Он замер, взирая, как Федор «трудится». Лавр был молод и только несколько раз был с женщиной, а тут…

— Что замер? Готовь героину, будем из девки делать податливую животину, — сказал Богдан и уже обратился к Ольге, продолжавшей тихо плакать. — Что, заговорщица, будем сразу говорить, как получить нам два миллиона фунтов, али артачиться будешь?

— В сумке деньги, — пропищала Ольга, пытаясь сбросить с себя Федора, но того даже командир уже не спихнул бы, так мужик увлекся.

— Это, девонька, не то, про эти деньги я даже не говорю, они уже наши. А вот два миллиону нужно в Англии как-то забирать, — сказал Богдан, наблюдая, как Лавр готовил наркотик к применению.

Петербург

4 марта 1799 года

Газеты взорвали общественность. Статьи были уже готовы до начала всех событий и мне оставалось только лишь подкорректировать некоторые нюансы, определить подробности, которые следовало бы осветить, а что и умолчать. Первое впечатление — оно главное, оно задает тон для дальнейшего осмысления. Потому пришлось быстро, но от того не менее тщательно, переработать формулировки и применить нужный уровень пафоса и сакральности, мистификации. Благо, мои писательские навыки только росли, я чувствовал текст.

Информация — это такое оружие, обращаться с которым нужно крайне осторожно, будто сапер устанавливает мину, или же обезвреживает ее. В нашем случае — фугас получился несоразмерно военным достижениям современности, все же даже тротил пока мир не узнал, не говоря об атомном оружии. А выходило, что взрывы предполагались в десятки килотонн человеческих сознаний и эмоций.

День Отведения Господом — такой праздник учреждался отныне и объявлялся обязательно нерабочим днем. Русскому же человеку чаще всего безразличны праздники, во время которых нужно трудится. А вот, когда можно отдохнуть — так все в зачет.

В зачет шло, действительно, все: и то, что государю ангел «нашептал», что есть заговор, что ни один из заговорщиков, как не стремился поднять руку на царя, у него ничего не выходило. Упоминался эпизод с воскрешением Безбородко. Было написано в духе «нельзя говорить с утверждением, но слишком много эпизодов, чтобы не только задуматься, но и уверовать».

Император был деятельным и, чтобы показать государю, что без него и муха взлететь не может, я таскался к Павлу даже со статьями в газеты. Это позволяло создать у монарха иллюзию, что именно он принимает решения, что, как и было ранее, слово государя звучит громче любых звуков, даже звука толпы, иступлено поющей «Боже Царя храни!»

Тут был и психологический момент. Если человек во время стресса только и думает о том, что он сделал не так, или чем заслужил такие кары от Господа, то обязательно найдет причины в себе, и займется самобичеванием, переживанием о своей несостоятельности. Нет, такой государь России не нужен. Холодный разум, или, учитывая некоторую специфику Павла, которая полностью не испарилась, просто разум, — вот что должно руководить политикой нашей Богоспосаемой страны.

И вот я вновь в кабинете государя и снова готов его расстраивать. Но никуда от этого не деться. Некоторых личностей «под шумок» нужно убирать с политической арены, чтобы после не строить многоуровневые интриги. Речь шла о Кутайсове.

— Не верю, не хочу в сие верить! — не кричал, а вполне спокойным голосом, с нотками рассудительности, несмотря на сказанные слова, проговаривал Павел Петрович.

Он держал в руках государственную печать и с десяток бланков гербовой бумаги с подписью его, императорской. Между тем, более на бланках не было ничего. Вписывай себе хоть титул падишаха, и вот, документ готов.

Во время осуществления заговора часть гвардейских офицеров, в данном случае, все сплошь преображенцы, были посланы к Кутайсову. Не мной, это был часть общего плана заговорщиков. Им нужны были факты, чтобы очернить Павла, и многие знали, что в доме Кутайсова такие улики можно найти.

Именно брадобрей был наиболее ненавистным обществу вельможей при Павле. Иван Павлович Кутайсов олицетворял ложность правления Павла. Если государь так обличал фаворитизм Екатерины Великой, то почему Турчонок-брадобрей, не занимания никакого видного поста в государстве, номинальная должность камердинера не в счет, имеет столько возможностей и часто принимает решения за самого императора? Откуда бешенные богатства турчонка?

Так что Кутайсова нужно было убирать уже потому, что общество после всего этого театрального представления, должно увидеть перемены, но и порядок, беспристрастность в правосудии.

— И что, есть ли указы, что написаны не мной? — спрашивал Павел Петрович.

— Взгляните, Ваше Величество, — я протянул еще один лист.

Там было выведена дарственная на немаленькое имение в Нижегородской губернии. Кутайсов хотел «облагодетельствовать» какого-то неизвестного дворянина большим, на пятьсот душ, имением. Что это? Да, просто — дворянин тот лишь подставное лицо, чтобы не светить морду Кутайсова [есть свидетельства, что после убийства Павла, при обыске в доме Ивана Петровича Кутайсова, действительно, были найдены государственные печати и чистые листы бумаги с подписью императора, но это могла быть и провокация, чтобы подставить фаворита Павла].

Он сам себя и утопил. Слишком брадобрей попутал берега. Я, признаться, был готов подложить ему те же самые листы с подписью, идеально подделанной одним умельцем, так как знал из послезнания, что нечто похожее будет найдено. Но, не пришлось напрягаться. Брадобрей, спасибо ему за это, сильно облегчил задачу.

А еще, чтобы точно утопить Кутайсова и захапать его теневой бизнес в виде многих имений, которые, якобы, не его, я подложил письмецо от турчонка, которое он пишет Мадам Шевалье. Что более всего может обидеть и оскорбить закомплексованного мужчину, коим и являлся Павел? Правильно, указание о некоторое несостоятельности в сексуальном отношении. Вот Кутайсов и пишет Шевалье, чтобы она потерпела, мол, понимает, как противно с Павлом, но это нужно для них двоих, для брадобрея и французской шлюхи-актрисы-шпионке. Но эту бумагу Павлу покажу не я.

Кутайсова не было на месте во время активной фазы заговора, и заговорщиков брали уже тогда, как те разгромили дом и нашли-таки доказательства преступлений турчонка.

— Что предлагаете? — спросил Павел, бросая листы с его подписями на стол и провожая их брезгливым видом.

— Конфискация имущества, ссылка в Сибирь, Ваше Величество, — сказал я.

— Все вам имущество забирать, Михаил Михайлович, — пробормотал император, задумался и решительно сказал. — Все конфисковать, провести расследование. Но я должен увидеть его, я пойму, когда Ванька лжет.

— Безусловно, ваше величество. Ивана Павловича уже везут к вам, он хотел удрать заграницу, — сказал я.

— Куда? — удивился император.

— Во Францию, — отвечал я, озвучив собственные, Кутайсова, признания.

Он бежал, так как узнал, не без моей помощи, что его идут убивать, а император уже убит. Вот и стартанул цирюльник с теневыми миллионами за границу.

В целом, я подсчитал, сколько может быть конфисковано денег в казну и пришел к выводу, что с теми моими вливаниями, которые я наметил уже давно, весьма недурственно получается. Порядком девяти миллионов рублей. Если получится еще заполучить деньги Жеребцовой, о которых рассказал на исповеди перед смертью Уитворт, выходит более одиннадцати миллионов. Такое вливание средств при реформировании системы управлении поможет не только смягчить результаты изменений, но и сразу задать некоторый ритм работы министерствам.

— Ну хоть не в Англию бежал, и на том спасибо, — Павел выдавил из себя мучительную ухмылку.

Посчитав, что тему с Кутайсовым нужно заканчивать, увлекать императора иным, я стал раскладывать сшитые в папки листы бумаги. Приходило время реформ и у меня уже давно все подготовлено.

— Что, министерствами своими будете меня вновь бомбардировать? — спросил Павел, следя за моими манипуляциями.

— Ваше величество, но не так важно название, сколь сущность, — сказал я, подавляя в себе усталость от спора.

Я не нашел рациональной причины, почему нельзя назвать новый орган управления министерствами. Вполне привычное для меня название, более распространенное в мире, чем компиляция со Швеции — коллегии. Ну пусть это будут коллегии. Важнее степень ответственности, скорость принятия решений и работоспособность.

— Вы мне скажите, все же, а что меняется? — спросил император.

— Приходит система управления. Кабинет министров — это исполнительная власть, она исполняет закон, министр ответственный перед вами, за то сферу деятельности, министром которой является… — объяснял я.

Коллегии для современного мне мира — это уже анахронизм. Нет никакой системы работы в коллегиях. Да, можно реформировать сами коллегии, но мне больше было понятна система с министрами. Президент коллегии сейчас — это какой-то представитель, председатель, спикер. Он не принимает решений, он, по сути и не ответственный за принятие решений, которые выносятся на обсуждение.

Часто происходит так, что нужное решение принимается исключительно долго, без должной реакции на все более ускоряющиеся процессы управление отраслями. Это собраться нужно, прибыть из своих поместий, поговорить, поесть, выпить, поесть, поехать домой поспать. Нет там, в коллегиях работы. Тот же Гаврила Романович Державин — Президент Берг-коллегии. Чем она занимается? Да уже и ничем, почти что, как и сам Державин.

Министр — он тот, с кого можно спросить за неудачи, кто будет получать награды за успех. Это скорость принятия решений, это индивидуальная отвественность. Так что реформа подобного рода не просто нужна сейчас, она должна была состояться еще условно вчера.

— Пусть так, но что по именам? — согласился император.

Да, я предлагал и людей, которые должны были занять министерские кресла. И тут было много сложностей. Я хотел добиться правительства «народного единства», пусть о народе речь идет опосредовано, как, впрочем, и о единстве. Хотелось привлечь к делу как своих условных соратников, так и тех, кто мог бы оказаться в оппозиции, но не был запятнан в заговоре.

Конечно, расследование идет, Аракчеев скрупулёзно ведет следствие и не отказался от помощи моего ставленника Льва Цветкова, который отвечает за правильность делопроизводства и соблюдение всех необходимых процедур. Он мало спят, работает следственная группа из полусотни человек, но все равно, говорить о том, что в самое ближайшее время следствие будет закончено, не приходится. В России подобные дела могут длиться и дольше десяти лет. Нам бы управиться за полгода.

Слишком много действующих лиц набралось, каждому нужно определить степень участия в заговоре, состав преступления. А тут еще приходят данные, что в Смоленске началась какая-то буча. То ли восстали два полка, то ли солдаты не подчинились приказам офицеров и отказались восставать. Я знал о подготовки там восстания, но по моим агентурным данным, все, вроде бы, затихло. Но, как видно, что-то произошло.

Но на этот счет есть решения. Уже отданы приказы в Москву, где перед очередным переходом обосновались три казачьих полка. Вот их, вместо театра военных действий, пошлют подавлять театр абсурда, который устроили несколько обиженных офицеров.

Вообще в армии не все однозначно, и я работаю над тем, чтобы понять, чего ожидать. Немало офицеров, ныне воюющих со Швецией, сочувствовали заговорщикам. Пока не приходили данные, что кто-то взбунтовался, или идет маршем на Петербург, думаю, что авторитета Суворова хватит, чтобы этого не допустить. Но все же… Хотя такие громкие события не могли проходить бесследно, без повышения температуры в российском обществе.

— Пусть будут министерства. Мы воюем со Швецией и все шведское отныне мне чуждо, хотя министерства — это английское… и французское… Хорошо, министерства! И мне понятно, почему вы хотите видеть там министром юстиции Державина, даже против ничего не имею, Васильев, как министр финансов, меня устраивает. Но Александр Куракин… Он ваш друг? Или желаете мне угодить и ходатайствовать за моего друга детства? Более никакого фаворитизма! — говорил император.

А как я мог не попробовать наделить кого-нибудь из Куракиных министерством? Понимаю, что даже Александр Борисович, самый способный из трех братьев, несколько не тянет в качестве исключительно деятельного государственного деятеля. Немного ленив, где-то не исполнителен, но он свой, он не предаст, да и добро нужно помнить. И пока такое время в стране, нужны надежные, верные люди, чтобы они были сильным противовесом иным.

— Кочубей? Я только хотел подписать указ о даровании ему титула графа. Толковый малый, но за него ходатайствовал Александр Павлович, мой бунташный сын, — сказал император, всматриваясь в предлагаемые фамилии.

— Ваше величество, Виктор Павлович Кочубей — это человек молодого поколения, он полон надежд и чаяний о наделении крестьян лучшей долей. Вместе с тем, он осторожный и не станет требовать отмены крепости сразу и решительно. Как министра Внутренних дел, можно было его поставить. Год… Если никаких результатов не будет, вы вольны всех выгнать взашей, — отвечал я.

В целом я выделял следующие министерства: Просвещения, внутренних дел, юстиции, с Державиным, министерство военных сухопутных дел, морских сил, иностранных дел, министерство развития сельского хозяйства и промышленности, министерство заморских земель.

— Заморских земель? — удивлялся Павел.

— Ваше величество, до меня уже дошел гонец из Русской Американской компании. В ваше подданство хотят войти Сандвичевы острова с крупнейшим островом Гавайи. Это контроль за северной частью Тихого океана, — попытался я объяснить наличие такого министерства.

— Нет, это я не принимаю, — категорично отвечал Павел. — В подданство подумаю, принимать ли. После это обсудим.

Я должен был попытаться. Почему-то Павел не решителен в делах заморских. Сейчас существует окно возможностей серьезным образом закрепиться в Америке, да и в Полинезии. Эти регионы, при должном внимании, могут создать серьезное подспорье к развитию не только РАК, но и всей Российской империи.

Пусть сейчас не столь очевидно, насколько важен этот регион, где можно и нужно возделывать каучук, выращивать кофе и какао, контролировать торговлю и поддерживать русский Дальний Восток с колониями, но я же знал историю. Будь налаженной инфраструктура, будь у России прочная опора в Тихом океане, разве могла бы идти речь о проигрыше в русско-японской войне? Это еще и золото, добывать которое без хотя бы элементарной логистики и прикрытия с моря, просто нельзя, ибо отберут. Калифорнийское золото, недра Аляски, меха — все это очень и очень важно.

Ну, если пока не получилось императора пронять, то буду действовать и далее, добьюсь своего так или иначе. По крайней мере, сработал фактор наибольшей раздражительности. Несуразность, по мнению государя, связанная с появлением министерства заморских территорий перевесила иное — создание министерства сельского хозяйства и промышленности. Вот тут мог взбелениться император и посчитать, что вмешиваться в дела помещиков нельзя.

Ну так мы и не так, чтобы вмешиваться собираемся. Просто создавать условия для специализации регионов и внедрения новых технологий, начинать разрабатывать химическую промышленность в области удобрений. К примеру, ну какие хлеба в Белой Руси? Никакие, там почвы не подходят. А вот молочная продукция, лен, конопля, картофель, сахарная свекла — это нормально, пока наркоманы не расплодились и не стали обирать коноплю. Тут же переработка льна, создание под него текстильной промышленности. А где картофель, выжимки из сахарной свеклы — там свиноводство, консервы.

Сахар — так и вовсе отдельная и очень прибыльная отрасль. И технология уже апробирована. Четыре сахарных завода будут работать в поместьях, которые частично или полностью под моим контролем. Во Франции идут только опыты в этом направлении, так что мы опережаем и есть мысли, как опыты по созданию сахара в Европе несколько подорвать дешевым русским сахаром. Относительно дешевым, разумеется. Но когда технология отлажена, когда идет уже второй год селекция сахарной свеклы, сложно конкурировать с нами. Так что раньше, чем завалим внутренний рынок, я рассчитываю хорошо поторговать сахаром за рубежом.

— У меня есть есть сомнения о целесообразности министерства здравоохранения. Вы что решили строить больницы повсеместно? Разве этого не хотели до вас? Но где брать деньги на все это? — вполне резонно задавал вопросы государь.

— Я вкладываюсь миллионом в это дело, ваше величество. Но я не в пустоту кидаю свое серебро. Уже есть ряд лекарств, которые может производить Россия и продавать. Это то, что будет приносить прибыль. Да, она не покроет все расходы, напрямую, но косвенно, вполне. Создание военных полевых современных лазаретов, система сортировки раненых, их лечение по уровням, когда и в полевом госпитале, когда с отправкой дальше — это стоит многих жизней. А еще в России умирают дети… Много детей, подданных вашего величества, которые могли бы платить подати. Создание сети больниц, фельдшерских пунктов, учебных заведений… — распылялся я.

— Полно-те, Михаил Михайлович, понятно все это. Миллион вложите своими? Похвально. А куда еще вложите миллион? Всю Россию даже с вашими миллионами не накормить, — резонно сказал император.

Я понимал это, но все мои предприятия — это не про деньги мне лично. Того же миллиона хватит для прокорма и шикарной жизни, мне даже имения для того хватит. Я хочу ускорить промышленную революцию в России, проломиться через заросли невежества и ретроградности, и я буду бороться на этом поле, пусть и осознавая, что полной победы не видать.

— Более я не намерен говорить о серьезных делах. Понимаю, что вы хотели бы обсудить создание Государственного Совета, но мне нужно посоветоваться, пусть бы и с дочерями. Мне кажется, или вы стремитесь ограничить в России роль монарха? — сказал император и сперва веселое выражение лица стало задумчивым и настороженным.

— Всегда и во всем воля ваша, государь, наипервейшая и единственно властная. Но сколько государям на Руси работать? Есть подданные, пусть и они послужат на благо. А будут плохо служить, так замените, — сказал я.

— И вас? — вновь лукавая улыбка посетила лицо государя.

— И меня, — пришлось согласиться мне.

— Ступайте, я знаю, что Безбородко прибыл во дворец, поговорите со своим покровителем, — сказал Павел и отвернулся к окну, показывая, что весь лимит внимания государя на сегодня, я вычерпал.

Ну так и на том спасибо. Павел слово держит и ни одну из пока предложенных реформ не запорол. Правда ни одну еще не подписал, но такие решения с кондачка не принимаются. И я знаю, что государь консультируется. Кстати, с тем же Безбородко, для чего бывший канцлер Российской империи и прибыл на изготовленной на моем заводе инвалидной коляске.

А вот другой консультант Павла, Федор Васильевич Ростопчин, оказавшийся по странному стечению обстоятельств в Петербурге по время известных событий, мог бы несколько подпортить ситуацию. Я разговаривал с бывшим фаворитом Павла и предложил лоббировать Растопчина на пост Председателя Государственного Совета. Если Федор Василевич не дурак, а он лишь однажды проявил недальновидность, когда стал интриговать с императрицей, то и Ростопчин окажется на моей стороне.

— Ну, Михаил, ты как-то даже за несколько дней и вырос, возмужал, — встречал меня Безбородко в одной из комнат Зимнего дворца. — Новые чины преображают человека.

— Я рад видеть вас, ваша светлость, — польстил я, обращаясь к Александру Андреевичу, как к князю.

— Вот что, Миша… — Безбородко задумался, а после решительно продолжил. — Я тебя наследником оставлю. Миллион только отдам племяннику, а то проклянет. Но не тебе сии деньги, дом только мой со львами занять можешь, а деньги употреби на развитие страны и… Малороссии моей столь любимой.

— Ваша светлость, я… — начал было я возмущаться, намереваясь, приличия ради, отказаться от такого подарка судьбы.

— Миша, мы оба знаем, что ты возьмёшь деньги. Оставь пустословия для другого случая, когда о дамах разговаривать станем, мне все равно уже о дамах нельзя думать, так что там можно попусту говорить. А в остальном, я поддерживаю твои начинания. У меня так не получилось, много воевать приходилось при дворе и сил тратить, пробиваясь наверх. Поздно… Вот и болезнь эта. Я живу благодаря тебе, и мне нравится то, куда ты хочешь завести Россию. Но с Англией пора примеряться. На том настаиваю, — выдал речь Безбородко.

— Только еще пару дел, ваша светлость, и они сами прибегут. Нужно отработать покушение, — сказал я.

Глава 8

Лондон

7 марта 1799 года (Интерлюдия)

Уильям Питт-младший смотрел на своего оппонента с полными разочарования глазами. Ранее Генри Аддингтон, будучи главой оппозиционной коалиции против премьер-министра Питта-младшего, проявлял исключительное дружелюбие и шел на переговоры по любым вопросам. Пусть публично два политика и поливали друг друга грязью, без этого было никак нельзя, но кулуарно они всегда имели общий язык и даже схожее решение многих вопросов, даже судьбоносных.

Отношения между двумя ведущими политиками Англии изменились не сразу, не после того, как Великобритания проиграла в Ирландии и до сих пор не выработана стратегия, как возвращать остров, без которого, как оказалось, английская экономика сильно страдает, хотя ранее считалось иначе. Даже не после того, как была, по сути, упущена Россия и начались серьезные проблемы с торговлей. Ведь Англии нужно было восстанавливать флот, первенство Роял Нэви на море стало под вопросом. Лес, пенька — Великобритания зависит от этих поставок, решить проблему которых из Канады не получается, все же французский флот существует и действует.

Сперва Аддингтон отказался от традиционных совместных обедов по воскресеньям. Тогда провалилась авантюра с Данией, и Англия, несмотря на сложную победу, не добилась существенного преимущества в Датских проливах уже потому, что не контролировала их с суши. Теперь Дания оккупирована французами. И это серьезный проигрыш Великобритании.

Когда пришли сведения, что один из двух английских корпусов в Швеции был разбит, а шведский король чуть ли не разрывает отношения с Англией, обвиняя ее в первых военных неудачах, Аддингтон не пришел на приглашение к премьер-министру на прием. К слову, тогда многие поспешили «заболеть» и не явиться. Это уже означало, что оппозиционер хочет показать обществу, насколько не согласен с проигрышами Англии в последние месяцы.

Но как только стало известно, что заговор в России потерпел поражение, а русским удалось еще до завершения расследования что-то накопать по английскому участию в покушении на убийство императора Российской империи, Аддингтон перестал говорить с Питтом-младшим. А сам премьер-министр стал почти что нерукопожатным.

Ну, а когда пришли новости из Петербурга, что там арестованы все английские торговые представительства, которые русские обвиняют в пособничестве заговору, Питту-младшему уже перестали подавать руку даже его близкие соратники, жена и та стала ссылаться на «больную голову» и уходить спать в свою спальню. Безусловно, не было никого в английском парламенте, кто не поступил бы так же, как премьер-министр. Вся эта напускная честность, что нельзя было покушаться на русского императора, а теперь Питт вне общества — это, скорее, наказание премьер-министру за неудачу.

С тем же Аддингтоном обсуждался вопрос заговора, производились наброски мероприятий, которые следовало бы сделать в первую очередь для возобновления дипломатических и торговых отношений с Россией. Даже были мысли о том, чтобы сдать русским Швецию, точнее повлиять на то, чтобы быстрее новый русский император и шведский король заключили мир. А после… Франция. Новая коалиция, где Россия играла бы важнейшую роль, подставляя свою армию под артиллеристские выстрелы Наполеона.

Так что о происходящем в России и назревании заговора знал и Аддингтон, да и не только он, но все причастные теперь делали вид, что Питт-младший настолько зарвался, настолько бесчестный человек, что решился на преступление против монархии, пусть и русской.

А впереди очередной промах, теперь во Франции. Наполеон, этот корсиканец, по агентурным данным, готовит свою коронацию и хочет стать императором.

Мало того, так случился период прозрения и адекватности у короля Георга III, который чаще считался помешанным. И то, что узнал английский монарх, к удивлению многих, не повергло Георга вновь в приступы безумия, а заставило активничать. Король пригрозил, что распустит парламент, хотя и не смог бы этого сделать, так как объявлен безумным. Но политический кризис деятельный король только усугубит.

— Генри, если ты со мной будешь молчать, то поверь, в прошлом друг, я молчать не стану, — сказал Питт-младший, улучив возможность оказаться рядом с Аддингтоном.

— Что ты можешь рассказать, Уильям? Как мы с тобой спорили? Прими свою Голгофу, в прошлом друг, ибо распят будешь за Англию, за все наши грехи, — сказал Генри и попытался уйти, но Питт перехватил его руку.

— У меня есть записи всех наших разговоров. Похоронишь меня, Генри, передам все бумаги газетам и проплачу публикации, — прошипел Питт-младший, отпустил руку Аддингтона и пошел дальше.

Предстояло выдержать всеобщее порицание во время заседания парламента, после выслушать вотум недоверия и лишиться поста премьер-министра. Мало того, так Питт делал самоотвод из партии тори, предоставляя, впервые за долгое время, всю полноту власти вигам. Молодой Роберт Банкс Дженкинс с сегодняшнего дня будет возглавлять партию тори. Мало шансов у партии отмыться от политики Питта, но без бывшего премьер-министра в своих рядах, это сделать станет чуть легче.

Становясь на трибуну напротив своего задумчивого, озадаченного угрозами, оппонента Аддингтона, Питт-младший шел, словно на эшафот. В Англии не использовали пока гильотину, но от этого не легче, даже тяжелее осознавать, что и казнь бывшего премьер-министра вполне возможна.

Питта встречали всеобщим улюлюканьем и топотом ног. Уважаемые члены английского парламента не стеснялись на эмоции, высказывая свое негодование тому, кому еще не так давно рукоплескали. Любовь в политике еще более ветреное понятие, чем мимолетные чувства ловеласа. И Питт это знал, был готов к такому приему, потому выдерживал все выплески эмоций парламентариев, превратившихся в толпу.

— Здесь и сейчас должен был произойти суд, — нерешительно начал говорить Аддингтон. — Но должны ли мы своего же человека судить за то, что он хотел лучшего для нашей Богом любимой страны? Да, не получилось, да, ошибся, за это лишиться всего в политике. Но больше? Мы не оставляем права ошибаться, но нет людей, которые этого не делают.

— Мистер Аддингтон, вы не перепутали свою роль? — выкрикнул новый лидер тори Дженкинс.

«С тобой мы не сработаемся», — подумал Гари Аддингтон.

На самом деле, лидер партии вигов и будущий премьер-министр собирался не просто топить своего бывшего товарища Питта, он хотел сделать это предельно жестко. Но что, если Уильям Питт решится-таки опубликовать какие-то там записки? Это же такая бомба, что еще больше подорвет и так израненную политическую систему страны. Ну и Аддингтону тогда придется стоять на месте Питта.

И тут Уильям подмигнул своему бывшему приятелю, поняв, в какой ситуации все оказались. Если Аддингтон не станет топить в мутной воде бывшего премьер-министра, то сам захлебнется мутью. Как стало очевидно, лучше видеть премьер-министром бывшего товарища, чем соратника Дженкинса, который готов самоутвердиться на унижении бывшего руководителя партии тори.

— Я призываю первого свидетеля пагубности политики сера Питта-младшего, — нашелся, наконец, Аддингтон. — Адмирал флота Горацио Нельсон!

Аддингтон выкрикнул имя адмирала, и сразу же в зал замедания парламента, где сейчас начался сущий спектакль, вошел Нельсон. Выбор этой фигуры в качестве одного из свидетелей пагубной политики Питта-младшего, был вызван тем, что в Англии сложно найти более цитируемого и упоминаемого человека, чем Нельсон, с которым связывали возрождение флота. А еще Горацио заставил о себе разговаривать из-за любовной связи с леди Гамильтон, и при этом дружбе с ее мужем. Так что спектакль, можно сказать, пригласил в свою постановку, звезду.

Горацио Нельсон, пройдя уже не одно разбирательство по делу спорной победы у Копенгагена, был вынужден пойти на такой шаг, чтобы обвинить во всем Питта-младшего. Покровители адмирала в парламенте и во флоте непрозрачно намекнули, да чего уж там, прямо сказали, что премьер-министра хотят обвинить во всех упущениях и это прямой сговор ведомств. Иначе придется проводить проверки всего и всех. А еще, от того, что сейчас скажет Нельсон, зависит, останется ли он командующим английским флотом на Балтике или вовсе уйдет в отставку.

— Видели ли вы целесообразность в том, чтобы начать войну с Данией? — последовал вопрос адмиралу.

Разве нужно было такие вопросы задавать исполнителю, адмиралу? Нет, конечно, как и тем военным, которые проиграли в Ирландии все, что могли. Были и представители от землевладельцев, которые лишились земель в Ирландии. Были обвинения… потом новые… снова свидетели, весьма странные, но все обвиняли Питта.

Все это делалось лишь по одной причине: найти виноватого, да и закончить на этом весь кризис, чтобы жить дальше. Особое внимание уделялось отношениям с Россией. Именно об этом было принято решение, даны указания газетчикам, особо тщательно написать, чтобы в Петербурге точно поняли, что англичане ни в чем не виноваты.

Страх перед франко-русским союзом был очевидным, а в провале отношений с Россией обвиняли именно Питта-младшего. Обнаружились и те уступки, на которые согласна пойти Англия. К примеру, бывшего премьер-министра обвинили в том, что он так и не пропустил закон об открытии русского торгового представительства и не допускал русские компании, если такие вовсе были, к Лондонской бирже. И не важно, что не было в английском парламенте ни одного депутата, который бы выступал за то, чтобы дать русским в торговых отношениях если не равноправие, то что-то похожее на это. Важнее было прямо сейчас определить проблемы и сделать посыл в Россию с верой в то, что русские сами прибегут мириться.

А в это время корабль, бывший ранее под датским флагом, уже заходил в Темзу. На борту было немало людей, но важнейшей персоной была женщина, сильно изменившаяся в лице, неестественно за короткое время похудевшая. Ольга Жеребцова, уже не могущая существовать без наркотиков, еще не до конца осознавала, как она «искренне» хочет отдать те деньги, что были отложены на убийство русского императора.

Петербург

10 марта 1799 года

Работать так, как здесь не умеют, делать то, что пока еще не знают, как именно делать, создавать форматы деятельности такие, чтобы вызывали не только недоумение, но и принятие, как эффективных. Вот, пожалуй, озвучивание миссии первого этапа моей деятельности на посту канцлера Российской империи.

Я собирался задать новый тон работы, определить на десятилетия, как минимум, уровень бюрократии в России. Это настолько сложная задача, что даже я, человек, который в иной жизни работал в министерстве, а еще и на Контору, рискую не потянуть. Может не хватить и того трудоголизма, который мне передался от реципиента. Но нельзя же не делать то, что доказано временем, как наилучшее? Нельзя!

И я работал над тем, чтобы выявить все лучшее, минимизировать вероятность ошибок. Исходил при этом из опыта многих поколений русских и зарубежных бюрократов, конечно из своих убеждений, тоже.

Было ощущение, что я собираюсь плыть против течения горной реки. Как любитель искупаться в любом водоеме, правда, чаще это было в прошлой жизни, могу сказать, что против течения даже равнинной реки не так чтобы удобно плыть, а уж что говорить о горной, то и подавно. Но я буду плыть, я уже, если не мастер спорта по подобному плаванию в системе бюрократии, то не новичок, точно.

За два дня я провел переговоры со всеми потенциальными министрами и даже с их товарищами. Если с Алексеем Васильевичем Васильевым мне не нужно было встречаться, потому что знал и его, и то, как этот человек умеет работать и разбираться в экономике, то с иными пришлось повозиться.

Получилось подтянуть Николая Борисовича Юсупова на должность министра культуры, а его товарищем был поставлен Шереметев. Да, именно тот, которого можно было бы считать моим врагом, но так даже лучше. Я показывал, что уважаю аристократические элиты, ну, и что ради общего дела могу забыть все возможные обиды. А еще я рассчитывал на то, что эти господа будут участвовать своими капиталами в будущих свершениях. Как рассчитывал? Надеялся, что мой пример, пример Безбородко, станет заразительным, ну хоть чуточку.

Ситуация давила и психологически, а волнение провоцировало головную боль. Это перед первым заседанием Комитета министров я давал выход переживаниям. Чем больше их выйдет сейчас, тем легче мне будет обуздать эмоции внутри себя после. Такая уж специфика моего сознания, организма, что странным образом актуальна и для второй жизни, в новом теле. Я чаще всего умею взять себя в руки, но бываю и весьма эмоциональным.

Мне нужно было уже выходить в просторный зал, где посередине расположился большой стол с стульями по обе стороны, как и в его изголовье. Это зал заседаний Комитета Министров Российской империи, где я должен начальствовать, как канцлер и глава министров. Вот он — то ли звездный час, то ли… К черту, прости Господи, все эти сомнения!

— Добрый день, господа! — решительно распахнув дверь, я вошел в зал.

Меня приветствовали стоя, иное и не предполагалось. Здесь только те, кто согласился подчиниться, кто не стал искать отговорки, только чтобы не быть под властью какого-то там поповича. На самом деле, тот же Федька Ростопчин, когда начал при собеседовании ерзать и требовать неких особых к нему отношений, не посмел бы назвать меня ни поповичем, ни как иначе, даже в моем отсутствии. Но он показал, что не хочет… Вот и нет его здесь.

Кстати, я только при близком общении с Ростопчиным проникся, что он, ни много ни мало… тварь. Сволочь, которую еще поискать нужно. И даже с таким готов сотрудничать, однако, «оно» не пожелало. Но будет Государственный Совет, там такие Ростопчины и смогут заседать с важным видом, пока министерства будут работать ГосСовет — это же моя реформа, почти что полностью слизанная с проекта того самого Сперанского-реформатора из иной реальности.

Между тем, на мое приветствие все поклонились.

— Прошу садиться, господа! — сказал я, присаживаясь на стул во главе большого стола. — Прежде всего, я благодарю вас, господа, что ставите величие русского императора и нашего Отечества превыше всяких амбиций и гордыни. В первый и в последний раз мы обращаемся к теме, которая может вставать между нами. Я ваш глава, вы подчиненные, несмотря ни на мое происхождение…

Я посмотрел на Александра Куракина, давая тому понять, что знаю, как именно он высказывался обо мне. Это было в духе: «Мой сукин сын этот Сперанский, если бы не я, так… а вот теперь я… и он мне кланяется будет». И пусть слова звучали в узком круге людей, где из чужих было всего несколько человек, а так все братья Куракины, но все же.

— Предупреждаю и об ином, господа, мы все на испытательном сроке. Месяц государь и я смотрим за вашей работой, также его величество наблюдает за мной. И я никак не могу разочаровать своего монарха. А еще Россия сейчас в таком положении, что есть только два пути: это упадок или взлет. Я за второе, господа, — продолжал я свою речь.

Меня слушали, не могли не слушать. А я старался накручивать и себя, и своих министров ответственностью, чувством патриотизма. Прекрасно понимаю, сколь эфемерные эти понятия, особенно для таких прожженных аристократов, с которыми мне приходится общаться. Но даже им не чуждо на часик, на денек, но побыть патриотами, запомнить, что значит гордиться своей Родиной, а не сравнивать ее в уничижительном отношении то с Францией, то с Англией, не дай Бог с какой Австрией или Швецией.

— Вы, господа, все знакомы друг другу. Но среди нас есть человек, который присутствует сейчас на заседании, он будет и в дальнейшем появляться, не будучи министром, но оставаясь товарищем министра. И, насколько я знаю, господин Гаскойнов, не частый гость в обществе, чтобы быть знаком с такими важными господами, как вы, — витиевато представлял я Карла Карловича Гаскойнова, шотландца, уже ставшего подданым русского императора.

Если Румянцев будет моим замом, вице-канцлером, но совмещать при этом пост министра сельского хозяйства и развития промышленности, то Гаскойна, как товарища этого министерства, я хотел ставить на контроле развития промышленности в России и в деле внедрения новшеств. Получается, что за русский промышленный переворот будет отвечать шотландец.

Но кто еще? Я думал каких Строгоновых привлечь, но нет тех промышленников, выродились, хоть и фамилия существует, то же самое о Демидовых. Иные лишь некоторое понятие имеют о промышленном перевороте. А вот Гаскойн — он в курсе стольких новшеств, да и перспективных проектов, что мне не придется днями и ночами заниматься внедрением технологий. И в России-таки свершиться этот самый переворот в хозяйственной деятельности. Мало того, так и Николай Тарасов уже записан в министерстве, как советник.

Ну а Николай Петрович Румянцев больше будет меня замещать, да заниматься не оперативной работой, а, скорее, стратегией.

— У вас на столах, господа, папки, в которых подробным образом описаны ваши должностные обязанности. Я давал вам похожие документы, каждому на изучение, раз вы тут, то согласились с тем режимом работы, который я вам положу. Себя я жалеть не буду еще более, — сказал я.

На столах, напротив каждой из табличек с именем и должностью, лежал ряд документов, первым из которых были функциональные обязанности каждого из министров. Если бы я не был готов к реформе управления в Российской империи, то одну такую инструкцию я разрабатывал бы не менее трех дней, даже если бы отключился от всех остальных дел.

Но я готовился загодя, вспоминая нюансы, присматриваясь к специфике современного мне мира, чтобы некоторые вещи не были слишком инновационными и сложно исполнимыми для современных чиновников. Им и так предстоит со многим столкнуться впервые.

Готово и штатное расписание, определены должности в министерстве. К примеру, у каждого министра будет товарищ, а также советник, который может меняться в зависимости от желания и потребности министра. Есть канцелярия и ее возглавляет обер-секретарь. Он ведет документы строгой отчетности, такие, как книга входящей и исходящей документации. Пока эта книга будет одна на все министерства, после, по мере поступления обращений и увеличении документооборота, их станет много.

И так далее. Такую систему Комитета министров и министерств в отдельности нужно было выстрадать, понять, ошибиться, снова построить. И важно не забюрократизировать, не превращать Россию в сатирического условного гоголевского «Ревизора». Но и без документооборота никуда. Так что и это я продумывал, выделяя обязательные документы и те, которые можно было бы не вводить.

— Господин канцлер, подписывая этот документ, мы обязуемся в срок до месяца отвечать на любой запрос от сторонних лиц? В Сенате даже после вашего вмешательства нынче до двух месяцев на ответ, — заметил Николай Петрович Румянцев.

— В Сенате нет особых отделов, вы же обязуетесь разбирать только дела, которые относятся к министерству. Если справляться не будете не потому, что плохо работаете, а по причине многочисленности прошений, то поможем, — отвечал я.

— Сие прожектерство. Я знаю вас, господин Сперанский, мы вместе с вами экспедицию в кругосветное плавание отправляли, но тогда проект был более понятным, — выразил скепсис Юсупов, министр культуры и просвещения.

И вот такие претензии, или похожие на них, прозвучали почти ото всех собравшихся. Можно было подумать, что я набрал не команду для работы, а бунтарей и саботажников, но это не так. Было бы странно и неестественно, если бы люди, привыкшие работать совсем не так, как я предлагал, не говорили о неработоспособности системы. Они не пробовали, а я знаю, что внедряемые мной нормы — это основа основ работы не только министерств, но и любой серьезной организации.

— Нововведением будет создание еще одного органа — Министерского контроля. Им будут заниматься мои помощники, а головой станет Лев Алексеевич Цветаев. Вы знаете его как секретаря Сената и моего личного секретаря. У него будут свои ревизоры. Задача этого органа, прежде всего, указать на ошибки и неправильный документооборот, а уже после выявление преступлений.

— И все это одобрил государь? — проявил сомнение Николай Петрович Румянцев.

— Да, — скупо отвечал я.

