— Миш, выручишь? Пацаны без присмотра остаются. На часок отъехать нужно.

— Что у тебя на этот раз? — Валера, мой давний приятель, звонит обычно только когда ему нужна помощь. А именно — подменить его на вечерней тренировке.

— Да мамаша одна перед входом ногу подвернула. Вроде весь лед засыпали, все равно нашла где поскользнуться.

— А ты здесь причем?

Валерка добрая душа, всем готов помочь.

— Пацан ее в истерике, сама сидит в фойе на лавке охает, еле доковыляла. Не брошу ж я их. Говорят, дома больше никого. И вообще родни нет, — он рассказывает спешно, слышно, что волнуется. — Я, может, и сам вернуться успею, но мало ли. Чисто подстраховать.

— Понял, приду, конечно. Инструкции на тренировку будут, товарищ бригадир?

Бригадир — давнее Валеркино прозвище. Когда-то в юности мы с ним занимались в одной секции единоборств. В девяностые был небольшой период, когда он пробовал применить свои способности на бандитском поприще, и даже успел сколотить свою бригаду пацанов. С трудом, но из группировки мы его вытащили, а вот кличка «Бригадир» приклеилась к нему надолго.

Валера вернулся в спорт, стал тренером, позже увлекся тхэквондо и меня за собой утянул. Я получил черный пояс и остался в любительской категории. Одно время продолжал заниматься во взрослой группе, но последние несколько лет все некогда, все собираюсь как-нибудь снова начать ходить на тренировки.

Я живу недалеко от зала, который Валерка снимает для своей группы, поэтому первый в списке на подмогу.

Да я и не отказываю никогда. Мои вопросы — больше условность. Бригадир знает, что если я в городе, то выручу. Дома меня никто не ждет, семьи нет, работа по графику, так что я только рад чем-то занять свой вечер.

Семью я пытался создать трижды… С первой женой не сложилось, вторая кормила меня сказками, что у нее не получается забеременеть. Мы начали гастролировать по врачам, причем моя благоверная так торопилась стать матерью, что как-то в спешке вместо талончика на прием вытащила из сумочки пачку таблеток. Так я и выяснил, что никаких детей она заводить не планировала, просто со мной ей было удобно жить. В тот же вечер выставил с чемоданом эту актрису.

А вот с третьей женой… Тяжело вспоминать эту трагедию. Ее во время родов откачали, а вот сына не спасли. Наш брак закончился там, в больнице. Из реанимации вернулась не любимая и любящая супруга, а посторонний человек. Как мы ни пытались восстановить наши отношения, ничего не вышло. Чужие люди.

Так и остался к полтиннику один. С развода прошло пять лет, и с каждым годом я все больше понимаю, что ни детей, ни внуков у меня, скорее всего, уже не будет…

До тренировки еще час. Успеваю заскочить домой и перекусить. Рацион у меня холостяцкий. Есть пачка пельменей или сосиски, и отлично.

— Михаил Евгеньич! Круууть! — ребята рады меня видеть. Приятно.

У нас с ними есть небольшой секрет — тренировки я провожу не совсем стандартные. Тули, с которыми они на соревнованиях выступают, с ними и Валерка отработает, а вот мы после разминки обычно самообороной занимаемся. Все в жизни пригодится.

— И себя защитите, и подружку свою, — повторяю я им.

При упоминании о девушках мальчишки тушуются, но стараться начинают усиленно.

Валера задерживается в травмпункте, так что довожу занятие до конца и освобождаюсь к девяти вечера. Да так мне даже и лучше. С каждым годом проводить вечера в одиночестве становится все тоскливее.

На нашей улице шумят снегоуборочные машины, а мне хочется побыть в тишине. Пройдусь.

Район у нас старый, но забреди сюда лет тридцать-сорок назад — ничего не узнаешь. Застроили многоэтажками каждый свободный метр. Старые дома почти все снесли, в моем дворе остался последний двухэтажный барак. Да и ему, скорее всего, недолго стоять. От соседей слышал, что народ из него уже начали расселять.

Раньше по парку можно было прогуляться — лавочки, аттракционы, даже пруд небольшой был. В детстве бывали тут с родителями, специально приезжали с другого конца города, чтобы прокатиться на «чертовом» колесе. Оно у нас в городе было единственным.

Мама, помню, жутко боялась этих скрипящих шатающихся люлек, а мы с отцом брали сразу два-три круга и хохотали, глядя на нее с высоты девятиэтажки.

Думал, что приведу сюда своего сына. В первый раз ему станет страшно, он вцепится в спинку сиденья и будет канючить, чтобы мы приехали поскорее. А я возьму его крепко за руку, сожму и скажу, что я рядом. И он успокоится. Как мой отец успокаивал в свое время меня.

Парк ликвидировали в тот же год, что я развелся последний раз. Карусели признали аварийными, землю после череды судов — ничейной, водоем закопали, а на месте моих теплых воспоминаний построили торговый центр. Ни разу в нем не был. Не могу себя заставить переступить его порог.

Заворачиваю во двор — тонкий запах гари. На зимнем морозном воздухе она ощущается особенно явно. Неужели в нашем доме что-то горит? Бросаю быстрый взгляд на окна — нет, пожар не у нас.

Дым валит с первого этажа барака. Двухэтажная развалина с единственным подъездом прилепилась к нашему жилому комплексу как уродливый аппендикс. Двор у нас общий, но «нашей» считается детская площадка, зона с лавочками, ряд яблонь, которые высадили на месте старых тополей, и парковка.

«Им» принадлежит небольшой пятачок у подъезда, на котором гниет старый продавленный диван. Днем на нем прыгает ребятня, а в теплый сезон ночует кто-то из недошедших до дома.

Подхожу, заглядываю в окно на первом этаже. Огня не вижу, а вот дым по комнате валит густой.

За стеклом испуганная детская физиономия. Стучу и знаками показываю, чтоб к выходу бежала. Девчонке лет шесть или около того, смотрит непонимающе и явно не соображает, что делать. Ясно, сама она не выберется. Где же твои родители?

Хоть бы кто еще из людей на подмогу пришел. Время же не позднее. Как они гарь не чувствуют? За секунду надо найти помощников, передать им ребенка, вытащить остальных, если кто-то остался в доме, и вызвать пожарных.

Во двор заруливает парень, вроде, с соседнего подъезда.

— Пожар! — хватаю его за шкирку и четко произношу. — Срочно звони сто двенадцать и сообщи всем.

— У меня мобила села, — растерянно тянет он.

— Значит, быстро найди того, у кого не села!

Отпускаю его и вбегаю в подъезд, благо в таких развалинах никаких домофонов и кодовых замков. Длинный коридор разбивает дом на две половины. Девочка была слева, но я кидаюсь сначала в другую сторону — надо остальных предупредить. Кричу «Пожар!» и стучу во все двери.

Какого хрена никто не откликается? Уснули они, что ли, или бухие?

— Че шумишь? Дай со смены отдохнуть. — В конце коридора появляется заспанный мужик.

— Але, гараж! Горите!

Он втягивает воздух носом и мгновенно просыпается.

— Наверх бегом! Народ вытаскивай.

— Вот жеж хрень, — мужик срывается и мчит к лестнице. — Стой! — кричит уже сверху. — Старуху из первой предупредить надо!

За ближайшей дверью какое-то шевеление. Стучу и кричу.

— Кто? — раздается кряхтение.

Дергаю ручку со всей силы и еще раз повторяю.

— Пожар! На улицу быстро!

Дым просачивается в коридор. Дойдет же до этих тугодумов, что надо спасаться. Ладно, не спят, уже хорошо. Вынесу девчонку и вернусь еще раз за бабкой.

По пути пытаюсь вспомнить, кто обитает в загоревшейся квартире. Я в соседней девятиэтажке живу уже лет двадцать, и сколько себя помню, в бараке вечно толпа детей. Многодетная неблагополучная семья — так обычно их называют. Мать есть, и хорошо. Опека может быть спокойна.

Звонок не работает, стучу в дверь и кричу, чтоб открывали.

— Нам нельзя… — доносится из квартиры.

— Задохнетесь же! — я закашливаюсь, прикрываю рот рукавом и кричу еще раз. — Быстро открыла!

— Нам мама не разрешает… — вой усиливается. — Мааа-ма-а!

Разбегаюсь и бью плечом в дверь. Выбить получается с первого раза. В коридоре тусклый свет. Рядом с девчонкой, которую я видел в окне, стоит пацан лет четырех. Оба ревут и захлебываются слезами и кашлем.

Протягиваю к детям руки, они отшатываются, но не убегают. Ладно, так дело не пойдет. Дыма становится больше, беседовать нам некогда. Вытащу этих, потом разберемся.

— Мамочка-а-а! — мальчишка заходится ревом. Разбираю сквозь истерику «Я не хотел! Аля! Алечка!»

Беру пацана под мышку, девчонку хватаю за руку, она вырывается и падает на пол.

— Вставай же, глупая! — пытаюсь поднять ее, но сделать это с ребенком на руках неудобно.

— Мамочка! — она тоже ревет. — Дяденька, не наказывай нас! Мы нечаянно! Мы не хотели. Ма-а-а-ма!

Ставлю мальчишку, поднимаю ее. Дети мои действия воспринимают по-своему, вертятся еще сильнее, вырываются, один из них больно кусает меня за руку. Ладно, раз не понимают по-хорошему…

— Замерли! — кричу со всех сил.

И они… замирают. Мне хватает этой секунды. Закидываю пацана на плечо, девчонку крепко хватаю за руку и тащу к выходу. Всю дорогу она упирается, визжит и… вырывается-таки на улице и бежит назад в дом. Здесь уже собралась кучка зрителей. Сую пацана какой-то женщине, скидываю куртку, чтобы накрыть его и бегу за девочкой.

В заднем кармане трезвонит мобильник. Так поздно мне обычно никто не звонит. Не до него сейчас, надо девчонку найти. У входа сразу беру верхнюю одежду. В дыму не разобрать, вроде, ватник ухватил. Цепляю пару сапогов.

Как ее там? Аля, кажется. Зову по имени, вместе с криком захватываю дым и закашливаюсь.

Из глубины коридора раздается ответный кашель. Девочка стоит на коленях у запертой двери. Молча подхватываю ее на руки, она крутится юлой и колотит меня маленькими кулачками.

— Тихо ты, — пытаюсь ее успокоить. — Я тебя просто вынесу на улицу. Ничего тебе не сделаю.

— Не пойду без нее! — упирается мне в грудь. Церемониться нам некогда. Я уже в подъезде. Накидываю ей ватник на плечи, сапоги прижимаю к спине.

— Там Маняша! — Аля захлебывается плачем.

— Какая Маняша? Где?

Мы уже на улице. У барака собралось человек десять. Они галдят и возмущенно ругают власть. Нашли время для дебатов.

Кидаю взгляд на окна — везде темнота. Может, его и правда начали расселять. Хорошо, если там больше никого.

Двор забит машинами. Как сюда спасатели-то проедут? А их, кстати, вызвали? Парня, которому я поручал это дело, не вижу.

— Ты зачем ребятню голышом на улицу вытащил, ирод? — рядом возникает какая-то тетка, которая сходу начинает возмущаться.

— Пожар, — припечатываю ее взглядом. — Один-один-два вызвали?

— Ээээу… — она смотрит на меня удивленно и испуганно. Нет, эта точно звонить никому не будет.

Достаю мобильник, снимаю блок, но не успеваю набрать номер — звонок от Валерки.

— Мишань, спасибо, выручил! Я тут заехал за вещами…

— Валер! — резко перебиваю его. — Вызывай пожарных, быстро. К нам во двор, барак горит.

Сбрасываю звонок. Теперь мне спокойнее. Валера не будет охать и вздыхать, а точно дозвонится и организует спасение.

В подтверждение моих слов за окном, в котором я заметил девчонку, вспыхивает огонь. Он расходится быстро, время идет на секунды.

— Маняша! — кричит она. — Там Манечка осталась! И мамочка!

Придется еще раз нырять в дым. Делаю глубокий вдох, ледяной воздух обжигает горло. Стягиваю шарф, окунаю его в снег и прижимаю ко рту.

Забегаю сначала в квартиру, из которой раздавалось кряхтение. Бабуля с котомкой мнется у дверей.

— Мать, на улицу, быстро! — тащу ее за локоть.

— Очки потеряла, как же я без них, — она трет лоб.

— На макушке очки ваши, — снимаю их и сую ей в руки. — Бегом на улицу!

Подталкиваю ее к выходу и спешу туда, где разгорается огонь. Меня встречает сплошная черная стена. Погружаюсь в пелену, стараюсь не дышать. В комнатах пока дыма меньше. Быстро осматриваю первую — никого. Надеюсь, эта Маняша не кукла. Прислушиваюсь — откуда-то раздается тихое хныканье, оно больше похоже на мяуканье котенка, но не проверить я не могу. Со стороны кухни треск. Надо спешить.

Перехожу к следующей. Заперто. Закрылись внутри одной квартиры? От кого? Выбиваю дверь плечом. У стены кровать, на ней вразвалку валяются два тела.

— Вставай! — с криком захватываю едкий дым, глаза начинают слезиться. Кидаюсь к кровати, спотыкаюсь и едва удерживаюсь — на полу разбросаны пустые бутылки.

— Кто еще в квартире? — трясу их. — Где Маняша?

Ворочаются, только… Пьяные что ли?

— К выходу пошла! — пытаюсь поднять за плечи женщину.

— Отвали! — пьяно бормочет и отталкивает меня. — Виталь, он пристает ко мне.

— Я те ща!.. — соседнее тело заходится кашлем. — Че за вонизма?

Узнаю в нем алкаша, который постоянно шатается по нашему району и стреляет то сигареты, то на опохмел. Он переворачивается на бок, смачно харкает на пол и лезет к своей со-кроватнице.

— Дочь твоя где? — трясу женщину.

— Манечка, деточка, тут была, спит, — она приподнимается, но тут же падает обратно. — Башка болит. Есть че выпить?

— Ты ох…ел? Лапы убери! — алкаш замахивается на меня, вырубаю его коротким ударом, женщина вскрикивает и разворачивается к телу.

Оглядываю комнату — у противоположной стены стоит сундук, на нем комья тряпок. Бросаюсь к куче — в тряпках лежит младенец. Я не разбираюсь в возрасте, но несколько месяцев ему уже есть. Точнее, ей, если это и есть та самая Маняша.

Хватаю ребенка, выбегаю на улицу. Публика еще увеличилась. Детей разобрали по рукам, сердобольные соседи вынесли пледы. Этим их участие ограничилось. Рваться в дом, в котором начинается пожар, желающих больше нет.

— Сколько у них детей? — трясу женщину, которая выкатывала мне претензии за раздетую ребятню на морозе.

— У Малаховых-то? Трое было. А что там? — она участливо заглядывает и явно ждет от меня подробностей.

— В доме еще живет кто? — обращаюсь к толпе. — Все выбрались? Проверьте!

Среди толпы замечаю бабулю. Стоит смирно, теребит свою котомку и за вещами, без которых «не прожить», больше не рвется.

— Что горит-то? — тетка не собирается от меня отставать. — На кухне?

— Вышли, вышли, — раздается выкрик. — Все здесь. А у них четверо. Мать пьет, с Попугаем шатается.

Что за бред? Какой попугай?

— Попугаева она бросила уже, теперь Виталька у нее в хахалях. И деток у нее трое, — тетка переключается. — Старший пацан в общежитие при техникуме же переехал.

— Так его тут и нету.

Лишние подробности. Но теперь хотя бы понятно, что кроме этих двоих в доме больше никого.

Чьи-то руки забирают у меня кулек с младенцем. Вдалеке раздается вой сирены. Спасатели мчат, но успеют ли? Эти ж задохнутся там…

— Мамочка вышла? — сквозь слезы спрашивает девчонка, которая отправляла меня за сестрой, добавляет еле слышно. — Мы просто хотели погреться… Нам холодно было, дяденька. Мамочка же там осталась…

Ладно… Будет тебе мамочка.

— Мишань! — к толпе подбегает Валерка. Хоть один здравый человек.

— Пожарных встречай! — кидаю ему и бросаюсь к бараку.

Снова захватываю воздух, черпаю шарфом снег, натягиваю его на лицо и ныряю в помещение. Едкий дым разъедает глаза, до комнаты добираюсь почти наощупь. Гребу ногами по полу, распинывая пустые бутылки. На кровати одно тело, шевелится. Живой, еще протянет.

Мать года ползет к двери.

— Деточки мои! Где? — верещит, увидев меня. — Алечка! Толик! Маняша!

— На улице! — подхватываю ее под руки, резко поднимаю. Сверху раздается треск, надо ускоряться.

В коридоре уже вовсю пылает огонь, на кухне грохот, падает балка. Вот черт! Толкаю женщину впереди себя, успеваю выпихнуть ее в подъезд.

Резкий удар по голове. Пытаюсь удержаться, но ноги как будто не слушаются меня. Медленно оседаю, проваливаясь в темноту.

Тишина… острая пронзительная тишина. Мрак засасывает меня. Пытаюсь пошевелиться, но тело не слушается.

И вдруг… Сквозь пустоту прорываются голоса. «Па-па-па-пааа…!»

— Пап! Папка, вставай! — раздается резкий крик прямо над ухом. Зря, выходит, переживал — успел всех вытащить и сам выбежал. Только папкой меня эти дети к чему зовут, не пойму.

Голос детский, писклявый, но не такой, как был у девчонки, которую в окне первой увидел. Его обладательница теребит меня за воротник. Пап, а пап. Может, их там все же четверо было? А где толпа взрослых?

— Пап! — крик переходит в плач. — Теть Люсь, он живой?

Голова налита чугуном. Такое чувство, что по мне проехал асфальтоукладочный станок и вкатал меня в деревянные половицы.

— Сколько раз тебе повторять, что я Людмила Милославовна, а не тетьЛюся! — фыркает недовольно женский голос.

С трудом разлепляю глаза. Надо мной нависает заплаканное девчачье лицо, за ним маячит взрослое женское. Обеих вижу впервые.

Где-то над головой раздается знакомая мелодия, не могу вспомнить слова. Строгий диктор объявляет:

В эфире радио Маяк, в Москве пятнадцать часов, в Петропавловске-Камчатском полночь.

— Живой… — облегченно выдыхает девчонка и падает мне на грудь. Откуда она взялась в квартире? Значит, у этих Малаховых вообще пятеро было детей? И куда делся дым? Неужели я столько в отключке провалялся.

И тетка еще эта, в толпе у дома ее точно не было. На вид ей лет сорок, но могу и ошибаться. Голова повязана белой косынкой. Медсестра, может? А это дочка ее. Хотя нет, «тетя Люся» ведь. И я ей точно не отец.

Женщина скрывается из вида, раздается жуткий скрип, сквозь помехи пытается пробиться диктор с новостями, затем раздается щелчок и наступает тишина.

Взгляд упирается в голую лампочку, белый облупленный потолок, справа от окна два холодильника, слева стол и плита. Каждое свободное место на стенах увешано шкафчиками, один из них с открытыми полками. Рядом валяется опрокинутая табуретка.

По ходу, я на кухне, а не в спальне, откуда пытался эту парочку вытащить. Пытаюсь приподняться, но голова как приросла к полу.

Выцепляю взглядом настенный календарь у входа. Старого формата, отрывной. У нас такой висел у обеденного стола. Право сорвать листочек нужно было заслужить. Я для этого мыл посуду после ужина и раз в неделю полы в своей комнате. Старые листы забирал и бережно хранил в коробке из-под обуви. Как в старшие классы перешел, про свои сокровища больше не вспоминал. Мать, наверное, выбросила при очередной уборке.

К концу года календарь заметно худел. Странно, что этот еще пухлый, сейчас ведь декабрь. А на этом последняя дата — 25 августа. Повесили и забыли, видимо.

— Вставай, Мишаня! — командует женщина в платке. Нависает надо мной, теперь я могу разглядеть ее морщинки. Наверное, ей не сорок, а далеко за пятьдесят. Похожа на бухгалтера, которая раз в квартал оформляет мои налоги. Только та всегда приходила в коричневых строгих костюмах, а эта в розовом халате.

— Паа-а-п! — девочка тянет меня за воротник. Хорошо, хоть рыдать перестала.

— Тоже мне проблему устроили, — продолжает ворчать «бухгалтерша». — Подумаешь, упал. Ну, стукнулся башкой, но это же не повод общую кухню занимать. Разлегся, а нам не пройти. Мне вообще-то обед пора готовить! — она трясет белым прямоугольным пакетиком с крупными буквами «Суп», а тираду произносит тоном, будто запекает рождественского гуся для королевской семьи.

Я на таких концентратах почти всю учебу протянул. Закидываешь сухую смесь в кипяток, несколько минут, и первое блюдо готово.

Гороховый с мясом — читаю машинально. Значит, зрение не пострадало, уже хорошо. В мои пятьдесят пять у меня была все еще единичка.

Я бы ответил этой тетушке, что так-то я ей тоже никакой не Мишаня, а Михаил Евгеньевич, раз уж мы на официальный уровень переходим, но вместо отповеди у меня вырывается вялый хрип.

Она отходит в сторону и через мгновение на меня обрушивается водопад.

— Вы что делаете? — возмущенно вопит девчонка.

— Батюшки, Людмила! Вы что тут устроили? — к женскому хору присоединяется еще один персонаж, кругленькая девушка с бигуди на волосах. Она опускается рядом со мной на колени и прикладывает к моему лбу прохладную ладонь.

— И для тебя, Зинаида, я тоже Людмила Милославовна! — грозно заявляет белый платочек. Она расправляет плечи, гордо вздергивает подбородок и выпячивает свой мощный стан.

— Людмила Мимосраловна, — девчушка отпускает мой воротник и поднимает к ней голову. — Ой, то есть Мимофраловна… — она смущается и прикрывает рот рукой.

Зинаида прыскает в кулачок, кидает на меня взгляд, тут же опускает глаза, быстро-быстро моргает и слегка отворачивается. Ее и без того румяные щеки краснеют еще сильнее.

Что за…? Был бы я помоложе, решил бы, что она со мной заигрывает. Зинаиде под тридцатник, хотя я, опять же, могу ошибаться. На ней тонкое платье в цветочек. Холодновато для зимы. Девчонка, кстати, вообще в легком сарафанчике.

— Ммм… — вообще-то я хотел спросить, что здесь произошло и какого лешего я валяюсь на полу какой-то крошечной кухни, но у меня получается лишь промычать.

— Хватит трутничать, — ворчит дворянка местного разлива по имени Люся. — Разлеглись как стадо тюленей.

Она исчезает из поля моего зрения, и через мгновение на меня снова выливается ковш воды. Раздается визг, ругань и хлюпанье.

— Получше? — тетка смотрит с издевкой, но… Мне действительно становится лучше. Вода приводит меня в чувства. Я приподнимаюсь, опираюсь руками на пол и сажусь.

Пальцами ощущаю неровную поверхность — пол деревянный, местами краска облупилась. Загоняю под ноготь кусочек и морщусь от боли. Живой. Вроде бы… Но сам себе пока еще не верю.

— Пааааап, ты как? — девчушка заботливо стирает с моего лица капли. — Я так испугалась за тебя, когда ты вместе с дверцей упал…

— С чем упал? — уточняю, скорее, машинально. Я ведь точно помню, что на руках у меня была не дверца, а женщина, вот только тела рядом не наблюдается.

— Мама где твоя?

Девчонка замирает и быстро-быстро моргает. На ее глазах наворачиваются слезы. Неужели задохнулась?

— Так нет же мамы… — тихо бормочет она.

Вот черт… Не успел, значит, из дыма вытащить…

— Уехала же… — продолжает она еще тише. — Ты сам сказал не вспоминать ее больше…

Не понимаю ее реакцию. И это протяжное испуганное «Паааап»… Явно же она меня с кем-то спутала. В себя окончательно приду, разберемся.

— Ты Аля? И брат твой где? — мой голос звучит как-то странно, не сипло, но и не так, как я слышу себя обычно.

Вокруг меня разворачивается суета и вопрос мой, кажется, никто не услышал. «Бухгалтерша» Люся расправляет складки на ярком халате, Зина охает, трясет меня за руку и трясется сама, девчушка крутится вокруг и промокает воду махровым полотенцем.

— Вот тут еще, Варенька, — отдает приказание Зина. — И рубашку сухую папке принеси.

Так… значит, они все считают этого ребенка моим? С чего вдруг? Как они вообще могли подумать, что у меня может быть такой детеныш в моем возрасте. Да и с чего? Сами же видели, что я этих детей из пожара вытаскивал.

— А, может, ты пьяный? — Люся наклоняется и всматривается в мое лицо. — Глаза какие-то осоловелые.

— Уйди, — отмахиваюсь от нее как от назойливой мухи. Мне хоть кого-то из знакомых бы найти, а там уже разберемся, что со мной произошло.

— Точно пьяный! — заключает тетка.

— Людмила Милославовна! — встревает в разговор Зинаида. — Вы же прекрасно знаете, что Михаил сейчас не в том состоянии, чтобы пить.

Вот, наконец-то хоть какое-то здравое замечание. Пытаюсь встать на ноги, но голова идет кругом. Так, ладно, посижу еще немного.

— Брат твой где? — повторяю свой вопрос, на который так и не получил ответ.

— Как где? — удивляется девчонка. — В садике, конечно.

— То есть как в садике? Зачем на ночь глядя? Спать уже пора.

— Они спят, да, — согласно кивает она. — А, нет, тихий час должен уже закончиться.

Странная эта Варя. И почему пацан ее Алей называл? И… Только сейчас понимаю, что светло в комнате не от лампы, а от окна. Это дневной свет. Но была же ночь почти. Я сутки в отключке провалялся? Хоть на кровать меня можно же было перетащить…

— А Бригадир где? — цепляюсь за последнюю надежду получить здравый ответ. — Валерка то есть.

— Бригадиров с ветрянкой же слег. Как ты мог забыть? Сам же запретил с ними общаться, — девчонка укоризненно качает головой. — А Валерка в лагере еще.

Ох, елки… сложный случай. Вроде, каждое слово по отдельности понятно, а вместе не могу их в логическую связку собрать. Как на разных языках с ними говорим. И почему мне мелкая тыкает? Надо срочно искать своих.

— Пойдем, — Варя тянет меня за руку. Да, идти мне действительно пора.

Поднимаюсь, кидаю взгляд на окно и замираю.

Этого не может быть. Вот совсем никак не может… За окном колышет ветками тополь, а я точно знаю, что в нашем районе ни одного тополя больше нет. Яблони вдоль забора высаживали, было дело, сам лично лунки копал в первый год, как сюда переехали. Других деревьев и растительности в нашем дворе в принципе не было.

А тут тополь. Откуда он здесь?

Но не это меня поражает больше всего. Лето. На улице определенно было лето: жара, зелень и яркое солнце. Куда могли исчезнуть сугробы, ледяная крепость, сосульки за окном?

— Чего застыл? Пройти мешаешь, паскудник! — тетка, которой с минуту назад срочно нужно было освободить пространство, чтобы она смогла приготовить сложное блюдо из пакетика, теперь рвется к холодильнику. Она задевает меня локтем и слегка наваливается. Перехватываю руку и отвожу в сторону.

— За речью следи, тут ребенок вообще-то.

— Что? — мгновенно вспыхивает она. — Да ты знаешь, кто я вообще такая?

— Знаю. Госпожа Люся Мимо-что-то-там.

— Да как ты?..

Обхожу тело в розовом и направляюсь к… хм…

А куда мне направляться-то?

— На себя посмотри! — доносится визгливое вслед. — Тоже мне, праведник нашелся. Скажи еще, что в комсомол вступать собрался.

Неплохой, кстати, совет. На себя посмотреть.

По аромату, который невозможно спутать ни с чем, понимаю, что именно находится за ближайшей дверью. А рядом, стало быть, должна быть ванная комната. Девчушка отпускает мою ладонь и куда-то смывается, а я открываю дверь. Напротив мутное круглое зеркало. Подхожу ближе и…

— Ебические силы! — ору я, увидев свое отражение.

То есть оно чисто теоретически должно быть моим. Я вообще делаю вывод о том, что отражение мое, на одном лишь основании — перед зеркалом, да и вообще в этом крошечном помещении, кроме меня никого нет. Следовательно, там — я.

Но в то же время — не я.

— Что-то случилось? — круглолицая Зина возникает в проеме. Захлопываю дверь, не до нее сейчас, и продолжаю разглядывать себя.

Где моя залысина? Да я в жизни не мог представить, что буду скучать по этим плешивым островкам на своей голове. А сейчас мне бы очень захотелось вернуть их. Оказывается, я к ним уже привык, прикипел.

А цвет волос? Что это за солома? Пшеничная закваска, а не волосы. Где мои черные кудри? Ну, кудрей у меня, допустим, уже лет двадцать на макушке не водится, но если волосы вернулись, то почему без завитков, которые так нравились всем моим женам и просто женщинам?

Глаза — серые. Не карие, а светлые, почти прозрачные. И бороды нет. Я без растительности на лице чувствую себя практически голым.

Кожа гладкая, как утюгом прошлись. Да меня ж никто с таким апгрейдом не признает.

Опускаю взгляд ниже — из-под ворота рубахи виднеются волосы, не седые, как я привык их видеть, а темно-золотистые. Вот, значит, куда вся курчавость ушла. Мокрая рубашка плотно облегает тело. Оттягиваю кожу на плече — упругая, холодцом не трясется, мешком не мотыляется.

Живот… Где мой живот? Нет, он не был огромным, но сейчас на его месте ровный торс. Я даже вижу свои сандалии, и мне не приходится для этого слегка наклоняться вперед.

Сандалии… В каком музее мне откопали эту древность? Я такие шкребы разве что в молодости таскал у бабушки в деревне.

Стоп. В молодости… Замираю на этой мысли и даже перестаю дышать.

У меня один вопрос, бьющийся на множество деталей.

Как? Такое? Возможно?

КАК???

Включаю кран, он гулко дребезжит, а потом стреляет мощным потоком ледяной воды. Подставляю голову — охладиться, вот что мне сейчас нужно.

Снова смотрю в зеркало — та же физиономия. Новая, не моя привычная. Парень в отражении выглядит ровесником Зинаиды, но никак не мужиком в возрасте.

На двери висит жестяной таз, а вот полотенца ни одного. Вообще ванная комната слишком пустая для такой толпы жителей. Где стиральная машинка? Мыла нормального тоже нет, на раковине валяется только коричневый обмылок.

Я заглядывал одно время к соседке на вечерний огонек, барышня в возрасте, но следит за собой. Так у нее в ванной три полочки, и все уставлены баночками и пузырьками.

— Пап, ты там? — дверь приоткрывается, и в проеме возникает девчушка, что была со мной на кухне.

Как бы тебе объяснить, детка, что я вовсе не твой папа? И что я все еще не понимаю, живой я или нет.

— У тебя все хорошо? — продолжает она свой детский допрос. — Выглядишь странно.

А вот с этим замечанием я полностью согласен.

— Нормально, — надо что-то ответить, и я успокаиваю ее этим пресным ничего не определяющим словом. — Все хорошо. Все будет хорошо.

Сам своим словам не верю.

— Мама тоже постоянно повторяла, что все будет хорошо, — грустно говорит она, смотрит испуганно и в то же время серьезно. — Успокаивала нас, а потом… ушла… — девчушка печально вздыхает. — Ты же нас не бросишь как мама?

— Что? — растерянно переспрашиваю. — В смысле, бросишь как мама? Она разве не в пожаре?.. — запинаюсь на этом слове. Как ей лучше сказать-то, что ее мамы нет.

— В каком пожаре? Она же ушла… — Варя делает шаг ближе, жестом машет, чтобы я наклонился и шепчет на ухо. — Мы знаем, что она нас бросила. Уля подслушала, как теть Люся с Зинкой это обсуждали.

Только сейчас замечаю, что у нее такие же серые глаза, как и у меня, и пшеничные волосы, заплетенные в две тугие косы. А еще кончик носа чуть вздернут. Точно такой же нос, какой я только что видел в зеркале.

Она протягивает мне сухую рубашку и выходит. Машинально переодеваюсь, брюки бы тоже сменить, в джинсах мне привычнее.

Распахиваю дверь и тут же слышу протяжное «Ооооой». Девушка в бигуди потирает лоб.

— Досталось же нам с тобой, Мишенька, сегодня, — она говорит ласково и пытается улыбнуться, но невольные слезы на глазах мешают ей сделать это искренне.

— Прошу прощения, — прикладываю к ее лбу свою мокрую рубашку, она смущенно улыбается, прижимает рубашку к груди и скрывается на кухне.

Так, надо ж как-то разобраться, что здесь произошло, где мое реальное тело и как мне с этим дальше жить.

Пока у меня в союзниках малолетняя девчонка и девушка лет тридцати. Та, что годится мне в дочки, кажется, строит мне глазки, а та, что могла бы быть внучкой, называет отцом. Мда… дела…

— Вот, что я хотела вам сказать, Михаил! — в коридор выплывает розовая Люся. — На тебе лежит гигантская ответственность! Мировая, я бы сказала. А ты смеешь хамить женщине. Гражданке, я бы даже сказала! — она распаляется, ноздри ее расширяются и становятся похожи на драконьи. — Настоящий советский мужчина так бы никогда не поступил! Подумайте над этим, Михаил! Вам еще детей растить! — она скачет с тыканья на выканье. — Я, конечно, осуждаю Алевтину. Мы все здесь ее осуждаем. Бросить детей и так бессовестно укатить… Но расхлебывать-то ее поступок все равно придется тебе.

Зина активно кивает, на ее лбу медленно набухает шишка. Отвлекаюсь на это зрелище и погружаюсь в свои мысли. Пытаюсь разложить их по полочкам, но они скачут и никак не хотят формулироваться и объединяться во что-то складное.

Детей? То есть их у меня несколько? А можно всех посмотреть, как говорится.

Причем растить их придется мне, потому что Алевтина их бросила. Моя жена, получается. По мнению этих дам, конечно же.

Хлопает входная дверь. Мои собеседницы одновременно испуганно прижимают руки ко ртам и пятятся в разные стороны. Варя берет меня за руку и куда-то тянет.

— Дядь Гена вернулся, скорей в комнату! — шепчет она.

— А ну свалили все быстро! — в коридоре появляется мужик лет сорока. Отросшая щетина, растянутая майка-тельняшка, синие спортивные штаны с вытянутыми коленками.

Меня обдает волной перегара. Мужик делает шаг ко мне, машинально принимаю оборонительную стойку и задвигаю Варю за спину.

Всматривается осоловелыми глазами, потирает кулаки, смачно харкает на пол и тупо ржет. На Виталика, который валялся на кровати с хозяйкой загоревшейся квартиры, он явно не похож.

— Вытри, — твердо говорю ему. — Ты не на улице.

— Зинка! — орет он, продолжая смотреть мне в глаза. — Быстро метнулась за тряпкой и вытерла. Суслик решил голос подать.

Чего? Это я ему что ли суслик?

— Вытер сам! Быстро! — вкладываю в голос весь металл, который могу найти.

— Суслон, ты чего? Голос прорезался? Или жить надоело? — Генка ржет, делает еще один шаг. — Смотри, если я тебя прибью, щенята твои на улицу отправятся подыхать.

Он не успевает договорить. Впечатываю ему кулаком по челюсти. Генкино тело жирно трясется, он охает, заваливается назад и оседает по стене. Вот черт… Я ведь только после тренировки, а рука болит так, будто я и не бил никого никогда.

— Убил… — рядом тенью маячит Люся. — Точно убил.

Прощупываю сонную артерию. Живой. Генка шевелится, но глаз не открывает.

— Отдохнет немного и будет в порядке.

А у меня пока свои дела. Надо наконец разобраться, что здесь произошло, почему мне так перекроили внешность и какого я провалялся аж до лета.

Перешагиваю через тело и направляюсь к выходу.

— Пап, ты куда! — Варя пищит мне вслед.

Надеюсь, туда, где я получу ответы на свои вопросы.

— Ва-а-арь! — доносится из-за двери глухой стон.

— Уля проснулась, — девчушка срывается и бежит по коридору. — Пап, Уля же зовет!

Ладно, разберемся сначала, что там с этой Улей.

Рядом две двери, выкрашенные ярко-голубой краской. Варя распахивает правую. На кровати у входа лежит темноволосая девочка, на вид чуть помладше Вари. Вид у нее болезненный.

— А мамочка не вернулась? — тихо спрашивает она.

— Нет, Уля, — строго отвечает ее сестра. — Ты же знаешь, что у нас теперь только папа, — поднимает на меня взгляд, полный надежды и безграничного доверия.

— Зина! — кричу в коридор. Рядом мгновенно возникает круглолицая девушка. Она уже успела снять бигуди, и теперь ее лоб прикрывают темные кудри.

— Что, Мишань? — мельком касается моего плеча.

— За девчонками присмотри. Я по делам.

Еще секунда в этом доме, и я сойду с ума.

— А как же садик? — раздается вопрос мне вслед. Игнорирую его и спешу на улицу.

Мне срочно нужно найти кого-то из знакомых. Кого угодно, лишь бы это был человек, который смог бы мне объяснить, что за хрень происходит.

Распахиваю дверь подъезда, на выходе сталкиваюсь с женщиной. Она перегораживает проход своими габаритами.

— Мишань, далеко? В садик уже? А не рано? Моего заберешь? — сыплет вопросами. В руках у нее объемный сверток, завернутый в коричневую бумагу. Такую, кажется, крафтовой называют. — Хотя рано же еще. Сколько там? Четыре есть уже?

Мишаня? Это она серьезно? Делаю шаг назад, чтобы пропустить женщину, но она мой жест воспринимает по-своему. Заходит в подъезд и сваливает сверток мне в руки. Тяжеловатый и мягкий. Одеяло там, что ли.

— Уф, еле доперла, — вытирает пот со лба. — В универмаге верблюжьи выкинули. Три часа в очереди отстояла. Сбегай себе возьми. Хотя у вас наверняка шкафы забиты с такой-то женой.

— Позвольте пройти. — Пытаюсь обойти ее, но она внезапно начинает заливисто хохотать, при этом сгибается почти в половину, упирается руками в дверной косяк и тем самым перегораживает проход.

— Ой, не могу. — Очередной взрыв смеха. — Позвольте… аха-а… Ну, Мишаня, ты отчебучил. Позвольте…

Она постепенно успокаивается, достает из кармана платочек, вытирает им лицо и тоном серьезной учительницы спрашивает:

— Так что там с Алевтиной? Не объявлялась?

Опять это имя. Людмила с кухни тоже упоминала некую Алевтину, которую все осуждают. Но сейчас мне точно не до нее.

— Прошу прощения, — возвращаю ей ее ношу. — Спешу.

— Так моего заберешь? — кричит, как будто между нами стена.

Не заберу, конечно же. Меня бы кто забрал, но пока у окружающих ни намека на адекватность.

Огибаю этот назойливый айсберг, выбегаю на улицу и в шоке замираю. Передо мной — тот самый барак, в котором только что был пожар.

А я вышел из здания напротив.

То есть по всей логике получается, что я сейчас находился в своем доме. Вот только подъезд внутри был совершенно иным.

Да и барак выглядит иначе: не потрепанный, не облезлый. Ровные стены, окрашенные в бледно-розовый цвет, у подъезда, на том месте, где стоял привычный старый диван, лавочка и перед ней клумба — яркие астры, аккуратно очерченные по кругу кирпичами. Такие росли у моей бабушки. К первому сентября у меня всегда был пышный букет этих цветов.

В центре двора вместо парковки детская площадка: квадратная деревянная песочница, невысокая металлическая горка и качели. Все выкрашено разноцветными красками и выглядит относительно новым.

Все так и в то же время иначе. Оборачиваюсь — на месте моей девятиэтажки стоит такой же барак, его как будто отзеркалили. Квартиру я покупал в начале нулевых. Дому было лет пять или чуть больше. То есть…

Солнце палит нещадно, но я более чем уверен, что у меня не солнечный удар. Я в своем районе, но… меня как будто отбросило на несколько десятков лет назад.

Как такое возможно?

Срываюсь и бегу на улицу, к дороге. Асфальт, две полосы, у соседнего дома, такого же, как и «мой» барак, — хотя там должна стоять еще одна девятиэтажка! — припаркована бледно-песочная «копейка». Одна на всю улицу. Где обочины, забитые тачками? Где брошенная «газель», навечно прилипшая к аллейке? Где очередь из фур с товарами для супермаркета?

Нет, это все бред. Самый настоящий бред.

Допустим, меня просто перенесли в похожий дом, но в другое место. Отражение в зеркале — розыгрыш. Подстава. Какая-то новейшая разработка, я смотрел не на себя, а на видео. Все эти Зины-мины, Люси, дети, пьяные мужики — просто актеры.

Вопрос, зачем это все было, я пока откидываю. Логики здесь нет никакой. Только чья-то злая шутка. Глупая и жестокая.

Ощупываю макушку — волосы на месте, лысины нет. Провожу пальцами по лицу — щеки гораздо худее моих, родинка на подбородке отсутствует. Значит, в отражении все же было не видео, а реальный человек? Вот только не я.

Оглядываюсь. Район знакомый, но его как будто разобрали, вычистили от всех новостроек. Вместо шестнадцатиэтажки, в которой на первом этаже не так давно открыли супермаркет, стоит деревянная развалюха. Универа, где Валерка снимает зал для своих тренировок, тоже нет. Спешу по аллейке, вот, уже за тем домом должно быть точное доказательство, что это не розыгрыш, а я на самом деле каким-то невероятным образом оказался в другом времени.

Ускоряюсь с каждым шагом. Да, так и есть. Парк во всей красе, такой, каким я его помню в своем детстве, когда мы с родителями приезжали сюда гулять.

У входа карусель «Солнышко». В памяти вспышкой мелькает воспоминание. Мне пять, мы впервые в этом парке. Тепло, солнечно, толпы народа. Скорее всего, отмечали Первомай. На «Солнышко» длинная очередь, мы с мамой занимаем место, а папа идет за билетом. Мне не терпится поскорее прокатиться, но мама постоянно одергивает меня за руку. «Жди, — коротко поясняет она. — Без очереди лезут только бессовестные бараны». Бараны в ее системе ценностей были самым большим оскорблением.

Когда перед нами остается человек пять, карусель замирает и… больше не двигается. Народ бурлит, возмущается, но не расходится. Кто-то побежал за ремонтником, пара моих ровесников принялись рыдать, я планировал к ним присоединиться, но тут вернулся отец. Подошел к щитку механизма, несколько действий, и карусель снова заработала.

В тот день он был героем-спасателем для людей из очереди и моим личным героем. А еще нам в благодарность разрешили прокатиться столько раз, сколько мне захочется, а не два круга, как было положено.

Из «Солнышка» я вырос очень быстро, в следующий наш приход уже отправился на более взрослые карусели, но для меня этот аттракцион всегда ассоциировался с отцом.

Воспоминания о детстве помогают отвлечься от реальности, которую мне пока сложно осознать и принять. Подхожу ближе, вытягиваю руку — легко достаю до края верхней кабинки. А в пять лет мне казалось, что это невероятная высота.

Прикасаюсь пальцами к металлической цепи, и тут же одергиваю руку — от солнца сталь нагрелась. С размаху шлепаю ладонью и снова обжигаюсь. Вместе с болью приходит понимание настоящего.

Оно становится более правдивым, что ли. Не могу поверить умом — проверяю телом. Оно врать не станет. Я живой, по крайней мере, это я теперь знаю точно. Осталось выяснить, где именно я теперь обитаю.

— Вы работаете? — Раздается голос позади меня. Оборачиваюсь — женщина в возрасте, за руку держит маленькую девочку. В другой у нее плетеная сумка, такие были у моих родителей. Да и, пожалуй, в любой семье в моем детстве. Сквозь дырявые стенки виден «улов»:стеклянная бутылка молока, запечатанная крышкой из фольги, румяный батон и буханка хлеба.

С такими авоськами отец ходил по воскресеньям на рынок. Я нес их туда, а папа обратно. Все по-честному, говорил он, разумное разделение обязанностей.

Девочка держит мини вариант авоськи с небольшой дынькой. А, может, это желтый мяч.

— Ба, покатай! — требовательно заявляет девочка. — Сейчас, Милочка, дядя включит карусельку и мы поедем. — Она выжидательно смотрит на меня. Приняла за сотрудника парка?

— Ничем не могу помочь, — пожимаю плечами. — Я здесь не работаю.

— Дяденька, ну пожалуйста! — канючит ее внучка.

— Милочка, бабушка сказала, что разберется, значит, разберется! — властно произносит женщина, глядя при этом мне в глаза

Милочка… От этого имени в памяти что-то шевелится, выползает из закромов. Такая же Милочка была у нас в садике, пока они не переехали. Вечно капризничала и требовала.

— А что это вы делаете здесь средь бела дня, если не работаете? — женщина упирает руки в бока и оглядывает меня строгим взглядом. — Бездельничаете? Или имущество портите? Я вот сейчас милицию вызову, быстро с вами разберутся.

По ее виду понятно, что никого она вызывать не собирается.

— Милицию? — переспрашиваю. Мысленно прокручиваю ее фразу и разбираю ее на детали. Игра зашла слишком далеко, если это, конечно, был розыгрыш.

Есть ведь фильм «Шоу Трумана», в котором герой Джима Керри вдруг обнаруживает, что живет в полностью выдуманном мире, в декорациях, созданных специально под него.

Мое преимущество — я не верю в тот мир, в котором сейчас нахожусь. Все это слишком далеко от реальности, к которой я привык.

Вызову милицию… А сама не двигается с места.

Точно! Вот что меня напрягло в этой женщине. Она не полезла в сумочку за мобильником, чтобы набрать службу спасения.

А где, кстати, мой телефон?

Сую руки в карманы, каждый ощупываю по несколько раз, хотя прекрасно понимаю, что там пусто. Смартфона нет, у меня с собой вообще ничего нет.

Женщина с внучкой как испарилась. Или на самом деле пошла вызывать доблестных защитников? Я не нарушил порядок и вообще не совершил ничего противозаконного, но при мысли, что мне сейчас придется объясняться с представителями закона, по телу пробегает нервное напряжение.

Что я им скажу? Что спасал людей из пожара и очнулся в другом времени? И чем они мне помогут? Разве что доставят с ветерком до ближайшей психбольницы.

Прохожу вглубь парка. Где все люди? Вдалеке на скамейке под раскидистым дубом замечаю двух старушек.

— Нет, ты представляешь, она мне говорит: «Мы, мама, взрослые уже, сами жить будем». Да где это видано такое, чтоб молодежь сама жила? У них же мозгов нет совсем. Их же научить надо сначала.

— Не подскажете, где ближайший газетный киоск? — подхожу ближе. В свежей прессе точно можно будет год посмотреть. На календаре, который я увидел на кухне, была дата — двадцать пятое августа. Осталось выяснить, какой сейчас год.

— А вам что именно нужно? — уточняет старушка. Вторая продолжает, не обращая внимание на наш разговор.

— Газету купить.

— А вчера кулек домой приносит и в комнату шасть. Я следом, смотрю, а она в шкаф прячет. Ну я задала ей, конечно. Купила ткань, а с матерью не посоветовалась.

— Так что с киоском? — повторяю просьбу. — Подскажете?

— А главное, на что ей эта ткань?

— И на что? — «Моя» собеседница переключается на соседку. Может, они меня просто не видят?

— Юбку, говорит, хочу, как у людей. Модную. Опять обрежет выше некуда, скоро вся задница наружу будет, тьфу на нее, сил моих больше нет, зараза такая.

Чуть дальше за лавочками в глубине парка был фонтан. Если это ТОТ самый парк, конечно. Спешу туда. Фонтан на месте, в детстве он казался мне чуть ли не бассейном, а сейчас выглядит огромной огороженной лужей.

В ребристой глади отражается та же физиономия, что я видел в зеркале. Светлые вихры, слегка вздернутый нос, лицо молодое, навскидку лет двадцать пять — тридцать максимум.

Резко трогаю себя за ухо. Живой, реальный. Ну, привет тебе, новый я.

Подставляю руки под воду и смачиваю лицо. Что дальше? Да, точно, выяснить, который сейчас год.

В конце аллеи появляется старичок. Светлый костюм, соломенная шляпа, тросточка. Под мышкой у него зажата газета. Газета!

Старичок добредает до лавочки, приземляется и разворачивает прессу. Мельком выхватываю надпись «Советская…». А что именно советское, пока не разглядеть.

— Можно? — протягиваю руку и, не дожидаясь ответа, чуть отклоняю угол.

«Советская культура», слева от названия номер выпуска — шестьдесят восьмой. Двадцать пятое августа, такая же дата, как и на календаре.

— Дело особой важности, — машинально читаю.

— О чем вы? — дедок опускает газету и смотрит на меня.

— Заголовок.

Полностью отражающий мою задачу — выяснить, кто я, где я, как тут оказался и главное — как мне вернуться назад.

— А год где посмотреть? — сажусь рядом и киваю на газету.

— Год? — удивленно переспрашивает. — Говорю же, выпуск сегодняшний.

Слегка наклоняюсь и вглядываюсь в полосу. Слева от даты в черном кружке белые цифры — тысяча девятьсот семьдесят восемь. Как я их сразу не заметил…

Выходит, я сейчас на… полвека раньше, чем должен быть. Нет, это невозможно! Нереально просто. У меня вырывается стон отчаяния.

— А вы Америкой интересуетесь? — старичок поправляет шляпу и поворачивается ко мне.

— Нет. — Мой ответ звучит резко и, возможно, грубовато, но он не обращает на тон внимания.

— А зря, руку надо держать на пульсе. Там вот сейчас, к примеру, активно культивируют атмосферу антисоветизма. Как раз статейка на эту тему где-то тут была, — старичок начинает аккуратно листать газету. — Сейчас, секундочку, найду.

— Спасибо, не нужно, — отодвигаюсь к краю лавки, опираюсь локтями на колени и запускаю ладони в волосы. Думай, Миша, думай. Что за хрень произошла и как теперь из нее выбираться?

— Им бы с нами дружить, да прислушиваться, как к старшему брату. Вот коммунизм достроим, и будут потом локти кусать со своими долларами. Рухнет у них курс ниже некуда, прибегут на поклон.

Мне не хочется расстраивать старичка. Судя по его преклонному возрасту он рискует не увидеть борьбу валют и падение рубля. Если это на самом деле тысяча девятьсот семьдесят восьмой…

— Это… точно свежая? — пытаюсь произнести вопрос как можно небрежнее, но волнение настолько сильное, что голос меня подводит.

— Сегодняшняя, — дедок поправляет шляпу и с любопытством изучает меня. — У вас что-то случилось?

— Да, — отвечаю машинально и тут же исправляюсь. — Нет, все нормально.

— Молодой человек, ну, я же вижу, что вы явно не в себе.

Как же он точно подметил! Я ведь и правда НЕ в себе.

— Могу вам чем-то помочь? — он участливо наклоняется и заглядывает мне в лицо. — Вы выглядите как скисшее молоко.

— Знали бы вы, что со мной произошло…

— И что же?

Он явно дает понять, что моя история ему гораздо интереснее, чем атмосфера антисоветизма в США и потенциальный курс доллара, но откровенничать я не планировал. Кто его знает, как он отреагирует на мою историю. Психушка — вот мой путь, если хоть кто-то узнает, что Мишка, в теле которого я теперь нахожусь, вовсе не тот Мишка, который здесь жил. Внешность прежняя, да, но человек совершенно другой.

Вот же гребаный черт…

— Молодой, здоровый. Чего мычишь-то?

— Что? — я настолько погрузился в свои мысли, что, видимо, не заметил, как начал думать вслух.

А ведь он прав. Я молодой и относительно здоровый. По крайней мере, чувствую себя физически неплохо, от быстрой ходьбы не запыхался. Мышцы бы подкачать и вспомнить боевые приемы.

Только вот что мне дальше с этой информацией делать? Где жить, на что, как вообще…

И тут меня пронзает мысль, которую я старательно вытеснял последние несколько минут. Дом-то у меня есть. И даже семья присутствует. По крайней мере, одна девчонка, которая зовет меня отцом. Вторую видел мельком, но судя по раскладу, это тоже моя дочка.

Я ведь для них не с неба свалился, а существовал, просто было это все в другом сознании. А что же со мной настоящим? Как я-то теперь там? Мы поменялись с парнем местами или меня в том, моем времени, уже не существует?

Вопросы слишком сложные для мгновенного осознания.

Возвращаюсь в сторону дома. Ну, то есть того барака, в котором меня хоть кто-то ждет. Хм, ирония. Я так много лет хотел, чтобы меня хоть кто-то ждал дома, встречал после работы, и вот теперь это стало возможным. Хотя и странным, нелогичным, необъяснимым и непостижимым для меня образом.

— Дядь Миша вернулся! — слышу звонкий голос откуда-то сбоку. Рыжая макушка маячит за окном первого этажа. — Посмотрите, что я нарисовал!

Неопределенно киваю в ответ, подхожу ко входу, позади раздается резкий грохот. Оборачиваюсь — ого, слона-то я и не приметил. За забором, который отделял наш двор от завода, вовсю шумит жизнь. Ни разу не видел его работающим, так что даже не представлял, что там могли производить.

