Мы лежали на кровати, не задевая друг друга ни движением, ни словом. Она устроилась в изголовье, подложив подушки под спину, монотонно клацала мышкой и била пальчиками по клавиатуре в надежде закончить работу до полуночи. Изредка хватала с прикроватной тумбочки телефон и бегло просматривала сообщения, улыбалась уголком губ, хмыкала и отбрасывала аппарат в сторону, чтобы через пять минут потянуться за ним снова. Я же растянулся вдоль другого края на животе, чтобы видеть перед собой и экран ноутбука, и широкое окно в половину стены. И до полуночи закончить точно не успел бы: слишком лениво трудился днём.

Раз в месяц целые сутки нами отдавались отдыху и общению. Только она и я. Никаких гаджетов, звонков и сообщений, никаких людей. Мы не выходили из дома, отсыпались, готовили или доедали остатки, какие находились в холодильнике, слушали музыку, пили вино и разговаривали. О чём? Темы выбирали по велению сердца: могли весь день болтать о сущей ерунде или по большей части молчать, могли устраивать философские батлы или спорить на тему, в которой ни один из нас ничего толком не соображал, но стремился.

У каждого за пределами этих суток была своя жизнь с работой, друзьями, родными и любимыми. Но наша дружба не то чтобы стояла особняком, скорее — выделялась колоритностью отношений и личностями участников.

Я взглянул на Сашку — она склонила голову на грудь и мирно дремала — утомилась, моя лисичка, жгучая шатенка с ярко-рыжими кончиками тяжёлых волос длиной до самых ягодиц. Сейчас они были собраны в небрежный домашний пучок-гульку и наполовину из него повылезали, отчего весь образ её казался немного взбудораженным. Невозможно было не улыбнуться. Осторожно подобравшись ближе, я забрал ноутбук с её колен и повыше накинул одеяло: пусть спит.

Нашей дружбе так много лет, что все эти простые действия стали привычными и никогда никого не тревожили, почти как материнские. Обычно Саша приезжала или накануне вечером, как сегодня, или ранним утром, — чаще в мою квартиру. Но бывало и так, что «выходной» я проводил у неё. Только тогда и высыпался. Дома не получалось.

Сейчас я уже чувствовал предвестники бессонницы, отбирающей у меня две-три ночи в неделю. Не вовремя. Но утром не было нужды рано подниматься и подниматься вообще, так что сожаления остались за бортом этого дня, вместе с часовой стрелкой.

До половины второго работалось вполне бодро, а потом надоело. Я погасил верхний свет, ночники, поправил одеяло, спрятав Сашины ножки, и встал перед окном. Зима в этом году пришла рано и принесла с собой снега больше, чем за всё время моего пребывания в Москве, то есть, лет за пятнадцать. Сугробы подрастали каждый день с начала декабря на несколько сантиметров и, кажется, не собирались останавливаться. И сейчас, после двух дней оттепели, снова шёл снег: огромными ватными хлопьями и шарами он сыпался и сыпался с небесных пыльных полок, кружился, да под собственной тяжестью не выдерживал схватки с физикой, стремясь к земле.

В Фергане такое бывает не очень часто. Если снег идёт, то очень куцый, мелкими снежинками, чаще крошками на них и не похожими вовсе, и быстро тает. Так что часть моего детства прошла в тоске по настоящей зиме, и теперь я наслаждаюсь каждым белым, холодным днём.

Осторожный шорох и тихие шаги позади намекнули, что я уже бодрствую не один. Сашулька подобралась почти незаметно, ласково обхватила мою руку и прижалась к ней всем телом так, что я почувствовал сквозь футболку мягкую, тёплую грудь, упирающуюся в меня повыше локтя. Голова же опустилась на плечо. Сдавленно выдохнув, она пробормотала сонно:

— Что ты там пытаешься увидеть?

— Просто нравится смотреть на снег…

— И всё?

— И стоять на этом ковре, — улыбнулся я, пусть никому и не видно было. Ковёр я покупал давным-давно, с несколько детским желанием ходить босиком, утопая в ворсе, как в траве. Мягко, приятно. И не только ходить, но и лежать. О, сколько часов мы с лисичкой провели на нём с бутылками вина и в совершенно безобразном пьяном веселье!