Многие просто молчали. Державин, как, безусловно, гениальный человек, но все же еще и конъюнктурщик, не встревал в споры. Васильев? Так у него, по сути, ничего не меняется. Александр Борисович Куракин молчал, как говорят в народе «в тряпочку». Он получал пост министра иностранных дел и прекрасно понимал, что это не аванс, это мое должностное преступление, долг, возвращенный сторицей.

— Итак, господа, мы все познакомились, на этом совещание объявляю закрытым, если нет вопросов. У вас три дня ознакомиться с теми предложениями, что у каждого на столе, и определить не только свое отношение, но и внести предложение, — сказал я, но не спешил подниматься со стула.

Чувствовалась недосказанность, и я ждал вопросов.

— Где деньги брать на первую ступень изменений? — спросил министр финансов Алексей Иванович Васильев.

— А вы, господин министр, разве уже оплатили коллегиям содержание? — спросил я, прекрасно зная ответ. — Вот и перенаправьте на министерства. Но вопрос не праздный. И я заявляю о том, что собственными средствами стану оплачивать работу Комитета министров на первых порах, ну, и господин Безбородко на это дает миллион. Я даю два миллиона.

На меня уставились не удивленные глаза, а ошарашенные. Должности и чины получают, чтобы улучшить свое финансовое благосостояние, оттяпать новый кусок земли, получить дома. Но точно нет таких чиновников, которые готовы рисковать своими средствами во имя Отечества. Это как с крепостничеством, которое на словах многих злейшее зло, но единицы тех помещиков, кто готов менять положение дел на земле.

— Я так понимаю, что мера исключительная, но мне не нужно знакомиться даже с бумагами, я уже понимаю, что этого не хватит. Только министерство внутренних дел потребует на начальном этапе становления полтора миллиона рублей. Я же правильно понимаю, что вы, господин канцлер, намерены провести реформу полицмейстерства, учредить новый сыскной орган? — возмутился Васильев.

— Да, и миллион рублей, которые дарует на развитие нашего отечества его светлость граф Безбородко, пойдут на устройство министерства внутренних дел, — отвечал я.

Виктор Павлович Кочубей, это было отчетливо заметно, с трудом скрывал улыбку. Да, это его дядя, бывший канцлер Безбородко, давал деньги племяннику, чтобы тот освоился в своем министерстве и начал реформы.

Не то, чтобы мне пришлось пойти на уступку Безбородко, я и сам хотел пристроить Кочубея в Комитет министров. Виктор Павлович был олицетворением перемен, его знали в обществе, как реформатора и очень прогрессивного. Может быть, и не тому достается портфель именно министра внутренних дел, в состав которого войдет Третье Отделение, создавать которое я намерен по принципу николаевского. А, может быть, как раз-таки и тому. Он деятельный, его дядя настроил на серьезную работу. И дай Бог Безбородко еще несколько лет, а лучше больше, прожить, так как своим советником я определил именно его.

Пока, несмотря на то, что только-только был задушен заговор, нет серьезных потрясений в России. Нет той интеллигенции революционной или пролетариев, брожений в армии, которые станут возможны через сто лет, если конечно я не повлияю на развитие событий.

— Итак, господа, за работу! — сказал я, поклонился и вышел из зала, оставляя министров.

Пусть пообщаются между собой, пусть обсудят, что и как делать. Я приму самоотводы, если такие появятся. Но все собравшиеся должны понимать, если они уйдут сейчас, то их карьера сильно пострадает. Они сейчас уйдут от сложностей. А завтра что, разве станут, вдруг, работягами? Нет.

— Ваше величество, — выйдя за двери, я столкнулся нос к курносому носу императора.

— Я все слышал. Вы… Вы ждете невозможного. Так работать? Да никто ранее не делал всего того, что вы требуете от министров. А еще… Миша, а ты не сильно замахиваешься в законах? Я тут прочитал некоторые… — было видно, что император был в замешательстве. — Закон о вольных землепашцах, ремесленных и торговых людях? Это… первый удар по крепости.

— Ваше величество, смею напомнить, что… — начал я говорить, но Павел перебил.

— Помню… Год! — сказал государь.

Глава 9

Гельсингфорс

12 марта 1799 года

Свеаборг сдался. Вот так взял и сдался, почти сразу. Петр Иванович Багратион расположил артиллерию прямо на льду перед крепостью, на достаточном расстоянии между орудиями, чтобы минимизировать вероятность проломить лед на большой площади. С другой стороны подошел Федор Федорович Буксгевден, и также изготовился к массированной бомбардировке крепости.

Но не это было главным аргументом в пользу того, что Свеаборгу не выстоять. Страх перед неизбежным поражением и желание сохранить жизни своих солдат и офицеров, мирного население крепости — вот что подвигло Карла Олафа Кронстендта, коменданта Свеаборга, сдаться.

Правда, сразу же поползли слухи, что на самом деле комендант и вовсе русский шпион или страстный любитель России. Как-то же нужно было оправдать такую сдачу, когда сильнейший гарнизон, насчитывающий почти семь тысяч солдат и офицеров, при просто колоссальном количестве пушек, спустил знамена [в реальной истории Свеаборг так же весьма странно сдался, почти и без сопротивления, отмечалось, что при низком боевом духе, и сдавал крепость тот же Кронстендт, ставший впоследствии подданным русского императора].

На самом деле, причина низкого боевого духа и настроение пораженчества в рядах шведских солдат и офицеров имели свои причины. История взятия русскими крепости Свартхольм была известна защитникам Свеаборга. Тогда сотни ракет беспорядочно обрушились внутрь крепости, уничтожая все и всех, громыхала артиллерия, вновь летели, казалось, что нескончаемые ракеты. В шведской армии ходили слухи о том, что в том избиении почти никто из шведов и не выжил. Хотя это было не так, но тот, кто слышал канонаду, звуки разрывов снарядов, по любому рисовал в своем воображении апокалиптические картины. А после эта паника передавалась через доклады и сообщения, в том числе и в другие крепости.

Была надежда у ряда шведских офицеров, что английский выскочка Мор сдержит русских на льду, а после уже соединенными со шведами силами, можно было бы что-то противопоставлять корпусу Буксгевдену. Но… этот английский позор был виден в зрительную трубу с крепостных стен, и это еще больше устрашило шведов. Даже не то страшно, с какой решимостью сражались русские, страшнее то, с каким ожесточением они убивали англичан, не оставляя им шанса на выживание. Война, будто приняла совсем иной характер, более жестокий, варварский.

Ну, и еще один фактор — занятие русскими Гельсингфорса. Четвёртый егерский полк под командованием генерал-майора Михаила Богдановича Барклай де Толли при поддержке двух казачьих полков просто вошел в город, обойдя крепость Свеаборг. В Гельсингфорсе располагалось не более полутора тысяч шведских солдат и хватило трех часов городских боев, чтобы шведы начали сдаваться.

Хотя нет, здесь как раз были серьёзные намерения защитников продать свои жизни подороже, и егерям Барклая де Толли пришлось даже выйти из города для перегруппировки, но свое слово сказали казаки. И это было такое слово, что генерал-полковник Михаил Богданович сильно задумался.

Дело в том, что один из казачьих полков использовал весьма мудрёный, но очень эффективный прием. На сложных участках, узлах шведского сопротивления, казаки подгоняли тяжелые телеги с распложенными на них пушками-карронадами и били по скоплениям шведов, выкашивая их нещадно. А после в ход шла казачья кавалерия, довершая дело и круша дезориентированного противника.

Так что достаточно быстро, казалось, непоколебимая решимость шведов биться до последнего, сошла на нет. Но, когда больше половины защитников убиты или ранены, то резко снижается боевой запал, тем более в отрыве от сильного гарнизона крепости.

Сдача Свеаборга принесла русской армии очень ценные призы. Уже то, сколько было взято кораблей в Гельсингфорсе и в крепости, несколько меняло расклады в будущих вероятных сражениях на море. Сто двадцать три различных корабля стали русскими [в реальной истории до ста пятидесяти]. И пусть большинство вымпелов Финской эскадры — это мелкие суда и галеры, но были здесь и весьма интересные экземпляры. Два линейных корабля и пять фрегатов, тридцать шебек — уже немало. А с других, еще более мелких кораблей, чем шебеки, можно, да и нужно снять пушечное вооружение, которого не хватает, чтобы дооснастить корабли, взятые некогда у Дании.

Хотя и галерный флот нельзя списывать со счетов. Балтика — это не океан, здесь порой и развернуться негде, так что галеры не всегда проигрывают парусу. Это утверждение подтверждается в том числе и Гангутским сражением, где галеры играли важнейшую роль в почти что штиль.

И все бы хорошо. Славное русское оружие побеждает, несмотря на сомнительные результаты отражения попытки контрудара, отбить который получилось ценой полутора тысяч жизней, вот только армия волновалась. Восстаний не было, даже призывов к неповиновению оказалось не столь много, хотя они имели место. Однако, некоторые офицеры поникли головами, и выполняли свои обязательства без должного рвения, порой и просто уходя в запои. Наступление забуксовало, и сейчас не до конца и понятно, как действовать дальше. График плана войны сбился.

Александр Василевич Суворов не сразу отреагировал на ситуацию. Он посчитал, что достаточно будет напомнить о долге и о том, что, пока идет сражение, армия должна выполнять свой долг без оглядки на события в Петербурге. Может быть, дело в том, что и сам фельдмаршал опешил от того, что случилось. Он ожидал собственной опалы. Ведь с ним были переговоры, и Суворов не просто догадывался, он знал о заговоре. Решил прикрыться войной, делать свое дело и не вмешиваться в события.

А еще бросало тень на фельдмаршала участие в заговоре зятя, причем на одних из первых ролях. Если император Павел в гневе, а он должен пребывать в нем после таких событий, то и Суворов из героев превратиться… Александр Васильевич не хотел именно этого, перестать быть героем, уйти из жизни в забвении. Вот и ждал старик, растеряв свой энтузиазм и нервами спровоцировав язвенные боли. А войско чувствовало Суворова. И если ОН захондрил, то чего говорить об остальных.

Мало того, у некоторых военных вызвало недоумение то, что Сперанский стал, судя по тем слухам, что распространяются, канцлером и сейчас перекраивает систему управления государством. В армии все еще было недовольство попытками военных реформ Павла, сочувствие к некоторым офицерам, попавшим в опалу у императора. И теперь все ждали, а что будет дальше, они-то уже тайком успели выпить, некоторые из них, за нового императора Александра. А тут, вон оно как.

Но это офицеры, а вот солдаты позволяли себе разговоры о батюшке-царе, который чуть ли не святой. Унтера, рядовые, все воздавали молитвы за спасение государя. От этого офицерам становилось… нет не страшно, русский офицер — смелый офицер, скорее опасливо. Ведь не так, чтобы сильно давно закончилось восстание Емельки Пугачева.

А что касается Сперанского, то если бы Сперанский не отличился в боях и о нем не говорили чаще в уважительном ключе, то могло быть еще хуже. Теперь же у некоторых офицеров, кто был рядом со новым канцлером в Северной Италии, даже проступали нотки оптимизма. Как же! Армеец, который порох понюхал, всяко порядок навести должен в среде штафирок.

А потом последовал вызов Суворова в Петербург и вовсе прекратилось наступление. Предлог поступить таким образом нашелся, мол, нужно закрепиться на занятых территориях, перегруппироваться, подтянуть резервы и все в таком духе.

Вот только и шведы находились в крайней степени растерянности. Они не успевали насытить группировку в Або должным количеством артиллерии и солдат. Слишком быстро произошла сдача Свеаборга, где находилось большое количество провианта, фуража, боеприпасов.

Потому в Гельсингфорс и прибыл человек, шведский генерал с русскими наградами. Предполагалось договориться о перемирии. Причем расчет шведов был и на то, что в России после попытки заговора, будут только рады приостановить боевые действия.

Курт Богислаус Людвиг Кристофер фон Стедингк не попал в тюрьму в Швеции только по одной причине: нашлись здравые головы, которые перестраховались и сохранили в шведской армии единственного генерала, который мог бы договориться с Россией о чем угодно. По крайней мере, так предполагалось.

Так что именно этот господин и прибыл в Гельсингфорс для предварительных переговоров.

— Господин Буксгевден, — фон Стединг словно старого друга приветствовал.

Швед распростер руки, словно хотел заключить русского генерала в объятья. Правда Федор Федорович не спешил обниматься и лобызаться с Стедингом.

— И я рад вас приветствовать, — любезностью на любезность отвечал Буксгевден, но вел себя более сдержано.

Швед договаривался с остзейским немцем о временном перемирии в русско-шведской войне. Или даже это была больше дружеская встреча.

— Что происходит в Петербурге? — взяв бокал с вином, спросил фон Стединг. — Мой король опечален такими событиями и негодует. Он требует, чтобы вернулась супруга, дабы он, законный муж, имел все возможности защитить ее от всякого рода заговорщиков и бунтарей.

— Перед подписанием бумаги мы сделаем вид, что ведем светскую беседу? — вопросом на вопрос отвечал Федор Федорович Буксгевден. — Тогда и вы расскажите, что происходит в Стокгольме. А что касается королевы Александры Павловны, то не извольте беспокоиться, она пребывает в здравии, имеет возможность выходить из большого двора в Царском Селе и перемещаться, как заблагорассудиться.

Буксгевден не прозрачно намекал шведу на те условия, в которых ранее пребывала в Стокгольме дочь русского императора, по совместительству еще и королева Швеции, но так… в понимании русского подданного именно что по совместительству.

— Я должен был попытаться, — с улыбкой сказал швед. — И кстати, мой друг, в наших газетах весьма не лестно отзываются об англичанах, которые ведут себя бесчестно и устраивают заговор. Мой король негодует по этому поводу.

Фон Стединг театрально всплеснул руками.

— И как же так произошло, что два великих монарха, два последних рыцаря на троне воюют? Несправедливость, да и только. Вы так не считаете? — швед чуть заискивающе посмотрел на своего визави.

Карл фон Стединг уже примерял на себя роль шведского посла в России, он уже был морально готов к унижениям, которые, несомненно случаться. Русского же посла унизили, так что император Павел, обозленный в том числе из-за отношения короля к его дочери, не преминет смешать с грязью любого шведа.

Вот только обстоятельства вынуждали шведов действовать. Англичане, действительно, оказались неудобными союзниками. Они имели свое видение развитие военных действий и не спешили не то, чтобы подчиняться шведскому командованию, но даже элементарно согласовывать свои действия. Авантюра английского генерала Мора под Свеаборгом, тому ярчайший пример.

Но не это главное, почему шведы спешили. Французы — вот тот фактор, который сильно стал беспокоить шведский риксдаг и нервировать, из без того раздраженного, короля Густава IV Адольфа. Дело в том, что, заняв Данию, Наполеон, уже всем объявивший, что станет императором, начал вводить войска в Датскую Норвегию. А это не просто близко со Швецией, это уже считай, что сама Швеция и есть, по крайней мере, в риксдаге были депутаты, которые считали Норвегию исконно шведскими территориями.

Все неглупые умы понимали, что стоит только русскому императору намекнуть Наполеону Бонапарту, что неплохо было бы заключить союз между Россией и Францией против Швеции, будущий французский император вприпрыжку бы побежал подписывать все необходимые бумаги. А через несколько недель, или даже раньше, французы уже ковыряли бы какую-нибудь шведскую крепость на пограничье. Или взяли бы сходу несколько городов, так как на западе у Швеции почти и не было никаких сил. И тут же Стокгольм.

Наполеон, безусловно, озабочен некоторыми выпадами России в сторону Франции. Ну не доволен, отчего-то император Павел, что Дания, союзница России, вдруг, стала почти что французской, пусть и под самым благовидным предлогом защиты датчан от англичан. Пока Питербуг сильно сдержан, но риторика может ужесточиться. Терять Россию в качестве союзницы Наполеон не может, потому всеми силами будет стараться смягчить мнение русских по вопросу Дании, а лучше перебить этот вопрос другим — расчленением Швеции.

Если будет заключено русско-шведское перемирие, можно, по крайней мере, дождаться начала навигации по всему Балтийскому морю. Шведы сильно рассчитывали на свой флот, они не разрывали соглашений с англичанами из-за того, что планировали с их помощью разбить и русский флот и французский, если таковой появится в Балтике. Впрочем вряд ли французы отважатся на подобное. А вот морские победы могли бы предоставить серьезные аргументы для шведской стороны при заключении нового «незыблемого мира», очередного за чуть меньше чем вековую историю войн России и Швеции.

Буксгевден не был в курсе подобных событий и раскладов. Все же он, скорее военный, а уже сильно после, дипломат. Но необходимость взять паузу нужна и России, очень нужна. Чтобы успокоиться, привести головы в порядок, а уже к лету ударить и на Або и дальше.

— Так что нового в Стокгольме? — спрашивал Буксгевден.

— О, у нас уже не так интересно. Впрочем, было бы что рассказать, не преминул бы это сделать. Хотя, — Курт Богислаус улыбнулся. — Однако, король все еще негодует из-за бегства королевы. С англичанами у нас не ладится. Была бы возможность вернуть все на исходные позиции, это было бы хорошо для наших народов.

Швед вновь заискивающе посмотрел на собеседника. Федор Федорович сперва и не понял, почему ему шведский генерал намекает о заключении мира. Русский генерал не может принимать такие решения, даже обсуждать их. Иное дело, если бы тут был командующий фельдмаршал Суворов. Вот только Александр Васильевич отправился в Петербург.

— Вы хотите, что я донес ваш посыл о мире моему императору? — Буксгевден догадался, наконец, зачем все намеки.

— Уж, если на чистоту, господин генерал, друг мой, то непременно. Для наших государств было бы весьма полезно, чтобы монархи, пусть и через нас с вами, говорили. Вот только, есть недоразумение, которое все же нужно решить. Мой король не может разговаривать, если его возлюбленной супруги не будет рядом, — лицо шведа стала слащаво приторным от той любезности и дружелюбия, которое хотел показать фон Стединг.

— Не думаю, что дальние поездки пойдут на пользу королеве, которая носит под своим сердцем дитя, — сказал Федор Федорович и не смог сдержать ухмылки, наблюдая, как поменялся в лице шведский парламентер.

— Она… Беременна? — выдавил из себя фон Стединг.

— О! — театрально, наслаждаясь моментом воскликнул Буксгевден. — Вы не знали? Ах, да, вы же не читаете русских газет. Хотя, я уверен, что в Стокгольме уже должны знать. И государь ясно дал понять, что Александра Павловна останется пока в России.

Швед молчал, он судорожно рассматривал варианты развития событий. То, что против Густава Адольфа уже складывается заговор, почти что доподлинно известно. Не ему ли, фон Стедингу, быть одним из участников заговора! Но после была неопределенность с престолонаследием. После, это когда нынешнего шведского короля, вдруг, не станет.

Александру Павловну ставить на шведский престол можно было бы только в одном случае, если русские полки были бы на подступах к Стокгольму, а шведский флот потоплен. Она русская, а как бы то ни было, трудно будет объяснить народу, почему явные враги становятся друзьями. Да и черт с ним, с народом! Знать почти поголовно ненавидит Россию.

Другое дело наследник, даже наследница. Ребенок — это будущее Швеции. И даже хорошо, что мать у него будет русской принцессой.

— О чем вы так задумались, друг мой? — прервал размышления своего визави Федор Федорович.

— О будущем Швеции, мой друг, — туманно отвечал шведский парламентер.

— Господин фон Стединг, может, перейдем к делу? — общество шведа начало несколько напрягать русского генерала.

— Пусть к делу. Мне нужно узнать, куда хочет дойти Россия и какие условия мира для нее приемлемы, — предельно серьезно сказал шведский генерал.

— А не многого ли вам хочется? Но скажу так, что меня устроил бы Стокгольм и переговоры там, во дворце вашего короля. Тут, в захолустном Гельсингфорсе, не уютно, — сменив тон от приятельского до решительного, говорил Буксгевден.

— Что ж, ваши аппетиты велики. Тут бы не поперхнуться, — на грани грубости отвечал фон Стединг, впрочем, он быстро поправился. — Но я выступаю за скорейшее завершение конфликта. И давайте утверждать условия перемирия, нам еще его предоставлять своим монархам, а это путь не близкий, даже большой армии такое расстояние не преодолеть в холоде да сырости.

— О, не беспокойтесь, русский солдат и не такие расстояния под ветром и снегом переходит, пройдет и до Стокгольма и дальше, — чуть ли не рассмеялся Федор Федорович.

— Куда еще дальше, — пробурчал шведский парламентер, доставая папку с заготовленным проектом перемирия.

Перемирие было достаточно хитрым и даже где-то в пользу Швеции. Нет, шведам никто не отдавал занятые территории, напротив, они даже выводили свои отряды из некоторых поселений у озер, чтобы выровнять линию разграничения. Вот только шведское командование оставляло за собой право начать боевые действия в случае, если к ним придет существенное подкрепление.

И такой важный момент был столь завуалирован, так предоставлен, что не сразу и разобрать сущность пункта соглашения. И Буксгевден и не заметил этого пункта, так как его глаза все больше цеплялись за иное. Шведы мало того, что выравнивали линию соприкосновения, отдавая русским ряд территорий, правда таких, что туда вводить войска — только гробить, озера да сплошные болота. Но, что более впечатлило Федора Федоровича, шведы отдавали острова Вестер-Сварто, Остер-Лилла-Сварто, Лангрен.

Понятно, что шведский король рассчитывал вернуть все эти острова, как и побережье десантными операциями, но Буксгевден знал и иное. Несмотря на заговор и некоторую неразбериху, связанную с ним, формируются новые русские полки и дивизии, и уже скоро русские войска пополнятся более чем двадцатью пятью тысячами солдат с немалым количеством артиллерии. Их продвижение затруднено погодными условиями и ставшими совсем никудышними дорогами, но армия движется, вопреки всему. Нужно лишь еще немного времени.

Военторг, так же действующий в этой войне, обязался поставить двести нарезных ружей с пулями для них. Но не это главное, а ракеты. Тысячу штук этого оружия через две недели доставят в расположение русских войск. Будет с чем брать Або.

— Я рад, что мы договорились, друг мой, — на прощание фон Стединг вновь стал являть пример показного дружелюбия. — Донесите, покорнейше прошу вас, наш разговор до своего командования.

— Непременно, — скупо отвечал Федор Федорович, уже предвкушая момент, когда швед, наконец, уедет.

Глава 10

Петербург

15 марта 1799 года

Тяжела шапка Мономаха. Чтобы не только произвести впечатление и дать всем заинтересованным персонам понять, что моя работоспособность уникальна, приходиться много трудиться, даже слишком. Более того, если бы в течении всего времени, после того, как я обрел новую жизнь в этом мире, я постоянно не писал законопроекты, то и двадцати четырех часов не хватало, чтобы так плодотворно творить.

Я почти три года воспроизводил законы, которые принимались и Павлом Петровичем и его сыном-убийцей Александром Павловичем, даже те, которые появились позже. Учитывая мой опыт из прошлой жизни, все большее понимание реалий, получилось многие законопроекты довести до качественного нового уровня делопроизводства и детализации, не свой свойственного для России этого времени. А так же адаптировать законотворчество, или компиляцию проектов под действительность.

Так что за год, который мне отвел император, я планировал предоставить государю большое количество законопроектов, порой революционных, но чаше все же эволюционных. Пусть даже через год я стану лишь крупнейшим в Российской империи промышленником, писателем, и еще кем-угодно, но не чиновником, я выстрою систему работы министерств, дам некоторый старт многим проектам, которые пойдут на пользу России.

Надеюсь, что не ошибаюсь. Даже с собственным опытом, знанием, как многие насущные проблемы решались в будущем, при других императорах, есть риск. Но… Кто сомневается, тот не ставит больших целей. А мои цели не большие, они фундаментальные. Мне нужно не только сделать Россию промышленно-аграрной страной, но и не растерять того, что уже получилось создать и чего добиться.

Я работаю по шестнадцать-восемнадцать часов в день. Даже приемы пищи происходят без отрыва от работы. Если бы мои министры еще могли бы позволить общаться с ними во время приема пищи, так вообще было бы весьма продуктивно. Но я могу себе позволить такое с Тарасовым, или с купцом Пылаевым, с Яношем, с теми, кого я с удовольствием посадил бы в министерские кресла, но не могу этого сделать. А на Юсупова или с Румянцева давить можно и нужно, но знать меру и быть слишком тактичным, приторно любезным. А порой так хочется обматерить…

График работы, который я установил министрам, по местным меркам был каторжным трудом. Рабочий день неизменно начинался с 8 утра, и с планеркой в 8:30. Все эти утренние совещания отлично дисциплинируют. Но я их считал не обязательными в последствии, когда работа будет налажена. На планерке каждый из министров должен был рассказать о том, что он планирует сделать за день. Планы могли корректироваться, изменяться, но на следующий день я спрашивал, что удалось и что не получилось.

Уже на третий день такой работы я услышал негодование. Причем, возмущался больше всех Николай Борисович Юсупов. Аргументация его негодования заключалась в том, что Николай Борисович ну никак не мог вставить в свой график приемы и посещения светских мероприятий. Даже положенные два выходных, традиционных субботу и воскресенье, не хватало.

Юсупов выражал общее негодование, поэтому приходилось не только увещевать, взывать к необходимости наладить работу, а еще и «скрестить ежа с удавом», чтобы я не остался канцлером-одиночкой. Всем министрам было предложено посещать мероприятия, но кроме развлекательных целей они все должны преследовать и иные, связанные с профессиональной деятельностью. Легче всего в данном случае было как раз-таки с Юсуповым. Ведь это нормально, что министр культуры и просвещения посещает балет или оперу. Правда, у него имеется в заместителях прожженный театрал Шереметьев. Но, разберутся, кому ходить по театрам, а кому на приемы.

Чуть сложнее с остальными. Но, что такого на светском рауте может отработать министр внутренних дел Кочубей? Однако, и он поспешил меня заверить, что нельзя терять связи, что можно привлекать многих светских лиц для работы в ведомстве, присматриваться к людям.

Я понимал, что выше головы не прыгнешь, вернее, не заставишь это сделать новоиспеченных министров. Они и так, в сравнении с теми же самыми коллегиями, работают в разы продуктивнее. Когда сложится штатное расписание и будет понятно не только мне, но и всем остальным, бюрократическая система России, выстраиваемая мной, будет легче.

Не все еще министры прибыли, не все еще понятно с назначениями. У меня нет министра военных дел. Казалось бы, Аракчеев подходит. Но он слишком увяз в расследовании заговора, а еще Алексей Андреевич с системным подходом начал работать на посту генерал-губернатора Петербурга.

На важном должности, для меня в том числе. Стоит только вспомнить, какого политического веса добился прежний генерал-губернатор Пален. Кстати, он пошел на сотрудничество со следствием и очень интересные песенки напевает, писарчуки не поспевают записывать. Ох, будут мне компроматы на многих вельмож! Еще бы уговорить служаку Аракчеева не афишировать некоторые сведения. А с Англией, когда все же придется выстраивать с ними новые схемы отношений, разговор сразу же может быть с позиции силы. Там грязи!.. В этой реальности еще так работать не принято, тут все еще необходим внешний лоск и притворная честь, даже в политике.

Алексей Андреевич сильно занят расследованием, а я на него все равно повешу еще одно дело — артиллерию. То, что Аракчеев сделал в иной реальности в этой сфере, достойно внимания и признания. А в этом мире точно не будет хуже.

Барклай де Толли, как министр военных дел… Он мне нравился, вот так получается, что лично человека не знаешь, опираешься только на послезнание, на мнение историков и оставленный спорный, поруганный, след в истории, а он все равно нравится. Со всем тем, что сделал этот военный, униженный и оскорбленный царем Алексашкой, для военного дела, я согласен. Чего только стоит попытка внедрения прогрессивной системы развертывания войск в военное время. Этого добиться смоли только уже после революции.

Однако, Михаил Богданович сейчас всего лишь офицер, только недавно получивший чин всего лишь генерал-майора. Военные — это такая клика, что не поймут подобного назначения. Да и мне нечем аргументировать свой выбор. Как объяснить, что именно Барклай де Толли нужен в министерстве?

Так что, жду уже завтра Суворова, который лично пребывает к императору с докладом о ведении войны со Швецией. Нужно будет проконсультироваться и посоветоваться с Александром Васильевичем по этому поводу. Кроме того, есть еще о чем поговорить с Суворовым. А еще его ждут, чтобы сделать очень важное заявление, касательно войны.

Но теперь у меня другая встреча, не менее важная, а, может, она и важнее, чем общение с Суворовым или с Сенявиным, вероятным министром морских дел, который, по моим сведениям, прибыл в Петербург этой ночью.

Встречаться я собирался с митрополитом Новгородским Гавриилом. Тем самым моим первым покровителем, который и привел Михаила Михайловича Сперанского в дом к Алексею Борисовичу Куракину, к слову, будущему русскому послу во Франции. Так я решил отблагодарить за предобрейшее. Жена князя будет в восторге. А то ей пришлось прибыть из Европы в Россию.

Митрополит прибыл не для того, чтобы я с ним любезничал, и уж тем более не стану лебезить перед, безусловно, выдающимся церковным деятелем, у меня есть вопросы к церкви, в целом. И это не первая встреча. Ранее, когда еще я и не был канцлером, некоторые вопросы обсуждал с митрополитом. Часто я лично завозил деньги на вспомоществование Невской семинарии, которую курирует Гавриил, потому и имел возможность общаться с ним. И я знаю, что именно думает митрополит Новгородский и Ладожский относительно большого спектра вопросов.

Взглянув в очередной раз на объемную папку собранных за два года материалов на помещиков, а также и на отношение к крестьянам со стороны монастырей, я потребовал от своего секретаря позвать ко мне митрополита. Владыко вкушал в соседней комнате постные блюда, всякие котлетки из овощей.

Сам же я находился в своем кабинете и готовился к встрече с митрополитом Гавриилом, в лице которого рассчитывал заручиться поддержкой. Подготовка была и моральной и документальной, сейчас я раскладывал по порядку папки со многими документами и свидетельствами.

Вопросов было много, но главной проблемой я все же считаю старообядчество. Проблема старообрядчества такая сложная и многогранная, что сходу ее и не разрешить, да и универсального решения, как такового нет. Только иезуитские методы. Но все равно, уступки старообрядчеству неминуемы, а государственная конфессия не менее упертая в вопросе разрешения полуторавекового конфликта, чем и сами старообрядцы.

Без одобрения государя я, конечно же, даже не мог начинать работу в этом направлении. И это одобрение было мной получено. Среди тех, кто пел «Боже Царя храни» на дворцовой площади в ночь уничтожения заговора была одна из старообрядческих общин, в частности, пресловутая Преображенская. Этот факт стал доступным общественности, ну и, безусловно, император знал о таких вот своих «верноподданных».

И до моего назначения канцлером Павел Петрович уже поручал разработку указа, который примерил бы старообрядцев, ввел бы их в состав канонической русской православной церкви. Но там полумеры. Я же знал, что законы этого времени не так, чтобы и сильно повлияли на единение русского народа. Николай Павлович в иной реальности все равно начал новый виток гонений, причем отличающихся жестокостью.

Вот, получив карт-бланш от государя, который, так выходит, бросил меня на амбразуру упертости официальной Церкви, я начал действовать, используя старые наработки. Два года я готовился, собирал компромат даже на некоторых церковных деятелей, что, впрочем было не сложно, так как мало кто скрывает свои, считай, даже преступления.

— Михаил Федорович, пригласите ко мне владыку Гавриила, только с предельной вежливостью и учтивостью, — приказал я своему секретарю.

Я пробую уже третьего человека на посту своего секретаря. Два предыдущих претендента, которых я присматривал еще до вступления в должность канцлера, не справились с работой. Мне можно взять и двоих служащих, и в будущем я планирую создать небольшую канцелярию при себе, но сперва хотелось найти того специалиста, кто сможет тянуть схожий с моим объем работы.

И сейчас я испытывал одного из слушателей Невской семинарии, мелкого дворянина Михаила Федоровича Рогожина. Парень на испытательном сроке, но, как меня уверяли, он исполнителен и весьма преуспел во многих науках. А еще, что важно, — он чистый и ни с кем из влиятельных не водит дружбу. Неделю уже работает.

Нарекания есть, не без этого. Но так, как я работаю, по какой системе и с какой самоотверженностью, никто не трудится. И уже тот талантливый служащий, кто будет успевать за мной. Хотя, в идеале, секретарь должен думать на шаг вперед начальника, планировать встречи, даже распорядок дня.

— Владыко! — приветствовал я вошедшего в мой кабинет митрополита Гавриила. — Благослови!

Я поклонился и остался в такой позе, ожидая благословления.

— Благословляю тебя, сын мой. Великие дела ты задумал, пусть Бог помогает, — сказал митрополит и перекрестил меня, я же, в свою очередь, поцеловал ему руку.

— Отрапезничали, владыко, может еще чего изволите? — спросил я, так, для учтивости.

— Добрые у тебя травяные котлеты, да блины. Как и не постные вовсе, — сказал Гавриил и стал крутить головой, рассматривая мой кабинет.

Пока что здесь и не так, чтобы было на что посмотреть. Хотя, нет. Мебель, та, которую можно было бы назвать «офисной», сильно выделялась и всей номенклатуры шкафов, столов и всего остального. Еще был сейф. Большой, громоздкий, но такой нужный каждому начальнику. Имелись стеллажи для папок, все пронумеровано, существует общая номенклатура, дела разложены в алфавитном порядке. Люблю систему, а в этой жизни, так и вовсе доходит до неприличного. Самопишущее перо и то должно находиться исключительно на своем месте. И понимаю, что несколько перебарщиваю, но ничего с собой поделать не могу.

— Так, о чем говорить-то собирался, сын мой? — решил сразу перейти к делу митрополит. — До того тебе хватало разговоров в семинарии, нынче, яко начальствующая персона, вызвал меня.

— Владыко, не серчайте, до семинарии добраться нужно, одеться, приехать, все это много времени, а оно мне дорого. Но я спрошу вас, а все ли в порядке в церкви нашей? На своем ли месте она? Спасает ли души? — засыпал я вопросами Гавриила.

— Темнишь ты, сын мой. Чин превеликий получил, так решил, что вправе за Церковь браться? Пророком возомнил себя? — взбеленился Гавриил.

Я чуть откинулся на спинку удобного мягкого стула, почти кресла, и наблюдал за этим спектаклем. Было видно, что Гавриил играет, возможно, и проверяет меня, чтобы найти оптимальную модель поведения. Все же я канцлер. Но, с другой стороны, я его воспитанник, тот человек, который должен быть обязанным митрополиту. А еще вопрос пиетета. Ранее я все же несколько склонялся перед митрополитом.

И здесь неважно, видимо, что сорок тысяч рублей уже не ежегодно, а ежеквартально, я перечисляю Невской семинарии. К чести этого учебного заведения, они за мои же деньги уже второй год делают дополнительный набор, причем, по двум специальностям, в правоведческий класс, с изучением по моему пособию делопроизводства, а также в класс земледельческих управителей. Так что, большая часть денег от меня — это оплата обучения студиозусов, которые будут трудоустроены у меня же. Ну и оплата трех новых преподавателей по ботанике.

— Владыко, не серчайте, но скажу вам, как я вижу то, что происходит. Церковь забыла, что есть такое печалование, — увидев, что митрополит вновь хочет меня отчитать, я поспешил сказать. — Владыко, выслушайте! Не гоже мне будет действовать без того, чтобы с вами не обсудить, не рассказать, как поступать я собрался. Вы — мудрый человек. Но что, если я напишу статью в газетах? Я канцлер, мои записки издадут.

— А ты не пугай, Михаил, пужаный я. Говори, выслушаю, после слово свое скажу, — пробасил Гавриил, теряя свое благодушие.

— Печалование, как меня учили в стенах семинарии, есть одно из первейших дел церкви. Вступиться за убогих, потребовать справедливости, спасти обреченного. И я не говорю сейчас про заговорщиков, хотя тут церковь будет в своих правах так же печаловаться, я говорю за тех, кого приговорили уже давно, к кому нет никакой справедливости христианской, — говорил я под бурчание Гавриила.

Вопрос, который я поднял, фундаментальный, для России он наипервейший. Крепостное право — бич русского общества, становящийся все большим пережитком. Я собирался обкладывать эту проблему со всех сторон, показывать, рассказывать, что быть помещиком, который притесняет крестьян, — это быть плохим человеком. Историю Дубровского я пока не осилю написать, времени нет, но обязательно это сделаю, покажу, сколько низок и какая скотина Троекуров с барщиной и насилием над крепостными, и сколь человек высоких нравов тот самый Дубровский, который служит Отечеству, который поставил своих крестьян на оброк. Постараюсь описать контраст между образами двух помещиков еще более ярко, чем Пушкин. Пока цензуры нет…

Но книги — это хорошо, это работает, как и периодические статьи в газетах и в журнале, который я собираюсь учредить, вот только без церкви к этому вопросу я подобраться не могу.

— Ты хочешь, чтобы церковь стала защищать крепостных крестьян? Так она это делает, — сказал Гавриил.

— Не достаточно. Я предлагаю эту работу усилить, — сказал я и протянул три листа бумаги с проектом «Православного общества печалования».

Гавриил вчитался в строки.

Я предлагал в каждом генерал-губернаторстве создать общество, которое занималось бы помощью крестьянам. Нет, не только крестьянам помогать, а всем убогим и притесненным. Безусловно, категория крестьян по убогости и бесправности вне конкуренции. И речь не столько об экономическом вспомоществовании, хотя в случае голода, уверен, что и такое направление должно быть. Я о притеснениях крестьян, о помощи им в спасении от произвола помещиков.

— И как? Судить их? Так это дело светской власти, — сказал митрополит.

Однако, вопрос звучал лишь чтобы заполнить паузу, которую я сделал. Нужна была ответная реакция Гавриила на прочитанное. И после нее я собирался пояснить.

— Владыко, вы же поняли, что никто никого судить не будет. У общества будет журнал, где можно описывать злодейства помещиков. Каждый епископ должен будет в своей епархии следить за благочестием помещиков, и не только их. Но здесь нужен контроль, — продолжал я.

Церковь нужно встряхнуть. И пусть напрямую я этого не говорю, но большинство церковников слишком обленились, они превращаются в карикатуры. Таких, как мой отец-священник, в этом мире мало, да и он уже преставился. А еще у меня в папках есть отдельное собрание некоторых действий самих священников. Ну какое уважение может быть у церкви, если на показ священнослужитель совершает преступления, например участвует в спектаклях, а-ля Троекуров в «Дубровском».

— Почему ты со мной говоришь об этом? Почему не с обер-прокурором Правительствующего Синода? — спросил митрополит.

А и вправду, почему? Наверное, потому, что если доведут разнарядку сверху, то все это так и останется на бумаге. На самом деле некоторый саботаж церковных иерархов существует. Нужна инициатива именно церковников, даже видимость того, что идея исходит из церковных низов. И в этом я бы всемерно помог, собрал бы, якобы, коллективное письмо от священников с инициативой, нашел бы таких настоятелей и дьяков. Надо, так и заплатил бы им, купил бы утварь в церковь, закупил бы на пару лет свечей, ладана, икон.