Поднимаюсь в квартиру, подъезд чисто выбелен, стены до середины выкрашены ярко-синей краской. У лестницы кучей свалены велосипеды. Трехколесный «малыш» с голубой рамой, красной сидушкой и такими же ручками, на концах которых полосками висят «хвосты». Пара подростковых с яркими катафотами на колесах. Взглядом выцепляю черного «красавца» — новенький «Урал». Свежая краска, темно-коричневая пробковая сидушка. А если оседлать его сейчас, да и уехать в новую жизнь?

Но… нет, наверху меня ждут две девчонки, которым я пообещал, как минимум, вернуться.

На втором этаже три квартиры. Дверь, из которой я спешно выбегал, обита дерматином. Потрескавшийся, местами лопнувший или как будто изрезанный, он кардинально отличается от свеже отремонтированного подъезда. По центру прилеплен номер десять. Позолота потертая, выглядит, будто ее старательно терли и пытались соскрести полностью. Под номером почтовый ящик, когда-то он был коричневым, сейчас краска слезла, местами он покрыт ржавчиной.

Слева от входа звонок, круглая белая пипка, заляпанная синими пятнами. Рядом прямо на выбеленной стене аккуратная надпись карандашом:

Л. М. Блинович — 1

Потаповы — 2

Г. — 3

Хм… А какая же квартира «наша»? Не припомню нумерацию на внутренних дверях. То, что это коммуналка, сомнений никаких. Слишком много разнокалиберного народа на одной территории, но кто я — Блинович, Потапов или Г.? Вряд ли последний, скорее всего, это Генка. Остается два варианта.

В детстве я бывал в подобных домах. Мамина подруга жила в коммунальной квартире, но там было соседей семь или восемь. В коридоре и в общих зонах вечно носилась толпа детей, к которым присоединялся и я, у входа ряд звонков, отдельный для каждой комнаты. А вот общая дверь в подъезд никогда не запиралась.

Толкаю наугад — открыто! Отлично, а уж внутри разберусь, куда идти.

Прохожу по коридору — никого. Ни Генки, ни дамочек. Иду на кухню. Столы пустые, на некоторых ящиках и дверцах висят небольшие замки. На холодильниках запоры покрупнее. Миром тут явно не пахнет.

Открываю воду, наклоняюсь и пью прямо из-под крана. Потом черпаю полною ладонь и плещу на лицо.

Возвращаюсь в коридор. Дверь в комнату, в которую лежит больная девочка, слегка приоткрыта.

— Пап, ты? — раздается тихий голос из комнаты. — Уля заснула, — шепчет Варя и для убедительности прикладывает палец к губам.

Она сидит у окна, на столе перед ней раскрытая книга. За кроватью, на которой лежит Уля, замечаю еще одну такую же односпалку. У левой стены стоит шкаф с распахнутыми дверцами, внутри кучей навалены вещи, но полки почти пустые. На полу у стола кучей свалены игрушки: среди кукол и мишек замечаю и несколько машинок. Прогрессивные девчонки. В моем детстве было принято четкое разделение: девочкам пупсов и посудку, мальчикам автомобили.

Варя аккуратно закрывает книгу, медленно слезает со стула и на цыпочках подходит к кровати. Вглядывается в сестру, осторожно прикасается тыльной стороной ладони к ее лбу и печально вздыхает.

— Градусник есть? — Мой вопрос звучит негромко, но Варя тут же показывает знаком, чтобы я говорил тише.

— Ты в саду был уже? — произносит едва слышно. Опять мы с ней говорим на разных языках.

— Температуру меряли?

Щеки у Ули ярко розовые, у нее явно не меньше тридцати восьми. Нурофен нужно принять или какое там жаропонижающее можно детям.

Мы выходим в коридор, Варя прикрывает дверь и продолжает говорить так же тихо.

— Тридцать восемь и три. Проснется, порошка ей дадим. В садике, говорю, был?

— Нет, — отвечаю так же шепотом. — В парке был.

— Причем тут это? Тебе в детский сад же пора. Мама всегда всех забирала в пять, сразу после смены. Тошка очень не любит задерживаться, сам ведь знаешь. Хотя ты мог забыть…

Вот жеж гребаный Винни Пух, у нее ведь брат еще есть…

Я еще толком не успел привыкнуть к мысли, что я молодой парень, у которого две дочери и жена испарилась в неизвестном направлении, как выясняется, что есть еще один ребенок.

Тогда на кухне я как-то упустил эту мысль, а теперь, оказывается, за ним нужно в садик идти. Интересно, сколько ему лет. Девчонки выглядят сознательными, надеюсь, и тот окажется не слишком мелким.

— Варь, — говорю осторожно, — а давай вместе сходим. Прогуляемся.

А то называется — пойди туда, не знаю куда, забери домой дите, не знаю чье. Точнее, мое, но как он выглядит… У Валерки дома чуть ли не на каждой поверхности куча рамок с фотографиями: он с женой, с детьми, с внуками. Последних больше всего — фиксируют каждое изменение, и все фотки — в рамки и на стены. Зато понятно, кто как выглядит. А в этой квартире ни одного изображения.

— А как же Уля? — Варя смотрит недоверчиво.

— Так она же все равно спит.

— Вдруг проснется? — По голосу понимаю, что она почти согласна, но сомнения еще есть. — Пить захочет.

— А Зина где? Я попросил ее за вами присмотреть.

Крутилась тут, вертелась, пообещала помочь, а как только я вышел, смоталась.

— Она на смену убежала. Чай нам налила — Ульке с малиной, мне обычный — и ушла. — Варя подходит к подоконнику, опирается на него и грустно вздыхает. — Есть уже хочется…

— Ну, так давай побыстрее сходим, заодно в магазин заглянем. Купим чего-нибудь на ужин.

Варя поворачивается ко мне, удивленно смотрит.

— Да, пап… — качает головой, — давно тебя тут не было.

Хм… а где же я был?

— Дорогу до садика забыл что ли? — продолжает она допрос.

— С тобой пройтись хотел.

На ее лице мелькает сомнение. Вижу, что она и сама не против прогуляться, но чувство ответственности не отпускает.

— А Людмила как ее там? Может, ее попросим присмотреть? Или она тоже ушла?

Мне хотелось спросить и про Генку — сам поднялся и испарился, не буянил ли больше и кто он вообще такой, но не дело выяснять такие подробности у ребенка. Хотя как-то объяснять, что я не все помню, все же придется.

— Теть Люся никогда с нами не сидит. Она ж змеюка подколодная. — Варя произносит это так естественно, словно это постоянное прозвище или фамилия важной соседки. — Гадина.

— Варя⁈ — невольно повышаю голос. — Разве так можно говорить о взрослой женщине?

— Она же наш враг. И вредная очень. Мама всегда говорила…

На слове «мама» она запинается, вздыхает и с грустью смотрит в окно.

Пока из всех моих новых знакомых самой адекватной мне кажется Зина. Надо будет поговорить с ней, когда со смены вернется. Выяснить осторожно, что тут произошло и на какой исходной точке я нахожусь.

— Так что, идем? Быстрее выйдем, быстрей вернемся.

— Ладно, сандали надену.

Напротив ванной комнаты бледно-розовая дверь, заперта на амбарный замок такой величины, что можно подумать — там спрятан как минимум сундук с сокровищами. Дальше идут две голубые двери, «наши». Слева от них стоит стеллаж, на открытых полках кучей свалена обувь. Варя выуживает потрепанную пару.

— Сейчас, погоди, — пыхтит она. — Застежка заела опять.

Она садится на корточки и возится с сандаликами. Цвет у них пыльно-коричневый, а вид такой, будто в них отшагало несколько поколений. Мои шкребы выглядят не лучше. Тоже истоптанные и явно не раз побывали в ремонте.

А семейство-то не особо шикует. К тому же проживает в коммуналке. То есть мы теперь все вместе здесь живем. Черт, никак к этому не привыкну. В глубине вертится крошечная надежда, что это все сон. Или, может, я в коме и это просто видение?

В желудке раздается бульканье. Понимаю, что я хочу есть. Отставить кому! Видения или нет, но жрать-то хочется по-настоящему. Голод пока не сильный, еще с час-два протяну, а потом надо будет что-то решать с ужином. И детей кормить точно надо. Зайдем после садика в магазин.

Так, стоп. Продукты ведь надо на что-то покупать. Вряд ли я попал в ветку прошлого, в котором были достигнуты идеалы коммунизма, и в магазине мне выдадут продуктовую пайку только потому, что я ее попрошу. И даже если предъявлю голодную ораву.

Деньги, мне срочно нужны деньги. Машинально сую руки в карманы. Прекрасно помню, что они были пустыми, но мысль о деньгах вытесняет все остальные.

— Наконец-то! — Варя поднимается, машет в сторону двери. — Идем.

— Ты подожди меня в подъезде, я скоро.

— На улице лучше побуду, что я в этом подъезде не видела. Ульку закрыть не забудь!

Эмм… и чем же?

— Ой, а ключи-то я в кармане утащила, — Варя хихикает, прижимая ладошку ко рту. — Вот была бы умора, если б я уже ушла.

Протягивает мне тонкую цепочку, на которой висит пара ключей. Первый подходит к правой двери, но… Просто так закрыть ребенка в комнате и уйти? А вдруг что-то случится или ей понадобится выйти?

Осторожно приоткрываю дверь и проверяю замок с другой стороны. Нащупываю рукой защелку. Другое дело — если что, сможет открыться изнутри. Теперь очередь финансового вопроса.

Дома у себя я не привык особо прятать деньги. В периоды брака у нас обычно все лежало в шкатулке. Надо — бери. А последние годы так вообще просто складывал в ящик комода у входа, если появлялась наличка. Основная сумма всегда была на карточке.

Так, где бы я хранил деньги, если бы жил в этой квартире?

Захожу во вторую комнату и практически упираюсь в прямоугольный деревянный стол, придвинутый к стене. Вокруг него расставлены стулья и табуреты. Обеденная зона выглядит как стихийное сборище мебели. Как будто все соседи выделили по одному предмету из своих запасов. Сиденья на стульях местами ободраны, табуреты выкрашены разными цветами, высота у них тоже разная. Стол покрыт старой клеенкой. По центру салфетка, приоткрываю ее, под ней пустая хлебница, сахарница и заварник.

В углу тумбочка с пузатым телевизором. Выцепляю название — «Рекорд». Впереди на панели торчат белые кнопки, под ними круглый переключатель каналов. А зрение-то у меня острое!

Напротив от входа разложенный диван, за ним сервант. Слева от входа дверной проем. Еще одна комнатка оказывается настолько небольшой, что в нее с трудом втиснулся шкаф и гладильная доска.

Странные ощущения. Вроде как у себя беру, но в то же время не оставляет мысль, что это чужое. Так, Миша, мне вообще-то детей кормить, так что, как говорится, все вокруг колхозное, все вокруг мое.

Быстро проверяю полки — две верхних забиты постельным бельем, на нижней кучей впихнуты брюки и рубашки, а вот средние пустые.

Распахиваю правую дверцу — ряд голых плечиков и висит одинокий пиджак. Ныряю во внутренний карман — бинго! Достаю узкую бледно-зеленую банкноту. Трешка, хоть что-то на сегодня купить можно будет, а дальше разберемся.

На гладильной доске валяется стопка журналов и газет, полотенце, еще какие-то тряпки и авоська. Она-то мне и пригодится.

Закрываю дверь, ключи сую в брюки, купюру в наружный карман рубашки и спешу к выходу.

Напротив входной двери последняя комната. Зинаиды, стало быть. А где же тогда обитает Генка? Может, он вообще не из этой квартиры, а так, заглянул по соседству?

По ступенькам раздается стук каблучков. Открываю дверь и тут же нос к носу сталкиваюсь с Зиной. На ее раскрасневшемся лице выражение испуга.

— Я только на полчасика отбежала, отгул оформить, — тараторит она. — Мишенька, прости, пожалуйста, так вышло. Пришлось девчонок одних оставить. Ничего ведь не случилось? И Люська, как назло, ушла. Да она все равно бы отказала. А ты давно вернулся? Варя же дома? Она у вас такая самостоятельная! Всегда за старшую.

Вопросы она подкрепляет активным размахиванием рук. Прикладывает их к груди, к вискам, трет глаза, скрещивает и снова кладет на грудь. Вопросов так много, что я отвечаю только на последний.

— На улицу вышла. А ты ее там что, не встретила?

— Неееет… — тянет Зинаида. Легкий испуг меняется на ужас. Она вскрикивает и несется к окну в подъезде. — Уфф… за горкой была, — облегченно вздыхает. — Обошлось. А я уж перепугаться успела.

Впечатлительная барышня. Зинаида появляется весьма кстати, но вот времени у меня сейчас в обрез.

— Уля спит, я ключи тебе оставлю, а то мы ее закрыли.

— Да-да, конечно. Я даже лучше бы у вас посидела, ты не против? К себе идти сейчас не хотелось бы…

На последней фразе ее взгляд потухает, она сжимается и втягивает голову в плечи, но уже через мгновение берет себя в руки и снова бодро улыбается. Даже как-то слишком бодро и позитивно.

— Отгул оформила, пришлось, да, но ничего, — успокаивает сама себя. — Возьму потом пару смен, отработаю как-нибудь. Может, он и не узнает, если я у вас-то посижу.

Вкладываю связку в ее пухлую ладошку, щеки девушки вспыхивают, она отводит взгляд и быстрым жестом поправляет завитушки у шеи.

— Зин, у меня вопрос к тебе есть. Даже, это скорее просьба, а не вопрос.

— Да? — она мгновенно реагирует. — Что сделать, Миш?

— Делать особо ничего не надо. У меня тут случилось кое-что… — подбираю слова.

— Понимаю! — Зина тут же заполняет собой паузу. — У тебя не кое-что, а… вон чего случилось!

— Вот и я об этом.

— Очень тебе сочувствую… — она снова прикладывает руки к груди и печально вздыхает.

— Зин, я продолжу? — Мой тон звучит несколько строго, но времени у меня сейчас в обрез, и так с копилкой провозился. Она несколько раз быстро моргает и кивает. — Я когда упал, затылком ударился.

— Бедняжка… — вздыхает моя собеседница и тут же прикрывает руками рот.

— У меня как будто память отшибло. — решаю сказать напрямую. — Вроде, помню, кто я, откуда, и в то же время нет. Тут, как говорится, помню, а тут — совершенно нет.

Зина ахает, бледнеет и прислоняется к стене. Либо эта девушка сильно впечатлительная, либо у нее скрытые актерские таланты.

— Не все так страшно! — спешу ее успокоить. Дату сегодняшнюю вот, к примеру, помню! Да я уверен, что и все остальное вспомню достаточно быстро. Только вот сейчас надо что-то делать.

Я стараюсь говорить как можно небрежнее. Типа, подумаешь, память потерял, так себе проблема.

— Мишенька, тебе срочно надо к врачу! — Зина хватает мою руку и начинает ее энергично трясти. — Я сейчас к Елене Станиславовне сбегаю, она подскажет, к кому лучше обратиться. Я мигом, стой здесь.

Она срывается и бежит вниз по ступенькам.

— Зина! — кричу ей вслед. Она замирает и оборачивается. — Не надо никуда идти и никому ничего говорить.

— Но ты ведь… — она недоверчиво меня оглядывает, но больше никуда не спешит.

— Особенно детям и соседям. Сам разберусь.

— Но дети же… — лепечет она, но фразу не продолжает.

— Не надо их пугать зря. Я схожу к врачу. — Для убедительности медленно киваю. — Завтра с утра и схожу. А сейчас мне нужно в садик. И я был бы тебе очень признателен, если бы ты мне помогла. Буквально в двух словах поясни, что здесь произошло.

— Ага, поняла. — Зина снова поднимается по ступенькам. — Значит, так. Я была в комнате, как вдруг услышала, что на кухне загрохотало. Ну думаю, упало что-то. Выхожу — а ты молоток уронил. Я говорю, что случилось. А ты — дверца отваливается, надо прикрутить.

— Зина! — жестом останавливаю поток ее речи. — Давай к сути. Самое основное.

— Так я к сути и иду. Смотрю, ты табуретку берешь, а там ножки расшатанные были…

— Где Алевтина? — прерываю ее вопросом.

Зина замирает и вновь повторяется круговерть со вздохами, прикладыванием рук, потиранием висков.

— Ладно, спрошу у кого-нибудь еще, — делаю шаг к ступенькам. Зина тут же юрко оказывается рядом со мной.

— Она ведь… ушла… — Ее шепот так близок, что меня обдает мятным дыханием.

— В смысле, ушла? Надолго? А дети?

— Сказала, что ты справишься. Что раз ты с вахты вернулся, то теперь твоя очередь ими заниматься. Я ночью шум услышала, на кухню вышла, смотрю, а она в темноте к выходу пробирается. Чемодан ваш огромный тащит. Этот тот, с которым ты из армии возвращался. А в другой руке узел. Ну я и говорю, далеко собралась-то? А она мне — не твое дело, сиди в своей конуре и не высовывайся. Алевтинка-то никогда особо слов не выбирала. Отпихнула меня в сторону и шасть за дверь. Я на кухню бегом, в окошко смотрю — так и есть. Улепетывает, только ее и видели. И не страшно ведь по ночам ходить. Я хотела тебя разбудить, но…

Зина замолкает, прикусывает губу и опускает взгляд. Вот так номер…

— Миш, если что вдруг… — оживает она. — Ты обращайся! В любое время. Хорошо?

Машинально киваю. Дверь соседней квартиры распахивается и на пороге возникает женщина, с которой я сталкивался на выходе из подъезда. Зинаида отшатывается от меня и зачем-то поправляет юбку.

— Теть Галь, здравствуйте! — бодро здоровается она.

— А что это вы здесь делаете? — женщина пристально оглядывает нас сверху донизу, как будто хочет найти какие-то улики.

— Потом договорим, — бросаю Зине и спешу на улицу.

— Так о чем вы тут говорили? — слышу вопрос любопытной тети Гали. Зина что-то тихо отвечает, но слов разобрать не могу. Да и не интересны мне эти соседские сплетни, со своими делами надо разбираться.

Варя сидит на качелях, но не раскачивается, застыла словно статуя. Она смотрит себе под ноги и что-то тихо бормочет.

— Варя! — окликаю ее. — Идем?

Она вздрагивает и резко поднимает голову. В ее глазах мелькает глубокая печаль, неподходящее чувство для ребенка такого возраста. Уже через мгновение оно сменяется воодушевлением. Варя спрыгивает с качели, берет меня за руку и шагает к выходу со двора, в противоположную сторону от той, куда я сегодня ходил на «разведку».

Знаю, что раньше, лет двадцать назад, там были складские помещения, которые на моей памяти долгое время стояли заброшенными — считались аварийными. Вроде как там несчастный случай произошел. Крыша обвалилась или балка какая-то упала. Год назад их снесли и начали застраивать многоэтажками.

Худенькая детская ладошка держит меня крепко, уверенно. И я в ответ сжимаю ее. Как-то на даче у Валерки его внук схватил вот так же меня за руку и не отпускал меня, пока не добрались до речки. Бригадир тогда нес ведро и удочки, я хотел было перенять его ношу, но он подмигнул и отказался. Знал мои семейные проблемы и то, как сильно я в свое время хотел детей. Вот и одолжил, можно сказать, внука на время прогулки.

Держать за руку ребенка — особые ощущения. Что я испытываю? Трепет, волнение, невероятный груз ответственности и… нежность. Она доверяет мне, и я не смогу не оправдать ее доверие.

На наружной стене дома висит табличка:

пер. Тверской, 44

— Ха, забавно, — хмыкаю.

— Почему? — Варя тут же откликается на мои мысли вслух.

— Да так, название улицы интересное. Знаковое.

— Почему?

— Тезка московской. Только там она одна из известных и популярных, а здесь… — подбираю слова, оглядывая район. — Как бы это сказать… Просто улочка среди кучи похожих.

К моменту моего переезда она уже носила другое название — улица Школьная. Почему поменяли, в подробности не вдавался. Наверняка, роль сыграло новое учебное заведение. Да если честно и не знал раньше, что это был переулок, да еще и назывался иначе.

— А в Москве улицу тоже в честь нашей купчихи назвали? — после небольших раздумий спрашивает Варя.

— Какой купчихи?

— Которая у нас тут жила, давно. Говорят, в ее доме до сих пор сокровища спрятаны, — она переходит на шепот и оглядывается. — Только их никто найти не может, потому что там живет злое привидение.

— Купчихино? — У меня вырывается смешок, на что Варя неодобрительно зыркает снизу вверх.

— Ты же сам рассказывал, как в детстве в ее дом лазил! Только ничего не нашел.

— Жаль, что я привидение тогда не встретил.

— Так потому и не встретил, — уверенно заявляет. — Если б ты его увидел, сейчас был бы не живой.

Хм… А я живой? Пружиню шаг и поочередно проверяю каждую мышцу. Живой.

За домом перекресток, но светофоры еще не установили. Останавливаемся, ждем, когда мимо профырчит уазик. Машин больше нет, но с места мы не двигаемся. Я — потому что не знаю, куда идти дальше. В этой стороне я, конечно, бывал, но не так уж часто, и точно не обращал внимание на расположение детских заведений. А вот почему Варя дальше не двигается?

— Варь, а давай с тобой поиграем? Будто ты взрослая, сама меня ведешь и все вокруг показываешь.

— Пап, — осторожно тянет она и при этом слегка трясет меня за руку, — может, ты расскажешь, наконец, что с тобой случилось?

— Ничего не случилось, — мой голос тверд и убедителен. — Все со мной нормально.

Не хватало еще ребенка впутывать в мою ситуацию.

— Нормально? — Варя удивленно переспрашивает.

— Конечно. А как же иначе?

— Просто… — она задумывается, выпускает руку и рассматривает свои ладони. — Раньше ты всегда говорил «хорошо» или «лучше некуда». Ну, так-то… — она делает паузу. — Ты вообще какой-то странный вернулся. И тетя Люся такого про тебя наговорила…

— Каждое путешествие меняет человека, — отвечаю неопределенной фразой. — В садик топаем? — говорю как можно бодрее и мысленно делаю пометку в список того, что нужно выяснить. Я ездил на какую-то вахту, причем надолго, раз дети от меня начали отвыкать.

Варя снова берет меня за руку, пропускаем красный москвич и переходим дорогу.

— И вот еще, нечего слушать всяких теть Люсь, — стараюсь говорить уверенно. — Своим умом жить будем.

Лишняя информация о моем прошлом мне бы не помешала, но надо поискать другие источники помимо сплетен обиженных теток.

— Она сказала, что ты пьяный, — продолжает Варя. — И что как был неудачником, так им и остался. И шурин опять тебя с панталыку собьет. Но мы ей не верим! — спешно заверяет меня.

Киваю в ответ и не развиваю эту тему. Как они еще умудряются оставаться в здравом уме в этой коммуналке? Постоянно кто-то трется рядом, из личного пространства только жилые комнаты, да и те небольшие. Ладно, разберемся и с соседями, и с жильем, и с этим шурином.

Склады на месте, широкие ворота распахнуты, к ним подъезжает грузовик.

— Кто такой шурин? Все время забываю… — Варя дергает меня за руку. — И панталыка у тебя где?

— Панталыка? — я уже в своих мыслях, не сразу улавливаю, о чем она.

Водитель останавливается, пропуская нас, но как только мы оказываемся на середине дороги, раздается длинный гудок. Ускоряю шаг, гудок повторяется. Открывается дверца, на землю спрыгивает высокий худощавый парень.

— Мишань! Брат! — радостно кричит он. — Чего как не родной-то? — бросается обнимать, похлопывает по спине, сжимает плечи, а потом начинает активно трясти руку.

Брат? В смысле, мы с ним родня или это просто обращение?

— Здравствуй, — отвечаю, оглядываясь на Варю. Она мне сейчас как единственная союзница.

Так, если бы он на самом деле был мне братом, то поздоровался бы и с «племянницей», но он ее как будто не замечает.

— Ну, Мишань, ты даешь! — он снова хлопает меня по плечу, слегка приобнимая. — Как ты меня не разглядел-то?

— Задумался по дороге.

Парень внимательно смотрит на меня, явно ожидая более подробных пояснений.

— Дел много. В садик вот идем, — кивком показываю на Варю. Она отошла чуть в сторону, смотрит на нас исподлобья, руки скрестила на груди, явно недовольна встречей.

— Слушай, базар есть, отойдем на пару слов, — он делает шаг к машине и зовет меня последовать за ним.

— Давай в другой раз, — машу ему и разворачиваюсь. — Спешим.

— Да погоди ты! — нагоняет меня. — Займи сотку до получки, — шепчет на ухо.

— Сколько? — удивленно переспрашиваю. У него зарплата должна быть примерно в этом диапазоне, интересно, с чего отдавать собирается.

— Ну не до получки, — беспечно пожимает плечами. — Ты ж нормально привез. Другана теперь не выручишь? Меня Надюха моя запилила. Свадьбу хочет с размахом, а у меня, сам видишь, какой размах… — кивает в сторону грузовика, как будто я должен считать в этом жесте все тяжести его судьбы. — Позарез деньги нужны.

— Не получится, извини, — протягиваю руку для прощания, но водитель медлит, поджимает губы и укоризненно качает головой.

— Ну, хоть червонец займи, — жмет ладонь, но не отпускает. — Я Надюхе платок прикуплю или духи.

— Мне пора, бывай! — выдергиваю свою руку и ухожу.

— Думаешь, бабок заработал, так теперь все, нос кверху? — Вслед летит обидка. — Лялька слово дала, что ты мне сотку дашь. А за слова отвечать надо!

Некая Лялька ему слово дала, а я должен за нее отдуваться.

— Ну, и фиг с тобой, — бубнит под нос, его слова долетают до меня отголоском.

А вот с этим заявлением согласен. Таких дружбанов через фильтр пропускать надо.

Варя идет впереди, почти бежит. Ускоряю шаг, нагоняю и иду рядом.

— Варь, а чего такая недовольная-то была?

Пыхтит, но молчит.

— Он тебя обидел? — Если это так, вернусь и порву этого водилу на десяток тузиков.

— Нет, но… — она явно хочет сказать, но сомневается.

— Варвара, подожди, — касаюсь ее плеча, останавливаюсь и разворачиваю к себе. — Что произошло? Выкладывай. Мне ты точно можешь сказать все. Я ведь твой… — на слове «отец» запинаюсь. Непривычно его произносить по отношению к себе. — Я ведь на твоей стороне, — поправляюсь. Сажусь перед ней на корточки и мы оказываемся на одном уровне.

— Не обидел, — бурчит она. — Просто… Дядя Василий заходил к нам, пока тебя не было! — выпаливает и зажмуривается. — Много раз приходил.

— Чего заходил-то?

— Денег у мамы просил. Говорил, что знает, что ты много зарабатываешь, и что ты ему обещал дать взаймы.

— И что мама, давала?

— Нет, гнала его. Говорила, что мы сами бедные. Мы бедные?

В ее широко распахнутых глазах отчаяние и… страх.

— Мы правда бедные? — едва слышно повторяет она.

Не могу разочаровать ее, но и… обманывать тоже не могу. Судя по обстановке, которую я увидел, семейство и правда особо не шиковало. Кроме телевизора ничего особо ценного и нет. Денег, возможно, тоже больше нет.

Последний момент особенно странен, ведь, по словам Зины, я только что вернулся с заработков. Не с пустыми же руками я должен был приехать. Так что я либо пока не нашел деньги, либо их уже нет. Как и матери этих детей.

— Ладно, разберемся! — хлопаю себя по коленке и поднимаюсь. — Идем?

Варя не двигается с места, сжимает руки и жует нижнюю губу.

— Или ты еще что-то хочешь сказать? — снова опускаюсь на корточки.

— А дядя Вася будет к нам еще приходить? — осторожно спрашивает. — Ну, раз мама уехала.

— Он тебя точно не обижал?

— Нет! — заявляет слишком поспешно. — Но обещал уши отодрать, если я расскажу. — Выпаливает она и зажмуривается.

— Та-а-ак! — Злость накатывает волной. Беру Варины ладошки, сжимаю их и твердо произношу. — Выкладывай. Все, что случилось.

— Он просто… Он увидел как-то, что я в коридоре за занавеской стою, а мы с Улькой как раз в прятки играли. Я вообще не подслушивала! Я просто спрятаться хотела, чтоб она меня не нашла. А тут дядьВася пришел и снова денег просил. Мама ему сказала, что не даст ничего, пошла на кухню, а он меня увидел и отругал, что я уши развесила. А я их вовсе не развешивала… Он потом к дяде Гене ушел и они сначала громко разговаривали, а потом тихо-тихо, а потом как закричат «Вот это первак! Хорошие деньги зашибем», ну и Улька тоже начала кричать «Первак! Первак!». Она же в первый класс пойдет, вот мы и подумали, что он про школу говорил. Сначала мама нас наругала, даже в угол поставила, а потом и дядьВася… Сказал, что если разболтаем кому про то, что слышали, то он нам уши точно открутит. А потом еще на маму ругался, что настоящая сестра так бы не поступила.

В ее сумбурном потоке жалоб много полезной информации. Значит, этот водила мой родственник, а Генка все же проживает с нами в одной квартире. Но тогда кто он? Муж Зины или Людмилы Как-то-тамовны? Ладно, это мы еще выясним.

— Особенно бабушке нельзя говорить, — продолжает Варя. Она больше не выглядит испуганной. Теперь читаю в ее взгляде уверенность и надежду.

От ее признания на душе у меня становится легче. Уж с соседской пьянью я разберусь и девчонок в обиду не дам.

— Давай так договоримся. Если тебя кто-то напугает, скажет что-то, что тебе не понравится, сразу ко мне. Поняла?

Варя быстро кивает. Ее взгляд теплеет, на лице появляется улыбка.

— Папка… — она бросается мне на шею. — Я так рада, что ты вернулся!

Замираю от неожиданности. По груди расплывается приятное чувство, похожее на теплую волну.

— Вернулся. — Произношу фразу скорее для себя, а не для нее. — И теперь все будет по-другому.

— Мы так ждали тебя, — радостно продолжает она. — Теперь хоть картошку нам нормально пожаришь.

— А что, разве мама не жарила? — подмигиваю ей и поднимаюсь.

— У нее вечно то сырая, то перегорит, — ворчит Варя. — То ей вообще некогда. — На последнем предложении она грустно вздыхает. — Так что, пожаришь?

— Конечно!

В мою руку вновь ложится узкая ладошка и мы снова движемся вдоль длинного забора. За поворотом ряд хрущевок, их я прекрасно помню, хотя редко заходил в эти края. В одной из них почтовое отделение, до того, как первые этажи домов заполонили пункты выдачи, приходилось сюда топать за посылками.

На первом этаже ближайшего дома надпись крупными буквами «Булочная». Ноздри мгновенно улавливают аромат свежевыпеченного хлеба. Голод просыпается еще сильнее. Эх, сейчас бы корочку да как грызануть…

Воспоминания из детства пробиваются сквозь последние события. В семьдесят восьмом мне было семь. Как только пошел в первый класс, родители объявили, что я теперь достаточно взрослый и они могут доверить мне важное дело — покупку хлеба. После первого же похода, когда я принес наполовину обгрызанную корочку, задачу увеличили. Одну буханку я должен был доставлять домой целой, а вот со второй можно было делать, что хочется. Иногда от нее домой добирался только мякиш — делился во дворе с ребятами, подкармливал дворовых собак.

Из остатков мама сушила сухари или жарила на утро гренки. Кстати, а это идея! Можно попробовать гренки на завтрак, быстро и сытно. Яйца еще нужны и соль. Это уж раздобыть будет не сложно, если что.

Следующий дом радует вывеской «Универсам», а рядом примостился ларек «Овощи-фрукты». Отлично, сюда-то мы и зайдем пополнить запасы.

— Опоздали… — грустно сообщает Варя, кивая в сторону магазинов.

— Почему? Написано, что работает до девятнадцати часов.

Не может же столько времени уже пройти — на улице светло, солнце даже близко к закату не приближается.

— Очередь смотри какая — придется теперь стоять.

У крыльца универсама пара велосипедов, детская коляска. Ко входу со всех сторон стекаются люди. В распахнутых окнах и правда видно толпу, плавно плывущую между полками. Ладно, у нас не стоит цель затариться на неделю. Ближайший ориентир — сегодняшний вечер. Картошки вон в крайнем случае можно купить, раз детям нравится, как я ее готовлю.

— Овощной вообще работает странно. Может и раньше закрыться. — Варя рассуждает как маленькая взрослая. Сколько ей, кстати? Напрямую не спросишь же, а на вид я возраст детей определять не особо могу. Пока ясно, что она уже школьница и явно не идет в первый класс, как вторая девочка, иначе бы как-то это отметила.

— Значит, с него и начнем! — стараюсь говорить как можно бодрее.

Я не строю пока долгосрочные планы, надо вечером провести ревизию и выяснить, что в этом доме вообще есть. В нашем доме — поправляю сам себя.

Раньше у меня всегда было понимание времени. Я легко мог назвать час и хотя бы приблизительно минуты. А сейчас я как будто потерялся в прострации и не осознаю себя до конца. Сколько я пробыл в парке? А на разговоры и дорогу до садика сколько потратил? Когда я очнулся, на кухонных часах было три.

Рука привычно ныряет в карман. Нет там мобильника, нету! И не будет теперь. Живи теперь, Миша, с этим. Время определять по солнышку, расстояние по внутреннему компасу, остаток на балансе по бумажным купюрам в кошельке и заначке.

Часов пять сейчас уже, наверное. Над входом в универсам замечаю часы. Почти угадал — пять часов двадцать минут.

— До скольки, кстати, садик работает?

— До семи, но воспиталки очень не любят, если позже шести приходишь. Ругаются. Тоже домой хотят. А кто туда не хочет. Я когда в садик ходила, после сна постоянно время спрашивала, так сильно домой хотела. И у забора стояла, маму выглядывала.

— А что ты имела в виду, когда сказала, что я мог забыть? — возвращаюсь к разговору, который мы начали с Варей еще дома.

— Про что забыть?

— Не знаю. Это ведь твои были слова. Ты говорила про садик. Что Тошка не любит, когда его забирают позже, и что я об этом мог забыть.

— Так тебя ведь не было полгода. Вдруг не помнишь уже про нас, — она запинается и поправляет сама себя. — Про то, как мы живем тут и вообще. Да и раньше ж никогда в сад не ходил.

Странные взаимоотношения в этой семейке. Меня не было долгое время, вернулся — жена пропала. Не так много вариантов в Советском Союзе, куда может внезапно уехать молодая работоспособная женщина, к тому же многодетная мать.

Мы проходим мимо жилых домов и направляемся к садику. Это отдельное двухэтажное здание, территория перед ним усеяна песочницами, беседками, горками и детьми. Они с криками бегают по площадке, визжат, толкаются, кругом летает песок, игрушки, палки и листья.

Два пацана отбегают за беседку, оглядываются по сторонам, потом так же синхронно упираются руками в плечи друг друга и начинают бороться. Один из них пинает соперника и через пару тычек становится победителем. Второй приседает, но через мгновение вскакивает и теперь наступает его очередь отвешивать пинки.

На заборе гроздьями висит детвора, они подпрыгивают, пытаясь разглядеть среди подходивших родителей своих.

К забору приближается девчонка, она настолько маленькая и худая, что без труда пролезает сквозь прутья.

— Ой, смотри! Сбежала! — Варя испуганно сжимает мою ладонь.

— Светочка, куда ты! Стой! — следом за ней подбегает молоденькая худенькая девушка в длинной серой юбке и белой блузке. — Иди ко мне, детка! — она протягивает руки, но Светочка в ответ лишь хохочет и еще дальше отходит от забора.

Остальная ребятня затихает, внимательно наблюдая за сценой побега. Потом они разом принимаются просовывать головы в проемы. Повторить этот опыт ни у кого не получается.

— Да что ж такое… — у воспитательницы на глазах наворачиваются слезы.

— Мама! — озирается Светочка, но из толпы женщин никто не откликается. — Аааа!..

Мы как раз равняемся с ней. Девочка замирает, смотрит на меня изучающе, а потом произносит слово, от которого я впадаю в ступор.

— Папа?..

Одновременно останавливаемся с Варей, молча смотрим на нее.

Еще один ребенок?.. Да ну нафик! Варя бы ее точно признала, а тут стоит рядом и выглядит не менее ошарашенно, чем эта девчонка.

— Светуль, иди ко мне, пожалуйста! — воспитательница делает еще одну попытку вернуть ее наиболее быстрым способом. — Молодой человек, да, вы! Не посмотрите за девочкой? Я быстро. До калитки добегу.

Оглядываюсь — кроме меня на аллейке мужчин нет. Давненько ко мне не обращались «молодой человек». А это, черт возьми, приятно. Молодой! Вся жизнь, как говорится, впереди.

— Стойте. Не надо никуда бежать. — Подхватываю Свету и передаю ее через забор.

— Ох, спасибо! — девушка вытирает слезы — свои и своей подопечной. — Получишь у меня! — ее тон резко меняется. — Это я не вам. Вам — спасибо!

Детский ор периодически перекрывают взрослые зычные выкрики: «Маша! Мама!», «Павлик, отпусти Оксаночку!», «Потапов! Я тебе сколько раз повторяла — рядом сидеть!». Мальчишка, который до этого старательно осыпал песком всех, до кого мог дотянуться, резко разворачивается. В правой руке у него совок, полный песка, который летит прямиком на воспитательницу. Она хватается за глаза, кричит «Ириш, подмени!», и убегает в помещение.

Иришей оказывается воспитательница, чуть было не упустившая Светочку. Она оглядывает площадку, бросает на меня растерянный взгляд, прикладывает свободную руку ко лбу и на мгновение зажмуривается.

— Мне же в группу нужно возвращаться! — восклицает она, но кроме меня ее фразу, скорее всего, никто не слышит.

Интересно, который из них «мой»? Надеюсь, не песочный фанат.

Среди этого хаоса замечаю пацана, который одиноко сидит на лавочке, смотрит перед собой в одну точку. В руке у него длинная палка, которой он едва заметно ковыряет землю. Был бы выбор, с удовольствием забрал этого. От сегодняшней кутерьмы голова идет кругом.

Я слегка притормаживаю, пропуская Варю впереди себя. Мимо нас то и дело юркают женщины, девушки, бабушки, почти у всех в руках авоськи, у кого-то пустые, а кто-то уже успел забежать в магазин и затариться.

Она подходит к калитке, оборачивается, смотрит на меня многозначительным взглядом и укоризненно произносит:

— Теперь понимаешь, почему мама всегда старалась пораньше сюда приходить? Тут же не протолкнуться.

— Меньше слов, больше дела, — прерываю ее жалобу. — Дуй за братом и пойдем. Нам еще по магазинам и ужин готовить. — Отхожу в сторону от калитки.

— За братом? — Варя кидает на меня странный взгляд.

Промахнулся, но где? Сама же сказала, что Антон в садике и его надо забрать.

— Вон он! — Варя радостно восклицает и машет в сторону пацана с палкой. Надо же, прям как по заказу. Мальчишка поднимает голову от линий, которые он проводил на земле, медленно встает с лавочки и бредет к нам. Именно бредет, с обреченным видом маленького уставшего старичка.

Темперамент у него, конечно, как у вареной сосиски, или… Может, он тоже заболевший? Или просто устал. Посидел бы я в таком шуме-гаме один день, тоже бы предпочел одиночество или вообще свалить из этого вертепа как это пыталась сделать Светочка.

— Тош! Давай шустрее, — кричит Варя. Тон у нее строгий, взрослый. Вмиг из маленькой девочки, дочки, она превратилась в старшую сестру с безграничными полномочиями.

Пацан ускоряется примерно на одну сотую скорости. Внезапно ему наперерез бросается реактивный мотор с лопаткой, от которой в разные стороны летит песок. Лопатка приземляется на плечо Антона, инерционная сила валит обоих на землю, раздается рев, через который прорываются вопли «Сам дурак!» и «Я тебе дома покажу!».

— Эй! А ну стой! — в пару шагов оказываюсь рядом, подхватываю того, что напал, под руки, слегка встряхиваю и ставлю на землю. Варя помогает подняться Антону, отряхивает ему шорты. Второй пацан отряхивается сам.

Одновременно они поднимают головы и смотрят на меня. Один с довольной улыбкой, второй с унылой обреченностью.

Матерь Божья…

Одинаковые.

Они одинаковые!

Вот же хрень…

Светлые вихрастые макушки, карие глаза, круглые лица, слегка оттопыренные уши, носы, усеянные веснушками. Два человека, созданных под копирку. Серые растянутые футболки, коричневые трикотажные шорты, пыльные сандалии на босу ногу.

Одежда целая, ни единого заметного пятна или зашитой дыры. Хоть бы кашу за обедом размазали или супом капнули. И как назло ни одной родинки или царапины. Как их различать-то?

Уставились на меня и сопят в унисон. Оглядываю их еще раз. Ага, у того, что сидел на лавке, Антона, значит, на носу небольшое пятно. Не бог весть какое отличие, но хоть что-то. Внезапно он поднимает руку, чешет нос и… пятна как не бывало. И вот они снова становятся как двое из ларца одинаковы с лица .

Одновременно открывают рты и начинают доказывать, что именно он не виноват, а вот второго надо точно поставить в угол и «всыпать по первое число», когда мы вернемся домой.

Вот же хрень. Голоса у них тоже очень похожие и лексикон один. С девчонками разобраться было гораздо проще: та, что повыше, Варя, а которая темненькая и спит — Уля. У них и лица совсем не похожи. Если встретить их по отдельности, ни за что не скажешь, что сестры.

— Пошлите уже домой, — Варя тянет меня за руку. — Полный сундук недоделок.

— Чего полный сундук? — Мне становится смешно от ее фразы. Возможно, это нервный смех, от горы внезапно свалившихся на меня проблем. На тебе, Миша, толпу детишек, живи теперь с этим, быт налаживай.

Ладно, и не из такой хрени выбирался.

— Недоделок, — недоуменно пожимает плечами. — Пап, ты чего? Баба Феня же всегда так говорит. Ты же сам обычно добавлял «были недоделки, станут переделки».

Хорошо, раз добавлял, возьму на заметку эти переделки недоделанные. Можно и от прошлого Мишки взять себе какие-то фишки.

— Полы надо помыть, Улька же больная, микробов нам там полную комнату накашляла. — для подтверждения своих слов Варя начинает загибать пальцы. — И в коридоре наша очередь дежурить. Ужин еще сварганить, этих вон отмыть, — кивает на братьев.

«Сварганить» тоже наверняка не ее фраза, но произносит она ее так уверенно и по-взрослому, что я соглашаюсь с ней. Топать домой — правильная мысль. Освоюсь в пространстве квартиры, потом город и окружение получше изучу.

— Домой! Домой! — подключаются пацаны.

— Сначала за продуктами. Зина вернулась. Присмотрит за сестрой.

Варя одобрительно кивает на мое пояснение.

— Что там дома, кстати? Есть что из еды?

— Не особо… — Варя отвечает как-то неубедительно. Да и не детское это дело следить за запасами, так что лучше купить.

Цен восьмидесятых особо не помню, надеюсь, моей трешки хватит хотя бы сегодня накормить голодные рты.

— А Валерка скоро вернется? — спрашивает правый, Антон, стало быть.

— А погулять можно? — второй размахивает лопаткой. И откуда он ее вдруг выудил? Ты, Гоша, главное, не выпускай ее из рук, хочется мне добавить. Дайте время привыкнуть к вам и узнать получше.

Только я подумал, что между ними все же есть хоть какое-то различие, как лопатка очерчивает дугу и приземляется на край песочницы.

— Можно на велике? Я буду на велике! Нет, я на велике! Мне папка вчера еще обещал! Нет, это он мне обещал.

При этом они активно скачут, размахивают руками и… меняются местами. Тот, которого я про себя отметил как Тошку, теперь слева от меня. Или он снова справа?

— Можно? Можно? Можно!!!

Их голоса сливаются в единый гул и физиономии мелькают так быстро, что у меня голова начинает идти кругом. При этом они теребят меня за руки и явно ждут ответа.

Эх, ребят, да я сейчас даже за миллион баксов не смогу сказать, что я там кому обещал, тем более если это было вчера.

— Потапов! Гоша! — нас нагоняет женщина, которая убегала умываться после песочной атаки. — Ты опять панамку забыл, бестолочь маленькая.

Она натягивает на голову одному из пацанов зеленую панаму и отвешивает небольшой подзатыльник.

— Это что сейчас было?

От моего вопроса она дергается, но тут же пытается взять себя в руки и натягивает на лицо улыбку а-ля «ничего же страшного не случилось».

— А вы папа Потаповых? — ее елейный голос подошел бы для работы в сфере услуг, но меня таким подхалимством не проймешь. — Михаил, верно? Нам так вас не хватало!

На последней фразе она раскрывает руки ладонями вверх, видимо, показывая, высшую степень отчаяния от отсутствия мужчин. Бросаю быстрый взгляд на площадку, из оставшихся взрослых я на самом деле сейчас единственный представитель мужского пола.

— Сможете нам помочь? Когда вас ждать? Столько дел, столько дел, — прикладывает руки к вискам, прикрывает глаза и покачивает головой, при этом приторно вздыхая. — Я Елена Владимировна, если вдруг забыли, — тараторит она и фальшиво улыбается. — Давно мы вас тут не видели. Но теперь, надеюсь, все будет иначе. Сможете завтра помочь нам новую мебель расставить? Ко скольки вас ждать?

Во время ее монолога все трое ребят стоят рядом со мной. Близнецы затихли и жмутся с обеих сторон, Варя обняла того, что в панамке, за плечи. Гоша. Да, точно, Тоша — это который без панамы. Надо запомнить уже. От событий сегодняшнего дня голова все еще идет кругом, еще летняя духота душит.

Кто их назвал-то почти одинаково? Мало того, что их внешне не различить…

— Завтра ни ко скольки, — обрубаю ее поток просьб.

— Ой, точно! — хохочет и пожимает плечами. — Завтра же суббота! В понедельник подходите.

— Вот что, Елена Владимировна, никуда приходить я не буду и впредь будьте, пожалуйста, с детьми повнимательнее.

— А что такого? — возмущенно фыркает.

— Вы ударили ребенка, к тому же обозвали его, — чеканю каждое слово. — Это недопустимо.

— Ударила? — вскрикивает она. — Я? Ты что ж такое говоришь? — переводит взгляд на Гошу. — Ты зачем отцу наврал? Кто тебя бил? А? Ну-ка отвечай! Ты разве лгун?

— Прекратите, — обрываю ее. — Повторяю еще раз — к детям не прикасайтесь. И следите за языком.

— Ах, вы…! — захлебывается воспиталка. — Вы что себе позволяете?

— Позволяю не дать своих детей в обиду.

Раз уж судьба вверила мне жизни этих ребят, не позволю какой-то тетке так с ними себя вести.

— Ну знаете ли… — она пыхтит как паровая бочка. — Не знаю, где вы там были, но мы здесь вообще-то работаем и ваших детей воспитываем! Хотя это ваша задача!

— До свидания, Елена Владимировна. — У меня нет ни времени, ни желания продолжать сейчас этот разговор. Одно понимаю точно — к нему мы еще вернемся и, возможно, не раз.

Беру пацанов за руки, Варя цепляется за Гошку, и вчетвером мы направляемся к выходу.

— Вот это ты даешь… — восторженно произносит Варя. — Что теперь будет-то?

— Ты ж в садик уже не ходишь?

— Неет… — тянет с сомнением.

— Значит, тебе точно ничего не будет. А с остальным я сам разберусь.

— Ого!.. — то ли с удивлением, то ли с восторгом выдает Варя.

Ближайшая подзадача — затариться едой. В моем идеальном представлении это выглядит так: дети выстраиваются в шеренгу, можно рядком или по парам, и дружно маршируют в сторону магазина. Там они послушно ждут меня где-нибудь у стеночки, потом мы так же спокойно двигаем в сторону дома. И все, как говорится, чинно и благородно, без лишних писков и выкрутасов.

Как перемещение из точки А в точку Б выглядит у нас:

— Карусель! Карусель! Карусель! Карусель! Папа-папа-папа, покрутиииииииии нас! — близнецы орут на весь садик. Они радостно подпрыгивают, виснут у меня на руках и требуют их раскрутить.

— Как в детстве! Как раньше!

Даже спокойная Варя подключается ко всеобщему веселью и требует покружить и ее тоже.

— Ладно, будет вам карусель, — соглашаюсь. — Только потом сразу быстро мчим за продуктами и домой готовить ужин.

Хватаю одного из пацанов подмышки и кружу вокруг себя.

— Не так! — разочарованно ноет он, дрыгает ногами и пытается вырваться. — По-настоящему давай!

Если б я знал, что в их понимании означает это «по-настоящему», ни за что бы не подписался на такое развлекалово.

Один товарищ виснет на правой руке, второй на левой. Я при этом должен раскручиваться на одном месте и как можно выше поднимать «пассажиров». После нескольких кругов у меня ощущение, что плечи вылетели вместе с пылью из-под моих башмаков, руки не шевелятся, а головная боль вернулась с новой силой.

— Еще! Еще!

То ли у меня двоится в глазах, то ли к нашей шумной компании подключились и чужие отпрыски.

— А меня? — обиженно выступает Варя.

Ладно, свою грех не покрутить. Хорошо, что этой достаточно «подмышечного» варианта.

— А теперь и меня! — требовательно заявляет какой-то пацан, расталкивая остальных.

— Э, нет. Зрительный зал право голоса не имеет.

Мысленно прохожусь по телу: ощущение, что выжал штангу в сто пятьдесят кило, пальцы шевелятся с трудом, хорошо, хоть ноги держат.

— Я в очереди первый был!

— Никаких очередей мы тут не устраиваем. Расходимся по домам, веселье окончено.

Фиг там. Идти домой есть кашу или просить незнакомого дядьку покрутить их? Детвора единогласно выбирает второй вариант.

— Еще пара каруселей, и у меня вместо рук будет две растянутые тряпки.

Выхватываю из стихийно образовавшейся толпы своих, проверяю, не прицепились ли к нашей процессии чужаки, и тащу горластую компанию к выходу.

У калитки Тоша останавливается и печально произносит:

— Я тоже бестолковый…

— Почему?

Он выдает одно короткое слово «панама» и замолкает, пока мы не выходим на аллейку.

— На лавочке осталась. Моя… — он так медленно растягивает слова, что за это время можно было уже метнуться до лавки и вернуться обратно с головным убором. — Я схожу за ней?

О, нет. Тебя, дружок, разве что с холодцом зимой на балкон посылать. Пока донесешь, он как раз застыть успеет.

— Гошка пусть сбегает, — отдаю указание. Умотался уже с этой кучей детей. Садик, вроде, почти рядом, но как же утомительно и долго забирать их отсюда. Было бы замечательно, если бы они заранее готовились к выходу и при моем появлении маршировали домой. Без происшествий, разборок и сразу со всеми вещами.

Второй близнец не заставляет просить себя дважды, срывается и через мгновение появляется с аналогичным головным убором. Теперь они снова становятся одинаковыми и мне опять нужно придумать какое-то отличие.

Точно! Беру Гошкину панамку, отворачиваю поля надо лбом и чуть сдвигаю ее на затылок.

— Так, ты будешь юнгой, — хлопаю его по плечу, — а ты — первым матросом, — обращаюсь к Тоше.

— Почему я не юнга? А я тоже хочу быть матросом! Нет, я матросом!

Вопли унисон возвращаются на нашу улицу. Придем домой, заставлю одного из них переодеться. Кто вообще придумал одевать похожих людей в одинаковую одежду?

Дорога до овощного ларька, до которого от садиковской калитки метров двести, занимает минут десять. Каждое мгновение приходится решать ряд вопросов. Почему он юнга, а я матрос, а не наоборот? А можно мне тоже в школу вместе с Улей? Когда я вырасту? Во двор гулять пойдем? А собака чья? Покрути еще раз! Почему кошка серая, а хвост белый? Хочу кошку! Нет, собака лучше! Почему собака лучше? А кошку можно забрать домой?

При этом они постоянно находятся в движении. Один подпрыгивает, пытается забежать вперед, второй наоборот отстает, висит на руке и тянет меня назад.

Медлительный Тошка рядом с братом преображается и выдает не меньше фраз, чем у него, и с такой же скоростью. И чем сильнее он оттягивает мою руку, тем быстрее сыплются из него вопросы. По ходу, в дело вступает закон сохранения энергии: сэкономленные на движении силы активизируются в языковой зоне.

Варя часть вопросов берет на себя, ибо вылетают они не просто так. Близнецы на самом деле ждут ответа и если не получают его, повторяют громче и требовательнее.

Я столько слов за сутки обычно не произносил, сколько за последний час. Как-то много лет назад я попал на собеседование, которое обычно называют «стрессовым интервью». Чувак потоком заваливал меня вопросами, не дожидаясь ответа. А если я замолкал, он тут же указывал мне, что я что-то упустил, и он начнет заново. При этом он так и не планировал слушать, что я отвечаю. Я вытерпел этот цирк минут пять и просто ушел. Но сейчас у меня другая ситуация… Встрял по полной и просто так взять и уйти не получится. Совесть не позволит.

— А мама дома?

Последний вопрос ставит меня в тупик.

— Она ведь вернулась? — добивают хором.

Две пары карих глаз смотрят на меня выжидательно. Они замерли, но один из близнецов чуть подергивает коленкой.