— Это мне тоже нравится, — Саша прижалась сильнее, и я внезапно ощутил непривычную тяжесть внизу живота. Прислушался к себе, но наткнувшись на очевидный намёк, постарался сосредоточиться на снежной ночи за окном. — Я уснула, да? Опять…

— Опять, — подтвердил я, имея в виду два предыдущих раза, когда она точно так же отключалась задолго до полуночи. — Ложись обратно.

— А который час?

— Около двух.

— И ты не спишь?

— Не-а.

— Снег… Ещё бы ты спал, — лисичка отпустила меня и поплыла в сторону кухни. — Я попить.

Мне оставалось только пожать плечами и хмыкнуть: никто не знал нас так хорошо, как мы сами. И ничто ведь не помешало — удивительно до сих пор — ни пятилетняя разница в возрасте, ни разное воспитание и темпераменты. С первого дня знакомства, мы с Саней будто срослись, обрели несуществующую сестру и брата и пронесли эту дружбу до сегодняшнего дня, а это без малого десять лет. Не дав мне додумать, лисичка вернулась с бутылочкой воды, забралась в постель, будто всё ещё спала и принялась заворачиваться в одеяло.

— Ну, Фар… Иди спать. Я не усну, если кто-то будет болтаться по комнате, — буркнула она в одеяло, уже почти погрузившись в сон. Так происходило из раза в раз, только я не припомню, чтобы у Саши были проблемы со сном — она могла отключиться везде, в любой момент: сидя на рюкзаке посреди аэропорта, подпирая стену в универе, устроившись в уголочке сиденья метро, на десять минут в такси, в очереди к доктору… Ничто ей не мешало, если хотелось отдохнуть.

Задвинув одну штору, ту, которая затеняла край кровати, где улеглась Сашулька, я устроился рядом, как мы любили — непонятно каким образом вывернувшись, чтобы не мешать друг другу, но быть в досягаемости. Так что голова моя оказалась на уровне её поясницы, а ноги в противоположном углу — размеры лежбища позволяли. Лисичка долго и упорно ворчала, перебирала одеяло и успокоилась только тогда, когда рукой добралась до меня и пальцами запуталась в волосах. Как раньше, во времена студенчества. А я, испытав позабытую негу и накрывшись волной спокойствия вместо пледа, под которым спал только в декабре, — отдался сну.

Бессонница сдалась, но оставила на память сон, повторяющийся сколько я себя помню. Любая пустая ночь, страшная гулким эхом голых стен, чёрным провалом окна и тонкой струйкой света из-под плотно закрытой двери, заполнялась от безысходности и смирения им — виде́нием прошлого, а, может, будущего, или просто-напросто плодом фантазии. Я видел его сотни раз, успел изучить и запомнить всё до мелочей, коих становилось то больше, то меньше.

Открытое окно и ветер сквозь него, полупрозрачные шторы, ещё влажные после стирки. Стук распахнутых створок, привлекающий меня, как маятник гипнотизёра. А за грубым деревянным подоконником, выкрашенным белым, — Ферганская долина с высоты птичьего полёта. Наверное, я очень маленький и слабый, — во всяком случае ручки мои совершенно крошечные, еле-еле цепляются за толстый край, обязательно соскальзывают и получают саднящие занозы из облупившейся краски. И вот я, лёгкий, похожий на мотылька (во сне именно так хочется думать) — лечу над долиной, а подо мной извивается и юлит не то река, не то дорога. Вертятся в голове названия, но окончательно вспомню я их, только когда проснусь — Сырдарья, слившаяся из Нарына и Карадарьи. Всё зелено, ярко — в отличие от других снов — мне кажется, что спину греет солнце, а в ушах шумит ветер и даже пахнет чем-то сладким-сладким — цветущим лугом, которого не видно. И я сомневаюсь, пока лечу до самого Ферганского хребта на Северо-востоке, что в долине есть луга.

Вершины или припорошены снегом, или спрятаны облаками, так что не всегда мне удаётся рассмотреть их яснее, чем на старой фотографии, найденной на самом дне старой коробки из-под советского ещё миксера. Сон и реальность смешиваются, словно под лопастями шумной машинки, как если бы мама утром в субботу затеяла испечь пирог. Я уже не могу лететь так, как пятью минутами ранее, становлюсь тяжёлым и бесцветным, потому что пришёл из другого мира, из узенькой оконной щели, мелькнувшей позади, когда удалось оглянуться.