И вопрос, конечно, возникает, зачем мне все это. Человеколюбием страдаю? Нет. Скажем, не совсем так, пусть и есть крупица гуманизма в моих помыслах. Я уже понял, что просто взять и отменить крепостное право нельзя. И дело не только в том, что это вызовет серьезнейший протест, прежде всего в верхах. Проблема еще в том, что сами крестьяне, в своем большинстве, не смогут самостоятельно развиваться, порой и выжить. Они привыкли быть за барином, и не всегда за спиной помещика плохо. Думать же не надо, даже читать и считать не нужно. Барин может и в голодные годы подсобить, если барин добрый, ну или рачительный, и не хочет, чтобы его собственность, крестьяне, померли.

На селе инициативных крестьян не много, но при условии, что у них появится возможность выкупиться, если они не будут оставаться полностью забитыми и униженными, а узнают о существовании защиты, так и не все плохо сложится. Я сторонник постепенного стачивания крепостного права. И роль церкви в этих процессах может быть велика.

— Давайте пока не будем доводить до ушей обер-прокурора, тем более, что скоро он смениться, о чем идет речь. А вы сами начнете побуждать священников действовать. Я в этом всемерно помогу. Пока двести тысяч рублей дам, после, больше, — сказал я и передал еще четыре листа бумаги. — Церкви нужно начать с себя изменяться. Вот держите и ознакомьтесь.

Митрополит читал тяжело дыша, периодически подымая глаза и посматривая в мою сторону с осуждением. Я уже и подумывал, что ошибся. Было ощущение, что Гавриил все то, что написано на бумаге, знает, но намерен и дальше умолчать. И это самое дурное, что могло быть. Тогда я сражаюсь с ветряными мельницами и просто идеалист-идиот Дон Кихот ла Сперанский.

— Это может быть напечатано, как и все остальное, — решительно сказал я. — Какой удар получится? Но я не хочу бить по церкви, я желаю ее оградить от ударов. Вот только, владыко, я, как христианин, не могу смотреть на такое непотребство, возмущает.

— Ты же не глупец, Михаил, чтобы печатать такое. Пугачева хочешь? Или Стеньку Разина из ада призвать? — раздраженно сказал митрополит. — Россия на вере православной держится. Буде поругание веры, не буде и России!

А ведь было от чего раздражаться. Примеров бесчеловечного отношения к крестьянам, даже после секуляризации церковных земель, когда у церкви забрали больше половину площадей, хватало. К примеру в Амвросиево-Новоспасском монастыре управитель держит крестьян в цепях и железах недель по пяти и больше. Были и другие примеры, но, к чести церковников, это частности, и куда как меньшие издевательства над крестьянами, чем в отношении помещичьих крепостных. Однако, на монастырских землях крестьяне чаще всего и оброк платили и еще барщину отрабатывали. И жилось крайне худо. Чаще же так… Христос терпел и нам велел! А не нужно терпеть. Я хочу, чтобы в России со временем появлялось все больше крестьян, которые и примус купят и керосинку, а может и какую сеялку механическую. Зачем все это выдумывать, вспоминать, напрягать Кулибина и его издевательскую розмысловую компанию, производить, если продавать будет попросту некому?

— Вы, владыко, полистайте на досуге и вот это, — когда митрополит прочитал про положение дел с крестьянами на монастырских землях, пока он собирался с мыслями, я предоставил еще большую кипу бумаг.

Это были свидетельства и описания про забавы помещиков. Собрать такой компромат оказалось не сложно. На самом деле, дворяне даже могут хвастаться успехами на ниве разврата и особо изуверских способов времяпрепровождения с крестьянами. Ну и два года собирались слухи, сплетни, они проверялись. Даже одни помещики наговаривали на других, а после, когда кто-то узнавал, что за эти данные я могу и заплатить, с удовольствием продавали. Но таким способом не злоупотребляли, несмотря на то, что «откровения» были рассказаны не мне, а подставным лицам. Еще не хватало, чтобы слухи поползли о Сперанском, который собирает данные о помещиках. На этой работе обкатывали людей, чтобы те развивали навыки добычи информации.

В сущности, есть и то, за что можно судить. Есть такие факты, которые могут служить неплохим компроматом. И я еще буду думать, как пользоваться добытыми сведениями.

Половина всех поместий, которые подверглись тайному изучению замазаны в грехопадении. Это, на самом деле, такая катастрофа, что церкви кричать нужно, бить в колокола, а тут замалчивание. Чего стоят только гаремы из крепостных девочек! Девочек, даже не женщин, а явно малолеток! Они есть в каждом третьем поместье. Насилие же, часто и чрезмерное, неоправданное ничем, — это норма. И пусть нельзя убивать крестьян, но и эти факты случаются.

И что интересно, если встретиться с такими помещиками за чашкой кофе, то они сами же начнут рассказывать о пагубности крепостничества, что Вольтер, Руссо и всякие там Дидро правы — у всех людей есть права. А только гость уезжает, так хозяин прыг к сералькам своим, и уже ничего не смущает [серальки — так называли девушек из личных гаремов помещиков].

— Зачем ты мне все это дал? — чуть дрожащим голосом спрашивал митрополит Гавриил.

— Что, владыко, почитали, как детишек собаками затравили? Или про то, как помещик Н. девочек десяти лет отроду пользовал? — ответил вопросом на вопрос я. — Так у помещика Н. есть имя. То, что я вам дал, это переписанные свидетельства, пока без имен.

Гавриил явно нервничал, его глаза увлажнились. У меня есть некоторый литературный талант и факты не изложены сухим, канцелярским языком, а, скорее, литературным. Если немного обработать текст, то могла бы получится такая бомба, что уже я стал бы заговорщиком и главным бунтарем. Вот только заговор этот был не против императора, а простив всей России.

Но не оставлять же все, как есть?

— Что скажете, владыко? — спросил я.

— Скажу тебе, Михаил, что такое нельзя показывать, иначе крестьяне взбунтуются и бунт Емельки Пугача покажется меньшим злом, — отвечал митрополит. — Но ты скажи, а что для церкви нового будет и что хорошего? Ты не из тех, кто только грозит, ты еще и отдавать умеешь.

— Я знаю, владыко, что это зло. Понимаю и чаяния твои, как и многих владык иных, пусть и тайное чаяние. И я сам бы хотел видеть на Руси патриарха, вас, в рясе патриаршей, — сказал я и внутренне улыбнулся, так как Гавриил выпучил от страха глаза.

— Не говори крамолу, — выдавил он из себя.

— А то не крамола. Но сие нынче не выполнимо. Вот когда духовная власть и светская, мирская будут по отдельности, патриарх и может появиться. Но не о том еще хотел с тобой поговорить. Старообрядцы… — сказал я с некоторой опаской.

Был готов к тому, что Гавриил, в своем обыкновении закричит, станет угрожать чуть ли не отлучить от церкви. Но ничего такого не последовало.

— Я много думал. И твои статьи в газете про русское единство читал. Ты, Михаил, прямо там не сказал ничего особого, но кто надо, тот понял. На ближайшем заседании Синода я выступлю с твоим предложением, но от себя. Пусть они справляют свои обряды, как лютеране. Но никакого перехода из православия в эту ересь допустить нельзя. А еще наказания при склонении к своей вере вводить нужно. Общинами жили и пусть живут, — сказал Гавриил, чем поверг меня в шок.

Это сколько я денег за это получу? Вернее не так, сколько Россия получит за это денег? Напрямую со старообрядцев брать деньги — это подставляться. Однако, из послезнания я знал, как развернуться может в своей предпринимательской деятельности старообрядческое купечество. И эти процессы я собирался ускорять.

— Вот, владыко, проект закона о единоверии, — я протянул папку с бумагами.

Гавриил вновь стал бурчать, но читал внимательно.

Изучив проблему, вспомнив о похожем законе, который в иной реальности должен быть принят в 1800 году, я пришел к выводу, что существует несколько краеугольных камней, которые не помогают прийти к согласию между новообрядческой и старообрядческой церковью. Так, государственная конфессия не хочет отказываться от произнесенных анафем в сторону старообрядцев. Это один из основных вопросов.

А есть и другие. Это и признание браков у старообрядцев, вопросы имущества. Остро стоит проблема отсылки епископов к старообрядцам. При этом, если и приходит священник от государственной церкви, то он, как правило не увещевает, а стремится всех прогнуть под канонический никоновский обряд.

Как показала практика, чем больше давишь на старообрядцев, тем больше они консолидируются и даже радикализируются. Хотя, сложно оставаться лояльным к государству, когда тебя всего лишают, выгоняют с обжитых мест, обкладывают двойными налогами. Вот все это я хотел упразднить.

Нет, сами старообрядцы не пушистые ласковые зверьки, они так же кричат и о царстве Антихриста и все в таком духе. Старообрядцы еще более упертые в своей основе.

Но есть те, которые готовы сотрудничать и вливаться в общее дело строительства, прежде всего, государства. Как это ни странно, но старообрядцы-промышленники не такие уж и ретрограды. Они вполне себе признают новые технологии, просчитывая выгоды и на них опираясь. Так что я уверен, что они смогут участвовать даже в промышленном перевороте. Дай только волю. И такой фактор при развитии экономики и промышленности нельзя упускать. Я все, какую бы промышленную империю не создал, не потяну.

— Ты понимаешь, Михаил, какое сопротивление испытает этот закон? Ты вообще представляешь, что в Синоде будет присутствовать неканонический епископ? — не кричал, спокойным тоном уставшего человека, говорил митрополит Новгородский и Ладожский.

— А ему и заседать придется когда только вопросы старообрядчества будут подыматься. Но сам факт! Нам нужны все русские люд! И да, жесткий запрет на призывы вхождения в старообрядческий канон для канонической паствы. Я после положу еще выплаты тем, кто захочет из старообрядцев перейти в православную русскую каноническую церковь, — сказал я.

— Платон взбунтуется, — покачал в сомнениях головой Гавриил. — Я сам и не против почти всего, да и тебя знаю, что ты ради Отечества печешься, но московский митрополит Платон костьми ляжет.

«Надо будет, так и ляжет!» — в сердцах подумал я, но сказал иное.

— Я знал, кто главный строптивец в Синоде. Есть у меня столько грязи на московскую епархию, что хватит и свалить Платона. Но я не хочу жестких мер, мне согласие нужно, путь и внешнее, — сказал я, уже вставая, чтобы найти новую папку, уже с конкретным компроматом на Платона и его митрополию, но передумал.

Хватит потрясений для Гавриила. Он, пожалуй, один из продвинутых иерархов русской православной церкви, да и ранее мы с ним говорили о старообрядцах. Митрополит не понимал, зачем они мне нужны, но я, описывая уже имеющиеся успехи, пусть и весьма скромные, некоторых старообрядцев, убедил Гавриила в том, что старообрядцы предприимчивые люди и уж лучше с ними иметь дело, чем с иными торговцами-иноземцами. Пришлось приплести и еврейское купеческое сообщество, хотя предубеждений в евреем у меня нет, но оно есть у большинства православных.

— Что государь? Что он говорит? Или мне нужно пойти к нему на аудиенцию? — вымученно спросил Гавриил.

— Он хочет согласия, хочет заполучить себе новых подданных с понятным обложением податями, — отвечал я.

Разговор с митрополитом сильно утомил и меня. Тема старообрядцев была столь важна и сложна, что решить ее даже одним законом не получится. Но мой закон будет лучше, чем тот, который был принят в иной реальности. В том мое главное преимущество знать или догадываться о последствиях разных шагов законотворчества. В иной истории и «закон о землепашцах» был слишком узким и лишь взывал к морали, и «закон о единоверии» принес скудные результаты. А все потому, что никто не шел на уступки и не вникал в глубину проблем.

Внешний лоск, без желания разгребать Авгиевы конюшни ни к чему хорошему не приведут. Прошло время, когда Россию лишь «поглаживали» законами, пора уже совершать и хирургическое вмешательство, пусть даже через косметические операции. Но, главное, что бы не допустить ситуации, когда пациента придется реанимировать.

— Итак, владыко, Церковь дозволяет отступникам молиться в храмах, анафему отменить. Предоставлять им священников, но предписать тем, чтобы дозволяли креститься двумя перстами, признать браки, заключенные по любым обрядам. Ввести запрет переходить из официального православия в старообрядчество, но признание за ними права крестить детей из своих общин. Строить свои храмы могут там, где есть община и приход будет не менее чем… допустим, пять сотен человек, — подводил я итоги разговора.

— Иначе что? — задал вопрос усталым голосом Гавриил. — Напишешь статью в газету о том, как святые отцы бесчинствуют?

Митрополит потряс кипой бумаг, где были исписаны примеры с преступным отношением к крестьянам, ну и некоторые особо пикантные делишки «святых отцов».

— Вы сами мне говорили, что Церковь погрязла в сибаритстве, что есть такие священники, для которых чревоугодие и скопление серебра — первая цель в жизни. Встряхнуть Церковь нужно, докажите на деле, сколь заблуждаются отступники, — я изобразил улыбку. — И это еще не все.

— Что еще? — чуть ли не хватаясь за сердце, спросил митрополит.

Но последнее предложение, было, скорее «пряником», чем «кнутом». Я предлагал направить своих людей для начала в три-четыре монастыря для того, чтобы там организовать доходную деятельность. Мало того, что можно намного интенсивнее заниматься сельским хозяйством, для чего у меня все есть, включая и обученных управляющих. Я хотел попробовать реализовать интересный проект.

Суть проекта в том, что при монастырях станут образоваться высокотехнологичные производства. Оборудование сделаем, доставим на места. Люди в монастырях есть, большей частью монахи грамотные и даже умные люди, еще и послушные, дисциплинированные и исполнительные. Если поступит «благословение» от владык, то можно на базе одного монастыря организовать текстильную фабрику, на базе другого, сахарный завод. Везде свечные заводики поставить и заняться пчеловодством, бумажные фабрики оборудовать новой бумагоделательной машиной.

Правда, когда ее доведут до ума, а то проект, основанной на бумагоделательной машине, которая вроде бы уже изобретена, никуда не годится. Я нарисовал принцип первой такой машины, не рисовать же ту, которую видел в далеком будущем? Но на то и тратиться ежемесячно более двух тысяч рублей на финансирование розмысловой компании, чтобы они изобретали машины [речь о бумагоделательной машине Луи-Николя Робера 1799 года].

По мере того, как будут создаваться в Нижнем Новгороде и в Надеждово все более новые станки, можно оборудовать небольшие фабрики, заводики при монастырях. Так они станут зарабатывать деньги, сойдет на нет необходимость в крестьянах, как в главном источнике монастырских доходов, и Россия получит весьма качественную продукцию. Кто еще более дисциплинирован, чем монахи? И они умны, смогут разобраться в механизмах. И предприятия не будут сезонными, как до отмены крепостного права в иной реальности. Кадровые проблемы можно будет закрывать.

Может быть, я что-то не учел, но пока идея мне нравится. Пробовать нужно. Много средств на то, чтобы подобное провернуть в двух-трех монастырях, не потребуется. Ну а зайдет там, опыт можно масштабировать.

— Два миллиона рублей? Ты готов на это потратить такие деньги? — спрашивал Гавриил.

— Да! Но нужно открыть под покровительством Церкви мастеровые училища. Я понимаю, какое отношение у святых отцов к технике, но за те деньги, что станет зарабатывать Церковь, можно будет ей усилиться и в политическом отношении. Когда проблема прокорма исчезнет и еще больше храмов будет строиться, уже за счет самой Церкви, можно уделить внимание духовному, а не потребному плоти. Кто его знает, может государь пойдет на то, чтобы задуматься о патриархии? — сказал я.

— Не искушай, а то задумаюсь, не от Лукавого ли все твои деяния.

— Нет, владыко, вы и сами знаете, что помыслы мои чисты и я несу свой крест, как христианин и прихожанин канонической церкви, — спокойно отвечал я.

Мы закончили разговор даже не какими-то отрешенными фразами, как обычно бывает, а так, резко. Тема резкая, вот и выходило, что нужно все обдумать, внимательно вычитать проекты законов. А еще Гавриил получил компромат на своих коллег. И лишь московский митрополит Платон оставался той фигурой, которая может запороть дело еще до его начала.

В иной реальности Платон вроде бы и шел на встречу старообрядцам, но был главным последователем требования их подчинения, признания неправоты. Московский митрополит костьми лег, но не дал случиться отмене так называемых «клятв», анафем старообрядчества. Их отменили только в 1971 году, а могли намного раньше. Может быть, пусть и частичное, но примирение русских конфессий упразднит одну из причин раздоров в русском государстве?

А еще я все вопросы связываю с экономикой. Не будет голода, станет сытно, так и в государстве не появится всяких народовольцев и еже с ними. Не будет террора и озлобленности в обществе. Идеалист? Может быть, но только тот достигает невозможного, кто к невозможному стремится.

Глава 10

Петербург

17 марта 1799 года

Тронный зал Зимнего дворца был набит под завязку. Чтобы переполнить просторное помещение все равно людей хватало. И это несмотря на то, что чуть ли не четверть всего высшего света так или иначе, но была замазана в заговоре, иные не успевали прибыть в Петербург. Нет поездов в России, а есть мартовские грязевые ванные, по недоразумению зовущиеся дорогами. Так что даже ближайшие к столице генерал-губернаторы не поспевали узреть Павла Петровича, впервые, после разгрома заговора, появлявшегося на свет. Но все так хотели… Столько верноподданных, оказывает любят своего государя. Примерно столько же, сколько рукоплескали бы Александру после убийства Павла.

Но такова жизнь. И в столице было больше приспособленцев, чем где-либо еще, конъюнктурщиков. А еще Петербург полон людей, жаждущих новостей. И где можно найти более достоверную информацию, как ни во дворце? Может только в каком салоне, где горячие новости будет рассказывать дама, которая знает другую даму, а уже та разговаривала с тем, кто точно слышал о чем-то.

Наверняка, всех заботит судьба заговорщиков. Пален, Беннигсен и еже с ними, сильно бы удивились, насколько их сейчас поливали грязью, насколько стало мовитоном упоминать хоть о каком случае с любым заговорщиком, даже открещивались от знакомства. Но это так… Несостоявшиеся цареубийцы, ведь, всего лишь сыгранные фигуры. Их можно забывать.

Но как забыть императорскую семью? А как же наследник? Кто теперь исполнит эту роль, быть цесаревичем? Евгений Вюртенбергский в одной из специальных оговорок императора не мог никак претендовать на русский престол. Сам государь Павел Петрович метался и не знал, что делать. Он принципиально не хотел отказываться от своего же первого указа о престолонаследии.

Получалось, что Александр Павлович оставался наследником, но это явно так де-факто не было. Нынче все семейство находилось под серьезной охраной в Ропше. Этот заброшенный дворец, место, где был убит отец нынешнего императора, Петр III, быстро приведен в более-менее состояние, однако, все равно не соответствовал привыкшему уровню жизни двух сыновей Павла и его жены.

Может и получилось бы более радикально уже сейчас решить вопрос о великокняжеских заговорщиках, но на императора давили. Я и рад был оградить монарха от давления, но на Павла наседали его дочери, те, в которых он сейчас души не чаял, так как они единственные сейчас из родственников, кто оставался осколком разбитого семейного счастья.

Важно, для меня, так и архиважно, что на сегодняшнем приеме присутствовало немало людей, которые либо мне обязанные, либо те, кого я считаю попутчиками на, полной ям и колдобин, политической тропинке. Нужно сохранить свое положение, а это зависит от того, сколько человек из моего окружения будет в высшем свете.

Как успел мой тесть прибыть, я даже думать отказываюсь. Сейчас начал подтаивать снег и такой период, когда для саней поздно, а колеса вязнут в грязевой жиже на каждых ста шагах, не благоприятствует вояжам. Но он умудрился прибыть из Нижнего Новгорода. И этот приезд ничего хорошего для меня не сулит.

Нет, я не подвержен влиянию князя Вяземского, но он же будет просить себе назначение. И вот кого-кого мне не нужно в правительстве, так его: ленивого, неисполнительного, постоянно желающего спихнуть работу на других. Андрей Иванович умеет качественно, лучше многих, пускать пыль в глаза, но он ни разу не работяга. Кроме того, статус моего тестя позволит князю манкировать мои требования. Я не буду позволять, а статус будет.

Князь Андрей Иванович Вяземский числится хорошим генерал-губернатором. Но его ли в том заслуга? Нижний Новгород процветает, это не отнять. Да и почему бы и нет? Там сейчас есть разросшаяся верфь с пятью стапелями, с более четырех сотнями мастеровых, набранных с бору по сосенке. Тульские заводы поставляют рабочих, рекрутинг проводится и на заводах Урала. Все через преступные схемы. Порой, приходится закладывать серьезные суммы, чтобы заплатить за мастеровых, и начальствующие на заводах лица могут идти даже на преступления, записывая квалифицированных работником умершими. Мы уже выдаем новые документы, как, впрочем, «даруем» новую жизнь. Но иначе как? Училища начинают работать только в этом году. Пока еще вырастим специалистов, и когда они наберутся опыта?

Но в целом, Нижний Новгород, и до моего вмешательства бывший одним из самых индустриально развитых городов России, сейчас и вовсе рискует в лидеры вырваться. Там разрастается и становится гигантом завод по производству машин и станков, есть большая розмысловая компания, условно это даже не одно конструкторское бюро, а больное НИИ. Тут же, на Волге, налажено оружейное производство, пусть оно несравнимо с тульскими предприятиями, а, скорее, экспериментальное, но все масштабируется. Работает в городе еще много разных более мелких предприятий, аффилированных со мной.

Там работают люди, получают относительно хорошую зарплату. У покупателей есть деньги, значит появляется большее количество товаров. В итоге, в Нижнем Новгороде полным ходом идет углубление экономики, растут губернские доходы. И кто получает лавры великого администратора? Правильно, мой тесть. Да я и не против, пусть и осознаю всю комичность ситуации. Тем более, что под его крылом, даже из-за простого факта, что я его зять, мои предприятия имеют идеальные условия труда. А какие это условия? Правильно, чтобы не мешали.

Ну и криминалитет пришлось подмять под себя, пусть мое имя в этих процессах и ни в коем случае не фигурирует. Как ранее в Питере, в Нижний Новгород заехали отряды стрелков, прибыл Янош-Барон, и… неугомонных в расход, со сговорчивыми вполне нормальные соглашения выстроили. Я настаивал на том, чтобы не было никаких зверств, никаких грабежей церквей и рэкета. А так… пусть щипают зевак. Считаю, что весь криминал зачистить просто невозможно, а вот упорядочить его, вполне, если есть перекрывающая сила. У меня есть.

Так что отличный выдался генерал-губернатор из князя Вяземского! Вот только нельзя ему, действительно, работать, пусть «лицом торгует», да театры строит. А мы там же заканчиваем строительство очередного технического училища. Второго такого в России, первое в Надеждово. Третье будет в Луганске. А после, я рассчитываю реализовать целый проект по всей России. Нам не до театров пока.

А кто еще тут, в тронном зале собрался? Куракины. Мои люди? Да! Ну или я их человек. Все-таки должность министра иностранных дел — это престижно. Правда то, что я требую, например, аналитические записки по всем странам и регионам с перспективами политического и даже экономического сотрудничества, ранее никто не требовал. И так во-многом. Пусть работают и думают, анализируют, даже, если придется раздуть еще немного штатное расписание.

Тут же, на инвалидной коляске, на собрании присутствует Безбородко, пусть и отошедший от дел, но чье слово может повлиять на исход почти любого дела. Он даже этим присутствием, которое дается мужчине большим трудом, так как чуть перекошенное лицо стало причиной психологических комплексов графа, сильно помогает. Все знают — я ставленник Безбородко, авторитет которого очень высокий, мне такой еще предстоит заработать.

Здесь же Вильегородский, обязанный мне назначением обер-гофмаршалом, Аракчеев, которого другом не считаю, но вот попутчиком, точно. Здесь Карл Гаскойн, как я рассчитываю он должен стать не двигателем, но своего рода впрыском в его конструкции, чтобы увеличивать скорость промышленной русской революции. Деловито хмурит брови, ставший атаманом казачьего войска, дружище Матвей Платов, между прочим, подавитель заговора в Смоленске.

Мало моих людей? Не думаю. Тем более, что министры — условно мои люди. Юсупов, товарищ и компаньон, с которым у нас самая надежная скрепа, она же, правда, и первопричина разладов — деньги. РАК — это общее детище и скоро все узнаю об успехах компании. Николай Румянцев пока не совсем понятен, он изрядно хитер, подсидеть может как «два пальца об асфальт», но работает качественно, общий язык постепенно мы находим. Кочубей, через родство с Безбородко, так же может быть в моей команде. Державин вполне лоялен, пусть и конъюнктурщик.

Но, что самое главное, против меня не выстроилась никакая партия. Вот когда найдутся те, кто станет играть против меня, и стоит волноваться. А пока послушаем, что скажет одна прелестница, с которой у меня состоялся призамечательнейший, полный эмоций, вояж по Северной Европе. Это я про Александру Павловну и про наше бегство из Швеции в мороз по льду.

— Я, законная королева Шведского королевства, заявляю, что не могу более смотреть, как подданных моих народа суоми, финнов, угнетают. Я говорю, что стану для них матерью, что сделаю все, чтобы они более не жили в нищете и гнете. У этого народа должна быть своя письменность, у них должна быть своя история и культура. Они могут и должны быть дружественны Российской империи, которая несет им культуру, достойный уровень жизни… их государственность. Я заявляю, что готова взять Великое княжество Финляндское под защиту. Быть Великому княжеству Финляндскому! — громко, чуть ли не крича, провозглашала королева Швеции и отныне Великая Княгиня Финляндская, Александра.

Получается, что она — Александра Первая. Вот такой выверт истории. Все равно это имя с порядковым номером появилось. Там Сашке-наследнику-бунтовщику, в Ропше, не икается?

Эх, половину пафосного и красивого текста забыла, от себя вставляла. Но… и так неплохо, а в газетах подкорректируем. Литовки, опять же, уже завтра будут усиленно печататься. Уверен, что финны поднимутся на партизанскую войну, но только в этом варианте истории не против России, а против Швеции. Ну и оружие для отправки им готово.

В принципе, только для того, чтобы услышать эти слова и собиралась достопочтенная публика. Ах, нет, конечно, чтобы посмотреть, что с высшим светом стало после заговора. У меня так же были свои планы на мероприятие, где можно быстро решить немало вопросов со множеством людей. В этом и есть прелесть приемов и причина, почему на них могут ходить министры. Пять-шесть полноценных встреч можно провести за одно такое мероприятие, ну и быстро о чем-нибудь договориться на бегу, между фуршетными столиками. Кстати, мной ранее введенных.

— Мсье Сперанский, я рад, я безмерно рад, — вырвал меня из раздумий Талейран.

— Шарль, как я рад вас видеть, — почти искренне ответил я. — Но все же предпочитаю говорить в более подходящих обстоятельствах.

С ним, точно в ином антураже должна состояться встреча. Кроме того, я специально хотел промурыжить французского министра, как бы выражая тем самым свое недовольство некоторыми аспектами политики Франции, например оккупацией Дании. Хотя, по хорошему счету, я не доволен, по сути, и всей французской половиной Центральной Европы.

— Да? А я запрашивал встречи. Мой друг, вы бы сменили своего секретаря. Он на мой запрос о встрече ответил, что свободных окон, даже часа, у вас нет на неделю вперед. Неужели для меня нет? — Талейран театрально пожал плечами.

— С министром иностранных дел империи, с господином Александром Борисовичем Куракиным вы общались? — спросил я, прекрасно зная ответ, как и ход встречи, подробно изложенный секретарем князя Куракина.

— Безусловно, но мне нужно с вами переговорить наедине, — шепотом сказал министр иностранных дел Франции.

— Шарль, признаться, я хотел бы начать с вами переговоры по ряду очень животрепещущих вопросов отношений наших стран, но вы не ответили моему министру, постоянно уходите от ответа… Когда Франция покинет пределы союзницы России, Дании? — жестко спросил я, достаточно, чтобы кто-нибудь рядом, да услышал.

На людях я должен быть требовательным к этому вопросу. Император не то, чтобы негодует от того факта, что Дания под благовидным предлогом оккупирована, но Павел пока наивно думает, что Наполеон отступит, выведет свои войска, для этого пока не время. Я же хотел быстрее воспользоваться временным относительным согласием России и Франции, чтобы решить некоторые проблемы, да реализовать некоторые проекты. А то после будет явно поздно. Мы неминуемо столкнемся с Наполеоном.

— Франция придет на помощь России и уже скоро введет свои войска в датскую Норвегию, откуда и ударит по Швеции, — заявил Талейран.

Ой, дурак! Ну зачем? Он же сказал это таким же тоном, что и я, чтобы кое-кто, да услышал. А то, что уже через десять минут о заявлении француза будут знать все, даже император, сомневаться не стоит. Или не дурак? Талейрана заподозрить в скудоумии? Скорее, не распознать его замысла.

— Проследуйте, в мой кабинет, господин министр, — не особо сдерживаясь в эмоциях, явственно показывая Талейрану свое негодование, я пошел вперед, увлекая и француза.

Он только усмехнулся. А я шел в свой кабинет в Зимнем дворце, который государь разрешил пока сохранить, и думал о том, зачем Талейран, бесспорно, умный, хитрый, изворотливый, паразитирующий приспособленец, сделал такое громкое заявление. Да, это было заявление, что называется: «по секрету всему свету».

— Шарль, что думают в политических и общественных кругах Франции о коронации? И почему она заявлена задолго до того, как произойдет? Наполеон боится волнений и переворота, щупает почву? — засыпал я вопросами министра иностранных дел Франции, как только мы вошли в кабинет.

Причем, он предполагал, что я начну сейчас спрашивать за то заявление которое Талейран произнес достаточно громко, чтобы быть услышанными, как минимум еще кому-то, кроме меня. С подобным дельцом нельзя говорить предсказуемо, лучше вилять от темы к теме.

— Ха, ха, превосходная аллегория про щупать почву, — рассмеялся француз. — Ждешь от вас должного, а вы уводите разговор и заставляете перестраивать весь конструкт беседы.

— А вы, Шарль, говорите без иезуитства, прямо, как с другом и с тем, кому вы обязались предоставлять все горячие новости, — сказал я и замолчал.

В кабинет вошел Вильегородский, а с ним еще и мой секретарь, а так же двое слуг. Нам принесли капучино, фирменный русский молочный шоколад, поломанный на кусочки из цельной плитки, набор пирожных, которые называются «Щедрая Россия» с эклерами, пирожными-корзинками, безе «Анна Павловна», пирожными-картошкой и слоенным «русским тором», в иной реальности названным «Наполеоном».

— Чем могу быть полезным? — спросил Юрий Михайлович Вильегорский.

— Благодарю вас, вы необычайно любезны, — сказал я и обратился к французскому министру. — Мсье? Или все еще гражданин Талейран? Вам чего-нибудь особенного? Алкоголь?

— Нет, благодарю. И, наверное, уже называйте мсье, — отвечал Талейран сглатывая слюну.

Если бы я планировал встречу с Шарлем Перигором Талейраном, то начинал бы ее именно так, с пирожных. Француз не обжора, но ценит вкусности, считая себя гурманом. А то, какие необычные изыски ему предоставлялись, министр быстро оценил.

— Михаил Федорович, пошлите наручного под охраной за планом «Кари» и международный патентный договор принесите, — дал я распоряжение секретарю.

Рагозин замялся. У него явно было что еще мне сказать.

— Из плана выбился? — понял я заминку секретаря. — Попросите, фельдмаршала Суворова никуда не удаляться, как и Аракчеева. Я собираюсь с ними встретиться чуть позже. Ну не могу же не уважить министра дружественной страны!

Чуть ли не счастливый, Рагозин удалился так быстро, насколько это было возможно, на грани приличия. Сегодня утром парень получил похвалу, и сейчас, несмотря на мою незапланированную встречу, он не запорол службу. Я знаю, насколько я неудобный начальник, требовательный, принципиальный. Но зато, пройдя у меня стажировку, даже если и не останется секретарем, Миша Рагозин получит такой опыт, который более нигде не найдет.

— По порядку, Шарль, — сказал я и демонстративно взял самопишущее перо.

— Вы все равно считаете, что я, согласившись рассказывать вам о событиях в моей возлюбленной Франции, стану говорить правду? — сказал Талейран.

— Я уже во второй раз вас предупреждаю, Шарль? Или все же в первый? Не нужно со мной играть. Я получаю информацию не только от вас. Но не это важно. Что будет, если вы провалите свою миссию и Россия начнет скатываться в ссору с Францией? А еще… я уже пятерых ваших шпионов вычислил. Но что с ними стало? Даже Мадам Шевалье зарвавшаяся окончательно проститутка, а уже потом шпионка, и та живет и здравствует и думает, какому генералу отдаться, чтобы выяснить сведения о новом русском оружии, — я усмехнулся.

Пора оформлять разведку и контрразведку и ставить их на бюджет. Сколько я еще могу использовать своих людей за собственные же деньги, чтобы отслеживать агентуры других стран? Если эти шпионы есть, то должны же быть те, кто с ними работает? Почему только я?

Вот, к примеру, аббат Николь, который открыл уже иезуитскую школу, а планировал целую сеть таковых. Почему его деятельность никак не регулируется? В прошлой жизни я читал про одну только иезуитскую сеть учебных заведений. Так они на русских зарабатывали до полумиллиона рублей, беря плату за обучение. И учили тому, что привело к декабристскому восстанию, пусть там целый клубок причин в дополнение.

Не нужно ли перехватить эту нишу? Учить любви к Родине? Учить хорошо, и по новым учебникам? Мой учебник по алгебре и математике за первый и второй классы лицеев готов, его даже в академии признали, как отличный. Есть признанный учебник по химии от Захарова. Правда, как это почти всегда бывает с академиками, они признают изобретение и после отправляют в музей. Со мной такое не пройдет.

И этот самый аббат Николь вполне шпионит и для Франции и для Ватикана. Конспиративные квартиры? Явки с паролями? Нет же, этого ничего не используется. Откровенный шпионаж, о котором многие могут догадываться. Но не призывает же напрямую убить русского императора, ну и ладно! Такой подход. И с этим нужно работать.

Во Франции работают, там есть Жозеф Фуше, у меня есть Кржижановский! Правда, я бы Яношу заменил фамилию.

— Это было грубо, мой друг Михаил. О шпионских делах говорят в Тайной Экспедиции. Или как у вас эта служба сейчас называется, — сказал Талейран и сделал вид, что обиделся. — Но хотите услышать, какие слухи ходят, я скажу вам.

Ничего принципиально нового французский министр не рассказал. Да, громогласно, со статьями во всех газетах, Наполеон объявил, что французская общественность умоляет его стать императором, но генерал колеблется. И все… прошел месяц, и ничего. Никаких протестующих толп на улицах городов, якобинцы, их жалкие остатки после разгрома от Фуше, зарылись в норки. Напротив, роялисты, часть из них, увидела вероятность народного согласия в том, что появится император.

Я понимал, что Бонапарт поставил всех под ружье, я имею ввиду не только, да и не столько, армию, как разного рода политических деятелей и одиозных фигур, по типу министра полиции Фуше. Закрыты все «ненужные» газеты и дополнительно профинансированы «правильные». Армия видит реальные успехи, как, например, быстрая компания в Дании, готова и дальше воевать. Общественность, ожидавшая с опаской ответного удара от Англии за ту же Ирландию, выдохнула и поняла, что теперь Франция — сила.

Задача же у Наполеона простая. Консул открывает «окна Овертона» пустил слух… тихо, никто не бунтует; некая общественность рассказала, что получить императора — это прогресс… тихо; после Наполеон сказал, что может быть, когда нибудь и согласится, и да… вновь тихо. Все пора и объявлять новую дату. Думаю, что откладывая дату, в итоге коронация Бонапарта состоится в день взятия Бастилии, 15 июля. Весьма символично, он же все еще позиционирует себя, как защитника революции.

— Вы же не уйдете из Дании? — спросил я.

— А нас там и нет, правительство Дании работает, сумасшедший датский король пребывает в сумасшествии, а…

— Прекращайте! — потребовал я. — Вы оттуда уйдете после коронации? Понимаю, что до нее Наполеон еще и в датскую Норвегию войдет. Да и предлог хороший: помощь России. И мне нужно знать, как все это безобразие подавать своему государю.

— Мы не уйдем оттуда. Вы еще не знаете Бонапарта. Сейчас он на взлете, он не только в Дании будет, он еще и наладил отношения с Испанией, там будут стоять французский войска, — сорвался чуть ли не на крик Талейран.

Да, как и в иной истории, так и в этой, «Анна Ивановна», это позывной Талейрана, русский шпион. Уверен, что и не только русский, не удивительно будет, если он играет и с англичанами, и с австрийцами. Ну да пусть играет, решу, что неугоден, так он доиграется, а я даже повяжу на руку черную траурную повязку по своему другу, скоропостижно скончавшемуся.

Ясно одно — история все равно, нет-нет, да и хочет свернуть на ту дорожку, которую протоптала в иной реальности.

— Сколько время до войны России и Франции? — предельно откровенно спросил я.

— Я не знаю, но Наполеон не начнет войну, пока не проведет все запланированные преобразования в армии, а еще есть Пруссия, Австрия… — не раньше пяти лет, — задумчиво говорил Талейран. — И я готов и далее с вами сотрудничать, но вы даете слово, а после и гарантии, если появится возможность, что Франция будет существовать.

— Наполеоны приходят и уходят, а народ Франции остается, — сказал я, чуть перефразировав слова Иосифа Сталина о Гитлере и немецком народе.

— Великолепно сказано, в рамках той системе мировоззрения, что я придерживаюсь, — восхитился Талейран.

— Вот и я так думаю, что пять лет, но скорее, все же семь. Как думаете, Шарль, ваш будущий император заинтересуется Индией? Ну и вы, конечно, — спросил я, не обращая внимание на восторженные возгласы.

— Он все еще хочет в Египет, — резко сменив настроение, настороженно отвечал Талейран. — А что? России есть что предложить?

— Непременно. И я поражен, Шарль, что до сих пор у наших монархов и стран… простите, пока Франция еще не стала империей и монархия только в России. Но все же… — я отставил чашку с кофе и описал без подробностей план операции под кодовым названием «Кари», названной так в честь любимой приправы индийцев.

Суть военной операции проста, сложнее ее исполнение. Однако, в любом случае, она осуществима. Я предлагал доставить французский корпус в Индию через Россию, Кавказ, Персию. Еще ранее я прорабатывал этот маршрут и с персами, пусть не с руководством, а с офицерами отряда, который был под моим командованием в Италии. Разговаривали мы и с Ложкарем, главой Военторга. Все реально. Можно и даже нужно это провернуть. Мало того, Военторг продолжает работать в Грузии и там есть и магазины и склады, более менее известна и налажена логистика с русскими частями, что дислоцированы на границе с Ираном.

— Очень интересно, — французский министр всплеснул руками. — Это то, что нам нужно. Такая компания не позволит разорвать отношения, а только сплотит франко-русский союз. Как, мсье Сперанский, пойдет Россия на такой союз?

Я не спешил заверять француза в вечной дружбе. Отнюдь, нам самим предстоит в скором времени предавать Францию и провоцировать Наполеона на агрессию. Почему? Большой философский вопрос, объяснить который в краткой форме сложно. Хотя, если по-простому, одной фразой, то она может звучать так: «Чтобы оставаться сильным и всегда развиваться, нужно в союзе со слабыми ослаблять сильных».