— Гош, — обращаюсь к нему. Тот в ответ растягивает рот в улыбке. Угадал, значит. Вглядываюсь в его лицо и пытаюсь зафиксировать хоть какие-то отличия. Быстро моргает и прикусывает губу. Ага, есть. — Тош, — перевожу взгляд на второго. Так… этот чуть хмурит брови и морщит лоб. — Когда я уходил, мамы дома не было. Большего пока сказать не могу.

— Так она вернулась или нет? Утром ее не было, а вдруг сейчас уже дома… — Гошка подается чуть вперед и… на его маленьком лбу появляются такие же морщины, как у брата. Да что ж с вами делать…

— Придем домой, проверим, — съезжаю с темы и перевожу их внимание на витрину овощного ларька. — Картошку будете?

— Да! — радостно вопят в ответ.

Встаю в очередь и мысленно готовлюсь к очередной порции вопросов, оттягиванию рук и мотанию нервов. Но происходит чудо — дети забывают про меня. Рядом с прилавком крутится серый котенок, и мои троица мгновенно переключаются на него.

Пусть это длилось всего несколько минут, но черт возьми, какое же блаженство — просто побыть в тишине и в своих мыслях. Когда никто не дергает, не канючит, не дерется и не орет на всю улицу.

Хм… а сколько дети едят? В мою сковороду влезает три килограмма картошки, и этого хватает раза на три-четыре. Если еще и котлетку добавить или сосисок. Кстати, надо чего-то мясного прикупить.

— Эй, парень? Чего застыл? Брать что будешь или уснул? — в окне овощного ларька появляется продавщица.

— Картошки, три кило.

— Куда тебе?

Зависаю на ее вопросе.

— В смысле, куда? Домой.

— Ох, мать… Тяжелый случай. Сыпать тебе картоху куда? — она закатывает глаза и цокает языком.

Протягиваю ей авоську и сразу трешку.

— Тридцать пять копеек, — объявляет продавщица и сыпет мне в руку мелочь. Так-с, неплохо, два с лишним рубля на наш скромный пир.

— Дайте еще огурцов, килограмма хватит, — успеваю остановить мадам, которая щедро досыпает из ящика овощи.

— Да тут осталось-то четыре килограмма всего. Возьми, замолосолишь.

Ага, мне вот только с огурцами возиться для полного счастья. Я сам уже замаринованный по самую макушку.

После недолгих препирательств получаю свой товар, расплачиваюсь и иду собирать отпрысков.

— Детский сад, штаны на лямках, живо за мной! — командую своему мини-отряду.

На удивление, они сразу подскакивают и послушно идут за мной к следующей точке затаривания.

— А можно мы возьмем котенка с собой? — осторожно подает голос один из близнецов. Панамы у них снова надеты одинаково, и я оставляю затею различать их, пока мы не доберемся до дома.

— Ну, пааа-а-ап! Ну, пожа-а-алуйста! — канюченье и нытье возвращается в эфир.

— Он же там совсем один… — Варя всхлипывает. Ее тонкий голосок звучит настолько жалостливо, что какая-то женщина бросает укоризненно «Сердца у тебя нет!»

— Варь, давай не сегодня. Даже обсуждать это нет сил. Ты лучше вот что скажи. Что к картошке прикупить?

— Ты и огурцы взял? — удивленно спрашивает она.

— Да, а что такого? Вы их не едите?

— Нет, просто мама никогда их не покупала… — она мгновенно грустнеет и снижает шаг.

Битком набитая авоська, трое капризных детей и ни единой мысли, что им еще купить из еды.

Стою перед полкой, на которой в ряд лежат консервы. Все они — килька в томатном соусе. Без вариантов. А что, это даже удобно. Не надо тратить усилия на выбор — скумбрию в маринаде или салаку, шпроты тебе балтийские или черноморские.

Бери банку, что ближе, и на выход.

— Вы лучок еще порежьте, вкусно! — Мимо меня протягивается рука, выхватывает пару банок и скрывается.

А где, кстати, мои дети?

— Ах ты ж чертенок! Ты что творишь? — женщина, которая только что любезно советовала «добавлять к кильке лучок», держит за ухо одного из близнецов.

Тот орет и заливается слезами. При этом активно работает челюстями.

— Ты посмотри, что учудил! Чье дите? — вопрошает она в толпу покупателей. — Тебя как зовут, паразит маленький?

Ребенок орет еще сильнее. Варя со вторым близнецом испуганно жмутся у стенки. Хоть в этом мое желание о походе в магазин сбылось.

Пробираюсь к месту конфликта сквозь народ.

— Нет, это просто невозможно! Только отвернулась, как оттяпал полбатона! — Она высоко поднимает сумку и демонстрирует торчащий батон, который только что лишился своей самой вкусной «жопной» части.

— Отцепитесь от ребенка, — беру Тошу-Гошу за руку и тяну на себя. Тетка не собирается его отпускать.

— Это как же вы его воспитываете? — возмущается она. Один-в-один наша училка литературы, которая на каждом собрании читала родителям лекции о воспитании. Если ходил отец, он потом в красках пересказывал и пародировал ее. А вот если на собрание попадала мама… Ближайшую неделю я помимо мытья посуды и полов должен был «сдавать» ей по одному стихотворению наизусть.

— Сколько мы вам должны?

— Что? — она ошеломленно замолкает. И внешне на русичку, кстати, похожа.

— Сколько стоит ваш батон?

— Двадцать копеек, как всегда. Я вас спрашиваю, молодой человек! — возвращает голосу строгость. — Вы как своих детей-то воспитываете?

— Как надо, так и воспитываю.

Отсчитываю сорок копеек и сую ей в руку.

— Что за?.. — растерянно смотрит на монеты, потом на меня.

— Компенсация.

Поднимаю ребенка на руки, ко мне тут же подбегает остальная компания. Второй близнец цепляется за ручки авоськи, Варя держит его за плечо.

Вот же черт — у кассы очередь человек в пятнадцать. Первой стоит бабулька, она тяжко вздыхает и качает головой. Нет, мать, давай, пожалуйста, обойдемся без нравоучений.

— Иди, сынок, со своей консервой, — она кивает на кассу. — Пропущу тебя, а то твоя мелюзга еще что пожрет.

Господи, ну и стыдоба.

— Ты что, не мог до дома дотерпеть? — шиплю на пацана, пока мы пробираемся к выходу.

— Эта булка так вкусно пахла, я вообще не хотел кусать, это Гошка меня подговорил! — он всхлипывает и трет глаза кулаками.

Вон оно как… Значит, это тихий Антон оттяпал у тетки кусок батона. Я его знаю не дольше часа, а этот ребенок уже успел меня удивить.

— Ладно, поговорим еще, — треплю его по макушке.

В булочную и бегом домой. Мне почему-то кажется, что там будет попроще.

— Батюшки, святы мои! — Варя охает, останавливается и испуганно на меня смотрит. — Мы же Маняшу забыли…

Кукла. Пусть это будет обычная кукла, которую оставили где-то на лавке. Да, точно! Идеальный расклад.

Или мишка. Заяц, хомячок. С чем там еще играют дети? А, может, это они уже котенку успели кличку дать?

Да, котенок тоже сойдет. Пожалуйста! Сам не понимаю, кого я сейчас прошу, к кому обращаюсь. Я согласен на что угодно, только не на еще одного ребенка. Были бы у меня были свободные руки, скрестил бы пальцы.

Варя замирает, вся собирается в комок, обнимает себя за плечи и начинает плакать.

— Я, я во всем виновата… — сквозь рыдания произносит она. — Бабушка же попросила меня за ней следить. На кого, говорит, теперь вас оставить-то. Так… котенка из списка вычеркиваем. Некая бабушка определенно оставила свою просьбу не в последние полчаса.

— И как она там теперь одна? — продолжает всхлипывать старшая. — Она ведь там совсем одна… К маме хочу…

Да ёперный театр, что ж это за Маняша? И где мы ее могли забыть? В комнатах, кроме болеющей девочки, никого точно не было. Вторую я обшарил, и там тоже было пусто. Во дворе Варя, когда меня ждала, была одна.

Близнецы притихли, вцепились в мои брюки с двух сторон, смотрят с осторожностью и явно ждут мою реакцию. Пересекаемся взглядами, и у них тут же наворачиваются слезы на глазах.

— Мы тоже к маме хотим… — канючат вслед за сестрой.

Мы стоим возле булочной, от аромата свежеиспеченного хлеба желудок сводит с такой силой, что я поневоле завидую Тошке. Он хоть кусочек отгрыз, а мы-то голодные.

— За мной! — командую и первым переступаю порог булочной.

Ох, ептить. Очередь в три вилюшки. И все разом оборачиваются на нас. Хороша же картинка. Замученный папаша с полной авоськой картошки и трое зареванных детей, которые всхлипывают все громче.

— Уважаемые! — обращаюсь сразу ко всем. — Будьте добры, пропустите булочку купить. Детям.

Последнее слово действует на толпу как волшебное заклинание. Они молчат, но и не возмущаются. Я так же молча кладу на прилавок двадцать копеек, забираю батон и выхожу. Ревущая троица плетется следом.

— Вот же наглеж… — доносится тихое возмущение.

Оборачиваюсь, натягиваю улыбку и громко произношу:

— Спасибо от чистого сердца!

На улице ломаю батон на четыре части и раздаю каждому по куску. Смотрят на меня недоуменно.

— Что, прям вот так можно есть? — спрашивает Варя за всех.

— Конечно. Я ж не подержать вам его дал.

Близнецы не заставляют себя просить дважды, и уже вовсю работают челюстями.

— А как же руки? — Варя осматривает свои. — Грязные ведь…

— Не хочешь, давай мне! — Тош-Гоша тянется за ее долей, но Варя ловко откусывает и задирает руку с оставшимся куском.

— А ну не мародерничать! — строго зыркаю на них. — Свое жуй.

Мы располагаемся за овощным ларьком. Котенка больше не видно, так что детей ничего не отвлекает. Батон тает во рту за пару минут. Пацаны слизывают с пальцев остатки крошек, но это уже перебор даже для небрезгливого меня. Отряхиваю их ладошки, поднимаюсь и хватаю авоську.

— А я все равно хочу к маме…

Эта песня хороша, начинай сначала. Но мое терпение уже на волоске, на пол капли буквально.

— Значит, так. Встали, поели. Поели — подобрели. Нытье отставить. Идем за Маняшей. Варя, братьев за руки и спокойным шагом впереди меня.

Она послушно протягивает руки, пацаны хватаются за нее, но плетутся позади меня.

— Передо мной, я сказал! — подталкиваю их слегка в спину.

— Мы рядом хотим! Нам страшно!

Ага, а как я тогда пойму, в какую сторону нам двигаться, если вы рядом будете плестись?

— Чего вам бояться-то? — спрашиваю беспечно.

— А вдруг мы тоже потеряемся? — У близнецов синхронно трясутся подбородки и поджимаются губы. Они останавливаются, переглядываются и… вот-вот разревутся.

— Только ручей высушили, вы мне потоп хотите устроить.

Плоская шутка срабатывает, они выдавливают унылые улыбки и наша процессия наконец начинает движение.

— А почему нам нельзя рядом? — Варя оборачивается, но не сбавляет шаг.

— Потому что у меня руки заняты вас тащить, — протягиваю сумку чуть вперед. — А так вы у меня перед глазами, и я могу за вами следить.

— Аааа, — тянут хором и остаток дорогие не бухтят.

Мы снова у калитки садика. Теперь я мысленно прошу, чтобы эта Маняша была тихой спокойной девочкой из старшей группы. Вот как Варя. Она ведь не подросток, ребенок совсем, но серьезная и рассудительная. И за собой присмотрит, и за остальными. С такой и справляться не сложно.

Тошка тоже из категории валенков. Где поставил, там и забирать можно. Лишь бы в этом тихом омуте не завелся баламут с характером и энергией брата.

А вот Гошка вставит перца за всю троицу. Есть еще четвертая, Уля, про которую я пока знаю только то, что она темненькая и у нее температура тридцать восемь.

В садике народу в разы меньше, чем полчаса назад. Хотя мне кажется, что с того времени прошла уже вечность. Несколько пацанов ковыряются в песочнице, девчонки парами бродят по территории. Никто уже не бросается песком, не бегает и — персональное мерси от моих уставших ушей — не орет.

— Эх, бедолаги, — сочувственно вздыхает Варя. — Это ведь ужас, когда тебя забирают последним. Вот как мы нашу Маняшку. Хорошо, хоть она еще маленькая, не понимает ничего, а то бы обиделась. Я вот всегда обижалась, если мама опаздывала. И Тошка тоже. Да, Тош?

Мальчик слева послушно кивает.

Давай, девочка, вгоняй меня в стыд за то, чего я не совершал. Я еще десять минут назад и слыхом не слыхивал ничего об этой вашей Маняше, а сейчас вдруг переживаю, как будто не забрать ее вместе со всеми — мой личный косяк.

— Вон она! — машет в сторону беседки, возле которой ранее на лавке грустил несчастный Антуан, он же Тоша, он же Тога, он же дубль-Гоша.

Теперь на его месте сидит та худенькая и светленькая воспитательница, которая чуть было не упустила Светочку. У нее на руках кроха, та что-то лепечет, хватает за волосы и периодически хохочет.

— Манечка! Посмотри, кто пришел! — Варя бежит к сестре. Маняша поворачивается к ней, переводит взгляд на меня и настороженно замирает.

— Пойдем на ручки! — протягиваю к ней свободную руку. Сам пока, правда, не особо представляю, как тащить картошку, младенца и безумную троицу. Точнее, парочку братанов, от которых у меня скоро будет двоиться перед глазами.

А что, если…? Прикидываю в руке. Да, если из авоськи достать кулек с огурцами — его может Варя нести в руках — то поверх картошки вполне может поместиться и маленькая девочка. На сколько там эта сетка растягивается?..

Внезапно на всю площадку раздается рев такой мощности, что мы вчетвером синхронно отшатываемся назад.

Концерт без заявок устроила милая детка Маняша. Она сиренит так громко, что уши вот-вот захлопнутся без лишней помощи.

— Манечка, лапочка, ну что ты так расстроилась?.. — воспитательница вскакивает с лавки и усиленно качает девочку. Та в свою очередь выгибается и пытается вырваться.

Расстроилась? Это, оказывается, так называется? А я-то думал, что это истерика обыкновенная.

— Вы ее напугали! — заявляет воспиталка, оглядывая меня. Она больше не любезная благодарительница, сейчас она похожа на львицу, которая не готова дать своих львят в обиду.

— Чем же я ее напугал? — возмущаюсь. — Я просто посмотрел.

— Вы своих детей забрали, вот и идите домой. Нечего тут смотреть!

Маняша явно не может больше выдерживать такой темп ора, и постепенно начинает стихать.

— Так эта тоже моя.

В моем голосе явно не хватает уверенности, потому что она начинает пристально по очереди вглядываться в наши лица. Это хорошо, что Уля заболела, иначе к ней бы точно могли возникнуть вопросики. А так мы все — белобрысые и слегка курносые.

— А вы ей кто? — воспитательница делает несколько шагов назад, поудобнее перехватывает девочку и прижимает ее к себе.

— Отец.

— Вы — отец? — Она снова осматривает каждого из нашей компании. — А эти тоже ваши? — уточняет.

Отвечаю ей кивком и подхожу ближе.

— Отдайте ребенка.

— Елена Владимировна! — кричит она куда-то в сторону здания вместо ответа. — Тут папа Машеньки Потаповой пришел. Отдавать?

— У них нет отца, — отвечает голос из открытого окна. — Мать всегда приходила.

— Сегодня утром бабушка! Только меня не предупредили, что вечером папа за ними придет. То есть за ней.

— Значит, не отдавай.

— Что значит, не отдавай? Ребенок же мой. — Мне надоедает этот балаган. Если б не пришлось за ней возвращаться, уже картошку бы успели почистить.

— Погоди-ка! — в окне появляется физиономия тетки, которая назвала Гошку бестолковым и пыталась привлечь меня к общественно-политическим работам.

Так-то я не прочь помогать, только не люблю, когда просьбы звучат в приказном тоне. Нормально попроси, и я по возможности все сделаю.

— Потапова, говоришь… — кидает на меня ехидный взгляд. — Сейчас выйду.

Ставлю сумку на лавку и растягиваюсь рядом сам. Какое же блаженство просто сесть и расслабиться. Пусть даже это всего лишь на минутку.

А, нет, мне не дают посидеть и десяти секунд. Елена-вредная-тетка-Владимировна фурией вылетает из здания, нарисовывается передо мной, упирает руки в бока и постукивает правой ступней. Никак в театральном кружке по вечерам пропадает. Настолько ее поза сейчас выглядит комично.

— И что вы теперь скажете?

Уверен, если бы не зрители, среди которых ее коллеги, она бы сплясала от удовольствия. Однако я никак не пойму, в чем причина ее радости.

— Скажу вам, что я чертовски устал, хочу забрать всех своих детей, прийти домой, накормить их и завалиться спать. Больше я ничего не хочу.

— Понимаю… — тянет она. — Завалиться спать — святое дело. Можно еще вспрыснуть перед сном. Балуетесь наверняка?

— Нет, но спасибо за откровенность.

— Какую? — недоуменно хлопает глазами.

— Вы поделились тем, как проходит ваш вечер. Вспрыскиваете там себе чего-то. Буду иметь в виду.

Ее маслянисто-довольный взгляд наполняется злобой, губы превращаются в тонкую нитку, зрачки так и кидают молнии. Отбиваю их простым закатыванием глаз.

— А я думала, теперь-то мы с вами договоримся, — шипит она. — По-хорошему, так сказать. Но если не хотите, будет, как обычно. Паспорт, пожалуйста.

— Что? Это еще зачем?

Вот коза. Как чует, что у меня его с собой нет.

А мысль, кстати, годная. Надо в документах покопаться. Себя изучить, семейные статусы и прочие важные данные выяснить.

— Я же должна убедиться, что вы — это вы. Потапов как вас там?

— Михаил.

— А отчество? Напомните, пожалуйста.

Ага, так я тебе и ответил. Сам его не то, что забыл, а даже примерно не представляю, какой там может быть вариант.

— Папочки у нас на вес золота. Работы мужской в садике много, а вы не хотите помогать. Для ваших же детей стараемся.

— Обернитесь, — показываю рукой на мою троицу.

Елена Владимировна медленно оборачивается. Одного её взгляда хватает, чтобы мои птенцы вытянулись по струнке. Так-с, мне тоже срочно нужен такой взгляд. Особенно перед входом в магазины пригодится. Внушать установки на примерное поведение и запрет на откусывание чужих батонов. Эх, за хлебом придется еще раз заходить, вдруг его дома нету.

— И что я там должна увидеть? — непонимающе смотрит снова на меня.

— Пересчитайте.

— Этих троих, что ли?

— Ага, а вон четвертая, — машу на воспиталку с Маняшей. — Номер пять дома валяется с температурой.

— И что?.. — она начинает терять терпение.

— Как думаете, у меня есть хоть одна свободная секунда, чтобы с вами тут беседы разводить? Будет время, помогу. По вашему заказу нет. Или вы мне работу предлагаете?

— Работу, конечно!

— Три сотки меня устроит. На первое время. В месяц.

— Идите вы!.. — она с трудом сдерживается, чтобы не выругаться. — Ира, отдай ему ребенка и пусть уходят!

Молоденькая воспиталка протягивает мне Маняшу, и как только я беру ее на руки, рев возобновляется.

— Ну-ну, детка, давай, успокаивайся. Это же я, сейчас домой пойдем, картохи нажарим. — Я понятия не имею, как общаться с младенцами, поэтому выдаю все, что первым приходит в голову. Варя подключается и тоже лепечет что-то успокоительное. Даже близнецы тянут вверх руки и пытаются погладить сестру хоть по какой-то конечности.

— Вы совсем не умеете обращаться с детьми! — с гордостью и злорадством выдает Елена Батьковна.

Тоже мне, удивила. А то я без твоего довольного пыхтения не в курсе. Этих чертенят вообще сегодня увидел первый раз.

— Дайте мне, — Ирина берет Маняшу, прижимает к себе, гладит по спинке и та постепенно затихает.

— Как вам это удается? — спрашиваю негромко. — Поделитесь секретом?

Елена скрылась в здании, детская площадка почти опустела, близнецы убежали в песочницу, а Варя отошла к карусели. Мне нужно домой, но уходить не хочется. Ирина целует девочку, гладит ее и что-то тихо приговаривает. От нежности, которую эта молоденькая девушка проявляет к ребенку, мне самому становится теплее.

— Я с ней уже неделю с утра до вечера, вот и привыкла. Тише-тише, моя хорошая. А вот вас она почему-то не признает. Вы, наверное, времени с ней мало проводите?

— Да я вообще, как бы это сказать… Не проводил.

— Вы не живете со своими детьми? — Она разочарованно вспыхивает. Спешу исправить ситуацию.

— На вахте был, только вернулся. Девчонка ж маленькая, отвыкла от меня.

— Ааа, тогда понятно. Тогда было бы лучше, если бы мама за ней пришла. Сможет?

— Нет.

Мой ответ однозначен, но в то же время трактовать его можно по-разному. Нет — сейчас или сегодня? Или вообще никогда? Она не уточняет, и я мысленно благодарен ей за это.

— А знаете что? — Глаза Ирины задорно сверкают. — Давайте я вам помогу ее до дома донести. Со мной же она спокойно себя ведет.

Отличная идея! Аж гора с плеч свалилась. Да и вряд ли эта малышня влезла бы в авоську. И не гуманно как-то…

— Сумочку захвачу, — Ирина забегает в садик и тут же возвращается. — ЕленВладимирна, я побегу! — кричит в открытое окно. — Моих уже всех разобрали.

Владимировна как ждала новый повод для скандала.

— Ирина, у нас рабочий день до семи! — Она снова появляется в окне и кидает на меня победоносный взгляд. Съел, мол?

— Или до последнего ребенка, — спокойно отвечает Ирина. — Не бросать же мне их. Вон как малышка рыдает, когда я ее передаю.

— Завтра же у заведующей будет лежать докладная о твоем раннем уходе! — нервно выкрикивает Елена. — Точнее, в понедельник. Ну, ты меня поняла!

— Не надо докладную, — миролюбиво говорю. — Оставляйте девочку. Отведу этих домой, накормлю ужином, спать уложу, а потом за мелкой вернусь.

— В смысле? Вы бросите ребенка одного? — Ирина в ужасе распахивает глаза. — Сердца у вас нет.

— Почему же одного? С вами. Вы же сами сказали, что у вас рабочий день до последнего ребенка.

Ирина бледнеет еще сильнее.

— А я уж вас пожалела… — добавляет она тихо.

— Все будет норм, не переживайте, — шепчу на ухо, подмигиваю и добавляю громко. — Вот еще что, Елена Владимировна, я, пожалуй, этих товарищей тоже забирать не буду. Тоша, Гоша! Бегом ко мне! — поворачиваюсь к песочнице.

Воспиталка мигом возникает рядом.

— Вы не посмеете! — Она пытается казаться убедительной, но мы с ней оба понимаем, что никакой докладной меня припугнуть не получится.

Тереблю по очереди пацанячьи макушки, когда они подбегают.

— Я ведь без паспорта, — небрежно пожимаю плечами. — А вы так непредусмотрительно отдали мне детей… А сегодня, кстати, пятница. Ну, что, ребят, останетесь в садике? Одни, на всю площадку. Можно делать, что угодно.

Рот моей оппонентки беззвучно раскрывается, захлопывается и снова открывается.

Шах и мат тебе, фанатка бюрократии!

— Елена Владимирна, муха же залетит! — добивает один из Гош-Тош. — Скорее калитку запахивайте!

Детская непосредственность вгоняет строгую даму в краску. Она закрывает рот и молча надувается.

— Так мы можем идти? — миролюбиво спрашиваю.

— Валите уже, — цедит едва слышно.

— И без докладных, договорились?

Она свинчивает в здание, и мы длинным караваном тянемся в сторону выхода.

— Па-а-ап… — осторожно тянет Варя. — А ты бы их правда оставил в садике? Всех наших?..

— Конечно, нет, Варюш, — улыбаюсь. — Они же наши.

Наши…

Теперь, стало быть, и мои.

— А ну-ка ребята, покажите мне, какие вы уже взрослые и самостоятельные! — Ирина переключает внимание мелких на себя.

Она действует на детей магическим образом: ей хватает одной фразы, чтобы один из Тош-Гош слез с забора, а второй аккуратно опустил на землю камень, которым целился в голубя. Роль воспитателя сильна даже за пределами ее садиковского «королевства».

Ирина садится на корточки, ставит Маняшу рядом, придерживает ее одной рукой, второй одергивает пацанам футболки, поправляет панамки, между делом вытирает носы и пока поднимается обратно, успевает погладить Варю по голове.

Дети замерли и следят за каждым ее движением, чуть ли не урчат от такого внимания.

— Как мы ходим по улицам? — задает вопрос и сама же на него отвечает. — Правильно, строем! Варенька, возьми мальчиков за руки, ведите нас в сторону дома.

Они послушно сцепляют ладошки и ровным строем шагают по аллейке.

— Чудеса да и только!

В присутствии Ирины дети больше не кажутся бандой безумцев, планирующей очередные разрушения. Теперь это милые послушные адекваты, которые, оказывается, понимают все с первого слова.

— Обычное воспитание, — девушка, внешностью напоминающая Надю из «Иронии судьбы», небрежно пожимает плечами, но в ее голосе чувствуется гордость.

— У меня они устроили соревнование, кто задаст больше вопросов, громче крикнет и быстрее сведет меня с ума. Хотя я ведь их тоже как бы воспитываю.

Я, конечно, не стал признаваться, что воспитывать я их пытался в течение последнего часа. Ключевое слово — пытался.

— Как бы или воспитывали? — Ирина смотрит на меня вполоборота, улыбается, но тут же поправляет себя. — Извините. Не хотела пошатнуть ваш отцовский авторитет.

— Да ничего страшного. — Ее подколка меня бы точно задела, если бы я на самом деле был с этими детьми с их рождения. — Меня долго рядом не было. Командировка.

Не вдаюсь в подробности, хотя по ее заинтересованным взглядам понимаю, что она не против и развить эту тему.

— Вы так сильно не переживайте! Дети ведь были с матерью.

Да я, собственно, и не переживаю. Не на улице росли, и славно.

— Она вот и Маняшу всю неделю сама приводила, супруга ваша. Утром даже задерживалась у нас, если из малышей кто капризничал. У меня ведь ясельная группа, хотя совсем крох сейчас мало. Манечка у нас самая младшая, да, Манюнь? — она сюсюкает с девочкой, а потом продолжает. — Сегодня вот только не пришла. Бабушка привела всех.

Бабушка — это хорошо, даже замечательно. Бабушка — это пирожки, блинчики, посидеть вечером, присмотреть, пока я на работе, не все ж Зину просить. Опция, сохраняющая родителям нервы и время.

Мы подходим к пятачку с магазинами. Прошу Ирину присмотреть за детьми и захожу в булочную. Правильно, что мы заточили батон перед тем, как младшую забирать. Теперь от запаха этих румяных корочек не так сильно сводит живот.

Несколько минут в очереди дают мне возможность осмыслить все, что со мной происходит. Я так рьяно окунулся в роль многодетного папаши, что по умолчанию отбросил остальные варианты.

А какие, собственно, пути у меня есть? Самое простое — уйти. Отвести детей домой, передать их кому-нибудь и свалить. Куда? Да какая разница! Построить свою жизнь заново. Устроиться на работу, снять комнату или в общагу заселиться. Девушку найти. Походить на свидания, присмотреться, а потом выбрать ту, с которой будет теплее на сердце.

Что там дальше? Детей всегда хотел. Не сложилось… Сейчас я молод, можно попробовать еще раз.

А хочу ли я проходить заново этот путь?… Искать кого-то, встречаться, притираться, ругаться, жениться, расходиться, планировать ребенка, нервничать вместе с любимой всю беременность, страдать, если опять все сорвется… Мне все это нужно?

Я ведь могу проскочить сразу через несколько остановок и высадиться на станции «Батя».

Жилье у меня есть, даже супруга какая-то имеется, с этой позже разберусь. А детей так вообще полный комплект. Тут тебе и мальчики, и девочки, и постарше, и помладше. Спокойные и буйные, капризные и непослушные. Воспитывай, передавай опыт, благо, его у меня в достатке. Радуйся, так сказать, своему счастью. Лепи из этих маленьких человеков достойных людей. Будь отцом.

Какой еще есть вариант? Едрить твою налево! И как я сразу об этом не подумал⁈

Если я в своем же городе, то значит, здесь должен быть и я настоящий. Тот, другой. Мелкий еще, правда, но родители-то как раз мои ровесники! Или чуть старше. С ними я наверняка найду общий язык.

Только вот что я им скажу? Я ваш сын из будущего. А… нахрена им эта информация?

А если?..

— Мужчина, вам сколько? — Строгий голос вырывает меня из мыслей.

— Что? — бормочу рассеянно.

— Хлеба, говорю, сколько? — продавщица в белом халате уже берется за буханку.

— Две, пожалуйста. — Отсчитываю мелочь. — А давайте, лучше, три.

— Вам поросятам, что ли?

— Нет, голодным ребятам.

— Если поросям, то завтра утром приходите. Остатки заберете, если их не раскупят, конечно.

— Три булки серого. — Повторяю и кладу на прилавок пятьдесят копеек.

Математика у меня простая. Мне, взрослому лбу, обычно буханки хватало на два-три дня. Это если с какой-нибудь подливкой или глазуньей, супом и бутерами. А если к свежей кабачковой икре, то тут и булка за день может улететь.

У меня пять ртов плюс один взрослый. А если эта бабушка тоже с нами живет? На сегодня-завтра должно хватить.

Буханки приходится класть поверх кулька с огурцами. Никакой тебе индивидуальной упаковки. Проще завести для него индивидуальную авоську и носить в ней только хлеб.

Сумка становится еще чуть тяжелее, но если Ирина поможет донести Маняшу прямо до квартиры, то ее вес ерунда.

Свою компанию нахожу за овощным ларьком. Опять возятся с тем же котенком.

— Пааап! — канючат в три голоса. — Ну, пожааалуйста! Можно мы его возьмем?

Да не вопрос. Грузите пассажира мне за шиворот, и останется только надеяться, что пока мы доберемся до дома, наша процессия не прирастет еще кем-нибудь.

— Папочка, ну ты же обещал! — Варя складывает ладошки и смотрит так просяще, что я абсолютно уверен — когда-то и правда обещал. Вот только не я.

— Домой.

Я произношу это слово четко и твердо. Дети со вздохом поднимаются, выстраиваются в исходную позицию, Маняша привычно тянет ручки к шее Ирины. Давайте уже, пожалуйста, дойдем.

— Мишка! Ты? Правда что ли? — Ко мне, широко улыбаясь, направляется парень в милицейской форме. — Рад тебя видеть! А я вот со смены иду, дай, думаю, хлеба куплю, а тут ты. Когда вернулся-то?

Он жмет мне руку, похлопывает по плечу и улыбается еще шире.

— Да вот на днях.

От этого нового знакомца веет теплотой и дружелюбием. Он посмеивается и еще раз не сильно толкает меня в плечо. По ходу, парень на самом деле рад встрече со мной.

— А мы ведь года два с тобой не виделись… — он задумывается. — Я уж думал, что ты после того случая…

Выражение лица милиционера становится печальным. Он вздрагивает, будто стряхивает с себя мысли, и бодро рапортует:

— Кто старое помянет…

Да я вообще как чистый лист! Было и прошло, как говорится.

— Евгений Андреич, а я к вам как раз шла! Надо же, как удачно встретились. — К нам подходит сухонькая старушка. — Коза-то моя нашлась! Пришла домой! — Она заявляет с такой гордостью, будто ее животина не дорогу домой нашла, а как минимум защитила кандидатскую.

— Я же говорил, что найдется! А вы — шашлык, шашлык.

— Заявление-то забирать теперь? — старушка взволнованно теребит кончики косынки. — А если уже главному-то передали?

— Не переживайте, ничего никуда не передавали.

— Ты что же, козу мою искать не собирался? — владелица потеряшки кардинально преображается. — Куда только твое начальство смотрит? Уж я до него донесу!

— Авдотья Пална… — милиционер устало проводит ладонью по глазам. — Вы у меня были в кабинете пятнадцать минут назад. И мы с вами договорились, что через час я к вам зайду, все осмотрю и отправлюсь на поиски козы, если к тому времени она еще не вернется сама.

Бабка быстро моргает и еще быстрее теребит платочек.

— Коза нашлась? — участливо спрашивает Евгений. — Нашлась. Значит, дело считаем закрытым. — Кто ж шашлык будет со старой козы делать, — смеется он, когда бабка с ворчанием отходит от нас. — На это дело обычно барашков воруют или поросят.

— Михаил, вы идете? — Звонкий голос молодого руководителя нашего дет.отряда прерывает наш разговор. — Или у вас важная беседа?

— Ты извини, — протягиваю руку. — Родина зовет.

— Твоя что ли? — Его шепот звучит достаточно громко, чтобы достигнуть не только моих ушей. — Я ж с ней на свадьбе только, считай, и общался… Увидел бы отдельно от тебя, не признал бы.

Поворачиваюсь к Ирине, она вздрагивает, ее щеки покрываются румянцем. Она поправляет Маняшу, поторапливает остальных детей и быстро семенит за ними.

Новый знакомец ничего от меня не требует, говорит здраво, да и в целом выглядит разумно. Я бы с удовольствием пообщался с ним еще, но надо спешить за своими.

— Пора.

— Да, конечно. — Он пожимает мне руку, но не сразу отпускает ладонь. — Так значит, мы снова, как раньше?

— В смысле? — Детвору можно догнать и потом. Что там было «как раньше»? И что за «тот случай»?

— Ну… Как обычно.

— Не томи, Жень. Я сегодня с табуретки упал, башкой стукнулся так, что мне кажется, память отшиб напрочь. Половину не помню из того, что было раньше.

— Странно как-то…

— Тут помню, тут не помню. — На Зину эта фраза подействовала волшебным образом. Женька тоже растягивается в улыбке.

— Но когда мне выдают какие-то подробности, то память возвращается.

— А, ну так напомнить мне не сложно. Мы ж друзьями с тобой были. Это-то ты помнишь?

— Естественно! — Ответ вырывается быстро, как будто сам по себе.

Ирина оборачивается. Видит, что я все еще стою, и машет мне рукой.

— Давай лучше с тобой как-нибудь встретимся, поговорим, да и забудем все к чертям собачьим.

— Согласен. — Забывать то, что не помнил, проще простого.

— Тогда бывай. — Он поправляет фуражку и скрывается в булочной.

Догоняю Ирину и детей и пытаюсь вспомнить, о чем я не успел додумать, пока стоял в очереди.

Найти своих родителей, каким-то макаром объяснить им, кто я, попросить о помощи и предложить свою.

Если бы ко мне заявился незнакомец, который будет уверять, что знает все о моей будущей жизни и сможет помочь мне прожить ее максимально счастливо и правильно, я сам как поступил бы?

Помчал бы со всех ног за парнем в милицейской форме и попросил бы помочь доставить провидца в отделение. Хотя лучше сразу в ноль-три звонить. Там с такими нео-Вангами разберутся.

— Пап, а Гошка сказал, что он плавать научился! — Тоша снова еле телепается и нацепил на физиономию вселенскую печаль.

— Как щучка! — с гордостью подтверждает Гошка. Этот наоборот взбодрился и, не удивлюсь, если замышляет новую шалость.

— Вы у меня сейчас оба как топорики на дно покатитесь! — ворчит Варя. — Гошка, хватит меня тянуть! Руку оторвешь. А ты пошустрее давай!

Мы добрались до складского забора. Ворота, из которых выезжал грузовик с грозой детей Василием, закрыты. Заглядываю сквозь проемы — во дворе ни души. Удобно тут люди живут: рабочий день до пяти или шести, и сразу свободен. Интересно, есть ли у них вакансии? Да много ли на таких складах можно заработать.

— Батюшки святы! — Варя спотыкается, но удерживает равновесие. От рывка она по инерции ослабляет хватку, близнецы выскальзывают и рассыпаются в разные стороны. Юркий Гошка через пару секунд уже раскачивается на складском заборе, унылый тюбик Тоша сидит в пыли на попе и размазывает слезы.

— Сандалик порвался… — Варины новости довершают картину. — Так и знала, что долго я в них не протяну.

— Что там у тебя? — останавливаюсь. — До дома дойти сможешь?

Варя кивает, но с места не двигается.

— Пальцы целы? Не ударилась? — Ирина, не выпуская Маняшу из рук, наклоняется и осматривает ноги старшей. — Кровь…

Она роется в сумочке, достает носовой платок и наматывает его на раненый большой палец правой ноги.

— Это были последние… — Слезы ручьем текут по Вариным щекам.

Сколько же в этих детях жидкости? Не удивительно, что еще никто из них ни разу не попросился в туалет. Всё выплакивают.

— В чем же я теперь ходить буду?.. — страдальчески вопрошает Варя.

— Что-нибудь придумаем. До дома доковыляешь?

На мой вопрос откликается Ирина. Она возмущенно пыхтит и хлопает глазами. Варя принимается за осмотр. Гошка спрыгивает с забора и изучает территорию под ним. Тошка все еще сидит на заднице, но уже не ревет — без зрителей не так увлекательно.

— Вы как с детьми разговариваете? — шепчет Ирина на ухо. — Вы хоть бы выражения подбирали.

— Доковыляю, пап! — отвечает Варя, засовывая раненую ногу в побитый сандаль. — Хотя, нет. Лучше так.

Она снимает обувь, берет ее в руку и, подпрыгивая, демонстрирует, что может передвигаться и босиком.

Мы идем дальше? Вовсе нет. Ведь внезапно выясняется, что Гоше тоже срочно хочется пойти босым. Он резво сбрасывает башмаки и активно топает.

Ради такого приключения грех не встать. Тошка поднимается уже без сандалий и присоединяется к брату. Сидение на земле сработало как заряд батарейки. Он рвется в бой как молоденький бычок перед тореадором. Каждое его движение срабатывает на брата как красная тряпка. Ему тут же нужно прыгнуть выше Тошки, крикнуть громче и залезть сразу на десять заборов одновременно.

Ирина смотрит на эту пыльную сельскую дискотеку и охреневает вместе со мной. Ну-ка, как теперь сработает твой воспитательский авторитет?

— Ребята, а как мы ходим по улице? — делает она попытку, которая тут же проваливается.

Да вот так мы и ходим. Бегаем, прыгаем, хорошо, что не ползаем. Хотя, нет. Тошка выдохся и прилег на обочине аллейки.

— Рота, подъем! — зычно выкрикиваю команду. Замерли и обратили на меня внимание, уже, считай, победа. — Мы все устали и хотим домой. Ирине тоже наверняка хочется к себе домой.

— Константиновне, — поправляет она меня. — Ирине Константиновне.

— И что дети, выговаривают?

— Куда там, они ж малыши.

— Ирина Константиновна торопится, мы ее и так уже задержали слишком долго. А у вас, кстати, сестра дома больная. Вы о ней-то подумали?

Напоминание о болеющей девочке срабатывает сильнее остальных аргументов. Дети послушно подбирают обувь, берутся за руки и до пешеходного перехода мы добираемся без приключений.

Да, это всего лишь метров десять, но я реально горд тем, что наш караван преодолел их.

— Бабушка! — радостно кричит Варя, как только мы переходим дорогу.

Со двора нашего дома выруливает женщина. Она не выглядит бабусей, скорее, женщина средних лет.

— Мишенька, наконец-то! Там Улечка вас заждалась, проснулась уже. — Она по очереди обнимает детей, расцеловывает их пыльные мордочки и продолжает вести диалог со мной. — Картошки-то зачем купил? Я за дедом быстро сбегаю, к себе ее сегодня заберем, полечим. У тебя и так дел по горло.

— Спасибо. — Не знаю, что еще сказать, да и нужны ли ей мои ответы.

Эта женщина мне кем приходится? Варианта всего два — либо мать, либо теща. И было бы неплохо знать наверняка.

— А вы чего тут? — она злобно зыркает на Ирину, та тушуется под ее строгим взглядом. — Думаете, раз мужик один остался, можно сразу подхватить и комнаты себе оттяпать? Знаю я таких ушлых!

— Ну, знаете ли… — лепечет Ирина. — Вот, держите.

Сует Маняшу в руки женщины, гордо разворачивается и убегает.

— Так я за дедом, мы быстро. — Родственница, чей статус я все еще не определил, протягивает мне малышку, та тут же начинает кукситься. — Ну тише, тише. Сейчас баба вернется, все будет хорошо.

Последние фразы не производят ровно никакого эффекта — Маня плачет. Но сейчас это хотя бы не похоже на сирену, которую мы слышали в садике.

До угла дома еще с десяток метров. Последний рывок, еще чуть-чуть, и мы у цели. Последние метры самые сложные, любой спортсмен подтвердит.

Мои отпрыски опять смешались в кучу и между шевелением и перемещением выдают по вопросу в секунду. Даже не пытаюсь вслушиваться, а поочередно подталкиваю их в сторону двора.

Кучу-малу из детворы рассекает знакомый айсберг. Мадам, которая прижала меня в подъезде одеялом, и пыталась навесить какое-то задание. Ба, да у меня уже есть здесь знакомые. Начинаю обживаться, так сказать.

— Вот значит ты как. За своими все же сходил. Мог бы и моего забрать! — соседка смотрит на меня с нескрываемой злостью.

Мне очень хочется задать ей вопрос, а как она вообще представляла сей процесс. На мне сейчас висит четыре ребенка и сумка с продуктами. Один из них младенец. Я пятого куда должен засунуть? Связать их веревкой и тащить волоком, чтоб не разбежались?

— Он же там наверняка один остался! — продолжает она. — Ты должен был и его забрать!

Она рычит так уверенно, что был бы я сопляком, она бы точно развернула нас обратно и отправила заново проходить этот адский путь от садика к дому.

— Во-первых, я вам ничего не должен, — я стараюсь отвечать спокойно, но в голос вкладываю металл. — Во-вторых, следите за своими детьми сами. В-третьих, прочь, пожалуйста, с дороги.

Женщина охает, машет на меня руками, но все же отходит.

— Ненормальный, — доносится в спину ее тихое проклятье.

Я с ней полностью согласен. Я сейчас как гребаный Марио, который никак не пройдет простейший уровень. Сходи, блин, в сад, забери детей и приведи их домой. А по дороге купи картошки с хлебом.

Звучит сложно? Да с этой задачей справится любой простак, который умеет передвигаться по земле и озвучивать свои мысли.

На деле же это квест с таким навороченным уровнем сложности, что за его выполнение как минимум должны молоко выдавать. А в идеале массаж и внеплановый выходной.

Бросаю авоську на ближайшей же лавке. Цепляю Тош-Гошу, Варя хватает второго, и спустя пять минут и три пролета мы дома.

Перед входом в квартиру Варя останавливается и испуганно оглядывается на меня.

— Ключи? Сейчас. — Хныкающего ребенка, который задался целью сбежать любой ценой, и двумя-то руками держать неудобно, что уж говорить об одной. Но я все же перехватываю Маняшу, покрепче прижимаю ее к себе и лезу в карман. Черт, я же Зине их отдал.

— Да тут открыто. Просто… — Варя слегка толкает дверь, та отворяется, но девочка тут же быстрым движением притягивает ее к себе.

— Пить хочу! А я в туалет. На улицу можно? Чур я первый захожу! Нет я! — Гошка дергает меня за руку, которой я держу младшую, Тошка ноет, прислонившись к стене.

— Тише вы! — цыкает на них сестра. — А если он опять бушует?

«Он» — это, по всей видимости, Генка. Других вариантов у меня пока нет.

— Заходи! — произношу уверенно. — Я рядом.

Мы вваливаемся в коридор шумно, навстречу тут же выскакивает Зина. Дверь в ее комнату приоткрыта, оттуда раздается громкий храп. Маняша испуганно дергается и замирает. Плач Ярославны прекращен, ура.

Машинально кидаю взгляд — на кровати у левой стены раскинулся Генка. Сколько меня не было после того, как я его вырубил? Часа три?

— Уля проснулась, — докладывает Зина, оставляя дверь в детскую открытой. Замечает мой взгляд, тут же кидается к своей комнате и закрывает ее.

Судя по внешности и возможному возрасту Генки, он может приходиться Зине кем угодно: муж, отец, брат, сват, дядька. А, может, он все-таки перепутал квартиры и завалился на первую же кровать, какая попалась.

При виде соседки Маняша улыбается, тянется к ней. Передаю ношу и потираю освободившиеся руки.

В коридоре у наших дверей стоит объемная сумка. Пацаны ныряют в нее, выхватывают по яблоку и разворачиваются к выходу.

— А ну, стоп! — перехватываю их. — Во-первых, руки помыть, во-вторых, далеко собрались?

— Гулять! — отвечают хором и синхронно тянут яблоки в рот.

— Руки, — указываю на ванную. — Потом гулять, но только во дворе. Варя, присмотри за братьями, пожалуйста.

Она выглядывает из детской, на глазах наворачиваются слезы.

— Ее нет, — шепчет дрожащим голосом. — Она так и не вернулась…

— Варенька, пойдем ручки помоем, — Зина увлекает ее вслед за мальчишками.

— Я там сумку с продуктами на лавке оставил. Схожу заберу.

Получаю в ответ «угу» и спешу на улицу.

Двор тот же, но сейчас у меня совсем другие ощущения, чем были в обед, когда я первый раз в нем оказался. Паника, которая накрыла меня после пробуждения, из глобальных масштабов «а что делать-то, куда бежать» сжалась до мелких проблем «хоть бы кошка не добралась до сумки с хлебом раньше меня» и «чем кормить детей».

Авоська ожидает меня там же, где я ее и оставил. В паре метров присматривается серый облезлый кошак. При виде меня обиженно мяукает и сматывается. Все равно для тебя там ничего вкусного. Вместо того, чтобы схватить сумку и быстрее домой, сажусь рядом на лавочку и задумываюсь.

А что если… просто уйти? Вот прямо сейчас. Встать и двинуть в любом направлении. Не искать себя прошлого, никому ничего не объяснять. Сесть на ближайший автобус или электричку, заявить, что потерял паспорт, что очнулся без памяти и не помню, как здесь оказался. Вести себя максимально адекватно.

Провожу рукой по затылку — шишка от удара на месте. Вот вам и доказательство того, что я нормальный. Я — свой. Просто проблемы с памятью. Даже если и отправят меня на психиатрическую экспертизу, ну что я, не пройду ее что ли. Да легко.

На одной чаше весов свобода, новая неизвестная жизнь. На другой — «а ты тоже нас бросишь?», «пап, покрути» и «пожарь нам картошечки».

— Мы руки помыли! — близнецы протягивают ладошки с огрызками. — Можно теперь гулять?

— Можно. Только с сестрой! И чтоб я вас в окно видел.

Прохожу на кухню, кладу авоську на подоконник, жду, когда дети появятся во дворе, машу им и только после этого начинаю разбирать продукты.

— Ой, ты картошку купил? — Зина удивленно выглядывает из-за плеча. И когда она успела тут появиться. — Там же кулек полный почти.

Ставит рядом со мной сумку, из которой близнецы доставали яблоки.

— И в ящике вашем есть еще. — Зина открывает дверцы на столе-тумбе, который стоит ближе к мойке. На верхней полке кастрюли, несколько тарелок, приборы стоят в эмалированной кружке. На нижней две коробки. В одной россыпью овощи, во второй полупустой пакет с рисом, гречки с килограмм и макароны.

— Это все наши запасы? Не густо…

— Алька в магазин почти не ходила. Теть Таня еду постоянно мешками тащит. Так что ты зря столько всего накупил.

— Съедят.

Открываю пакет от «теть Тани». Еще картошка, пара луковиц, огурцы — теперь понимаю, почему Варя так удивилась, когда я их купил.

Пока я занят перекладыванием продуктов, Зина крутится рядом. Маняша в свою очередь крутится на ее руках.

— Вот ведь как выходит… — начинает она разговор, но замолкает.

— Слушай, Зин, а как вы тут жили вообще? — Выуживаю одну из кастрюль и ставлю под кран набрать воды.

— Да как тебе сказать… — Зина опускает Маняшу на пол, садится рядом и переключается на агуканье. — По-разному.

— На кухне не тесно? — Я чувствую, что она не особо расположена откровенничать, поэтому решаю начать с общих тем.

— Когда теть Люся дома, сюда, конечно, вообще лучше не соваться. Загрызет. А так-то у нас график. Да и на плите аж четыре комфорки. Ваша крайняя справа.

Крайняя справа? Да неужели. А если я на чужой чайник попробую вскипятить, то что будет — исключат из профсоюза?

— А чего это она загрызет? Суровая тетка?

По очереди перебираю ножи, но все как один, тупые. Что ж ты, Миша, хозяйство так запустил. Ножи-то красавцы! Черная ручка с металлическими «каплями», полированная кость. Грех не ухаживать за такими. Точило нахожу у стенки в «нашем» шкафчике.

— Она как в администрацию работать перешла, — продолжает Зина, — так совсем зазналась. Командует тут. Решила, что она главная в нашей квартире. А с чего она главная-то? Работает бухгалтершей, костяшки по счетам гоняет, да бумажки перекладывает, тоже мне, важная птица. Курица она!

По ходу, я своим допотопным башмаком наступил Зинаиде на больную мозоль. Она распаляется все сильнее, Маняша в ответ хохочет и размахивает ручками. Насчет занятия Мимославовны я угадал — бухгалтерша.

— Алька с ней еще как-то уживалась, — продолжает соседка, чуть успокоившись. — Ну, как уживалась… Ругались, конечно, постоянно. Поорут и разойдутся по комнатам. Дети ее уж больно бесят. Своих-то нет, вот и злится на чужих. А чего на них злиться? Такие милаши. Да, Маняш? Ты у нас милашечка?

Из комнат доносится грохот. Зина подскакивает и тут же скрывается в коридоре. Маняша подползает ко мне, цепляется за брючину, поднимается, но тут же шлепается обратно на пол. Кухню сотрясает рев.

Вытираю руки, поднимаю ребенка, рев усиливается. Опускаю ребенка — громкость снова повышается. Да как же с тобой обращаться-то? Мать свинтила, а где инструкция по применению? Нет бы список написать. Держать вот так, качать эдак, три раза погладить по голове, почесать по спинке, и спокойствие гарантировано.

— Где у тебя кнопка, а? Есть выключатель? А если найду? — щекочу Маняшу по бокам, она отвлекается и чуть затихает.

— Вот она я, сейчас-сейчас! — Зина перехватывает ее на ходу и по инерции продолжает кружить по кухне и качать. — Бутылку уронил, сволочь, как же меня замучил уже.

Она тихо ворчит, но я разбираю ее слова. Сирена тоже постепенно затихает. Ага, мысленно записываем: кружить и качать, качать и кружить. Один пункт инструкции готов.

Возвращаюсь к ножам. Наточу один, на первое время хватит. Ближайшее важное дело — ужин.

— А как там Ульяна? — я вспоминаю про заболевшую девочку. — Может, ей надо чего?

— Миш… — Зина подходит так близко, что задевает мое лицо своими кудряшками. — Ты про кого?

— Эээ… Про Улю.

— Это которая Ульяна, да?

Медленно киваю. Зинино круглое личико вытягивается, глаза округляются и в них отражается такой испуг, что не удивлюсь, если за моей спиной торчит армия Хищников и Чужих. На всякий случай оборачиваюсь — никого. А вот ее физиономия становится еще страшнее.

Что не так? Гребаный Гондурас, что на этот раз я сказал не так? Дайте мне уже на всех, пожалуйста, инструкции!

И эта Зина еще со своими дурацкими реакциями. Заманала удивляться, начинаю уставать от ее скачущих эмоций.

— Я ведь еще в обед поняла, что с тобой что-то случилось! — срывающимся голосом выдает она.

Прикладывает к моему лбу ладонь, задерживается пухлыми пальцами на виске, поправляет волосы — мои! не свои, — и отходит чуть в сторону.

— Больно уж ты странный.

Она покачивает головой, будто укоряет меня. И почему-то думает, что я не замечаю, как она прикладывает пальцы, которыми трогала мой, к слову, лоб, к своему рту.

И кто из нас теперь странный?

— Я все поняла! — заявляет Зина тоном детектива, который обнаружил, что убийца — шофер. — Я знаю, что с тобой произошло. Я мигом.

Вручает мне Маняшу и исчезает из кухни. Как там правильно действовать в экстренных случаях? Кружить и качать. Пока мы куролесим по кухне, высматриваю в окно детей.

Сцена, которая разворачивается на площадке, почти один-в-один повторяет садиковскую. В песочнице кутерьма, в центре — Гоша, отжал у кого-то лопатку и сыплет во все стороны песком. Варя суетится рядом. Судя по жестам, пытается успокоить брата. Не уверен, что он ее слышит. Тошку нахожу на лавочке. Сидит рядом с бабульками, покачивает ногами.

Вся гоп-компания так и вышла босиком. Мысленно заношу в список дел пункт по поводу Вариных порванных сандаликов. Остальных заставить обуться будет попроще.

Маняша нашла себе развлечение — мои уши. Она теребит их, крутит и тянет в разные стороны. Но хотя бы на это время замолкает.

Сколько стоит минута тишины? Три прокрутки левого уха, одно мощное оттягивание правого, достать пальцами барабанную перепонку и отстучать на ней победный марш.