Я слышу родные голоса, мамино пение — что-то из русского народного. Потом вмешивается отец, кричит на неё, сладкие звуки красивейшего сопрано теряются в грохоте непонятных, словно иностранных ругательств. Едва совладав с крыльями, я на всех парах лечу обратно, домой, к своему окну, из которого так легко выпорхнул.

Если сон не имел целью вымотать меня до предела, то просто не получалось долететь, и я просыпался где-то на полпути, уставший и запыхавшийся, но всё же относительно спокойный. А если по каким-то причинам подсознание зверствовало, всеми силами ненавидя меня, то случалось страшное, отчего я всё ещё просыпаюсь в мокром поту и долго смотрю в потолок, пока найду в себе силы встать. Достигнув окна, нереально теперь огромный я, обнаруживаю, что никаким образом не смогу даже пальца просунуть между створками. И заглянуть не выходит — массивная тень загораживает свет, и только слышно ухание отца и тонкие стенания матери.

И чем дольше длятся бесплодные попытки пролезть в окно, тем больнее я бьюсь о стены дома, то белёные, оставляющие неприятные мучные следы, то деревянные, брусчатые, сдирающие перья и кожу. Я плачу. Бессильно плачу, понимая, что внутри стен уже тихо. Что всё было бесполезно и больше нет подоконника, от которого я мог бы оттолкнуться, чтобы снова лететь. Не хватает воздуха, не хватает места. Мир сужается, стягивается, просачиваясь сквозь окно, внезапно потерявшее дом. А меня не затягивает, не утаскивает туда — к любимым и родным.

Тогда-то я и просыпаюсь. Часто в слезах, в растерянности и подавленных чувствах.

Мама уже давно не живёт с моим родным отцом. Да я и сам его не помню. Они разошлись перед тем, как мне исполнилось три. Отчим вырастил и воспитал меня, научил быть мужчиной, — я безмерно его уважаю, правда, больше за то, что мама рядом с ним счастлива. Благодаря ему мы жили на два города: Москву и Фергану, и я никак не определюсь, где мой настоящий дом. С детства расколотый надвое, всё ещё не могу собрать себя, понять и выяснить причину смирения с особенностью, которую стоило бы лечить.

Но думать об этом, когда рядом сопит Саша, не хочется вовсе, — возможно, из-за страха разрушить нашу дружбу, я до сих пор успешно закрываю глаза на своё состояние и даже рад, что не могу испытывать никакого физического влечения к противоположному полу. И в принципе — не могу. Если в двадцать я думал, что это страшная беда и жизнь полноценная мне недоступна, ощущал себя уродом и страстно желал всё исправить, то теперь уверен — чистота и искренность дружбы, любви и всех иных чувств не затемняются порывами тела. Ничто не мешает мне жить и наслаждаться обществом тех, кто дорог. Сердце и тело — под полным контролем.

Мир за окном уже не был таким тёмным как ночью, а скорее — серо-голубым. Сложно угадать, сколько я проспал: с равным успехом это могло быть и восемь, и двенадцать часов. Чтобы не разбудить Сашу, плавными движениями я отполз чуть в сторону и повернулся к ней: накрутив одеяло на голову, она мирно посапывала. Старая футболка, давно уже поселившаяся в моём шкафу и достававшаяся оттуда только в дни ночёвок, сейчас украшала лисичку и, чуть завернувшись, оголяла ягодицы. Весь вид говорил об одном: здесь — дом, здесь можно всё. Интересно, а со своими мужчинами эта принцесска спит так же?

Здесь было о чём подумать: Санька всегда встречалась сразу с несколькими парнями, причём умудрялась это делать так, что они обижались не на неё, а друг на друга, и соперничали по-тихому, чтобы дама их сердец ни в коем случае ничего не заподозрила. Но она, естественно, всё прекрасно знала и нагло пользовалась. Хотя «нагло» — слишком громко сказано. Просто пользовалась, и никаких мучений совесть её не испытывала. Вместо этого мучился я — пытался объяснить, что играть с чувствами других не самое лучшее развлечение, пусть и приносящее мимолётное удовольствие. Саша отговаривалась очень дерзко и безапелляционно: она не могла выбрать, а соперники никак не проявляли себя, чтобы получилось понять, кто же более достоин. Думаю, не врала. В ней столько энергии, столько рвения, что иногда рядом стоять опасно, — обязательно куда-нибудь затянет. Человек-огонёк, искра! Парни не знали, как подступиться, и постоянно спрашивали моего совета — я же друг — а я молчал. Не лез в личное.