Англия почти что созрела до того, чтобы перестать ее сильно дергать, а переключиться на Францию, которая с Наполеоном будет становиться только мощнее. России никак не выгодно, чтобы вся Европа была бы под Бонапартом. Это так или иначе, но обнажение и русских проблем, к примеру, вновь остро встанет польский вопрос.

Я не верю в то, что возможен равноправный политический союз между сильными державами с имперскими амбициями. Всегда есть ведущий и ведомый, даже если ведомый пыжиться считать себя равным или главным, а ведущий на словах потакает таким мыслям союзника. Наполеоновская Франция будет великой до тех пор, пока продолжаются завоевания, пока ретушируются социальные проблемы, выпячивается патриотизм и гордость основанные на том, что французские солдаты всех бьют. Ну и пока материальные ценности от войны, а Наполеон умеет грабить, будут поступать во Францию.

Вот и нужно будет императора Наполеона сильно урезонить, еще не знаю, уничтожить ли, но источить большую часть его ресурсов в среднесрочной перспективе необходимо. Если сделать это на пике русского перевооружения, которым я собираюсь постепенно, но неуклонно, заниматься, шансов победить у нас будет больше, чем когда Франция с иными игроками увидит русские новинки и скопирует их.

Так что нужно еще раз ударить Англию, чтобы ее восстановление было проблематичным и более энергозатратным, а после навязывать бриттам новые условия сосуществования. А поход французов в Индию, наряду с противостоянием в Ирландии, рассорят бриттов и галлов настолько, что они не смогут объяснить своим народам любое сотрудничество между странами.

— Когда требуется ответ? — спросил Талейран.

— Вчера, — пошутил я.

— Тогда я уже на днях отправлюсь в Париж. Но мне нужны заверения, что Россия хорошо относится к провозглашению французской империи. И что наша дружба не обременена проблемами, — гнул свою линию французский министр.

— Сделаю, что смогу, — скупо сказал я.

— Мне уходить? — с улыбкой спросил Талейран.

— Французскому министру стоит подольше быть с русском высшем свете, так и дружбу легче продлевать, — сказал я.

Французский министр иностранных дел встал, подошел к двери, обернулся.

— Я рассчитываю иметь вас в друзьях и во время империи, хоть бы и королевства. Для меня Франция — единственное, что по-настоящему ценное, — сказал Талейран и уже открыл двери, но я решил оставить последнее слово за собой.

— Шарль, не принимайте сегодня разных людей с бумагами, не стоит даже читать отчеты от ваших шпионов. Если я выведу всю вашу шпионскую сеть на чистую воду, Россия будет вынуждена поссориться с Францией. Остепенитесь, Шарль! — с усмешкой сказал я.

Талейран ничего не ответил, хотя его реакция: удивление, растерянность, говорили не меньше слов. Да, я знал, что французская агентура пришла в движение, прибыл хозяин за отчетами. Знал и о том, что ночью к Талейрану должны прийти гости, шпионы Франции, для дальнейших консультаций. Они все равно придут, но я намекнул французу, пусть думает. Мы же начинает контригру.

Янош… Это мой, русский, пусть и польского происхождения, Жозеф Фуше. Казалось бы, что фигура француза более мощная, но это лишь потому, что он вынырнул из волн революции. Кржижановский имеет ряд преимуществ, которые, при условии приобретения опыта, могли бы сослужить России отличную службу.

А еще у Яноша явные преимущества перед Фуше, он уже знает основные принципы ведения и разведывательной деятельности и контрразведывательной. Кроме того, зря ли готовятся разные специалисты? У нас уже есть агенты и они мал-помалу, но набираются опытом.

Но я не знаю, как Кржижановского пристроить. Нужно было постепенно привлекать Яноша к официальной административной работе, делать его коллежским советником, вести дальше. Но не сложилось. Теперь же я вижу, что Кржижановский — русский Фуше, а так же и русский Видок, как и тот персонаж, Янош вышел их криминала, да и не прекратил с ним сотрудничать.

Удивительно! Питерский криминал оказался более патриотично настроен, чем значительная часть знати. Немало воришек и даже отъявленных разбойников были готовы и жизнь свою за царя отдать. Может, в этом стремлении и была какая-то социальная ненависть к барям, но она не сыграла в решающую роль, даже сопоставимую с фактором оплаты труда, почему люди вышли на улицы.

— Позволите? — прибыл Рагозин.

— Быстро вы, господин секретарь, — скупо похвалил я парня.

— Что прикажите делать с бумагами? — спросил он, без успеха стараясь спрятать расплывающуюся улыбку.

— Оставьте мне, я после сам передам Талейрану, — сказал я, подумал и добавил. — Пригласите с приема ко мне фельдмаршала Суворова.

— Прикажете вызвать, пригласить, или спросить о возможности? — уточнил Миша Рагозин.

Я улыбнулся и сказал, чтобы убедительно пригласил. А в целом, мне понравилось уточнение. Парень начинает по-тихоньку, как сказали ли в будущем некоторые товарищи, «фишку рубить».

Почему именно так приглашать на беседу Суворова? На грани приличия поступить, включая административный ресурс? Есть причины, которые я собираюсь выяснить в процессе разговора.

— Передайте бумаги с «Международным патентным договором» Талейрану. Скажите, что я просил это подписать в ближайшее время, — сказал я и стал готовится уже к встрече с Суворовым, не самой легкой.

А что касается «Международного патентного договора», то это инициатива России и хоть какое-то прикрытие изобретений на территории империи. Я предлагал всем странам, основным, конечно, подписать договор с тем, чтобы не заниматься ерундой, и патентовать изобретения отдельно, в каждой стране, а создать общую систему. Даже англичанам выслал договор. Но о нем позже, пока… Суворов.

Глава 12

Петербург.

17 марта 1799 года

— Ваше высокопревосходительство, князь! — с притворной улыбкой я встречал Суворова.

— Я князь и высокопревосходительство, однако, милостивый государь, именно вы меня вызываете к себе в кабинет, словно подчиненного, — пробурчал Суворов и без приглашения занял одно из кресел.

Фельдмаршал демонстративно начал рассматривать обстановку в кабинете, будто меня здесь и нет, а он ждет аудиенции куда как значимее персоны. Что ж, начнем стращать старичка.

— Прочтите, ваша светлость! — учтиво сказал я, протягивая Александру Васильевичу небольшую папку с бумагами, одну из тех, что только что принес мой секретарь.

Я выждал немного времени, пока Суворов из надменного, демонстрирующего обиду, пожилого человека, превратился в нервозного и растерянного старика.

— Вы мне солгали, Александр Васильевич, в последний раз сделали это на старой границе со Швецией. Я не хочу на подобное обижаться уже потому, что помимо великих ваших прежних заслуг именно вы нынче двигаете эту границу. Но, что скажете? — говорил я, переняв у Александра Васильевича эстафету не быть, а казаться, обидчивым.

— Я не знаю, что сказать, господин канцлер, — растеряно сказал Суворов.

— Бросьте, Александр Васильевич, я все еще Миша. Наедине с вами я не господин, а Миша, — сказал я, пытаясь разрядить обстановку.

Я не стремился создать эмоциональные качели, чтобы показывать дружелюбие и после, сразу же, нарисовать удручающую своими темными тонами картину в деле Суворова. Мало ли, у великого русского полководца еще и сердце больное, хотя на этот орган, в отличие от желудка и всей пищеварительной системы, старик не жаловался.

— Ну, так что? Поймите правильно, Александр Васильевич, я не могу не задавать вопросов, — поторопил я Суворова с ответом.

Но он все еще читал копии протоколов дознания, всех тех, где упоминался фельдмаршал. Не сложно было читать, так как я подчеркивал места с именем Суворова.

— А вот тут ложь! Не было такого! Я не собирался разворачивать войска на Петербург. Это поклеп! — чуть ли не кричал фельдмаршал.

— Всяко может быть, ваша светлость, но вы же меня обманули, простите, но вы же обманули и свою дочь… Я очень хочу помочь, но мне нужны откровения, — сказал я и подумал, что переборщил.

Князь Италийский осунулся, стал казаться меньше, чем был на самом деле, старше, чем казался еще несколько минут назад. Упоминание дочери, видимо, выбило опору под ногами фельдмаршала. Он понимал, не мог не понимать, что даже такие, порочащие имя Суворова, записи в протоколах ставят крест на его карьере. А фельдмаршал нынче в зените славы и может ее еще умножить на текущей войне.

Этой встречи я сам опасался, и опасение не исчезли и сейчас. Суворов для России — это бренд, это символ победы, прости Господи, икона русской непобедимой армии. Если опорочить его имя, то последствия могут быть серьезные, вплоть брожения в армии. А это самое брожение и так могло бы начаться, искры только нет.

Немалое значение имело и то, как я относился к Александру Васильевичу. Для меня, человека из будущего он еще большая легенда, чем кто либо ныне живущий в России. И я могу своими собственными действиями вылить на Суворова ушат помоев. Не хочу, но, возможно, придется.

— Помните наш разговор? Вы даже пообещали дать войска для подавления любого бунта, — напомнил я.

— Теперь ты, Миша, станешь попрекать меня? Я признаю, — подняв голову, распрямившись, говорил Суворов. — Со мной говорили, меня стращали, я промолчал. Что теперь?

— Сказать, как может быть или как будет? — спросил я, но не дождавшись ответа фельдмаршала, продолжил. — Может быть так, что все это станет достоянием общественности, и общество, уже и без того растерявшееся, вовсе потеряется в том, кому верить, кого считать честным человеком. Вас заклеймят заговорщиком, государь, конечно же, отвернется. Даже самые верные вам люди, они побоятся иметь с вами сношения.

— Как будет на самом деле? — спросил Суворов, нахмурив брови.

— Вы останетесь тем, кто вы есть — героем России, а о вашем безмолвии во время подготовки убийства императора не будет никто более знать. Да, император тоже, — сказал я.

Я делал Суворова своим должником.

— Аракчеев? Он же следствие ведет? Я слышал, что сей малый весьма требователен и изрядный служака, — спросил фельдмаршал.

— Оставьте это мне. Но… Скоро Алексей Андреевич Аракчеев станет заниматься артиллерией, и вы… Уж простите… — я не играл, мне, действительно, было тяжело говорить с Суворовым с позиции шантажа, пусть и несколько завуалированного.

Зная Александра Васильевича, безмерно мной уважаемого, но со своими тараканищами в голове, он может стать тормозом для массового внедрения моих новшеств в военное дело. Пусть и не будет чинить препятствий, однако, помогать не станет. А тут без помощи и никак.

Завернет, к примеру, проект винтовки казназарядной по типу Хола, только с модернизацией ствола, чтобы острая пуля не разрывала его, и что тогда? Отличный же вариант перед переходом на унитарный патрон. Или же тактику, уже опробованную в Италии с карронадами на тяжелых фургонах раскритикует, идею батальонной малой артиллерии… Да много чего может завернуть, включая введение погонов. И как тогда двигать прогресс? Мало мне императора с его ретроградным отношением к армии?

Нет, Суворов — гений, я же не отрицаю. Вопрос только в том, что большинство его тактик в предстоящих войнах уже не прогрессивны, но этого сейчас никто не понимает. Густав Адольф, тот, что жил в семнадцатом веке, он же тоже был прогрессивным гением войны. Но современные армии гоняли бы его и в хвост, и в гриву. Наполеон или Суворов? Кто победил бы? Думаю, что тактически Наполеон все же гений новой времени, Суворов гений уходящей эпохи.

— Что от меня-то хочешь, Миша? — усталым голосом спросил Суворов.

— Содействия и помощи, всего-то. И… понимания. Без вас и всей той партии военных, которые равняются на ваше мнение, нельзя будет в армии продвинуть ничего принципиально нового, — честно признался я.

— Проект развертывания войск за счет плохо подготовленного резерва? — ухмыльнулся фельдмаршал. — Ты же мне об этом уже говорил. Да, я против, но лишь потому, что с уровнем организации в армии это невозможно. Где найти столько организаторов.

— Не только это, хотя и с организаторами можно определиться. Мне нужен очень толковый министр военных дел. А его товарища я назову. И попрошу вас, чтобы от вас шли все рекомендации по назначению, — говорил я, найдя силы смотреть старику в глаза. — Вашим именем я прикроюсь. Вы станете почетным советником министерства военных дел

Суворов просиял, на его лице появился интерес.

— И кого же в товарищи министра собираетесь взять? — проявляя любопытство, чуть привставая с кресла, спросил фельдмаршал. — И я пока не дал согласия быть советником.

— Барклай де Толли, — ответил я.

Александр Васильевич чуть задумался, будто вспоминая, кто это вообще такой, после с недоумением посмотрел на меня.

— Так этот недурственный офицер только генерал-майором стал, отчего он? — Суворов развел руками. — Решительно не понимаю выбор.

— Вот и я о том же. Это назначение не поймет никто, в первую очередь, государь. И вот в таких мелочах ваше веское слово мне и нужно, — сказал я, и решил напомнить обстоятельства. — Вы пройдете по делу о заговоре, как свидетель, напишите показания такие, как я продиктую. Уж не обессудьте, таковы правила ведения этого сложного дела. Я так же в своих показаниях уже написал, что именно вы вскрыли заговорщиков в армейской среде.

— Я не стану ни на кого писать! — решительно сказал Суворов и даже скрестил руки в знаке протеста.

— Придется. Но я даю слово, что общественность этого не узнает. Государь знать будет и Аракчеев, — сказал я.

Суворов все понимал, он был умным малым, намного прозорливее, изворотистее, чем многие о фельдмаршале думают. Расклады принял. Но я… мне было несколько тяжело на сердце. Да, политика — грязная девка и там друзей быть не может. Нужно схарчить Суворова, значит так и поступай, не сомневайся! Но что делать, если надеты наручники, кандалы, которыми является восприятие гения русского полководца, как легенду, героя эпоса, неприкасаемого.

— Что будет с моей дочерью? — спросил Суворов.

— Вы еще с ней не имели возможность поговорить? Она уехала из Петербурга, осудив мужа-заговорщика, Зубова Николая, — я взял самопишущее перо и сделал вид, что собрался писать. — Ваше высокопревосходительство, так кого мне вписывать министром?

— Ивашова Петра Никифоровича попробуй, Миша, — подумав, Суворов назвал мне кандидатуру.

— Я предполагал поставить его начальником Генерального штаба, — сказал я, не ударяясь в подробности.

На самом деле, бывший долгое время штабистом при Суворове, Ивашов, может, и неплох. Он и в губерниях без особых провалов отработал, да и с бумагами умеет ладить. Вот только мало того, что не молод, так сейчас изрядно болеет. Он просто не выдержит того ритма работы, который предлагается.

— Римский-Корсаков? — спросил Суворов.

— Уж простите, Александр Васильевич, но вы просто хотите убрать его из армии? Скинуть на министерство? — с деланным удивлением сказал я.

Суворов рассмеялся.

— Тогда Каменский? — с интересом спросил Суворов.

Похоже у нас начинается игра. Александр Васильевич предлагает, я отвергаю. Но была бы безупречная кандидатура, то я бы и начал с нее.

— Кто з Каменских? Петр? — уточнил я.

— Что вы, окститесь. Малец же еще, пусть и весьма смышленый, впрочем… Барклай такой же. Но, нет, я о Михаиле Федотовиче, — сказал Суворов.

Я задумался. Мне нужен был деятельный министр, а еще и тот, кому не чуждая бюрократическая работа. Фельдмаршал Михаил Федотович Каменский пребывал в опале, был в той группе военных, которые, вроде бы как, не сработались с Павлом. Хотя там разные истории имели место. И даже я ранее считал, что Михаил Федорович, вроде бы отличный управленец и неплохой полководец, удален от двора по политическим причинам.

Но… Он отгрызал пальцы у своих подчиненных, бил некоторых до смерти!! Откусывал пальцы!!! О необузданном характере старшего Каменского и о постоянном рукоприкладстве легенд нет, будто бы и не замечают подобного. Такой моветон в обществе почему-то не обсуждается. Потому и я был удивлен, когда все же узнал о происшествиях. Узнал и ужаснулся.

— Вы мне мстите? — спросил я Суворова в ответ на предложенную должность. — Давайте Каменских не трогать. Скажите, а как общество примет фигуру Павла Александровича Строганова?

— Что? Этот якобинец разве не был заговорщиком? — возмутился Суворов.

— Сам удивлен, — рассмеялся я. — Может, просто не успел. Но все же.

Почему Строганов? Попо [прозвище П. А. Строгонова] — представитель очень сильного рода. Да, ослабленного, не такого всемогущего, как полвека назад, но связанного со многими знатнейшими семействами, например, Голицыными с двумя их линиями сразу. Он прогрессивный, но, насколько я знаю, якобинством уже наелся, стал чуть более консервативным [в иной истории, якобы сдерживал Александра I от радикальных изменений].

— Молод и все новшества будет принимать? Казаться, но не быть? А Барклай работать станет за всех? Или вы станете тянуть и эту ношу? — Суворов усмехнулся. — Пробуйте Попо, если нужно заполнить место. Он сам сбежит. А после… Милорадовича не хотите? Добрый малый.

— Хочу его поставить на программу перевооружения пехоты и егерей, а также на подготовку новых дивизий, — сказал я, после предельно серьезным тоном продолжил. — Я другом хочу вас видеть. И прошу разделять работу и дружбу. Вашим именем будут названы детские военные училища, суворовские.

Этот момент я оставлял на завершение разговора, чтобы нивелировать, если не все негативные моменты, то хоть сколь-нибудь на доброй ноте расстаться.

— Дружба? Мы уже оба опорочили это понятие. Но… попробуем с чистого листа. Мне, знаете ли, тоже нужна дружба с канцлером. А еще у меня приглашение с докладом на Государственный Совет. Что за зверь такой? — смахнув слезу, что было очередным шокирующем явлением за наш непродолжительный разговор, спросил Суворов.

Александр Васильевич очень эмоционально отреагировал на то, что я собираюсь запускать проект с суворовскими училищами для разночинцев и дворян.

Я объяснил, что такое ГосСовет. По сути, в этой реальности появился такой же Государственный Совет, что и в иной истории, только, конечно, раньше. Я там так же «советуюсь». Правда, не на первых ролях, председателем ГосСовета стал все-таки Растопчин.

— Предлагаю пойти в зал! — сказал я, указывая рукой на дверь.

Нужно еще «поторговать лицом», такие приемы — это работа, причем, как бы не более для меня тяжелая, чем любая другая. Однако, мне еще выступать перед собравшимися. Слава Богу, что в этот раз по хорошему поводу.

Ох, как же мне улыбались! Каждая дамочка так и норовила исполнить конструкт на своем веере. Вот одна из них, весьма неплохенькая собой, приложила веер к левой щеке и улыбнулась. Я чуть видно поклонился, улыбок при этом себе не позволил и сразу же отвернулся. Краем зрения увидел сложенный веер, зажатый двумя руками у сердца.

Все эти знаки означали сперва, что дама ко мне настолько благосклонна, что готова на адюльтер, как в этом времени называют банальную измену, а после, когда я отказал, она поспешила жестами сказать мне, что ее сердце разбито. И не сказать, что все вокруг знают значение этих манипуляций, но я выучил. Моя благоверная супруга тайный женский язык изучила сама, после преподала уроки мне. Тут бы задуматься, зачем ей такое знание. Но не было повода усомниться в верности Катеньки, так, чего зря сотрясать воздух.

Как она там? Уже были мысли вызвать жену из Надеждово, но я не решаюсь, пусть немного не подсохнут дороги. Да и беременность… Зря все же в имение ее отправил, можно было и куда ближе поселить жену, пока не случатся события, связанные с заговором. Перестраховщик.

— Господин Сперанский, любезный Михаил Михайлович, — ко мне подошла Анна Гагарина.

Было бы моветоном, чтобы она сама выискивала меня, но женщина она уже опытная, ориентируется на приемах хорошо, вот и вычислила траекторию моей очередной проходки между приглашенными, стала ждать, пока я не окажусь рядом. Это было понятно мне, другое не однозначно — зачем я ей.

— Госпожа Гагарина, вы расцветаете с каждым днем. При нашей последней встрече я был уверен, что разговаривал с совершенством, теперь помаю, что нет предела совершенству, — сказал я, целуя ручку фаворитки.

Уж и не знаю, использовать ли приставку «бывшая» или пока рано списывать Аннушку, в девичестве, Лопухину. Павел пока с ней демонстративно не общается, между тем, она получила приглашение на прием без права отказа. У меня складывается впечатление, что государь ведет себя несколько неадекватно, ровно так, как это позволяют себе влюбленные люди. Он пригласил Анну, чтобы женщина увидела, как он на нее не смотрит. Мол, я обиделся, посмотри, насколько сильно.

Если бы Павел Петрович решил вычеркнуть женщину из своей жизни, то просто не приглашал бы и не отдавал приказ Ростопчину следить за Анной. Я знаю о таких распоряжениях, потому, как мои люди из дворца никуда не делись, большая часть из них.

Я еще удивлен, почему так же, как и Анны, на приеме нет Кутайсова. Государь повелел ему не показываться на глаза, но видно, как не хватает Павлу его брадобрея. Ростопчин вряд ли заменит Кутайсова. А почему опала брадобрея случилась? Уже говорил, повторю. Он точно знал о заговоре, а еще, не без моей помощи, при обыске у Кутайсова нашли и государственные печати, и подписанные государем чистые листы. Посадить бы бегуна в Петропавловку.

— Михаил Михайлович, а вы умеете угождать дамам, — задумчиво «пропела» своим звонким голоском Анна.

Ничего себе! Веер Анны Гагариной оказался у ее левой щеки. Я в растерянности проглотил ком в горле. Фаворитка императора, думаю, что не бывшая, а будущая, предлагает мне любовную интрижку. Или дамочка почувствовала, что стала невостребованной и решила, что я, при неимении более крупной рыбы, тоже неплохой карасик? Женщина хочет прибиться к сильному мужскому плечу?

Может, она нимфоманка и ей не хватает секса? Муженек-то под следствием. Это я знаю, что ему будут переквалифицировать соучастие в заговоре на свидетеля, но здесь, на приеме, только Аракчеев обладает подобной информацией, может, уже и государь. Вот и выходит, что этот красивый цветок некому опылять, а бутон привык к опылению. Тьфу! Как-то пошло получилось с образами.

— Любезная Аннушка, вы позволите мне так вас называть? — дождавшись утвердительного ответа, я продолжил. — У меня есть большой недостаток, бороться с которым, увы, не в силах. Я очень люблю свою супругу, а еще я, как вы знаете, воспитан в семье священника, в строгих правилах.

Отказ прозвучал грубо. Но тут, как ни старайся, невозможно без грубости, даже завуалированной и упакованной во множество любезных слов. Однако, лучше сразу же определить берега и правила поведения. Я знаю истории, когда изменяли женам лишь потому, что не могли отказать другой даме, не находили в себе решимости сказать «нет».

— Зависть — худшее чувство, но я завидую вашей супруге, — госпожа Гагарина ухмыльнулась. — Но как же быть со слухами, что о вас ходят?

— Нужно же обществу найти во мне недостаток, — пошутил я.

Да, я знал о том, что мне приписывали уже связь с Мадам Шевалье, так же вновь всплыла история с баронессой фон Хехель, бесславно бежавшей раньше из Петербурга. Во мне искали негатив, то, чем можно было бы упрекнуть выбор императора, кому быть канцлером. Так что говорили и о поповстве, о низком происхождении, что я не брезгую адюльтером. При этом спят друг с другом, одалживая жен у друзей, и все равно, в отношении меня сплетни про измены звучат в негативном ключе.

Переживал ли я по этому поводу? Нисколько. Я прекрасно понимал, что, если человек добивается власти, о нем будут говорить, ему будут завидовать и находить все грязное белье, которое только можно найти. Если грязь в поведении объекта внимания не такая уж и грязная, то срабатывает человеческое воображение, включается фантазия.

— Скажите, господин канцлер, а как нынче относится ко мне наш великий государь? — Анна перешла, наконец, к делу.

Нет, она и до озвучивания этого вопроса попробовала решить второстепенную задачу — стать моей любовницей. Но, как я понял, это не было обязательным и долгосрочным проектом в симпатичной головке уже далеко не наивной женщины. Я для нее так… Вероятность быть чуть более влиятельной и знать об императоре больше. Не то, чтобы этот факт меня удручал. Мол, не за мои качества со мной хотят переспать, не за то, что я понравился, а потому, что это выгодно. Все же и я уже давно не мальчик, чтобы поддаваться таким эмоциям.

Не такой я и глупый, чтобы пользовать Аннушку. Это опасно. Очевидно, что какие-то чувства Павел к ней сохранил, поэтому ревность проявляет. Уверен, что уже сегодня, может и сейчас, он не выдержит и начнет разборки, жаль, что ко мне приревнует.

— Мадам, посмею сказать иное, а не ответить на ваш вопрос. Так, именно я почти вывел вашего супруга из-под удара. Но он может быть наказан. Как бы вы хотели решить судьбу того, кто насиловал вас во время заговора? — сказал я.

Лицо Анны покраснело, после побледнело. Она была эмоционально перегружена, наверняка, вспомнилось то, как пользовал ее законный, между прочим, супруг. Только вот незадача — Анна, имея чувствительное к синякам тело, имела следы насилия, которые еще несколько дней назад были видны. Да и Бог с ними, муж же все-таки это сделал, а в этой реальности не так чтобы и беспокоятся о бытовом насилии, считая его нормой, правда, для людей подлого достоинства, но не осуждается и в высшем свете. Точнее, просто умалчивается.

— Отпустите его, молю вас, — прошептала дрожащими губами Анна Гагарина.

— Это сейчас от вас зависит, — сказал я.

— Но вы уже отказали мне в близости. Я… я… готова встретится с вами, поговорить и… — Анна явно растерялась.

По сути, она сейчас, словно шлюха, предлагала себя. Одно дело сделать знак, что готова скинуть с себя платье в укромном месте, иное — это же сказать словами. Первое — кокетство, второе — проституция.

— Вы не поняли, мадам, мне от вас понадобится нечто иное, ваша дружба и полное согласие с теми делами на благо императора и империи, что я стану проводить в жизнь, — сказал я, уже размышляя, что сделать, чтобы вернуть Павлу Аннушку, которая готова уже будь под кого лечь, лишь бы оставаться на вершине власти.

— У вас не будет более преданного человека, чем я, господин Сперанский. Верните мне расположение государя. Мой отец замешан в заговоре, муж замешан, мне спасти их нужно, но и самой не пропасть, — с надеждой в голосе сказала Анна. — Я буду вашей.

А я уже думал, что именно можно сделать для того, чтобы Павел перестал сам страдать и обрел себе утешение в женских юбках. В принципе, можно же переписать историю и подать все так, что Павел Гаврилович Гагарин, муж Анны, знал о заговоре, но при этом уговаривал заговорщиков остепениться. В то же время Анна спешила, как только узнала обо всем, предупредить государя. Гагарин не пустил ее только потому, что не хотел подвергать жену опасности. Ну, и умолчать о том безудержном сексе, о котором с упоением рассказывал Гагарин на допросе, не гнушаясь порочить честь своей супруги. Гнида он, все-таки, а у Анны Стокгольмский синдром, она жалеет своего насильника. Впрочем… Мне кажется, что особого насилия и не было, просто в Аннушке чертята в ее болоте устроили фейерверки. Ей понравилось, наверняка.

— У меня останутся протоколы допроса вашего мужа, в которых упоминание о том, что было у окна, выходящего на дворцовую площадь, — сказал я и стал наблюдать повторение смен цветов кожи на лице женщины.

— Я услышала вас. Если государь призовет меня, я останусь верным вашим другом, даже и без шантажа, — сказала Анна, после продолжительной паузы.

— И мы на верном пути. Его величество смотрит в нашу сторону и явно переживает. Нельзя нам долго оставаться рядом. Вы сейчас повернетесь, изобразите глубокий книксен, обязательно глазами проявите кокетство, — сказало я, и Анна повернулась.

Император стал наблюдать за мной и Анной. Делал это с нервозным видом. Павел Петрович смутился, чуть растерялся и поспешил отойти, когда понял, что обнаружен. Он хочет быть с Анной. А я, похоже, заручился поддержкой еще одного человека. Теперь еще смелее могу действовать.

Пройдясь еще немного, я подошел к фуршетному столику и съел парочку канапе, запив все это сладкой водой.

— Господин канцлер, вы хотели сделать объявление. Сейчас самый удобный момент. Случился перерыв в танцах и… — Вильегородский, который и сообщал мне о выгодном моменте, перешел на шепот. — Государь несколько занят — он ругает Анну Гагарину за… вас. Но они уже близки к развязке. Похоже, что Аннушка вернется. И… господин Сперанский, я умею быть благодарным, как видите. Спасибо вам за мое назначение.

Как же хорошо иметь своих людей, которые готовы сообщать такие подробности. Что же… Анна будет благодарна мне. А нет, так у меня интересны протоколы дознания, которые не дошли до Аракчеева, так как некоторых личностей Лев Алексеевич Цветаев, направленный мной с целой командой в помощь Алексею Андреевичу Аракчееву, допрашивает лично и мне передает результаты.

— Господин канцлер, о чем вы говорили с Анной Петровной? — спросил меня раздраженный император, когда я уже собирался начинать свою речь.

— Лишь о том, ваше величество, меня спрашивала Анна Петровна, как вернуть ваше расположение. Госпожа Гагарина сильно обеспокоена тем, что ее супруга допрашивали по делу о заговоре, а также она переживает, что не смогла быть рядом с вами той ночью, — сказал я.

— Да? А то, что она прикладывала веер к левой щеке? — не унимался ревнивец.

— Она показывала мне то, что хотела продемонстрировать вам. Но я посоветовал поговорить, если вашему величеству будет угодно, — отвечал я с невозмутимым видом.

— Глупышка Аннушка, — с умилением произнес русский самодержец. — Чем же она могла мне помочь? Но мы выяснили отношения, если это вам интересно. Я попрошу и вас тоже оказывать всякое содействие Анне Петровне.

— Безусловно, ваше величество, — сказал я, поклонился и сразу же продолжил разговор. — Могу ли я привлечь внимание собравшихся? Речь пойдет о чем я ранее докладывал?

— Делайте! Я пока доверяюсь вам, — сказал император и поспешил в сторону своего кабинета.

Его сейчас меньше всего заботило то, что я хотел сказать всем собравшимся. Лямуры нарисовались у государя. Ну и пусть его.

Что именно я хотел сделать? Донести до самых владетельных помещиков свое видение на их деятельность. Моя цель в том, чтобы Россия богатела? Так пришла пора делиться всеми своими наработками.

— Господа! Позвольте ненадолго украсть ваше внимание! — сказал не я, это был Вильегородский, обер-гофмаршал.

Сперва те, кто был рядом, образовали вокруг меня свободное пространство в центре бального зала, после подтянулись и те, кто жался по углам или отдыхал на диванах в примыкающих к залу комнатах.

— Господа и дамы, прошу вас уделить мне толику своего драгоценнейшего времени, — начал я свою речь. — Хотел бы рассказать вам о своих целях и задачах, как канцлера империи и главы Комитета Министров. После сделать несколько объявлений с предложениями. Вы можете меня не послушать, подумать о том, что сказанное мной не реально, поэтому детальные проекты, о которых пойдет речь, распечатаны и каждый желающий возьмет себе памятку. Я верю в то, что здесь только те, кто всей душой верен государю и любит свое Отечество. Одно без другого не бывает, потому господа я мыслю лишь подобными категориями. Но разговор о деньгах. Если в Российской империи будут богатые дворяне и небедные мещане с крестьянами, то наше Отечество станет сильнее.

Скепсиса на лицах собравшихся было много, даже слишком. Мои слова стали все больше восприниматься, как пустой звук, бахвальство, попытка поповича примазаться к знатной помещичьей элите. Но пока меня слушали, подобные спектакли в последнее время редки.

— Приняв поместье в пятьсот душ и в крайне ужасном состоянии, там даже дома достойного для жизни не было, я преобразил за несколько лет свои земли. Ранее доход был в пять тысяч рублей, нынче я только с одного имения беру в год триста пятнадцать тысяч. У меня более двух тысяч челочек проживает на землях. Из них семь сотен крепостных и… — сообщал я общие данные Надеждово.

Я решил раскрыть всему свету причины и условия успеха любого поместья, что сейчас можно сделать на своих землях, чтобы получать доход куда больший, чем только он малоэффективного пользования земельными угодьями.

Глупость? Нет, это часть моей цели — сильная Россия. Но мой же лозунг таков: богатая Россия — богатый я; или сильная Россия — сильный я. Так что в том, что я рассказывал о всех новшествах в Надеждово был и коммерческий смысл. В моем поместье заработала «школа управляющих». Уже сейчас закрыт набор на год, двадцать управляющих от моих соседей прибыли для повышения квалификации. Но на следующий год можно принимать слушателей.

В рамках обучения управляющим покажут и расскажут о принципах удобрений, в том числе и селитрой, калиевыми удобрениями, которые начинают добываться в шахтах недалеко от земель Суворова в Белой Руси. Тут же покажут и расскажут про механические сеялки, которые закуплены в Англии, но проходят переработку инженерами Луганского завода. Конечно же, я расскажу и про подсолнечник, про пользу кукурузы, безусловно, про картофель и связанные с этим овощем вопросы скотоводства и свиноводства.

— Я дарую каждому желающему технологию производства сахара из сахарной свеклы. Вы можете заказать на моих предприятиях сразу завод с установкой. Я не буду на этом наживаться, только стоимость самого завода оплатите и труд людей, которые наладят его работу, — продолжал я свой рассказ.

— А сырье. Где же еще закупать сахарную свеклу? У вас? В этом выгода? — сказал кто-то из собравшихся, вроде бы из Салтыковых, все еще остававшихся крупнейшими землевладельцами у Москвы.

— Свое посадите, — ответил я и продолжил рассказ.

По мере того, как я углублялся в технологические процессы, отсеивались люди, слушающие меня. Я мог бы даже потребовать выслушать, но не стал этого делать. Если человека заставлять меняться, он изменится только внешне, а внутри сохранит протест и неприятие новшеств.

Они, казалось, не понимают, что именно я сейчас отдаю. Я, по сути, подвиг делаю, через давление внутренней жабы, делюсь достижениями. Но лишь самому богатеть — это не лучшее для развития всей страны.

Мне нужна система, при которой крепостничество станет пережитком, а высокопродуктивное производство — нормой. Я обкладываю крепостное право со всех сторон, упрощаю для будущего его отмену.

Уже к лету мы планируем нарастить выпуск новых плугов из весьма качественной стали, увеличиваем производство лопат, кос. Но главное, к июню мне обещаны механические сеялки и косилки по цене втрое дешевле тех английских прототипов, что были закуплены. Кроме того, наши изделия еще усовершенствованные.

Я в упор не понимаю, почему в иной реальности такие машины не были показаны Кулибину. Это же не просто его стихия, его гений заточен на такие изобретения. Даже мне не пришлось особо вмешиваться, только чуть подправил чертежи. Производительность в час одной механической сеялки была сродни семи-восьми часам работы одного крестьянина. Если внедрять все новейшие плуги, углубители, сеялки, распашники, жалки, современную конструкцию зернохранилища — все это позволяет создать условия, когда сто крестьян работают за восемьсот душ. Ну и зачем иметь тогда иметь восемьсот крестьян?

Да, дороги механизмы. И на моих предприятиях пока еще мы не можем добиться адекватной цены даже за распашной плуг с дополненными к нему углубителями. Но все это в три раза дешевле, чем покупать в Англии, а также…

— Дворянский банк под целевые закупки механизмов, заводов, прядильных машин будет выдавать беспроцентный кредит, но от банка в таком случае обязательно направляется наблюдатель расходования средств, — заканчивал я свою речь. — Все механические новшества будут поощряться Комитетом Министров и банками.

Конечно же, теми специалистами, которые от банка будут выезжать на места, являются выпускники школы управляющих в Надеждово. Пока таковых немного, четырнадцать человек под эти нужды можно отрядить. Но, не обязательно же месяцами находиться на одном объекте, достаточно двух недель для того, чтобы продемонстрировать работу механизма и обучить элементарному ремонту конструкции. Любой толковый кузнец сможет справиться с основным перечнем устранения поломок.

— И, последнее, господа… Я посмотрел на оставшихся людей и понял, что мне придется еще сложнее, чем думал ранее.

Потомки Шуваловых, Салтыковы, Голицыны — эти остались, как немногие и другие. Но, насколько связано их внимание с тем, что они действительно хотят наладить интенсивное производство в своих поместьях или же вельможи работают со мной над обретением новых должностей? Не понятно.

Но я не отчаиваюсь. Огромные владения Николая Петровича Румянцева, Кочубея, Безбородко, Куракиных, всех членов Комитета Министров подвергнутся частичной модернизации. А у Куракиных так и сейчас передовые имения, можно было бы так же их доходы с земель ставить в пример.

Впрочем, послезавтра выйдет обширная статья, в которой будет расписана вся прелесть механизации, удобрений, научного многополья, использование новых сельскохозяйственных культур, которые все никак не могут прижиться в русской деревне.

— Господа и дамы, я приглашаю вас ровно через два месяца на выставку с громким названием «Достижения России». Там вы увидите самые новейшие достижения русских розмыслов-инженеров, испробуете новые блюда, увидите выступления артистов, — закончил я свою получасовую лекцию.

Да, сейчас мало кто услышал, но были те, кто примет мои доводы. Послезавтра кто-нибудь да польститься на обширную статью о сельском хозяйстве. Через два месяца на выставке новая система хозяйствования также найдет своих адептов. Вода камень точит. Получится ли мне сточить булыжник русской традиционной системы хозяйствования, не знаю. Но точно, сложа руки сидеть не буду.

Глава 13

Петербург. Зимний дворец

20 марта 1799 года

Федор Васильевич Ростопчин демонстративно читал последний номер «Петербургских ведомостей». Председатель Государственного Совета делал вид, что не волнуется, а предстоящая аудиенция у императора — обыденность. Но, нет, он волновался и сильно. Первая встреча с государем прошла скомкано и Ростопчин признался себе, что не знает, как общаться со своим… вроде бы как другом. Когда-то другом.

Рядом с Председателем ГосСовета сидел хмурый Алексей Андреевич Аракчеев. Ему по положению только и оставалось, что быть хмурым и немногословным. Все же Аракчеев ковыряется в грязи и выполняет очень неблагодарную, осуждаемую в обществе, работу. Он осуждает преступников, таких же, как и другие дворяне, только чуть более решительными.

— Вы читали газету, Алексей Андреевич? — спросил Ростопчин Аракчеева.

Глава Следственной группы молчаливо посмотрел на Федора Васильевича с некоторым недоумением.

— Да, — скупо ответил Аракчеев, которому не понравилось и то, что к нему обратились по имени-отчеству, и то, что вовсе обратились.

— Я рад, Алексей Андреевич, что вы есть у государя. Какая же редкость в наши дни быть таким честным и исполнительным человеком, как вы, — пытался Растопчин разговорить Аракчеева.

— Благодарю, — отвечал Алексей Андреевич со все таким же каменным лицом.

Ростопчин понял, что этого служаку не разговорить. С кем же вступать в союз? Одному не справиться со Сперанским. Тут нужна целая группа людей и определенно не понять с кем составлять коалицию против канцлера. Федору Васильевичу категорически не нравится Аракчеев, но этот хотя бы имеет вес при императоре и мог быть полезным. Придется как-то искать подход к министрам.