Продлять будете? С вас клок выдернутых волос.

Экзекуцию с прической прерывает Зинаида. Она вплывает важной птицей, следом появляется высокая дама, которая окидывает меня строгим взглядом.

— Здесь осмотрите или в комнату пройдем? — обращается к ней Зина.

— А вы кого осматривать собрались? Уля вообще-то в детской. Но у нее, вроде, температура спала.

Хотя осмотр врача не помешает, конечно. В том, что вновьприбывшая — врач, я почему-то не сомневаюсь. Уж больно цепкий и оценивающий у нее взгляд.

Обе женщины разом закатывают глаза и переглядываются.

— Что я вам и говорила, Елена Станиславовна. В стационар! Вот куда ему надо. А он тут с детьми возится…

— Зиночка, спасибо, но я сам решу, надо мне в стационар или нет. — Произношу фразу строго, но соседка от моих слов покрывается легким румянцем. Черт, на Зиночку, по ходу, среагировала.

— Мишенька, пойдем с нами, — произносит ласково. — Это ради твоего же блага.

— Пять минут, на большее я тебя не задержу. — Вторая дама мягко кивает. — Для вашего же блага, — повторяет.

Зина поглядывает на часы. Половина седьмого. Даже представлять не хочу, через сколько часов мне удастся завалиться на кровать и забыть про сегодняшний день как про страшный сон.

— Девочку забери, — Елена Станиславовна «включает» врача, и Зина тут же подчиняется. Забирает Маняшу и выходит с ней из кухни.

— Я после работы, Миш, жрать хочу жутко. Давай-ка я тебя осмотрю быстро и уйду. Зина сказала, что ты с высоты сегодня упал. Дело опасное. Если сотрясение у тебя вдруг, то лучше и правда отлежаться. Только вот детей куда… По бабкам распихивать. Но надеюсь, обойдется.

Мягкими движениями она ощупывает мою голову.

— Тут не больно? — Нажимает на точки на шее.

— Нет.

— Голова болит, не кружится? Тошнило сегодня?

— Если только от голода. Я, Елена Станиславовна, тоже не помню, когда последний раз ел. Картошку вот жарить собрался.

— Картошка — это хорошо. — Заглядывает в зрачки и снова возвращается к затылку. — Себе что ли тоже пожарить. Шишка болючая?

— Есть немного.

— Зина сказала, что у тебя потеря памяти. Что последние дни не помнишь.

— Ну так, не все, конечно, кое-что, — отвечаю уклончиво.

— Это не страшно, все вернется. А вот то, что ты имя дочери забыл, уже посложнее будет. Неврологу бы показаться, да и в целом обследование пройти.

Я забыл имя дочери? Как, блин, ее звать-то могут?

Не так уж много вариантов полного имени у Ули. Ульяна, я так и сказал. Есть другие версии? Ульянио, Ульнанэ, Улико.

— Маняшку переодевала, — Зина появляется и сразу наполняет пространство собой и заботой. — Как наш больной?

— Ерунду не неси, — одергиваю ее. Соседка тут же вспыхивает и надувается.

А, может, у меня, то есть у прошлого Мишки, с ней было что? Слишком по-свойски она себя ведет. По-собственнически. У мужика пятеро детей, а она перед ним то краснеет, то бледнеет, то принимается указывать, что ему делать.

— Жить будет. — Елена ловит мой взгляд и вглядывается долго, изучающе, как будто хочет прочитать в моих зрачках ответы на свои вопросы. — Но если повторится что-то подобное, сразу ко мне. — Для убедительности поднимает вверх указательный палец. — Проверим тебе и голову, и память.

— Елена Станиславовна, спасибо вам огромнейшее! — Зина заискивающе суетится. — Улечку можете, пожалуйста, глянуть? Ей получше уже, но мало ли, что она еще учудить могла. Перед школой и так заболеть… Как же не повезло…

— Ты такая заботливая, Зинуль, — Елена оборачивается и строго кивает. — Наблюдай за собой. И особенно за тем, как быстро все вспоминать будешь. Несколько дней, и будешь прежним. Ох… Хотя лучше таким оставайся. — она машет на меня рукой. — Ты мне сегодня больше понравился, чем…

Она не договаривает и направляется в детскую. Иду следом. Уля сидит у стола в той же позе, что и Варя, и так же листает книгу. Осмотр этого пациента и правда проходит гораздо быстрее, чем мой. Она послушно открывает рот, рассказывает, что чай пить было больно, голова болит и горло тоже.

Елена уходит, мы остаемся в комнате вчетвером.

— Улечка, может, в кроватку? — спрашивает Зина заискивающе.

Уля кривится в ее сторону, но все же ложится.

— Ой, Манечке тут лучше не находиться, я в другую комнату пойду. — Зина выходит и мы остаемся с девочкой вдвоем.

— Посидишь со мной? — спрашивает она. — Болеть так скучно.

Присаживаюсь на край кровати.

— А ты думала, мультики весь день по телеку крутить будут? Конечно, скучно. Как тебя вообще угораздило летом простудиться?

— Я случайно… — она натягивает одеяло на лицо и зыркает на меня голубыми глазами. — Я просто хотела…

— Говори, что уж. Дело-то все равно сделано.

С минуту колеблется, потом все же откровенничает.

— Когда мы сегодня утром увидели, что мамочки нет, я так испугалась… — Уля начинает хрипло всхлипывать. — Ты ругаться будешь…

Заверяю ее, что не буду, осторожно беру за руку и чуть сжимаю ладонь. Мой жест ее успокаивает. Она вытирает глаза и продолжает.

— Я просто хотела, чтобы мамочка вернулась, понимаешь?

Пока не особо, но решаю кивнуть, чисто для поддержки беседы.

— Мы вчера мороженое когда ели, ты же мне говорил, чтобы я кусками не заглатывала.

Она ждет от меня подтверждения, и я киваю еще раз.

— У меня горло потом болело. Совсем чуть-чуть! — быстро добавляет. — И вот я утром подумала, что если я заболею, то она точно вернется. Она должна вернуться!

— И что ты сделала? Еще мороженого налопалась?

Я уже примерно понял возможный вариант событий, но надежнее уточнить у первоисточника.

— Ага, как будто у нас морозилка им забита, — бурчит обиженно. — Я лед погрызла… А потом воду пила ледяную. Но лед надежнее. Мамочка ведь придет, да? Она ведь знает уже, что я заболела?

— Уль… — снова беру ее горячую ладошку, накрываю своей рукой. — Я тебе честно скажу — сам не знаю. Я маму не видел столько же, сколько и ты. Но я думаю, что как только у нее получится, она сразу к тебе вернется.

— Только ко мне? — В ее голосе столько надежды, что я сожалею, что выстроил такие предположения. Кто знает, как эта девочка отреагирует. И куда делась мамаша? А если она больше никогда не вернется, а я тут обещания за нее раздаю…

— К нам всем. Но давай пока об этом не думать. Я тебе вот что хотел сказать. Ужин минут через тридцать-сорок. Потерпишь? Или хлеба тебе отломать?

— Ты готовить будешь? — спрашивает удивленно.

— Нет, теть Люсю попросим.

Ее маленький рот открывается и оттуда вылетают хрипы, похожие на смех.

— Давай-ка ты отдыхай, а я пойду готовить.

И заодно думать, как и куда весь этот детский сад укладывать. Пока я вижу только две кровати, причем не особо широкие. Во второй комнате был диван. Но не будем же мы спать на нем вповалку.

Подушек на кроватях многовато, да и лежат они с обеих сторон. Господи, дети валетом что ли спят? Какой же тут отдых, если в любой момент тебе может прилететь пяткой по носу. Плацкарт, а не детская комната.

Оставляю Улю и возвращаюсь на кухню. Зина тут же нарисовывается с Маняшей.

— Ох, и напугал ты меня, Мишенька… — причитает она.

— И чем же? — Прохожусь ножом по точилке и перехожу к картошке. Хватит лясы точить, пора делом заняться.

— Ну, когда ты Улю Ульяной-то назвал. Думала, все, пропал наш Мишка. Сам же ей имя привез, и тут бац — и забыл.

Да какое имя-то? Мне теперь и самому интересно, только как спросить-то, чтобы еще большую бучу не поднять? И откуда привез?

— Главное, пока в армии служил, в каждом письме Альке писал — родится дочка, назови Ульрикой. Вот она и назвала.

Ульрика? Серьезно? Варя, Маня и Ульрика — хороша троица. Если судить чисто по именам, ни за что не догадаться, что они сестры.

Сейчас еще выяснится, что Гошка — какой-нибудь Горислав или Гектор, а Тоха — вовсе не Антон, а Тобиус или Тошбек.

Уложу эту компанию и найду документы. Надо поскорее проверить, какие сюрпризы меня еще ожидают в этом новом мире.

В квартире тишина. Непривычное ощущение, учитывая сумасшествие последних часов. Мне не терпится броситься в комнату, поскорее найти документы и выяснить, кто я, что я, где работаю, когда родился-женился, сколько же на мне теперь висит ртов, может, еще кто-то в садике остался или уехал к бабушке-дедушке.

Уехал… Точно, было дело. Варя говорила что-то про Валерку, который в лагере. Очень надеюсь, что это какой-то просто знакомый Валерка. Хотя… Если он дорос до такой полусамостоятельной поездки, а остальные товарищи остались дома, то он должен быть постарше всех. Взрослый помощник мужского пола мне не помешает.

Подхожу к комнатам. Дверь в левую приоткрыта — на разложенном диване разлеглась Зина, по ней ползает Маняша и что-то тихо мурлыкает.

— Миш, ты? — Зина настороженно поднимается и неловко поправляет одежду.

— Я, кто же еще. Слушай, ты ведь в курсе должна быть…

— Да. Что случилось? — она снова не дает мне договорить и перебивает уточнениями. Выдерживаю паузу и взглядом даю понять, что торопиться не стоит.

— Подскажи, эту мамзель куда укладывать? — киваю на Маняшу, которая усиленно молотит кулачками по Зининому животу. — А то в детской не так уж много кроватей.

— Алька в коляске обычно укачивала, в ней же и оставляла. Или с собой, если она капризничает.

Не, с собой не вариант. Она такая маленькая и хрупкая. Задавлю ненароком во сне.

— А коляска где? — оглядываю комнату, вдруг пропустил, хотя транспорт этот все же заметный.

— Так внизу же у вас обычно стоит. Алька ее на ночь только поднимает.

— Рядом с великами?

— А ты в садик что, без коляски ходил? — Зина округляет глаза и сочувственно охает. — Как же ты их всех допер?.. Там же внизу сетка есть для вещей. И крючок для продуктов.

А сразу сказать не могла про коляску? К чему мне сейчас твои нравоучения. Теперь-то я вспоминаю, что за велосипедами стояло что-то красно-коричневое.

— Давай сбегаю занесу? — Зина поспешно подскакивает и направляется к дверям. Маняшина сирена тут же откликается ревом. Девушка возвращается, берет ее на руки и замирает в растерянности.

— Успеем занести, до ночи далеко еще. Пойду ужин готовить.

— Ты? — восторженно выдыхает Зина. — Сам? Все-таки будешь?

— Эм… а кто ж еще?

Вроде, обсуждали уже этот момент на кухне.

— Я думала, ты пошутил, — поясняет соседка. — Генка к кастрюле только за добавкой подходит. И то его обслуживать надо.

— Ну так не расслабляй мужика-то своего. — Непрошенный совет вырывается сам по себе, и, судя по изменившемуся лицу Зины, попадает в больное место. Она отходит к балкону, приоткрывает дверь и облокачивается о косяк. Ее плечи мелко вздрагивают.

— Я на кухне, если что. Побудешь еще с мелкой?

Зина кивает, но ничего не отвечает.

Пять детских ртов плюс мой, да Зинаиды. Раз она сидит с моим дитем, надо хотя бы покормить в благодарность. Итого уже семеро. Маловато картошки на такую толпу. Вытряхиваю из коробки, которую показывала соседка, еще с десяток клубней. В холодильнике нахожу начатую пачку сливочного масла, початую бутылку растительного и в еще одной стеклянной бутылке то ли скисшее молоко, то ли кефир. Это пока трогать не буду.

Наделаю бутеров с килькой — одну банку «урвали», несмотря на скандал в универсаме. Не царский пир, но глядишь, животы с голоду не скрутит

Под раковиной стоит ведро, наполовину наполненное бумажками и прочим кухонным мусором. Сгодится.

Между делом проверяю своих сорванцов. Тош-Гоша оккупировали горку, Варя с кучкой девчонок осваивают скакалку. Никто никого не убивает — можно заняться своими делами.

Чистка картофеля для меня — особый ритуал. В моей семье заведовала кухней мама, но картошка всегда была прерогативой отца. Он подходил к этому делу ответственно. Тщательно мыл клубни, долго точил ножи: один основной для чистки, второй поменьше — выковыривать глазки.

Мне доверял только вымыть уже очищенный картофель. Отец стряхивал с него воду, нарезал тонкой соломкой и прежде чем жарить, выпроваживал лишних зрителей с кухни.

Я тоже не люблю готовить при посторонних. И сейчас я особо рад тишине, в которой оказался.

Для такой горы картошки и сковорода нужна промышленных размеров. Наиболее подходящую нахожу в духовке.

Здоровая, тяжелая и… без ручки. Ну да, такой чугун ни одна ручка не выдержит. Ставлю ее на самую большую конфорку.

В углу подоконника стоит банка из-под кофе, наполовину заполненная сгоревшими спичками, там же нахожу и коробок. Дома у меня всегда была электроплита, но с газовой обращаться умею. На даче у родителей была такая.

Разжигаю газ, оставляю сковороду накаляться, а пока нарезаю картошку.

Мама периодически пробовала жарить ее сама, но у нее и близко не получалось к папиному рецепту. Он не выдавал свой секрет. Ей. А вот со мной как-то поделился.

Налить на дно совсем немного растительного масла, высыпать картошку на раскаленную сковороду, дать ей «схватиться» и сверху налить еще масла. Жарить на сильном огне, постоянно помешивая.

А вот и румяная корочка! Добавляю пару луковиц и… рыскаю по шкафчикам в поисках крышки. В тумбочке напротив «нашей» нахожу здоровую эмалированную кастрюлю. Крышка от нее идеально ложится на сковороду.

Оставляю на десять минут и спешу проведать свой детский сад.

Тоша лежит посреди песочницы, брат старательно закапывает его ноги. Варя крутится рядом, размахивая руками и что-то оживленно доказывая. Остальная детвора с интересом наблюдает за представлением.

Уля, Ульрика, язык сломаешь, пока выговоришь. Даже мысленно сложно произносить это имя. Лежит в кровати и что-то тихо бормочет кукле.

Зина выскакивает из ванной.

— Я там Манечкины вещи в ваш таз кинула, постирать бы. — Она преграждает дорогу и с ходу обозначает фронт работ. Смотрит на меня ожидающе, будто правда считает, что я прямо сейчас кинусь стирать детские вещи.

— Какие еще тазики? — отмахиваюсь от нее. — Дай мне с ужином сначала разобраться.

— Вещичек чистых маловато, говорю. Я посмотрела по полочкам. А корзина с грязным бельем у вас наоборот полная, так что ты бы стирку запланировал, сегодня как раз ваша очередь по графику. Ой… — Она таращится на сковороду и хлопает ртом. — Ты что наделал?

— Картошку жарю. Будешь?

— Это ж…

Она не успевает договорить. Входная дверь громко хлопает и коридор заполняет жгучий аромат.

— Мы в комнате подождем, — Зина скрывается так быстро, что я не успеваю спросить, что со сковородкой-то не так. Вроде, чистая была. Может, крышка к ней неправильная.

Так, посолить же!

Крупную соль нахожу в небольшом деревянном бочонке на столе с ярко-голубой клеенкой. Любят жители этой квартиры синие оттенки. «Наша» тумбочка без клеенки, зато выкрашена синей краской.

— А ну немедленно поставь соль на место! — Зычный голос Людмилы раздается за ухом.

— Ваша что ли? Простите, свою не нашел, пришлось одолжить.

— Моя! — соседка смотрит вызывающе. — Поставь, где взял, вор!

— Вор? А вы не перегибаете ли? — Отворачиваюсь к плите и помешиваю картошку, чтобы соль разошлась.

— Что ты натворил? — Людмила переходит на ультразвук. Судя по ее тону, я накрошил на ужин ее бриллиантовое колье, если у нее такое имеется.

— Можете орать, пожалуйста, потише. Еще пару минут, и я смогу ответить на все ваши вопросы.

Мой спокойный тон производит эффект катапульты для Людмилиных нервов.

Она подскакивает к плите, вырубает конфорку, хватает тряпку, которой я придерживал сковороду и размахивает ею у меня перед носом.

— Это же мое! — чуть не плача заявляет она. — Как ты посмел прикоснуться к моим вещам?

— Картошечки хотите?

Моя усталость достигла такого уровня, что сил спорить, противостоять и что-то доказывать просто больше нет.

Людмила хлопает глазами и становится похожа на Зину, которая уже раз десять за день замерла и удивленно на меня вытаращилась.

— Я… Это… Полотенце… Фамильное! — пафосно пыхтит соседка. — Только по праздникам!.. А ты посмел…

— Пять минут настоится и можем садиться ужинать. Несите тарелку.

Людмила Как-то-ее-там надувается шаром, взрывается молнией, выхватывает из моих рук влажную от пара, застиранную тряпку, которую она гордо именовала фамильной ценностью, и убегает в свою комнату, чуть не выломав амбарный замок.

— Па-а-апа! — за окном раздается резкий крик. Срываюсь к окну — так и есть, один из близнецов лупит палкой какого-то пацана, тот в свою очередь тянет за руку второго брата. Варя пытается их разнять и зовет меня.

Бегу во двор. При виде меня драка тут же распадается, зрители разбредаются, а моя троица начинает в голос канючить на тему «можно, пожалуйста, погулять еще».

— Не можно! — Мой ответ звучит резковато, но я настолько подзадолбался, что на переговоры нет ни малейших сил. — Ужин на столе.

— Ой, а это у нас так вкусно пахнет! — Варя втягивает носом и улыбается. Тошка замирает. На этот раз я уверен, что правильно определил близнеца, потому что второй товарищ все еще размахивает песочными принадлежностями и никак не может угомониться.

— Твое? — киваю на его добычу.

— У Славки отобрал, как обычно, — отвечает за него брат.

— Верни и дуй домой.

— А погулять еще капельку? — Гошка подключает к переговорам просящий взгляд.

Оглядываю детей — сколько же в них песка… Это ведь они сейчас всю уличную пыль и грязь домой потащат.

— Договорились. Но только капельку! Как только крикну в окно, что домой пора, сразу же идете.

Мальчишки убегают с радостными воплями, а Варя удивленно смотрит на меня.

— Ты сразу в ванную, — поясняю ей свой план. — Как только выйдешь, этих загоним. А то вы всю квартиру затопчете.

— Прямо сейчас идти купаться? — уточняет она. — Не перед сном? А теть Люся разрешит?

А она-то тут каким боком?

— Тебе нужно ее разрешение, чтобы искупаться? — Мне явно нужно больше информации об этой странной женщине.

Есть один момент, который я не учел — а вдруг она тоже какая-нибудь родственница? Допустим, та женщина, которую дети назвали бабушкой, моя мать, а вот эта тетьЛюся-муся — Алевтины. Нет, ее тетка, раз Варя так к ней постоянно обращается. И тогда уж на правах старшей родни она, возможно, и вообразила себя главной по квартире.

Вытаскиваю из-за великов коляску, чтоб два раза не ходить. Оставляю ее в коридоре у своих дверей — надо будет позже колеса протереть. Отправляю Варю купаться. С кухни доносится грохот. Что там еще случилось? Генка все так же дрыхнет на кровати, даже позу не поменял. Остается Людмила.

Вот же зараза! Сняла крышку со сковороды, схватила ее своим драгоценным полотенцем и тащит ее к мусорному ведру.

— Вы что делаете? — возмущаюсь и пытаюсь перехватить сковородку. Она уже не раскаленная, но чугун остывает долго.

— Забираю свою вещь! — гордо заявляет соседка.

— Это же еда! Дайте переложу хотя бы. — Отвлекаю ее разговором, хватаю мокрую тряпку, которая висит на краю раковины, и вцепляюсь ею в сковороду. — Немедленно отпусти!

— Отпустите! — поправляет меня и нагло ухмыляется.

С силой дергаю посудину на себя, Людмила пошатывается, и этого мгновения мне хватает, чтобы опустить наш ужин обратно на плиту.

— Я никому не позволяю прикасаться к своим вещам. — Шипит по-змеиному. — Немедленно верни мне мою сковородку!

— Хорошо. — Отвечаю с нажимом. — Делайте с картошкой что хотите.

На этих словах она удивленно замирает и прислушивается.

— Но тогда на вас сегодня ужин. Приготовите его на всех моих детей. Да-да, на всех пятерых, — добавляю жару, чтобы ее физиономия вытянулась еще сильнее. — И на меня заодно.

— Эта сковорода денег стоит.

Судя по ее презрительному виду, мое предложение ей категорически не понравилось.

— У вас есть в запасе еще пакетики с супом? Вы тут готовить собирались. Нам семь порций. Зину считаем тоже.

Людмила кривит лицо, но медленно убирает руку и свою пафосную тряпку с края сковородки.

— Так-то лучше. Благодарю. Верну через часок.

Перехватываю удобнее и утаскиваю отвоеванный ужин в свою комнату. Мало ли что этой собственнице еще в голову взбредет.

— Пап, — Варя осторожно выглядывает из-за двери. — Мы теперь кушать не будем?

— Будем, конечно. Накрывай на стол!

— Так я еще не купалась же…

— А чего ждешь?

— Воду надо включить. Колонку. И полотенце нужно. Нам мама всегда давала.

Перепоручаю бытовуху Зинаиде, она довольно подскакивает. Маняша радуется при виде коляски. Сажаю ее — вот так сюрприз, сирены больше нет.

А девочка крупновата для такой модели. Насколько я видел чужих младенцев, в «лежачих» вариантах перевозят совсем малышей, а подросшие дети, которые уже умеют хотя бы стоять, ездят в сидячих колясках. Может, у нас и такая есть? Просто я ее тоже не заметил.

За окном наступают сумерки. Нахожу на стене выключатель, черный узкий рычажок, и в комнате загорается одинокая лампочка. Видимо, совсем хреново живут эти люди, если у них нет денег на самую обычную люстру. А, может, просто руки не доходили до украшения жилья? С такой-то толпой детей.

Маняша пытается подняться в коляске. Опасное это дело — навернуться с такой неудобной «посудины» проще простого. Беру ее на руки и иду проверять, как там дела.

Из ванной доносится шум воды. Отлично, первый номер почти готов. Можно звать остальных.

Зина стоит рядом с колонкой, мелкая сразу же тянется к ней. Передаю пассажирку и кричу в окно:

— Тоша, Гоша, быстро домой!

Тошка тут же поднимается с лавочки, на которой разлегся звездой, и ковыляет в сторону подъезда, вяло, но хотя бы движется. Гошка посылает в ответ протяжный крик «можнопожалуйстапогулятьещепятьминуточек».

— Можно, — машу рукой, — только ужинать начинаем без тебя.

Через минуту оба близнеца уже стоят под дверями ванной комнаты. Варя выходит и выносит им полотенце.

— Справитесь сами? — Не уверен, что такие мелкие пацаны смогут сами помыться, поэтому решаю уточнить.

— Я помогу, — Варя спешит на помощь и ныряет за дверь вслед за братьями.

Фуф, половина работы сделана.

Зина все так же стоит у колонки, только теперь рядом с ней оказывается Людмила. Между ними происходит странная игра. Люсьен попеременно тянет к ней руки, а Зина покачивается из стороны в сторону.

Со стороны кажется, будто одна из дам хочет обнять другую, а та уворачивается.

— Что у вас тут за хрень? — не выдерживаю я. — Странный танец.

— Мне мешает шум воды! — гордо заявляет Людмила.

— Что мешает? Вы серьезно что ли?

Колонка гудит, вода льется, но чтобы прям мешало? Чую, хлебнем мы с этой тетушкой еще и не раз.

— Да! Выключите немедленно! — истерично отвечает она. — Алевтина всегда набирала один таз и умудрялась всех искупать в этой воде.

— Вы сейчас серьезно? — От абсурдности ее претензий у меня даже пропадает желание с ней ругаться.

— А сколько вы воды тратите, вы считали? — она упирает руки в бока и пытается, видимо, ухайдокать меня своим грозным взглядом. Ну да, конечно, я прям разбежался воду выключать.

— Воду мы оплатим, не переживайте.

Люсико и не думала переживать. Она резко разворачивается и выкидывает правую руку в сторону колонки. Зинаида в своем углу не дремлет и мгновенно отбрасывает неприятеля на исходную позицию.

— Вы у меня еще взвоете! — поверженная соседка гневно выписывает мне пророчества. — С вашим расхлябанным подходом у вас вырастут хулиганы!

Пусть так, но это будут мои хулиганы. Вода выключается, в коридор вереницей выплывают чистые одинаковые мальчики и скрываются в детской.

— Спокойной ночи, Людмила Мирославовна.

Моя вежливость пробуждает в ней новый виток ярости.

— Извините, но на ужин вы больше не приглашены. Пошли, Зин.

Зинаида не заставляет себя просить дважды.

— Как ты ее…! — восторженно произносит она, когда мы оказываемся в зале. — Я бы никогда так не смогла.

Она стоит ко мне слишком близко, и на этот раз не суетится. Дамочка, у меня вообще-то жена и пятеро по лавкам. Давайте-ка отложим томные взгляды хотя бы на другой день. А сейчас мне просто хочется пожрать наконец.

Дети кучей вваливаются в комнату, Зина тут же становится собой — внимательная заботушка, которая готова заменить им мать.

Варя мигом притаскивает тарелки и вилки, подает мне лопатку, достает хлеб и доску. Под столом у нас, оказывается, есть тумбочка, в которой и хранится это богатство. Удобно.

Зина пытается отказаться от ужина, но мы толпой уговариваем ее остаться.

— Ты меня нереально сегодня выручила! — Моя благодарность искренняя, но, ёжкин дрын, с этой кудрявой соседкой надо быть настороже. Любое более-менее приятное слово она воспринимает чуть ли не как признание в любви.

— Папочка, а ты совсем не так пожарил картошку! — настороженно выдает Варя. Остальные галчата замирают с вилками и ждут моей реакции.

— Разучился, что ли? — подмигиваю ей.

— Нет. Наоборот! Как-то даже вкуснее стало.

Спокойный семейный вечер. Наконец-то тишина и идиллия.

Ага, разбежался. Спокойным наш ужин был в первые пару минут. Дальше началось коллективное представление.

Близнецам вкусно, но нужно обязательно одинаковое количество кусочков картофеля на тарелках. К тому же выяснилось, что считать они особо не умеют, поэтому требуют меня, сестер и заодно Зинаиду бросить свои дела и кинуться им на помощь.

Уля с презрительным видом выковыривает лук. Удивляюсь, как она вообще снизошла до нашего крестьянского ужина, с таким-то именем впору устриц требовать.

Маняша хватает картошку и пытается вмазать ее в Зинины кудряшки.

Варя гастролирует по всем тарелкам одновременно: одной помочь избавиться от лука, двум скандалистам добавить-убавить, соседке вытащить ее порцию из прически…

Я видел много послушных детей — в ресторанах, торговых центрах, кинотеатрах, в гостях. Они тихо сидят, достают по ломтику фри, аккуратно откусывают от бургера, лимонад не разливают, кетчупом не брызгаются.

Встречались, конечно, и такие, как мои сорванцы. Битва куриными ножками, салют из попкорна, конкурс на самый громкий визг. Но родители обычно этих шумных и активных товарищей быстренько куда-то уводили. Или сами в ответ орали на них так, что дети от страха замолкали.

А этих куда девать? Уводить их мне некуда. Не выставлю же в подъезд. Орать — все же у меня не такая степень отчаяния, да и не уверен, что это правильный подход.

Семейную «идиллию» прерывает громкий стук в дверь. Пока встаю и иду ко входу, краем глаза замечаю, как сжимается Зинаида.

— Бабушка! — Уля хриплым возгласом определяет посетителя.

Это та самая женщина, которую мы встретили на пути из садика и которая своими придирками заставила сбежать милую воспитательницу Ирину.

— Здрасьте, теть Тань, — подает голос Зина. Вид у нее по-прежнему сконфуженный.

— Виделись уже. — ТетьТаня сурово припечатывает ее взглядом. — Ты до сих пор здесь крутишься?

— С детьми мне очень помогла, — прихожу на помощь девушке.

— А вы чем тут вообще занимаетесь? — родственница переключает внимание на стол.

— Ужинаем, — отвечаю за всех. Правильнее было бы сказать «коллективно сходим с ума», но я выбираю более щадящий вариант.

— Ты кормишь детей этим? — Она с таким ужасом выделяет последнее слово, будто я им камней немытых наложил и смазал все мазутой.

— Я, пожалуй, пойду… — Зина протягивает мне Маняшу, но посетительница быстро перехватывает девочку.

Мать ты мне или не мать, теща, тетка, старшая сестра, просто небезразличная родственница? Сестра вряд ли, но как понять-то? Я так и не добрался до документов и хоть каких-то записей.

— Мишенька… — женщина берет меня за руку и отводит к дивану. — Я тут вот что подумала…

Она смотрит с таким теплом и заботой, что я склоняюсь к первому варианту — мать.

— Давай-ка я Маняшу тоже заберу. Уля, прекрати это есть! — переключается на детей. — Я тебя нормальной едой покормлю! — и снова понижает голос. — Без Альки тебе сложно, я все понимаю… Мы с отцом тут вот о чем подумали. Приходите к нам завтра с утра, всеми. Как встанете, так и приходите. Хорошо?

Кивком выражаю согласие. Было бы замечательно вместе с приглашением получить и адресок, но в крайнем случае еще раз поиграем в «покажите мне дорогу».

— Отец-то как обрадуется! У него столько дел, столько дел накопилось. Ждал тебя чуть ли не сильнее Альки. В бане пол подправить, забор…

— Сам дурак! — список дел прерывает резкий крик Тошки. Близнецы от словесных перепалок перешли к телесной стадии выяснения отношений. Разнимаю драку, устраняя одного из участников. Одного пацана поднимаю и пересаживаю на свое место, а второго — на место Зины. Так они оказываются по разные стороны стола. Насупились и перекинули злость на общего врага, на меня то есть.

Минута тишины нам обеспечена. Возвращаюсь на диван.

— Что там с забором-то?

— Отец завтра объяснит, — машет рукой женщина. — Часиков в восемь приходите, все как раз успеете поделать.

Быстро мы перешли от «когда выспитесь» к «часикам восьми». В субботу к родне как на работу.

В комнате снова становится слишком суматошно, хотя ужин почти завершен.

— Улечка, собирайся, детка! Куколку возьми, если хочешь. Варя, Маняшины вещи мне собери. — Отдает приказания гостья.

Подмечаю, что к девочкам она обращается с разным тоном, но в чем причина такого отношения, пока не понятно.

— Уложишь-то сам? — участливо спрашивает у меня.

— Конечно! — Я поспешно соглашаюсь, проведя в голове несложные математические исчисления.

Пять минус два равно три. Одна Маняша со своим плачем может считаться за пару. А вместе с Варей, думаю, мы справимся с близнецами. Тем более, что Тошка уже практически клюет носом и согласен признать поражение в картофельной битве.

— Знай, что мы с отцом всегда на твоей стороне, — шепчет женщина мне на ухо.

А все не так уж страшно, как казалось изначально. У Мишки в комплекте с пятерней идет еще и набор бабушек-дедушек, которые вон, оказывается, готовы помогать. Мне хочется отблагодарить эту заботливую даму. Киваю и практически машинально произношу: «Спасибо, мам».

Мои слова производят странный эффект. Глаза родственницы наполняются слезами, подбородок мелко дрожит, она всхлипывает и вот-вот разрыдается.

— Господи… — выдавливает она, одной рукой прижимая к себе Маняшу, а второй трясет меня за плечо. — Я уж думала, не дождусь. У всех зятья как зятья, сразу тещ мамами называют, а ты столько лет тянул. Надо было Альке раньше вот так уехать, чтобы у нас наконец-то отношения наладились.

Матерь Божья, так она мне все же не мать. Малость неловко за «прошлого» Мишку. Если мы вдруг обратно поменяемся телами, ему придется многое за мной расхлебывать и переделывать на свой лад.

Если поменяемся, конечно.

Нам требуется еще минут десять, чтобы собрать детей и выяснить, какую игрушку лучше взять с собой.

— Дед в машине заждался уже, — беззлобно ворчит теща, подгоняя при этом Варю.

— Может, вы сами возьмете, что нужно. Вы же наверняка знаете.

— Варька соберет, не страшно, — отмахивается она.

— Бабушка, я мигом! — Эту фразу Варя за время сборов повторила раз десять. В ответ получила сухое «спасибо». Девчонку тут особо не жалуют. Надо бы выяснить, что за странное отношение.

Процессия собрана и следует к выходу. Бабушка по очереди чмокает внуков в макушки, гладит Улю, которая вообще-то и так идет вместе с ней. Берет у Вари сумку с вещами, открывает дверь, но не выходит. Оборачивается и внимательно осматривает комнату.

— Миша, диван надо на день собирать, сколько раз об этом говорила. И телевизор из розетки опять не выдернули. А если он взорвется?

— С чего ему взрываться-то?

— Покрывало я просила Алевтину постирать. У нее руки, вижу, не дошли. Тебе придется. И ковер со стены тоже перед осенью надо выколотить.

— Я разберусь и с коврами, и с покрывалами. Когда надо будет.

На мой ответ теща округляет глаза и удивленно на меня таращится.

— Тебя там в лесу твоем не заменили? — спрашивает. — Какой-то странный с этой вахты вернулся. Не такой…

Идите уже, пожалуйста. Дайте спокойно доесть и заняться уже своими делами. Блинский… еще ведь посуда! От этой мысли настроение падает еще ниже.

С улицы раздается громкий гудок. Теща спохватывается и суетливо обувается.

— Завтра ждем! — кричит уже из коридора. — К восьми или пораньше, если проснетесь. Не провожай меня.

Да я как бы и не собирался. Варя устало выдыхает, возвращается за стол и берется за вилку. Ее порция почти не тронута. Пацаны доели и завалились на диван. Тарелка Зины тоже осталась почти полной.

Выхожу в коридор поискать ее. Она стоит на кухне у окна, обняла себя за плечи, голову опустила. В ее кудряшках все еще картофельные украшения. Осторожно достаю самый крупный кусок. Зина вздрагивает, но ничего не говорит.

— Пойдем доедать, — нарушаю тишину.

— У вас так хорошо, — отвечает едва слышно. — Душевно.

— Это у нас-то хорошо? — мне становится смешно от ее слов. — Да там же сумасшедший дом!

В подтверждение моих слов из комнаты доносится грохот. Резко оборачиваемся с Зиной — в проеме, уперев руки в стены, стоит Людмила Батьковна.

— А я давно так и говорю — сумасшедший. Вас давно пора отселять всей шоблой. Размножаетесь, как муравьи, а воспитывать — так государство? Младшую вон в ясли сослали…

— Вытащите свой нос из чужой жизни. Может, тогда и в вашей произойдет что-то интересное.

Люся-важная-птица хватает клювом воздух, машет на нас руками-крыльями, но больше ничего не говорит. Наверное, поняла, что была неправа и таким образом приносит извинения.

Я устал от толпы надоедливых теток, каждая из которых считает своим священным долгом научить меня, как правильно жить и воспитывать детей.

Себя воспитайте сначала! А со своими орлами я и сам разберусь.

Мы с Зиной молча проходим мимо.

— Я сейчас. — Она подходит к своей двери, прислушивается, кивает сама себе и возвращается.

— Все еще спит? — спрашиваю без всякой подоплеки.

— Надеюсь, до утра продрыхнет, — отвечает печально. — Или выспится и будет ночью буянить. Задрал уже.

— Мультики-мультики! — близнецы оживляются при нашем появлении.

— Какие вам мультики, вы время видели?

— Десять минут девятого, — важно сообщает Варя. — Через двадцать минут «Спокойной ночи, малыши». Мама нам всегда включала перед сном. Так они лучше заснут, — сообщает мне по секрету. Но мальчишки ее и так не слышат. Прыгают по дивану и как болельщики скандируют «Мультики! Мультики».

— Это хорошо, — выдерживаю паузу и продолжаю, когда они переводят внимание на меня. — Значит, у вас есть целых двадцать минут, чтобы почистить зубы, сходить в туалет, надеть пижамы или в чем вы там спите, и успокоиться.

— В трусах и майках спим, — отвечают Тош-Гоши.

— Задача ясна? — вкладываю во взгляд всю строгость, которая осталась у меня к окончанию этого длинного дня.

— И что прям зубы чистить? Это обязательно? А я не хочу, — Тош-Гоши продолжают переговоры.

— Без чистых зубов и остальных дел никаких мультиков.

Варя собирает грязные тарелки и вилки и уходит с ними на кухню, близнецы обреченно плетутся следом, а Зина все это время скромно подпирает стенку у входа.

— Падай, — любезно отодвигаю табуретку. — Хоть доедим спокойно. Правда, остыло все.

Зина что-то бормочет, но садится и берет вилку. Пока жую, думаю, что там у нас дальше по плану. Что-то было насчет стирки Маняшиных вещей. И зубные щетки надо где-то раздобыть. В ванной комнате почти ничего нет. Да и самому в душ сходить не мешало бы.

— Так что скажешь? — Зина выдергивает меня из рассуждений.

— Прости, ты о чем?

Она хлопает глазами, смущается, но повторяет:

— Я сказала, что могу помочь уложить детей. Если Генка не проснется еще, конечно.

— А у тебя своих дел больше нет?

Зина надувается как хомячок, что-то бухтит и порывается встать. По ходу, я опять на больную мозоль. Что ж эти барышни такие нежные.

— Зин, я это, просто ж спросил. Без задней мысли.

— Есть у меня дела, — пыхтит, глядя в тарелку. — Смену вон пропустила сегодня. Надо отрабатывать теперь.

— Ты же говорила, что отгул оформила.

— За отгулы у нас не платят.

— А сколько смена стоит? Сколько тебе платят за день? — Мне становится неловко. Все же по моей вине она потеряла в заработке. — Я компенсирую.

— Чего? — возмущенно.

— За смену твою.

— Ничего мне от тебя не надо. — Она произносит фразу с такой гордостью и обидой, что мне кажется, что имела она ввиду совсем другое.

Не хочет брать деньги, найду способ отблагодарить.

— Спасибо за ужин, — Зина поднимается, берет тарелку и обиженно шествует с ней на кухню.

У меня то самое чувство: просчитался, но не понимаю, где. Помощница-соседка — это, конечно, замечательно, но не будет же она вечно тереться у нас в комнатах. Надо мне и самому учиться справляться с детским садом.

Иду проверять детей. Варя уже… домывает посуду! Выхватывает у меня из рук грязную тарелку, сует под горячую воду и возит по ней тряпкой.

Тош-Гоши висят на подоконнике и бурно обсуждают, почему некий Косой все еще сидит в песочнице.

— Зубы почистили? — строго спрашиваю. Они тут же спрыгивают на пол, поворачиваются и замирают. — Бегом за щетками и пастой и мухой в ванную!

Заодно посмотрю, где вы храните мыльно-рыльное добро. Ага, в той же тумбочке, что скрылась под обеденным столом в комнате. Гошка шустро хватает стакан со щетками и довольный летит в ванную.

— Я хотел нести! — обиженно ревет брат и бежит следом.

Да ё-маё! Задрали ругаться из-за каждой ерунды. Догоняю и устанавливаю очередность.

— Ты тащил стакан в ванную, — тыкаю в пацана со щетками. — А ты, — говорю второму, — понесешь его обратно. Усекли?

Одновременно кивают и, толкаясь, тянутся к кранику. Мда, найти повод для спора у этих товарищей точно не проблема.

Варя протирает тарелки и складывает их в стопку.

— Умница! — провожу ладонью по ее голове.

— Правда? — восторженно переспрашивает.

— Конечно! Посуду помыла — самая большая молодец!

Я в принципе не особо мастак делать комплименты. Тем более хвалить детей, но мои слова производят на нее впечатление, будто я вручил ей золотую медаль, а не сказал ласковое слово.

— Беги умываться. Мультики сами себя не посмотрят.

— Ты так забавно говоришь, — хихикает она, пожимает плечами и убегает.

Черт, сковорода же! Люсь-муся не простит, если я не верну в чистоте и сохранности ее добро. Притаскиваю с комнаты этого чугунного кабана и… впадаю в ступор. А как его мыть-то? На кухонных столах нет ничего, похожего на привычные мне средства для мытья посуды. Варя мыла тарелки просто тряпкой. Жирную сковороду я вряд ли отмою под краном.

Со студенческих времен помню дешевый способ — налить в сковороду воду, поставить на газ и закипятить. Все.

Получилось не идеально, но жир растворился и отошел. Ополаскиваю под водой и засовываю в духовку.

Дети уже в зале, сами включили телек. Освободили на сегодня меня от этой почетной обязанности. На верхней полке шкафа нахожу полотенце. Сгоняю пока в душ.

Стакан со щетками дожидается меня на раковине. А крику-то было, кто куда его понесет.

Из пяти щеток три влажные. Сухие — желтая и коричневая. Я более чем уверен, что моя — самая невзрачная, но для верности уточняю у Вари.

— Ой… — расстроенно отвечает она. — Мама свою красную забрала… А я и не заметила.

Ну вот, опять настроение на нуле. Терпеливо жду, когда она успокоится и пояснит по остаткам.

— Желтая Улькина.

— Коричневая, значит, моя.

Слегка кивает и возвращается к телевизору. Пацаны притихли и следят за резиновым поросенком.

— Хрюша, Степашка, Филя, Каркуша, кто там еще есть? — решаю блеснуть знаниями малышовой передачи.

— Что за Каркуша? — близнецы отрываются от экрана и ждут ответа. Память, давай, помогай. Когда там эта ворона появилась? Неужели позже семьдесят восьмого?

— Это я с другой передачей спутал. Не важно.

Мой отмаз прокатывает. На экране начинается серия «Ну, погоди!». У меня есть минимум пять минут сбегать помыться.

Душевая лейка не работает. Хреново. Как же дети-то мылись? Хотя… они мелкие, могли и под краном.

Колонка еще горит. Открываю воду, чуть сливаю, залезаю в ванну и становлюсь на коленки под краник. Этому заведению я и трех звезд не поставлю.

Ваха-муха, что за хрень⁈ Вода резко становится холодной, а затем ледяной. Вырубаю кран.

— Я предупреждала, что мне мешает ваш шум! — довольно вопит Людмила Хренославовна. Вот ведь противная коза.

Я наполовину в мыле, не буду же в таком виде бегать колонку включать. Тем более, просить Зину караулить ее для меня.

Открываю кран, делаю небольшой напор и смываю остатки мыла. Выхожу — на кухне, естественно, никого.

Ладно, бухгалтер, милый мой бухгалтер, хочешь войну, будет тебе война.

Возвращаюсь в комнату, а там — телек трещит помехами, на диване три разморенных тела, делающие вид, что заснули. Трясу Варю за плечо, бормочет в ответ что-то неразборчивое.

— Вы что, правда, уснули что ли? И как мне вас перетаскивать?

Или… оставить тут? Дети завалились поперек дивана. Варя слева, пацаны по центру. Если я справа пристроюсь и подожму ноги… Неудобно, конечно, но что делать.

А как же документы? Нет, надо этих товарищей по их койкам растаскивать.

Открываю обе двери, поправляю кровати: взбиваю подушки, откидываю одеяла. Первой переношу Варю. Она чуть ворочается на руках, но не просыпается.

Первый близнец тоже в храпака, а вот второй чуть приоткрывает глаз, когда я беру его на руки.

— Интересно, кто из вас с братом заснет быстрее, — задумчиво говорю сам себе. Глаз тут же захлопывается, нос принимается усиленно сопеть и до кровати доходим без попыток саботажа.

Мне несколько странно укладывать детей валетом, но сегодня реально другого выхода не вижу. Им бы двухъярусные койки, было бы проще и место экономится.

— Пап… — раздается сонное. — Я так рада, что ты вернулся…

И тишина.

Возвращаюсь в свои апартаменты. Сон как рукой снимает. Первым обшариваю шкаф в кладовке. Ничего, похожего на документы. На нижней полке серванта нахожу светло-коричневую кожаную сумку.

А вот и они, раскрыватели правды о моей личности. Ну-с, приступим.

В сумке, которая когда-то много лет назад наверняка была модной дамской сумочкой, напиханы документы. Их как будто вытряхнули, перебрали, а потом небрежно засунули обратно. Торопились? Или в этом семействе не принято держать важные бумаги в порядке.

Вытаскиваю стопку на диван, красные корочки, серые, темно-синие. На деле их оказывается не так уж много на такое большое семейство. Хотя, может, есть еще какое-то место, где хранится другая часть.

Паспорт среди всей этой кучи всего один. Темно-красная обложка, края чуть обтрепаны, будто его долгое время таскали в заднем кармане.

Медленно читаю каждую строчку.

Паспорт гражданина Союза советских социалистических республик.

Потапов Михаил Евгеньевич.

Надо же, имя и отчество совпали. Весьма удобная опция. Фамилия забавная — Потапов. Представляю:

— Дорогой, у нас будет мальчик! Какое же имя подойдет к нашей фамилии?

— Давай Мишкой назовем. Михайло Потапыч — клево же звучит. Кликуха для школы готова.

— А когда у него дочка родится, уломаем назвать ее Машенькой.

— Да ты сама креативность!

Ладно, спасибо, что Потапом не назвали.

Переворачиваю страницу. Дата рождения — десятое сентября тысяча девятьсот пятьдесят второго года.

Фига се! Мне двадцать пять лет, четвертной юбилей и… у меня уже пять детей. Реально? Пять в двадцать пять. О чем эта безумная парочка только думала…

Эх, Мишка, когда ж ты успел настругать такую толпу детишек. А сколько, кстати, лет Алевтине? Мало ли, может, он взял в жены взрослую даму с кучей ребятни. И из этой толпы его — только младшая. Как раз та самая Машенька.

Ну, максимум близнецы. Вторая девочка внешностью выбивается из общего семейного образа, но это вполне может объясняться тем, что дети похожи на мать, а она — на отца. Если они не мои, конечно.

Держать в руках свой главный документ весьма волнительно. Провожу пальцами по затертым страницам. Этот паспорт явно повидал в своей жизни многое.

В коридоре раздается грохот. Хлопает дверь, слышу шепот. Он прерывается грозным хрюкающим рыком.

— Жрать давай! Быстро!

— Нечего пока. Угомонись уже. Готовлю. — Женский голос отвечает тихо и испуганно.

— Ах, ты ж стерва!

Ну, понятно. Проснулся оголодавший Геннадий. Бушует, требует внимания. Странно, но Люси-пусины возгласы я не слышу. Душ я принимал не так давно, воду было еле слышно, но ее шум сводил соседку с ума. А на действия буйного Геннадия она реагирует ровно никак. Наверное, увлеклась своими бухгалтерскими делишками или уснула так крепко, что никакой сосед ее не поднимет.

Грохот повторяется, теперь он похож на звук упавшей металлической крышки. Как бы дети не проснулись. Выхожу в коридор, прикладываю ухо к двери нашей второй комнаты. Тишина. Дрыхнут.

На кухне горит свет. Пахнет луком и жареным мясом. Генка сидит на подоконнике и пьет молоко прямо из бутылки. Зина суетится у плиты.

— Сейчас, еще минут десять потушится, и будет готово.

— Могла бы заранее приготовить. Опять балду гоняла? Жопа ты ленивая. — Он ржет над своей фразой, а Зина сжимается.

— Девушке не груби. — Облокачиваюсь на косяк, складываю руки на груди и сверлю его взглядом.

— О, суслон проснулся! — Генка в знак приветствия машет бутылкой, из нее в разные стороны брызжет молоко. Зина тут же бросается к раковине, хватает тряпку и вытирает пятна.

— Присоединяйся! — он кивает на подоконник рядом с собой. — Я ща добрый. Выспался.

— Не шуми, детей разбудишь.

— А тебе прям дело до них есть? Вот мне похрен на твоих детей. Тебе ведь тоже было похрен. Что изменилось? А… понял. Баба твоя свинтила. Самому теперь надо за выводком смотреть.

Он снова ржет. Медленно приближаюсь, встаю напротив и продолжаю смотреть в глаза.

— Ладно, че ты, — Генка снижает тон. — Я ж так, по-соседски.

— Это хорошо, что по-соседски, — кладу руку ему на плечо. — Давай ты заодно, ну так, чисто по-соседски, убавишь свой звук и будешь говорить тихо-тихо. А еще лучше — молчать. Изъясняться знаками.

— Чего делать? — он икает и непонимающе хлопает глазами.

— Рот закрыть и кивать. Усек?

Внешне я выгляжу спокойным, но внутренне готов к любому развитию событий — к удару рукой, ногой, головой, даже к тому, что бутылка полетит в мой череп или в горло вонзится «розочка». Но то, что происходит дальше, вводит меня в ступор.

Генка расплывается в улыбке, ставит молоко рядом с собой, спускается на пол и хлопает меня по плечу. Точнее, пытается похлопать, потому что я мгновенно перехватываю его кисть.

— Миш, ты чего? — удивляется он. — Я ж тебя обнять хотел.

С какого хрена такие нежности? Зина удивлена не меньше моего. Поворачивается и смотрит то на меня, то на Генку.

— Че? Не могу, что ли? Я ж думал, ты такой же фуфлон, как раньше был, а ты, оказывается, мужиком стал. Тебя там в лесах топором по башке не стукнули случайно?

Он снова ржет, но уже тише, даже рот ладонью прикрывает.

Не знаю, как реагировать на такое дружелюбие. С одной стороны, с соседями лучше быть в ладах, а вот с другой — такой дружбан мне в окружении точно не нужен.

— Зинка, накладывай давай! Шевелись побыстрее. Мы тут пожрем, на Мишкином столе. — Шатаясь, он идет к раковине, пьет прямо из-под крана, двигает табуретку к синему столу, садится и знаком показывает, чтобы я тоже сел рядом.

— Я поел, спасибо, — вежливо отказываюсь.

— Не по-соседски, братан. — Он смотрит укоризненно. — Только общаться нормально стали, и ты вдруг линять.

— Миш, может, правда, поешь? — Зина выдавливает короткую улыбку и поводит плечом.

Обижать ее мне не хочется. Полдня помогала мне с детьми, даже с работы вон отпросилась. Посижу минут пять и отбуду в свои апартаменты.

— Зинка, бутылку принеси! И жрать нам побыстрее! — Генка пытается говорить грозно, но за тоном следит и пока не буянит.

Зина скрывается в комнате, Генка опирается руками о стол, опускает голову, ерошит волосы и мычит.

— Я ж ради нее сюда переехал. Ради Зинки, — мычит он. — Мог бы с матерью в деревне доживать. Там огород свой, картоха есть, огурцы, хрень всякая. И на бутылку заработать раз плюнуть. Я на тракторе, знаешь, как могу? Хоть че вскопать. Но как ее бросить-то?..

Зина возвращается, ставит перед нами бутылку, два стакана и тарелки. Накладывает мясо, режет хлеб и отходит. Теперь она занимает позицию возле окна.

Генка накидывается на еду, засовывает в рот кусок, швыряет вилку на стол, откупоривает бутылку и наливает в первый стакан.

— Я не буду, — прикрываю второй ладонью.

— Не уважаешь? — Пьяная буря поднимается и… тут же стихает. Генка переводит мутный взгляд с меня на Зину, прищуривается и довольно цокает. Если бы не его чавканье, я бы, наверное, смог услышать, как скрипят его мозги.

— В комнату сгинула, — кидает он Зине. — Быстро.

Она не заставляет просить себя дважды.

— Идейка мне тут одна пришла, — Генка трет подбородок, внимательно меня осматривает и подмигивает. — Ну, ты понял? — ржет мне на ухо.

— Что я должен понять? — От соседа несет перегаром, что я невольно отклоняюсь назад.

Меня начинает утомлять это общение, да и есть особо не охота. Пробую кусочек мяса — не дожарено. Отодвигаю тарелку, Генка синхронно пододвигается ближе ко мне.

— Выпей, а? — шепчет он пьяными парами. — У меня тут такое дело. Без глотка первака не пойдет.

«Первак, первак!» — в памяти всплывает история, рассказанная Варей. Насущные проблемы временно вытеснили ее на дальнюю полочку. Что ж, настала пора разобраться.

— Насчет первака, — начинаю свою речь, но Генка громким шиком прерывает меня.

— Погодь ты с этим делом. Поважнее есть, — он кивает в сторону коридора. — Как тебе Зинка?

— В смысле? — Его вопрос звучит настолько внезапно и нелепо, что я теряюсь.

— Ну, как баба? Хороша же?

— Хороша. — Я все еще не знаю, какая между ними степень родства, поэтому решаю пока отвечать неопределенно.

— Забирай! — Генка шлепает ладонью по столу.

— Что значит, забирай? Куда?

Замечаю в коридоре шевеление. Двери, которые я вижу со своего места — Люсину и наши — закрыты. Значит, Зинка уши греет.