И сейчас у Сашульки два ухажёра, третий две недели назад дал заднюю — попросил сделать перерыв в отношениях. Уйдёт. Не потянет безумную жизнь рядом с ней. Я улыбнулся: как-то раз она шепнула мне, что специально устраивает марафон испытаний для каждого потенциального кандидата на роль «молодого человека», а так-то её не заставишь подняться в пять утра, чтобы сходить в бассейн или спортзал, или метнуться за город по грибы-ягоды. Как же, не заставишь… Обычно она сама это делает с удовольствием, правда, попозже. Часов в шесть или семь.

Перекатившись на самый край, я сполз с постели и потянулся до лёгкого хруста в позвоночнике. День обещал быть согревающим и наполняющим. Желание взять в руки телефон я подавил нещадно и вышел из комнаты прикрыв дверь — пусть лисичка отдыхает. Часы на стене в коридоре, аккурат напротив входной двери, показывали время раннего завтрака. Неплохо, не так хорошо, как хотелось бы, но ввиду кошмарного сна и почти победившей бессонницы, — можно сказать — великолепно.

Холодильник посмотрел на меня угрюмо своим прохладным нутром, и спрятался в полумрак. Наугад выбрав одну из серых керамических баночек с молотым кофе, я вдохнул аромат: кажется, Бразилия. Ну ладно. Пусть будет так. Начинать день с кофе меня приучил отчим — он ценитель, знаток и эстет. В Фергане у нас штук десять турок и огромная коллекция кофейных чашек, для которой сделали специальный встроенный шкафчик со стеклянными дверцами. Его утро начиналось в полнейшей тишине и без людей (я подсматривал из-за угла, прячась в коридоре, а потом однажды был приглашён к священнодейству): он открывал окно, наливал чистую колодезную воду в одну из турок, ручной кофемолкой превращал зёрна в пыль и варил. Внимательный взгляд, молчаливую складку губ и отточенные, твёрдые движения я помню так, будто всё ещё каждый день наблюдаю. С годами и сам стал двигаться так же, может, и взгляд у меня тоже внимательный и тёмный, как у него, — мужчины, создавшего для потерянных нас с мамой, семью.

Кофе закипел, и я тут же снял его с огня. По кухне пополз мягкий аромат, так что не проснуться было уже невозможно. Подвинув высокий стул от стойки к окну, я уселся поудобнее, откинув штору. «Надо бы взять билеты домой» — пронеслась мысль и тут же одёрнула сама себя. «В Фергану» — там я действительно не был уже очень долго, месяцев девять. Соскучился по матери и отчиму, по нашему скромному дому и саду, по долгим прогулкам, по шумному базару и по пустоте, которая обманчиво царит в долине. Зато в Москве по-прежнему падал снег, медленно сворачивая в сторону метели.

В тёмной кофейной глади отражался я сам и этот мир, наполненный чем угодно, только не тем, чего ты от него ждёшь. И я, предвкушая прекрасный день, неведомо почему, грустил, предавался меланхолии и мечтал покинуть любимую зиму ради тёплых воспоминаний детства. Но всё изменится, стоит только проснуться Сашке. Она-то обязательно, как небольшой аккумулятор, подзарядит меня, растормошит, а потом от недельной усталости внезапно уснёт задолго до ужина, пока мы будем смотреть какой-нибудь бессмысленный сериал только из-за желания завернуться вместе в плед перед экраном.

Метель за это короткое время разыгралась и спрятала от меня город, оставив только мутное оконное стекло и тихое подвывание. Может, светлый день никогда не наступит, только завтра, когда буря уляжется.

— Ты вообще спал? — хриплым спросонья голосом, обратилась даже не ко мне, а к холодильнику, Сашулька. Стоя босиком на сером каменном полу, она созерцала тёмную кухню.

— Кто?

— Дед Пихто, — буркнула она недовольно, как и всегда поутру, и дёрнула дверцу. — Хочется чего-то… Эдакого!