Поняв, что кроме односложных ответов от Аракчеева ничего не добиться, Федор Васильевич углубился в чтение газеты. Только что к государю зашел митрополит Московский Платон и этот разговор явно затягивался.

А в газете снова и снова новые законы. Зная, как сложно составить даже один законопроект, чтобы там были учтены хотя бы большинство нюансов, Ростопчин удивлялся и даже порой думал, а не сам ли дьявол шепчет на ухо поповичу. Странно получается, оксюморон, что поповскому сыну… Ну не считать же Сперанского тем, кому Бог помогает, тогда как-то сложно становится ненавидеть человека.

«Еще бы они не подписали! Эти островитяне сейчас что угодно подпишут с Россией» — подумал Ростопчин.

В статье писалось, что соглашение о патентах, о принятии которого выступает Россия было уже одобрено Францией, Пруссией, Австрией, всеми итальянскими государствами, Данией, Рейнским Союзом, ну и Англией, чуть ли не первой объявившей об одобрении подобного соглашения. Тут же, в этой статье указывалось о том, что создается Союз Русской Коммерции и Промышленности. Он призван всячески помогать предпринимателям, производствам, торговле.

В другой статье писалось о том, что Создается Православное Общества Печалования. Еще пока не понятно, что это такое, но… создается. Слишком много изменений в последнее время. И это не нравилось Ростопчину, очень не нравилось, он это ненавидел, как ненавидят все то, к чему ревнуют, чего не умеют делать, что ранее не получилось. Зависть провоцировала иррациональную ненависть.

— Уйди, владыко, не стращай, не доводи до греха! — крик, несмотря на плотные двери в кабинете государя, разлетался чуть ли не на весь Зимний дворец.

— Остынь, Павел Петрович! — чуть слышно из-за двери донесся басовитый голос митрополита Московского Платона. — Не признаю отмененными клятвы отступников, не бывать этому.

— Ты ей потакал во всем, меня за человека не считал. Как тобой крутила моя мать? Ты ей опорой был в том, что сидит без прав на то на русском престоле. И мне остыть? Как смеешь ты приходить ко мне и требовать? — император негодовал.

Сидящие у его кабинета люди не шевелись, а подошедший к двери обер-гофмаршал Вильегородский быстро, но стараясь сделать это бесшумно, как будто государь может услышать, развернулся и спешно пошел подальше.

Федор Васильевич Ростопчин переглянулся с Алексеем Андреевичем Аракчеевым и чуть слышно шепотом спросил:

— Сперанский уже сегодня будет знать, что вы и я были на аудиенции. Не считаете ли, что это неправильным?

И все же Председатель Государственного Совета решил еще раз попробовать сблизиться с Аракчеевым. Ростопчин считал, что такой пес, умеющий кусаться, ему нужен.

— Я раз в неделю докладываю государю о ходе расследования. Господин канцлер об этом прекрасно знает. Копия доклада ложится ему на стол, — безэмоционально сказал Аракчеев.

— Даже так? — усмехнулся Ростопчин.

Он хотел еще что-то сказать, но дверь в кабинет государя резко распахнулась, чуть не срываясь с петель, а следом не вышел, а выбежал, красный, как свекла, митрополит Платон.

— Прознаешь ты, государь, свою неправоту, да поздно будет. Мало тебя Господь наказывает? — отойдя на некоторое расстояние, прокричал митрополит.

— Уходи, Платошка, и больше не приезжай на Святейший Синод, без тебя, дурака, разберемся! — выкрикнул вслед император.

Ростопчин и Аракчеев резко встали и приняли стойку «смирно».

— Я могу вас пропустить, любезный Алексей Андреевич, — не поворачивая головы достаточно громко, чтобы быть услышанным, прошептал Ростопчин.

— Нет, Федор Васильевич. Вы пришли раньше, у вас и аудиенция на более раннее время. Будьте любезны проследовать, государь не любит ждать, — ответил в той же манере Аракчеев.

Ростопчин понял, что дальше пикироваться с Аракчеевым нет смысла и, мысленно перекрестясь, вошел в распахнутые двери. Император стоял у окна, по своему обыкновению в период крайней раздраженности. Вид государя, на удивление, не был, как у подавленного человека. Прямая спина, чуть задранный курносый нос. Пусть государь и раздражен, но он выглядел словно победитель. И даже, казалось может быть и веселым.

— Федор Васильевич, что за спешка? — разворачиваясь к Ростопчину, стоявшему в поклоне, спрашивал Павел Петрович. — Мы с вами готовили на той неделе. Что по вашей службе не понятно?

— Государь, мое прошение аудиенции касательно вас, — решительным голосом сказал Федор Васильевич Ростопчин.

— Забавно… Меня нынче все хотят спасать. Вот только той ночью было не так много людей высшего света, кто откликнулся, — император грозно посмотрел на вошедшего. — А народ пришел и гимн пел на Дворцовой площади.

— Враги повержены, государь, явные враги. Но так устроена жизнь, селяви, что тайных недоброжелателей больше, — закинул удочку Ростопчин, будучи почти уверенным, что рыба клюнет.

Раньше всегда клевала.

Император улыбнулся, подошел к столу и взял один лист бумаги, начал читать. Молчаливая пауза продолжилась и когда вторая бумага оказалась у государя и он, театрально хмуря брови, делал вид, что увлеченно изучает написанное.

— Ну же, ваше время идет, — вдруг прервал молчание император, небрежно бросая бумаги на стол, что было не совсем в порядке вещей у педанта Павла Петровича.

Ростопчин вздрогнул от неожиданности. Минуты три была тишина и, вдруг, требование императора продолжать разговор.

— Я не посмел бы вас прерывать, — быстро собравшись с мыслями сказал Ростопчин.

— А я знаю, чего вы ждали. Намекнули про тайных врагов, а я должен был всполошиться и расспрашивать вас о них, — Павел подошел почти в плотную к Федору Васильевичу и, дыша ему в подбородок, спросил. — Так ли это?

— Не совсем, Ваше Императорское Величество. Я лишь хотел поделиться с вами наблюдениями, разительными изменениями, что произошли за время моего отсутствия, — сказал Ростопчин, чуть отвернув голову, чтобы не говорить в императорский курносый нос, столь близко находящийся ото рта новоиспеченного Председателя Государственного Совета.

— За время отсутствия? Правильнее было бы сказать «за время опалы», — государь отошел от Федора Васильевича и присел в кресло за столом. — Ну же! У вас аудиенция, из чего следует, что я готов выслушать. Приму ли ваши просьбы, это вторично. Слушаю вас.

— Самодержавие российское под ударом, государь! — с театральным надрывом в голосе, воскликнул Ростопчин.

— Федор Васильевич, ну, будет… Я же знаю вас с детства. Нынче переигрываете, — император усмехнулся. — Между тем, признаюсь, вы заинтриговали меня, пусть ваши слова и можно расценить по-разному. Пришли просить за венценосную семью? В этом, по-вашему, удар по монархии? Или в чем же? В создании Государственного Совета при мне? Так только благодаря этому, вы вернулись с опалы. Этому и потому, что один из немногих, кто запятнал себя заговором и кто имел большой опыт работы.

Ростопчин устал уже удивляться. Нет, не такого Павла Петровича он оставлял, когда удалялся в опалу. Тогда император был столь внушаем, настолько подвержен влиянию, что изменник Пален всего лишь нашел слова для императора, и Ростопчина списали, как ненужную вещь. Теперь же непонятно, как себя вести. Старые уловки не срабатывали, а быстро найти новые методы внушения государю у Федора Васильевича не выходило. И тогда он решил идти, что называется, ва-банк, и сказать то, что без притворства считал злом.

— Государь, Россию ведут к Конституции. К той, мужицкой, коя и в просвещенной Франции приводила к рекам крови. Насколько же она будет тогда пагубной для России, для вас, Ваше Императорское Величество, — Ростопчин сделал паузу, предполагая, что сейчас император его перебьет по своему обыкновению, начнет кричать или даже топать ногами.

Но, государь молчал, лишь деланно морщил лицо так, что складывалось впечатление, будто Павел предельно внимательно слушает Ростопчина. И тогда Федор Васильевич продолжил:

— Сперанский… Он скрытый якобинец!

— Вот! Вот оно! Я ждал именно этого! — воскликнул император, вставая с кресла и начиная ходить по кабинету. — Думал, когда же прозвучит это имя. Он и вам набил оскомину? Что именно из дурного вы усмотрели в делах канцлера?

И вновь реакция государя была не прогнозируема.

— Государь, если откровенно то, как вы раньше любили, скажу, — произнес Ростопчин. — Он везде. Так же быть не может. Люди шепчутся…

— Люди? Те, которые разъехались из Петербурга, зная о заговоре, или которые заперлись в своих домах, когда меня шли убивать? Он, Сперанский, был рядом, он спас, — император говорил тихо, будто не хотел быть услышанным еще кем-либо.

— Значит ли это, что отныне нужно обращаться по всем вопросам к господину Потемки… Простите к Сперанскому? — Ростопчин начал терять самообладание.

Оговорка не была случайной. Если упоминание Григория Потемкина, столь ненавистного Павлу, не сработает, то придется лишь опускать руки. Федор Васильевич думал так, что дальше имения его уже не пошлют. Не за что. За мнение, за слова? Так это же не против государя, наоборот, Ростопчин был уверен, что Сперанский якобинец, а он готов спасти Россию от такого зла.

— Мне не по душе ваша оговорка про Потемкина. Ведь знаете, как я к нему относился, не было для меня более персоны столь ненавистной. Но я слушаю. Не вы первый, как мне думается, не вы последний, кто будет выговаривать мне против канцлера. Но ответьте по существу! Что именно он сделал не так? — сказал император и теперь уже не наигранно был весь во внимании.

— Я убежден, что он не может принимать послов и сговариваться с ними за спиной императора, за вашей спиной. Что это за поход в Индию? — сказал первое, что пришло в голову Ростопчин.

Ну, не говорить же императору, что им, Федором Васильевичем Ростопчиным, движет только одно — не приятие самого факта возвышения Сперанского.

— Кто сказал о походе в Индию? — сурово спросил Павел.

На самом деле, операция по засылке французского экспедиционного корпуса в Индию через Иран, союзный России, была секретной. Много людей о ней уже знали, не без этого, но все только потому, что канцлер Сперанский настаивал на многочисленных расчетах относительно такой, на первый взгляд, авантюры. Просчитывались и приблизительный контингент войск, маршруты, магазины и последующее снабжение. Ну и решался вопрос о том, будут ли русские силы участвовать в таком походе.

— Ваше величество, о том уже многие говорят, — отвечал Ростопчин. — Слухи разные, уверен, что скоро и англичане узнают, нам стоило ожидать их реакции. Справиться ли князь Александр Борисович Куракин с политикой?

— Что еще, Федор Васильевич? — спросил император, будто пропуская мимо ушей сомнение к компетенции министра иностранных дел.

— Ваше величество, я правильно понял, что вы поддерживаете закон о землепашцах, об учреждении Общества Печалования? И все остальное? — государь улыбнулся и кивнул. — Тогда вот это, ваше величество.

Ростопчин раскрыл папку и достал оттуда несколько бумаг. Он нерешительно протянул их Павлу, будучи уверенным, что государь не примет листы. Напротив, государь с большим интересом читал.

— Хм… Мда, — по произносимым императором междометиям Ростопчин не мог распознать отношение государя к тому, что было изложено на бумагах.

— Это меняет дело! — воскликнул император. — Не пустые слова, а подкрепленные хоть чем-то.

Федор Васильевич искал хоть что-нибудь на Сперанского, чтобы, может, и не скинуть его, но, по крайней мере, сделать не таким ярким тот нимб, что светится над канцлером. Ничего компрометирующего Сперанского раскопать не вышло. Получается, что попович не спит с женщинами, кроме своей жены, не пьет вино, так, чтобы попадать в пикантные ситуации, не ругал императора в обществе.

— Значит, использует бюджет для того, чтобы обеспечивать заказами Луганский завод, коим владетелем и является. Кроме того, за казначейские деньги обеспечивает строительство двух торгово-военных кораблей для Русско-Американской компании, при том, что задвинул в сторону план строительства линейного корабля и фрегата. Строит какую-то дорогую дорогу между Волгой и Доном и все в этом роде? Три миллиона триста тысяч рублей общей суммой? — констатировал император. — Вот это уже интересно.

— Государь, достоин ли канцлер так поступать? — спросил Ростопчин. — Это же скрытое, а порой и открытое воровство. Даже Светлейшего Меньшикова в том перещеголял.

— А вы так работать сможете, как это делает канцлер? Даже французы удивляются делам Сперанского. Но… — Павел Петрович замер, будто ледяное изваяние, и только через минуту оттаял. — Вы Председатель Государственного Совета, собирайте подобные сведения, предъявляйте их канцлеру. Чин и назначение предоставляют такие возможности. Я даю свое согласие на это. Все! Я не задерживаю вас.

Ростопчин вышел, а император улыбнулся. Ну, наконец-то, появился кто-то, кто сможет одергивать Сперанского. Нельзя столько власти отдавать одному человеку, даже, если он честный и более чем работоспособный. Павел Петрович видел, что канцлер работает не просто много, он это делает, как никто иной. И, казалось, что все правильно, пусть и дальше занимается преобразованиями, Павел не против. Но все чаще на Сперанского жалуются и не безосновательно.

Павел уже знал, что его канцлер обходными путями выгородил фельдмаршала Суворова и тот не упоминается в заговоре, несмотря на то, как сообщил Аракчеев, что Никита Панин и Николай Зубов давали показания, по которым можно было бы Суворова отправлять в опалу.

Император понимал, почему Сперанский это сделал. Сейчас нельзя Сурова трогать. Он символ, он, к большой печали государя, имеет большое влияние на армию. Но канцлер не согласовал подобную интригу с ним, с государем. Также Сперанский встречался с митрополитом Гавриилом еще до того, как предоставил проект закона о единоверии. И так во многом.

А еще… Павел Петрович начинает видеть в каждом слуге, лакее, кучере бойца, подчиняющегося канцлеру. Государь даже себе не хочет признаваться в том, что начинает бояться слуг. Между тем, заменять всю обслугу разом было бы неправильно.

Да, Сперанского становится много, он делает вроде бы и правильные дела, но противовес канцлеру нужен. Всегда в России был хоть какой-то противовес выделяющимся людям. Пусть остается Ростопчин, как цепной пес, чтобы только громко лаял и не давал расслабляться канцлеру.

— Нужно Аракчеева дать в помощь Ростопчину. Да, Федька нашел все эти доказательства злоупотреблений Сперанского суммой более трех миллионов рублей, но не знает, что канцлер вложил в казну личными средствами более одного миллиона рублей, да Безбородко два миллиона дал, — ухмыльнулся Павел и направился к Аннушке.

Первая половина дня прошла хорошо, особенно понравилось Павлу, как убегал от него митрополит Платон, любимчик распутной матери и почти враг самого императора.

Остров Тортю, у северного берега острова Гаити, Бастер

21 марта 1799 года (Интерлюдия) [Благодарю читателя sturmflieger за предоставленную информацию, текст, правки].

Анетт Моро, в девичестве Милле, потянулась в постели. Солнце было уже высоко, но жары не ощущалось, как, впрочем, и холода. Северо-восточный пассат с Атлантики, врываясь в открытое окно, шевелил «противомоскитную» сетку у кровати. Между тем, большой нужды в подобной сетке не было. Скалистый остров Тортю, или Тортуга, как его называют испанцы, никогда не ведал болот, а леса практически полностью вырубили ещё в предыдущем столетии, оставив лишь редкие рощицы в северных скалах. Гнездиться этим мерзким кровососам было негде.

Бывшая цитадель пиратов нравилась Анетт куда больше, чем любой из городов большого острова с их тропической духотой. А убедить мужа остаться жить на Тортю не составило труда. Анетт прекрасно знала, на какие точки супруга надавить, а с какими сделать несколько иные манипуляции.

Приведённая наскоро в порядок заброшенная со времён Утрехтского мира старая крепость, казалась ей вполне уютной, хотя и далеко не такой шикарной, как губернаторские дворцы в Кап де Франсе. К слову, Анетт никогда не любила роскошь ради роскоши, предпочитая удобство и комфорт.

В конце концов, почему она должна страдать, да ещё и рисковать подцепить какую-то тропическую заразу только для того, чтобы какие-то гусаки и гусыни не подумали что-то не так? А не наплевать ли на их мнение? Если им так хочется, пусть жарятся и терпят укусы всяких гадов! А генерал Моро и его супруга стоят намного выше этих колониальных «мещан во дворянстве», многие из которых среди недальних предков имеют каторжников и проституток, сосланных из Франции, пыжащихся подражать Метрополии, но от этого только ещё более смешных!

Придерживая восьмимесячный живот, Анетт повернулась набок. Ребёнок вёл себя тихо, наверно отсыпался. Погладив живот, женщина улыбнулась, подумав, как же ей всё-таки повезло в жизни. Могла ли ещё десяток с небольшим лет назад дочь ювелира из Нанта, да и ювелира, честно говоря, не из самых первых, думать о том, чтобы стать женой генерала, губернатора богатейшей из колоний Франции, Генерального Администратора всех французских владений в Карибском море и окрестностях, главнокомандующего вооружённых сил Франции в Западном Полушарии? Жаль, отец этого не увидел…

«- Ах, ПапА, ПапА! Ну, почему вы не смогли жить без вашего выдуманного мира и смириться с тем, что я уже не маленькая девочка и живу так, как мне хочется?» — от этой мысли Анетт взгрустнулось.

Мадам Моро снова погладила живот и подумала, что ПапА, возможно, порадовался бы двойне, зная, что скоро у него родится внук… или внучка. От этого грустные мысли прошли. Как говорят испанцы: «мёртвых в землю, а живых за стол». Анетт снова задумалась о ребёнке. Или детях? Во всяком случае, её самая доверенная служанка, можно даже сказать наперсница, квартеронка Лукреция Борхес, была уверена, что в животе у Анетт двое.

Предположение Лукреции поддержал доктор Келлерман, эльзасец, добровольно сопровождавший экспедицию Моро в Новый Свет «с научными целями», как он заявлял. Доктор использовал новомодный инструмент — Стетоскоп, недавно изобретённый в России, представлявший собой трубку с наушниками на каучуковом шланге, с помощью которой можно было слушать, что у человека происходит внутри. Вот что-то там и выслушал.

Да, точно двойня будет. Детки-то вовсю ворочаются.

Лукреция стала играть заметную роль в жизни Анетт. Именно по совету… служанки… подруги… Анетт и Жан-Виктор, не довольствуясь записью о браке в парижской мэрии, вскоре после прибытия на остров обвенчались, причём, у «настоящего», то есть не присягнувшего, священника — испанца, разумеется [от них даже в якобинские времена никто не решался требовать присягать Конституции, в нарушение папского запрета]. Конечно, перед этим пришлось у того священника исповедоваться и каяться в грехах. Каких? А какие грехи могут быть у молодой красивой женщины? Мужчины, конечно. И было этих грехов много, начиная с четырнадцати лет в родном Нанте. Потом в России, потом уже по заданию (о котором она, правда, умолчала — это ведь не грех) в Вене и Италии.

До тех пор, пока судьба и воля Покровителя не столкнули её с Жаном-Виктором. И здесь уж всё зависело от самой Анетт, и она своего не упустила, быстро оказавшись в постели знаменитого генерала и влюбив его в себя без памяти, так, что Моро забыл свой страстный роман с голландской авантюристкой Идой Сент-Эльм.

Главными гостями и друзьями четы Моро стали Лукреция и доктор… Вообще, эти двое неплохо спелись, и доктор уже с полгода регулярно навещал спальню Лукреции, а также дарил подарки её детям, что той, конечно, как и любой матери, нравилось. Жан-Виктор, правда, в предсказания Лукреции и новомодную трубку доктора не очень верил, будучи страшно далёк и от беременности и родов, и от медицины, но будущему наследнику или наследнице был очень рад, а с Анетт буквально сдувал пылинки, исполняя все прихоти жены.

Главную роль в назначении Моро за океан сыграло желание Первого Консула Бонапарта убрать из Парижа и вообще из Франции второго после него самого полководца Республики и убеждённого республиканца, чтобы тот не мешал постепенно выстраивать новый трон. Последний год уже почти в открытую шли разговоры о том, что Первый Консул скоро пойдёт на повышение и станет Императором Республики… А теперь Моро получил тому подтверждение. Дата коронации назначена.

Конечно, Бонапарт отправил генерала Моро за океан не без задней мысли, явно в расчёте на то, что трудная миссия по покорению и возвращению на гаитянские плантации негров, освободившихся в бурные революционные годы и притязавших на власть над всем островом, окажется невыполнимой и окончательно погубит карьеру генерала, уже проигравшего в Италии Суворову.

Но, то Суворов, слава которого гремит на всю Европу, ему и проиграть не зазорно, а здесь какие-то негры!

Впрочем, Анетт хорошо осознавала вероятные угрозы для своего мужчины и была готова им противодействовать. Анетт использовала советы своего покровителя Сперанского, удивительного человека, за считанные годы поднявшегося от обычного учителя до генерала и одного из первых богачей не только России, но и Европы, а после провала недавней попытки переворота в Петербурге (Анетт не сомневалась, что Сперанский приложил руку к этому провалу), ставшего Канцлером Российской Империи и вторым человеком после императора Павла, о чем гласила доставленная из метрополии пресса. О таком русском уникуме, таком необычайно быстром взлете Сперанского, говорили даже в колониях.

Прежде всего, она использовала подарок Сперанского, переданный ей в Италии через её бывшего любовника и связного Северина, — карту Луизианы с отмеченными на ней месторождениями золота, серебра, платины, алмазов, цветных и прочих металлов. Для всех, включая мужа, карта была найдена в некоем польском монастыре, куда передали на хранение иезуитский архив после официального упразднения Общества Иисуса.

Анетт сначала показала эту карту Жану-Виктору по дороге в Париж. Затем с этой картой они пришли к Первому Консулу. Изучив карту, Бонапарт сразу загорелся идеей вернуть Луизиану, отданную Испании после Семилетней войны. Моро, с подачи жены (действовавшей по плану Сперанского) предложил использовать обмен землями для возврата Луизианы.

Сам же Моро за своё согласие с заокеанским назначением, по совету жены, вытребовал у Бонапарта должность Генерального Администратора всех французских колоний в Америке. Благодаря этому, уже прибыв в Америку, Моро смог заменить губернатора Гваделупы генерала Ришпанса. Вместо него на Гваделупу Моро послал генерала Бернадота, ещё одного опального республиканца, которого Первый Консул по просьбе Жана-Виктора, тоже с удовольствием сплавил за океан. Бернадоту не помогло даже то, что его жена была родной сестрой жены Жозефа Бонапарта, брата правителя Франции.

Но для экспедиции Моро умный и дипломатичный Бернадот оказался находкой, как и предсказывал Анетт в своих письмах Сперанский. Гваделупой он управлял просто отлично, обеспечив там образцовый порядок и заручившись полной поддержкой населения.

— Устал, сил моих нет больше, — с такими словами Генеральный Администратор Моро вошел в спальню.

— Нет… — Анетт попыталась быстро встать с кровати, не получилось, потуг хватило только на то, чтобы повернуться. — Не так ты должен входить в нашу обитель любви.

Усталая улыбка стала ответом на шутливые претензии жены.

— Поляки? — догадалась Анетт о причине усталости.

— Почему с ними так тяжело? — посетовал Моро.

— Ты сам притащил Домбровского. Вот и терпи. Но… — лицо женщины стало строгим. — Узнаю, что этой ночью ты пил вино с офицерами, может и шлялся по портовым шлюхам… Я говорила, что найду тебе временную любовницу сама, пока я не могу…

— Кое-что ты можешь так, как никто иной, — усмехнулся Моро.

— Ложись спать! — сказала Анетта, любуясь своим мужем.

На самом деле, это она и посоветовала такое вот изуверство, как именно еще проверить боеспособность войск, подчиненных Моро. Мол, пейте с офицерами полночи, а на рассвете объяви тревогу. Получилось, как в той русской поговорке, «на зло бабушке отморожу уши». Сам придумал учения, сам же на них чуть и не умер от усталости и пыток над организмом.

Бывший Польский Легион генерала Домбровского, почти в пять тысяч штыков, Моро вывел из Италии, несмотря на требование Австрии выдать её подданных, перебежавших из австрийских войск. За это поляки были крайне благодарны Моро и готовы идти за ним куда угодно. Тем более, что во Франции в это время они никому не были нужны. К экспедиции, благодаря их агитации, присоединилось ещё больше двадцати тысяч поляков, бежавших во Францию после окончательного раздела Польши и перебивавшихся с хлеба на воду, как говорят в России, без каких-то особых перспектив. Брал с собой Моро и разного рода республиканцев из Италии.

Деньги? Они откуда-то брались, и Моро даже не хотел думать, как выкручивается Анетт. Нет, не через постель она решала вопросы, в этом Жан-Виктор был уверен, так как Анетта ходила только в сопровождении. Но находились люди, дающие деньги на переселение в Америку людям, ставшим неугодными на родине, и которые категорически не хотели отправляться в Россию. Были в армии Моро и гвианские индейцы.

Понятно, ни о каком французском патриотизме или республиканских идеях здесь и речи не шло. Аборигены из джунглей для этого были слишком дикими, они просто нанимались, чтобы получить от французов ружья, мачете, топоры, ножи, котелки, сковородки и другие железные предметы, полезные для жизни, плюс мундиры самых попугайских цветов и, наконец, просто деньги.

Помимо Аборигенов Гвианы, с согласия союзных испанских властей, Моро после прибытия на Гаити, начал вербовать (тоже по совету жены) в Американский Легион индейцев из испанских владений, конкретно из племён Юкатана.

Командовать Американским Легионом поставили генерала Ришпанса. Того самого, из Гваделупы. Правитель он был плохой, зато командир отличный. Генерал был храбр, решителен, прямолинеен, жесток к врагам, заботился о своих подчинённых. Все эти качества были весьма популярны среди индейцев, которые охотно шли за Белым Вождём. Кроме «иноземных» сил, Жан-Виктор под влиянием Анетт, не забывавшей советы Сперанского, позаботился и о том, чтобы обзавестись союзниками на острове.

— Все ли правильно? Я создаю большую армию, уже и негров с индейцами привлекаю. А что дальше? — сказал Моро и пристально посмотрел на свою жену.

Он был умным человеком, понимал… не было никакой конкретики, но то, что Анетт способствует росту силы Моро именно здесь, еще эти записи о полезных ископаемых. Жан-Виктор ждал, когда его женщина, наконец, озвучит то, к чему он готов. Но… она лишь улыбалась, с большим трудом пытаясь сесть на край кровати.

— Все правильно, мой любимый, — сказала Анетт. — И то, что ты осмелился отправить выскочке Наполеону Статут, в котором уровнял всех жителей колоний с теми, кто проживает в метрополии, великое дело. Это ли не есть будущее?

— Корсиканец отписался мне, намекая, что я слишком развернулся и спрашивает, нет ли у меня желания отправиться повоевать куда-нибудь, например, в Канаду, — присаживаясь в кресло рядом с круглым столиком, что стоял у распахнутого окна, Моро принял от служанки кофе.

— Да он пошлет тебя куда угодно. Одной рукой по голове гладит, подписывая Статут, другой толкает на авантюры, чтобы усложнить тебе жизнь, — в очередной раз подначила своего мужа Анетт.

— Вот, любишь ты меня унизить, — чуть раздраженно сказал Моро.

— Я люблю не унижать, а лишь тебя люблю, — нашлась Анетта. — Ты скажи мне лучше, готов ли дать янки отпор?

Белые войска Моро собирался поберечь для Луизианы, предвидя, что там понадобятся серьёзные силы для остужения хватательного пыла нахальных янки. Поэтому прибывшие из Франции полки он разместил в наиболее безопасных с точки зрения заразы местах.

Одним из мест, где располагались войска Генерального Администратора, был город Монте-Кристи, почти, как знаменитый роман супругов «Сперански», купленный Анетт в Париже и зачитанный до дыр, а также залитый слезами здешним дамским обществом.

— Скажи, любимый, а что дальше? — теперь вопрос задала Анетт.

Жан-Виктор понял, что вот он, тот самый разговор. Потому вырвался самый наболевший вопрос.

— Кто мне дает деньги… тебе дает деньги? — нажимом спросил Моро.

— Ты можешь со мной таким тоном не разговаривать? Или объявить тебе двухдневное молчание? — не менее решительно отвечала Анетт в ответ повышенному тону мужа.

Моро зажмурил глаза. Ночные учения не прошли бесследно, спать хотелось неимоверно. Может, именно такое состояние и повлияло на то, что он решился на разговор, которого уже давно избегал.

— Я вижу, что ты уже давно куда-то клонишь. Согласен, что Наполеон выскочка и дела ему нет до того, что здесь происходит. Он меня отослал, как и Бернадота. Но дальше что? — усталым голосом сказал Жан-Виктор.

— Дальше… — Анетт замялась, но набралась решимости и сказала. — Мы объявим о независимости и запросим помощи у России. Можно сперва лишь, как стремление наладить торговлю с ней, а уже позже… Я думаю, что мы могли бы стать и подданными русского императора.

— Ты дура? — взъярился Моро, будто только что и не умирал от слабости. — Франко-русский союз уже почти свершенное дело.

— Значит, ты не так и против, любимый. Тогда прими это, а пока укрепляй свою армию. Скоро все изменится и ты станешь подданным русского императора и получишь в управление Тихоокеанский флот, — сказала Анетт, всем своим видом показывая, что спокойна, хотя эмоции устроили шторм внутри женщины.

— Я? Как? Что ты… — Моро растерялся.

— Ой! — театрально вскрикнула Анетт. — Ой-ей-ей!

Женщина схватилась за живот.

— Что с тобой? Роды? Так рано еще, три недели же… Лекаря? — встревожился Жан-Викторо Моро, разом забыв разговор о политике.

Анетт знала, что это притворство сработает и позволит ей выиграть время. Любая неглупая женщина знает своего мужа, то, как он реагирует, как принимает решения, что нужно сказать и сколько времени после необходимо для взвешенного решения. Вот сейчас Жан проявит заботу, Анетт, вдруг, станет легче. А после Моро побоится беспокоить супругу, не станет задавать сложных вопросов, тем более, ругать.

Чего не хватает для того, чтобы стать больше, чем ссыльным генералом? Флота и поддержки великой страны. Моро и сам знал, что союз Франции и России долго не продержится. Наполеону, чтобы удержаться, нужны громкие победы, а России нужна тишина в Европе. Русский флот курсировал здесь недалеко. Русские осваивают западное побережье и, если не глупцы, то нарастят количество вымпелов. Ну, а у него, Моро, есть армия, он отобьется даже от янки, не говоря уже об испанцах, с которыми можно и дружить.

Между тем, слово сказано. Пусть ни Анетт, ни ее муж не знали, что такое «Окна Овертона», но, очевидно, что сегодня была приоткрыта форточка в будущее, которое… без Наполеона, пусть бы и без Франции.

Глава 14

Петербург.

14 апреля 1799 года

— Господин Председатель Государственного Совета, позвольте, не в обиду будет сказано, но называть вас «Господин Нет»! — высказался я в сердцах.

— А посмеете? — взъелся на меня Ростопчин.

— Вполне! — принял я вызов на пикировку. — Вы же себе допустили высказаться в обществе нелицеприятно обо мне. Не соизволите ли повторить? Или же забыли? Удобно, знаете ли забывать.

Федор Васильевич Ростопчин замялся. Он прекрасно понимал, если произнесет свое сакраментальное «поповский гувернер на троне», то не только я вынужден буду вызвать его на дуэль, и не премину это сделать, но и государь обязан будет отреагировать. Между тем, самому говорить такое нельзя.

— Ну же! Смелее! — окончательно рвал я нити нормального сотрудничества с Ростопчиным.

— Я ничего такого не говорил! — с вызовом сказал Председатель ГосСовета.

— И лишь услышит модная одежда из роз под образом Марии… — усмехнулся я, не продолжая свой экспромт.

Ростопчин побледнел. Он все понял, чай не дурень же. Дело в том, что уже достаточно именитую французскую, вместе с тем, московскую, модистку Мари-Роз Обер-Шелме, прозванную в народе «обер-шельмой», именно я пригласил в Петербург. Это она перед самой Отечественной войной была модисткой-миллионершей. Сейчас дама уже известная, но миллиона своего не имела. А я имел желание подарить своей любимой жене бренд одежды. Так что пригласил и ее, и некоторых других бежавших некогда из Франции людей моды.

Уже начинает работать в полный рост моя текстильная отрасль. Нужно создавать полный цикл производства. Продавать ткани выгоднее, чем нить, а модную одежду всяко лучше, чем ткань. Тем более, что я помню, как изменится мода, может, через лет двадцать, но точно изменится. Можно же Россию сделать законодательницей моды. Нет? Но пробовать же нужно.

Катя любит рисовать одежду, я как-то даже пририсовал ее модели «попку». Так, в шутку. А после посмотрел… Так это же модно будет во второй половине девятнадцатого века. Почему бы не сейчас? А шляпки? Здесь же целое поле непаханое, ну или почти не паханное, так как шляпки популярны, но те, которые я могу приблизительно вспомнить по фильмам, даже всем экранизациям Анны Корениной, не распространены. Между тем, они элегантны.

И я кое-что вспомню, и опытный взгляд Кати, если рядом будут профессионалы, поправит. Вот, пусть и занимается, руководит становлением русской модной одежды из русской ткани. Мужские фраки также можно шить, или галстуки-бабочки, а классический галстук, который мог бы войти в моду, допустим, у купцов или мещан, еще и не изобретен.

Но, вот незадача… Мари-Роз попала в поле моего зрения и я, конечно же, дал распоряжение проверить мадам. Не мог же допускать какую шельму к работе на моем… моей жены предприятии. Шельмой она и оказалась. Во-первых, представляла одежду точно не французскую, а закупленную, по большей части в Австрии или в Италии. Во-вторых, ленточки и рюшечки были кустарного производства из русской же ткани. Там пахло не французской водой первоначально, а потом русских крепостных баб.

Но мне дамочка понравилась. Хваткая, деловитая, вся такая про деньги. Подобная змея, если у нее выдавить яд, и нужна. Еще бы перевоспитать, чтобы не легла под Наполеоновские войска в Москве в 1812 году, как в иной реальности.

Так вот, эта дама, Мари-Роз, быстро вошла в светское общество. Тут и вовсе любой француз сейчас на вес золота, ну, а женщина, которая такая эмансипе, что зарабатывает огромное количество рублей, сразу же на фоне «безмерной любви» ко всему французскому стала любимицей петербургской публики. На одном из раутов, дама имела неудовольствие общаться с Ростопчиным, со всем известном специалисте по Франции. Ему показали новую игрушку петербургского общества, Мари-Роз. Там и высказался Федор Степанович.

— Что случилось, господа? Вы оба так неожиданно замолчали! Все, более своими спорами радовать нас не будете? Перейдем к делу? — игриво спросил Павел Петрович, когда пауза затягивалась.

— Вы как, господин Председатель? Можем продолжать? — спросил я, явно растерявшегося Ростопчина.

А пусть теперь будет уверен, что весь его разговор на приеме, где к нему подсадили Мари-Роз, записан. Моя агентесса! Эх, как там Анетт? Что-то даже ностальгия по ней пробивает. Было что-то в этой девице… Огонь, страсть… секс. Вот его было очень много.

— Господа члены Государственного Совета, все же я намерен настаивать, чтобы все иезуитские учебные заведения были упразднены, как и Орден. Доколе эта гниль… — Ростопчин начал вновь трындеть, как Троцкий.

Весь сыр-бор на сегодняшнем заседании Государственного Совета возник по поводу иезуитов. Я предложил законопроект, который ограничивает их деятельность на территории Российской империи. Ограничивает, но не запрещает. Суть закона в том, чтобы взять под контроль образование в учебных заведениях Ордена. Они должны были предоставлять программы по всем предметам, что будут изучаться, их преподаватели обязаны в министерстве Культуры и Просвещения получать лицензию на преподавательскую деятельность на территории России.

Казалось бы, ярый борец против иезуитов будет биться за такое ограничение. Но этот демагог, Ростопчин, начал задвигать про подрывную деятельность иезуитов и все такое. Ну, я же согласен! Вот только смотрю на вещи несколько прагматично. Иезуиты уже имеют колледж в Петербурге, в их планах создание учебных заведений по всей России. Так, почему бы и нет?

Условия, правда, жесткие, но коммерция для иезуитов выйдет неплохая. Да, они будут обязаны следовать запрету для своих слушателей православного вероисповедания на изучение католицизма, как дисциплины. Напротив, они обязаны привлечь православного или светского преподавателя, но который будет аттестован в Святейшем Синоде. Все программы должны быть подробным образом прописаны с календарными ориентирами и зарегистрированы в соответствующем министерстве. И пусть себе учат наших детей, но правильному. Нет? Их колледжи призваны распространять католицизм или еще какую ересь? Тогда пинком под иезуитский зад. Все просто. И такая прозрачность должна распространяться на все учебные заведения. Государство и государь должны знать, чему обучают верноподданных императора.

Я руководствовался такими мотивами, что нам нужно открывать как можно больше учебных заведений и только лишь государству это сделать сложно и накладно. И как раз в коммерческие дела любых учебных заведений мы лезть и не станем, лишь определив единый налог, не сильно обременённый, но при создании большой сети учебных заведений министерство Юсупова покроет, может, хотя бы десять процентов расходов. Открыть школу должно быть прибыльным делом. А государство пусть открывает учебные заведения, которые не прибыльные.

Кстати, министерство Культуры и Просвещения работает над проектом создания учебных заведений за счет крупных предприятий. Например, можно готовить качественных рабочих верфи. Государство поможет, но верфи оплатят. Я, к примеру, готов возложить на большинство своих крупных предприятий бремя… нет, скорее честь, оплачивать ремесленные школы с базовым образованием. По итогу выйдут хорошие специалисты. И пусть крепостничество притормаживает это дело, но пока хватит кого обучать, а дальше и крепостничество потесним, уже это делаем.

— Господин Аракчеев, рассудите спорщиков! — модератор нашего собрания, его величество, воззвал к министру военных дел.

Вот только об этом назначении еще никто, кстати, кроме государя, и не знает. Ростопчин не должен быть в курсе. А объявить император собирался именно сегодня, на заседании Государственного Совета.

— Не моя тема, — начал осторожно Алексей Андреевич Аракчеев. — Но… Нам нужны люди, со знанием математики, много нужно. Артиллерия требует образования. Я поддерживаю господина канцлера.

Страйк! Шах и мат! Ростопчин с недоумением посмотрел на Аракчеева, которого считал уже своей креатурой. Как-никак, но мой новоявленный министр военных дел был провозглашен товарищем Председателя Государственного Совета. Федор Васильевич Ростопчин таким жестов в сторону Аракчеева захотел приручить в достаточной степени влиятельного Алексея Андреевича, но не учел, что я об этом прекрасно был осведомлен. Ну, не дурак же я, в самом деле, чтобы не отслеживать назначения тех людей, которые могут быть привлечены к власти.