— Замуж бери. Твоя ж сбежала. А Зинке в девках сколько еще сидеть? Я свою сеструху абы кому не отдам. Уроду там какому или ваще.

Ага, значит, все-таки сестра. Почему-то испытываю облегчение от этого факта. Уйти от брата гораздо проще, чем от мужа.

— Значит, сватать ее приехал? — произношу мысли вслух, но Генка принимается подробно расписывать, как именно он планирует улучшить жизнь сестры, что уже для нее сделал (ничего) и как быстро надеется выдать замуж.

Меня ждет стопка документов, а я тут слушаю историю о братских намерениях соседа.

— К детям пора, — поднимаюсь, но он хватает меня за руку.

— Она ж по тебе сохнет, — быстро шепчет. — Я давно заметил. Да и ты, небось, видел сам. Дура ж она, не признается. А я умный, все вижу! При Альке-то не смела мужика отбивать, хотя я ей говорил — нефиг строить из себя. Бабе ж проще — жопой покрутила, и мужик в кармане.

— Ген, спокойной ночи.

Рывком высвобождаю руку и иду в свою комнату. Коридорная тень быстрым ветром скрывается в дальней комнате.

— Ну и дурак! — Генка беззлобно кидает мне вслед свой вердикт.

Сестры, невесты, самогонки, соседи — все отходит на второй план, как только я оказываюсь наедине со стопкой документов.

Паспорта Алевтины не нахожу. Перебираю еще раз — нет. Хотя чего я удивляюсь. Человек скрылся, конечно, это проще делать со своим главным документом.

Его отсутствие огорчает меня. Если она взяла паспорт, может, уехала куда-то далеко? День был настолько суматошным, что у меня не было возможности как следует обдумать свое положение и в целом отношение к матери детей, которые мне достались.

Знать бы причину, почему она сбежала… И побег ли это? Может, просто уехала по делам. Но если так, то мать ее наверняка бы знала. А она вела себя так, будто не в курсе.

Кстати, вполне ведь может быть, что реальный Мишка знал причину… Допустим, они договорились между собой, что Алевтине нужна передышка. Если его не было полгода, а она тут одна возилась с кучей ребятни, вполне понятно, что человек задолбался и хочет отдохнуть. Может, Мишка вообще сам ее отправил куда-нибудь в санаторий или на море.

Учитывая реалии советских отношений и в целом принятых норм, эта версия кажется мне маловероятной, но она все равно немного успокаивает.

Уехала и уехала. Рано или поздно вернется. Детей жалко, конечно, но для меня она — посторонний человек.

Пачка детских свидетельств о рождении перевязана длинным застиранным шнурком. Открываю по порядку.

Потапова Варвара Михайловна, родилась второго июня тысяча девятьсот шестьдесят девятого года.

Путем нехитрых вычислений понимаю, что Варвара Михайловна была зачата в районе пятнадцати-шестнадцати папкиных лет. Мда, куда ж смотрели глаза родителей этой безумно плодящейся парочки.

Потапова Ульрика Михайловна, родилась двадцатого августа тысяча девятьсот семьдесят первого года.

Госпожа Ульрика фон Бароновна только что отметила семь лет. Ох ты ж, ежик… Через неделю первое сентября. А это значит, что у меня на руках две школьницы. Уля идет в первый, а Варя, скорее всего, уже в третий, раз у них два года разницы.

Что там для школы нужно-то? Ранцы, формы, тетради, ручки и прочая мелочевка. Завтра надо будет навести ревизию в детской комнате, оценить масштабы бедствия. И список составить, что нужно докупить.

Докупить, твою мать. А за что? Деньги я ведь так и не нашел. Откладываю документы и начинаю более тщательный обыск.

Начать решаю со шкафа. Все же там мне хоть трешка попалась. Достаю стопку постельного и по очереди перекладываю каждую простынь и наволочку. Ничего. Среди рубашек и белья тоже ноль. И в ящике с носками хозяева заначку не хранили.

Где же вы, красные червонцы, синеватые пятерки, а в идеале — фиолетовые двадцати пяти рублевые банкноты? Нету… Шиш тебе, Миша.

Перехожу к правому отделению. Там по-прежнему висит одинокий пиджак. Еще раз ощупываю все карманы — и там фига, а не деньги. Ага, внизу две коробки из-под обуви! В первой — мужские коричневые туфли с россыпью мелких дырок на верхней части. Такие же угробищные, как и шкребы, в которых я сегодня пробегал полдня.

Вторая коробка легкая. Беру ее в руки — внутри что-то громыхает. Хоть бы, хоть бы, хоть бы!..

Я всю жизнь к деньгам относился не то, чтобы безразлично, скорее, нейтрально. Зарабатывал по необходимости.

Нужно где-то жить? Упрусь рогом, но заработаю на жилье. Машина барахлит? Не вопрос, костьми лягу, но добуду денег. Развожусь, а жене негде жить? Забирай, бывшая родная, хату. А я — в двойную смену, бабки собирать на новую.

Но если есть крыша над головой и закрыты все базовые вопросы, смысл большого заработка для меня терялся. Мне не нужно две квартиры и машина, которая круче только тем, что просто круче. Да и в одежде я всегда был непривередлив.

А сейчас пятерня… Пятеро, мать его, детей, которых надо кормить, учить, одевать, развлекать. Да и жить где-то в нормальном просторном удобном месте, а не в этой конуре с соседями-самогонщиками, полоумными тетками и непристроенными родственницами.

Возвращаюсь с коробкой к дивану. Пока несу, чуть потрясываю ее в руке. Едва слышный стук. Копилка там что ли? Мелочь, конечно, тоже не плохо, но даже в Советском союзе на копейки долго не протянешь. Еще раз трясу коробкой — а теперь ничего. Стучат в дверь, оказывается. Когда ж эта коммуналка угомонится уже.

— Мишенька, не спишь еще?

Зина, как же не вовремя.

— А что это у тебя тут? Документы решил перебрать? — Она огибает меня и прошмыгивает в комнату.

— Зин, что хотела-то? Я тут занят немного. — Мой вопрос звучит не особо вежливо, но в одиннадцатом часу, да после такого насыщенного дня мне не до церемоний.

— Да я просто… — садится на край дивана, мнется и явно ждет от меня какой-то реакции. — Ну, я про то, что тебе… Да, впрочем, не важно! — поправляет кудряшки. — Мне Алевтина книжку обещала, не успела отдать. — тараторит. — Про женщину одну.

— Книжек миллион, и все они про женщин. — Я многозначительно обвожу комнату взглядом. Литературой здесь и не пахнет. Я и сам не особо поклонник печатной продукции, но пару исторических детективов за отпуск обычно прочитывал.

— «Дама в саване», вроде, называется.

— «Дама с собачкой», может?

— Нет, там одежда была! — Зина поднимается, подходит к серванту, что стоит между диваном и балконом, и по-хозяйски начинает рыться на полочках. — Женщина какая-то. В красном, что ли. Вот, кстати, похожее!

Она достает стопку книг. Ага, все-таки не только детские есть в этом доме.

— А, нет, это «Джен Эйр» и про мушкетеров что-то. Ну и вкус у вас. Но я, пожалуй, возьму.

Сбавь обороты, милая, я и сам пока там все не прошерстил. А если там деньги? Спешу к ней на подмогу.

Зина мое соседство воспринимает по-своему.

— Генка мелет иногда такую чушь… — вздыхает она оправдательно, прижимая к себе книги. Прячет в них смущение. — Ты его не слушай. Дурак он. Сам не женат и от меня не отстанет никак.

— Комната твоя? — пытаюсь чуть оттеснить ее от серванта. Дай-ка сам сначала все тут проверю, а потом уже ты отбирай, что возьмешь почитать. У меня тут не библиотека вообще-то.

— Моя. — Зина поворачивается, поднимает свою кудрявую головку и мы оказываемся слишком близко друг от друга для приемлемых соседских отношений.

— Так выгони его.

Мой вопрос приводит ее в замешательство. Она хлопает ресницами, глубоко вздыхает и тихо охает. Под видом заботы возвращаю ее на диван, а сам снова к серванту. Между делом забираю у нее книги из рук и прячу на полку.

— Как жеж выгнать-то? — приходит в себя соседка. — Он ведь брат мой. Родной. Нас у мамки двое всего.

— Он же где-то жил до тебя. Сказал, что у матери в деревне. Там и работа для него есть.

— Жил. — Зина задумывается. — Но он ведь помочь хочет.

— А ты сама типа не справляешься?

Зина закусывает губу, печально вздыхает, берет в руки свидетельства о рождении и открывает одно из них.

— Забавно вы все же детей назвали. Ульрика. Одна на весь наш город, это уж точно. Если не на весь Союз.

— Зин, ты извини, но я сейчас несколько занят. Давай завтра договорим.

— Ой, да, конечно! — соглашается она, но… с места не двигается.

— Тогда спокойной ночи! — поднимаю ее за локоть и чуть направляю в сторону выхода. — «Женщина в белом», наверное?

— А? — оборачивается у двери.

— Книжка, которую ты хотела у Алевтины взять. «Женщина в белом» называется"?

— Точно. Какой же ты…

Ну, ёперный книжный клуб… Давай уже завершим наше заседание интеллектуалов и признаемся друг другу, что приходила ты вовсе не за книжкой.

— Зин, я как ее найду, так сразу к тебе. Договорились?

Распахиваю дверь. Дама не может более сопротивляться моей галантности.

Бегом к заветной коробке. Ну же! Скидываю крышку — пионерский значок, треснутое зеркальце, синяя ленточка, два билета в кинотеатр «Мечта». Сплошная ерунда.

Ни единой монетки, не говоря уже о бумажках.

Ептить, как же жить-то?..

Следующие пара часов проходят в хаотичном метании по комнате. Я перетряхиваю в очередной раз одежду, постельное белье, заглядываю в ящики, перекладываю бумажки по одной. Ощущение, будто я провожу обыск с целью нарыть компромат.

Натыкаюсь на стопку альбомов, беру верхний и замираю.

Фотографии выскальзывают из альбома и веером разлетаются по полу. Смеющаяся девушка с длинными каштановыми волосами прижимается к плечу худощавого взъерошенного паренька. На следующем фото — они же, только поменялись «прическами». Теперь он обросший, а у нее короткая стрижка. На руках у девушки — кружевной кулек с новорожденным, за спиной надпись «Роддом».

И она больше не смеется.

Хаотичный разброс. Какие-то фото валяются в стопке, какие-то вклеены в альбомы. Систему организации с первого взгляда не считываю.

Свадьба, дети, бабушки-дедушки. Девочка с бантом на почти лысой голове пытается поднять другую мелкую. Варя с Улей. Два мелких колобка катят на санках с горки. Гошка с Тошкой. Все пятеро — у елки, склонились над Маняшей.

Черно-белая жизнь, замершее счастье.

Так, отставить сантименты. Это все, конечно, интересно — детство, отрочество, родня и ближайшее окружение Михаила Потапова, но силой воли откладываю альбомы на край стола. А сам снова ныряю на поиски денег.

Те пять книжек, что Зинаида выудила из серванта, пролистываю чуть ли не по странице. Журналы и газеты, которые валялись на гладильной доске, ждет та же участь.

Да грёбаные кролики! В какую нору вы зарыли свои сокровища?

А что если…? Если деньги спрятаны в детской? Это ведь не так очевидно. Первым делом потенциальный грабитель куда кинется? К шкафу с одеждой, книжной полке, сумкам, сахарницам. Кстати, что там у нас насчет сахара?

Несколько кусочков на дне. Деньги здесь точно не хранили.

Мешки с мукой и крупами? Да ну нафиг. Хотя и их я аккуратно исследую. Ничего.

В детской шуметь ночью, конечно, не буду. Возвращаюсь на диван к документам. На очереди свидетельства о рождении, которые отличаются лишь именем.

Потаповы Антон и Георгий, родились девятнадцатого января тысяча девятьсот семьдесят четвертого года.

Все-таки не Антуан и Георгин, уже радует. Пацанам по четыре с половиной года. Еще, как минимум, два ходить в садик. И это тоже повод для моей радости. Школа представляется мне сложным запутанным квестом, к успешному прохождению которого у меня пока нет ни одной зацепки. Да меня и неуспешное на данный момент устроит. В смысле, хоть какое-то.

Я покупал себе только тетради, когда мама принесла мне стопку с цветами и растениями на обложке. Стремота для пацана-подростка. Но остальными мелочами по-прежнему снабжали родители.

Расспрошу завтра Варю, что им там к первому сентября требуется. У нее-то как у опытной школьницы точно с прошлого года должно что-то остаться.

Вот же чёрт… Сандалики! У нее ж обувь порвалась. Завтра идти не в чем, а я обещал починить.

Выхожу в коридор — в квартире тишина. Генкиного храпа не слышно, у Люсь-пуси тоже ночь. Света мне хватает и того, что льется из моей комнаты. И это хорошо, что общий не включал, ибо… Какие же тут завалы…

Отодвигаю занавеску, что прикрывает уродливый горб на стене. Под ней куча курток, плащей, каких-то шалей и тряпок. Такое ощущение, что тут живет не молодая семья с маленькими детьми, а как минимум предпенсионеры.

Быстро прохаживаюсь по карманам — без особой надежды, конечно, скорее, чтобы поставить внутреннюю галочку, и натягиваю занавеску обратно на это «богатство». Рассматривать это старье и при слабом освещении не особо охота, не говоря уже о ярком дневном.

Внизу кучей свалена уличная обувь, часть лежит в коробке под «горбом». Мда… То ли со вкусом у семейки Потаповых беда, то ли с финансами. Скорее всего, второй вариант, конечно. Плюс стоит сделать скидку на моду советского времени. Помню, батя всегда брал две пары обуви — себе и деду, а я потом за ними по огороду донашивал.

Выуживаю из кучи Варины сандалики. Застежка оторвалась на левом, а на правом болтается еле-еле. Задники стоптаны, подошва потертая. Тут лета осталось всего ничего. Проще выкинуть, чем эти отремонтировать. Были бы запасные… Не нахожу ничего подходящего к ее размеру.

Ладно, попробуем исправить неисправимое. Но сначала их бы отмыть как следует. Вся детская обувь настолько пыльная, что сложно разобрать, какой у них был исходный цвет.

Таз из ванной решаю не брать. Не хватало еще одного скандала с истеричной собственницей, которая возомнила себя старшей по дому. Нахожу на балконе жестяное ведро, ко дну которого присохла тряпка, закрываюсь в ванной и набираю воду.

Варины сандалики когда-то были красными, возможно, даже с рисунком. Тош-Гошины — синими, мои наиболее чистые из всех, но и их отмываю за компанию.

У мужской части нашего семейства ситуация с обувью более позитивная, чем у девочек. Не знаю уж, в каких башмачках Уля уходила, но судя по Вариным — в них отшагало не одно поколение. Как будто их приобрели на местном «Авито».

Где-то мне при сегодняшнем обыске попадались ножницы. Кажется, были в серванте. Аккуратно отрезаю от Вариных сандалей застежки, да чего уж там, руби под корень. Легким движением руки и ножниц обувь превращается… в тапко-шлепки. Первый номер готов.

Перебираю еще раз коробку. О, а вот это интересно! Со дна вытягиваю темно-синие высокие кеды. Да это же классические «Два мяча»! Белая подошва, красная полоска, фирменный кругляш на боку. И как раз мой размер. Меняю воду и отмываю свою находку.

К этим кедам, кстати, идеально подойдут джинсы, которые я нашел на антресолях. Единственные джинсы во всем мужском гардеробе, что для меня весьма странно.

Выношу чистую обувь на балкон — за ночь как раз подсохнет. Вытираю пол у комнат, отжимаю тряпку и…

— Миш, ты? — раздается голос в темноте коридора.

— Зина-корзина, твою мать! — ругаюсь громким шепотом. — Разве можно так подкрадываться?

— Ой, прости… — Она стоит у своей двери, в слабом освещении, которое долетает до нее, разбираю, что на ней тонкая ночная сорочка.

— Что хотела-то?

— Да я просто…

— Зин, давай без церемоний, я спать собирался.

В ответ тишина. Ну, раз не надо, то мне и тем более ночные беседы сейчас не сдались. Зина юркает в свою комнатку, я мою руки и иду наконец-то спать.

А, нет, не иду. Соседка снова меня поджидает. Приоделась в халатик, даже щеки, что ли, подрумянила или это у нее природная особенность к постоянному покраснению.

— Я еще хотела что-то сказать, ну… по поводу Али. — Она больше не мнется у двери. Входит уверенно, садится на диван и явно ждет, когда я присоединюсь. Сажусь рядом. Точнее, падаю от усталости.

— И что там с этой Алей?

— С этой? — Зина возмущенно трясет кудряшками. — Она вообще-то твоя жена!

Если честно, в данный момент мне вообще нет никакого дела до этой Али. У меня просто нет сил думать о ней, обсуждать ее поступок, узнавать какие-то новости. Есть более насущные дела на ближайший час. Например, заснуть. Даже на ближайшие пять минут. А что там с Алей — выяснять буду завтра.

— Ой, аттестат! — Зина выуживает из кучи документов, которые я отложил на потом, серую корочку. Довольная как ребенок, которому разрешили съесть две порции мороженого за раз. Аж ерзает от удовольствия. — Тут и твой, кстати. — Протягивает мне вторую такую же.

Ладно, посмотрим, как учился мой предшественник. Мда, товарищ особо не блистал. Сплошные четверки, по физике тройбан, пятерки всего три — по географии, физкультуре и астрономии.

Мой аттестат был гораздо сильнее. Не отличник, но хотя бы без троек. По естественным наукам пятерки, а вот с гуманитарными я особо не дружил — скучал на литературе, а раз не знаешь, какую роль сыграли Чичиков с Базаровым в формировании образа русского человека, то и по, собственно, русскому тебе ставить «отлично» грех. Так говорила наша училка.

Зина изучает аттестат Алевтины и хихикает. Что-то бормочет под нос, по третьему разу, по ходу, принялась перечитывать оценки.

— Семь троек у нее! — заявляет довольно. — А мне врала, что только одна по математике. И ведь сколько раз просила дать посмотреть аттестат… Фигушки. — Она демонстрирует, что именно ей показывала Алевтина. — На, сам посмотри.

— Что я там не видел… — отвечаю отвлеченно, но документ беру. Мне теперь тоже интересно, что там за результаты у моей как бы жены.

Мда, хорошие оценки сюда не заглядывали. Хотя чего я, собственно, ожидал от людей, которые заделали другого человека, когда сами еще были, по сути, детьми.

— Мы ведь с ней в школе практически не общались, ну ты знаешь, конечно. — Зинаида отставляет руки назад, опирается на них и задумчиво смотрит наверх.

Голая лампочка Ильича, местами лопнувшая штукатурка. Один кусочек отваливается и медленно опускается прямо на кончик Зининого носа. Филигранная работа.

Она чихает и от этого движения все ее налитое тело слегка колышится. Сквозь наступившую тишину пробивается тиканье часов. Сон накатывает с такой силой, что я готов заснуть в любом положении, хоть сидя, хоть стоя.

— Ты когда в прошлый раз приезжал, вы так поругались… — Зина выдергивает меня из оцепенения. Она распахивает глаза и подается чуть вперед.

— И? — безразлично уточняю.

— И в этот раз тоже ругались! — Она смотрит так недоуменно, что были бы мы дружбанами или родственниками, встряхнула бы меня за грудки. — И я просто подумала, что… — снова замолкает.

Нет, сейчас я точно не готов играть в намеки и угадайки.

— Слушай, а это до утра не подождет? — не могу сдержать зевок.

— Почему? — Она явно разочарована. Нервно поправляет халатик, который, хм, был запахнут не полностью. А я и не заметил. Поводит плечами и накручивает кудряшку на указательный палец.

Матерь Божья… Да она меня соблазняет что ли? Ты б еще в пять утра пришла со своими рассказами. Или я во втором часу ночи должен верить, что это просто повод для общения? Ну да, ну да.

Что в голове у этой девушки? Парней как будто не хватает? Мужик, женатый, с толпой детворы и… котируется?

Эти вопросы крутятся у меня в голове, но правила приличия не позволяют мне их озвучить. Поэтому я молча поднимаюсь, открываю дверь и выразительно смотрю на коварную соблазнительницу. Не до тебя сейчас, мол.

Нет, не понимает.

— Зин, тебе пора, — машу рукой в сторону коридора. — Спокойной ночи.

Грустно вздыхает, но все же выходит. Свят, свят, скатертью дорога. Хочется крикнуть ей вслед, чтобы держалась от меня подальше, в ее же интересах.

Нахрена тебе, Зинаида, многодетный отец? Понятно же, что фертильность у Михаила зашкаливает. Одно неловкое движение, и очередной Потапов на подходе. Вот только этих куда девать.

У меня остается одно непрочитанное свидетельство о рождении. Интерес к нему превышает желание вырубиться сию же секунду.

Потапова Маняша родилась восьмого октября тысяча девятьсот семьдесят седьмого года.

Марье Михайловне нет еще и года. Ничего себе, такая мелкая, а уже в сад отдали. Хотя… сам я этот период не помню, но мама рассказывала, как пыталась приучить меня к яслям в полтора года. Хватило на неделю. Причем, ее выдержки, не моей. Тяжко, говорит, на душе было, что ты там один весь день, без родителей. В итоге проблему моего одиночества решили путем выписки бабушки, точнее, моей прабабушки, из деревни. Старушка нянчилась со мной пару лет, а потом меня снова отдали в садик, но уже в обычную, не малышковую группу.

Ложусь на спину и прикрываю глаза. Прокручиваю события дня. Такого долгого и насыщенного. Когда появилась возможность заснуть, сон как будто улетучился.

Парк, улица, дорога до садика, друг Женька, с которым случился какой-то конфликт. Хотелось бы выяснить причину. Странный родственник, желающий занять как можно больше и на подольше. Шумные соседи со своими порядками. Любопытные тетки, вредные воспитательницы, шумная теща, женщина с отгрызанными батоном.

Я как будто на сцене спектакля. Актеры отыграли роли, и теперь мне представилась возможность заглянуть за кулисы. Выяснить, а что на самом деле у них в жизни происходит.

Люди жили обычной жизнью, влюблялись, занимались любовью, рожали детей, женились, снова рожали детей. И ничего, как-то справлялись. В кино вон даже успевают ходить. Я в своем не таком уж насыщенном графике одинокого мужчины в кинотеатре был лет пять назад. Вроде, хочется и интересно, но то не с кем, то смотреть нечего.

Так, стоп! Билеты! Подскакиваю, хватаю коробку и снова их достаю.

Дата просмотра — двадцать пятое марта этого года. Меня вообще-то дома в это время не было. Значит, мамзеля моя ходила в кинотеатр с кем-то другим. Непросто устроить такой культ-поход при наличии пятерых по лавкам. В нашем случае, по разобранному продавленному дивану. А ведь умудрилась же.

Какая-то мысль не дает мне успокоиться, но я не могу уловить ее, она упорно перескакивает к дивану и прочей мебели. Кстати! А в нем-то я еще не искал. Разбираю спальное ложе Потаповых чуть ли не по дощечкам и лоскуткам. Ни-че-го.

Я все… Выдохся. Реально проще заработать, чем найти что-то в этой каморке.

Я бы давно забил на эти поиски, будь у меня уверенность, что я смогу раздобыть денег уже завтра. Или если бы я был сам по себе. Одному мне много не надо, могу и аскетом побыть, пока не заработаю. А вот дети… Их одной картошкой и банкой кильки на всю толпу не прокормишь.

Впереди выходные, до рабочей недели еще два дня. Да и зарплата ведь будет не сразу. Надо как-то выкручиваться, найти выход. Может, поход к Алиным родителям мне что-то прояснит.

Кидаю на диван подушку с антресолей, там тоже пусто, ага. Вытаскиваю простынь, накрываюсь и засыпаю.

Что, блинский, опять за возня в коридоре? Я засыпаю, не слышите, что ли!

Из-за двери доносится еле слышное шкрябанье. Перебранка шепотом. Врубаю свет в комнате, открываю дверь — трое моих заспанных галчат одновременно прикрывают глаза кулачками. Рядом с Варей детский голубой стульчик. Она двигает его к выключателю в коридоре. Шкрябанье повторяется.

— Вы чего не спите? — спрашиваю тихо.

— Тошка в туалет захотел, — отвечает Варя за всех. — А за ним и Гошка увязался.

— Я тоже захотел, — ноет один из близнецов.

— А я зато первый! — подключается его брат. Вид у обоих виноватый.

— Захотели, так сходите, — отвечаю, трепля каждого по макушке. — А потом сразу в кровати.

— И ты не будешь на нас ругаться? — осторожно спрашивает Варя.

— За что? — я удивлен не меньше ее. Это ведь естественные потребности, как за это можно ругать?

— Просто раньше ты всегда говорил терпеть до утра…

Капец отец…

Они все еще толпятся у двери в туалет. Мелкая парочка уже чуть ламбаду не оплясывает.

— Идите уже, — машу на них рукой. — Варь, а ты чего со стулом-то?

— Чтобы свет за собой потом выключили. Тошка один раз уснул в тубзике, я замучалась его ждать. Проще стул им вытащить, чтоб сами выключали.

Сложная у них тут система. Надо будет покумекать, как облегчить этот процесс ночных брожений.

Пацаны никак не могут договориться, кто пойдет первым, поэтому я быстро определяю очередность простой считалкой. Шишел-мышел, кой-чего сделал, вышел. Первым выпадает Тошке, но он остается на месте. Братьям теперь, конечно же, нужно срочно выяснить, что же скрывается за «кой-чего», но я шепотом рявкаю, чтобы шевелились побыстрее и ныряли в кровать.

— Ты нас потом закроешь? — Варя берет меня за руку и смотрит так жалобно, что я готов пообещать ей все, что угодно. — Он не будет больше шуметь? — она кивает в сторону Зининой комнаты. Оттуда снова доносится храп и сонное мычание.

— Не будет, — обещаю я.

Стягиваю с дивана подушку, с антресолей одеяло, складываю его вдвое и кидаю на пол рядом с кроватью пацанов. Так мне точно будет спать спокойнее, а им-то тем более.

Наконец-то я могу закрыть глаза и не шевелиться…

«Согласен ли ты, Михаил, беречь, воспитывать и заботиться об этих детях?»

Строгая дама в бордовом платье, похожим на бабушкин ковер, в очках и с высокой дулькой на голове голосом нашей управдомши Люси задает мне вопрос. Жестом владычицы морской обводит рукой. Вокруг — сотни, тысячи детей, и все они галдят «Да! Да! Да! Он согласен!»

Я стою на сцене в огромном зале, стен не вижу, настолько он велик. Обстановка напоминает заседание ЦК, красные полотна на стенах, украшенные серпом и молотом. Раздается звук горна как в пионерском лагере и бой барабанов по нарастающей. Внезапно понимаю, что я еще и на постаменте. Со всех сторон ко мне тянутся детские ручки. Лиц не вижу, только руки. Некоторые держат сандалики или куски батона.

В глаза резко бьет яркий свет, щурюсь и хочу протереть глаза, но не могу. Мои руки крепко связаны и прикованы наверху, ноги одеревенели. Делаю шаг, но тут же падаю, повисаю на руках, пытаюсь найти опору, и снова проваливаюсь…

Бой барабанов усиливается, они в руках у детей, подо мной, над головой.

— Хватит! — ору, но… ничего не происходит.

По телу пробегает электрический ток. Распахиваю глаза — я на полу, руки закинуты за голову, затекли так, что каждое движение отдается россыпью мурашек. Тело ломит, голова будто налита чугуном.

Первая мысль — сон! Все, что со мной случилось — всего лишь сон. Какие-то дети, коммуналка, как будто кто-то надо мной посмеялся. Ну, какой из меня папаша?

Кстати, а где дети?

Под правым боком кто-то сопит. Скашиваю глаза — белобрысая макушка. Ага, один из близнецов есть. Только что он забыл тут, на полу, и где его дубль.

Стук раздается из коридора. Медленно, чуть ли не по миллиметру опускаю руки. Сноп иголок. Ааа, как же ненавижу, когда конечности затекают. Растираю пальцы и потихоньку переворачиваюсь на бок. С молодым телом все движения даются в разы легче. Поднимаюсь, потягиваюсь, несколько раз наклоняюсь и приседаю.

Детские кроватки пустые. Варя с Гошей уже где-то бродят. В том, что на полу сопит Тошка, я почему-то не сомневаюсь.

Тэк-с, а как же в люди-то выходить? Вчера я был настолько сонный и замотанный, что после душа — ледяного, по милости Люсь-пуси — натянул, что первым вытащил из шкафа. А именно растянутую майку пожелтевшую, видимо, от возраста, и темно-синие труселя, похожие на мини-паруса. Дед в таких летом поливал огород. Ему было нормально. Я в люди не выйду.

Осторожно приоткрываю дверь — в коридоре никого, равномерный стук, точнее, грохот, доносится с кухни. Ныряю в зал, мысленно так именую вторую комнату с диваном.

Посреди комнаты прямо на полу сидит второй близнец, вид у него ошалевший.

— Гош, — окликаю его.

Поднимает на меня испуганный взгляд.

— У нас были воры, — шепчет. — Сандалики украли.

— Еще что-то пропало?

Мой спокойный тон приводит его в замешательство. Георгий задумчиво оглядывает комнату, а я пока надеваю брюки и вместо майки накидываю вчерашнюю рубашку.

— Не знаю… — У него на удивление весьма серьезный вид. Несмотря на его малышковый возраст. Или до скольки там лет детей причисляют к неразумным малькам.

— Батюшки родные! — Раздается еще один испуганный вопль позади меня. — Ого, вот это разруха!

— Я маму хотел найти, а тут такое… — Гошка снова садится на пол. Варя опускается рядом и гладит его по голове.

— Мы к бабушке сейчас пойдем, там поиграем и… — поднимает взгляд на меня. — Может, она нам что-то расскажет.

Читаю в ее глазах вопрос про маму. Тема пропавшей родительницы снова донимает меня. Денег я так и на нашел. Ни заначку, ни сберкнижку, ни какие-то намеки на финансы. Надежда на то, что в детском шкафу будет хоть что-то, равна примерно одной сотой процента. То есть нулевая.

А вот расчет вытрясти хоть какие-то сведения из родителей этой лягушки-путешественницы наоборот повышаются и обнадеживают.

— Отставить панику! — бодро рапортую детям. — Прибираемся, завтракаем и идем в гости.

— Не получится пока завтракать. Кухня занята.

Варя сообщает эту новость так буднично, будто там с визитом пожаловала как минимум королева Британии.

— И кем же? — Мысленно делая ставку на все еще не протрезвевшего Генку.

— Теть Люся. Я чайник хотела поставить, а она меня выгнала, — признается Варя.

— Гошка, иди буди брата. — отправляю мелкого из комнаты. — А мы пойдем кухню отвоевывать.

Но Варя не двигается с места.

— Что тут случилось? — спрашивает, когда мы остаемся в комнате одни.

— Так, искал кое-что, — стараюсь отвечать как можно нейтральнее. Детям точно не нужно вникать в мои проблемы. — Кстати, у тебя ж школа скоро начинается. Что вам с Улей нужно? Сможешь провести ревизию и подготовить список того, что надо докупить.

Пока не понятно, на что, но уж за неделю, уверен, денег добуду.

Варя не реагирует на мою просьбу. Стоит ко мне спиной. Заглядываю, в руках держит фотографию молодой семьи на пороге роддома. Ту, где юная мать совершила квантовый скачок из детства во взрослую жизнь, и, судя по ее выражению лица, новые реалии ей не особо понравились.

— А зачем ты альбомы достал? — с тихой обидой спрашивает Варя. — Без нас хотел посмотреть? А как же с нами? — Голос ее глухой, печальный. Переживает, девчонка…

— Так вместе и посмотрим! — стараюсь говорить как можно бодрее. — Когда от бабушки вашей вернемся, тогда и посмотрим.

— Не надо лучше, — она убирает альбомы в сервант. — Дети расстроятся…

Понимаю… ты вон уже расстроилась.

Как она сказала про братьев и сестер: «Дети расстроятся». Сама ведь еще ребенок… Но себя она, по ходу, маленькой не считает.

— Ладно, давай держать хвосты пистолетами! — легко щелкаю ее по носу и поддеваю пальцем за подбородок. — Пойдем завтрак готовить! Что там за грохот, кстати?

Варя слегка улыбается. Отвлекаю-развлекаю, как умею.

Бросаю взгляд на часы, ох ты ж… Восьми еще нет! Сколько ж я поспал? Явно недостаточно, зевать так и тянет. Вот сейчас ледяной душ или хотя бы умывание будет точно в тему.

— Пап, сандалики! — Путь в коридоре мне преграждает паникующая парочка. — Наша обувь пропала!

Сон в руку, получается.

— А я сразу заметил! — Гошка поворачивается к брату. — А ты не верил. Их злая ведьма утащила! Из сказки, которую Елена Владимировна читала.

Тош-Гоши галдят так громко, что я окончательно просыпаюсь и без ледяного душа.

— Что за ведьма? — бормочу, потягивась. — И чего вы в такую рань подскочили? Выходной же.

Я на их месте спал бы до упора. Работать не гонят, в садики-школы не идти. Валяйся, сколько хочешь.

— А если мы баловаться будем и громко по коридору бегать, то ведьма и нас утащит! — один из Тош-Гошей приглушает голос и для убедительности таращит глаза. В такт его словам с кухни снова доносится стук. Мясо там что ли отбивают.

— Это кто тебе такое сказал?

— Людмила Мимокаловна.

— Мимосраловна, дурень, — поправляет брата Гошка. — Опять забыл?

— Сам ты дурень! Вот утянет тебя ведьма, я один останусь за старшего!

— Старшая у нас Варька, потом Улька, их тоже ведьме отдашь?

— Их не отдам. Тебя только отдам.

Они пыхтят как маленькие паровозики и вот-вот столкнутся локомотивами.

— На балкон дуйте! Оба. — предотвращаю аварию.

— От ведьмы прятаться? — спрашивают хором.

— Сюрприз будет. Увидите.

Подталкиваю их в комнату. Ого, шустро! За пару минут, что мы протоптались у двери, Варя почти все вещи вернула обратно. Остались рассыпанные документы — их я тут же стопкой возвращаю обратно в сумку, и одежда, которую я сваливал из шкафа прямо на пол.

Кстати, классные джинсы! Хожу как молодящийся дедуся в этих вне возрастных брюках. Скрываюсь в комнатушке и за дверцей шкафа быстро переодеваюсь в джинсы. Так-то лучше, теперь хоть человеком себя чувствую.

Пацаны радостно перетаскивают с балкона чистую обувь. Сторона солнечная, даже мои кеды успели просохнуть.

Теперь эту братию надо чем-то накормить. Чем — вот в чём вопрос.

После яркого солнца коридор кажется темной дырой. Вот черт — дорогу на кухню мне преграждает косматая старуха. Ведьма, которой соседка пугала детей?

Промаргиваюсь и присматриваюсь — да передо мной, скорее, божий одуван, а не Баба Яга. И не космы это, а белая косынка.

— День добрый! — говорю погромче, мало ли, может, бабуся не слышит. И чья она, интересно. Может, соседка за солью забрела. У нас ведь тут не квартира, а проходной двор.

— Вернулся… — она потряхивает головой, потом поворачивается в сторону кухни и кряхтит. — Люсенька, дочь, прекрати стучать. Говорю же, голова болит… Не слышит, что ли. — Это она уже мне.

— Вот я еще буду подстраиваться под твою голову, — кричит мясоруб Люся. — У меня, может, времени другого нет.

Ну, да, восемь утра субботы — самое подходящее время для шумных дел.

Старушка теребит кончик косынки, утирает им уголки глаз и делает еще одну попытку.

— Детвору же разбудишь…

В ответ раздается серия мощных ударов тыльной стороной топорика о деревянную поверхность. Вот коза! Да она мясо отбивает на нашем столе! За такое посягательство готов ее саму разодрать на заготовки для холодца.

— Скройся в комнате! — рычит Люся. — Сказала же, не высовываться.

Она сталкивается со мной взглядом, и, кажется, начинает что-то подозревать. Я недоволен. Нет, даже так — я жутко зол. Вчера она чуть ухо мне не откусила из-за своей старой сковородки, а сегодня какого-то хрена залезла на мою территорию.

— Ой, Миша… — Люся старается держаться, но заготовленная речь звучит не так уверенно, как ей, видимо, хотелось. — У меня стол занят, вот ваш одолжила. — И улыбается ехидно.

С кусками сырого мяса в руках и озлобленным оскалом она похожа на шакалиху, а не утонченную домоправительницу, строящую из себя интеллигенцию.

Перевожу взгляд на ее стол — он весь заставлен банками, тазиками и кастрюлями. Этот хлам вполне можно было собрать в стопку и хоть поросенка на нем разделывать. Но зачем разводить грязь у себя, когда можно насвинякать на чужой территории. К тому же такой шикарный повод для очередной пакости.

— Люсенька, спасибо! — шамкает бабуля из коридора. — Не шуми, пожалуйста, дочь, часик хотя бы. Таблетка действовать начнет, да я на улицу лучше уйду.

Со стены раздается едва слышный треск. Подхожу к радио, кручу выключатель и кухню наполняет теплый, полный доброты голос Алисы Фрейндлих.

У природы нет плохой погоды,

Каждая погода благодать.

Дождь ли, снег, любое время года

Надо благодарно принимать.

Звук делаю едва слышным, чтобы не потревожить бабулю. Совсем не хочется начинать утро с ругани, но наш стол, на котором я собирался готовить завтрак детям, похож на бойню — соседка колотила мясо прямо на поверхности. Спускать такое я, конечно же, не намерен.

— Вы хоть бы бумагой застелили, что ли. Убирать же сложнее.

— Я думала, вы уже ушли. — Пожимает плечами, типа, этого должно быть достаточно для ее оправдания. Она берет одну из мисок и складывает в нее куски мяса. Переставляет на свой стол, промокает наш газетой и смывается в ванной.

Следую за ней, ибо мытье кухни никак не входило в мои утренние планы.

— Яйца есть? — спрашиваю Люсину спину.

— Чего? — вздрагивает, ловит мой взгляд в зеркале, продолжая намыливать руки.

— Гренки детям хочу пожарить.

— Ну так жарь, я-то тут причем.

— Хлеба полно,масло есть, а вот парочку яиц и чуть молока я бы одолжил. В качестве компенсации за испорченное имущество.

— Чего? — теперь он уж поворачивается, возмущенно пыхтит, раздувая ноздри.

— Там сковородка в духовке была, маленькая. На ней же можно готовить?

— Д-да, — Люся наклоняет голову на бок. — Это ж ваша.

— Вот и отлично! Так что там с яйцами-то? И стол поскорее отмойте, он мне скоро чистый понадобится.

— Так мы же меняемся. — Она складывает руки на груди и натягивает выражение недотроги. Попробуй, мол, меня заставить.

— Нет, вы что-то не так поняли. Яйца — за то, чтобы я не возмущался насчет испорченного стола. А отмывать его все равно вам.

— Вот еще, — фыркает соседка.

— Да не вопрос.

Иду на кухню и начинаю переставлять ее банки-чашки на наш стол.

— Стой! — визжит Люся. — Они же испачкаются.

— С содой, пожалуйста. Чтобы уж точно наверняка.

Располагаюсь на подоконнике. Нахожу на одной из полок подходящую миску, никак при этом не реагирую на пыхтение под боком. Вполне возможно, что это королевской особы, но сегодня она, так уж и быть, любезно разрешает мне ею попользоваться.

— Пап, а что у нас, яишенка? — Варя следит за тем, как я взбиваю яйца.

— Лучше! Гренки.

— А что это? Выглядит маловато. Пацаны с утра голодные.

— Не смотри на работу, а оценивай готовый вариант. Соли принеси-ка и буханку хлеба, у нас оставалась со вчера. И ты хотела воду набрать. Набирай столько, сколько нужно! А если будут еще какие… препятствия. — выразительно смотрю на соседку. — Сразу зови меня. Договорились?

Она радостно кивает и ставит чайник на плиту.

— А то Людмила Мирославовна сейчас раковину займет — наш стол отмывать будет.

Она обиженно цокает, но все же берется за тряпку.

— Надо благодарно принимать, да, Людмил?

Она не удостаивает меня ответа. Заканчиваем мы одновременно. У меня на тарелке дымится стопка поджаренных гренок, а у нее — блестит столешница.

Радио радует дуэтом Анны Герман и Льва Лещенко. Ах, как их любила моя бабуля… Каждый раз слезу пускала, когда слышала эту песню.

— Мы эхо… — подпеваю артистам. — Мы эхо, мы долгое эхо друг друга. Видите, всегда можно договориться. Как слаженно сработали.

— Подавись, — Людмила цедит едва слышно и сруливает к себе.

Вот и отлично. Меньше народу, тише в коммуналке. Зову пацанов на подмогу — перетащить еду в комнату, завтракать, да по делам. Не известно, сколько мы проторчим у тещи. А мне еще вопрос с финансами надо решить.

— А что это? — Гош-Тоша обнюхивает гренок, осторожно его лижет и кладет обратно на тарелку. Варя разливает чай, второй близнец меланхолично смотрит в окно.

— Гренки, жуйте шустрее и пойдем бабушке с дедом помогать.

— Я такое не буду, — выдает меланхолик, даже не притронувшись к еде.

— Хорошо, свободен. Следующий? — вопросительно смотрю на второго.

— Я бы лучше каши… — отвечает неуверенно. — Ну или блинчиков.

— Сейчас метнусь. Мухой. Моргнуть не успеете. И блинчики вам будут, и три вида каш, и круассанов свежих захвачу.

— Круассанов? — спрашивают хором. — А что это?

— Да так, пробовал в командировке. Не важно. — отмахиваюсь и принимаюсь за еду.

Варя тоже осторожно пробует. Хоть эта не кочевряжится.

— А каша? — Гошка делает еще одну попытку. — Будет?

— Либо гренки, либо свободен. Ребят, это ж блюдо такое легкое, неужели раньше не пробовали?

— Они просто новое не любят, — поясняет за них Варя. — Поэтому мама всегда готовила одно и то же.

— Ну, так это мама.

По надутым моськам сразу понимаю, что тему я затронул опасную.

— Жуйте-жуйте, — двигаю тарелку ближе к пацанам. — Блинчики будут в другой раз. Молока купим и замутим.

Простенькая рифма их немного отвлекает, и они все же решаются попробовать новое для себя блюдо. Ничего, все остались живы и даже пообещали попробовать что-нибудь еще.

— А где мои сандали? — Варя рассматривает обувь.

— Не узнаешь? — подталкиваю ей шлепки.

— Ого, как другие!

Новая форма приходится ей по душе. Это, конечно, временное решение проблемы, но… Ничего, все будет.

Вариантов быстрого заработка не особо много. И большинство из них без знакомства или хоть каких-то ориентиров осуществить будет непросто.

У меня появляется идея. Выпроваживаю детвору подождать меня во дворе и быстро ныряю в их шкаф. Денег там, естественно, нет. Хотя и их я тоже мимоходом ищу.

Беру по запасной одежке для всех детей. На самом деле, хаотично сую в сумку футболки, белье, носки, шорты и платья. Размеры у девчонок близки, а пацаны так вообще двое из ларца одинаковы с лица.

Мне надо пристроить эту гоп-компанию на выходные или хотя бы на одну ночь. Мотанусь подработать, чтобы хотя бы на первое время хватило. А с понедельника уже устраиваться на нормальную работу.

За все утро мы ни разу не столкнулись с Зиной. Странно. Может, брат наконец-то дал ей поспать. Хотя шумная Людмила и пьяного бы разбудила.

Отправляю детвору по вчерашнему сценарию. Играем во взрослых, хочу посмотреть, как вы ориентируетесь на районе и прочая пурга, которая приводит их в восторг. Цепочка становится длиннее. За самых «старших» проводников у нас близнецы, потом идет Варя, с которой у меня отдельная договоренность следить за братьями. Ну, а я уже иду за всеми и запоминаю дорогу.

Мы проходим по уже знакомому пути мимо складского забора, магазинов, садика, обходим его, сворачиваем направо и долго идем по частному сектору.

Варя периодически оборачивается и с хитрецой на меня поглядывает. Я киваю ей, мол, все в порядке, детям надо доверять. Но… мне кажется или мы просто возвращаемся обратно по параллельной улице?

Так и есть. Тещин дом от нашего метрах в трехстах, даже крышу нашей двухэтажки отсюда видно.

— Эй, господа Сусанины, — окликаю пацанов у калитки. — Чего так долго нас водили?

— Так интереснее же! — отвечают в один голос.

Ладно, не подрались по дороге, и на том спасибо.

— Чего так поздно? — теща, бабушка, Татьяна, не знаю, как к ней лучше обратиться, но уж точно не мама, встречает нас во дворе своего дома. И вид у нее крайне недовольный.

— Ты опять натянул это уродство? — теща тычет пальцем в мои ноги и кривится. Выражение ее лица можно поместить на обложку статьи «Как показать зятю, что он максимальное ничтожество».

Мы стоим за воротами дома, а бабушка, она же теща Таня, вместо того, чтобы тискать внуков или хоть какое-то внимание на них обратить, застыла в калитке и изучающим взглядом сканирует меня.

— А почему мы Сусанины? — Тошгоша дергает меня за правую руку.

— А где уродство? — присоединяется его брат, повисая на мне с левой стороны.

— Действительно — почему уродство? Нормальные кеды. — Пожимаю плечами. Никогда не понимал придирок по поводу одежды и обуви. Удобное, чистое, не рваное — вот три критерия, по которым я подбираю свой гардероб.

— Батюшки родные! — теща вскидывается, будто увидела на мне не кеды, а пару дикобразов. — Ты опять их откопал? — Ее взгляд смещается ниже.

А, так более ранняя претензия была к джинсам? Самая привычная для меня одежда. Но судя по тещиному выражению лица, я для нее в этом наряде хуже врага.

— Хорошо, что соседи уже на рынок уехали, а то позору было бы.

Про позор, конечно, перебор, но кто знает… Может, у нее цель такая — разжечь скандал, чтобы выставить меня виноватым, или отвлечь от темы сбежавшей жены, их же дочки.

— Бабушка! — радостно кидается Варя, но по мере приближения к собственно бабушке пыл ее угасает.

Она не особо рада нас всех видеть, либо же так занята моим внешним видом, что ей не до внуков.

— Идите в дом, — буркает. — Найди там, во что переодеться. — Это уже мне. — Надеюсь, это старые штаны? Или опять весь заработок на шмотки спустил?

У меня не укладывается в голове, как вообще такое возможно: взрослая тетка, которая мне не мать и вообще не родственница, отчитывает как цыпленка другого взрослого человека.

Актриса из нее такая же, как из меня Валерий Меладзе, так что делаю вывод, что эта утренняя постановка у ворот — часть спектакля, смысл которого пока не доступен зрителям.

— Ходить я буду в том, в чем мне удобно, — перевожу тему. — А насчет заработка как раз есть вопросы.

— Детей кормить надо, а тебе на огород. Отец уже заждался. — Она так нагло перебивает меня, что мне хочется тут же развернуться и уйти. Единственное, что меня останавливает от этого шага, так это связь с их дочерью. Уж родители-то наверняка должны знать, где шляется их ребенок.

— Голодные, небось? — сменяет гнев на милость. Наклоняется к близнецам, чмокает их в макушки и за руки ведет во двор. — У бабушки там уже блинчики на подходе.

Варя плетется следом, слышу ее печальный вздох.

— Нас папка покормил! — рапортует один из близнецов. И хором добавляют: — Вкуснотища!

— Ага, покормил он, — ворчит теща, оборачивается на меня и недовольно качает головой. — Так я и поверила.

— Правда! — пищит Тошка. Я что, начинаю различать этих клонов?

— Мы хлебушек ели, — Гошка подключается к адвокатскому процессу.

— Хлебушек? Надо же, как щедро. Воды-то хоть налил? — теща замирает на крыльце и окидывает меня таким ушатом презрения, будто я детям не гренки приготовил, а маринованные в грязи камни. — Совсем на своем лесоповале одичал, — добавляет она, скрываясь в доме.

Спорить с ней смысла не вижу. У меня сейчас две задачи. Первая: выяснить, что с их дочкой — вполне вероятно, что они могут что-то знать. Вон, новоявленная родственница хоть и чехвостит меня, но прямого взгляда избегает. Как нашкодившая кошка, которая шипит и при этом рассматривает ковер перед собой.

Вторая задача: раздобыть денег. Занимать — не вариант. Нет у меня такой привычки. Берешь, как говорится, чужое, а отдавать надо уже свое.

А вот детей им пристроить, пока найду, где подработать, вполне себе можно.

— Гошенька, Антошенька, проходите-проходите, мои дорогие! Сейчас блинчиков напеку.

Мы с Варей так и стоим на улице. Дом у тестей кирпичный, добротный, с просторной застекленной верандой и мансардой. Оглядываю небольшой двор. Напротив крыльца верстак, под ним будка, из которой выглядывает черная лохматая морда. Дайте угадаю — Черныш?

— Чего, брат, тебя тоже на блинчики не позвали? — подмигиваю псу. Варя улыбается, подходит к нему и треплет по кучерявому лбу. Пес в ответ рычит, но ласково, не агрессивно.

— Черныш, Чернышик мой, — бормочет она, — опять ты привязанный сидишь… Баловался? А что натворил? Грядки бабушкины помял? А зачем по ним прыгал? Вот всегда ты так… Знаешь ведь, что нельзя, а лезешь. И что с тобой теперь делать прикажешь, а?

Она бормочет, задавая вопрос за вопросом и сама же отвечает за пса. Тот притих, улегся мордой на лапы и замер. Будто боится спугнуть девочкину ласку.

С кличкой, значит, угадал. А что дальше-то? Так и будем топтать этот скромный дворик? Или я, по мнению тещи, должен сам отправиться на поиски того, что у них тут надо отремонтировать и подшаманить.

Занавеска на веранде чуть колышется — разведка заняла наблюдательный пункт. Тоже, что ли, ждет от меня каких-то действий или уши греет.

Не выдерживает и появляется на крыльце.

— Держи косынку! — теща сует Варе в руки кусок белой тряпки. Та послушно разворачивает и пытается этот треугольник пристроить на голову.

— Зачем ей в доме косынка? — У меня есть подозрения, но я хочу услышать это от тещи.

— Не в доме. Она знает, что ей сделать надо. — Швыряет ответ и скрывается за дверью.

Мы с Варей остаемся во дворе как бедные родственники. Она смотрит на меня недоуменно, вздыхает и повязывает косынку.

— Варь, пойдем-ка поговорим.

Мы выходим за двор и садимся на лавочку.

Между ними что-то происходит, какой-то конфликт. Я не силен в детской и семейной психологии, но даже я со своими скудными познаниями понимаю, что нельзя выделять одних внуков и назначать на позицию главной Золушки других.

— Тебе бабушка задание какое-то дала? Я просто не слышал. — Мне хочется в лоб спросить, что у вас тут, блин, происходит, но это же ребенок… Детей мне выдали, а инструкцию по общению с ними приложить забыли.

— Ага! — бодро отвечает. Даже слишком бодро и с ноткой гордости, что ли. — Я главная по огородным делам.

— И что ты делать должна? Полоть?

— Да, сначала по овощам обычно прохожусь — помидорки, огурцы, перчики, — она загибает пальцы на каждое наименование. — Потом, если время остается, то картошку полю тоже. Но ее уже выкопали, и огурцов тоже нет, но грядок еще много. А, морковку еще!

На морковку пальцев уже не хватает.

Меня накрывает волна жалости. Дите же совсем, а на нее обязанности взрослых людей свалили.

— А другие тоже грядки полют? Или это только твоя задача?

— Моя, конечно! Я же старшая! Но сейчас полоть почти нечего уже. Я быстро по грядкам прохожусь, а потом урожай собираю.

— Так у вас с Улей разница ведь небольшая. Она тебе разве не помогает?

Варя задумывается. Шевелит губами, что-то вспоминая.

— Ну… — тянет и мнется. — Вообще-то нет.

— Не хочет? — продолжаю свой допрос.

— У нее то голова болит, то животик. Она у нас вообще слабенькая… Но она бы точно помогала, если бы могла! И бабушка говорит, что дело сложное, ответственное, только я справлюсь…

Даже не сомневаюсь — и в словах «бабушки», и в том, что Варя справится с любым заданием. Боевая девчонка и ответственная. Наверняка отличница. Надо будет глянуть грамоты или что там в школе выдают. Табель? Дневник за прошлый год, точно!

— Варь, я правильно понял, что бабушка огородные дела больше никому не поручает? И сама там ничего не делает?

— Делает. Когда я не могу. Но мне самой нравится! Правда! — последнее слово добавляет слишком поспешно. — Бабушка меня зато хвалит всегда. И денег иногда на мороженое дает.

— И что, ты одна потом мороженое ешь?

— Нет, конечно, — удивленно моргает. — Все кушаем. Бабушка всем же дает.

— То есть тебе за то, что ты огород прополола, а остальным — просто так?

Она замирает и задумчиво теребит концы косынки. Улыбка пропадает, уголки губ опускаются вниз, на смену гордости приходит уныние.

Едрить твою налево… Кажется, я творю раскол, но игнорировать такую несправедливость не могу.

— Пап, ты только бабушке не говори, — тихо просит Варя. — Она расстроится. Она и так у нас все время замученная.