— Вчерашние свои пирожные доешь, — улыбнулся я, допивая кофе.

— На завтрак? Нет уж… — лисичка продолжала что-то таинственно переставлять на полках, почти полностью скрывшись внутри. — Яйца — банально. Творог — надоел. Боже мой, Фара… Чем ты питаешься? Молоко… Фу! Кефир! Стойте… Кажется… Есть!

С довольной моськой она продемонстрировала мне кусок сыра, захлопнула холодильник и с изяществом дикого зверя отрезала толстый ломоть, закинула его в рот и потерялась, выбирая кружку.

— Я чайник не ставил. Кофе варил.

— Обойдусь без кипятка, хочу просто воды, — Сашка всё же вытащила из самого дальнего угла старую кружку, зелёную, с хвостом дракона вместо ручки. — Идеально.

— Хищное какое-то у тебя утро, — хмыкнул я, не спеша отрываться от окна.

— Это всё потому, что ты меня покинул раньше времени.

— Скажи просто — проголодалась.

— Иногда мне хочется тебя стукнуть. Ну почему, по-че-му?

— Чего? — я развернулся к ней и покрутил в руках чашку. На дне вырисовалось из гущи нечто, похожее на бабочку.

— Почему ты всегда такой спокойный?

— Ну, здравствуйте. Приехали. Я спокойный только когда устал или ранним утром. В остальное время — полон активности.

— Сказал он тоном проповедника… — Сашка огляделась в поисках ножа, благополучно его не заметила там, где бросила минутой раньше, и схватила сыр. Откусила уголок и с укором посмотрела на меня. — Знаешь что?

— Не знаю.

— Фара! Кстати, — моментально переключилась она на более важное, — который час?

— Когда я встал, было семь. Может, всё же кофе?

— Не… Тебе воды жалко?

— Просто я за нормальный завтрак, раз уж…

— Мне нужно что-то делать, — проигнорировав мои намёки и бесцеремонно обрубив фразу на самой важной части, лисичка заговорила громче и быстрее. Задумала невероятное, можно было не сомневаться. — Я как представлю — целый день сидеть дома, смотреть сериалы, пить вино, есть, разговаривать. А время! Фара! Время же! Оно уходит. Мы его сливаем в отстойник.

— Ну… Давай сходим куда-нибудь, — неохотно предложил я, прислушиваясь к завыванию ветра за окном.

— Нет! Не хочу никуда идти…

— А что тогда?

— Не знаю. Но мне претит сама мысль о безделье, — она уже умудрилась съесть почти половину сыра и с удивлением рассматривала надкусанные углы.

— Всегда можно забить на отдых и заняться работой.

— Да ты что⁈ — Сашка вскочила, снова направляясь к холодильнику. — У нас же выходной. Никакой работы.

— А отдых тебя не устраивает? Наши разговоры, блаженная лень? Нужно обязательно завоёвывать мир даже из дома, даже в такой тихий день? Умерь свою активность, дай организму прийти в себя. Хочешь, достанем настолку? Или разберём старый книжный шкаф — у меня руки не доходят уже год как. С чего вдруг тебе не хочется завернуться в плед и просто ничего не делать?

— Не знаю. Что-то внутри грызёт. Сорвалась бы и… И… И не знаю. Понеслась бы с горы кувырком, вспахала поле, переплыла реку. Что угодно, лишь бы…

— Что случилось, Саш? — я бросил кружку в раковину, отодвинул лисичку от холодильника и прикрыл его. — Ты ещё вчера была сама не своя.

— Они все дураки, Фар! Все… Сил никаких нет, — она котёнком ткнулась в мою грудь и сжала кулачки, уперев их в живот.

— Просто их много, а ты одна. Вот и всё. Давай мы приготовим что-то нормальное и спокойно поговорим? Расскажешь мне, пожалуешься. Вдруг полегчает?

— Полегчает. Но только на сегодня. А потом? — глаза её болотно-коричневые смотрели на меня с надеждой. Она ждала слов ободрения, обещаний, которые не могли сбыться, а я не собирался ей врать.

— А потом ты снова придёшь ко мне, достанешь эту дряхлую футболку, завернёшься в одеяло и проведёшь день в тишине. Лечебной, прошу заметить, — я осторожно щёлкнул по её носику с бледными отметинами летних веснушек, с которыми Сашка боролась приблизительно всю жизнь.