Переговоры с Аракчеевым не случились бы положительно для меня, если бы не новая пушка. И не на чертеже, а в металле и стреляющая. Новые станки для нарезки створов винтовок, усовершенствованные командой Кулибина, оказались в достаточной степени универсальными. Просто увеличенная копия могла совершать нарезы в стволах пушек. Да, ядро туда не пропихнешь, но вот снаряд по типу пули Минье, нынче «Сперанского», вполне, пусть одним условием и было чуть задранное состояние ствола.

Но… дальность, точность, увеличенная мощность поражения — это подкупило Аракчеева. Ну, а когда он увидел чертеж казназарядной пушки!.. А ведь я просто переложил принцип винтовки Хола на артиллерию, это же еще не унитарная пуля, соответственно снаряд! В казенной части открывается часть ствола, туда вкладывается снаряд или шрапнель, закрывается и все… Нужны испытания, чтобы понять толщину стали казназарядного устройства, но это частности. Проведем испытания.

Так что, купил я Аракчеева. Не за деньги, за идею и право быть первым в Европе, кто начнет создавать тактики применения орудий, которые, несомненно, скоро войдут в обиход. Скоро? По местным меркам, конечно, но я постараюсь, чтобы проволочек было как можно меньше. Подобные станки, как установлены в Луганске мы в Нижнем Новгороде делам. Мало, они трудоемкие и сложные выходят, но главное — делаем

— Что ж, господа. Я не имею ничего против именно такого закона. Я обещал иезуитам защиту, но я не обещал им распространение вольнодумства и католицизма, — закончил дебаты государь.

Император стал мне напоминать Иосифа Виссарионовича Сталина, насколько я знаю из истории об этом человеке. Для государя все происходящее, словно забавный спектакль. Между тем, он, как я уже понял, намерен сталкивать лбами прежде всего меня, вот пока с Ростопчиным. Чтобы не зазнавался? Может быть. Мне подобное приятных эмоций не приносит, между тем я понимаю императора и то, что он делает, как по мне, так это меньше из зол.

Следующий законопроект, который мы рассматривали, касался создания сети, так называемых, «поставщиков двора его величества», а также «поставщиков русской императорской армии». В этом же законе прописывалось о награждении знаком отличия, бронзовой, серебряной или золотой медалькой любых достойных поставщиков, которые либо работали без проволочек и с чаянием, либо могли предложить нечто эксклюзивное, может, снижали цены. Ну и право вывешивать хоть бы и баннеры с указанием, что тот или иной — поставщик, а, значит, серьезный купец.

Закон касался и того, чтобы все закупки в армии производились исключительно в соревновательной форме. Слово «тендер» я пока не вводил. По сути, вводились критерии оценки при выборе поставщика и многое другое. Я рассчитывал, что эти действия могут привести не только к нужной нам конкуренции, но и позволят мотивировать многих поставщиков и производителей, побуждая их шевелиться. Нужно только следить, чтобы не развилось много лишней бюрократии.

Этот закон не вызвал отчуждения у членов Государственного Совета, а у меня складывалось впечатление, что собравшиеся не совсем в курсе, что именно сейчас согласовывается. Читали они законопроект? Или так, по диагонали просмотрели? Мне не важно. Я знаю, что делаю и лучше бы меньше существовало сложностей на моем пути.

— Господин канцлер, не скажу, что утомили, но я поражён работоспособности Комитета Министров. — высказался Гаврила Романович Державин.

— Благодарю вас, — я встал и обозначил поклон в сторону Державина, а после обратился ко всем присутствующим. — Господа, я готов воспринимать любую критику. Вижу своей задачей создание такой системы развития нашего Отечества, чтобы быть не теми, кто повторяет за Европой, а теми, кто диктует моду законодательной системы.

— До законодателей моды нам далеко, — видимо, собравшись с мыслями, вновь вставлял шпильки Растопчин. — Господин Первый Консул и будущий император Франции представил уже и Гражданский кодекс. Нам до подобного законотворчества ещё далеко.

Император усмехнулся и посмотрел в мою сторону. Он всё ещё никак не подпишет Гражданский кодекс Российской империи, а также семейный и административный кодексы. Ещё даже не будучи канцлером, я предоставил данные документы на рассмотрение его императорскому величеству. Вот только как раз-таки здесь сработала русская система мировоззрения, когда никто никуда не спешит, А, если что-то и делается быстро, так это компиляция, подражание законам, принятым в других странах.

— Господа, — обратился ко всем собравшимся государь, — если мы разобрали все вопросы законотворчества, предлагаю перейти к военным вопросам.

Конечно же, у собравшихся никаких возражений по этому поводу не было. Более того, война интересовала почти всех более остального. Я знал, насколько утомляются господа-члены Государственного Совета во время утверждения законов. Кстати, мне это весьма помогает. Это способствует меньшей волоките принятия законов. Что ж, остаётся только в соответствии с законодательством опубликовать в московских и петербургских ведомостях принятые законы и они вступают в силу.

Что же касается рассмотрения военных дел, то я был крайне против, чтобы эти вопросы рассматривались на Государственном Совете. Не то, чтобы я был уверен в шпионской деятельности будь кого из присутствующих, однако, логика, как и некий опыт предыдущей жизни, прямо-таки кричал, что война, планы военные — это сугубо профессиональные вопросы для ограниченного круга лиц.

— Раз мы коснулись вопросов войны, то я представлю вам, господа, министра военных дел действительного тайного советника господина Алексея Андреевича Аракчеева, — сказал Император.

— Хм, — не выдержал Растопчин и зло усмехнулся.

Аракчеев с каменным, непроницаемым лицом поднялся со своего стула, вышел из-за большого, скорее, длинного стола и направился к трибуне. Так вышло, что именно мне довелось поучаствовать через своего человека, обер-гофмаршала, и заказать нужную мебель, создавая привычный для меня антураж зала любого зала заседаний. В данном случае Государственного Совета в Зимнем дворце.

— Господа, — обратился Аракчеев присутствующим. — Я бы хотел воздать должное гению присутствующего здесь Александра Васильевича Суворова. Благодарю вас, господин фельдмаршал, за то, что предоставили исчерпывающие сведения о состоянии дел в армии и на театре военных действий.

— В театре военных действий… — смаковал выражение государь. — Слышится влияние одного господина, впрочем, продолжайте господин военный министр.

— Благодарю, ваше императорское величество. Есть сведения, что шведы готовят большой десант к Гельсингфорсу… — начал доклад Аракчеев.

Я знал всё, о чём сейчас говорил Алексей Андреевич. К слову сказать, сведения, которые принялся озвучивать министр военных дел, были переданы мною Суворову и министру морских дел Синявину. Агентура Швеции работала. Конечно, сложно рассчитывать на получение оперативных данных, процесс доставки сведений через Пруссию долгий и не факт, что безопасный. Но это уже второй раз, когда я получаю сведения.

На данный момент в Швеции действовало четыре группы. И, похоже, настало время им показать себя во всей красе. Переданный мной приказ звучал образно и красиво: «Пусть земля горит под ногами наших врагов!». Примерно через пять-шесть дней этот приказ должен дойти, где и базируется законспирированный координационный центр диверсантов. Выбор целей, методов — всё на усмотрение командиров групп. Приоритетные же задачи заключаются в том, чтобы сорвать любые планы шведского командования.

Безусловно, чтобы не допустить десант уже на русские территории, сил не хватит. Но чуточку подгадить шведскому флоту диверсанты обязаны. Для нас сожжённый фрегат, а лучше парочку, а ещё лучше несколько линейных кораблей — это подарок, который позволит Фёдору Фёдоровичу Ушакову, если не победить, то не проиграть с разгромным счетом.

— Соотношение сил не в нашу пользу на флоте, — выступал уже содокладчик Аракчеева, министр морских дел Синявин. — Всё, что нам удалось собрать, вооружить, обеспечить экипажами — это двадцать восемь линейных кораблей, девятнадцать фрегатов, восемь брандеров и сорок четыре иных кораблей. В этот список не входит галерный флот. Вместе с тем, если учитывать захваченные галеры у Свеаборга, то у нас их сто три. Самих кораблей больше, но найти команды уже не представляется никакой возможности. Были отозваны все офицеры флота, которые ушли в отставку, но которые ещё могут командовать, не взирая на старость и несущественные болезни, всех призываем на службу. Морской корпус, навигацкие школы — все сделали досрочный выпуск мичманов. Мы вынуждены давать этот чин даже неподготовленным основательным образом гардемаринам.

— Был ли когда-нибудь русский флот на Балтике сильнее, чем нынче⁉ И как жаль, что этого не хватит для безупречной победы, — произнёс огорчённым, скорее, разочарованным голосом Император.

Еще около часа были обсуждения по поводу вероятных действий, а так же некоторые «знатоки» выразили мнение, что Наполеону ну не как не высадиться в Норвегии уже потому, что английский флот ему помешает. А после я поспешил домой. По сути, мой рабочий день еще не закончился.

Как же меня бесят все эти говорильни! Три часа потрачены были на то, чтобы в очередной раз поссориться с Растопчиным, обсудить нужные и своевременное законы, потешить эго Его Величества.

Но я понимаю — все это нужно, пусть и кажется пустым времяпровождением. В моём понимании, Государственный Совет — это, скорее, громоотвод, чтобы не допустить мысли о моём фаворитизме, ну и привлечь многих вельмож к делу, чтобы не возмущались.

А законы, на самом деле, понемногу иссекают. На доработке лежит ещё около двадцати семи проектов, а дальше работа несколько сбавит обороты. Вместе с тем, нужно ведь не только принять закон, необходимо осуществлять контроль за его исполнением. И первоначально это буду делать я. После делегирую функции, пока еще до конца не решил кому. Льва Цветкова не хочу далеко от себя отстранять, очень дельный у меня помощник.\

По дороге домой умудрился подремать. Пусть пятнадцать минут, но даже поспал. Почувствовал себя несколько бодрее, даже спрыгнул со ступеньки кареты, не дожидаясь, пока охранник откроет дверцу. Хулиган, да и только! Ха!

— Как я на самом деле рад тебя видеть, Николай! — сказал я, когда приехал с заседания ГосСовета домой.

Я обнял некогда своего управляющего, а ныне предпринимателя-миллионщика. Принимал Николая Тарасова его в своей, в родной, так сказать, обители, в уютном, но для меня уже маленьком доме. Мне сообщили ранее, что по полудни Тарасов прибыл и временно расположился в моём доме. У него же есть своя квартира, причём, в доходном доме, принадлежащем мне. Большие апартаменты на восемь комнат с прислугой. Однако, чтобы меня словить дома, нужно в моём доме поселиться. Уж больно нечасто я бываю в родной обители.

— Ну, что привёз мужицких заводчиков? -спросил я.

— И, куда они денутся! — улыбнувшись, отвечал Николай.

Тарасов должен был привезти ко мне на беседу две незаурядные личности. Одна из этих личностей даже работала на моём предприятии.

Савва Васильевич Морозов уже полгода должен был осваиваться на одной из наших, совместных с Куракиными, текстильных мануфактур. Ну, как мануфактур? Скорее, это уже фабрики. Ведь там все производство выстроено на использовании машин. Пусть, это без какой-либо доработки Кулибина и компании, а английские станки, но их более, чем хватало для того объёма производства, что было.

Положа руку на сердце, текстильное направление почти стояло. Был ранее взят армейский заказ, но я вовремя не обратил внимания, ну не всемогущ я, как заказ, словно по дуновению волшебной палочки, ушёл в неизвестном направлении. Конечно, после это направление я определил, разозлился, но ничего особого не предпринял. Между тем, было уже поздно. Да и нет у меня особого желания ставить палки в колёса своим же соотечественникам. Правда, с этим заводчиком разговор состоялся. Не я говорил, не хватало на подобное ещё тратить время, но благо, людей вокруг меня уже достаточно, нашлось, кому сказать убедительное слово без особых членовредительств. Кстати, заказ армии был выполнен, что во-многом спасло заводчика. Пусть работает! Пусть все работают! Мне найдется с чего заработать свой рубль.

Савва Васильевич Морозов, когда я о нём вспомнил, был всего лишь крепостным крестьянином, но уже делал основную выручку для всего поместья своего Барина. Насколько я вспомнил об этом родоначальнике знаменитейшей купеческой фамилии, в иной реальности Савву выкупили за баснословные деньги: то ли тридцать тысяч, то ли вовсе сорок тысяч рублей обошелся, а, может и того больше. Мне он обошёлся в семь тысяч рублей. Ну, так не был же ещё тем великим заводчиком, коим обязательно стал в будущем, хотя Савва имел капитал и сравнительно не маленький, даже будучи крепостным. Вот тебе и крепостное право!

Другим моим гостем был Василий Алексеевич Злобин. А вот этот делец уже мог бы и нос воротить, так как являлся более, чем миллионщиком. Однако, нос свой он держал по ветру, да и в целом, искал встречи. Где-то они с Тарасовым пересеклись. Как водится, набрались алкоголя и, как это бывает, Тарасов наобещал с три короба, бахвалясь, что водит личную дружбу самим канцлером.

Но, даже одергивать не буду Тарасова по этому поводу. Во-первых, его реноме нужно поддерживать всяческими способами. В современных деловых кругах любят приукрашать, не без этого, но, как и в будущем, за свои слова необходимо отвечать. Во-вторых, нужно почаще акцентировать внимание на том, что мы с Тарасовым знакомы. К нему тогда сами липнут «жирные мухи» зачаточного русского бизнеса.

— Ну, мужики, будет вам картузы замять на спину гнуть! — приветствовал я двоих, с виду будто близнецов, русских промышленников.

— Знаете небось, стервецы, что я вышел из поповских! Так что с людьми умными, да с теми, кто и для Отечества нашего постарается и для собственной мошны умеет копейку заработать, с теми не считаю зазорным сесть за один стол, — сказал я и приказал подавать ужин.

Поздно мы садимся есть. С такой работой, гляди, и жирочек полезет на пузо. Не помогут даже тренажёры, которые стоят в соседней комнате возле моего кабинета и каждодневные часовые тренировки в фехтовании и стрельбе. Но пища, если не чревоугодничать, это топливо и для ума, и для физической деятельности. Так что приходится и после десяти вечера, порой, ужинать. Благо, что поздний ужин всегда представляет собой овощи, варёную говядину или курицу, может, и несколько отварных яиц.

— Что, мужики, у вас дома сытнее? — улыбался я.

— Не серчайте, ваше сиятельство, не привык я, что разносолов нет на столе. То не по-купечески, что ли, — оправдывался за свою реакцию Захаров, который несколько скривился от поданных блюд.

— Простая, да правильная еда, — залог здоровья! — сказал я. — Что ты, заводчик Морозов, можешь мне сказать, я знаю. С чем же ты пожаловал, купец Захаров?

— Я, ваша светлость, — резко поднявшись из-за стола, залепетал Захаров.

— Не светлость я, да не сиятельство, графским титулом ещё не наделён. А ты с толком, расстановкой расскажи, что тебя привело ко мне, чего ты хочешь, да, что мне предложишь, — сказал я и жестом показал Захарову присесть.

Как работать на Руси? Никакой сохранности тайны. Мы только-только осваиваем технологию производства консервов, используя тонкое лужёное железо, а Захаров уже пришёл просить дозволения поставить заводик по изготовлению тушенки. Разве же я возмущаюсь? Нисколько, даже рад этому обстоятельству. Сколько мне самому тянуть эту лямку с заводами, газетами и пароходами?

— И, что же, где мясо брать будешь? — спрашивал я. — Если ставить добрый консервный завод, то и поставщики мяса должны быть. У кого брать станешь?

— Так у меня самого стада есть. Свиньи ещё, аж пять тысяч штук. Разве ж не найду, где купить⁈ — недоуменно отвечал купец Захаров.

— Вот посчитайте, купцы! В армии нашей, почитай, что пятьсот тысяч человек. Каждому на день банка тушёнки нужна. А флот, а миряне? Ещё колонии есть, да и мыслю я так, что, ежели тушёнка добрая будет, то склады забивать ею, как бы в губерниях голода не оказалось. Сколь мяса надо и какой завод ставить? Потянешь ли? — сказал я и потянулся за душистым китайским зелёным чаем.

— Сколь обойдётся мне? Коли заказы будут, так миллионом готов вложиться, — задумчиво отвечал Захаров.

Я не мог сказать, сколько будет стоить постройка завода, но знал одно, что он должен быть в районе Нижнего Новгорода. Именно там, а ещё на Луганском заводе собирались производить банки для тушёнки, может, и для других консервов. По самым приблизительным прикидкам, чтобы запустить даже первую пробную линию, скажем, на пятьсот банок в день, нужно уже вложиться порядка ста тысяч рублей. Это огромные деньги. Но производство жести мы пока не осилили, что-то там не получается, а железо выходит дороговато. Но даже с этим можно мириться.

Ещё немного поговорил с Захаровым. После я знаком подал Тарасову знать, что пора бы его другу чутка обождать, так как разговаривать со своим управляющим текстильной фабрики при посторонних я не хотел.

Может, придёт тот час, когда Захаров станет своим. Но то, что я слышал про него, достаточно противоречиво, и я бы не сказал, что все сведения были сугубо положительными. Получивший при какой-то непонятной протекции ещё от Потёмкина откупные на соль с ряда регионов, Захаров быстро становился богатым человеком. Между тем, он мот, чревоугодник и любит сорить деньгами. Про его предпринимательскую хватку говорят разное, не всегда в лицеприятном ключе. Пока состояние Захарова только растёт, и он очень даже перспективный, чтобы позволить купцу вложить свои собственные деньги в важное производство на первое время. Вторым заводом станет, как не трудно догадаться, заводик в районе Белгорода.

— Савва Алексеевич, я давал тебе полгода на то, чтобы не только освоиться, но и вывести фабрику на новый уровень. Как сам думаешь, справился? — спросил я.

— Вам судить, но вот выкладки, с рисунками, как вы любите, — чуть подрагивающими руками, явно смущаясь, Морозов передал бумаги.

Может быть, у него еще остался трепет к барину, как у крепостного, или так опасается получить критику.

— Не надо, все знаю, — усмехнулся. — Я даю тебе пятьсот тысяч рублей. У Кулибина есть станок прядильный и ткацкий. Заказы будут. Но ты, кроме фабрик по производству тканей, станешь заведовать производством одежды. Увеличь пятьсот тысяч до шестисот, отдай мне. Остальное, как и фабрики — твое, моя доля тридцать. Берешься?

— Берусь, — чуть ли не выкрикнул Савва Морозов.

Вот еще одно дело сделано. Этот мужик сделает, я-то знаю.

Константинополь

14 апреля 1799 года (интерлюдия)

Султан Селим III пребывал не в лучшем расположении духа. Правитель некогда великой империи всё больше осознавал, насколько же османы отстают в развитии от европейских государств. Недавние войны с Россией прошлись, словно холодный дождь с градом. Как ни старались османы, какой бы героизм не проявляли лучшие войны империи янычары, всё одно — русские раз за разом одерживали победы. И называть янычар лучшими войнами можно было с большой натяжкой, они уже проигрывали русским почти во всём.

И ведь французские или английские эмиссары, часто гостившие в Константинополе, утверждали, что, на самом деле, русская армия ещё далеко не самая сильная в Европе. Султан же считал иначе, он искренне радовался успехам русского оружия в северной Италии. Мол, посмотрите, русские — лучшие воины. И, тем самым, Османская армия, теоретически, конечно, может считаться второй армией. По крайней мере, именно так хотел бы думать сам султан, и это он хотел внушить всем тем недовольным, кто обвиняет Селима в поражениях и утрате величия Османской империи.

Вместе с тем, султана больше интересовали вопросы просвещения. Ему нравилось заниматься культурой, он массово развивал образование, вызывая и этим негодование у тех османов, которые жили и дышали духом реваншизма. Но Селим III считал, что его держава должна стать образованной, впитать в себя всю науку европейских держав, чтобы после бить их.

Сейчас же падишах вынужденно решал вопросы внешней политики. Он прекрасно осознавал, что его толкают в пропасть, утыканную острыми кольями. Новая война с Россией не могла сулить ничего хорошего для империи. Но глупцы те, кто считает, что правители вольны в своих решениях. Порой, нужно делать то, чего не хотелось бы, но чего требует общество и обстоятельства.

— Сепаратизм греков и сербов набирает обороты. Присутствие русских в Дубровнике, Будве, на Корфу возбуждает христианское население нашего Аллахом хранимого государства, — докладывал визирь Кер Юсуф Зияюддин-паша.

Несмотря на то, что визирь был поставлен султаном, как его единомышленник и как тот, кто желает мирного развития Османской империи, второй человек в державе проникся идеями реваншизма и реагировал на мнение общества.

Нахождение русских непосредственно у границ Османской Империи, на тех территориях, которые считались исключительно османскими, правда, только в Константинополе, сильно волновало партию войны и пополняло её сторонниками. И пусть русские даже не проявляют активных действий, не будоражат греков так, как это было ранее, при правлении порочной Екатерины. Всё едино: на Россию надеются, с ней связывают своё будущее многие покорённые народы, что вообще недопустимо. Такая же ситуация, или почти такая, не только на Балканах, но и в Египте. Там есть те, кто уверен в помощи Российской империи. Особенно в связи с практически доминированием русских в Средиземном море.

— Визирь, ты предлагаешь начать новую войну? — с нажимом спросил Селим. — Что ещё мы должны потерять, прежде чем заняться своим государством, выстраивать в нём систему образования, армию и готовиться к войне. Не сейчас, а через пятнадцать-двадцать лет.

— Падишах, будет ли у нас возможность через двадцать лет воевать за счёт союзников? — спросил визирь.

Султан задумался. Он знал, что англичане согласны передать большое количество вооружения, деньги, немалый корпус своих советников. На самом деле, складывается удачная комбинация, при которой Россия уже не сможет не только рассчитывать на помощь своей союзницы Австрии, но появляется возможность у главных врагов Османов. На фоне того, что Россия, несмотря на успехи, всё же завязла в войне со Швецией, а также находится почти в состоянии войны с Англией, не так чтобы в дружеских отношениях с Австрией, открылось окно возможностей для военных действий. Кроме того, русские вывели большую часть своего флота из Чёрного моря, и достаточно теперь не пускать их через проливы и начинать боевые действия на Дунае.

— А как, по-твоему, поступить с персами? — спросил султан.

— Они слабы. И русским придётся воевать и за себя, и за них. Тем более, что наши союзники обещают решить вопрос с персидским шахом, — отвечал Визирь.

Султан встал с трона, сделал пару шагов, вновь вернулся, сел и подпер правой рукой подбородок. Он так думал. И мысли всё едино скатывались к тому, что воевать не хотелось. Не сейчас, хотя бы ещё лет семь.

— Царь Картли-Кахетии вот-вот отправится в ад, он стар и немощен. Я уверен, мой падишах, что русские не преминут и объявят, наконец, что Грузия — их земля. Там уже стоят русские войска, — продолжал давить на султана Кер Юсуф Зияюддин-паша.

— Нет, всё равно, нет, — решительно сказал султан. — Сейчас нам придётся воевать тогда и с Францией. Австрийцы могут денег дать, но их французы уже научили себя уважать, да и русские тоже. С нами в союз они не войдут.

— Нам не нужно будет воевать с Францией. Мы пропустим их, пусть идут на помощь к Типу Султану. Он уже давно просит о помощи, — сказал султан.

Лицо визиря скривилось. Он не мог такого допустить. Такие огромные деньги, что он взял от англичан, подразумевали не допустить французский корпус на Кавказ и дальнейшей отправки его в Персию и дальше вдоль побережья в Индию.

— Ты ратуешь за войну, визирь, а скажи, что обо мне, да и о тебе, скажут янычары или общины правоверных? Если мы не пропустим, то всё: будет и бунт, и французы высадятся тогда в Египте и захватят его, а русские непременно ударят в севера. Что тогда делать станем? — спросил султан.

Визирь растерялся. Типу Султан сейчас ассоциируется у многих мусульман, как мученик, сражающийся с шайтанами. Да объяви султан сбор добровольцев, вмиг нашлись бы тысячи желающих идти на помощь осаждаемому правителю государства Майсур. Сейчас должна разгораться битва за столицу этого индийского государства, за город Серингапатаме. И это последний шанс для деятельного Типу Султана.

— Разве не правильным было бы перехватить у махартхов, нынешних правителей бывшей ранее великой империи Великих Моголов, образ защитников мусульман в Индии? Мы поможем Типу и сразу же объявим джихад русским. Нужно сплотить мусульманский мир, весь, — размышлял вслух Селим III.

— Французы? — спросил визирь.

— Разве не я должен задавать тебе вопросы? — возмутился султан, но не стал отчитывать своего визиря, решил ответить. — Мы не пустим французов обратно и заявим об этом англичанам. Пусть платят нам ещё больше денег.

— Англии же скажем, что ничего не знали, а французские корабли с экспедиционным корпусом пройдут через проливы в соответствии с имеющимся законом с русскими. А после… — визирь усмехнулся, решив, что найден выход их весьма щекотливого положения. — Мы выскажем англичанам свою дружбу и не допустим французов назад. Предложим Англии совместно выступить в Картли-Кахетии. Они пришлют вряд ли больше десяти тысяч войск и то через Австрию. Мы же выставим больше.

— Ты умеешь думать, Кер Юсуф Зияюддин-паша. Но чувствую я, что мы вновь совершаем ошибку, — султан покачал головой.

— Нас проклянут и современники, и потомки, если сейчас ничего не делать и не возвращать своё же. Тем более, за чужие деньги и при хитрой интриге, — сказал визирь.

Более султан не стал высказывать недовольство. И так все его слова звучат, как речи труса. Воевать с Россией всё равно нужно, они уже слишком близко и заняли османские земли, тот же остров Корфу и Ионические острова, которые султан считал только турецкими. Войны требует общество, уже назревает бунт. А ещё для этого есть главные условия ведения войны османами — это деньги и оружие от европейцев. Правда, это в последнюю войну не сильно помогло, но без помощи врагов России и вовсе придётся туго. Тем более, что сейчас даже австрийцы дают деньги. А ещё султан подумал, что нужно максимально задействовать египетских мамлюков, которые всё больше шепчутся о независимости. Пусть уже сейчас приходят по зову султана, иначе, если империя станет воевать, уже не придут.

Фёдор Фёдорович Ушаков стоял на флагмане Балтийского флота обновлённом корабле «Три святителя». Это был мощный линейный корабль, но самое главное, он был частично покрыт медными пластинами, что ещё больше увеличивало живучесть.

Задача стояла не из лёгких. По оперативным данным, которые адмирал получил из Петербурга ещё три недели назад, ожидался удар шведов в район Гельсингфорса и Свеаборга. Эту информацию косвенно подтверждало то, что расположенные в Ботническом заливе острова наполнялись провиантом, порохом и всем тем необходимым, что нужно армии и флоту. Несложно было догадаться, что шведы рассчитывают больше проводить десантных операций и действовать с моря, опираясь на многочисленные базы на островах.

Ушаков был раздражён, но старался этого не показывать. Пришёл приказ из Петербурга от Министра морских дел Синявина. Адмиралу предписывалось вести сражение, однако, при угрозе поражения выводить корабли из боя. Якобы, сохранность флота на данный момент играет даже более важную роль, чем морские победы. Ушаков, не так давно вкусивший сладостный аромат побед, смотрел на многие вещи совершенно по-другому. Он хотел дать бой, к весенне-летней кампании он готовился, ночами не спал и заставлял работать всякого и каждого. Как при такой изнурительной работе можно пасовать перед врагом, Фёдор Фёдорович не знал.

— У Вашего Высокопревосходительство задачи на бой не меняются? -спросил капитан «Трёх святителей».

Ушаков, казалось, неизменно спокойным взглядом посмотрел на офицера, но многозначительно промолчал. Для тех, кто плохо знал адмирала, такой взгляд мог абсолютно ничего не значить. Но кому уже довелось служить рядом с Ушаковым, тот понял, сколько много было осуждения, возможно даже презрения, адмирала.

Ну, и капитана можно было понять. Превосходство противника в вымпелах было колоссальным. Казалось, что всё море, не только обозримое человеческим взглядом, но и через зрительную трубу, было усыпано вражескими кораблями. Шведский король Адольф Густав IV поставил, казалось, всё на то, чтобы выбить русских с моря. Он даже на кон поставил честь и слово свои и своих представителей, которые подписывали не так чтобы и сильно давно перемирие с русской армией.

Для шведов не оставалось секретом, что дерзкий корсиканец Наполеон Бонапарт собирается перейти через датские проливы и вторгнуться в Норвегию. И пусть норвежская земля пока ещё принадлежала Дании, но Швеция имела обширную границу с Норвегией, обеспечить которую личным составом шведской армии было категорически невозможно.

— Подайте сигналами знак для выхода галер! — скомандовал адмирал Ушаков, — слишком кучно стоят шельмы.

Сколь не внушали Фёдору Фёдоровичу Ушакову мысль о том, что бить французов или даже турок — это всего лишь мелочь, по сравнению с тем, как подготовлен шведский флот. И уж тем более английский. Ушаков верил. Он молился. И попросил у Бога победы и сохранения жизни, причём не только своих воинов, ну и чтобы как можно меньше погибло воинов противника. Вот только бой начинался, и милосердие Ушакова, его христианская мораль замирали. Это после, если всё случится благополучно для русского флота, он прикажет оказывает всяческую помощь и содействие побеждённым. Сейчас же задача победить. И какой ценой это будет сделано для противника, предстоит думать после сражения.

Новое оружие, которое некогда было показано Ушакову молодым и дерзким, Богом поцелованным Сперанским, было установлено именно на галерах. Галерный флот более приспособлен и манёвренней в этом сражении для того, чтобы стрелять ракетами. На пятнадцати галерах не было даже абордажных команд. Зато они были загружены ракетами, могущими пролетать расстояние больше чем в полторы версты и поражать противника. В большинстве ракет были установлены, так называемые, зажигательные.

До неприятеля оставалось ещё более трёх сухопутных вёрст, когда вперёд русского построения вырвались галеры.

— Приспустить часть парусов! — отдал приказ Ушаков.

Нужно дать возможность вначале отработать ракетчикам, после пропустить ещё шесть брандеров, а уже потом прорываться и бить всех с обоих бортов, может, и на разрыв стволов, но этого желательно избежать.

Белые росчерки, оставляемые летящими ракетами, казалось, становились сплошным непроглядным туманом. Ракеты устремились вперёд, и это были немногочисленные тяжёлые, которые могли преодолевать расстояние и до двух вёрст. Максимально ослабить противника. Максимально его дезориентировать. Посеять панику в рядах шведов и разуверить их, что победа шведского флота неизбежна. Вот задачи, которые прежде всего стояли перед первым запуском ракет.

Ушаков не рассчитывал на то, что будут прямые попадания, оттого даже он, старающийся не проявлять эмоции во время боя, не смог сдержать радости. Три галеры, два фрегата и один линейный корабль шведов начинали гореть. Безусловно, команды, борющиеся за живучесть кораблей, сделают всё, чтобы потушить возникший очаг пожара, но это будет не так просто. Смесь, которая находилась в небольших, притороченных к ракете сосудах, мало поддавалась воде. Тушить её можно было только песком или специальными иными смесями, которых у шведов явно не было.

— Горят котята! — выкрикнул один из молодых мичманов, находящихся на корабле, флагмане русского Балтийского флота.

Ушаков не отреагировал на такое замечание младшего офицера, а вот капитан нахмурился. А что делать, если ещё безусые гардемарины вынуждены были, недоучившись, стать в ряды русского флота? Нехватка кадров была столь ощутимая, что брали всех, а Ушаков не спал в том числе и потому, что трудился лично в больших классах, объяснял на пальцах, что нужно делать каждому мичману, как реагировать на те или иные ситуации. И те, кто на студенческой скамье засыпали, которые получали выволочку, а иногда и удары розгами за недобросовестную учёбу, внимали становящемуся легендой адмиралу русского флота. Ушаков рассказывал красочно, приводя примеры всех тех недавних боёв, в которых он вышел победителем.

Шведы смогли выставить тридцать два линейных корабля, двадцать фрегатов, порядка шестидесяти различных судов меньшего класса, а также просто невообразимо огромное количество галер. Это почти в полтора раза превышало то, что мог выставить Ушаков. При этом русский флот усилился благодаря всем кораблям, которые удалось когда-то отправить в Пруссию. Ещё нужно брать в расчёт то, что привезли с собой англичане.

Английский флот стоял чуть в стороне, лишь только два быстрых фрегата, направленных на разведку, смогли примерно посчитать, сколько вымпелов привёл адмирал Нельсон. Оказалось, двадцать два фрегата и ещё некоторое количество вспомогательных кораблей. Ну, а если суммировать все силы противника, как и реального, так и потенциального, то силы врага более чем в два раза превышали то, чем обладал русский Балтийский флот.

Если бы не было громких побед на море, если бы остро не стояли задачи и не решался вопрос об итогах войны России и Швеции именно на море, то самым практичным и логичным было бы отступить. Вот только без боя в существующих реалиях Ушаков сдаваться никак не хотел. Оставалась ещё надежда на то, что англичане не станут вмешиваться в свалку, а лишь своим присутствием попытаются напугать русских.

С галер полетела вторая партия ракет, а в это время набирали ход брандеры.

— Мало, их всего два, — сказал капитан корабля, когда два брандера под парами двинулись вперёд на шведские корабли.

Пытающийся сохранять невозмутимость капитан флагмана, ещё недавно со строгостью искавший глазами того мичмана, который, вместо боевой работы, восклицал, радовался, сам не сдержался.

Ушаков также сожалел, что две недели назад ему передали всего лишь три небольших кораблика, два из которых сразу же превратили в брандеры, а один назначили разведчиком. Судёнышки имели небольшую по габаритам паровую установку, относительно корпуса корабля, гигантские колёса по бокам, могли развивать скорость до восемнадцати узлов. И это было более чем много.

Лейтенант Серов не знал, что ему делать. То ли радоваться, то ли огорчаться, он терялся в своих чувствах и эмоциях. Он, недоучившийся в Морском шляхетском корпусе, из бедных дворян, сейчас делал головокружительную карьеру. Нижегородская пароходная компания искала хоть кого для испытания своих новых пароходов. Отслеживались даже те слушатели, которых отчисляли по разным причинам из навигационных школ, или вот как Серова, из морского корпуса. В компанию нужны были испытатели, опытные моряки или хотя бы какие-нибудь, но моряки. Вот так и попал в Нижний Новгород Аркадий Семёнович Серов.

Он не был отчислен за неуспеваемость, напротив, парень старался выучиться, мечтая, подобно Крузенштерну, отправиться в далёкие края и увидеть неизвестные страны. Но мы предполагаем, а Бог располагает. Умер батюшка, и Аркадию пришлось срочно ехать в своё убогонькое, на десять дворов, поместье. Там срочно женился, загулял. В общем, пропустил полгода занятий, по нынешним правилам его и отчислили.

И теперь этот молодой мужчина, как полгода сперва работал, а потом и служил на Нижегородском пароходостроительном заводе. Ему и предстоит сегодня испытывать новый брандер.

Судёнышко всё больше набирало скорость, выдавливая из машины всё, на что она только способна. А способна она была перемещаться со скоростью до восемнадцати узлов, хотя заложено всего шестнадцать.

— Митька, жилет надевай! — скомандовал Серов.

— Так точно, ваш бродь, — ответил единственный подчинённый лейтенанта Серова.

— И закидывай уголь сколько есть. Минута, и прыгаем. — кричал лейтенант.

Жилеты из пробкового дерева начали вводить только лишь на Нижегородском пароходостроительном заводе. Оказалось, что вещь очень даже практичная, необыкновенно нужная на флоте. Дорого, правда, очень выходит. Пробковое дерево не такое уж дешёвое в России, а с прекращением торговли с Англией и вовсе стало на вес золота. Может, где-то и не так, но в Нижнем Новгороде ценят своих испытателей, потому и были им выданы жилеты, чтобы точно смогли спастись. Кроме жилетов и Дмитрий Миронович Бойко, он же Митяй, и Аркадий Серов были облачены в специальную одежду, выполненную из шерсти морских бобров. В ней даже в очень холодной воде некоторое время вполне себе комфортно. Так что шансы для Серова и его команды в лице Митяя есть, выжить должны.

— Товьсь! — через минуту скомандовал лейтенант. — Прыгай!

Адмирал Фёдор Фёдорович Ушаков заметил, как почти синхронно с двух маленьких пароходиков спрыгнули четыре фигурки, а сами суда, казалось, ещё ускорившись, устремились на врага.

Между тем, даже сейчас, примерно за версту до шведских кораблей направленный пароходик обязательно в кого-нибудь врежется.

Приостановившийся русский флот наблюдал, как начинают маневрировать шведские корабли, увидев приближающиеся брандеры. Уже открыли огонь шведские пушки, уже три брандера были подтоплены, но пароходики всё ещё шли и шли вперёд. Вот одна галера срочно начала давать в сторону и врезалась в соседку, фрегат начал отворачивать, чтобы на него не попал пароход, всё это создавало сумбур на грани локальных панических настроений.

— Ба-бах!

Несмотря на то, что звуков от взрывов было сразу несколько, то, как взорвался брандер, явно выделялось на общем фоне. Брандер был таким образом нагружен порохом и горючими смесями, что они разлетались на пятьдесят-сто метров в округе, и те корабли, в которые попадала эта смесь, начинали загораться. Потушить можно было, но лишь песком.

— Полные паруса вперёд! — Сухо, казалось, безэмоционально, вместе с тем жёстко и решительно командовал Ушаков.

На флагмане русского флота быстро появилась система флажков, которая сообщала «Делай как я». Четыре небольших эскадры, в центре которых находились наиболее боеспособные, вооружённые, выученные корабли с командами, двинулись навстречу врагу. Ветер не благоволил сегодня ни русским, ни шведам, он будто бил в бок, чуть отгоняя и не позволяя русским и шведам встать с подветренной стороны…

Шведский фрегат замер замешкавшийся, получил удар бок и практически раскололся надвое, рядом стоящие минимум пять кораблей получили огненные подарки в виде горящих бочек, внутри которых была горючая смесь.

Флагман русского флота оказался впереди иных групп кораблей, которые устремились вперёд. Ушаков хотел бить противника в излюбленной манере: врезаться в строй, после с двух бортов расстреливать корабли. Шведы явно растерялись, ничем иным тот факт, что почти ни одно ядро не было пущено в сторону флагмана русского корабля, Ушаков не мог объяснить. Первоначально планировалось лишь чуть напугать шведов, чтобы они сконцентрировали удар на брандерах. А теперь задача чуточку, но облегчается. Бить подранков — это даже не бой, это избиение. Было бы этих подранков ещё больше, а не всего лишь десятая часть от вражеского флота, было бы ещё легче.

— Бах, бабах, бах-бах-бах.

Семьдесят четыре орудия по бокам и ещё по две карронады на носу и карме синхронно разрядились.

В этот раз по флагману русского флота успели ударить только несколько пушек, и они не нанесли существенного ущерба. Одно ядро прошло навылет, два других попали, изрядно погнули обшивку и сломали деревянные доски под ней. Ушаков же продолжал стоять на палубе и лишь только бросил взгляд на оставляемые уже позади корабли противника. Страшное это дело — карронада. На одном фрегате, казалось, не осталось ни одного целого не раненного или не убитого матроса или офицера. Фёдор Фёдорович перекрестился.