А мне, наоборот, показалась очень даже бодрой дамочкой. Активной. Задания вон раздавать сил хватает.

— Я, наверное, пойду огород проверю. — Она поднимается, но сама не идет, ждет меня. — Может, там и делать сегодня ничего не надо.

— Вдвоем справимся быстрее, — подбадриваю ее.

У меня ведь в наличии есть еще и тесть. Значит, он тут главный прораб. Судя по отрицательному расположению его супруги ко мне, шансов получить от нее информацию об их упорхнувшей дочки пока слабоват, если не нулевой.

Тесть так тесть. Надо перебросить все силы на него. Но сначала надо его найти.

В конце двора невысокий забор, прислоненный к дому, калитка закрыта. Виднеются деревья и еще деревянные постройки. Прохожу вдоль здания, опираюсь на забор и… он со скрипом начинает заваливаться.

— Я же говорила, что забор надо подправить! — зычный окрик тещи прерывается стуком и детскими воплями, доносящимися из дома. Как она умудряется видеть сразу все? Не удивлюсь, если она и наш с Варей разговор подслушала, хоть я и старался говорить тихо.

Она нарисовывается на крыльце, упирает руки в бока и выжидательно на меня смотрит.

— Хватит уже тискать эту собаку, — ворчит, глядя на Варю. — У тебя дел невпроворот, а ты играться вздумала. Как маленькая.

— Она ж и есть маленькая. — Нет, это не лезет ни в ворота, ни в калитку.

— Дураки, что вы наделали? — Девчачий хриплый голос, по всей видимости, Улин, врывается в эфир.

— Это он полез! Нет ты! Сам ты дурак! — Поток одинаковых виноватых писков.Теща застывает, лицо ее наливается краской, губы кривит от злости.

— Это вообще Улька чашку толкнула!

Свежий аргумент действует волшебно — лицо тещи удивленно вытягивается, она суетливо поправляет пояс халата, расправляет плечи, растягивает стянутые недавно губы в улыбку, и вот она больше не злобная фурия, а милая бабуля, которая разве что побранит внуков, но не станет их наказывать.

Она скрывается в доме. Мы с Варей переглядываемся и одновременно пожимаем плечами. Что-то явно случилось, но замечательно, что мы к этому не имеем никакого отношения. У нас алиби, так сказать. У меня деревянное в виде завалившегося забора, у Вари — шерстяное по кличке Черныш.

— Ах вы ж свиньи! — верещит теща. Что ж они там натворили?

Она так по-хозяйски захапала детей с видом идеальной Фрекен Бок, что сейчас я испытываю чувство легкого удовлетворения. Мы как будто с ней на ринге и соревнуемся, кто лучший нянь, кто «на самом деле» может ухаживать за детьми.

Не я начал эту игру, не мне ее и заканчивать.

Притягиваю забор на себя, выравниваю и чуть вдавливаю в землю. Если на него больше не наваливаться, постоит еще немного.

Медленно отворяю калитку, просачиваюсь и прикрываю ее за собой. Попадаю на просторный огород. Слева сарайка, часть территории перед ней огорожена сеткой рабицей. По зеленому ковру снуют белые курочки, среди них с видом хозяина мира вышагивает жирный пятнистый петух.

Дальше моему взору открывается плантация, засаженная бесконечными рядами. Сочные красные помидоры перетекают в зеленые крупные перцы, следом синеют баклажаны, за ними торчат хвосты морковки, в конце огорода греют бока пузатые тыквы и мелкие темно-зеленые мячи — арбузы.

Значит, эту плантацию должна обработать моя Варя-Изаура.

Урожая здесь навскидку столько, что накормить хватит еще пару семей. Это обнадеживает. В моем детстве самые вкусные помидорки были с бабушкиного огорода. И хоть мама иногда приносила овощи с рынка, бабулины все равно были любимыми. Надеюсь, и мой детсад будет лопать витамины.

По правую сторону «фазенды» постройки другого типа: банька, еще один сарай, туалет, к дому примыкает просторная крытая беседка. Беседку тяжелыми лапами накрывает раскидистая яблоня. В конце огорода различаю сливы, груши, вишни. Сочный аромат проникает в ноздри и перебивает «куриные» запахи.

Эх, хорошо здесь! Ради такого хозяйства не грех и поработать.

На беседку выходят широкие окна дома. Они распахнуты, за тонкой противомоскитной зеленой сеткой различаю очертания плиты, стола, газовой колонки. А классно вот так намыть зелени, нарубить салата и сразу напрямую с кухни на стол, да под шашлычок, ммм…

В мои мечты о налаживании доставки врывается силуэт разгневанной фурии. Подхожу чуть ближе. Рядом с ней маячит еще четыре тени.

— Я сказала, что не буду разбираться, кто тут прав, а кто виноват! Вы бы еще на Маняшку спихнули! — визжит теща. — Улечка, иди в кроватку, — это уже ласково.

Пора, пожалуй, забирать пацанов. Пусть лучше рядом со мной крутятся. Хоть под присмотром будут.

— А вы, ироды, не попадайтесь мне на глаза! — Она хватает одного из близнецов за ухо и резко дергает вверх. Раздается визг и следом — плач. Рыдания в четыре голоса.

Вот теперь точно пора.

Через мгновение я уже у крыльца. Бросаю Варе, чтобы никуда со двора не уходила. Вхожу в дом, подхватываю Маняшу, прижимаю к себе правой рукой, а левой подталкиваю остальных детей к выходу.

Они настолько удивлены моим появлением и поведением, что затихают и послушно семенят на улицу. Правые уши у пацанов горят как помидоры на грядке. Как она умудрилась схватить одинаковых мальчиков за одинаковые уши…

— Здесь меня ждите, — говорю как можно строже и убедительнее. — За Маняшей присмотрите, — обращаю свой вопрос старшим девочкам.

— И я тоже? — Уля удивленно уточняет. Она больше не выглядит болезненной. Может, немного вялой, но по сравнению со вчерашним днем ей явно стало лучше.

— Ты что удумал? — Мне в спину летит вопрос.

— Мы уходим.

— Как это уходите? Уже? Улечка, иди ко мне, солнышко мое, — она протягивает руки, Уля послушно делает шаг к крыльцу, но оглядывается на Варю. Та разводит руками, сама, мол, не понимаю, в чем дело.

Я спокоен, я скала, я защита для этих детей.

— Поговорим в доме. — Поднимаюсь на веранду.

— Ты работать пришел или цирк мне тут устраивать? — теща бросается в атаку.

— Я пришел помогать. Но сегодня, к сожалению, помочь ничем не смогу. Детей оставить не с кем. — Непринужденно пожимаю плечами.

— Как это не с кем? — Она снова включила актрису. Как будто не было ора минуту назад.

— Я не позволю делить детей. Не позволю называть их иродами или любым другим поганым словом. И тем более не позволю бить их.

— Бить? — возмущенно пыхтит. — Да ты за кого меня принимаешь?..

— Выкручивать уши. Замахиваться. Шлепать. Мне продолжать?

Губы поджаты, лицо покрывается красными пятнами, глаза пылают гневом.

— Еще раз тронете детей, вообще их не увидите. — Угроза срывается сама, но лучше совсем без бабушки, чем с такой. Шапокляк, а не Мэри Поппинс.

Теща хлопает глазами, упирает руки в бока, пыжится и вот-вот окатит меня порцией ругани.

— Всех детей, — добавляю. — Всех пятерых.

Убойный аргумент срабатывает. Она сжимает губы, резко разворачивается и скрывается в комнате.

Свежий уличный воздух остужает меня. Я ругался с тещей, но по ощущениям как будто с женой. С призрачной женщиной, которая оставила на мое попечение этих галчат.

Дети столпились у крыльца и растерянно смотрят на меня. Мне остается только надеяться, что они не слышали наш разговор. Меня накрывает злость и… растерянность. С одной стороны, мне стало легче от того, что я высказался. Нечего делить внуков на любимых и этих, как их там, уйди, не мешай. Нравится тебе больше Уля, нянчись с ней, но притеснять остальных в угоду одному ребенку не позволю. Но с другой… Все мои планы на сегодняшний день и выходные порушились.

— Ну что, домой? Или огород проверим? — пытаюсь разрядить обстановку.

— Мы еще курочек не смотрели, — осторожно вступает красноухий Тошгоша.

— И помидорки надо собрать… — добавляет Варя.

— А я бы полежала, — вздыхает Уля.

Маняша стоит рядом со старшей сестрой, хватаясь за полог ее юбки, и явно тоже хочет добавить свой аргумент, но так как говорить еще не умеет, то ей остается только улыбаться.

Я и сам понимаю, что выбор между тесной комнатушкой с толпой странноватых соседей и выходных на свежем воздухе среди родни очевиден.

— Ладно, бегите пока к курочкам, а мы с бабушкой еще поговорим.

Бегите — это я, конечно, зря сказал. Во двор сразу же возвращается привычная кутерьма, которую влет может устроить моя пятерня.

Гошка толкает брата, призывая его то ли подраться, то ли бежать наперегонки. Задевают Улю, и она тут же вопит «Бабушка!». Маняшу, кстати, тоже задевают, она отпускает Варин подол, шлепается на землю, переворачивается на четвереньки и ползет к Чернышу. Варя пытается поднять сестру и угомонить остальных.

С таким коллективом и в цирк ходить не обязательно. Активности в ассортименте.

— Гошка, найди-ка таз, и желательно побольше.

Близнец замирает, услышав мой приказ-просьбу, отпускает брата, который, по ходу, и не собирался участвовать в соревнованиях на скорость, распахивает калитку и скрывается в огороде. Тошка тут же мчит за ним.

— Батюшки, по грядкам-то зачем⁈ — охает Варя. — Манечка, не трожь! — Отбирает у сестры собачью миску, которую та пытается пристроить себе на голову.

Подхватываю Маняшу, мою ей руки и заодно лицо. Варя в это время заботливо осматривает Улю: трогает лоб, заглядывает в горло, зачем-то сгибает и разгибает руки и поочередно пальцы.

Заканчиваем наши процедуры одновременно, а близнецы уже подтягивают к крыльцу корыто. Достаточно широкое, чтобы в нем уместилось несколько Потаповых.

— Тошка, залезай первым! Уля, Варя, присоединяйтесь. — Сажаю между ними мелкую. — Гошка, ты за часового.

— Это как? — Хлопает глазами. — Я тоже хочу в корыто…

— А это уже не корыто. — Подмигиваю. — Это важный государственный объект. Держи знамя, — сую ему в руки метлу, которая первой попалась под руку. — Твоя задача — охранять его и следить, чтобы никто без твоего ведома не покинул расположение части.

— Части? — Деловито уточняет. Спина уже прямая, метлу прижал, пышет пафосом и ответственностью.

— Объекта. В общем, охраняй. Варя, за старшую. Чуть что, сразу ко мне дуй. А я с бабушкой переговорю.

Может, нам здесь больше не рады и помчим мы дружно всем корытом обратно в коммуналку. Там тоже, конечно, дела найдутся, но если Зина ушла на смену, то я даже не рискну делать ставку, через сколько эта милая толпа меня вкрай ушатает. И деньги, деньги… Где-то ведь мне их надо раздобыть…

Возвращаюсь в дом. Теща намывает чашку, громыхая ею по тазу с водой. Кидает на меня тяжелый взгляд и отворачивается к посуде.

— Если вы хотите, мы уйдем. — Слежу за ее реакцией.

Она поднимает голову, долго смотрит в окно, переводит на меня взгляд и тут же отворачивается. Успеваю заметить, как по ее щекам медленно текут слезы. Она смахивает их, всхлипывает, но через мгновение берет себя в руки.

— Не надо меня пугать детьми. — Ее голос глухой и какой-то далекий. — Дочь мою забрал, теперь еще и внуков лишить хочешь?

— Я просто попросил не делить их так откровенно. Ну и не оскорблять, конечно.

Куда ж я, интересно, забрал ее дочь? В шикарную коммуналку со старой разнокалиберной облезлой мебелью и голыми стенами. В безденежье. В новую семейную жизнь, где каждый день наполнен радостными детскими воплями, капризами, болезнями и бесконечными кашами и стирками.

Значит, «мама» была против нашего союза. Что ж, хотя бы теперь мне примерно понятно ее отношение к моей персоне.

— Кстати, насчет вашей дочери, — подхватываю тему. — Когда она вернется? И где она вообще?

— Куда вернется? — теща удивленно вытягивается в струнку. — Я хотела сказать, зачем. То есть… — она окончательно запутывается и переключает внимание на оставшуюся посуду. — Ох, и сорванцы у тебя! — пытается выдавить улыбку. — Надо ж, игру какую затеяли — кастрюлями кидаться. Ну, ничего, я тесточко-то сейчас новое поставлю. Блинчиков быстренько напеку.

Она взглядом пытается привлечь меня к возмущению. Молча стою рядом и наблюдаю за ней. Вот ведь хитрая рысь. Вижу по ее виду, чувствую, что она знает, но не договаривает. И про дочку свою, и про наши отношения, и про меня. Про дочку особенно.

— Что с Алевтиной? Вы ведь знаете.

— А ты тоже хорош! — Делает вид, что не слышала мой вопрос, и снова включает атаку. — Не надо меня поучать, как с детьми возиться! Я, между прочим, своих двоих вырастила. Сама кого хошь научу, как с ними сладить.

— Да я ж не против. — Присаживаюсь на стул сбоку стола. Теща не отвечает, ныряет в холодильник и достает оттуда миску с яйцами. — Я про дочку вашу спросил. Где дочка-то?

Пока тихо, прислушиваюсь — подозрительных воплей со двора не доносится. Теща делает вид, что занята настолько, что некогда рот открыть. Полотенце летает, начищая кастрюлю, мука белым облаком отмеряется огромной металлической кружкой и сыплется в сито, чистая посуда перемещается в шкаф.

— Ты тему-то не переводи! — Десяток яиц пролетает через ее руки. Пара движений, и вот она уже берется за венчик и начинает их взбивать. — Начал про детей, про них и продолжим.

И кто ж из нас тему-то переводит.

— Давайте все же про дочку.

— Про Варю или Улечку? — Венчик парит, молоко льется потоком, руки мельтешат над новой порцией теста. — Или про Маняшу? А что с ней не так? — И лицо такое приторно-озабоченное.

Я — не Мишка, я — Володька Завитушкин, который мается на свадьбе и в поисках невесты пытает тещу, где, мол, дочка ваша, а, мамаша.

А «мамаша»-то и есть невеста.

От этой мысли по телу пробегает озноб. Володька свою супругу хоть в шляпке и пальто видел, а я — только на фотокарточке.

— Я деньги с вахты привез. Вы случайно не знаете, где они могут быть?

Теща напрягается, но тут же берет себя в руки.

— Я про твои деньги ничего не знаю. У меня своих тут расходов на носу. Сына женить, по дому вон дел невпроворот. Да и на пенсию хотелось бы хоть что-то отложить. Мы с отцом в санаторий мечтаем поехать. Детей вырастили, а надеяться можем только на себя.

Да уж, если бы за перевод стрелок выдавали призы, у тещи бы полки в серванте обрушились от наград.

— Аля приносила вам деньги? Может, на хранение или просто отдала? — Мне начинает надоедать игра «моя твоя не понимать» и я претендую на лучший вопрос в лоб. — Наши деньги у вас?

— Да как ты смеешь меня обвинять⁈ — Теща взрывается фонтаном, она с таким возмущением орудует венчиком, что блинчиковые брызги разлетаются по всему столу, пара капель шлепает меня по носу.

— Разве я вас обвиняю? Просто спросил.

— Нет у меня денег. — Выдавливает скороговоркой. — Ни ваших, ни наших. Хотя не отказалась бы. Свадьбу-то играть не на что.

— Раз не на что, может, и играть не стоит?

Вопрос вырывается сам собой, но я опять попал в опасную зону. Физиономия родственницы покрывается красными пятнами, губы сжимаются, подбородок трогает дрожь.

Э, нет, мать, концерт номер два в исполнении истерической мадам мне сейчас точно не в тему.

— Ладно, давайте про детей, и закончим. Вы слишком сильно Варю выделяете.

— Варю? — Она задумчиво поправляет волосы, на висок ложится белая полоса, которая особенно выделяется на контрасте с покрасневшим лицом. Досталась же мне родня. Не теща, а сплошная эмоция. — Чем же я ее выделяю?

— Работой, отношением. Заваливаете ее заданиями, причем только ее, а не остальных.

— А что такого? — Теща расслабляется, тесто возвращается в пределы кастрюли. — Она же старшенькая, у нас всегда так было принято, что старшие — это мамины помощники. Сначала няньку рожаешь, а потом ляльку.

Да уж, лялек у нас в избытке, а вот нянька всего лишь одна.

В памяти всплывает соседская девчонка с вечно замученным видом. Мелких братьев и сестер у нее было еще больше, чем сейчас ожидают у нас во дворе, плюс на нее постоянно до кучи гроздьями навешивали детвору, которую не с кем было оставить. Многодетная мать с толпой чужих детей. Своих она, кстати, насколько помню, так и не завела.

Нет, Варе я такой судьбы точно не желаю.

— Варя еще ребенок. Как и остальные дети. Давайте как-то более равномерно задания раздавать.

— Чтой-то с тобой явно не то в тундре сделали, или где ты там штаны протирал. — Теща ворчит себе под нос, ко мне не обращается. К ней вернулось прежнее выражение лица и спокойная суетливость. — Через полчасика будет готово! — Она даже улыбку мне выдала.

— Пойду пока к детям. И про помощь вы говорили. Что делать-то?

— Отец где-то в огороде был, он там покажет, что куда.

Она больше не приказывает, говорит отстраненно. Ледяной айсберг, растущий между нами, начал постепенно оттаивать. Вчера вечером она была более расположена ко мне, а сегодня не теща, а фурия. Что-то произошло за прошедшую ночь? Или у нее в принципе такой стиль общения?

Выхожу к детям — на удивление, нахожу их ровно на тех местах, на которых я их оставил. Четверо в тазу, один — на посту.

То есть они могут быть послушными? Ха, так и запишем.

— Ну что, гаврики, за дело? Варвара Михайловна, что у нас по плану?

Варя хлопает глазами, но тут же берет на себя роль старшей пионервожатой. Вручает каждому по емкости — мне достается жестяное ведро литров на десять-двенадцать, мальчишкам плетеная корзинка на двоих, Маняше — игрушечное пластиковое ведерко.

— А мне что? — Уля растерянно разглядывает свои ладони, будто в них должна материализоваться тара.

— Тебе дальше идти лечиться, — произносит Варя назидательным тоном. — Горло еще краснючее.

— Я с вами хочу… — Уля с тоской оглядывается на крыльцо. И я ее понимаю. Сидеть рядом с бабушкой, у которой смена настроения происходит чаще, чем успеваешь моргнуть, или в корыте с веселой компанией и под надежной охраной.

— За Маняшей будешь присматривать, — вмешиваюсь в распределение обязанностей. — Тош, Гош, доставить корыто на огород!

Пара минут, и мы готовы к работе. Наши с Варей грядки равномерно пустеют, тара наполняется спелыми помидорами, а вот мальчишки задают вопрос по каждому плоду. Достаточно ли он красный, можно срывать или пусть еще дозреет, а если срывать, то тянуть на себя или подкрутить у веточки, а вот этот помидор тоже можно?..

Ой, если сильно надавить, то он, оказывается, брызгается…

Мое терпение лопается как помидор, который Гошка сдавил в руках и забрызгал им и себя, и брата. Корректируем задачи, теперь мы с Варей срываем плоды, а пацаны аккуратно укладывают их в ведра.

— Гош, аккуратно, я сказал.

— Я не Гоша, я Тоша…

Матерь Божья… Треплю его за щеку, попутно подмечаю расположение помидорных брызг на футболке. Подзываю брата и сравниваю пятна. Тошка — воротник, Гошка — пузо. Когда же я уже научусь различать вас… Налысо что ли одного побрить.

— Родственник! А, родственник! — раздается радостный крик из окна кухни.

— Ты мне рубль должен, — автоматически продолжаю фразу из «Афони».

— Чего это сразу должен? — возмущенно сопит Василий. — Ты ж мне так и не занял. А прошлое я верну, сказал же.

Оу, значит, он мне все же что-то должен. Обнадеживает. Жаль, что сейчас отдать не может. Или попробовать вытрясти хоть что-то?

— Хорошо, что ты пришел. Нам перетереть бы. — Рот у него набит блином, в руке стакан с чаем. Вытирает пальцы о край белой майки, скрывается и через мгновение появляется с новым блинчиком. — Насчет этого… — Щелкает себя в районе шеи. — Ну, ты понял.

Еще б не понять.

Неожиданная встреча. Не думал почему-то, что он может здесь оказаться. Хотя, парень еще не женат, вполне может и с родителями жить.

Василий еще несколько раз ныряет за добавкой. В перерывах между жеваниями пытается научить меня правильно зарабатывать деньги, воспитывать детей, жену, собирать помидоры. Он жует и бухтит, бухтит и жует. Допивает чай, смачно потягивается и сообщает всем, что устал, как собака.

Заканчиваем со сбором урожая, теща-бабушка зовет к столу.

— А классно вы поработали! Да, Варюх? — Василий подмигивает и радостно потирает жирные руки. — Сколько в килограммах, не взвешивали?

Он задает вопрос сразу всем, но ответа ждет от меня.

— Нет. Да какая разница. Собрали все, что было.

— Ладно. Продам, что есть.

— В смысле, продашь?

— Ты ж деньги зажал, занимать отказываешься, а мне на свадьбу надо собирать. — Он смеется. — Знал бы ты, какая у меня Надюха требовательная. Без подарка к ней не суйся.

Смех его нервный, неуютный. Не понятно, он шутит или всерьез.

Так-то я могу и без помидоров обойтись, но сам факт того, что мне пришлось горбатиться и детей привлекать, а какой-то родственник пойдет и продаст, портит настроение.

— Да шучу я, шучу! — Васька похлопывает меня по спине и выходит из кухни.

— Шутит, — поддакивает теща. — Блины стынут, садитесь-ка лучше за стол.

Вместе с Василием улетучивается душность, и блинчиковый аромат заполняет пространство.

Вах, прозрачный мед в деревянном бочонке, сметана — аж ложка стоит! Чай уже разлит по чашкам, травяной запах проникает мне в мозг, отвлекает и успокаивает.

Дети набивают животы, но делают это пятью разными способами. Маняша держит перед собой развернутый блин и пытается откусить от полотна. Уля отщипывает края и конвейером закидывает кусочки в рот. Варя сворачивает блин в треугольник и макает в малиновое варенье. Тошка выбрал мед и буквально купает в нем блинчик, а его брат подтянул к себе сметану.

Эх, хорошо! Не зря с тещей помирился и остался.

— Вернулась наконец-то! — раздается тучный мужской голос с улицы. — Разве так можно пропадать? Мы тебя тут все обыскались уже.

Я замираю. Неужели, это она? Вот так просто? Захотела — ушла, передумала — вернулась. От мысли, что мать детей, которые вдруг на меня свалились, уже рядом, мне становится спокойнее, но в то же время в груди нарастает тревога.

Разве так можно? Вдруг свалить в неизвестном направлении, а мне тут разгребать. Ладно мне-то, я справлюсь. Своих отпрысков не довелось воспитывать, но опыт общения с детьми хоть какой-никакой имеется. Взять хоть Валеркиного внука или его пацанов со спортивной секции.

Но она ведь оставляла детей не на меня, а на своего мужа. А судя по тому, как с ним обращаются окружающие, он был тот еще тюфяк.

— Ну иди-иди, зараза.

Неуместное обращение выводит меня из ступора. Срываюсь и мчу на улицу.

На пеньке у бани сидит слегка грузноватый мужичок в застиранной майке, трениках с дырами на коленях и в белой фуражке. У его ног крутится кошка. Он ее теребит за загривок и чешет по боку.

Кошка, значит. Серая пушистая местами свалявшаяся шерсть, наглое требовательное мяуканье. И о чем я только подумал… Это было бы слишком просто.

— Вернулся, значит, — выдает мужичок вместо приветствия. — Принимай задачи. Забор подправить, птичник подшаманить, в бане доски заменить, помидоры собрать.

— Собрали уже.

— Ну так в дом неси. Нечего им на жаре печься.

А где, кстати, ведра?

Урожая нет. Васьки тоже. Выходит, он не шутил?

Новоявленная родня к исчезновению ведер относится спокойно, как так и надо. А, может, так и надо? Это ведь не мой урожай. Вполне возможно, что они изначально планировали его продавать. Ждали только, когда на фазенду бесплатная рабсила подоспеет.

— Не серчай на Ваську. — Тесть подходит к крыльцу, похлопывает меня по плечу вздыхает как-то грустно. — Бестолковый еще. Как и Алька. Воспитывать вас еще и воспитывать. Ладно, не бери в голову. Бери лучше лопату, — он смеется своей шутке. — Пойдем забор поправлять, пока он не завалился.

— Сынок ваш присоединится?

Мне не то, чтобы нужен такой напарник или я боюсь не справиться самостоятельно. Без дела никогда особо не сидел, в работе мне проще думается и в целом есть ощущение жизни. Спрашиваю, скорее, чтобы понять, что у них за порядки и отношения в семье.

— Лодырь этот? Ага, жди, — хмыкает тесть и скрывается под навесом сарайки.

Черныш вяло тявкает, мол, да, вся надежда на тебя, Миш. Ждали, пока ты со своих лесов вернешься, настрополишься там с деревом работать, так что давай подключайся.

— Васеньке после работы отдохнуть надо! — Из дома появляется теща. — Просила его не трогать сегодня, вот и не трожь! Есть же, кому помогать. — Окидывает меня взглядом и снова исчезает.

Тесть мычит в ответ длинную нечленораздельную тираду. Разбираю только «понимала бы» и «испортила мужика».

— Мишенька, я тут одежу твою прошлогоднюю достала. Ты, вроде, не исхудал. Примерь. — Теща снова нарисовывается и на вытянутых руках выносит стопку вещей.

Ага, я, значит, теперь уже «Мишенька». Интересно, с чего вдруг такие перемены.

Ответ не заставляет себя долго ждать.

— Дети говорят, вкусную ты им вчера картошечку нажарил.

— Было дело. — Пытаюсь по интонации и взгляду понять, к чему она клонит. — Так вы ж заходили как раз.

— Ну да. И Зиночку видела. Все крутилась она у вас, крутилась… — Она спускается на ступеньку, теперь мы почти на одном уровне. — Я вот что хотела…

Она снова замолкает, собирается с мыслями. С такого близкого расстояния вижу россыпь мелких морщинок вокруг ее глаз, улавливаю запах молока и сырого картофеля. Ей ведь и полтинника нет, в моей прежней жизни она была бы даже не предпенсионеркой. Мы стоим слишком близко, и мне не нравится это соседство.

— Так что хотели-то? Рецепт спросить?

Вопрос вылетает автоматом, но выполняет ровно ту задачу, о которой я думал. Теща вздрагивает, отклоняется, удивленно на меня блымкает глазами, но больше приблизиться не норовит.

— Нет, я просто… Ну, ты понимаешь ведь. — Поучительно наклоняет голову, но я ее мысленный посыл не улавливаю.

— Не понимаю. Вы к чему-то ведете? — Не люблю долгие разговоры. По мне так проще сразу в лоб, а не ходить кругами, как мы сегодня через садик топали.

— Эта Зина, говорят, у вас там весь вечер крутилась. — Теща произносит эту фразу как можно беспечнее. — Как юла.

Она изо всех сил старается показать, что ей эта тема совершенно безразлична и даже оскорбительна, она вообще лучше бы на кухне повозилась, но надо же меня чем-то занять, пока ее муж рыщет по сараю в поисках лопаты.

— Дети говорят? — Не могу сдержать смех. Нашла малолетних шпионов. Пять разных версий про наш вчерашний день, причем одна из них зашифрована в агуканье.

— Смешно ему… — укоризненно качает головой. — А вот не надо бы. Смешки-мешки до добра не доводят.

— Зина помогала мне вчера с детьми и вообще. — «Добиваю» тещу правдой маткой. У нее ведь наверняка в нашем доме полно и других источников информации, все равно узнает. Не удивлюсь, если окажется, что с Людмилой Мимокраловной они лучшие подруги или коллеги и за утренним чаем споласкивают в заварке кости всем нашим соседям.

Наблюдаю за ее реакцией. Спина в струнку, губы поджала, напряглась.

— Мишенька, ты еще парень молодой, а Зина не замужем… — Сама вкрадчивость и забота. — Соседок-то особо не привечай. А то мало ли.

— Мало ли — что? — Выделяю последнее слово.

— У тебя жена вообще-то есть. — Зыркает глазами, вся ее напускная вежливость улетучивается.

— У меня жена вообще-то куда-то испарилась. И я более чем уверен, что вы знаете, куда.

— Ой, у меня ж блинчики подгорают! — Взмахивает руками и улепетывает на кухню.

Причина более чем притянута за уши. На протяжении всего нашего диалога с кухни доносился грохот и детские вопли. Бой на кастрюльках, вторая серия. И ничего. Пока я не задал неудобный вопрос, ничего страшного там как будто не происходило.

Ладно, не запирать же ее в подвале и не вытряхивать правду как золотые монеты из Буратино. У меня еще тесть есть в запасе.

— Ушла? — доносится осторожное со стороны сарайки.

Черныш тявканьем отвечает за меня.

Разворачиваю вещи. Синие треники, обрезанные под коленами, выцветшая рубашка с короткими рукавами, тоже, кстати, обрезанные. Судя по ткани, когда-то эта рубашка была модным нарядом. Сколько ж поколений это носили, прежде чем перепрофилировали в огородную моду. Старое, но хотя бы не рваное и чистое.

— Чего не переодеваешься? — Тесть подходит с лопатой и ломом.

— Дело есть еще немаловажное. Давайте сначала обсудим.

Он опирается на лопату и кивает.

— Не здесь, — оглядываюсь на дом. — Давайте, может, у баньки сядем. Топить, кстати, не планировали?

— А, понимаю, — тесть ухмыляется и подмигивает. — Уже успела моя ведьма тебе душу вытрясти.

А ты как будто не слышал. Не успеваю придумать не грубый вариант ответа, как калитка распахивается и вкатывается довольный Васька.

— Бать, держи тару! — Он с размаху швыряет у крыльца ведра и гордо размахивает несколькими купюрами, но увидев меня, тут же прячет их в карман.

— О, а вот и подмога! — радостно протягиваю ему руку. — Это ты удачно вернулся, Вась.

— Здоровались, вроде… — он пожимает ладонь и тут же делает шаг к калитке. — У меня там дела еще. Быстро обернусь, потом уж к вам.

Я так-то на его помощь особо не рассчитывал, но не отпускать же его просто так.

— Хорошо выручил? — Киваю на его карман.

— Да там копейки… — Он мнется и пятится к выходу со двора. Правым указательным пальцем он трет под носом.

— Со сборщиками поделишься?

— Чего? — Рука машинально ныряет в карман, проверяет купюры и возвращается на исходную позицию к носу.

— Детям хоть по мороженому купи. Они все утро помидоры собирали. Угостил бы.

— А, это! — Согласно кивает. — Это я могу. Мигом.

Васька сигает за ворота быстрее кошака, застигнутого у чужой миски. Во время нашего диалога тесть рассматривает свою лопату и делает вид, что ничто другое его совершенно не касается. А вот занавеска на веранде чуть колышется. Надеюсь, это не дети. Сомневаюсь, что добрый дядя расщедрится на угощение племянникам, так что лучше их пока не обнадеживать.

Мы сидим на бревне возле бани. Тесть затягивается самокруткой, протягивает мне и весьма удивляется, когда я отказываюсь.

— Завязал что ли?

— Есть такое, — киваю и перехожу к сути. — Два важных вопроса к вам. Первый: что с вашей дочкой? Не знаю, рассказывала ли вам… — Как же лучше жену его обозвать? Тетя Таня слишком странно. Мама — мы все же не настолько близки. Бабушка — тоже мимо. Жена? Супруга? Останавливаюсь на последнем варианте. — Супруга не говорила, что я вчера голову ушиб?

Тесть охает, приподнимается и рассматривает мою макушку.

— Сильно приложился?

— Жить буду, проблема только нарисовалась. Память отшибло. Соседка осматривала.

— Люська что ли? — перебивает тесть. — Та еще стерва.

— Нет, Елена Станиславовна, врач.

— А, эта нормальная баба. На заводе у нас в медпункте работала. Эх, хороша с… — Тесть осекается и испуганно оглядывается на дом. — Хороший специалист, — повышает громкость, — уколы ставит во! — Показывает пальцем, какие именно. Но его «прогиб» остается незамеченным — Тошгоша в этот момент не поделили то ли поварешку, то ли промакашку, и своим ором оглушили всю округу.

— Я на минутку, а ты продолжай. — Тесть скрывается в бане, закрывает за собой дверь, но почти тут же выходит. Снова затягивается папироской.

— Врач говорит, вернется все. Память в смысле. — Я не уверен, что он следит за нитью нашего разговора, поэтому еще раз повторяю про осмотр и вердикт Елены Станиславовны. — Но мне бы сейчас вспомнить. Вот дочка ваша, например, куда-то пропала. А куда? Не помню.

Развожу руками. Тесть слушает внимательно, сочувственно кивает, но пока ничего не отвечает. Навскидку ему лет сорок семь-пятьдесят, вид усталый, в целом выглядит как типичный заводской работяга. Такие любят пропадать на бесконечных рыбалках, оседать в гаражах или прятаться в банях. Более чем уверен, что в этом убежище он провел все утро, пока мы с детьми собирали помидоры и я периодически собачился с тещей.

— Поэтому, собственно, и спрашиваю — что с дочкой вашей случилось? — пытаюсь поймать его внимание, но затуманенный взгляд ускользает. — Куда она пропала?

Я не свожу глаз с кухонного окна, отсюда оно хорошо видно. Теща маячит у стола, детей не видно, но слышно прекрасно. Блинчики доедены, конфликт исчерпан, но они осаждают бабушку вопросами. Прекрасно понимаю, что пять детских голосов — отличная маскировка шума, но на всякий случай еще снижаю громкость.

— Что с Алей?

— Уехала, вроде, куда-то. — Он как будто в астрале. Есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе, науке это неизвестно…

— Вроде? Вы не знаете, куда уехала ваша дочь?

— Она вообще-то твоя жена. — Выходит из сумрака и, кажется, начинает на меня злиться. Да и пофиг.

Ему наш разговор в тягость. Он тяжело вздыхает, трет лоб, ерзает и постоянно оглядывается — то на дом, то на меня, то в глубину бани.

— Так я же пояснил, что память отшибло.

— Ладно, ты это, не серчай особо, — смягчается тесть. — У матери лучше спроси. Я в эти бабские дела не лезу.

Уехала, значит. Ответ неопределенный. Уехала, и шут с ней. Жить-то нам на что?

Тесть тушит самокрутку, кряхтит, потягивается и начинает приподниматься.

— Второй вопрос. — Мой чуть повышенный тон усаживает его обратно на бревно и привлекает к окну тещу. Э, нет, у вас, мамо, была возможность поделиться со мной информацией, нечего теперь уши греть. — Я ж с вахты приехал.

— Та-а-ак? — оживляется.

— Денег привез.

— Эт дело хорошее, — чешет шею, щелкает по ней пальцами. — Вечером после баньки обмоем.

— Нечего обмывать.

— В смысле, нечего? Зажал что ли?

— Денег нет.

Тесть охает, хватается за сердце, но потом бьет себя в грудь, откашливается и сочувственно смотрит на меня.

— Кинули?

— Нет, квитанция на месте, а денег нет. Весь дом обыскал. Я вот что подумал — может, Алевтина у вас их спрятала?

— Зачем?

— Ума не приложу. Дома пусто, трешку нашел, еды детям купил. Овощей немного есть, а кормить то чем-то надо.

— Засада… А я уж было размечтался… — Тесть снова чешет шею, радостное выражение улетучивается. Если и «отмечать», то точно не на мои.

— Вспомните. Может, приносила?

— А? — Выныривает из своих мыслей и не сразу соображает, чего я от него хочу добиться. Приходится напоминать.

— Слушай, Мишань, ты лучше у матери спроси. Про деньги — это к ней. Я ж как получку приношу, сразу ей отдаю. Бабы лучше знают, что куда потратить, а что сохранить. Давай-ка забором займемся. А то обед скоро, а у нас там еще банька, да птичник поправить хотел.

— Банька с птичником подождут. Забор поправим, не дай Бог, на детей упадет или собаку вашу придавит. А остальное потом. Мне работу надо найти.

— Ты ж приехал только. Отдохни, как раз с делами управимся. А в понедельник пойдешь устроишься куда-нибудь.

Как же у него звучит все ладно, да удобно. Отдохни и огород заодно вскопай.

— Мне деньги сегодня нужны или завтра край. Сына привлекайте, вот и успеете все.

— Ваську не трогайте! — Теща все же расслышала окончание нашего разговора и не удержалась со своими пятью копейками. — У него работа тяжелая, пусть отсыпается!

От ее окрика тесть вздрагивает и на выдохе шепчет «ведьма». Странно, что он не слышал ее утренний ор. Или просто не хотел слышать.

Она некоторое время висит на подоконнике, потом ее снова поглощают кухонные недра.

— Слышь, это… — тесть шепчет и дергает меня за штанину. — Прикрой меня, а.

— Прикрыть? От кого?

Вражеской пули? Прослеживаю его взгляд от приоткрытой двери в баньку до кухонного окна. Ага, понятно.

Поднимаюсь, делаю пару шагов в сторону грядок, разворачиваюсь, распахиваю дверь бани пошире, опираюсь на нее и громко перечисляю, какие именно манипуляции мы сейчас будем проделывать с забором.

Тесть сжимается, подбирает ноги — теперь он почти полностью скрыт от всевидящего ока. Юркает в баню, звякает, булькает и спустя мгновение выкатывается обратно. Повеселевший и раздобревший.

— А столбики лучше залить гудроном.

На этой фразе наше уединение нарушает снайперская винтовка. Она больно бьет словами и полотенцем. Не меня — тестя.

— Опять налакался с утра! Глаза б мои тебя не видели!

Он вяло отбивается и подмигивает мне. Следом за тещей на огород высыпают дети. Варя тащит Маняшу, пацаны — Черныша, Уля — кошку. Зверинец перетягивает на себя внимание и прерывает семейный скандал.

— Куда собаку на огород, ироды! — вопит теща, испуганно оглядывается на меня и исправляется. — И родные мои, домой ее, назад, в будку!

Женская часть коллектива уводит Черныша и скрывается в доме, а мальчишки остаются на нашем попечении. Уж при внуках надеюсь, дедушка в баньку пореже нырять будет.

— А это неплохо, что ты башкой-то вчера приложился, — свистит перваком мне на ухо. — Ты мне такой больше нравишься. И с гудроном хорошо придумал. На неделю краля твоя укатила. Насчет денег не знаю. Твои или нет, но какие-то гроши у нее с собой точно были. Только это… — прикладывает палец к губам. — Матери тсссс.

Матери тссс… Интересное дело. Появились какие-то факты о моей «жене», но обсуждать это ни с кем нельзя. Что за тайны-то мадридского двора. При этом все упорно делают вид, что ничего необычного не происходит.

Теща в доме с девчонками, Черныш привязан у будки. Киваю ему мимоходом. Давай, мол, друг, пока на базе посиди, а позже прогуляемся.

На кухне идиллия. Варя сидит на диване с книжкой, рядом Маняша, пытается вырвать страницы. Уля смотрит в окно, подперев голову рукой. Теща крутится возле нее, поправляя то прическу, то одежду, с которой совершенно ничего не происходит.

— Температура больше не поднималась? — киваю на Улю. Теща отрицательно машет головой.

— На поправку идет. Вот что значит у бабушки лечиться! — произносит с гордостью и укором, но ее шпилька пролетает мимо.

Значит, Аля уехала на неделю… А куда? Да, собственно… Какая мне разница? По большому-то счету. На повестке дня более важный вопрос.

— Ты чего хотел-то?

— Пацанов заберу, мы за гудроном сейчас поедем. Просто предупредить хотел.

— До обеда вернетесь?

— Мы недалеко. Тут, у садика. Еще момент есть. Можно будет у вас детей на денек оставить? Возможно и на ночь…

Теща медленно поворачивается ко мне, ее лицо выразительно вытягивается, руки упираются в бока, вид смешанный удивленно-рассерженный.

— Ты нас бросаешь? — Варин голос прерывает напряженную паузу.

— Нет, конечно, Варюш! — спешу ее успокоить.

— И куда это ты намылился? — прорывает теща.

— Мне на работу надо сходить. — отвечаю не ей — Варе. — Быстро денег заработаю и вернусь.

— Ты же только что заработал. И много! Мама говорила, что ей теперь надолго хватит.

Хм, а вот это интересная ремарка. Детская непосредственность или Алевтина действительно только себя имела ввиду, говоря про деньги? Конечно, полгода вахты в суровых условиях — сумма немалая.

Но… у меня ее нет. И рассчитывать приходится только на себя.

— А я уж подумала… — задумчиво произносит теща, но мысль не продолжает.

— Бабушка, а ты про маму что-нибудь выяснила? — Варин вопрос приводит тещу в замешательство. Она тушуется, еще усерднее поправляет Уле волосы и одергивает платье, как будто эти движения могут заменить ее ответ.

— А, бабуль?

«Бабуля» усердно пытается уйти от ответа.

— Погоди… — она прищуривается, делает шаг ко мне и поводит носом.

Принюхивается что ли?

— С дедом тяпнуть успел? — Ее обвинение звучит неожиданно и нелепо. — Надо же, и ты туда же. Одного алкаша мне тут мало.

— Ерунду нести прекратите, — обрываю ее. — Тем более при детях. Если не хотите отвечать на их вопрос, то им об этом и скажите. Они все еще с нами в одной комнате находятся. А на меня тему переводить не нужно.

— Бабушка, больно уже! — Уля одергивает ее руку. — Все волосы мне вытянула. — Она встает, пересаживается на диван к девочкам и теперь все трое внимательно следят за нашим разговором.

— Миш! — Раздается с улицы. — Пацанов своих лови!

Срываюсь и мчу во двор. Тошка с Гошей висят на заборе с двух сторон и… раскачиваются. А их деда, которого я вообще-то просил присмотреть за ними, нет поблизости. То есть меня позвал — тут опасность, мол, беги разруливай, а сам снова испарился.

— Пап, смотри, как мы умеем качаться! — орут одновременно, забор медленно заваливается в сторону двора, успеваю схватить того, что висит снизу, отставить в сторону и зацепиться за доски. Ну дети, ну е-мае…

— Гош, сказал же рядом с дедом сидеть, а не на заборе! Говорил же, что он опасный, что его ремонтировать сейчас будем!

— Я не Гоша… — испуганно прикрывает лицо руками. Брат дергается в его сторону, но также резко останавливается.

— Да какая сейчас разница! — в запале произношу.

Мальчишки замирают и, вытаращив глаза, смотрят на меня. Во взгляде читаю испуг и разочарование. Опускаюсь на корточки, беру обоих за руки, притягиваю к себе.

— Тош, прости, солнце глаза ослепило, да и… испугался за вас. Спутал, больше не повторится.

— Ладно, пап… ты тоже прости, это… Гошка я. — Вырывается и снова к забору. Но теперь хоть не лезут на него, а просто осматривают.

Вот ведь клопы мелкие. Ладно, пора наконец-то заняться делами, ради которых меня сюда вызвали.

Тесть выныривает из сарайки.

— Ведьма старая! — зло сплевывает на землю. — Опять перепрятала.

Это у него, выходит, в каждой дырке своя нычка. Тесть пьет, теща его гоняет и заначки отбирает, а сынок пытается организовать подпольный бизнес по производству самогонки. Дойдет ли до продажи, когда под боком папаша, который радостно уничтожает запасы.

— Хрен ей теперь, а не забор, — продолжает ворчать тесть.

— Ну, теперь особо выбора нет, — киваю на свалившуюся ограду. — В любом случае придется делать.

— Да делай, что хочешь! — вспыхивает тесть. — Мне оно нахрен не упало. Пусть сама ходит за своими курями, помидоры подвязывает, перестилает доски в бане, чинит тут все. — Грозит кулаком в сторону дома, но тут же прячет руку в карман. — Надоела. — Вздыхает с такой печалью в голосе, что мне на мгновение становится его жаль. Может, и правда теща его пилит?

— Может, отдохнете? А мы пока и правда сами тут покумекаем.

— Горит все, понимаешь? Горит! — Тесть вошел в раж, пропускает мое предложение мимо ушей. — Накатить бы для настроения. — Для большей убедительности утыкает два пальца «рогаткой» себе в горло и состраивает физиономию вселенского мученика. — Я ведь не алкаш там какой-то, под заборами не валяюсь. А выходной отметить — святое ж дело.

Дело все-таки в выпивке, а не в усталости. Жалость улетучивается. Да и тратить время на выслушивание нытья взрослого мужика мне совсем не хочется.

Направляюсь к забору, пытаюсь оценить фронт работ.

— Ладно, не серчай на меня. — Тесть подходит ближе, примирительно хлопает меня по плечу. — Вот эти два столба заменим, — он постукивает по калитке, — а остальное, ладно уж, в другой раз.

— Давайте сразу все сделаем, раз уж беремся.

— Да ну их, — тесть машет рукой. — И так сойдет. Эти вон самые расшатанные, а остальные вкопаем поглубже, и шут с ними.

Был бы это какой-то чужой забор, решил бы, что хозяин — барин, и сам лучше знает, что ему нужно сделать. Но… тут бегают дети, делать тяп-ляп — небезопасно для них.

Я отец меньше суток, а мои «прицепы» уже такие привычные и… свои.

— Посмотрите, у основания подгнили, — показываю ему на столбы. — Они, конечно, простоят какое-то время, если, как вы говорите, вкопать поглубже. Но рано или поздно придется менять. Трех штакетин не хватает, балка поперечная лопнула, — продолжаю перечислять список заборных минусов.

— Ладно-ладно, — ворчит тесть. — Понял тебя. Делай, как знаешь.

Ловко он на меня обязанности старшего переложил.

— У вас там в сарайке столбики найдутся?

— Поищем. — Тесть не двигается с места. Оглядывается на крыльцо, задумчиво чешет подбородок. Подходит ко мне ближе и продолжает быстрым шепотом. — Васька там что-то затеял, я слышал. Ты бы помог ему, так, по-родственному.

— Помочь я не против, только в рамках закона.

— Ты чего это, правильным заделался? — ворчит тесть. — Ладно, пойду поищу, куда эта грымза мой этот… инструмент перепрятала. А ты пока тут, — он обводит руками двор. — Начинай, в общем.

— Что там кому надо помочь? — зычный голос перебивает его просьбу. — И что начинать?

А вот и она. Татьяна Батьковна появляется на крыльце внезапно, фурией подлетает к мужу, он мгновенно меняется в лице.

— Забор начали, Танюш, — тесть участливо вертится и кивает. На всякий случай, наверное. — Вот, посмотри, разбираем уже.

— Ага, вижу я, как вы начали. Опять бутылку ищешь? — ехидно улыбается. — Ищи, ищи, будут тебе потом пустые щи.

Кажется, я начинаю понимать. Это у них такой способ общения, адаптированный вариант заигрывания. Тогда мне точно не нужно вмешиваться в их разборки.

— Переодеваться будешь? — теща переводит взгляд на меня, оглядывает. — А то смотри, загубишь свои фирменные штаны.

— Джинсы — универсальная одежда. Можно спать, можно в гости ходить, можно уголь грузить. — Память автоматом выдает запись выступления какого-то юмориста.

— Это ты ловко подметил, — посмеивается тесть.

Теща зыркает на него так, что тот сразу притихает. Берет лопату, постукивает ею, ощупывает черенок, зачем-то шатает забор, наступает на ту часть, что упала, и придавливает к земле. В общем, всячески изображает бурную деятельность.

— И про гудрон хорошо придумал! — обращается ко мне. — Надо бы съездить за ним.

— Да, как раз вот с мальчишками хотел сходить. Найду их только. Опять испарились.

— Где только его взять… — вздыхает тесть. — У Саныча спрошу. У того всегда в хозяйстве запасов много.

Теща не двигается с места, вслушивается, по очереди ощупывая нас взглядом.

— Вы там еще в птичнике забор подправьте. — Встревает со своим указанием. — Сетка заваливается, курей мне придавит.

— Сделаем, Танюш, все сделаем! — тут же откликается ее муж. — Пару столбов бы там тоже заменить, сгнили уже. И сетка заваливается, да.

Чем же вы, ребята, все лето занимались? За три месяца столько выходных было, можно было на всей улице птичники починить и баню по бревнышку пересобрать.

Баней заняться можно, если там действительно дело в паре досок. А вот птичий двор подождет, к нему позже приступим. Ничего критичного я там не заметил при беглом осмотре. На сегодня — забор, раз уж начали, и какая-нибудь подработка.

— Мы когда шли к вам, я на обочине в траве видел куски гудрона, — продолжаю свою тему. — Выглядят так, будто ничейные.

— Да, точно. Лежат там, наверное, с тех пор, как дорогу чинили. Так ты за ними, стало быть, собираешься? — Тесть по-деловому стучит по забору. — Да, вот тут бы смазать, где в землю вкопано, дольше простоят. К Санычу схожу все же, — осторожно оглядывается на тещу. Та не реагирует. Видимо, «Саныч» у нее персона вне подозрений. — У него точно что-нибудь полезное для нас найдется. Да вот хоть те же столбики.

Вместе мы снимаем секции и аккуратно складываем у забора. Теща наконец скрывается в доме. Ничего больше интересного ее взору нет. Тесть отправляется на поиски столбиков, а я за пацанами.

Кстати, про джинсы и уголь — ловко, да. Чем не вариант для подработки? Город не маленький, станция должна быть. Можно попробовать.

— Тош, Гош! — зову пацанов, которые опять куда-то умотали.

Со стороны беседки доносится возня и шепот:

— Не заметит, тебе говорю! Сиди тише.

— Сам сиди тише. Надо ж папке с забором помогать.

— Надо, не надо, заладил… Тебе делать больше нечего? Лучше жуков пойдем искать или кузнечиков.

Сквозь щели между досками мелькают белобрысые макушки.

— Значит, юные работники предпочитают увильнуть от помощи старшим членам семьи и заняться ботаникой… — рассуждаю вслух. Мельтешение усиливается.

«Да не видел он нас! Сиди тихо, сказал!»

Уютная все же у них беседка, просторная. Стол большой, лавки по краям. И топчан имеется. Дневная жара начинает размаривать, да и недосып сказывается. Хочется уже поскорее разделаться с делами, немного отдохнуть, да отправляться на поиски хоть какой-то подработки. Далеко не факт, что я ее сразу найду.

Беру в сарайке цинковое ведро, совок и возвращаюсь к беседке — сидят, чертенята, хихикают, что я их никак найти не могу.

— Кто хочет со мной в экспедицию, выходи на построение! — отдаю приказ громким голосом.

Макушки замирают, шушуканье прекращается, но никто не выходит.

— Объявляю набор! В команду приглашаются самые смелые, ловкие, сильные умелые.

— Я! Я тоже хочу! — на дорожку выскакивают браты-акробаты.

— Что за экс-пак-дикция? — с трудом выговаривают ТошГоши.

— Я тоже в экспедицию! — Уля высовывается в окно. Тут же к ней присоединяется Варя.

Чтобы не растягивать дело на полдня — и так много времени на болтовню потеряно — выкатываю из-под верстака тачку. Два мощных колеса, длинная удобная ручка. Краска местами ободрана, но нам ведь не на показательные выступления ехать, а всего лишь на соседнюю улицу прокатиться.

— Мы что, на тачке поедем? — настороженно спрашивает Тошка. — Прямо туда залезать? — Осторожно прикасается к бортику и для верности отходит на шаг назад.

— Хочешь, скачи верхом на ведре. — Протягиваю ему емкость.

Переворачивает, усаживается сверху и выжидательно на меня смотрит. Ждет дальнейших указаний?

— Не едут лыжи, Антош? Прыгай в тачку и погнали наши городских.

— А мы не городские?

— А почему их надо гнать?

— А где лыжи?

— А почему они не едут?

— А куда гнать?

— А они нас тоже погонят?

— Агу, агу, агу!

Аааа… Теперь особо внимательно надо следить за языком. Каждая фраза препарируется, уточняется, разбирается и рассыпается на множество вопросов. К которым я, как показывает мой небольшой родительский опыт, не всегда готов.

— Давай, мочи его! Вперед! — Пацаны прячутся в тачке, «стреляют» веником, обороняются совком от полчищ врагов. Девчонки сгрудились кучкой, вцепились в бортики, поддерживают «бойцов». Варя кашеварит из мимоходом сорванных листьев, Уля изображает нежную барышню, Маняша просто сидит, радуясь кипишу, который происходит вокруг.

— Черныш, взять врага! — Наша процессия усилилась дворнягой. Пока добираемся до залежей гудрона, успеваем перебить полк неприятелей.

— А мы все заберем? — Варя первой выбирается из тачки и оглядывает добычу.

Перед нами куча гудрона. Кучка, скорее, как раз тачку хватит наполнить. Но нам столько не нужно. Мы сюда ехали медленно, а если назад пешком пойдем, еще вечность пройдет, пока доберемся.