— Сделаешь этот свой суперомлет? — попросила она, наконец-то успокоившись и обняв меня.

— Если поможешь.

— Что ж…

Этот день начался не так, как все другие, проведённые вместе. Начался ещё вчера, когда Сашка ворвалась в квартиру, усыпанная снегом, румяная, и с огромной коробкой пирожных. Она почти никогда не ела сладкое — не любила. А вечером, после ужина, поместила в себя одно за одним четыре штуки кондитерских творений разных видов и цветов. Даже самое большое, медовое, — хотя дома мёд я даже не держал, чтобы он не попался лисичке на глаза, настолько между ними не было и капли любви. Пришлось сделать вид, что ничего необычного не произошло. Стратегия сработала — в спальню мы отправились мирно, и Сашулька улыбалась.

Теперь-то стало ясно, что затишье было вре́менным. Пока я взбивал яйца с молоком и разогревал сковороду, лисичка мыла овощи: готовка не давалась ей совершенно, даже под моим чутким руководством никогда ничего путного не выходило. Так что питалась она в основном полуфабрикатами, привезёнными матерью, или заказывала еду на неделю и всегда иронизировала по этому поводу, — лет пятьдесят назад с ней бы никто и встречаться не стал, с такой «антихозяйственной». Я с опаской поглядывал, как Саша осторожно пытается нарезать помидоры кружочками, и еле сдерживал улыбку: неуклюжие и неуверенные движения могли запросто привести к порезу, но сосредоточенность, с которой она старалась сделать всё аккуратно, напоминала мне младшего сводного брата, когда мы вместе пытались устроить сюрприз родителям и приготовить ужин.

— Сань, ты бы положила помидор срезом вниз и остаток дорезала полукругами, — посоветовал я как можно мягче. Огненная подруга моя могла и вспылить.

— Тогда половина будет кружочками, а другая не пойми какая. Некрасиво же.

— Их на сковородку всё равно, я разложу как надо. Боюсь, что иначе ты порежешься, если нож соскочит.

— Я и сама боюсь, — она с облегчением переложила помидор и всё же успешно завершила свой маленький подвиг. — Вот кому скажи, что у меня сложности с нарезкой — не поверят же. Или засмеют.

— Кому какое дело? Думаешь, каждый человек — почти шеф-повар? Я знаю мужиков, которые макароны варить не умеют. И ничего, спокойно живут.

— Так, то мужчины!

— И что? У мамы моей никогда не выходило варить варенье. Фруктов вокруг полно — а она только и делает, что их сушит, да компоты крутит. Её все соседки по очереди учили. Бесполезно! Представляешь? — оставив омлет доходить, я скинул посуду в мойку и принялся вытирать стол, пока Сашка смотрела на меня изучающе. Пришлось забрать у неё из рук нож и вопросительно глянуть. — Ты чего?

— Пытаюсь представить её, твою маму.

— Ну ты же видела фото.

— Ага. Но это не то. Ты столько о ней рассказывал, и мне кажется, что вы совершенно непохожи. Почему, интересно?

— Во мне не только её кровь, Сашуль.

— Фара?

— А? — я вытер руки, проверил омлет и уж было собрался доставать тарелки, но лисичка поймала мою руку и точно так же, как ночью, крепко прижалась.

Из нас двоих в основном только Саша и проявляла тактильность: когда мы что-то делали вместе, как бы невзначай касалась то моей руки, то ноги, обнимала, хватала ладонь, если пугалась неожиданного момента в фильме. Как-то раз я даже спросил, зачем она это делает. Ответ был предельно прост: привычка. Лисичка действительно всегда была открыта к телесному контакту со всеми, с кем общалась, но мне казалось, что есть в этом что-то не очень здоровое, неправильное. Похожее на желание убедиться в том, что её замечают, заявление о себе, о доступности — в надежде быть принятой и получить долю внимания.

Мне же всегда было сложно принимать её прикосновения и ещё сложнее — отвечать. У нас в семье физический контакт чаще заменялся разговорами, взглядами и улыбками. И я всё ещё считаю, что это гораздо важнее. Но с Сашей пришлось научиться признавать и другую сторону, и даже стараться прикасаться к ней, когда того требует ситуация, подсказывает логика и она сама.