До следующего скопления кораблей оставалось слишком мало времени, чтобы русские канониры успели качественно перезарядиться. Понимая это, капитан повёл свой корабль чуть в сторону, делая словно крюк. Зайдя по дуге на новую цель, русский флагман вновь ударил из всех своих орудий, предварительно били две карронады, установленные на носу корабля. Если бы не они, возможно, что русский флагман и не вышел бы из этого боя победителем. А он победил.

Ещё два захода сделал Ушаков, прежде чем дал команду отходить на свои позиции. Русские могли похвастаться как успехами, так и сожалеть о первых потерях. Из подобных сводных групп, как та, в которой участвовал непосредственно сам адмирал, четыре вышли победителями, но две застряли уже в толчее шведских войск. Схватка не на жизнь, а насмерть уже на палубах русских кораблей. Как бы матросы и офицеры Балтийского флота героически не сражались, численное преимущество было, несомненно, у врага.

— Ваше Высокопревосходительство, с головного корабля ракетных галер делают запрос, что видят цель и могут по ней ударить! — Сообщил капитан флагмана.

— Сигнализируйте им, что они вольны поступать так, как считают нужным. Что за зверь эти ракеты, мне так до конца и непонятно, — сказал Фёдор Фёдорович.

Уже обходя по дуге скопления шведских кораблей, которые начинали разгон на оставшиеся русские корабли, Ушаков увидел, как вновь взлетают ракеты в сторону левого фланга шведской эскадры. В одном залпе было не менее трёх сотен ракет, это были и более габаритные крупные ракеты и малые, в том числе и с горючей смесью. Шведы нарвались. Пусть процент попаданий конкретно по корпусам кораблей у ракет был низкий, с долей погрешности его можно определить, как процентов 13–15, но часто ракеты рвали паруса, прошивая их или взрываясь, от ракет расходились горящие струи, которые поджигали корабль, заставляя команды больше думать о живучести своего судна, чем о войне.

Адмирал Горацио Нельсон смотрел за тем, как разворачивается морское сражение между русским и шведским флотами. Бледный, как сама смерть, от обострения морской болезни, Нельсон не терял боевого настроя. Вместе с тем, у него недвусмысленный приказ: не встревать в бой, если шведы, как это и предполагалось всеми аналитиками, будут уничтожать русских. Вот и предстояло понять, когда встревать в сражение, или же шведы могут переломить его ход.

Пока из того, что видел англичанин, русские воюют более успешно. А ещё они, как богачи воюют. Столько ракет пустить! А чего добились? Впрочем, при таком количестве ракет, какие-то неприятельские корабли можно даже сжечь или нанести им урон. По крайней мере, русские создали паническое настроение и неразбериху в первой линии шведского флота.

Это позволило русскому адмиралу влететь, словно вихрь, в шведское построение и там показать, как можно смело и эффективно вести морское сражение. Было и то, что адмирал, как сказали бы русские: «намотал себе на ус». Две карронады, стоящие на носу корабля и чуть развёрнутые по сторонам, помогали русским ещё до непосредственного сближения бортами нанести урон противнику картечью. Это дезорганизовывало шведов, и они просто могли чуть запоздать с залпом или же дать его чуть меньшим количеством пушек.

Адмирал пока ещё не понял, как относиться к русским брандерам, которые подошли, чадя дымом из труб, и нанесли существенный урон шведам. Этот факт нужно будет после детально восстановить на бумаге и передать в адмиралтейство. Десять подобных корабликов могли бы создать условия для быстрой русской победы. Но у русских подобных три, один стоит рядом с английским флотом, и его не догнать.

— Командующий, русские украли у нас вашу тактику, — заметил капитан флагмана британского флота в Балтийском море 104-х пушечного линейного корабля «Виктори».

— Разве это им могло бы помочь? — усмехнулся Нельсон. — Тут английский флот, лучший.

На самом деле, Горацио несколько сомневался в том, что это его тактика. Элементарно же использовать преимущество в пушках и в подготовке экипажей, чтобы устраивать сражения на коротких дистанциях и рассекая линии. В таком варианте враг не может быстро развернуться и уйти.

То же самое делал и Ушаков. Насколько же русские могли быть мастерами морских сражений, сложно судить. Они закидывали шведов ракетами издалека, использовали брандеры, а после очень быстро провели эффективные атаки и дугой ушли к своим линия. Однако, по крайней мере, русский флагман, кстати, построенный по тому же проекту, что и «Виктори», линейный корабль «Три святителя», обладает хорошим экипажем.

— Ваше решение, господин адмирал, — нетерпеливым тоном спросил капитан.

Нельсон не отвечал. Горацио смотрел в трубу и наблюдал, как русские корабли вновь встали в линию после того, как наиболее мощные линейные корабли Ушакова совершили что-то похожее на рейд. Русские разрезали шведский флот, вступая в поединки. И… русский адмирал не проиграл. Нельсон же считал, что выучка русских матросов ужасная. Видимо, не такая она и плохая. Шведам же подобное провернуть не удастся. Да и пострадали они изрядно.

— А неплохой размен… — сказал капитан английского корабля.

Получалось, что русские, потеряв три корабля, уже забрали у шведов шестнадцать. Это ракетами, брандерами… При том, что потрёпанных кораблей, но могущих продолжать бой, у шведов было ещё больше. Русские явно выигрывали.

— Опять ракеты! Сколько же их у русских? — с досадой в голосе сказал адмирал.

— Как только русские опять пойдут на сближение, мы вступаем в бой! — принял решение Горацио Нельсон, который, несмотря на своё самочувствие, начинал ощущать азарт. — Нужно показать им, как воюют настоящие флоты.

Юг Ботнического залива

21 апреля 1799 года (Интерлюдия)

На флагмане русского флота линейном корабле «Три святителя» быстро появилась система флажков, которая сообщала «делай как я». Четыре небольших эскадры, в центре которых находились наиболее боеспособные, вооружённые новыми пушками, с выученными командами, корабли двинулись навстречу врагу. Ветер не благоволил сегодня ни русским, ни шведам. Он будто бил в бок чуть отгоняя и заставляя противников становиться с подветренной стороны. Поставить «палочку нал Т» не вышло бы ни у кого.

Эскадры русских врывались в шведские построения. Шведский фрегат, замешкавшись, получил удар бок из половины орудий правого борта русского флагмана. Минус один, и фрегат практически раскололся пополам. Рядом стоящие корабли, минимум пять, получили огненные подарки в виде горящих боченков, внутри которых была горючая смесь.

Флагман русского флота оказывался впереди иных групп русских кораблей, которые устремились вперёд. Ушаков хотел бить противника в излюбленной своей манере: врезаться в строй противника, после с двух бортов расстреливать вражеские корабли.

Шведы, явно растерялись, иным тот факт, что почти не одно ядро не было пущено в сторону русского флагмана, когда тот расстреливал фрегат, Ушаков не мог объяснить. Первоначально планировалось лишь чуть напугать шведов, вынудить их действовать, подойти ближе, чтобы русский адмирал выставил по фарватеру брандеры. А теперь задача немного, но облегчается. Бить подранков, которыми стали многие шведские корабли после ракетного обстрела и атаки двух брандеров — это даже не бой, это избиение. Было бы этих подранках ещё больше, а не всего лишь десятая часть от шведского флота, было бы ещё легче.

— Бах-бабах-бах! — семьдесят четыре орудия по бокам и ещё по две корронады на носу и карме синхронно разрядились.

В этот раз по флагману русского флота успели ударить только несколько пушек, и они не нанесли существенного ущерба. О одно ядро пролетело на вылет, прошив все же корпус корабля в месте, не защищенном медью. Два других ядра попали в защиту, изрядно погнули обшивку, сломали деревянные доски под ней. Ушаков же продолжал стоять на капитанском мостике и только бросил взгляд на оставляемые уже позади корабли противника. Страшное это дело — корронада. На одном шведском фрегате, казалось, не осталось ни одного уцелевшего: ни раненного, не убитого матроса или офицера. Фёдор Фёдорович перекрестился.

До следующего скопления кораблей оставалось слишком мало времени, чтобы русские канониры успели качественно перезарядиться. Понимая это, капитан корабля повёл своё судно чуть в сторону, делая словно крюк, ловя боковой ветер. Зайдя по дуге на новую цель, русский флагман вновь ударил со всех своих орудий, предварительно били две карронады, установленные на носу корабля. Если бы не они, возможно, что русский линейный корабль и не вышел бы из этого боя победителем. А он победил.

Ещё два захода сделал Ушаков, прежде, чем дал команду на отход на свои позиции. Русские могли радоваться, как успехами, так и сожалеть о первых потерях. Из подобных сводных групп, как та, в которой участвовал непосредственно сам адмирал, четыре вышли победителями, но две застряли уже в толчее шведских войск. Схватка не на жизнь, а насмерть шла уже на палубах русских кораблей. Никто не сдавался, продавая свои жизни по-дороже. Но как бы матросы и офицеры Балтийского флота героически не сражались, численное преимущество было несомненно у врага.

— Вашего высокопревосходительство, с головного корабля ракетных галер делают запрос, что видят цель и могут по ней ударить, — сообщил капитан флагмана.

— Сигнализируйте им, что они вольны поступать так, как считают нужным. Что это за зверь эти ракеты, мне так до конца и непонятно, — сказал Фёдор Фёдорович.

Уже обходя по дуге скопления шведских кораблей, которые начинали разгон на оставшиеся русские корабли, Ушаков увидел, как вновь взлетают ракеты в сторону левого фланга шведских войск. В одном залпе было не менее трёх сотен ракет. Это были и более габаритные ракеты и малые, в том числе и с горючей смесью. Шведы нарвались своим плотным строем на заградительный огонь.

Пусть процент попадания конкретно по корпусам кораблей у ракет был низкий, да и мощность такого оружия заставляла желать лучшего, ущерб, шведам был нанесен. С долей погрешности его можно определить, процентов в десять-одиннадцать, но часто пролетающие ракеты рвали паруса, прошивая их, или взрываясь. При взрывах от ракеты расходились горящие деревянные емкости с горючей смесью. Они поджигали корабль, заставляя команды больше думать о живучести своего судна, чем об атаке.

Адмирал Горацио Нельсон смотрел за тем, как разворачивается морское сражение между русским и шведским флотами. Бледный, как сама смерть, от обострения морской болезни, Нельсон не терял боевого настроя. Вместе с тем, у него был не двусмысленный приказ: не встревать в бой, если шведы, как это и предполагалось всеми аналитиками, будут уничтожать русских. Или помочь им, если русские, каким-то чудом начнут теснить шведский флот. Вот и предстояло понять, когда встревать в сражение, или же шведы могут переломить его ход.

Пока, из того, что видел англичанин, русские воюют более успешно. А еще они, как богачи воюют. Столько ракет пустить! А чего добились? Впрочем, при таком количестве ракет, какие-то неприятельские корабли можно даже сжечь, или нанести им урон. По крайней мере, русские создали паническое настроение и неразбериху в первой линии шведского флота. Все же сложно иметь спокойствие и холодный рассудок, когда у тебя над головой пролетают десятки ракет. Тут еще и психологический момент.

Это позволило русскому адмиралу влететь, словно вихрь во шведское построение и там показать, как можно смело и эффективно вести морское сражение. Было и то, что адмирал, как сказали бы русские: «намотал себе на ус». Две карронады, стоящие на носу корабля и чуть развернутые по сторонам, помогали русским еще до непосредственного сближения бортами, нанести урон своему противнику картечью. Это дезорганизовывало шведов и они просто могли чуть запоздать со своим залпом, или же дать его чуть меньшим количеством пушек.

Адмирал пока еще не понял, как относится к русским брандерам, которые подошли, чадя дымом из трубы и нанесли существенный урон шведам. Этот факт нужно будет после детально восстановить на бумаге и передать в адмиралтейство. Десять подобных корабликов могли бы создать условие для быстрой победы Ушакова. Но у русских подобных корабликов три, один стоит рядом с английским флотом и его не догнать.

— Командующий, русские украли у нас вашу тактику, — заметил капитан флагмана британского флота в Балтийском море, 104-х пушечного линейного корабля «Виктори».

— Разве это им могло бы помочь? — усмехнулся Нельсон. — Тут английский флот, и он лучший.

На самом деле, Горацио несколько сомневался в том, что это его тактика. Элементарно же использовать преимущество в пушках и в подготовке экипажей, чтобы устраивать сражение на коротких дистанциях и рассекая линии. В таком варианте развития сражения враг не может быстро развернуться и уйти. Нет возможности и быстрого реагирования кораблям на опасность. Ведь парусник быстро не развернуть.

Тоже самое делал и Ушаков. Насколько же русские могли быть мастерами морских сражений, Нельсону сложно судить. Они закидывали шведов ракетами издалека, использовали брандеры, а после очень быстро провели эффективные атаки и дугой ушли к своим линиям. Однако, по крайней мере, русский флагман, кстати построенный по тому же проекту, что и «Виктори», линейный корабль «Три святителя», обладает хорошим экипажем.

— Ваше решение, господин адмирал, — нетерпеливым тоном спросил капитан.

Нельсон не отвечал. Горацио смотрел в трубу и наблюдал, как русские корабли вновь встали в линию после того, как наиболее мощные линейные корабли Ушакова совершили что-то похожее на рейд. Русские разрезали шведский флот, вступая в поединки. И… русский адмирал не проиграл. Нельсон ранее считал, что выучка русских матросов ужасная. Видимо, не такая она и плохая. Шведам же подобное провернуть не удастся. Да и пострадали они изрядно.

— А неплохой размен… — сказал капитан английского корабля, — Перестав бомбардировать адмирала запросами о дальнейших действиях.

Получалось, что русские, потеряв три корабля, уже забрали у шведов шестнадцать. Это ракетами, брандерами… При том, что потрёпанных кораблей, но могущих продолжать бой, у шведов было еще больше. Русские явно выигрывали.

— Опять ракеты! Сколько же их у русских? — с досадой в голосе сказал адмирал.

— Как только русские опять пойдут на сближение, мы вступаем в бой! — принял решение Горацио Нельсон, который, не смотря на свое самочувствие, начинал ощущать азарт. — Нужно показать всем: и русским выскочкам и шведам, как воюют настоящий флот.

Федор Федорович Ушаков смотрел на творение рук своих. Может, конечно и не рук, а головного мозга, но разве это важно? Важнее иное — натянуть нервы и ждать. Теперь адмирал хотел только ждать. Он с минимальными потерями лишил шведов не менее двадцати процентов флота, причем уже пять линейных кораблей врага или затонули, или дрейфуют без возможности хоть как-то влиять на ход сражения.

Фрегаты короля Адольфа Густава горят, и их команды никак не могут потушить пламя. Пострадали и шведские галеры, но в эту сторону Ушаков даже не хотел смотреть. Он не любил наблюдать, как умирают люди. Как тонут корабли вражеские — да, это красиво, но горящие люди — отвратительно. А десант шведов, большей частью собранный на шхерном флоте, горел, люди горели.

Все говорило за то, что король, находящийся сейчас на флагмане шведского флота, линейном корабле Густав ден Стор, отвернет назад. Было уже всем понятно, что в противостоянии с русскими шведам именно сейчас не выиграть. А вот потерять большую часть морского десанта — запросто. Кем тогда воевать? Это Россия может выставить и сотню тысяч солдат и офицеров, шведы на такое военное роскошество не способны.

Ранее можно было бы уповать на то, что русские, дескать, воевать на море не умеют. И сколько же нужно раз разбить неприятеля, чтобы доказать всем и каждому ублюдочность такого суждения? Между тем, понятно, что русские экипажи подготовлены. По крайней мере, в тех небольших русских эскадрах, что еще недавно врезались в шведские порядки, там матросы и канониры, как и офицеры, знали свое дело.

Ушаков осознавал слабое место своего флота. В тех кораблях, что еще не участвовали в сражении не лучшие команды. Но об этом не мог знать неприятель.

— Ну и когда они отвернут? — спросил капитан «Трех святителей».

— Похоже, что уже и никогда. Или не сегодня, — сказал Ушаков.

Шведы не собирались уходить. Они ждали. И русский адмирал понимал, чего, или кого, именно. Шведский командующий, если не считать истеричного короля, главный флотоводец, любимец Густава Адольфа, Соломон Мауриц фон Раджалин не мог не понимать, что ему не дадут высадиться близ Свеаборга. Уже потрепали флот, нужно идти и зализывать раны. Но, приказана на отступление не было.

А как было бы хорошо, если бы шведы отвернули! Уже должна идти в Балтийское море усиленная эскадра русского Средиземноморского флота, которую поддерживал французский флот. Именно им и нужно было не только деблокировать Датские проливы, но и закрыть эту горловину для англичан и шведов. Выждать бы время и весьма основательно усилиться.

«Дожились, Черноморский флот идет на выручку Балтийскому, а не наоборот!» — подумал адмирал Ушаков и улыбнулся.

Густав Адольф IV негодовал и требовал решительных действий от флотского командования. При этом король, как уже было обычным делом, вел себя неадекватно и своей эксцентричностью, на грани сумасшествия, пугал окружение.

— Почему вы не атакуете? Немедля атакуйте противника! -естественно для нормального человека размахивая в стороны руками, кричал шведский король.

— Ваше Величество, у нас другого флота нету, кроме как этот, — отвечал вице-адмирал барон фон фон Раджалин.

— Пф, как будто у русских флотов много, — не принимал доводы командующего флотом шведский монарх

Вице-адмирал промолчал. А что говорить? Перед самым сражением пришли сведения, которые были озвучены при непосредственном присутствии короля. Англичане сообщали, что часть русского Средиземноморского флота не только прорвалась через Гибралтар, но уже стала на ремонт и дооснащение во французском в Бресте и республиканском Дублине. Тридцать семь вымпелов вел контр-адмирал Голенкин, и там было было аж двадцать три линейных корабля, да еще с таким пушечным вооружением, которое не имеет и шведский флот. Мало того, что и пушек было больше, так Луганский завод исправно работал и выдавал немало орудий, которые постепенно заменяли старые пушки.

Только лишь флагман шведов располагал семьюдесятью четырьмя пушками, остальные шведские корабли имели только по шестьдесят два орудия. На русских линейных кораблях чаще всего располагалось по семьдесят четыре пушки. А ещё нельзя не упомянуть про усиление русских кораблей четырьмя корранадами.

И ладно бы русские сильно проигрывали в вопросе подготовки экипажей, но нет же. Все скоротечные схватки, что произошли буквально недавно, и последствия от которых, всё ещё никак не могут устранить, всё это доказывало — русские стрелять умеют. И в таком случае большую роль играет именно количество орудий, Ну и их качество, В чём опять же стороны были практически равны, за малым превосходством русской артиллерией.

— Если вы, барон, говорите про то, что к русским идёт подмога, то им ещё нужно пройти датские проливы, — не унимался король. — Зачем тогда тут вовсе англичане, если позволят это сделать беспрепятственно?

«Гибралтар прошли, пройдут и Датские проливы,» — подумал вице-адмирал фон Раджалин.

Но вслух барон не озвучил свои мысли, чтобы ещё больше не раздражать короля. А то начнется новая порция проклятий и крика. И так всем уже при изрядно надоел этот крик короля, с которым было крайне сложно сконцентрироваться и продолжать следить за ходом сражения.

— Если мы русских не разобьём здесь и сейчас, то уже завтра они двинут свои армии на север, а французы всё же смогут переправиться в Норвегию. Вы осознаёте те последствия, которые последуют? Или вам всем, — король обвёл вокруг себя вытянутую руку, будто показывая и на матросов также. — Вам всем наплевать? Эта потаскуха, что по недоразумению стало моей женой, уже объявила себя Великой княгиней Финляндии. Разносится слухи и листовки, что она может стать спасительницей Швеции. Так встаньте же вы спасителем Швеции барон!

Король замолчал и разом будто осунулся. Конечно же, такие эмоции не проходят бесследно для организма, уже изрядно подточенного бессонницей и многочисленными эмоциями, в основном негативными.

— Ваше величество, — воскликнул капитан корабля, в отличие от присутствующих на капитанском мостике, неустанно смотрящий в зрительную трубу. — Английский флот пришёл в движение!

Король и вице-адмирал встрепенулись, схватились за свои оптические приборы. Если на лице Адольфа Густова появилось что-то вроде звериного оскала, адмирал позволил себе улыбку, не скрывая радости.

— Наконец-то, чёртовы англичане побороли свою трусость. Пусть теперь покажут, так ли хорош их флот, — сказал король.

И это были единственные фразы, с которыми безусловно согласились все шведские офицеры.

Как это часто бывает в семье, братья и сёстры недолюбливают друг друга. Бывает такое, что это нелюбовь завязана на детских фобиях, ревности к родителям, или к успехам одной сестры, когда у второй в жизни мало что получается.

И пусть у кораблей, которые являются сёстрами, психологических проблем не может быть. Эмоции могли лишь присутствовать у членов команд, что руководили этими линейными кораблями. Соперничество двух кораблей имело место быть.

Английский линейный корабль «Виктори» и русский флагман «Три святителя» построены по одному проекту, чуть ли не единому чертежу. И теперь им предстояло схватиться в смертельной схватке.

Адмирал Нельсон направил свой корабль, который поддерживали ещё три линкора и два фрегата прямо на флагман русского Балтийского флота. Впереди, почти на пути флагманской эскадры расположились русские галеры, из которых последовал залп ракет, и один линкор загорелся, а два фрегата, вышедших вперёд, получили повреждение парусной оснастки, и уже не могли развить одиннадцать узлов, начиная отставать от ударной группы английского флота.

Нельсон уже не командовал. Всё что нужно сделать офицеры кораблей, прекрасно осознавали. Этот манёвр был им отработан досконально. Работа адмирала была проделана ранее и сейчас остается лишь пожинать плоды.

— Бах-бах-бах! — ударил левый борт линейного корабля английского флота.

Русская галера, ставшая объектом английской атаки, казалось, разлетелась на куски, по крайней мере, картечью выкосило всё то живое, что находилось на палубе этих устаревших корабликов, бывшими ещё недавно шведскими. Английские канониры моментально приступили перезарядке своих орудий. Выучка английских морских артиллеристов была на высоте, она флагмане флота адмирала Нельсона собрались лучшие из лучших матросов и офицеров.

— Он принял вызов! — воскликнул возбуждённый адмирал Нельсон, увидев как начинает выходить на встречу к нему эскадра с русским флагманом.

Она еще недавно громила шведов и прошлась по ней словно раскалённый нож по сливочному маслу, а теперь готова была сцепиться с еще более сильным противником. Флагманские корабли, две родные сестры, приближались друг к другу, чтобы реализовать лишь одно желание — убить. Казалось, что все остальные участники сражения замерли в ожидании главной схватки этого боя.

Не желая тратить время на ещё одну галеру, которая оказывалась по правому борту от Виктори, капитан английского корабля приказал лишь выстрелить из двух пушек, так, для острастки, чтобы напугать этих русских, показать, кто истинный хозяин морей. Между тем, неприятным сюрпризом, заставивший адмирала Нельсона вспомнить про чёрта, было то, что с одной галеры по Виктори смогли ударить карронадами.

От этого подлого русского выстрела на палубу флагманского корабля британского флота, ручейки крови стали образовывать небольшие лужицы. Это умирали те матросы и офицеры, которых угораздило попасть под картечь.

И вот он, тот самый момент истины, когда и определиться уровень истинного мастерства и степень удачливости кораблей, как и и адмиралов.

— Бах-бах-бах! — слаженным залпом прогромыхали русские коронары, находящиеся на носу флагмана Балтийского флота линейного корабля " Три святителя "

Грацио Нельсон слышал как свистят возле его ушей смертоносные шарики русской картечи, видел, как сталь разрывает человеческую плоть. Однако, лицо командующего английским флотом оставалось неизменно суровым и сосредоточенным. Демонстрируя идеальную выправку, с чуть приподнятым подбородком, он всем своим видом без слов говорил, что ничего не боится. Первый офицер флота обязан быть первым смельчаком.

Вместе с тем, английского адмирала разозлило то, что ещё не состоялся бой, что только корабли только сближаются на пистолетный выстрел, а уже есть потери.

— Бах-ба-бах-бах! — разрядился обоими бортами флагман русского флота «Три святителя».

Ему вторил флагман англичан «Виктори».

Казалось, что два корабля и не замечали, что у них еще есть вражеские вымпелы по бокам. Это была дуэль. Английские солдаты, только что приготовившиеся стрелять по неприятелю из своих ружей, были выкошены русской картечью, словно метлой красные листья. Все же на Трех святителях треть пушек были карронадами и в англичан устремилось невообразимое количество стальных шариков. Но и русские моряки потеряли до четверти своих собратьев.

Палубы двух, расходящихся в разные стороны кораблей быстро стали алыми от обилия крови. Они наполнились звуками боли, криками раненных воинов, в большинстве своем, обреченных на скорую смерть. Щепа опадала, словно хлопья снега.

Два адмирала, два достойных друг друга флотоводца упали на капитанских мостиках чуть ли не синхронно. Они успели увидеть друг-друга, прежде чем свалиться. И падения эти были не из-за того, что корабли после залпов сильно раскачались, нет, адмиралы устояли бы, держать за поручни. Они были ранены.

Самое страшное, до изобретения карронад, — это щепа, которая со скоростью пули разлетается во время боя. Вот такая и попала в Ушакова, впившись в щеку адмирала. А кинетическая сила отбросила флотоводца и он чуть не упал с мостика. А еще… на адмирале был спасательный жилет, подаренный Сперанским. Вот он почти сдержал английскую катечину, она столь замедлилась, что впилась лишь в подкожный жир на животе, не сотворив непоправимое. Ведь пока еще редко можно выжить от ранения в живот.

— Сер, сер! — пытался докричаться капитан корабля Виктори до адмирала.

— А? Что? Мы бьемся? — спросил Нельсон замогильным голосом.

— Слава Богу, вы живы, сер! Да, мы увязли в русском построении и они стягивают корабли. На трех линейных кораблях уже идет абордажный бой и боюсь сер… — капитан не закончил, Нельсон перебил его.

— Что шведы? — спросил раненный адмирал.

— Выжидают, — виновато, будто он сам и был трусливым шведом, отвечал капитан.

— Трусы! Закрыться нами хотят? У Англии я бы сражался до конца. Здесь же… У нас есть приказ, мы не может самостоятельно биться с русскими. Приказываю выйти из боя всем, кто может, — сказал Нельсон и потерял сознание.

И все же судьба злая тетка. Ранение английского адмирала пришлось аккурат в правый глаз. И это не было так, как в иной реальности, когда глаз флотоводца и не казался раненым. Сейчас от глаза почти ничего и не осталось. Так что повязку носить Горацио придется не для того, чтобы выпрашивать пенсию по инвалидности, как в иной реальности. Теперь он, действительно, одноглазый.

Шведы же смотрели на происходящее и недоумевали. Образ английского флота, как сильнейшего, и отношение к русским, как детям, решившим тягаться в море со взрослыми мужчинами, не давали возможности критического анализа происходящего. Все сетовали лишь на русское новое оружие и на то, что Россия успела оснастить свои ведущие корабли новыми пушками-картечницами. Ну, право слово, не русский же офицер с моряком не проиграли сражение? Нет, это лишь трусливое оружие помогло русским потрепать шведский флот и выступить на равных с англичанами, никак иначе.

— Англичане уходят! — кричали разъяренные шведы. — Трусы!

— Предатели трусливые! — разрывали свои глотки английские матросы и офицеры, показывая неприличные жесты в сторону союзников.

— Ваше высокопревосходительство, как вы? — спрашивал капитан «Трех святителей» у адмирала русского флота.

— Вы в своем уме? Что он вам ответит с такой травмой? — взъярился на офицера флотский медик.

— Дожажить мне! — прошипел адмирал, терпя боль в щеке.

Офицер понял невнятно сказанный приказ и стал докладывать. Русский флот потерял в бою с англичанами два линкора и еще пять галер. Немалое количество кораблей были так или иначе, но потрепаны, а людские потери выглядели куда как удручающе, чем число количества пораженных вымпелов. Однако, размен оказывался в пользу русского флота.

Нет, не победил Ушаков. Но он точно не проиграл. Как некогда в иной истории не проиграл Суворов, когда отступал в Швейцарии. И тогда действия русских солдат были расценены, как героические и профессиональные. И этот морской бой еще предстоит разбирать во всех сильных флотах Европы, прежде всего, Англии.

Шведы развернулись. Все же глупо было пробовать высаживать десант, когда не разбит окончательно флот неприятеля. Мало того, когда собственный флот на треть перестал существовать. Да и десантируемых солдат стало куда как меньше. И сейчас шведским армейским офицерам предстоит нелегкое занятие — они будут проклинать флотских за то, что те нарушили перемирие, потому что русские пойдут вперед, а сдерживать их, увеличившуюся до семидесяти тысяч, армию нечем. Или тут нужно кого-то другого проклинать? Может рыба гниет с головы?

Глава 17

Поселение Сикайоки

30 апреля 1799 года (Интерлюдия)

Атаман Матвей Платов гнал своих казаков вперёд. Оборона Швеции посыпалась, как карточный домик. Насыщение русскими войсками всех линий соприкосновения с противником оказывалось настолько подавляющим, что теперь только и оставалось одно — двигаться вперёд и не останавливаться. Появился даже некоторый соревновательный момент, когда гусары стремились выбиться вперёд казаков, а уланы хотели опередить и тех и других.

Задачи у растекающейся, словно при паводке, русской лёгкой кавалерии заключались в том, чтобы появляться везде, проникая через линию шведской обороны. Если бы шведы имели достаточное количество войск, чтобы закрыть полностью фронт… Но они могут только организовывать небольшие укрепрайоны. Ну, как шведам воевать, если у них двадцать две тысячи солдат и офицеров противостоят шестидесяти пяти тысячам русской армии. Да и инициатива полностью сейчас у русских и непонятно для неприятеля, куда именно ударят суворовские батальоны.

Серьёзным подспорьем для русского командования стало то, что шведское командование всё же озаботилось накоплением своих войск на юге Скандинавского полуострова. Французы были готовы к высадке в Норвегии, а франко-русский флот замыкал выход из датских проливов для английских кораблей. Так что высадка Наполеона была реальностью и реагировать на это было нужно.

И всё же эту войну выигрывал русский флот. Серьезно опасаясь возможности подхода русских кораблей к Стокгольму, шведы стали прижиматься к своим берегам, лишь только небольшими силами пытаясь в свободном поиске противостоять русским флотоводцам. Вот только русские корабли не ходили в одиночку.

— Ах вы ж Боже душу мать! Вы что же, лентяи, творите! — ругался на своих подчинённых Атаман Матвей Иванович Платов. — Как гусарчиков вперёд пропустили? То ж позор какой!

— Так, то ж не всех! То только роту Дениски Давыдова! — оправдывался один из есаулов.

— Эх вы… Опозорили меня! Я же Ермолаеву двести рублей проиграл! — бросил в сердцах Платов и сел на заботливо подставленный ему ящик.

Казаки молчали. А что ещё сказать, коли не поспели за маленьким гусарчиком. Молодой, совсем ещё юнец, Денис Давыдов показывал чудеса храбрости и лихости, при этом не забывая перед делом подумать. Платову было очень интересно посмотреть на этого молодого гусара, помочь которому, просил сам Сперанский.

Здесь бы спросить атаману, откуда канцлер Российской империи вовсе может знать о Давыдове. Да, уж слишком много странностей было у Михаила Михайловича Сперанского. Лучше ему вопросов не задавать, с ним приятно дружить.

А еще с ним приятно иметь дело в коммерции. Торговля земель Всевеликого Войска Донского со Сперанским и его предприятиями положила уже не одну тысячу рублей в карман к Платову. А скорое открытие железной дороги между Доном и Волгой сулит вообще баснословные прибыли. Но Платов уважал Михаила Михайловича еще за то, что на заводах Сперанского делают лучшую водку в России. И это было, едва ли не главным фактором уважительного отношения со стороны Платова.

— Эх ты, Святов, а ведь я поставил на тебя, на то, что именно ты разобьёшь тот заслон перед городишкой Або. Дал тебе в сотню аж две тачанки. Ан-нет, Давыдов разбил шведов. Двести рублёв отдавать ныне, — не унимался Платов, то и дело пригубляя из кувшина водочку «Сперанку».

Есаул Пётр Святов хотел было сказать, что с атамана не убудет даже две тысячи рублей отдать. Уже ходили досужие разговоры, что этот атаман — самый богатый из всех атаманов, что были до того на Дону. Ну, если не считать, конечно, фаворитов Екатерины, которые и на Дону бывали крайне редко, но могли числиться казачьими атаманами.

Однако, не горечь по утрате двухсот рублей, терзала Платова более всего. Он переживал, что слишком громко кричал о том, что его казаки самые быстрые и могут разбить любого. Чего не скажешь во хмели! Но за слово нужно отвечать. А тут проиграл.

Нельзя сказать, что шведы, сложив лапки, только бежали либо сдавались. Как только распространилась новость о морском сражении и о том, что перемирие закончилось, шведские командиры попытались провести ряд контр наступательных действий. Они за перемирие пробовали создать удобоваримый вариант активной обороны, чтобы сразу лишить Россию наступательной инициативы.

В районе небольшого поселения Сикайоки русский авангард атаковала численно превосходящий отряд шведов. Генерал-майору Николаю Михайловичу Каменскому пришлось даже отступить, потеряв немалое количество своих солдат. Вот только вперёд выдвигались казачьи полки, которым и следовало начать ту операцию, которая нынче же реализуется.

Вопреки всем ожиданиям, казаки не стали лихой казацкой лавой сметать шведов. Правильно расценив обстановку, Платов, идущий в авангарде казачьих полков, приказал занять оборону. Имела место распутица, при которой крайне тяжело пробираться через грязь, смешанную с тающим снегом. Поэтому любая атака кавалерии могла либо захлебнуться, либо настолько замедлится, что дать возможность противнику перезарядиться и завершить один, а то и два-три дополнительных залпа.

Поняв, что добились успеха, шведы начали стягивать к Сикайоке дополнительные свои силы. Вот только в авангарде казаков шли не только конные всадники или обоз, здесь имелись и тачанки. Именно так были названы устроенные на тяжёлых телегах полевые карронады.

Очень неприятным сюрпризом для шведов было получить прямо по центру каре сотнями стальных шариков. Шведы ещё не знали такого оружия, ранее скрытому в фургонах, поэтому наступали на казаков в строгом каре, показывая идеальную выручку и воинскую дисциплину. От казачества ожидали кавалерийской атаки, но никак не картечных массовых залпов по передним каре.

Мало того, так ещё и в личном полку, так называемом «атаманском», было немало стрелков, обученных в поместье «Надеждово», принадлежащем Сперанскому. И вот эти бойцы, ещё раньше, чем ударили карронады, выкашивали командиров в шведских войсках. Шведы же, первоначально решив, что они достигли успеха, стягивали всё больше и больше войск. И к концу дня, когда начался уже четвёртый штурм позиции казаков Платова, даже с вычетом сотен убитых шведских солдат, донцам противостояло более пяти тысяч шведского войска.

На самом деле, если бы не выставленная оборона казаков, все перевёрнутые телеги, карронады, стрелки, достаточно быстро перезаряжавшие свои штуцеры и бьющие на очень дальние дистанции и при этом весьма точно, то у шведов могло бы очень многое получиться. Они выходили бы в тыл, или во фланг застрявшей в грязи одной из походных колон. Могло быть все плачевно для России, пусть и не смертельно.

Сам Суворов лично, несмотря на то, что чувствовал себя неважно, прилетел на этот участок, где казаки все еще отражали атаки шведов, становящиеся все менее ожесточенными. Александру Васильевичу, узнавшему о том, что шведы прорвались, удалось быстро подготовить ловушку. То есть, шведы могли зайти в тыл русских войск, но при этом оказаться в клещах. Вот только казаки не отходили, вопреки ожиданиям, и фельдмаршал решил менять свои планы.

. Ему даже не понадобилось выделять какие-то отдельные воинские подразделения, так как целый корпус Буксгевдена последовал за главнокомандующим. Так что, к казакам на выручку подошёл уже весь русский авангард, а также перегруппировался Каменский и ударил не в лоб, а во фланг шведского войска, перерезая логистические пути, через которые всё приходило и приходило подкрепление к неприятелю.

Ох и умаялся тогда Платов. Несмотря на то, что в его полку были собраны лучшие из лучших, всё же пришлось изрядно попотеть и получить немалые потери. Триста тридцать восемь казаков и стрелков положили головы, преграждая шведам путь в тыл к русским войскам.

И всё. шведы сдулись. Все гусары, уланы, чуть позже и казаки, устремились в погоню за своей добычей, растекаясь по всей территории, ранее обороняемой шведами. Отряды легкой кавалерии проникали в тылы врага, используя складки местности и значительные разрывы между шведскими подразделениями. А там уже воевали, кто как хотел, кто на что горазд. И казаки в этом могли дать фору многим. Вот только этот Дениска Давыдов…

— Генерал-лейтенанта Матвея Ивановича Платова требуют к себе его сиятельство фельдмаршал Суворов, — прокричали метрах в ста от того места, где заливал свое горе проигрыша атаман Матвей Платов.

— Етить-колотить! — возмутился атаман, — И как же я сейчас? Выпимши-то?

Казак посмотрел на прозрачную, как слеза младенца, водочку, прозванную в народе «Спиранкой», вздохнул, оперся на колени, поднялся и неспеша побрёл к вестовому. Часа через два верховой езды, казалось, что вся хмель из-за тумана выветрилась, но, стоило Платову только зайти в натопленную палатку главнокомандующего, как тут же развезло.

— Матвей Иванович! Что ты опять-то пьёшь? Вот, не был бы ты таким героическим, так уже давно поставил бы перед Казачьим Кругом вопрос, — с улыбкой отчитывал Суворов казачьего атамана.

— А разве же нынче многое зависит от Казачьего Круга? — будто ребёнок, который только что напакостил, интересовался Платов.

— Так что, по-твоему, могу и волей своей приказать тебя высечь? Не обидишься? — смеялся Суворов.

— Да, как такое можно, ваш сиятельство⁈ — возмутился Атаман.

— Вот, как выходит, Матвей Иванович, вызвал тебя для того, чтобы хвалить и награждать, а ты… эх… — Суворов махнул рукой.

Слухи об атамане Платове и его успехах в военном деле, были всем известны и они уступали только лишь сплетням о то, как много Платов пьёт. А, всего-то нужно было атаману пару раз посетить офицерские собрания и, как там водится, выпить. В том жесточайшем сражении было распито немалое количество штофов водки, а в итоге на ногах держался лишь один боец — конечно же, атаман Платов.

Согласно логике поведения в мужском коллективе, все бойцы, сражённые в том бою, стали восхвалять победителя. Они наперегонки, чтобы скрыть свои неудачи, говорили, что атаман вовсе невероятный и может пить и не пьянеть. Уж если бы Платов был нормальным, то тогда, конечно, каждый бравый офицер имел возможность с ним пить наравне. А так с Платовым пить нельзя!

— Вот, читай! — сказал Александр Васильевич и протянул бумагу Платову.

Матвей Иванович бегло прочитал реляцию, накрутил на указательный палец нечёсаные волосы, а потом, несколько замешкавшись, сказал:

— Премного благодарен, ваша светлость.