Выдаю пацанам ведро и отдаю указание наполнить на три четверти. Черныш вызывается быть сопровождающим. Старшие девочки отправляются пополнять запасы: Варя — листьев на очередное блюдо, Уля — цветов. Без них, наверное, образ барышни, которую нужно спасать, не полный. Подхватываю Маняшу, присаживаемся с ней на поваленное бревно.

— Что, мамзель, привыкаешь ко мне? Я к тебе, не поверишь, тоже начинаю привыкать. Ко всем вам.

В ответ она выдает серию агуканий и разнобойных звуков. Пытается привстать и внезапно хватает меня за нос.

Жилые дома мы прошли, за садиком безлюдный пустырь. Но как только мальчишки набирают первый совочек гудрона, как из ниоткуда появляется мужичок в рваных трениках и растянутой майке — униформа местных жителей, по ходу. Незнакомец тут же выкатывает мне гору претензий.

Мы и воры, и расхитители общественной собственности, и бездельники до кучи. Особенно я. И вообще он не уверен, что это мои дети.

— Послушайте, уважаемый, — останавливаю поток его нападок. Поднимаюсь и встаю напротив него. — Место ничейное, никаких ремонтных работ я не наблюдаю, поэтому и предположил, что этот гудрон никому не принадлежит. Он ваш?

— Эээ, — мужик отступает на шаг. — Кто разрешил брать-то?

— Я и не спрашивал разрешения. Повторяю вопрос — этот гудрон принадлежит вам?

— Так надо ж по-человечески… — мычит мужик. — По-нормальному что ли. Он вообще-то денег стоит.

— Мы бабушке с дедушкой помогаем! — Гошка с Тошкой единым фронтом выступают в подмогу. Черныш выскакивает из-за кустов, бросается мужику под ноги и оскаливает зубы.

— Ясно. Не ваш. Тогда прошу не мешать. Ребят, наберите еще столько же и поедем. Нам как раз хватит.

— Собаку свою убери. — Его тон звучит уже более миролюбиво. Так-то лучше.

Мужик растерянно чешет затылок, оглядывается в поисках подмоги, щурится, вглядываясь куда-то за мою спину. Взгляд его меняется на горделиво-довольный.

— Ну ничё, сейчас ты у меня огребешь, — бубнит он под нос. Юркает мимо и зычно голосит:

— Товарищ милиционер, разберитесь, пожалуйста! Тут имущество расхищают.

Он больше не хозяин района, каким пытался предстать передо мной. Теперь он — заискивающий ответственный послушный гражданин, который спешит к властям сообщить о несправедливости и творящемся беззаконии.

— Павлуш, тебе опять враги мерещатся? — раздается из-за спины знакомый голос.

Приятно, что у меня тут уже завелись свои знакомые.

Оборачиваюсь — Евгений Андреевич. Женька. Подходит к нам, широко улыбаясь и протягивая руку. Мужичок приосанивается и кидает на меня взгляд, полный превосходства. Мол, съел? Вон какие у меня тут знакомые водятся.

Но Женькина рука пролетает мимо местного самопровозглашенного барона и направляется ко мне.

— Мишка, рад тебя видеть! — Судя по его виду, понимаю, что говорит он искренне.

Пока обмениваемся рукопожатиями, самодовольство с лица борца за справедливость чуть слетает. А когда Женька, кивая на детей, спрашивает, мои ли, улетучивается окончательно.

— Коррупционеры… — обиженно ворчит мужик.

— Что хотел, Павлуш? Кого на этот раз во врагов народа записываешь? — Женька обращается с ним запросто, как с ровесником, хотя на вид «Павлуша» старше раза в два.

— Да вот же, — кивает на меня. — Грабят среди бела дня.

— Так… — Женька задумчиво трет подбородок, достает из кармана небольшой блокнот, ручку и внимательно смотрит на «потерпевшего».

— У нас тут весной в садике ремонт был, помните же, Евгений Андреич? — Тот согласно кивает. — Так вот гудрон не весь вывезли. Строители туточки склад устроили. Мне поручили охранять.

— Так уж и поручили? — Женька незаметно мне подмигивает. — Официально?

— Так точно. — Павлуша приосанивается, одергивает майку и незаметным движением подтягивает треники. Мальчишки притихли, внимательно следят за дальнейшим развитием событий.

— И в трудовую занесли? — Милиционер открывает блокнот и начинает в нем что-то быстро помечать. — Кем, Павлуш? Сторожем? Или, может, прорабом?

— А что это вы там пишете? — Возмутитель моего спокойствия проявляет легкую степень беспокойства. — Давайте, может, без всего этого? — Он пытается заглянуть в блокнот, но Женька ловко переворачивает страницу.

— Павлуш, напомни фамилию свою, — спрашивает строгим голосом. — Адрес у тебя прежний? Где-то у меня был с прошлой жалобы… — Листает блокнот. — А, вот, нашел!

С моей позиции видно, что смотрит он сейчас на чистый лист, но его «находка» производит на мужичка магическое действие. Тот хмурится, ссутуливается, чешет нос, оглядывается и неуверенно произносит «Да ну его».

— Погромче повторите, пожалуйста, товарищ Копылов. — Женька делает вид, что готовится записывать. — Для протокола каждое слово имеет чрезвычайно важное значение. Я правильно понял, что вы утверждаете, будто этот человек похитил вверенное вам имущество?

— Я… ээээ… — Сложный моральный выбор отбирает у борца возможность здраво мыслить и быстро принимать решения.

— Соберитесь. Обвинение в воровстве — серьезный процесс.

— Да я это… товарищ начальник, — жмется он. — Может, и ничейный это гудрон. Да и это… ребятишки ж у него. Может, ему надо, а я тут…

— Копылов, опять? — устало спрашивает Женька.

— Да я ж как его… Попутал, с кем не бывает.

— Отмена?

Копылов Павлуша, лет сорока пяти — пятидесяти, послушно кивает, разворачивается и огородами улепетывает подальше от правосудия.

— Как, собственно, и всегда. — Женька хлопает меня по плечу, садится на корточки перед пацанами и всматривается в их перемазанные мордашки. — Твои орлы?

Вопрос звучит странно. Неужели мы были настолько по разные стороны баррикад, что человек, который был мне другом, не в курсе, сколько у меня детей. За последние два дня мы встречаемся с ним второй раз. Наверняка ж и Алю видел с ребятами, когда меня в городе не было.

— Ну, рассказывай, — берет пацанов за руки, слегка встряхивает. Лицо у него доброе, тон теплый, но Тоша с Гошей все равно шарахаются. Подбегают ко мне, хватают за ноги с двух сторон и настороженно наблюдают из засады.

— Ладно, допрос отложим, — улыбается Женька, присаживается на бревно, и я опускаюсь рядом с ним. — Что встали, работнички? Или весь гудрон уже собрали?

— А можно? — осторожно спрашивают, глядя вслед удаляющемуся «начальнику района».

— Конечно! — Женька подмигивает Маняше, та отворачивается и вжимается в меня, хватает ладошкой за волосы на затылке и тянет. — Дядя Паша у нас вечно встревает туда, куда не надо. Ну а вообще он… — друг понижает голос, чтобы слышал только я. — Он у нас странненький, ну, ты понял. Не буйный, и ладно. С матерью-старушкой живет, покой не нарушает. Так, бывают всплески типа этого. Но в этом он не опасный. Так что можете возвращаться к делу! — Это он уже говорит громко.

Мальчишки хватают совок с двух сторон, каждый тянет его на себя. Ну как же, три минуты без драки, надо наверстывать.

— Гоша, на тебе ведро! Тоша, ты отвечаешь за совок. Три раза набрали, потом поменялись. Команда ясна?

Повторять не приходится.

— Лихо ты с ними, — Женька одобрительно кивает. — А с вами, барышня, — обращается он к Маняше, — я еще не знаком.

— Младшая моя, — отвечаю с… гордостью. О как, неожиданно для самого себя. Из-за поворота появляются Варя с Улей, у каждой по букетику полевых цветов.

— Здрасьте, дядь Жень, — здоровается старшая.

— Привет, Варюш! — Машет девчонкам. — И… — запинается. — Ульрика. Никак не привыкну, — последнюю фразу он добавляет уже себе под нос.

Понимаю тебя, брат. Что было в голове у родителей, одному Богу известно. Но больше мне интересно было бы взглянуть на лицо дамы из загса, когда она выписывала свидетельство о рождении. Или где там младенцев регистрируют. Мне такую процедуру проходить не доводилось…

— Зачем тебе гудрона столько?

Перевожу взгляд на пацанов. Надо же, работают слаженно, разнарядку выполняют. Даже план уже с горкой пошел.

— Забор тестю помогаю ремонтировать.

Кто кому помогает, это, конечно, еще вопрос. Но самому мне этот забор точно не сдался.

— Справляетесь? Или помощь нужна? — Женька встает, отряхивает одежду. Я тоже поднимаюсь.

Гудрона хватит уже на несколько заборов. Надо теперь все это назад дотащить.

— А, пожалуй, помоги, — соглашаюсь на предложение приятеля. — Детский сад в тачку усажу только. Надо будет докатить или ведро дотащить.

— Я не детский сад! — обиженно пыхтит Варя.

— И я тоже! — присоединяется Уля. — Я вообще-то первоклассница будущая!

— Как ты с ними справляешься? — Женька пожимает плечами. — Давай-ка мне лучше ведро.

Интересно, у него есть семья, дети? Так-то напрямую и не спросишь. Сам если расскажет.

Дети усаживаются в тачку и мы двигаемся расширенным составом обратно на базу.

— Черныш! — хором кричат дети. Маняша агукает в такт. — Черныша-а-а!

Со стороны садика выскакивает довольный пес и с разбега пытается запрыгнуть в тачку. Э, нет, дружок. В этом теремке места уже закончились.

— Слушай, Жень, спросить у тебя хотел, — завожу разговор, когда наша компания немного успокаивается. Мальчишки снова отбиваются от врагов, Варя готовит цветочный обед, Уля машет воображаемым друзьям, Маняша зевает. — Мне бы работу какую найти.

— Так-то помочь можно, чего б не помочь. Это я даже с радостью. В понедельник заходи ко мне подумаем.

— Мне желательно сегодня.

— Сегодня? — Он останавливается, перекладывает ведро в другую руку. — Так суббота же.

Мы почти подходим к дому тестей, я замедляю шаг.

— Тут дело такое… — подбираю слова. Не хочется говорить ему про поступок Али. Это наше с ней личное дело. — Деньги нужны.

Кратко, четко и по делу. И… это срабатывает.

— Слушай, ну варианты, конечно, есть. Законные.

— Конечно, законные! — спешу его убедить.

— Просто… — он заминается. — Главное, чтоб не как в прошлый раз. — Разворачивается ко мне и заглядывает в глаза. — Еле отмыл тебя после той подработки. И сам еле отмылся. — Последние слова он произносит со льдом в голосе.

— Только легальные способы. Разгрузить там чего, подремонтировать. Ребят кормить надо, девчонок в школу собирать.

— Аля ничего не оставила?

Его вопрос иголкой цепляет еще свежие раны. Не мои — того Мишки. Но меня они тоже задевают по касательной.

— Поможешь? — отвечаю вопросом на вопрос.

— Дай немного времени. Ты когда готов?

— Да хоть сейчас. Бойцов своих на базу сдам. В любое время.

— Ты у своих будешь? — показывает на дом тестей. Киваю в ответ. — К матери зайду, посмотрю, что там ей сегодня нужно. Загляну к тебе, как узнаю что.

— Спасибо, Жень.

Жму его руку, крепкую, надежную. И нашей веселой компанией загружаюсь во двор.

Девчонки утаскивают Маняшу и остатки букетов в дом, а пацаны, вооружившись палками и Чернышом, отправляются на поиски очередных врагов.

Во дворе пусто. Забор в том же состоянии, в котором мы его и оставили. Тесть собирался к какому-то Санычу за столбиками. Если тот сосед такой же любитель отпраздновать наступление субботы и еще тысячу поводов, придется мне, по ходу, самому здесь все доделывать.

Оттаскиваю доски в сторону, нахожу под сарайкой лопату — и что там тесть так долго ковырялся. Углубляю ямы для столбов — две сделал глубже, остальные подправил.

— Ты погляди, Саныч, какой у меня зять! — Доносится горделивый возглас от ворот. Оборачиваюсь. Вслед за тестем входит мужчина, его ровесник. По походке, его взгляду считываю, что мнение мое было поспешным. Этот выглядит крепким хозяйственником, а не любителем прятать заначки по углам.

— Вить, сколько раз я просил тебя так меня не называть? — произносит спокойно, но твердо.

— Да понял я, понял, — поспешно соглашается тесть и поясняет мне. — У него фамилия Санычев, так и пошло — Саныч.

— Вить. — кидает строгий взгляд. — По имени все же привычнее.

— Вот, Миша, — тесть переключается на меня, — Александр Владимирыч столбики выделил. Еще и донести помог.

— Я смотрю, у вас тут и штакетин не хватает. Найдутся, Вить? — Гость обращается к тестю, но взгляд его при этом сканирует меня.

— Если есть чем поделиться, приму, — отвечает тот, сваливает столбики рядом со мной и направляется к выходу.

— Ну пойдем, глянем, что там у меня есть.

— Саныч, то есть Саш, вот передо мной точно не прибедняйся. У тебя закрома полны.

— Так и у тебя они, Вить, могут быть полными. Если для дома и семьи работать. А не для бутылки. — Он говорит размеренно, неспешно. Для кого-то его слова могли бы прозвучать обидно, но тесть в ответ лишь согласно подтакивает.

Возвращается быстро, на этот раз один. Я едва успеваю подпилить некоторые штакетины. Вместе прибиваем недостающие. Принимаюсь за поперечную балку, а он уходит на край огорода разогревать гудрон. Мальчишки естественно сразу же оказываются рядом. Этого я допустить не могу. Откладываю забор и иду следить за своими активными отпрысками.

У Тошки как будто открылось второе дыхание, и теперь они оба как индейцы скачут вокруг небольшого костра. Отлавливаю обоих, объясняю правила безопасного поведения рядом с открытым огнем и обозначаю границы, за которые нельзя заступать.

— Миш, раз уж ты пришел, последи за гудроном. — Тесть поднимается и похлопывает меня по плечу. — Отойти надо, во горит уже где. — Тычет себя в горло и несется к бане. Перед тем, как войти, останавливается, вглядывается в окно на кухне, довольно крякает и ныряет за добавкой.

— Ведьма, как есть ведьма! — Через минуту он уже снова рядом с нами. Недовольный и обиженный. — И отсюда заначку утянула. Совсем меня со свету сжить хочет.

— Деда, а тебе зачем в баню? — Гошка подкидывает в костер пучок свежей травы. — Мы же вечером мыться будем. Бабушка уже сказала, что нас, грязных чертяк, в кровати не пустит.

Чертяк? Еще одну беседу надо будет с тещей провести. Дед в ответ только печально вздыхает. Отправляю пацанов на поиски сухих веточек для костра, а сам присаживаюсь рядом с тестем на поваленное бревно.

— Лавочки сделать не думали? — Я не жду ответа, спрашиваю, скорее, так, для поддержки разговора.

— Тебе надо, так и сделай.

Собственно, другого ожидать и не приходится.

Расстилаем у сарая листы картона, ставим на них столбы, прислоняя к стене, и смачно пропитываем их нижнюю часть гудроном.

— Укреплять есть чем? — Заканчиваю обмазывать старой побелочной кистью, тесть заботливо отряхивает и уносит вместе с ведром в сарай. Возвращается с другим ведром, наполовину наполненным щебенкой. Маловато, но хоть столько.

Работаем молча, пацаны крутятся под ногами, но активничают уже меньше. Набегались.

— Рукастый ты все же парень, Михаил, — внезапно произносит тесть, навешивая калитку. — И зачем только Алевтинка от тебя сбежала. — Едва заметно вздрагивает и кидает на меня испуганный взгляд.

Я не успеваю ему ответить. Да и не вопрос это был, так, размышления вслух.

— Ай, молодцы! Ай, красавцы! — Теща довольно оглядывает забор. — Еще бы покрасить, и цены бы вам не было!

— Ты, мать, разошлась, — отмахивается тесть. — Сразу за один день тебе все дела переделать. Завтра покрашу.

Судя по его тону, делаю выводы, что в ближайшую неделю, а то и больше никто забором больше заниматься, конечно, не будет.

— Пойдемте обедать. — Ласково приглашает теща. Тесть тут же пользуется моментом.

— А как же…? — Щелкает себя по шее и подмигивает. — Сейчас-то хоть нальешь?

— Ой, ну тебя. — Его супруга демонстративно закатывает глаза.

Но даже Черныш понимает, что вот сейчас — нальют. И это будет заслуженно и уместно.

На веранде стоит летний умывальник. Хозяйственное мыло жесткое, пахнет старым погребом. Смачиваю его и вдыхаю запах. Бабушка признавала только такое, рубленое огромными кусками. «Зато морды ваши хорошо отмоет», — говорила она нам, внукам, и в ее исполнении слово «морды» звучало не грубо, а по-домашнему, по-свойски.

Намыливаю руки, прохожусь и по лицу, шее, смываю пену. Вода заканчивается. На колонке набираю ведро, выливаю в емкость. Зову пацанов.

— Нет, не хочу! — фыркают они, отмахиваясь от воды.

— Не обязательно хотеть мыть руки. Это — ваша обязанность. Рутина. Идешь за стол — вымой руки.

Хлопают глазами. Сейчас спросят, что такое рутина.

— Что такое рутина? — В один голос.

— Правило, которое вы должны зарубить себе на носу.

— На носу?.. — Хватаются за свои носопырки. Объясняю, что значит это выражение, и между делом помогаю им отмыться.

Девочки, чистенькие и причесанные, уже сидят за столом. Василий тут же с ними, уже орудует ложкой.

— А где Маняша? — спрашиваю шепотом.

— Спать уже уложила. Сморили девку. — Теща ворчит по-доброму. Наливает мне два половника борща, двигает ближе миску со сметаной, ставит рядом стопку и вопросительно смотрит на меня.

— Наливай, мать! — Командует захмелевший тесть. — Чего ждешь-то?

Пока я умывался и отмывал детей, он уже пару стопок точно накатить успел.

— Не-не, спасибо, не стоит. — Отставляю и принимаюсь за борщ. Густой, наваристый, а цвет… Ммм… Родственники смотрят на меня в ожидании.

— Вкуснота! — делюсь мнением. — И бордовый такой. У меня бабушка варила такой же, темный. А у матери красноватый получался. Отец всегда ворчал, мол, к свекрови на практику отправит.

— Это когда было-то? — спрашивает теща.

— Что? — не сразу понимаю, о чем она.

— Про отца. Он же умер у тебя… — задумывается, прищуривает глаза, смотрит на меня, подскажи, мол, а я… Откусываю огромный кусок хлеба. Не подскажу, увольте. И так лишку ляпнул. — Сколько тебе было? Лет пять? — продолжает она допрос. Неопределенно мычу в ответ.

— Наливай, — тесть стукает рюмкой по столу. — Помянем.

Теща послушно плещет ему из бутылки и тянется к моей стопке. Уверенно накрываю ее ладонью.

— Мишань, святое дело. — Василий важно вступает в разговор. Одариваю его взглядом в стиле «тебя забыли спросить».

— Ты чего это? — Тесть удивленно переводит взгляд с меня на стопку и обратно. — Разве ж можно от такого отказываться?

— Мне еще работать сегодня. — В этом я пока не уверен, но надежда, как говорится, цепляется за жизнь покрепче остальных. — Да и дети же.

Одного наотмечавшегося хватит. Хорошо хоть, что теща не оказывается любительницей этого дела. Да и некогда ей. Она успевает и свою тарелку опустошать и одновременно троим детям помогать.

Варя справляется сама. Оно и понятно. Но остальные-то ведь тоже не Безруковы. Дома, по крайней мере, продемонстрировали умение пользоваться приборами.

— Вы уверены, что им надо помогать? — спрашиваю.

Уле уж точно не обязательно. Девчонка взрослая, но уж очень не самостоятельная.

— Ой, в свою тарелку смотри. — Теща быстро сует по ложке близнецам и поворачивается к Уле. — Я же бабушка, — продолжает она более миролюбиво. — А бабушки должны баловать.

— Миш! — раздается с улицы.

— Маняшу, Маняшу-то разбудят, ироды! — Теща вскакивает и несется на крыльцо. Пока бегала, успела вернуть себе маску презрения и недоверия. — К тебе.

Поднимаюсь, краем глаза замечаю, как она усиленно маякует сыну, чтобы шел за мной следом.

За забором стоит невысокий рыжий парень, лицо усеяно конопушками, глаза спрятаны за солнечными очками. Сочный цвет джинс говорит, что их почти только извлекли со склада, а застегнутая на одну пуговицу рубашка — что ее владелец местный пижон.

Но от меня-то ему что надо?

— Мишаня, подгребай быстрее! — Он довольно улыбается, протягивает мне руку, и когда я тяну свою в ответ, сгребает меня в охапку, обнимает и пытается радостно приподнять.

Субтильное телосложение не позволяет ему это сделать, поэтому ограничивается похлопыванием по плечу.

— Брат, наконец-то! — Радостно осматривает меня, но больше не выдает никакой информации. И я пока молчу, улыбаюсь в ответ. — Сбагрил свою мелюзгу? — нарушает молчание, кивая в сторону дома.

— Дети обедают, если ты про них, — отвечаю холодно. Его обращение мне неприятно, и отношение к детям тоже. Не слова меня зацепили, а пренебрежительный тон и брезгливость, мелькнувшая на его лице.

А вот это его «брат»? Еще один родственник или у них так принято? Внешне мы совершенно не похожи, так что второй вариант больше подходит: друг, приятель, знакомый, одноклассник, сосед. Что я вообще рядом с ним делаю? Мне работу надо искать. В своей обычной привычной жизни у меня бы точно не было ничего общего с таким типом, как этот гоголь.

— Васяк, вылезай! — парень кричит в сторону сарайки. — Хорош прятаться! Пошли-ка с нами. Мишаня угощает. Правда, Мишань? — Он не спрашивает, говорит как уже решенный вопрос.

— Ну вот, другое дело! — деверь подходит вприпрыжку, потирая руки. — А говорил, что на мели.

— В смысле, на мели? — Рыжий округляет глаза. — Он же с вахты приехал. Мишань, ты же с вахты! — Он растерянно водит головой, цепляясь за нас по очереди.

— Игорек, сам не могу поверить! Хотел бы, да… Знаешь ведь, что тут у нас произошло. — Василий вздыхает, закатывает глаза, чешет шею и, по всей видимости, теряет к нам интерес. — Погодь, а у тебя есть че? — оживляется, пытаясь заглянуть в нагрудный карман рубашки рыжего.

— Мать кормушку прикрыла. Пока, говорит, за голову не возьмешься, денег не получишь.

— А батя? — участливо интересуется Василий.

— Она и батю зашугала.

— Мда, не повезло тебе.

Взрослые парни, наверняка ведь мои ровесники, а ведут себя как несамостоятельные подростки. Ничего не меняется в мире…

— Короче, предки решили взяться за меня по полной. Перевоспитать. Давно пора… Может, хоть теперь за ум возьмусь.

Его слова звучат странно, но Игорь сопровождает признание таким сокровенным выражением лица, что у меня невольно вырывается:

— Перевоспитать — хорошее дело.

Дружный ржач показывает, что это был сарказм.

Послеобеденное солнце припекает все сильнее. Оглядываю улицу — пустынно, даже собаки не тявкают. Меня тоже начинает немного морить, но дел еще столько, что пока не до сна. Вдали улицы мелькает силуэт. Может, Женька с вестями о работе? Пока не разглядеть.

— Ну, что, ребят, поможете? Эт самое прогнать, — Василий щелкает двумя пальцами по шее, — а потом продать.

Родственник, который за сегодня уже успел обнести огород и нажиться на детском труде, сверлит нас просящим взглядом.

— Вась, там отец твой собирался доски в бане перестилать. Пошли займемся. Заодно и твои дела обсудим.

Мое предложение вызывает у деверя брезгливость, он оглядывается по сторонам, бубнит про какие-то дела, быстро жмет нам руки и исчезает за забором.

Так-то я в принципе на него и не надеялся в плане помощи, но проверить было не лишним.

— Ну и родственничек тебе достался, — подмигивает рыжий. — Да и хорошо, что свалил. Нам, как грится, больше достанется.

— Слушай, а ты не знаешь, что с Алевтиной? — Опираюсь спиной о забор, руки в карманах, расслабленной позой скрываю внутреннее напряжение.

Пока ведь о ней я расспрашивал только родню и соседей, и никто толком ничего не сказал.

— С Алькой-то? Да как не знать, — откликается Игорь.

Меня охватывает волнение — наконец-то хоть кто-то сможет мне доступным языком объяснить, куда делась моя жена. Вот если сейчас и этот тип ничего толкового не скажет, то все, закрываю тему.

— Свинтила она с… — небрежно бросает Игорь.

Внезапно его лицо вытягивается, он вглядывается в силуэт, который дошел уже до соседнего дома. Это и правда оказался Женька.

— Ёкарный бабай! — Зло сплевывает под ноги. — А этому что тут надо? Ладно, бывай, Мишань.

Он исчезает так же быстро и внезапно, как и появился. Женька приносит с собой тонкий борщовый аромат с ноткой свежего чеснока, а еще важные для меня новости.

— Выяснил я по твоему вопросу, — деловым тоном начинает он. — Насчет вагонов. Ты как? Силы еще есть?

— Конечно! Готов как пионер. Когда приступать? — Ощущение, будто с плеч слетел тяжкий груз. Мне будет чем накормить детей хотя бы в ближайшие дни. Я не планирую пока слишком далеко, но здесь и сейчас начинаю чувствовать себя более уверенно и надежно.

— Жень, спасибо, друг! Даже не представляешь, как выручил! С Игорем вот тоже только про работу говорили.

Он ничего не отвечает на мою благодарность, ловлю в его взгляде печаль и укоризну.

— Миш… — начинает он, но снова замолкает. Садится на лавочку, опирается локтями на колени, задумчиво трет лоб. Опускаюсь рядом и жду. Чувствую — торопить его не стоит.

Оглядываюсь на дом — детских криков больше не слышно, Черныш скрылся от жары в будку, вся улица будто застыла в полудреме. На мгновение ловлю ощущение, что это все сон, что я сейчас очнусь в своей квартире, один, позвонит Валерка Бригадир, попросит подменить на тренировке, и пойду я в мороз воспитывать чужих пацанов.

И такая тоска навалилась, захлестнула по сердце. Понимаю — не хочу туда, в свое привычное. Хочу здесь быть, с этими детьми. Своими.

Варя, Уля, Тошка, Гошка и Маняша — полусироты, полуродные. Как их оставить? Бросить, как мать? А если вернется их настоящий отец? Сможет ли он заменить им обоих родителей?

Я не уверен, что справлюсь с этой ролью, но одно знаю точно — ради этой пятерни готов на все.

— Жень, — прерываю затянувшуюся паузу. — Так теперь и будет?

— От тебя зависит, — откликается тихо. — Я, Миш, когда тебя встретил вчера с ребятней, увидел, как ты за ними смотришь, тянешься, подумал — не зря тогда тебе с отмазом помогать не стал. Да, дружба наша полетела, порушилась. Но она ведь и так трещать начала, когда ты с этим связался. — Он кивает в сторону, в которую не так давно ушел Игорь. — Родители у него богатые, и так дали, кому надо было. А я не мог тогда помочь, понимаешь? Не мог… — В его голосе тревога, напряжение и… горечь. Понимаю, что сейчас он говорит мне нечто более важное, чем пропажа Алевтины и прочие семейные дрязги. Он раскрывает меня. — Погоны бы слетели. И куда я потом? — Поворачивается, доверительно заглядывает в глаза. Киваю в ответ, мол, конечно, я все понимаю. — Ты работы лишился. Одной из. А вот я бы никакой вахтой не отмылся, понимаешь? Милиция для меня навсегда бы двери захлопнула. Так что… Надеюсь, ты не в обиде, что отказал я тогда дружка твоего отмазывать. Он, кстати, пока тебя не было, еще один магазин обчистил, только не на моем участке. На этот раз ему условку дали. Мягко, но хоть что-то. И никакие родители не помогли. Так что ты с Игорем-то поосторожнее.

— Понял тебя, Жень. Спасибо, что предупредил.

Значит, я просил его отмазать рыжего, а тот отказался. Должностью не захотел рисковать. Во мне просыпается уважение к человеку чести. Пожертвовал дружбой, но не предал свои принципы.

— А насчет работы, — продолжает он более расслабленно и спокойно, — в ночь сегодня состав придет, крепкие парни там никогда не лишние.

— Подходит! Ты тоже будешь?

— Я? Нет. — Улыбается. — Матери сегодня и завтра помогаю. Если еще и подрабатывать пойду, к понедельнику буду живым трупом. Так что это без меня.

Сколько бы я ни напрягал слух, я так и не услышал ни гудка паровоза, ни, тем более, стука колес. Но железнодорожная станция в нашем городе была, и уж точно ее никуда не переносили.

— Отсюда ж до вокзала километра полтора, — задумчиво произносит Женька. — Выходи часов в одиннадцать. Состав ближе к полуночи подгоняют, но насчет работы лучше заранее договориться. Ты ведь помнишь, как кратким путем дойти?

— Конечно, — тут же откликаюсь. Пройдусь по ночному городу, посмотрю, как он сейчас выглядит.

— Только ты ж не на вокзал, а под виадук иди. Там отбойник для товарных поездов. Найди Петра Иваныча, он сегодня в ночь дежурит. Скажешь, что от меня. Мать ему звонила, родственник наш дальний, — сбивчиво поясняет Женька. — Он тебе должен поприличнее кусок выделить. Только ты уж там… — Он не договаривает.

— Конечно, Жень! Буду стараться. Даже не представляешь, как меня выручил.

— Ладно тебе. — Улыбается, отмахиваясь от меня. — Ты лучше это, выспись как следует. А то я за тебя поручился перед дядь Петей. Пообещал, что хорошую подмогу к нему пришлю. Хоть и через мамку передал, но слово-то мое.

— Спасибо, Жень! Не подкачаю. С понедельника нормальную работу начну искать, а сейчас хоть за выходные сердце не болит.

— Совсем ничего не оставила? — тихо вздыхает. Отрицательно машу головой. Новости по нашему городу-деревне разносятся молниеносно.

Вот только я пока ничего нового не узнаю.

Мне хочется пообщаться еще с этим парнем, который кажется простым и надежным, понимающим. Но пригласить его в дом тещи я не могу. Да и при ней говорить свободно мы вряд ли сможем.

— Давай, Миш. Завтра если увидимся, расскажешь, как там твое вагонное крещение прошло.

Он пожимает руку и уходит в ту же сторону, откуда появился. А я возвращаюсь в дом. Тесть храпит на веранде, теща на кухне на диване. На полу разложено огромное одеяло, с одного края подушки в ряд, на них дружно сопит вся моя компания. Маняша между девочками, пацаны «охраняют» их сон с двух сторон. Ложусь поперек одеяла у них в ногах и засыпаю почти мгновенно.

Просыпаюсь внезапно, вздрагиваю от движения рядом. Машинально дергаю рукой и хватаю… чьи-то пальцы, которые нагло ощупывали карман рубашки. Распахиваю глаза — Васька.

— Ты совсем обалдел? — спросонья говорю громче обычного.

— Да я разбудить тебя хотел, — Васька отводит взгляд.

— Роясь в кармане?

— Да я так, зацепил случайно.

— Сестра твоя уже выгребла все, что можно было. Сам же слышал, что на станцию сегодня ночью пойду.

— Станция эта твоя… Копейки. — Он устало машет рукой. — Время только тратить, тут получше есть вариант. — Он переходит на быстрый шепот. — Мишань, слушай, помоги, а? Выгодное ведь дельце. Тебе червонцы нужны и мне пара сотен не лишние будут.

Ему, значит, сотни, а мне оплата в червонцах.

— Зачем тебе я-то? — Потягиваюсь, оглядываю комнату — детей уже нет, в открытое окно слышны зычные указания тещи.

— Ну как зачем. Мы там с Генкой обсудили уже. У тебя ж две комнаты, одну можно под это дело. — Он выразительно округляет глаза. — Я тебе привезу, что нужно, ну и буду заглядывать, подсказывать там, если что.

Нехилое у него разделение труда и вознаграждения. Особенно удобно, что вся ответственность будет лежать на мне. А Ваське-голове, выходит, платить за идею.

— Не, брат, не пойдет. Есть надежный вариант — старая добрая разгрузка вагонов. Пойдем вместе, работы там на двоих хватит. Раз пять-десять сходишь, глядишь, и не придется на подарок невесте занимать.

— Вот упрямый, — цыкает Васька. — Раньше ты таким не был.

Он грузно поднимается, оглядывает комнату, будто ищет, что бы еще ухватить, и тащится к выходу.

— К Варе больше не подходи! — добавляю в голос жести. — И вообще ко всем моим детям.

Васька сглатывает, что-то бормочет себе под нос и выскальзывает за дверь, тихо, как и не было его здесь.

Мда, досталась же родня. Если его сестрица, то есть жена моя, хоть на половину такая же ушлая, понятно, почему мы с ней не ужились. Хотя кто знает, каким Мишка был раньше…

Потягиваюсь, заглядываю на кухню — моих нигде нет. Выглядываю в сад. Окно здесь и правда удачно расположено: хороший обзор и… слышимость.

— Про мать помалкивай, говорю, — доносятся до меня обрывки тещиных указаний. — Я же сказала, ты с ней скоро увидишься.

В ответ раздается свистящее бормотание, но из-за поднявшегося ветра и шума листьев не могу разобрать ни то, что отвечают, ни угадать собеседника.

На душе становится теплее. Детям с матерью будет все же лучше. Не знаю, какие у нас с Алевтиной отношения, может, она от меня хотела уйти. Меня прошлого, конечно. Но зачем при этом бросать детей? Если бы она хоть иногда с ними общалась, мне было бы спокойнее.

Так что новость о том, что скоро она появится, придает мне сил и бодрости.

До выхода на ночную смену я успеваю помочь тестю поменять доски в бане, выкопать ведро картофеля на ужин (и заодно почистить его), а потом, пока теща жарила его на большой сковороде, вместе с детьми прополоть клубнику и полить огород.

На станции — своя жизнь. Тупик освещен тусклыми фонарями, пахнет угольной пылью, мазутом и еще чем-то неуловимо железнодорожным. На разгрузку четыре вагона, из открытых створок первого слышен лязг лопат.

Петра Иваныча нахожу у длинного кирпичного склада. В руках у него помятая тетрадь в крупную клетку. В столбик выписаны имена, на глаза попадается запись «Миша, от Жени», рядом какие-то пометки, но почерк неразборчивый, не успеваю прочитать, что там про меня еще написано.

Оглядывает меня оценивающим взглядом, едва заметно кивает и ведет к дальнему вагону.

— Уголь, крайний вагон, до шести утра освободить, — монотонно бубнит под нос. — Рукавицы есть?

Не сразу вылавливаю в его бубнеже вопрос. Тесть перед выходом сунул мне пару перчаток, надеюсь, сойдут, не сотру к утру ладони в мозоли.

— Сизый, опять филонишь?

На крик Иваныча тут же испуганно реагирует мужик, прикорнувший на бревне. Подскакивает, опирается на лопату, подтягивает треники. Рядом с ним в боевой готовности паренек моложе меня.

— Иваныч! — протянул Сизый в ответ. — Лопата расшаталась, заменить бы.

— Я тебе заменю! Трубы у тебя расшатались, залить небось хочешь.

— Ну, дай ты хоть пять минут, — он переходит на более просящий тон. — Молодежь вон пока сама поработает. Да, молодежь? — обращается ко мне.

— Да не вопрос. — Пожимаю плечами. — Если и оплата моя будет. — Сколько здесь? — адресую вопрос к главному.

— Семьдесят тонн. — Иваныч делает шаг к фонарю, подносит бумажку к носу. — Да, семьдесят. Девяносто рублей за вагон. Делим все поровну. То есть на троих.

Окидываю взглядом кучу угля. Да, дел здесь до утра хватит. Часть высыпалась на землю, когда открывали задвижки.

— А вот это по справедливости! — «Треники» радостно трет грязные ладони.

Мы втроем забираемся в вагон, но он тут же соскакивает назад.

— Перекурим, мужики, а потом уже за дело.

Иваныч вмиг оказывается рядом, ему хватает одного взгляда, чтобы сизые треники оказались в вагоне и схватились за лопату.

Погружаюсь в монотонную работу, все мысли о детях. Через неделю сентябрь, а на мне два школьника. Причем одну из них надо собрать с нуля. Возможно, к осени-зиме надо будет всем одежду обновлять. Да какой там «возможно». Дети же. Вещи на них горят, лучше сразу запланировать траты на обновки.

К нам в вагон заглядывает парень. Молодой, грязный, но смотрит с надеждой.

— Мужики, на остаток за червонец возьмете?

Смотрю на паренька, что с нами в «угольной» бригаде — тот уже еле ворочает лопатой, «Треники» ушел на очередной перекур. Остается еще с четверть вагона. Один с я таким объемом не справлюсь.

— Запрыгивай. — Киваю ему.

Добиваем вагон уже к половине пятого. Когда последняя лопата угля летит в воронку, все четверо стоим как вареные. Руки трясутся, спина как камень.

— Делю по справедливости, — четко обозначает Петр Иваныч, внимательно осматривая вагон.

Пареньку, что присоединился к нам последним, досталась десятка, как и было договорено. Сизый попытался возразить, но мы втроем его быстро осадили.

Молодому, Сизому и мне по четвертаку. Оставалась «неосвоенная» пятерка, к которой Сизый уже протянул свою руку.

— Если по справедливости, то ее надо бы Мишке отдать, — задумчиво произносит Иваныч. — Работал он активнее всех. Но вы ж перецапаетесь потом. Поэтому поделим по-братски, каждому по рублю.

Двадцать шесть рублей — неплохой приработок. Вспомнил магазинные полки и ценники — эдак мы и с неделю протянем, пока на постоянную работу не устроюсь.

— Приходи еще, сработаемся. — Петр Иваныч протягивает руку, крепко жмет мою ладонь. — Работящие парни нам нужны. Завтра ничего нет в планах, а вот в понедельник муку подвезут.

— Спасибо, посмотрю, — отвечаю уклончиво.

— Деньги не нужны что ль? — Смотрит недоверчиво. — Семью заведешь, начнешь бегать, только не факт, что успеешь. Тут постоянников много, сегодня, считай, повезло, что Егорыч уехал, а так развернулся бы и потопал домой.

В нем говорила задетая гордость работяги, который уважает свой труд и оскорбляется, когда другие не согласны разделить с ним его ценность.

— Наоборот нужны, очень нужны. И семья у меня есть. Только я хотел бы постоянную работу найти. Вот в понедельник этим и займусь.

— А до этого филонил, что ль? — Петр Иваныч прищуривает левый глаз.

— На вахте был.

— А, ну это дело-то другое! — Одобрительно кивает. — На завод иди, там всегда место найдется. А ко мне в субботу заглядывай. Часам к одиннадцати. Буду держать для тебя место.

Благодарю его и прощаюсь.

— Только смотри, я один раз шанс даю. Подведешь, пойдешь дворы по утрам мести.

Он улыбается своей шутке. А по мне так — дворы, да и ладно. Пусть будут. Мне никакая работа не страшна.

Пять утра, город освещают первые лучи солнца. Иду медленным шагом, мышцы тянет, но усталость эта приятная, в кармане узкие советские рубли, впереди неизвестность, но на душе приятно и спокойно.

Пожалуй, впервые за время моей новой жизни я ощущаю спокойствие, умиротворение и каплю уверенности, что все будет хорошо.

Дом тестев встречает меня тишиной. Берусь за калитку, но не открываю, застываю на месте. Меня пронзает мысль о том, что в этом городе, на другом его конце, сплю… я.

Мне сейчас восемь, родители живы, мне тоже через неделю в школу, я в предвкушении.

А что, если…?

Хочу ли я видеть себя? Встретиться с родителями, обнять еще раз маму, сказать отцу, что ту пачку сигарет стащил не я, а его младший брат. Заставить маму обратиться к врачу сразу, как первый раз кольнет сердце, а не откладывать визит до последнего. Отговорить деда ехать на рыбалку, на которой у него уведут лодку. Убедить всю родню, чтобы копили иностранную валюту, любыми способами и столько, сколько будет получаться.

Только вот… Что это даст?

Их ли это будет жизнь?

Да, было непросто, местами тяжело, но — это их жизнь. Людей, которые для меня ее уже прожили.

А моя реальность теперь сопит дружно на широкой бабушкиной кровати и ждет, когда к ним вернется мама.

Опускаюсь на лавку, не могу решить, заходить или нет. Забыл спросить у тещи, будет ли для меня место переночевать и куда вообще ложиться. И она ничего не сказала.

В голову приходит шикарная идея для субботнего обеда, вот только надо где-то пару часов перекантоваться.

Что ж, у меня есть такое место. Не бомж, в конце концов.

Поднимаюсь и спешу в нашу квартиру. Теперь иду быстрым шагом. Отдохну немного с удобствами, а потом устрою своим сюрприз.

Двухэтажный дом спит, пробираюсь по коридору, почти наощупь вставляю ключ в замочную скважину, щелкаю выключателем и тут же со стороны дивана раздается женский испуганный крик.

На мгновение меня накрывает волна радости. Аля! Вернулась все же. Осознала, поняла, что поступила неправильно.

— Миша, ты?

На диване, поджав ноги и закутавшись в плед, сидит… Зина.

— А ты что здесь делаешь?

Не знаю, как реагировать. Это ж точно наша комната. Тогда что в ней делает соседка?

— Прости, я думала, что вы завтра только вернетесь. Извини. Не хотела тебя напугать, я не думала… Да, это… Извини… — Она суетливо пытается привести себя в порядок, одергивает подол, запахивает халат, поправляет волосы. И все это время старательно отводит взгляд.

— Зин, все нормально. — Закрываю дверь, сажусь на стул. — Что случилось?

Хочется добавить, почему ты здесь, но у нее такой испуганный и смущенный вид, что не решаюсь еще сильнее вогнать ее в краску.

Оглядываю комнату — вроде, все без изменений. Тот же разложенный потертый диван, сервант, телевизор в углу.

Зина, наконец, приводит себя в порядок, садится и осмеливается посмотреть на меня.

— Генка? — прихожу ей на помощь.

Она приоткрывает рот и застывает. Ее испуганный вид весьма красноречив.

— Пьяный? — уточняю.

— Я пойду. Извини еще раз.

— А сюда как попала? — не обращаю внимание на ее лепетание.

— Так у вас ключ запасной всегда в кармане синей куртки лежит. Вот я и…

— Куда пойдешь-то?

Пожимает плечами вместо ответа.

— На кухне пережду, недолго уже.

Недолго до чего? И изменится ли что-то?

— Спи здесь, — коротко бросаю и выхожу в коридор.

Иду крадучись, предварительно выключив свет в комнате. Замираю и вслушиваюсь. Медленно подбираюсь к первой двери.

— Да говорю же, ее скоро здесь не будет! — горячо убеждает Генка. — Еще пара таких ночек, и сама свалит.

— Комната ж на нее записана. — В этом сомневающемся голосе узнаю своего свояка. — Да и Мишка сейчас…

— Мишке твоему кишки выпущу, как только заявится! — пьяно рычит Генка.

— У него ж дети… — Васька встает на мою защиту. — А если тебя посадят?

Выкинуть двух мужиков из квартиры так, чтобы они навсегда усвоили, что им здесь не место, а в идеале, чтобы забыли сюда дорогу, — можно, но хватит ли у моего нового тела на это сил. Да и рисковать собой не хотелось бы. Если что со мной случится, на кого останутся дети? Сердце сильнее кольнуло за Варю — теща ее окончательно загнобит и превратит в служанку. Да и пацанов оставить не на кого. Тесть, прячущий заначки по всему участку, да его ленивый сынок — не лучшие примеры для подрастающего поколения.

Тут нужно смекалку включить. И постараться обойтись без риска.

Громко стучу в дверь, тут же ее распахиваю. Перехватываю взгляд Генки, который подрывается, озлобленно на меня смотрит. Широко улыбаюсь в ответ, тот опускается на стул, по пути хватает со стола нож, прячет его в руке.

— Приятного вечера-утра, соседи! А я иду мимо, слышу, у вас тут посиделки, дай, думаю, загляну.

Про «иду мимо» я соврал, и они это прекрасно поняли. Когда я заходил в квартиру, в этой комнате стояла тишина. Предполагаю, что затихли они неспроста, не нужны им свидетели.

— Я тут вчера на станцию шел, с Женькой встретился.

— Это который в ментовке работает, — Васька услужливо поясняет Геннадию. Тот кивает в ответ, рука по-прежнему под столом.

— Короче, облава. В шесть утра стартуют по всему району.

— А нам че? — бычится Генка. — Сидим выпиваем, никого не трогаем.

— Да ниче. — Говорю как можно непринужденнее. — До тебя мне дела никакого. Мне свояка спасать надо. Слышь, Вась, — поворачиваюсь к нему, — у них списки, там твоя фамилия. Твоя, кстати, тоже, — безразлично сообщаю Генке. — Наводка у них сильная.

— А не ты ли навел? — Генка откидывается на стуле, вена на шее вздувается, взгляд озлобленный, но на меня не наступает.

— Я ж только приехал. Да и нафиг мне на родственника жалобу кидать? У них план по зачистке города от подпольных самогонщиков. Если засветились где, считай, все, в список попали. А заодно и все подельники.

— И что делать? — испуганно ерзает Васька.

— Валить из города как можно быстрее и так далеко, чтобы больше здесь не показываться.

Васька подскакивает, хмель с его лица сметает, теперь на нем — страх. Он хватает с пола авоську, начинает пихать в нее пустые бутылки. Вытягивает из-под кровати коробку, из которой торчит алюминиевое пузо самогонного аппарата.

— Погоди кипишить! — Генка приходит в себя и тоже заметно трезвеет. — Врет он, нет никакой облавы и списков.

— Да как хотите. Я предупредил по-соседски, а вы уж там решайте. Я спать.

Выхожу из комнаты, не прощаясь. Открываю детскую, утренний свет ложится на аккуратно заправленные постели. Скидываю кеды и заваливаюсь на кровать.

Сквозь сон слышу шубуршание за стеной, звон посуды и переругивание. Через десять минут хлопает входная дверь и наступает тишина.

Семь утра, воскресенье — спать бы еще да спать, но я ощущаю себя на подъеме. Дайте, как говорится, гору, и ее попробую свернуть.

Но только понимаю, что это временный эффект. Перегруз — моральный, эмоциональный и физический. Да еще и эти ночные разборки с соседями.

Через примерно часок меня вырубит от усталости, но пока есть силы (и теперь, главное, деньги!), успею воплотить задумку, о которой мечтал, таская на станции мешки.

Шашлык!

От одной мысли глаза прикрываются, а на языке возникает привкус сочного жареного мяса.

На всех посиделках, выездах, «дачах», пикниках и прочих мероприятиях я всегда отвечал за подготовку этого божественного блюда.

За мясом надо было идти пораньше. Летом, а особенно на выходных, много желающих отхватить самые сочные куски.

Потягиваюсь, выхожу умыться, с кухни улавливаю аромат жареного лука. Как же есть хочется!

— Миша? Проснулся? — Зина выходит с кухни в коридор. — Ты извини, что я ночью к вам без спроса… — От смущения ее щеки розовеют и она становится похожа на застенчивую выпускницу, которая ждет, когда же ее пригласят на медленный танец.

— Неожиданно, но не смертельно.

Она выдавливает улыбку.

— В смысле, не страшно.

— Яичница в качестве извинения. — Она не ждет моего согласия — хватает под руку и тянет на кухню. — Ой, что это? — Показывает на край рубашки. — Порвал?

— Ого, даже не заметил.

— Ты дрался? — Ее глазки округляются, лицо вытягивается, румянец сходит.

— По ходу, зацепился, пока вагоны разгружал.

— Точно? — Смотрит недоверчиво. — Просто…

Она не договаривает. Выглядывает в коридор, возвращается, наклоняется ко мне и шепчет в ухо, почти касаясь меня губами.

— Генка ушел.

— А почему шепотом? — так же едва слышно отвечаю.

— Сама не знаю… — Зина садится рядом, подпирает голову рукой и задумчиво возит вилкой по сковороде. — Вроде, брат, но… Он появляется так внезапно. И никогда не знаешь, на сколько. И какие проблемы притащит за собой в этот раз. Все нервы вытрепал… — Она тяжело вздыхает, на лице печаль уставшей от жизни женщины, а не девушки, у которой вся жизнь еще впереди.

— Он не покажется. — Стараюсь придать своему голосу убедительный тон. — По крайней мере, в ближайшее время.

Она смотрит сначала удивленно, потом с надеждой, опускает взгляд и вскрикивает так, будто увидела во мне дыру или рану.

— Точно, не они?

— Нет. — Улыбаюсь для убедительности.

Она тянется руками к верхней пуговице, хватается за нее, но тут же одергивает руки и заливается краской.

— Переоденься, зашью, — бормочет, прячась за чашку чая.

Меняю рубашку на похожую. Зашить, в принципе, и сам могу, но Зина настаивает, и пока я доедаю завтрак, быстро орудует иголкой и ниткой.

— Зин, зачем я тебе?

— Что? — Вздрагивает, быстро отворачивается. Успеваю заметить ее неловкость.

— Извини, что я так напрямую.

— Ты голодный же был. Ну и вообще. Рубашка вот…

Мой вопрос вырвался неожиданно, в нем вся сложность моего положения, непонятные пятна Мишкиной истории, страх перед будущим, а еще усталость, накопившаяся за эти выходные. Вроде, три дня прошло, а ощущение, будто они тянулись полжизни.

Теперь надо как-то выкрутиться, не дать лишних надежд и девчонку не обидеть. Я ощущаю от нее интерес, но что я могу дать взамен? Пятерых по лавкам и себя с непонятными перспективами.

— Думаешь, она вернется? — В голосе Зины сквозит боль и отчаяние.

— Да кто ж ее знает…

Зина кладет последний стежок, обрезает нитку ножом, кладет рубашку мне на колени и молча принимается убирать и мыть посуду.

На меня она больше не смотрит.

Прежде чем идти на рынок, нахожу на стене у комнаты синюю куртку, проверяю карманы. Во внутреннем лежит ключ на длинном затертом шнурке. Сую его в джинсы. Не хотелось бы устраивать из своего жилища проходной двор.

Заменю замок, выдам один экземпляр Зине, она, вроде, единственная в нашей коммуналке, кому можно доверять. Пусть у нее будет убежище на случай внезапного возвращения братца.

К покупке мяса я всегда подходил очень ответственно. Всегда считал, что восемьдесят процентов вкусного шашлыка зависит именно от правильно выбранного мяса.

Рынок нахожу сразу же, помню его с моего детства. Отец будил меня рано, и я сразу же вскакивал. Это в школу не поднимешься в семь утра, а в выходной на рынок в шесть встать — да легко. Мы плотно завтракали, собирали авоськи и торопливо шли через сонный город. «На обратном пути прогуляемся», — говорил обычно отец. Он же и научил меня правильно выбирать товар и не попасться на уловки торгашей.

— Эй, парень! — призывно кричит мужик возле ящиков с помидорами. — Посмотри, какие красавцы! Два часа назад в наш город приехали.

— И откуда же? — Овощи мне не нужны, надеюсь, к обеду у тещи на грядках что-нибудь на салат поспеет. Но разговор поддержать интересно. Чем больше общаюсь с «местными», тем живее и «настоящее» ощущаю себя.

— Азербайджанские, понимаешь, да? Вкус — ум отъешь! Тебе сколько?

Он хватает пластиковую миску и начинает накидывать помидоры.

— Нисколько, спасибо. — Делаю шаг в сторону, но мужик ловко перескакивает через ящик и хватает меня за рукав рубашки.

— Чего это ты заднюю даешь? У нас так не принято. Заказал помидоры, так бери.

— Руки! — Я не повышаю тон, но смотрю на него так убедительно, что он отпускает меня и возвращается за свой импровизированный прилавок.

— Сами не знают, чего хотят… — ворчит себе под нос, бросая на меня обиженные взгляды.

Вот и пообщались, как говорится. Хватит с меня прогулок на сегодня, ищу то самое мясо, и домой. Нужный отдел нахожу по запаху, сырому, тяжелому.

— Сынок! — Из-за прилавка с кусками свинины мне машет крупная женщина в засаленном халате, который когда-то был белым.

Мать? Не могу вспомнить эту женщину на фотографиях, которые нашел в серванте.

— Мяско берем. Какой тебе кусочек отрезать? — Она деловито поправляет колпак и демонстрирует мне ряд золотых зубов.

Фух, пронесло. Надо поскорее выяснить про родню, «познакомиться» и не шарахаться по городу от людей, опасаясь в каждом не признать родственника.

— Два кило вышло. Четыре с половиной с тебя.

— Не спешите, мадам. — На слове «мадам» она таращится и еще раз поправляет колпак. — Мясо у вас явно мытое и до двух килограмм здесь грамм двести-триста не хватает.