— Научи меня готовить хоть что-нибудь. Чтобы я не чувствовала дурацкую женскую никчёмность в себе.

— Эй! Мы договорились на серьёзный разговор после еды, а то весь аппетит пропадёт. Ну? — собравшись с силами, что всегда давалось мне тяжело, я пошёл на тактильный контакт и погладил Саньку по голове. Всё-таки основная её беда — отношения с парнями. Страдалица.

— Угу.

Вопреки ожиданиям после завтрака Саша сделала вид, что ни о чём не собиралась разговаривать. Мы привели кухню в порядок, сделали заказ на обед и ужин, чтобы не заморачиваться готовкой — лисичке хватило утра — и принялись выбирать фильм. Хотелось чего-то новогоднего, так что поспорив какое-то время, пришлось сойтись на нескольких удобоваримых вариантах. Сначала Саня хотела включить «Хранители снов», потому что я был категорически против «Гарри Поттера» и «Властелина колец», потом согласилась на просмотр «Хроник Нарнии», но внезапно на глаза нам попались «Неспящие в Сиэтле», и вопрос тут же оказался закрытым.

За окном разыгралась настоящая буря, и прохожие пропали окончательно. Я ждал, пока Сашка переоденется во что-то более удобное, чем футболка, и стоял у окна. День не очень напоминал день, скорее предвечерний сумрак. В голове мелькали обрывки сна, а вместе с ними детские воспоминания. Мне казалось, что я уже давно пережил и обиды, и тревоги, и даже страхи того времени. Разобрался, принял и простил. Но боль всё ещё сидела глубоко внутри, и как с ней нужно было бороться — никто бы не смог подсказать, кроме специалиста. Я сменил их штук пять за последние несколько лет. И пока решил сделать перерыв — устал от самокопания и бесконечных «проработок».

Раз за разом доктора предлагали медикаменты, гормональные препараты — вот чудеса! — при нормальных анализах, и не обещали ничего. Совсем. Собственно, именно такой результат я и получал. Вымотанный, униженный и с опущенными руками возвращался к одному и тому же — к самому себе. И не хотел больше тревожить внутреннего малыша Федю. Да, меня ведь зовут Фёдор, только мать настояла на любимом ею варианте — Фархад. И он действительно ближе моей душе, чем всё прочее. Вот только тот маленький мальчик…

— Фара, — Сашулька отвлекла меня от мрачных раздумий, ворвавшись в комнату с бутылкой вина, — я тут нашла кое-что… Откроем?

— Ты же переодеться хотела? — с удивлением я понял, что она и не думала сменить мятую футболку на что-то приличное.

— Да какое переодеться! У тебя же целый винный погреб в стенном шкафу.

— Одежда не в коридоре, вообще-то, — усмехнулся я. Вот пройдоха, ничего не изменилось в ней с момента нашего знакомства.

— Ой! Не нуди. Эту бутылку я тебе когда дарила? А? Лет пять назад, когда ты сюда переехал. Это обидно, уважаемый Фархад Александрович.

— Фархаджун, так-то. Я набивал ей цену. Вино с годами только лучше становится.

— Считай, что теперь внутри нечто бесценное. И открой, пожалуйста, — она улыбнулась лукаво и протянула мне бутылку. — А я пока принесу бокалы и что там надо?

— Штопор.

Таким простым способом мы продолжили наш день бутылкой хорошего красного вина приличной выдержки, распитой под завывание ветра и кадры старого фильма. Саша устроилась в противоположном конце дивана, сплетя свои ножки с моими, и наблюдала за движением на экране. Я же не горел желанием погружаться в фильм, так что лежал с книгой в руках и по большей части просто слушал. Бархат вина благородно ложился на язык, раскрываясь ярким виноградным букетом и напоминая о семье. Отчим пил только красное, домашнее, которое делал сам. На просвет оно всегда казалось мне похожим на жидкий драгоценный гранат, как те камни, что носила мама по праздникам. От удовольствия я прикрыл глаза и тут же получил лёгкий пинок от Сашки.

— Эй! Ты спишь?

— Нет же. Просто наслаждаюсь.

— Но ты не смотришь!

— Я слушаю и читаю.

— Гай Юлий Цезарь какой-то, — язвила лисичка, определённо требуя внимания и включённости.