В реляции кратко, между тем, как умел писать Суворов, красочно, описывался бой, где главную роль и все лавры доставались именно Платову. Ну и чуть самому фельдмаршалу, ибо все под его чутким и мудрым командованием.

— Ваша светлость, я, конечно же, не против, ну, разве так оно и было? Более трех тысяч шведов посечь? — немного возмутился Матвей Иванович.

— Ты прав, надо было написать десять тысяч. Чего их, супостатов, жалеть-то! — сказал Суворов, и мужчины в голос, громко до неприличия, рассмеялись.

— Ну, будет нам, — меняя выражение лица на серьёзное, произнес Суворов. — Задача есть у твоих казаков. Выполнишь?

— Так точно, как есть, всё выполню, что ни прикажете, ваше высокопревосходительство! — гаркнул Платов, резко встал и покачнулся, чуть не падая.

Хмель всё же оставался при казаке, не желая покидать столь уютное и привычное место.

— А я и не сомневался, Матвей Иванович, что ты всё выполнишь, что ни скажу. Даже то сложное, что нынче перед тобой стоит, — сказал Суворов и начал излагать суть задания для казаков.

Всеми казачьими силами, а также приведёнными казакам на усиление эскадронами гусар и уланов, предстояло срочно выдвинуться к населенному пункту Куортане. Именно там, по сведениям разведки, концентрируются все остатки шведского войска. Они спешно пытаются занять оборону, используя складки местности, а также роют многочисленные оборонительные сооружения при помощи местных жителей.

По сути, это может быть последняя преграда, которая должна стоять на пути русского воинства. И все, далее только идти на Стокгольм без особого сопротивления ни по фронту, ни в тылу. Партизанского движения финнов, как в иной реальности, не случилось. Народ суоми в едином порыве принял воззвание своей Великой княгини, Александры Павловны. Теперь же, напротив, партизанское движение развивается в пользу русских. Так что в этом варианте истории и логистика была налажена намного лучше, и даже продовольствие поступало в русские войска с большей частотой, иногда, как говорили казаки «с присмаком». Это подарки от финнов в виде колбас, иных копченостей, рыбы.

Солдатам, порой, урезали пайки, не потому, что было мало провизии, а потому, чтобы не наедались от пуза, а то после обгаживают всё по пути, становятся сонными, и уже таким образом замедляют движение колонны.

Немало отрядов шведов блокированы именно партизанами или небольшими силами русского войска. Уже начинаются добровольные сдачи в плен, а общая атмосфера в шведской армии близка к панической.

— Хочу познакомить тебя, Матвей Иванович, с одним человеком, — сказал Суворов, и окликнул своего адъютанта.

Уже минут через пять в шатёр командующего входил рослый парень, физически крепко сложенный, с суровым и пронзительным взглядом.

— Вот, знакомьтесь, Матвей Иванович, это Крот, — смеясь, сказал Суворов.

— Кто? — недоуменно спрашивал Платов.

Атаман было дело подумал, что шумы в голове, которые издаёт все выпитое спиртное, не позволили ему расслышать правильно имя представленного человека.

— Сейчас, господа, я лишь закончу с мадам! — сказал тот, кого представили, как Крота.

Как стоял Платов, так чуть и не свалился, благо лавка в шатре командующего была рядом, вот Матвей Иванович и приземлился на нее.

— Это Мишка тебя послал? –догадался Платов.

— Матвей Иванович, вы бы поуважительнее выражались о канцлере Российской Империи, — усмехнулся Суворов. — Но, да, вы правы. Я так же был в недоумении, но эти богатыри немало чего сделали. Три фрегата и два линейных корабля ими потоплены, планы всех укреплений у Куортане теперь у нас.

— Что нужно сделать? — спросил Платов.

— Всего-то победить в этой войне! — усмехнулся фельдмаршал Суворов.

Петербург

7 мая 1799 года

Вернулась моя голуба. Когда срочным вестовым пришло письмо, что Катенька хочет вернуться в Петербург и быть рядом со мной, я сперва порывался отказать ей в этом. Всё-таки уже серьёзный срок беременности. Однако, я настолько хотел видеть жену, уже привык к тому, что она рядом и, что поддерживает меня во всех начинаниях, что не нашёл себе силы отказать Кате. Мне нужно было приходить домой и чувствовать тыл.

Катя добиралась в Петербург дольше обычного в связи с тем, что она ехала в большом караване формированного в Надеждово и Луганске. Это везли всякого рода изделия на «Всемирную Петербуржскую выставку достижения человеческой мысли», именно так я назвал то представление, которое состоится уже в ближайшее время. Туда везли все, или почти все достижения моих предприятий.

Может быть, кто-то меня бы и осудит за то, что я являю миру много, пусть чаще всего мелких, но передовых изобретений. Вот только, предстоящая выставка — это не только спектакль, некая форма показушности, это ещё и попытка побудить предприимчивых людей к действию.

Что же касается авторских прав, так не зря же я инициировал жесткое патентное право, причем подключил и Англию и Францию, Пруссию, даже в СаСШ должны были уже подписать «Акт о международном патентном праве». Все изделия уже запатентованы и о них могут знать, к примеру французы, которые прислали, в рамках соглашения, своего представителя.

Все те новинки, которые будут предоставлены на выставке, могут изготавливаться любым русским человеком по «образцу». Именно так я обозвал русским словом то, что в будущем называлось «франшизой». Безусловно, я себя не забывал. Даруя, прежде всего, России, некоторые новые технологии, я по новому законодательству, которое сам же и принимал, могу рассчитывать на авторские отчисления в размере до двадцати процентов от прибыли предприятия, которое работало бы по моим технологиям.

Тарасов и Бергман, даже наша бизнесвумен Агриппина, она же Груша, все работали не покладая рук, встречаясь со многими перспективными промышленниками, невзирая на их вероисповедание, социальный статус, длину бороды, или формы черепа. Уже на этой выставке должны будут заключаться многие и многие договора, по которым промышленники будут изготавливать то или иное изделие по «образцу».

— Ты вновь рядом со мной, но где-то летаешь в облаках, — капризным голосом заметила Катерина.

— Разве рядом с таким ангелочком, как ты, не хочется лететь по облачку, — пытался выкрутиться я.

— Ты понял, о чём я сказала, — тоном обидевшейся девочки, которой не купили на рынке бусики, говорила Катя.

— У меня остаётся очень мало времени, чтобы доказать государю свою полезность. Я ещё многое должен успеть, но время неумолимо течет сквозь мои пальцы, — с сожалением в голосе говорил я.

Мы сидели на веранде шикарнейшего дома, который по завещанию достался мне от великого человека, канцлера Безбородко. Хорошо здесь. Единственное, что меня несколько напрягало, так это огромный зверинец в саду. Нет, мой покровитель не держал зоопарк, просто очень любил скульптуры львов. И вот эти кошаки были на каждом шагу, что создавало ощущение некой безвкусицы, наляпистости, даже с учётом все более популярного архитектурного стиля ампир.

— И когда я смогу здесь навести порядок? — спросила Катя, который множество львиных фигур не нравилось категорически.

— Ровно через полгода я буду вступать в права наследования, — отвечал я. — Вот и станешь полноценной хозяйкой всего этого дома.

И угораздило же меня всё-таки добиться своего и утвердить Гражданский Кодекс Российской империи. Вот в нём, как раз-таки и есть нормы и правила наследования, а также указываются многие вопросы раздела имущества при разводах. Кстати, это норма была одним из тех спорных моментов, из-за которых государь Павел Петрович не хотел принимать Кодекс. Мол, в Российской империи не должно быть столько разводов, чтобы это ещё и регулировать законодательством.

Конечно, я не просто взял и переписал тот самый Гражданский Кодекс, который знал из будущего почти дословно. Нормы будущего мало в каких вопросах подходили к настоящему. К примеру, это касалось и урегулирования разводов. Во-первых, вводилось само понятие развода. Это же сугубо гражданское понятие, в церкви подобного не встретишь. Во-вторых, учитывая современные реалии, оставлять женщине половину всего имущества при разводе — просто нелепость. Так что, единственное, на что могла рассчитывать женщина, это пансион, определённую долю с доходов мужа. В ряде случаев не получала и этого.

В будущем меня бы назвали женоненавистником, тираном сатрапом, деспотом, домашним насильником и Бог знает ещё кем. В этом же мире всё случилось с точностью наоборот и меня назвали подкаблучником. В глаза такого никто не говорит, но я стараюсь собирать о себе слухи и все те сплетни, которые циркулируют в Петербурге, в Москве и не только в этих городах. Нужно держать нос поверху и иметь железное терпение, чтобы не сорваться на какого-нибудь полковника, который будет утверждать, что Сперанский, дескать, только вино пил на войне.

— А что там за история с каким-то инженером из Луганска? — спросила Катя, будто невзначай.

Я молчал, не знал, что ответить. С одной стороны, нельзя было лгать, с другой стороны, категорически нельзя говорить правду. И в таком случае я предпочитал всё-таки сберечь психику супруги, сказать даже не полуправду, а, наверное, четвёртую часть от всей правды.

— Он должен был отправиться в командировку с важным поручением в Триест, после в Венецию. Вот на него напали бандиты, убили и ограбили, — на ходу придумал я историю.

— Он был нужным для тебя человеком? — спросила Катя.

— Очень, — отвечал я.

Тревидик сам виноват, он хотел меня обмануть. В каком-то месте у него заиграл патриотизм и тоска по Туманному Альбиону. А, может быть, это дело было в каких-то деньгах, по крайней мере, при нём были найдены почти сто тысяч фунтов.

Да, и кто-то же ему помог сбежать, потому, как мало того, что он смог скрыться из-под надзора охраны Луганского завода, так ещё и добрался до Одессы. В Тревидика стреляли уже в порту, когда этот деятель, с большим чемоданом различных чертежей и денег шёл на взбирался по трапу на один из кораблей, который должен были отправиться в Неаполитанское королевство.

Я не врал, когда говорил Кате, о том, что Тривидик для меня был дорог. Он один из создателей того самого паровоза, который уже в самое-самое ближайшее время, не пройдёт и трех месяцев, как отправится бороздить пространство между реками Дон и Волга.

Но первый паровоз всё-таки провезёт первых пассажиров три километра вокруг Охты. Там уже собраны рельсы, которые в последствии будут использованы при модернизации одной из Кронштадтских верфей, где я планировал запускать производство пароходов с возможностью их совершенствования. Ещё бы каким-то образом уговорить императора проехаться в вагоне. Это было бы для истории очень интересным и важным.

Я мог и хотел показать первый русский паровоз в действии. Но чертежи, блоки, схемы, принципиальную конструкцию парового двигателя — всё это нельзя никому раскрывать. Пускай сами доходят до тех решений, что мы уже перескочили. Дадут нам при этом некоторое преимущество. У развитых странах, таких, как Англия более сконцентрированные производства и выше в промышленный потенциал, так, зачем же им ещё давать основу для ускорения?

Вот поэтому Тревидик, когда всё-таки решил сбежать в Англию, был застрелен. Нужно ещё как-то вытянуть своего человека, которого осуждают на каторгу за убийство. Но это я буду делать каким-то подпольным, тайным образом, чтобы не привлекать к себе излишнее внимание. К слову сказать, я уже занимаюсь этим вопросом. Своих людей, способных решать некоторые щекотливые вопросы, нужно всегда защищать.

— Не посмотришь ли мои эскизы? — после продолжительной паузы спросила Катя.

— Да, конечно, — с нескрываемой радостью сказал я.

Тема убийства Тревидика была сложной, я был рад, что она закрыта. Между тем, я был уверен, что Катя все поняла и приняла и этот эпизод. Наверняка, она не знает всей подноготной, почему инженер был убит. Катя, как и большинство людей в Российской империи даже не догадывается о тех, тектонических сдвигах в технологиях и культуре производства, которые имеют место быть в Англии и в некоторых других развитых странах. Нельзя России прозябать в закостенелом понимании, что лишь земля является источником всех благ. Хотя, в некотором смысле так и есть, если брать в расчет полезные ископаемые.

— Дорогая, я мало, что в этом понимаю, — сказал я, рассматривая эскизы.

— Неужели мсье Сперанский есть то, в чем вы не разбираетесь, — звонко рассмеялась Катерина.

— Я вот еще, о чем хотел с тобой поговорить, — откладывая рисунки, сказал я. — Ты не задумывалась о том, чтобы стать, наконец, светской львицей?

— Тебе мало львов? — смеялась Катя, показывая рукой в сторону многочисленных скульптур в парке.

— Львов много, но львица у меня будет только одна! — улыбнулся я, привстал и поцеловал Катю в губы. — И все же.

Катя стала серьезней, посмотрела на меня сосредоточенным взглядом и сказала:

— Когда-то я говорила, что хочу быть опорой тебе во всем. И я вижу, что тебе не хватает признания в обществе. А мне не хватает ощущения быть полезной. Вот это все… — Катя показала на эскизы. — Очень важно и интересно, но это лишь способ меня увлечь. Для тебя не должно быть секретом, что главным моим увлечением являешься только ты.

— Можно прожить несколько жизней, но ни в одной не встретить столько желанных и приятных слов, — сказал я, взял чуть прохладную руку жены и с той нежностью, на которую только был способен, поцеловал.

— Значит, так… — оживилась Екатерина Андреевна Сперанская, в девичестве Оболенская. — Начнем создавать салун через женщин…

И тут обнаружилось, что супруга моя, несмотря на то, что часто пропадала в поместье, обзавелась немалым количеством обещаний и контактов. Оказывается, что Великая княгиня Финляндская Александра Павловна обещала визит даже не ко мне, а к моей супруге. Приятельские отношения у Кати завязались и с женой Юсупова, и с дочерью Суворова, и с немалым количеством других знатных особ женского рода.

Благо, теперь есть большой дом, где можно принимать многолюдные визиты. Если я, скорее, все же работяга, у которого нет времени на паркетное расшаркивание, то Катя на просторах светский баталий, уверен, добьется многого. Не даром же она была в иной реальности одной из самых знаменитых светских львиц Петербурга.

Петербург

16 мая 1799 года

Делегация Швеции чувствовала себя явно неловко, уверен, что и уязвленно. А никто им не обещал комфортного к себе отношения. Я не забыл то своё состояние, когда меня просто унижали в Стокгольме. Не сорваться и не выстрелить в какого-нибудь шведа, из стоящих тогда вдоль дороги, мне помогало только одно осознание, что я обязательно ещё отомщу. И я мстил. Правда, не достаточно, так как месть была не прилюдной.

То, как я вел переговоры, было попранием всех дипломатических норм и правил, которые можно только придумать. Я сидел на стуле, возле стола, на котором стоял бокал с вином. И я пригублял не самое плохое Крымское со своих виноградников. При этом, шведским дипломатам я не предлагал ни вина, ни чего бы то ни было другого, кроме унижения.

Кроме стула и стола, больше в переговорной комнате не было никакой мебели, даже завалявшегося пуфика. Между тем, передо мной стояло трое человек. Это были три шведа, которые в качестве послов прибыли не так давно в Россию. Швеция хотела как можно быстрее заключить Мирное соглашение. Я хотел как можно больше поиздеваться над ними. Я не злопамятный человек, но некоторые эпизоды просто нельзя не вспоминать.

— Мсье Канцлер, признайте, будьте любезны, что вы уже отомщены, и прикажите слугам, чтобы они принесли нам, наконец, стулья. Если бы я не понимал ваши чувства, то уже давно бы покинул Петербург, — через полчаса переговоров ни о чём, заявил глава шведской делегации, бывший шведский посол Российской империи, граф Стединг.

— Граф, в принципе, как и всех вас, господа, я не держу здесь в Петербурге. Если вы ещё не поняли, то столица Российской империи готовится грандиознейшему событию, и мне нужно быть не здесь с вами, господа, а контролировать, чтобы выставка была подготовлена в срок, и чтобы там было всё так как и задумано, — с презрительной усмешкой говорил я. — Граф, вы в моих словах заметили хоть намёк на то, что я хочу иметь с вами дело? Или вы, господа? Мирные переговоры должны отталкиваться от положения дел на поле боя. Как там дела?

Дела были, мягко сказать, не очень.

— Но как же, господин канцлер? Это война должна закончиться. Хватит уже умирать русским и шведским солдата. Тот, кто её начал, уже мёртв, — возмутился ещё один член шведской делегации Эммануил де Гир.

— Что-то ранее вы молчали о смертях. Где прозвучали первые воинственные заявления? Может в Петербурге? Нет, в Стокгольме. И когда я прибыл с тем, чтобы предотвратить все именно что шведские смерти… Вы унизили меня, — я усмехнулся. — На днях я купил отличные две пары дуэльных пистолетов. Не хотите ли, господа, испытать их? Давно я искал верноподданного шведского короля, чтобы получить сатисфакцию за свое пребывание в Стокгольме.

— Мы не верноподданные короля. Пока у нас нет монарха. И мы готовы и этот вопрос обсуждать, — нашелся де Гир. — Дуэль на переговорах — это скандаль.

— Не хотите дуэли… Ладно. Но интересная же у вас, шведов традиция — убивать своих королей, ранее таких возлюбленных всем народом, как только вы начинаете проигрывать войну именно что России. Карла XII убили, когда проигрывали Северную войну. Вот сейчас и Густав Адольф пострадал, — продолжал я макать в грязь шведскую делегацию.

Когда случился русский прорыв, и Ботнический залив был уже почти обойдён по суше, а до Стокгольма суворовским войскам оставалось всего-то двести двадцать вёрст, шведы сильно призадумались, что им делать. Была сделана попытка заключить новое перемирие. Но, так как предыдущее было нарушено, веры шведской стороне никакой не было. И русский император настаивал на продолжении войны.

А ещё первый батальон французских войск высадился в Норвегии. Пусть Наполеон Бонапарт и не вступил сразу же на шведскую землю, но все было ясно и понятно. Вопрос заключался только в одном: будет ли вовсе существовать шведское государство.

И вот тогда, неожиданно, погибает король Швеции. Неожиданно появился некий фанатик, борец за независимость Финляндии, неожиданно этот фанатик умел великолепно стрелять, так как попасть в человека даже с хорошего штуцера с расстояния более чем 300 шагов, это надо быть профессионалом. И вот неожиданно пуля летит прямо в сердце молодого короля, разрывая этот внутренний орган монаршего тела на клочки.

Можно было бы подумать что таким образом сработали мои ребята, но я не давал приказа на устранение шведского короля. Напротив, России вполне себе выгодно было продолжать войну. Мы могли бы вовсе добить Швецию. Или диктовать условия, в какой форме шведская государственность может существовать. Заключать мирный договор, когда во всех шведских крупных городах стоят русские гарнизоны — проще, чем, когда их там нет.

Нужно ли это? Я так к чёткому убеждению и не пришёл. И все же, слабая Швеция, на мой взгляд, вполне себе могла стать хорошим подспорьем для России. Мы у них можем покупать некоторые ресурсы, прежде всего, железо, и за это можем даже где-то немножечко и покормить. Но в начале нужно было поставить Швецию на колени. И я сильно хотел, чтобы главным шведом, который стал бы в подобную позу, был король.

И теперь, как будто ни в чём не бывало, кляня своего прежнего правителя, приезжают эти деятели и говорят: «Ну вот мы вас русские поздравляем, Адольф Густав мёртв, давайте заканчивать войну и возвращаться вообще к первоначальным границам». А ещё, мол поговорите с французами которые что-то там себе возомнили, и уже угрожает Стокгольму с южной стороны.

Но так не может быть. Нет, в истории, в том числе и в русской, подобное имело место, но сегодня будет иначе.

Я взял звоночек и дважды позвонил в него. Практически мгновенно открылись двери, и в кабинет внесли всю мебель, которая ранее тут стояла. Так что теперь здесь был и небольшой, но очень уютный и комфортный диван, два кресла, дополнительный стол с десятком стульев в цвет. Я позволил шведам присесть. Поиздевался я по местным меркам, так и слишком. Пора и делом заняться.

— Ознакомьтесь, господа, с предварительным мирным договором, который Россия возможно, я подчёркиваю, что всего лишь возможно, с вами подпишет мой государь, — сказал я и мой секретарь моментально вручил каждому шведу папку с проектом мирного договора.

Что там было? А весьма, на мой взгляд интересное чтиво. Во-первых Финляндия становилась Великим Княжеством, которое признавало бы вассальную зависимость от Российской империи. Создавался Государственный Совет Великого княжества с запретом рассматривать, не говоря о принятии, любых законопроектов, если они могут навредить русско-финским отношениям. Для этого учреждается должность наблюдателя от Российской империи.

Во-вторых, шведский флот не просто урезался, он исчезал с Балтики. Шведы не должны были иметь суда с более чем с двадцатью пушками на борту. Я прописывал норму, по которой шведы могут впредь строить только пароходы, с заведомо торговыми целями. При этом, минимум три шведских верфи будут переоснащены за счёт шведов и станут работать исключительно на русский флот, производя пароходы.

Я осознавал, что в будущем могут быть шведами предприняты попытки создать свой флот из пароходов. Но оставалось ясным и то, что своими силами России будет крайне сложно создавать пароходы в большом количестве. А именно этого я хотел добиться — принципиально нового флота, который был бы способен противостоять и Англии и кому бы то ни было.

Также в проекте Мирного договора было требование принять Основной закон… государь категорически запретил использовать слово «Конституция», в котором всячески подчеркивался мирный характер существования шведского государства и его отказ от каких-либо агрессивных действий в дальнейшем против России.

Шведским королём должен стать ещё не рождённый ребёнок Александра Павловны, она же остаётся Великой княгини княжества Финляндского.

Определялась и контрибуция, на мой взгляд, в достаточно умеренных в цифрах, но такая, что в ближайшие лет десять Швеция будет неспособна к созданию действенной армии.

Безусловно, Готланд, как и почти все острова на юге Ботнического залива становились русскими, а все крепости, как и вооружение, что там находилось… Тоже русским. Россия же гарантирует, что после подписания мирного договора, те территории, которые останутся за Швецией, будут признаны Российской империей и взяты ею под опеку и защиту.

Эта норма несколько развязывала руки Наполеону, который может попытаться отхватить себе еще один кусок шведской земли, кроме того, что за Францией оставалась Померания. Да, столкновения в будущем с французами, нам не избежать, это для меня уже сложившийся факт, даже есть убрать послезнания с Отечественной войной.

— Мы не можем пойти на такие условия, — испуганным голосом сказал граф Стединг.

— Да и не надо, — развёл я руками. — Вы же, граф, немножечко разговаривайте на русском языке? Придётся тогда подучить его по-лучше, если всё ещё намерены оставаться в русской Швеции. Или французский… С этим у вас лучше.

— Нам необходимо обсудить мирный договор в риксдаге, — сказал глава шведской делегации.

— И пока вы это будете делать, мы не уведём ни одного эскадрона, ни одного полка с вашей территории. Пока ещё вашей территории, — жестко, с металлом в голосе, сказал я.

Когда проект мирного договора был показан императору, он посмотрел на меня, как на умалишенного. Государь не поверил в то, что подобные соглашения вовсе имеют возможность быть принятыми хотя бы наполовину. К примеру, Павлу Петровичу виделось, что Финляндия приобретёт лишь автономию в составе Швеции.

Между тем, в мыслях государя был определённый резон. Его Величество считал, что Швеции нужно оставить возможность сопротивляться французам. Наполеон Бонапарт показывал свою хищническую натуру и уже заявлял о том, что Дания вполне может войти в некий Союз дружественных Франции территорий, на землях которого должны будут располагаться французские гарнизоны. Такая вот дружба на французских штыках.

Наступало некоторое отрезвление, и уже не так любима казалась Франция. Всё же самолюбия Павлу Петровичу не занимать, и когда фигура Наполеона Бонапарта в России стала чуть ли не популярнее самого императора, по крайней мере, так могло показаться при общении в светских кругах, некоторая ревность всё чаще стала посещать монарха Российской империи.

В этом ключе, я даже несколько рисковал, проявляя себя как франкофил. Ещё чуть-чуть, ещё вот-вот и проект отправления французского корпуса в Индию мог начать буксовать. А я всячески за него ратовал.

Между тем, как докладывали мне, в том числе друзья и торговые партнёры из Венеции, итальянские государства, а также оставшаяся часть русского Средиземного флота, с немногочисленным французским флотом, уже готовили масштабнейшую операцию по переброске французского корпуса в сорок пять штыков на Кавказ.

Уже составлен план работы Военторга, на которого возлагается непростая, но весьма прибыльная задача снабжения французского корпуса всем необходимым вплоть до юго-восточной границы Ирана. Вложены немалые средства в закупку всего необходимого, формируются по маршруту следования магазины, тратятся деньги и силы на организацию охраны складов. Так что если французы не пойдут в Индию, я, да и Россия в целом, потеряет более трех миллионов рублей. Продовольствие быстренько проедят, или оно испортиться, фураж сгниёт. Так что вернуть вложенные средства будет крайне и крайне сложно, если вовсе возможно. Да и англичан нужно ещё немного постращать.

Шведская делегация отбыла не солоно хлебавши. Теперь дело за официальной просьбой Александры Павловны, которая будет радеть за шведский народ. И под этой маркой начнет продвигаться нарратив, что Швеция мирная страна, что Россия готова её поддерживать, что только благодаря шведской королеве Александре Павловне Швеция, как государство, ещё существует. Но параду суворовских войск в Стокгольме быть! Причем я буду сильно просить фельдмаршала, чтобы русские солдаты и офицеры прошлись по той дороге, что некогда пришлось идти мне, терпя унижение. А впереди, после, конечно, Александра Васильевича Суворова, должен ехать чуть захмелевший, иначе, чем быть всего лишь чуть пьяным, у него не получится, Матвей Иванович Платов.

*. *. *

Петербург.

21 мая 1799 года.

— Вы подвергаете государя опасности! — уже практически кричал Растопчин.

— Нисколько. Подобный способ передвижения уже был опробирован неоднократно. Я, почитай, полночи ездил и лично всё перепроверял, — отвечал я председателю Государственного Совета.

— Сумасброд! — в сердцах бросил Фёдор Фёдорович Растопчин.

— Считается ли сие, сударь, за оскорбление? — суровым тоном осведомился я.

— Вы ещё додумаетесь на дуэль меня вызвать, — сказал Растопчин и как-то спешно покинул меня.

Правда и я не стал настаивать на дуэли. Это был бы скандал из скандалов, когда два человека, почитай что второй в империи, я, и далеко не последний, Ростопчин, будем стреляться.

Да, мне удалось уговорить государя прокатиться на паровозе. И после тех трудов, которых мне это стоило, не сделать задуманного лишь только по истеричному заявлению Председателя Государственного Совета я не собирался. Тем более, что он не один такой. Да чего далеко ходить? Сам министр здравоохранения, мой друг, Зиневич, и тот читал мне лекцию, что скорость более чем в тридцать километров в час смертельна для человека. А я заявлял в более, чем сорок километров.

И, да, официально, языком от науки, сейчас считается французская метрическая система. Я так и не привык к этим аршинам, фунтам, локтям. Да и наука буксует. Я, к примеру некоторые вещи из квантовой физики, не могу описать в старой метрике.

И вот мы уже сели в мягкие кресла одного из двух вагонов, а паровоз, готовый стать первым в мире, призывно гудел. Сновали журналисты, причем я пригласил и английских и французских, прусских, итальянских. И всем оплачиваю проживание, питание и проезд. Иначе не желали ехать, кобенились. Так отписывались мои люди, отправленные в страны в том числе и для подбора лояльных, а лучше, продажных журналистов. Я же хотел международного резонанса.

— И какой русский не любит быстрой езды⁉ — пытался я создать атмосферу радости, а не страха, царившую в вагоне.

— Ну, мы когда-нибудь поедем? Или нужно сказать какое-то слово заветное? — пытался шутить император Павел Петрович, но я видел, что он чувствует себя некомфортно.

Вот только поздно уже. Слово государя в этом мире что-то да стоит. Раз сказал мне, пообещал, что проедется в поезде, так тому и быть.

— У-у-у! — был дан, как в театре, третий звонок-гудок и весёлое приключение началось.

Всё вокруг покрылось дымом, который также проник в приоткрытое окошко первого вагона поезда. Состав дёрнулся, вызывая недоумение и усугубляя страх. Даже Аракчеев, присутствующий здесь, как и доктор Зиневич, приблизились к государю, готовые прийти к нему на помощь. Я не ухмылялся, не улыбался, еле сдерживая все эти эмоции внутри. Представил, что я зашёл на борт какого-нибудь космического межгалактического корабля, и также проникся некоторым ужасом. Поезд для его нынешних пассажиров — это, наверное, даже более неизведанное здесь, чем некий фантастический корабль, способный бороздить просторы космоса.

И все же я мысленно улыбнулся. Все… миссия выполнена, Анна Коренина может быть довольной. А-то, поди, бедная бегает, все выискивает поезд, ан нет его. Нынче же появился.

Но, вот проходит минута, вторая, поезд неспешно набирает обороты, и государь уже меняет свой страх на некий детский трепет, глядя в окошко, как всё быстрее начинают мелькать деревья и кусты.

— Думаю, господа, что мы уже движемся со скоростью, недоступной большинству лошадям, — сказал император.

— Если позволите, Ваше Величество, примерно до 25 километров в час наша скорость, — заметил я.

— Ох, уж это ваше увлечение французскими измерениями, — уже восторженно говорил Император, хотя ранее мы с ним сильно спорили про метрические системы.

Между тем, поезд набирал обороты, и уже скоро первый круг нашего небольшого путешествия, длиной всего три километра, закончится и мы, либо пойдём на второй круг, либо остановимся. Это зависело от того, не вывешивал ли я в окно сигнализирующий знак, чтобы поезд замедлился.

Лишь после того, как мы проехали половину пути третьего круга, я вывесил всё-таки флаг, и поезд начал медленно, но неуклонно, замедляться.

— Сколько таких… как вы назвали… вагонов сможет потянуть эта паровая машина? — спросил Аракчеев.

Правильные вопросы задаёт, стервец, министр военных дел.

— Пока до пяти полностью гружённых вагонов, — ответил я.

— Две роты или батальон? — не унимался Аракчеев.

— Две роты с приданными им пятью пушками или же до четырех десятков конных с лошадьми, — продолжал просвещать я. — На Луганском заводе готовится к выпуску в серию паровоз почти вдвое мощнее.

— Неужели целый батальон утащит? — долей скепсиса спросил государь.

— На заводе идут расчёты, чтобы так всё и было, причём, со всем вооружением и припасами. Четырьмя паровозами можно перебросить из Петербурга в Москву за три дня полк, — говорил я под всеобщее изумление.

— Прошу простить меня, господа, но я не могу не высказать своё восхищение. Это… великолепно. А коль скоро подобную дорогу проложите из Петербурга в Москву? Это же сколько товаров можно перевести? — спросил Юсупов.

— Господин министр культуры, — сказал я, усмехаясь и акцентируя слово «культуры». — Вы наверное тот, кто создаёт вопросы по экономике. Я смотрел бы ещё глубже на проблему. Если мы проложим железную дорогу от Петербурга в Москву а далее на Нижний Новгород, то таким образом мы соединим Волжский торговый путь с Черным морем. Уже этим летом моя совместная концессия с господином казачьим атаманом Платовым запустит поезд от Дона к Волге. И так наши товары могут намного быстрее передвигаться из Балтики в Чёрное море в Каспий. С учетом пароходов, существенно быстрее.

— И, когда же? — спросил государь. — Звучит великолепно. Где подписать?

Настроение государя было… Да никогда оно таким не было. Он решил вопрос со своей семьей, пока что отправив всех заговорщиков в Восточную Сибирь, император вовсе после этого расцвел.

— Боюсь, Ваше Величество, что это будет очень дорого если быстрее, и очень долго, если дешевле, — ответил я.

— И сколько денег нужно? — спросил один из самых богатых людей России, Николай Борисович Юсупов.

— Необходимо построить ещё не менее трёх заводов, подобных Луганскому, и сверху ещё миллионов двадцать, — навскидку ответил я.

— Однако! — произнес государь.

— Да, Ваше Величество, вы владетель огромных территорий, оттого нам будет сложны сии начинания. Между тем, смею заметить, что мы останавливаемся. Ваше Величество, не соблаговолите ли увидеть ещё одну новинку? — сказал я, глядя на часы.

— Да чего уж там… Поражайте нас и далее, весело же, господа, — отвечал император.

Выйдя из вагона, на самой дальней точке железнодорожного полотна от Петербурга, я предложил государю назвать любую фразу, либо кодовое слово, которое он должен будет услышать сразу по прибытию в город. К моему удовольствию, его Величество согласился.

Я презентовал оптический телеграф. Тот самый, который уже работает на всём протяжении от Белгорода до Луганска и, который прокладывается до Одессы. Строительство этих башенок обходится мне в круглую сумму, и я небезосновательно считаю, что пора бы уже и государству вложиться в данный проект.

По прибытию на станцию нас встречал оркестр с «Маршем Славянки». Всё было помпезно, барышни махали ленточками, мужчины в строгих мундирах стояли по стойке смирно, ничем особым не махали.

Тут из построения вышел Януш Скрыжановский. Он строевым шагом приблизился к государю… Что характерно, дорогу Яношу преградил один из государевых слуг, мой человек. А так и охраны толком у императора нет.

— Дозвольте доложить, ваше императорское Величество! — чётко, по-военному спрашивал мой товарищ.

— Доложитесь! — с игривыми нотками в голосе повелел государь.

— Сперанский прожектёр и плут! — выкрикнул Янош, да так, что перекричал и шум толпы, и оркестр.

Хоть ты вызывай его на дуэль. Мог бы и тише сказать. Впрочем, я быстро догадался, что это и была та самая фраза, которую государь передал по оптическому телеграфу. Хотя, все равно Яношу достанется на орехи за то, что фразу услышал весь Петербург.

— Не обижайтесь, господин канцлер, вы сами создаете столь радужное настроение, — сказал император и после поведал всем, что он сказал смотрителю телеграфной башни.

Поохали, поахали…

У нас было запланирована ещё масса мероприятий, всемирная выставка только набирала обороты. Именно император должен был перерезать ту самую шёлковую красную ленточку, чтобы потоки людей хлынули смотреть на достижения Российской империи.

И посмотреть, даже попробовать, как и потрогать руками, было чего. Здесь и механическая лесопилка, которая показывала наглядно, как может эффективно и быстро работать, что теперь доска не такое дорогое дело, если повсеместно внедрять технологию; здесь же новейшие фрезерные, токарные, слесарные и прочие станки, изготовленные в мастерской-лаборатории Кулибина. Да, многие из них — это усовершенствованные реплики самых лучших английских станков, но наши, всяко вышли чуточку продуктивнее и технологичными. Гений Кулибина и учеников его школы раскрывался во всей красе.

Были выставлены примусы, парафиновые свечи, керосиновые лампы, отдельным павильоном была выставка новых лекарств, градусников, стетоскопов. Красочным и вкусным был кавказский павильон, где угощали чаем и шашлыком, а также наливали по бокалу вина, демонстрировались краски и одежда, выкрашенная ими. Также были Новороссийкий зал, там в миниатюре выставлены сахарные и винокуренные заводики. Сибирский павильон угощал пельменями. Дальневосточный удивлял. В последнем, хоть и не подавали вкусно приготовленных собачек, но, вот из корейских блюд была, например, морковь и капуста по-корейски. Были итальянские павильоны с сырами.

Билеты на выставку разнились, и в зависимости от того, сколько любопытствующий заплатит, столько ему и открывалось новинок. Самым дорогим билетом был сторублёвый. За эти деньги можно было и наесться от пуза, и напиться до поросячьего визга, и пострелять с новых ружей, и много-много чего еще. Играла музыка, работали акробаты, после заката планировалось фаер-шоу с фейерверками и салютом.

Здесь же для деловых людей были поставлены небольшие терема, в которых можно было обсудить все возникающие вопросы по бизнесу. Сельскохозяйственную часть взял на себя Тарасов, промышленную — Бергман, а также ему помогала и Агриппина.

Закрытой частью выставки была оружейная палата. Здесь можно было пострелять из новейших револьверов, винтовок, увидеть новые русские пушки, винтовые, с казённым заряжанием.

Самым же интересным, на мой взгляд, да и, судя по популярности, был павильон Русско-Американской компании, добраться до которого могли только люди, купившие так называемые «серебряные» билеты, стоимостью в семьдесят рублей. Стоило уже посмотреть на тех людей, которые там были. Индейцы, алеуты, гавайцы, да все в своих национальных одеждах с неизменно удивительным антуражем.

Россия поражала, Россия шла вперед!

Босфор

10 июня 1799 года

Падишах султан Селим III вышел на лоджию дворца Топканы. И, пусть дворец стоял на берегу залива Золотой Рог, но в зрительную трубу можно было увидеть и то, что происходит в проливе Босфор.

Десятки, нет сотни различного рода кораблей пересекали турецкие проливы и устремлялись на Кавказ. Как же хотел в этот момент султан быть столь великим, чтобы продиктовать свои условия, свои требования, не пустить французов, сжечь всех и каждого. Падишах чувствовал некоторое унижение. Ему стыдно за то, что его империя, да и он сам, не смогли ничего выторговать, не получили никаких материальных благ или политических бонусов из русско-французского проекта атаки на англичан в Индии.

Вопрос войны с Россией решён, сейчас даже султан не хотел думать рационально, а только лишь бороться, пусть и до смерти и своей и собственной державы. Султан давил в себе страх, он был почти уверен, что его страна проиграет, что Россия уже скоро переправит, если понадобиться, свои войска из Швецией, которая полностью капитулировала и сложила лапки перед Российской империей. Не воевать султан уже не мог.

На Османскую империю сильно давили, причём, со всех сторон. Одной стороной была Россия и Франция. Только две недели назад ставший императором Наполеон I Бонапарт, недвусмысленно указывал османскому императору, что, если он не пропустит французский корпус на Кавказ или станет чинить какие-либо препятствия для того, чтобы французы дошли до Индии, то Франция объявит войну Османской империи. Вот так… никакой дипломатии, только сила.

Мало того, но император Франции был убеждён, что и Австрия вступит в эту войну, чтобы только не получить вооруженный конфликт уже с французами, что тогда говорить о России? Она не применет воспользоваться ситуацией.

С другой стороны, англичане были не просто недовольны, они также обещали обрушить всё, что только можно на голову османского Султана. Селим III понимал, что списывать Англию со счетов ещё слишком рано, что идёт европейская большая игра и англичан просто так уничтожить ни французам, ни русским не дадут. Да они между собой перегрызутся за Англию.

Так что нужно огрызаться, или наступит тот момент, когда европейцы просто договорятся и разделять Османскую империю, не спрашивая самих турок.

— Это начало гибели моей империи, — тихо произнес Селим III.

Приветствую тебя, мой читатель… уважаемый, самый-самый.

Цикл еще не закончен, я планирую еще одну книгу, которую начну выпускать, когда чуть накоплю глав. Россию еще ждут испытания, в которых герой должен принять самое непосредственное участие. СПАСИБО ТЕБЕ ЗА НИМАНИЕ К МОЕМУ ТВОРЧЕСТВУ!

Появиться, вдруг, желание, я не против награды. Дело не в сумме, речь о мотивации, которую множит именно твое внимание к книге.

Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом .

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах .

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Сперанский 6. Железный канцлер