— Где ж оно мытое? — С возмущением торгаша, которого уличили в подлоге, в котором он признаваться не хочет, она идет в наступление. — Бери, говорю, самый лучший кусок на рынке ему предлагаю, а он морду воротит! Тебя мамка за мясом отправила? Так вот, лучше не найдешь, так ей и передай! — Она резко перегибается через прилавок, пытается ухватить меня за руку, но я делаю шаг назад. — Двадцать копеек скину, так уж и быть, — шепчет быстро. — Только по-тихому деньги передавай.

— Спасибо, уважаемая, и до свидания.

Перехожу к следующему прилавку — опять блестящее мясо, а, следовательно, мытое и несвежее.

— Михаил? — раздается за спиной удивленный голос. — Не ожидала тебя здесь увидеть в такое время.

Оборачиваюсь — позади стоит женщина лет пятидесяти, осматривает меня взглядом строгой учительницы, будто вызвала к доске, а я ничего не могу ответить. Вид у нее тоже как у училки: темно-русые волосы убраны на затылке, коричневый пиджак, под ним белая блузка, длинная юбка, вся она строгая, подтянутая.

А вот лицо у нее знакомое. Вглядываюсь в черты — ба… Подобные я видел в зеркале. Вот теперь я, кажется, не прогадал. Если и не мать, то точно родственница.

— Приехал, а к матери так и не нашел времени заглянуть. — Она поджимает тонкие губы, поправляет очки, перекладывает сумку из руки в руку. Явно пытается скрыть обиду. — Но это не удивительно. Предполагаю, что Алевтина твоя…

— Аля ушла.

— Что? — Ее лицо удивленно вытягивается. Краем глаза замечаю, как продавщица, которая только что пыталась мне втюхать несвежее мясо, подошла ближе, оперлась на прилавок и вытянулась в нашу сторону.

— Отойдем. — Не дожидаясь ответа, отхожу чуть в сторону от толпы. Мать идет следом.

— Что случилось? — Она волнуется еще сильнее, снимает и снова надевает очки, достает из кармана пиджака платок и прикладывает его к вискам.

— Плохо? Может, на улицу выйдем?

Взять ее под локоть и помочь дойти до скамейки? Она держится как ледяной айсберг. Ладно, пока стоит сама и не падает, лезть не буду.

— Все нормально. — Она делает глубокий вдох, прячет платок и — вот она снова собранная и деловая училка. — Что случилось?

— Да я сам пока ничего не понял… Ушла. Ни записки, ни нормального объяснения.

— Ясно. — Она не может сдержать ухмылку и победоносный вид в стиле «яжеговорила». — Я же говорила, что с такой вертихвосткой нормальная семья не сложится. — Тут же подтверждает мои догадки. — Нечего было по вахтам шататься.

— А жить на что?

— Сейчас есть, на что? — Задевает за самое больное. — Ладно… — Она делает короткую паузу. — Вот что я тебе скажу. Валерика завтра сама заберу, их из лагеря в обед привезут прямо к школе, я уже освобожусь. Если что, подождет у меня в кабинете.

Ага, насчет профессии я угадал.

— Иногда мне кажется, что твой брат в пятнадцать намного старше и мудрее тебя в твои двадцать пять. — Она закатывает глаза и громко цокает. — Вид у тебя помятый. Не спал что ли? Хотя куда тебе с такой оравой-то спать…

Она протягивает руку и легким движением касается моей щеки. На мгновение образ строгой ледяной королевы падает, чувствую тепло от ее пальцев.

— Скажи Варе, пусть придет ко мне завтра к пяти. — Ее голос становится мягче. — Начну на пианино ее учить, она давно хотела. И на ужин у нас останется. Валера потом проводит ее.

— Они у тещи сейчас. Завтра тоже, скорее всего, там. Я работу пойду искать с утра.

Новость о матери Ангелины производит впечатление замедленной бомбы.

— Пусть к часу приходит, — с обидой в голосе отвечает мать. — В школу. Я сейчас в девятнадцатом кабинете на втором этаже. Найду ей занятия. И обедом накормлю.

Она кивает, разворачивается и уходит.

И правда обиделась. Не к ней пошел, а к теще. По ходу, у них давние разногласия.

За Варю становится радостно. Теща гнобила ее, а у моей матери, значит, любимая внучка. Настолько, насколько она, конечно, способна проявлять любовь.

Провожаю ее взглядом, пока она не скрывается за колонной.

Валерка, значит, брат. Облегченно выдыхаю. Хоть не еще один ребенок.

Настроение у меня поднимается. Возвращаюсь к прилавкам с мясом и ищу среди товаров приличную шею с тонкими прожилками жира. Жирок растопится, и мясо станет мягким и сочным.

Шея дороже, но оно того стоит. Рассчитываю всегда грамм по четыреста на взрослого и по двести на ребенка. Учитывая, что кроме шашлыка обычно на столе есть салаты, овощи, картофель, то, как правило, мясо еще и остается. Но оно и на следующий день идет за милую душу.

Сколько ж нас? Четверо взрослых (Ваську не посчитать не могу) и пятеро детей. Маняша вряд ли осилит такой ужин, но на всякий случай лучше и ее посчитать.

Наконец нахожу отличный кусок шеи, вытягивает на два восемьсот. Хорошо, с запасом. Может, Женька заглянет или еще кто из соседей. Гулять так гулять.

На всякий случай беру еще кусочек попостнее, шашлык из него хоть и не такой сочный, но вдруг дети не станут есть жирноватое мясо.

Кусок балыка на кило триста. Более чем достаточно на нашу компанию. Вот теперь я спокоен.

На очереди приправа. На готовый маринад для шашлыка рассчитывать не приходится, поэтому направляюсь к торговцам специями из азиатских республик.

— Шашлык задумали, уважаемый? Дело хорошее. — Вежливый улыбчивый узбек ловко орудует лопаткой, в бумажный кулек сыпется набор специй. Прошу не делать его слишком острым.

Вот теперь точно все!

К тещиному дому подхожу почти в полдевятого. Утренняя бодрость пошла на спад, срочно надо на боковую еще на пару часиков, а потом можно и шашлыком заняться.

— Папка! Папка пришел! — бодрые детские голоса разносятся по двору, едва я открываю калитку. На мне виснут четыре довольных детеныша. Еле удерживаюсь на ногах, но от их радостной встречи на душе становится так тепло и радостно, что даже сонливость отступает. Может, и до обеда дотяну, а потом с детьми завалюсь на пару часиков.

Уля выглядит бодрой и почти здоровой, это тоже радует. Мальчишки уматывают в огород, а девочки идут со мной в дом.

— О, Миша, сколько запасов притащил! — Теща с порога перенимает покупки и выкладывает на кухонный стол. — Сейчас жареху сделаю.

— Это на шашлык.

Перекладываю мясо в холодильник, но что-то мне подсказывает, что моих слов недостаточно.

— Вечером делать будем? — Теща достает из нижнего ящика огромную кастрюлю. — Тогда я пока замариную.

— Не надо!

Она оборачивается на мой возглас с видом оскорбленной императрицы, которую лишили последнего развлечения.

— Я сам. Мне так привычнее, — добавляю поспешно. — Привык все делать от и до.

— Но оно же не успеет промариноваться. — Теща не сдает позиций. — Будем подошвы жевать. Столько денег в трубу…

— Все будет нормально, не первый раз шашлык делаю.

— А когда ты его делал-то? — Окидывает меня недоверчивым взглядом.

— Да так, мужики научили. На вахте когда был. — Быстро выхожу из положения. — Варюш, глянешь на грядке мне штук пять помидорок. Побольше и поспелее.

— Ладно… — все еще с ноткой недоверия произносит теща. — На обед борщ доедим, а на ужин лепи тогда свой шашлык.

Чем же занять себя до обеда? Иду на улицу осмотреть тестевы владения и прикинуть дела. Вчера заметил, что дверь в баню плохо закрывается. Можно попробовать подправить.

Мои мысли перебивает истошный детский визг.

Крики пацанячьи. Тош-Гоша!

Срываюсь с крыльца и лечу в огород. Близнецы стоят у соседского забора, один из них держится за щеку, пока не понимаю, кто именно. Ревут в голос оба.

Господи, живы! Это главное! Судя по виду и тому, как они цепляются друг за друга, дело было не в драке. Приближаюсь — сердце ухает, тело бросает в жар. У одного из пацанов на лице кровь.

Что ж вы натворили? Замешкался на кухне, заболтался с тещей, а дети тут чуть не убились.

Тесть выползает из бани, довольно крякает, замечает нашу окровавленную компанию, хватается за голову и оседает на скамейку. Отличная помощь. Ну, нет, им пусть его жена занимается, а на мне детвора.

— Ну чего тут у вас?

Хватаю раненого бойца, глаза на месте, целы — это главное. На щеке — царапина. На первый взгляд неглубокая, но кровь есть. По лицу грязные полосы — размазал ладошками.

— Давайте-ка слезы отставим. Рассказывайте, что произошло.

Первым, как ни странно, успокаивается тот, у которого царапина. Второй, который, насколько я понял при осмотре, ревет просто за компанию, продолжает лить слезы.

— Я просто хотел посмотреть на козлят… — еще сильнее размазывая по щекам красно-пыльные полосы, мямлит пострадавший.

— Каких козлят? У соседей? — Перехватываю ладошки. Ну да, всего лишь царапина, но лучше поскорее обработать, чтобы грязь не попала. — Давай-ка мы пойдем умоем тебя, а потом с козлятами разберемся. Вот тут поцарапался?

На соседском участке у забора кусты роз, но растут достаточно далеко от сетки-рабицы. Чтобы достать до ее шипов, нужно чтобы кто-то наклонил ветки в эту сторону или же… раскачать сетку. Шатаю ее рукой, близнецы тут же напрягаются. Ага, значит, козлят они смотрели, качаясь на заборе.

— Ну, а ты чего ревешь-то? — Приобнимаю второго.

— За Тошку испугался… — всхлипывая, выдавливает.

Тот, что с царапиной, значит, тихоня Тоша. А активный Гошка без метки на лице.

А это даже неплохо. Теперь я хотя бы их по физиономиям различать буду.

— Пойдемте в дом, приведем вас в порядок и потом по участку вы не бегаете, договорились? Ни шагу без меня или старших сестер. Ну или бабушки.

На дедушку тут, смотрю, особо положиться нельзя.

Быстро кивают в ответ, на мордашках облегчение. Пронесло.

Возвращаемся компанией на кухню. Да что ж такое! Глаз да глаз тут за всеми нужен.

Теща выложила мясо, которое я с такой тщательностью выбирал на рынке, занесла над ним огромный нож и нарезает на куски. Пока успела откромсать пару кусков, но я уже вижу, что в шашлык они не пойдут — слишком тонкие.

— Что ж вы делаете? — Мой вопрос звучит слишком гневно, она аж подскакивает. Зыркает на меня удивленно. Чего, не ожидала, что я тоже могу быть грозным? Так привыкайте, мамо. Теперь у нас все будет по-другому.

Особенно, если дело касается моей готовки. Тут уж я никому не позволю вмешиваться.

— Так я это, помочь хотела. — Теща опускает нож, поправляет отрезанные кусочки, и… снова примеряется к отрезу.

— Мясо не трогайте. Пожалуйста. — Забираю у нее из рук нож, откладываю его подальше, разворачиваю скомканную бумагу, чтобы опять убрать его в холодильник.

Хорошо, что взял с запасом, нам и без этих отрезанных кусков хватит шашлыка.

Все это время близнецы тихонько стоят у входа. Только сейчас бабушка замечает их. Всплескивает руками, охает, хватается за сердце, но эта хотя бы в отличие от своего мужа не падает трагично от обычной царапины. Как он там, кстати? Выглядываю в окно — ничего, сидит довольный на скамейке, потирает пузо.

Теща бросается к шкафчику, достает оттуда коробку с лекарствами, отрывает вату и обрабатывает Тошке ранку.

— Тошенька, как же так? — причитает. — Кто тебя так обидел? Толкнул кто-то? Гоша, да? Гоша, ты брата поцарапал?

Гошка опускает голову, сжимает кулаки, трет ими глаза. Ну вот, опять слезы, что ли.

— Не царапал я, — бухтит.

— Ты мне поговори тут! — взрывается теща. — А то я не знаю, какой ты драчун!

— Ярлыки не навешивайте, — вступаюсь за сына. — Он сказал, что не виноват, значит, не виноват.

Гошка поднимает на меня взгляд, полный удивления и… доверия. Возможно, сейчас за него впервые заступился кто-то из взрослых. Впервые его словам поверили.

Из комнаты выходят девчонки, присоединяются к кудахтанью вокруг поцарапанного Тошки. Ловлю минутку, когда все дети под присмотром, и возвращаюсь к столу.

— Да не буду я трогать твое мясо! — ворчит теща, не обернувшись.

А вот к вам доверия больше нет.

— Может, все же поменяем местами борщ с шашлыком? — Делаю попытку спасти запасы.

— Ладно. — Машет в мою сторону рукой. — На огород пойдем, а то девки без меня там наполют.

Дети выбегают на улицу. Тошка приосанился, столько к нему внимания. Варя включила старшую. Помогает всем обуться, распределяет, кто за кем должен выйти.

— Да, кстати, мама попросила, чтобы Варя к ней завтра пришла в обед. Точнее, перед обедом.

На слове «мама» сердце екает, но произношу я его естественно, уже почти без сопротивления. Привыкаю, значит, к своему новому положению.

— С чего это вдруг? — В вопросе тещи сквозит обида и ревность. — А всех она взять не хочет? Почему только Варьку? Она мне здесь самой нужна.

Грядки полоть, посуду мыть, пыль протирать, двор подметать, за сестрами-братьями присматривать. Список дел написан у нее на лице.

Я не против детского труда, но не в таких же масштабах. И не в том случае, когда все обязанности вешаются на одного ребенка, а не распределяются между всеми детьми, хотя бы в меру способностей каждого.

— Почему она позвала именно ее? — повторяю ее вопрос задумчиво. — Может, потому что для матери старшая внучка — это Варя, с которой интересно общаться, а не Варька-помощница, на которую можно все спихнуть.

— Что? — Теща вытягивается, лицо краснеет, тело колышется, но волна возмущения обрывается.

Да и что тут продолжить? Правда уколола четко в глаз, и ответить на нее нечем.

Внутренне ухмыляюсь. Мои порядки начинают действовать.

— Уля, Варя, девочки, помощь ваша нужна! — кричу в открытое окно.

— Ага, тебе, значит, их просить о помощи можно? — ворчит теща в спину.

— Я не раздаю указания, а именно прошу. Разницу видите? — отвечаю, не повернувшись. — Лук у вас где?

Теща молча вытаскивает сетку с луком и бухает ее передо мной.

— А шампуры?

Она меня уже не слышит или делает вид. Ладно, позже у тестя спрошу. До этого пока далеко.

Вся детвора, кроме Маняши, мигом оказывается у окна. Младшую пока одевает теща.

— Раз вы все тут, то каждому боевое задание: найдите мне по самому крупному спелому помидору. А еще лучше по два. Приносите вот сюда на подоконник.

Размещаюсь у окна. Отсюда и часть огорода видно, и готовить удобно.

Весь процесс маринования занимает у меня обычно пару часов. Пока мясо нарежу и начищу лук, еще полчаса уйдет. Можно и сейчас начинать, будет у нас ранний обед.

Тщательно промываю куски мяса под краном, кладу их на бумагу, чтобы вода стекла. Пока оно обсыхает, отбираю пяток головок средних луковиц, чищу и не очень крупно нарезаю.

Эх, пакет бы сейчас! Идеально нарезанный лук положить в полиэтиленовый пакет и как следует поколотить деревянной скалкой, чтобы он сок пустил.

Провожу быструю ревизию на кухне — ни намека на пакет. В Советском союзе он считался роскошью.

Хорошо, будем по старинке. Мисок-чашек здесь в избытке. Достаю подходящую емкость, скалку и изо всех сил наминаю лук.

Вместительная кастрюля уже на столе. Нарезаю в нее мясо кусками примерно три на три сантиметра, пересыпаю лук и тщательно перемешиваю. Накрываю крышкой и убираю в холодильник.

Вот теперь я за свое мясо спокоен! Полчасика надо настояться, и будет идеальный шашлык.

Выхожу на улицу проверить, в каком состоянии мангал и спросить у тестя про шампуры.

Мангал оказался чуть длиннее, чем у Валерки на даче, где мы обычно жарили шашлык.

При воспоминании о давнем приятеле и наших душевных компанейских посиделках накатывает ностальгия. Ответственным за блюдо всегда был я, конечно. «У тебя же самое вкусное мясо, что я когда-либо ел, так что я на подхвате, а ты за шеф-повара», — всегда говорил Валерка.

Прикидываю длину. В его мангал свободно входило двадцать палочек шашлыка, здесь же поместится штук на пять-семь больше. Значит, все мясо можно будет пожарить за один раз. Отлично, меньше мороки.

— Уголь найдется? — спрашиваю тестя, который подошел с деловым видом поправляет борта мангала.

— Да откуда ж ему взяться. Дров вон навалом! — Машет рукой в сторону бани.

Ясно. Хорошо хоть, что в лес за дровами идти не надо, все на огороде найдется.

— Василий дома? — делаю попытку привлечь к работе родственника. — Может, он пока нарубит?

— Да какой там, — разочарованно вздыхает тесть. — Как вчера усвистел, так и не показывался.

Хм, куда ж он делся? Генке помогает убраться подальше от города. Или отсыпается где-то.

— Справимся. — Одобрительно киваю. — Шампура принесите, пожалуйста.

— А, это я быстро. Это я щас, — суетливо отвечает тесть.

Зову мальчишек на помощь. Они деловито осматривают бруски, распределяют, где и как их лучше разрубить. Прошу их отойти подальше, колю дрова, стругаю полено на щепки и даю поручение собрать их отдельно в стопку у мангала.

Тесть возвращается со свертком и… соседом, которого я уже видел вчера. Александр Владимирович. Он здоровается, осматривает мои приготовления, принюхивается, хотя пока особо не к чему.

— Ты, значит, готовить будешь? — скептически щурит правый глаз.

— Я. — Спокойно пожимаю плечами.

— Здесь тридцать штук. — Похлопывает по тканевому свертку, от чего тесть кряхтит и чуть приседает. — Верни все, пожалуйста.

Забираю сверток, кладу на стол в беседке и аккуратно разворачиваю. Нержавеющая сталь, одинаковый размер с удобными, закрученными в спираль ручками и кольцом на конце.

В магазине такие не купишь. Видно, что ручная работа, причем сделанная весьма качественно. Шлифовка идеальная.

— Видал⁈ — с гордостью сообщает тесть.

— Вы делали? — задаю вопрос, и тут же понимаю, что звучит он странно. Шампуры-то соседские. Но мало ли, вдруг свои потерялись.

— Куда там. — Отмахивается. — Наши Васька упер, не вернет никак. Сам не помнит, кому отдал. Да и не такие красивые они были. Так, разнобой.

У Валерки тоже шампуры были разного размера и конфигурации, так как покупал он их по мере надобности в разных магазинах.

— Ты забыл, что ли? Вроде, молодой, а память у тебя дырявая. — Тестя явно забавляет ситуация. — Это Александр Владимирыч на заводе у себя выписал бракованный лист нержавейки, наштамповал заготовки, там же отшлифовал и загнул ручки. Получилось много, вот он иногда и одалживает часть. Свой набор, конечно, никому не дает, а этот, соседский, под настроение выносит.

Ясно-понятно. Вещь общественная, надо бы сначала хорошенько отмыть.

Иду делать следующий шаг маринования. Всыпаю приправу, давлю помидоры, тщательно все перемешиваю и оставляю еще на полчаса.

Надо закончить с дровами. Складываю щепки пирамидкой в центре мангала, внутрь просовываю в нескольких местах газету. Розжиг готов!

Дрова были сухие, поэтому вся моя конструкция запылала быстро.

Теперь надо дождаться, чтобы дрова полностью прогорели, и остался жар, на это уйдет примерно полчаса, может, чуть больше.

За это время можно как раз шампуры помыть и завершить последний этап маринования.

Нахожу у тещи в холодильнике не очень свежий кусок лимона. Сколько ж он здесь хранится? Ладно, мне пойдет.

Выдавливаю его сок в мясо, шкурку режу куски и отправляю туда же вместе с косточками.

Очередь за солью. Здесь важно не перестараться, пусть лучше будет чуть недосолено, потому что после поджаривания соль проявляется ярче.

Перемешиваю все еще раз. Под конец вишенка на торте — всегда добавляю пару ложек оливкового масла, это запечатывает аромат трав и все вкусовые приправы.

Даже не надеюсь найти у тещи оливковое. Что ж, подсолнечное тоже подойдет.

Вот теперь мясо в идеальной кондиции!

Дрова пылают с треском. Мангал глубокий, и жар будет на дне. Добавляю еще несколько чурок, чтобы жару было побольше. Минут через пятнадцать начинаю нанизывать мясо.

Валеркина жена готовила нам к мясу овощи, запеченные в фольге. Я однажды поинтересовался процессом приготовления этого блюда. Рецепт и сам процесс оказались не сложными.

Все овощи, которые можно найти на грядках — кабачки, баклажаны, перец, цветную капусту, помидоры — нарезать крупными кусками и замариновать минут на двадцать.

Маринад простой: в соевый соус добавить немного уксуса, соли и растительного масла.

Выложить на противень, застеленный фольгой, сверху тоже накрыть фольгой и на минут сорок в духовку при ста восьмидесяти градусах, затем раскрываем фольгу и оставляем еще на четверть часа.

И свежих овощей не надо, некоторые даже такие овощи предпочитают мясу, настолько вкусно.

Теща на мое предложение сделать такое блюдо только отмахивается. Нарезает на большое блюдо огурцы, помидоры и перец, намывает гору петрушки, укропа и базилика. Тоже хороший вариант. Лишь бы дети ели.

Стол накрываем на веранде.

Дрова догорают, я заканчиваю нанизывать мясо. Равномерно распределяю весь жар по мангалу и раскладываю шампуры. Теперь надо следить, чтобы нигде не вспыхнуло пламя, вовремя перевернуть мясо, чтобы оно равномерно обжарилось со всех сторон и не подгорело.

Ну, и чтобы никто из особо активных сорванцов не сунулся проверить, насколько горячий мангал.

А дети как почуяли, что тут опасно. Крутятся рядом, каждую секунду спрашивают, можно ли потрогать, можно ли им тоже нанизать мясо, а лишние палочки взять поиграться.

На каждый вопрос отвечаю «нет».

Наконец Варя увлекает всех на улицу поиграть в мяч. Отлично. Набегаются — сильнее проголодаются.

Шашлык поджаривается идеально, ровно. Запах разлетается такой, что хоть доставай ложку и ешь его.

— Ого, пап, это ты сам все нашашлычил? — Тошка тянет носом, Гошка тут же присоединятся, повторяет за братом.

— Бегом к бабушке, мойте руки и помогайте накрывать на стол.

Через десять минут вся наша компания сидит в беседке, я снимаю мясо с шампуров и раскладываю по тарелкам. Теща накалывает кусок на вилку, придирчиво его осматривает, нюхает, но не откусывает.

— Жри давай, — беззлобно произносит тесть. — Вкусно — ум отъешь.

— Я уже свой отъел, — с полным ртом откликается Гошка.

Теща засовывает кусочек в рот, медленно жует и удовлетворенно кивает. При этом продолжает так же пристально на меня смотреть, и ее взгляд кажется мне еще более подозрительным.

Со стороны улицы доносятся голоса, щелкает защелка на калитке и через мгновение перед нами предстает Василий, вид у него уставший и замотанный.

— Сыночек, садись, мой хороший! — заботливо кудахчет теща. — Пришел наконец-то.

Он бухается на табуретку, не удостаивает никого взглядом, хватает шампур и жадно вгрызается. Берет пустую стопку и тянется к бутылке, которую тесть с боем отстоял у жены.

— Сыночек, завтра на работу-то! Как пойдешь? — причитает теща, но пробку снимает сама.

— Ой, ма, — отмахивается. — Разберусь! Бать, что ты с мясом сделал? Вкуснятина получилась.

— Ты кушай, кушай. Закусывай! — Теща чуть ли не силой впихивает ему в рот пучок лука.

— Это Мишкина работа, — перебивает жену тесть.

— Да ладно! — Василий ржет так, что перья лука вылетают обратно на тещину руку, которую она все еще держит рядом с сыночкой.

— Рот закрой. Здесь дети. — Сверлю непутевого родственника взглядом. Он так же зло смотрит на меня.

— Ты мне еще за Генку ответишь, — цедит сквозь зубы.

— И это тоже не при детях.

Тузики мои наелись, откинулись на спинки стульев и наблюдают за нашим разговором.

Васька жадно впихивает в себя еще одну порцию, но в разговор больше не вступает. Молча поднимается и уходит. По щелчку замка понимаем, что он опять отправился по своим делам.

Внутренне облегченно вздыхаю. Наедине с ним справлюсь легко, но тут, на территории обожающей его мамаши, не могу гарантировать всем своим детям спокойствие.

— Пап, а можно «Спокойной ночи»? — Варя выступает делегацией от детской части стола. Маняша у нее уже на руках, сонная, но в ладошке все еще зажат кусок огурца. Мальчишки с Улей как по команде вскакивают со стульев и несутся в дом.

— Конечно! Бабушку попросите включить, а я пока приберу.

Шампуры надо бы назад отнести, пока еще не сильно поздно. А то завтра с утра отправляюсь на поиски работы, неизвестно, во сколько освобожусь — не люблю быть должным.

— Иди лучше ты с ними, отдохни. Я пока палочки помою. Ты и так на сегодня наработался. Иди-иди, — миролюбиво говорит теща.

Не заставляю себя уговаривать дважды и отправляюсь вслед за детьми. До передачи еще четверть часа, как раз хватит времени по-быстрому смыть с них грязь.

Хрюша со Степашкой перенимают детей на себя. Те сидят чистенькие, мытые, судя по сонным физиономиям, проблем с укладыванием сегодня быть не должно.

Иду проверить, готовы ли шампуры. Последнее дело на сегодня — отнести их обратно. Парочку оставил с мясом — отблагодарю хозяина за «аренду».

Делаю остановку на кухне выпить воды.

— Хороший он парень все же. — Тесть говорит едва слышно, но в ночной тишине его голос доносится до меня очень отчетливо.

— Да погоди хвалить-то. — Так и представляю, с каким выражением лица теща произносит эту фразу: недоверие с налетом обиды и презрения.

— Во всем ты, Тань, минусы видишь. Рукастый, толковый, детей любит, шашлык вон какой нам забабахал.

— Детей любит? Ну, ты тут тоже погодь пока. Его полгода где-то мотало, вот и соскучился. Посмотрю на него через недельку. Опять ведь вся орава на нас будет.

Мне неловко от того, что я стал невольным свидетелем разговора. Но речь идет обо мне и будущем моих детей, и уйти у меня ноги не поворачиваются.

— Любит. Сказал жеж, старый, бред, — ворчит теща. — Какая неделя? Уже вон все на мне. А я, чай, не молодуха.

— Бабка, это ж внуки твои. Понятно дело, что нам с ними и возиться. А скинул — так он же на работу ходил. Денег принес. Мясо опять же пожарил.

— Денег… Он их нам, что ли, принес? Один раз покормил, и все, герой теперь? Алевтина не зря от него ушла.

— Алька дура. И ты такая же. Обе вы курицы безмозглые. Одна фигню ляпнула, вторая подхватила.

— И ничего не фигню! Она, может, счастье свое найдет наконец-то! С нормальным мужиком, а не с этим…

Ого, а вот это интересные новости.

— Зря ты Мишке Алькино письмо не отдала. Хороший он парень. Сам бы решал, что с ним делать.

Письмо? Алевтина все же оставила мне сообщение?..

Я закрыл тему с Алевтиной и ее уходом. Но тесть с тещей открыли ее для меня.

Пара секунд, и я уже перед ними.

— Письмо.

Они вздрагивают, но тут же натягивают маски непонимающих соседей.

— Что там дети? Уснули уже? — Теща подскакивает, начинает перекладывать куски хлеба в корзинку.

— Письмо. — Повторяю, игнорируя ее вопрос.

Одно слово, но оно точно передает все, что я сейчас чувствую, и что хочу от них получить. Злость, негодование, обида, разочарование, недоверие, растерянность.

— Как вы могли? Алевтина оставила для меня сообщение, а вы его просто скрыли?

— Мишань, да не кипишуй ты так. — Тесть похлопывает по стулу рядом с собой. — Садись-ка, давай лучше выпьем. Ну, ее, девка дурная. Такого парня…

Он внезапно замолкает, съеживается под строгим взглядом жены.

— Письмо отдайте, пожалуйста. — Внутри я раскаленная лава, но снаружи, как глыба льда. Давно понял, чем спокойнее себя ведешь с людьми, тем больше шансов добиться от них того, что тебе нужно, вообще быть услышанным.

Тесть с тещей переглядываются, напряжение между ними достигает накала, но пока не сдаются.

— Значит, так. Я сейчас отношу шампуры, а когда возвращаюсь — на столе лежит письмо от моей жены. Вот здесь. — Стучу кулаком по столу, обозначая место.

Мне очень хочется добавить «Или мы с детьми уйдем сейчас же», но шантаж — последняя мера, к которой я хотел бы прибегнуть.

Спиной чувствую злость тещи и растерянность тестя.

Оборачиваюсь и произношу негромко, но твердо.

— Если это письмо адресовано мне, то не вам решать, что с ним делать. Вас попросили его передать. Так? Значит, передавайте. Вы ж не боги, чтобы управлять чужими судьбами.

Выхожу со двора быстрым шагом. Соседа застаю на улице на лавке.

— Присядь, Михаил, — спокойно произносит он.

Опускаюсь на лавочку, рядом ставлю чашку с мясом и кладу сверток с шампурами.

— Я каждый вечер сюда выхожу. — Он смотрит вдаль. — Раньше новости смотрел, но потом бросил это дело. Мужики на работе и так все перескажут, еще и от себя добавят. А тут тишина, звуки спокойные, родные. И красота какая. Смотри!

Слежу за его взглядом — солнце уже скрылось за деревьями, но в просвет между домами виден кусочек розового неба.

— Пригодились? — Кивает на сверток.

— Да, спасибо большое! Выручили. Работу завтра искать пойду. Вы про завод что-то слышали? — Знакомств у меня тут пока немного, а сосед кажется разумным работящим мужиком.

— А то ж, — ухмыляется. — Не только слышал, но и наблюдаю каждый день. Литейки не испугаешься? — Смотрит на меня оценивающе.

— А чего там бояться?

Про литейку я мало что знаю. Бурлящая сталь, похожая на лаву, льется по желобам. А вот как с ней обращаться-управляться, понятия не имею. Но, чай, не академики там трудятся, значит, и я справлюсь.

— Платят достойно, но не за просто так. Постараться надо будет. Если серьезно настроен, приходи завтра к восьми утра на проходную. Выпишу тебе пропуск. Покажу, расскажу.

— Приду. Спасибо!

— Ты погоди благодарить. Не за что пока. Справишься, тогда и спасибо мне скажешь.

Протягивает руку на прощание.

— Жмешь крепко. Может, и выйдет из тебя толк. — Подмигивает. — Вот еще скажу — лодырей я не терплю. А так — в деле на тебя смотреть надо. Толковые ребята везде сгодятся.

Пока возвращаюсь домой, чуть остываю. Ладно. Не захотят отдавать письмо, переживу. Сильнее меня разозлило не то, что я не получил ответа от сбежавшей Алевтины. Я ее, в конце концов, не знаю и не видел ни разу. А то, что тести почему-то решили, что могут управлять моей жизнью. С чего вдруг?

Решалы, черт бы их побрал.

В беседке застаю только тестя. Стол уже убран. Перед ним лежит белый конверт. Издалека вижу надпись «Мише».

Конверт заклеен, этот меня чуть радует. Хотя кто их знает. Вполне могли вскрыть, прочитать и опять заклеить.

Молча беру его и ухожу на огород, сажусь на бревно у бани.

Сумерки уже опустились, но лучше я глаза поломаю, чем буду читать послание при свидетелях. А скрыться в этом доме особо некуда.

Лист в клетку, край неровный, его как будто вырвали впопыхах. Строчки такие же скачущие. Почерк корявый, но разобрать можно.

Я не жду, что ты меня поймешь, но очень на это надеюсь.

Не так я себе представляла семью. Да и всю свою жизнь.

Детей заберу, на этот счет не переживай. Но позже. Сначала Ульку.

Не твоя она. Новую жизнь построю с ее отцом. Извини, что вот так тебе сообщаю.

Да и вообще извини.

Не могу так больше.

Дети уже есть, назад я их не засуну, но и жить так всю жизнь не смогу.

Сейчас у меня есть шанс устроить все так, как мне всегда хотелось.

Все же надеюсь, что поймешь.

Аля.

И… все.

Переворачиваю страницу — пусто.

Вот и весь ответ, уместился в несколько оборванных строчек.

Почему ушла жена? Не выдержала — детей, ответственности, быта, возможно, брошенности, как ни странно, одиночества.

Муж тоже хорош — уехал на заработки. Быть отцом — это ведь не только деньги домой приносить, но и купать, гулять, учить, укладывать, заботиться, защищать, поддерживать — каждый день, каждый момент жизни.

Да, бабушка с дедушкой рядом, Варя помогает, но этого ведь недостаточно.

Перечитываю ее послание еще и еще. Она уже давно попрощалась со мной. Не сейчас ушла, а много лет назад. Она ведь даже по имени ко мне не обращается — с себя начинает. Она не ждет, не спрашивает. Она уже приняла решение.

А чего хочу я?

Чего ее муж хочет, что он вообще об этой ситуации думает — плевать ей, получается.

Ладно, что ж теперь делать. Алевтина права: дети уже есть и обратно их не засунешь.

Перечитываю записку еще раз, впиваюсь в каждую строчку.

Черт! Каждое слово увидел, а в кучу-то не собрал.

Уля будет жить со своим настоящим отцом.

Не от меня и детей ушла Алевтина. Не от нас, а — к нему. К старой любви.

Уля-Ульрика родилась, когда мне было восемнадцать. То есть я должен был быть в армии. Но раз ребенка принял и записал на себя, значит, по времени зачатия все сходилось. Был я уверен, что вторая дочка тоже моя.

Ан, нет. Гульнула Алевтина.

Только вот с любовником, по ходу дела, не сложилось. К себе не забрал, может, и про ребенка не знал.

Мда, дела…

А сейчас, значит, объявился. Готов вместе жить, любить и содержать. Вот только все дети любимой женщины ему не нужны, куда такую-то ораву. Маняша так вообще грудничок.

Только свою девчонку забрать готов.

Только шиш тебе! Детей делить не позволю!

Всех подниму, воспитаю. В свидетельствах о рождении все записаны на меня. В этом мое преимущество.

Такая злость меня взяла, что я готов был разнести в щепки и баню, и новый забор. Тут же забрать детей и вернуться в свою квартиру.

Пусть там тесно и соседи не все адекватные, но оставаться с людьми, которые столько мне врали, я больше не хотел.

Да, злился и сейчас сильнее на родителей Алевтины, а не на саму ее.

Сейчас у меня есть шанс устроить все так, как мне всегда хотелось.

Эта строчка разрывает мою душу в клочья. Без детей она хочет устроиться.

Да и хрен с тобой!

Не знал тебя и знать не хочу.

Возвращаюсь в беседку. Тесть порывается что-то спросить, но я даже не смотрю в его сторону. Не готов пока с ними ничего обсуждать. Наливаю стакан квасу, выпиваю, чуть остываю от прохладного напитка.

Ничего, я справлюсь.

Теперь хотя бы понятен ее мотив.

— Иди, — бросает теща в открытое окно. — Тебя просят.

Она избегает моего прямого взгляда. Протягиваю ей письмо, хотя она, думаю, в курсе мотивов своей дочери. Несколько раз глубоко дышу, чуть успокаиваюсь.

— Завтра с утра на завод пойду, Александр Владимирович сказал, что у них место в литейке есть. Детей у вас можно пока оставить? Тошку с Гошкой в садик отведете? Маняшу тоже можно.

— Разберемся, — теща произносит мягко, словно извиняясь.

В памяти всплывает ее разговор с Улей про то, что мама ее скоро заберет.

— Вот еще что, — смотрю по очереди на обоих, — детей делить не позволю. Все будут жить со мной, одной семьей. Точка. Можете ей так и передать.

Ответом мне тишина.

— Пап, мы тебя ждем! Пап, уложи! — доносится из глубины дома.

Полусонная детвора оживляется, когда я появляюсь в комнате.

— Вы чего, гаврики, еще не спите? — Опускаюсь на пол, прижимаюсь спиной к кровати.

— Расскажи что-нибудь. Нет, лучше песню. Да, песню!

И вот в четыре голоса они скандируют «песню, песню». А у меня как назло в голове пустота, все мысли забило злополучное письмо. Что там детям-то обычно перед сном поют?

— Спят усталые игрушки, книжки спят, — затягиваю то, что любезно подбрасывает память.

У каждого, чье детство пришлось на советские годы, для слов самой главной колыбельной есть отдельный файл в мозгу. Годами Хрюша выводил ее мягким резиновым копытцем на твердой косточке Фили, а Степашка полировал эту надпись своими пушистыми ушами. Бессменная тетя Валя всегда любезно готова одолжить свой голос, чтобы воспроизвести эту вечернюю жвачку на мысленной пластинке.

У современных детей — современных мне прошлому, конечно — нет такой привычной, любимой песни.

— Не эту! — возмущенно сопят. — Эту мы и так только что слушали. Другую!

Елки, какую ж другую, где я вам ее возьму.

И тут память подкидывает еще один вариант. Как-то Валерка позвал меня на дачу, а там с ним был внук. Пацан ни в какую не засыпал без странного мультика. Хотя и мультиком это сложно назвать.

На экране просто ехал синий трактор и пел песенку. Больше с ним ничего не происходило.

— По полям, по полям синий трактор едет к нам, — потихоньку воспроизвожу строчки. Мои «усталые игрушки» насторожились, слушают. — Он везет с собой прицеп и песенку поет.

Не уверен, что слова были именно такими, но детям, кажется, заходит.

— Му-му-му, дыр-дыр-дыр, синий трактор к нам, — продолжаю импровизацию. — Тыр-тыр-тыр, быр-быр-быр, едет, едет к нам.

— Пап! — раздается тихий все еще хрипловатый голосок Ули. — Еще.

Мышата мои маленькие. Слышал фразу, что с детьми легко, когда они спят. Мои вон умотались за день, Маняша уже сопит, сжав крошечные ладошки в кулачки. Мальчишки вот-вот вырубятся. Варя садится рядом со мной, Уля тоже переползает на пол, кладет голову сестре на колени.

Как же мать могла вас бросить?

— Мур-мур-мур, тяв-тяв-тяв, синий трактор давит газ.

Прости, говорит. Надеется, что я пойму.

Как такое можно понять?

— Пух-пух-пух, чав-чав-чав, синий трактор тянет нас.

Тянет нас.

Поднимаюсь в половине седьмого, быстро одеваюсь, иду к выходу. На кухне уже хлопочет теща.

— Яичницу тебе пожарила. И чай вон вскипел.

Удивительно. Я-то думал, что после вчерашнего она еще активнее будет противостоять мне, но сейчас она выглядит вполне миролюбивой.

Благодарю ее за завтрак и прошу напомнить Варе, что вторая бабушка будет ждать ее на работе к обеду.

— Да помню-помню, — ворчит теща. — На вот, бутерброд тебе завернула.

Протягивает кулек, садится напротив и смотрит на меня долгим пристальным взглядом.

— Думаешь, я хотела, чтобы моя дочь разводилась? — нарушает она тишину. — Нет, конечно. Не такой жизни я ей желала. Но раз уж случилось, женитесь, живите. Я мешать не буду. Но вы ж собачились все время. Ты еще со своими вахтами. А тут Володька вернулся. Люблю, говорит, выходи за меня.

— Уля от него?

Мой вопрос застает тещу врасплох.

— С чего это ты взял? — Отводит глаза. — Опять эта псина в наш огород лезет! — Ругается куда-то в сторону сада на невидимого нарушителя.

— Ясно. Спасибо за все. — Подвожу итог завтраку и нашему разговору.

— За что это все? — Испуганно уточняет теща.

— За ответы. Насчет детей вчера не шутил. Делить их не позволю. Отдавать всех на воспитание другому мужику — тоже, тем более, девчонок. Так что дети останутся со мной, только так. Алевтина если захочет общаться-видеться, пожалуйста. Препятствовать не буду. Детали обсудим позже, а сейчас мне идти пора. Надо еще на квартиру за паспортом заскочить.

Восьмой час, город просыпается, народ спешит по делам.

— Мишка! — раздается радостный крик.

Оборачиваюсь — меня догоняет Женька.

— Как ты? С вагонами все получилось? Куда в такую рань?

Отвечаю по очереди на его вопросы.

— Рад, что ты на завод устраиваешься. И что в городе остаешься, — добавляет после паузы.

— Да пока только на собеседование иду. А там посмотрим.

— Если не сглупишь и не будешь лениться, место твое. Работящие парни везде нужны. Ну, бывай! Увидимся!

Прощаемся возле моего дома. Поднимаюсь на второй этаж — в квартире оживление. На кухне командует Людмила Милославовна, указывает, куда Зинаиде ставить ее чайник. Прислушиваюсь — Зина что-то бурчит, а потом четким поставленным голосом отвечает, что на своем столе она вольна делать то, что считает нужным. Судя по паузе, Мимославна в шоке переваривает услышанное.

Забираю паспорт и спешу на завод.

На проходную успеваю за десять минут до назначенного времени. У входа висит листок с вакансиями: токарь, фрезеровщик, кладовщик, водитель, работник столовой. Если очень надо, без работы не останешься. И чего Мишку унесло на другой конец страны. Видать, и, правда, не все гладко с Алевтиной было…

— Пришел, боец! — К проходной приближается Александр Владимирович. Он уже в рабочем комбинезоне, бодрый и отдохнувший. — Ты на эту бумажку не смотри, — поясняет по пути в цех. — Там висит то, на что не каждый пойдет, да и зарплата не ахти какая. Пятерню не прокормишь. Вот у нас в литейке получать будешь раза в два больше, да еще прогрессивка сорок процентов, если план выполнишь. Сразу, конечно, столько не выйдет, приработаться надо, поучиться. Но через полгодика-год рублей триста домой приносить будешь.

Прикидываю в уме цены, которые успел увидеть на рынке и в магазинах. Для моей компании сотки не хватит, это точно. А только на разгрузке вагонов далеко не уедешь. Сегодня состав приехал, а через неделю один вагон, и сиди жди следующую поставку.

Три сотни — это уже другое дело.

— Поликлиника своя, мелких в сад при заводе можем устроить.

— С садиком нормально все, спасибо.

— Старших в лагерь, — Александр Владимирович продолжает перечислять преимущества работы у них. — Но это уже на следующий год, конечно.

— Слушайте, если у вас такие условия привлекательные, неужели народу не хватает? — задаю вопрос, который не дает мне покоя. — Я ведь без опыта… С других цехов никто к вам перейти не хочет? Нет, мне нужно это место, просто… интересно.

— Был у нас тут один случай. Рабочий выкладывал копильник, в который потом будет поступать раскаленный чугун из вагранки. Вагранка была уже готова к ночной смене и футировщик заканчивал обмазывать огнеупорной глиной летку и края копильника. Сверху его потом крышкой в восемьсот килограмм накрывают. И тут новый подсобник, который отработал всего один день, вдруг решил помочь. Его кто-то просил? Нет. Это входило в его обязанности? Тоже нет. Он поднял тельфером крышку и начал опускать ее. А футировщик внутри копильника на коленях стоит и руками летку обмазывает. Тут видит — потемнело. Голову поднимает — а крышка вот-вот закроется. Заорал на весь цех, руку высунул в отверстие. Чудом. Просто чудом успел заорать и руку сунуть. Еще минута, его бы заживо замуровали. А так, видишь, — Александр Владимирович делает долгую паузу, — вот он я, стою перед тобой.

— Это вас, что ли, чуть не закрыли? — От истории этого работяги у меня мурашки пробежали.

— Было дело. Давно. С тех пор таких серьезных проколов не было ни у кого. Этого подсобника на заводе больше никто не видел. И инструкции расширили, но народ все равно боится. Почему не идут, помимо страха? Тут же пахать надо. Просто так не отсидишься. Те, кто на перекуры любит бегать, да и в целом отлынивать, не задерживаются. Я, Миша, начальник строгий, но справедливый. Стараешься — в расчетной ведомости все отображено будет. Думаешь, как бы поменьше сделать и пораньше с работы свинтить — шуруй в другой цех.

— Я готов.

— Посмотрим. Сначала техника безопасности, затем на склад за спецовкой, а потом ко мне. Начнем с участка ЛПД, литье под давлением. По цеху просто так не шатайся. Переоденешься, найдешь меня, назначу тебе наставника.

Ботинки, которые мне выдали, оказались невероятно тяжелыми, да и куртка с брюками не легче. В спецовке чувствовал себя как космонавт в скафандре, с непривычки все движения были как в замедленной съемке.

Стянул ботинки, достал из шкафа привычные кеды. На первый раз сойдет. Да и куртку решил не надевать, жара в цеху, как в печке.

Александр Владимирович окинул меня взглядом, ухмыльнулся, но ничего не сказал. Повел в цех.

— Это тигель, котел по-простому. — Он махнул в сторону огромного чана. — Ковшом туда ныряешь и металл по формам разливаешь. Отойди на пару метров.

Он взял в руки ковш, ловко зачерпнул раскаленную жидкость, развернулся к станку и начал разливать ее в формы через небольшие отверстия.

Выглядит, вроде, несложно.

— Как думаешь, какая температура у металла?

— Не знаю… Точно больше ста градусов. Четыреста?

— Больше шестисот. Одна капля в сторону отлетит, вот сюда, например. — Показывает пальцем на мои кеды. — И все, дыра в ноге. Так что возвращайся-ка в раздевалку и приходи в спецовке, которую тебе выдали. Если хочешь, конечно, домой целым вернуться.

Выхожу из цеха, вдыхаю свежий воздух. Александр Владимирович идет следом.

— Ты не думай, что я тебя запугать или отвадить хочу. Просто правила донести надо. Законы у нас простые. Соблюдаешь — работаешь, живешь, получаешь достойно. Нарушаешь — значит, не по пути нам. Вот, смотри. — Он показывает на левую щеку. — Пару лет назад капля прилетела. Вот так же новичка обучал. Не задержался у нас парень, но память о себе оставил. — Он смеется, по-доброму хлопает меня по плечу. — Ну, давай, приводи себя в порядок и возвращайся. Смена идет, простои у нас не любят.

Не заставляю повторять дважды. Быстро переодеваюсь и возвращаюсь на участок. Рабочий день в разгаре, в воздухе стоит дымка и запах гари.

Александр Владимирович продолжает методично разливать металл по формам, движения четкие и отточенные.

— Сам тебя сегодня обучу, а с завтрашнего дня у Георгича будешь в учениках. Как норму ученическую научишься выполнять с минимум брака, так сам работать начнешь. Давай пробуй.

Протягивает мне ковш, продолжая давать наставления.

— Струйка не должна быть слишком тонкой, чтобы металл не успел остыть, в то же время не слишком толстой, чтобы не разлетались брызги, и главное в деталях не было пустот. Раковин, как мы их называем. Иначе это брак. Следи за температурой металла в котле, периодически опускай туда слитки алюминия и силумина. Чушки по-простому. Их надо чередовать.

Стараюсь уловить каждое слово и запомнить порядок действий.

— Пробуй. Чего тянуть.

Беру в руки ковш и невольно сгибаю ноги в коленях. Ну и тяжелый же. Набираю раскаленный металл, но вместо плавных и непринужденных движений меня ведет в сторону.

Эх, подкачаться надо поскорее. Выходные прошли в заботах, но сейчас, когда адаптация в новом теле и обстановке уже пройдена, нужно подключать зарядку и в целом выстраивать режим дня. Да и детям пример подавать.

— Давай-ка ты сначала с пустым ковшом отработай все действия. — Александр Владимирович выливает металл обратно в чан.

С третьей попытки я более-менее справляюсь с задачей.

— Пойдет. — Наставник одобрительно кивает. — До обеда наблюдай и с ковшом продолжай тренироваться. Отрабатывай движения. А после перерыва снова попробуешь себя в деле.

Рядом со станком горкой лежат готовые детали.

— В конце смены их ОТК принимает, дальше на склад. Брак в сторону, — поясняет он, заметив мой взгляд.

После перерыва и короткого отдыха снова пробую черпать металл ковшом. Дело идет медленно, но основные принципы я усвоил.

— Ну, что, Михаил, как тебе наш цех?

— Жарко. Но терпимо. Если возьмете, готов хоть завтра выходить.

— Возьму. Отчего же не взять. Вижу, что толковый ты парень. Смотри только, не подведи меня. Шуруй в отдел кадров, я им сейчас наберу, скажу, чтоб оформляли. Жить есть на что?

Неопределенно пожимаю плечами вместо ответа. Свои проблемы я привык решать сам. Но это было во времена, когда я нес ответственность за себя самого. А теперь ведь дети… Еще и первое сентября на носу.

— Попробую тебе через пару дней выбить аванс. Много не дадут, но хоть к школе детвору соберешь.

— Спасибо!

— Смена в восемь. За пять минут должен на рабочем месте быть, в спецовке и ничего лишнего. Так что время и силы рассчитывай заранее. Ну, бывай. До завтра.

— Папка! Папка пришел! — детвора встречает меня криками. Слышу их гомон еще на подходе.

Тесть выходит за ворота.

— Там Татьяна котлет нажарила, салат порубила. Поешь и, может, сходим на участок.

— На какой участок? — удивленно спрашиваю.

— Так на ваш же, — тесть спокойно отвечает. — Забыл уже про него, небось. Я и сам едва вспомнил. Вы ж его год назад получали, ты на первую вахту уехал, Алька сама ходила за документами.

Участок!

Участок — это простор, свобода. Это беготня по двору, шумные игры, веселье и никакиз тебе стуков от соседей и ворчания, что дети опять расшалились. На то они и дети, чтобы играть. Н

аша орава с трудом умещается в двух комнатах. Да и жить на постоянке в коммуналке — такое себе удовольствие.

Не то, что свой дом.

Свой дом — это мечта.

Садик можно разбить, огород, каждому детенышу по комнате или хотя бы по своему собственному углу выделить, школьников партами обеспечить. И за домом качели поставить. Турник обязательно.

— Ну что, идем? — тесть вырывает меня из мечтаний. — Иди жуй, дети уже сытые. Вари только пока нет.

Через полчаса я уже готов к выходу. Подхватываю Маняшу на руки, рядом идет Уля, цепляясь за край моей рубашки. Тошка с Гошей бегут впереди. Жаль, Варя пока не вернулась от матери. А я ведь даже не знаю, где ее забирать, если что.

— Пап, вы куда! — Звонкий голос радостно разливается в душе. Пришла старшая, успела.

Оборачиваюсь — рядом с ней парнишка подросток. Лицо, фигура, волосы — как моя уменьшенная копия. Спешит ко мне, застывает за метр, важно протягивает ладонь.

— Здорово, брат! — Пожимаю его руку, приобнимаю за плечи. — Мы на участок. Пойдешь с нами?

Большой компанией отправляемся вслед за тестем. Проходим через улицу, где мы не так давно набирали гудрон, минуем детский сад и через несколько домов останавливаемся на пустыре. По периметру воткнуты колышки, между которыми натянута веревка, местами оборванная.

— Давно не заглядывал, — извиняющимся тоном произносит тесть. — Но ничего, мы тут вместе наладим все. Почистим, в порядок приведем. Фундамент бы успеть залить, а на следующий год стены поставим.

— Хороший план.

Пустырь, заросший бурьяном, но я вижу в нем другое: свой дом, личное пространство для детей, свободу, защиту и стабильность.

Участок ровный, без видимых ям. Это хорошо. Деревьев нет, зато сорняка — стадо коров хватит прокормить. Дом в два этажа можно возвести, тогда место и под баню останется, и сарайки сколотить добротные получится. И огород опять же. Зелень — дело наживное. Места, главное, много.

И как я в документах проглядел то, что у нас такая плантация в собственности имеется.

— Два года на стройку осталось. — Тесть трет подбородок. — Ну, ничего! — Он как будто сам себя уговаривает. — Построимся. Справимся. Всеми возьмемся и построимся.

Девчонки отправляются собирать цветы, Валерка организовывает близнецов на поиски колючек, Маняша рвется к детям.

— Погоди, — пересаживаю ее на другую руку, — порядок наведем, и тоже будешь бегать с братьями-сестрами.

Она утыкается носом мне в шею, дышит тепло, спокойно. Как будто признала меня, наконец, доверилась.

— За дочь прости, — серьезным голосом произносит тесть. — Мне эта ее затея с побегом изначально поперек горла была. Но это ж бабы… Сам понимаешь.

Не понимаю.

Да и незачем мне их понимать.

Я прожил хорошую жизнь, но в ней не было звонкого детского смеха, маленьких ладошек, которые сами находят мою руку, взглядов, полных надежд, слов «папа», произнесенных шепотом перед сном, радостных криков, миллиона вопросов, страхов, забот и проблем, с которыми мне раньше не приходилось сталкиваться.

Проживу еще одну, в которой помимо обычных житейских сложностей будет еще и счастье отцовства.

Будут мои дети.

Будет семья.

Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» .

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Мишка. Назад в СССР