— Да мы смотрели его раз сто уже!

— Но ты ведь согласился!

— У меня не было выбора, — улыбнулся я и рассмеялся, когда Сашулька обиженно показала язык. — Не сердись, мы вместе, и я в теме.

— Ну конечно! Не дам тебе вина больше, чтобы знал, как вредничать, — она отхлебнула прямо из горла и уставилась в экран.

— Вредничаешь сегодня исключительно ты, лиса-краса.

— Ну всё! Это война! Спасайся! Птиц из Ферганской долины! — с боевым воплем Сашка бросилась на меня, умудряясь при этом держать в руке бутылку.

— Погоди! Нельзя нападать на безоружных, — я отбросил книгу на пол и приготовился ловить лисичку, заодно используя подушку как щит.

— А мой враг хитёр! — она притормозила, чуть не свалившись с дивана, и встала во весь рост. — Сдавайся! Или будешь брошен в темницу!

— Помилуйте, агрессор. Я вам что-нибудь приятное сделаю.

— Заманчиво, — Сашка хмыкнула и состроила суровое лицо, едва сдерживая улыбку. — Например?

— Да вот уже — книгу отложил! — и аккурат в этот самый момент в дверь позвонили. Я вскочил, подхватил лисичку и опустил на диван. — Еды принесу! Вот и приятное.

Пять секунд спустя меня в комнате уже не было, чтобы Сашулька не успела догнать, а она могла устроить и такое. Огонёк. Курьер вручил два огромных пакета, с коими я и побрёл на кухню, где в дверях уже стояла моя подруга, уперев руки в бока.

— Сражение не окончено! — крикнула она и выставила перед собой совершенно пустую бутылку на манер ружья.

— У меня припасы! Обед же…

— По расписанию, — сдалась Сашка рассмеявшись. — Ты голоден?

— Не очень. А тебе надо поесть. Выдула всю бутылку.

— Одна не буду. Давай откроем ещё вина и поедим?

— Время, — я оглянулся на часы, — почти одиннадцать. Саша-а-а! А ужинать будем в два?

— Да хоть в три! Гулять так гулять.

Я вздохнул украдкой и всё же проник на кухню, где мы вместе разобрали пакеты. Сашулька стремилась напиться — знак нехороший и тревожный, но тогда проще вывести её на откровенный разговор. Обычно таких мер не требовалось, — она вообще мало что от меня скрывала, а если и недоговаривала, то потом всё равно сдавалась. Бедняга… Случилось, видимо, нечто серьёзное.

Она деловито расставила лоточки с едой — мы заказали роллы, по какой-то причине пончики и осетинский пирог, и это только обед — уселась напротив меня, хищно взглянула на бутылку колы, потом на вино, и снова на колу. Пришлось открыть всё и наполнить бокалы.

— За выходной? — наигранно бодро улыбнулась Сашка и подняла вино, блеснув стеклом бокала в тусклом свете.

— За нас, лисичка.

Каждый раз я удивлялся, как в неё помещается столько еды и напитков! Санька ела больше меня, но за время нашей дружбы прибавила, может, только пару килограммов, став чуть более округло-женственной. Наверняка всё дело в её активной натуре — еда сгорает, не успев превратиться в жир и мышцы, так что лисичка для своего среднего роста была идеально сложена, хотя постоянно критически осматривала бока и ноги на предмет лишних сантиметров и ещё более усиленно занималась в зале.

Подхватывая палочками ролл, она быстро подносила его ко рту, тут же хватаясь за кусок пирога, запивала всё это вином, потом колой и с тоской смотрела на пончики, покрытые разноцветной глазурью. Мне же есть не хотелось вовсе, так что я потягивал вино и наблюдал. Импульсивность, переменчивость, частенько грубость и категоричность — отличали Сашку ото всех прочих моих знакомых как женщин, так и мужчин. Она всегда была слишком яркой и заметной, чем раздражала многих, а меня — привлекала, в большей степени потому, что сам я старался оставаться в тени и вести себя тихо, вежливо и этично. Да и цели выделиться никогда не имел. Но лисичка…

Что лет пять назад, что сейчас, ей требовалось одно — безоговорочное внимание и признание собственной персоны. Она хотела быть значимой, хотела, чтобы о ней говорили, будто пила колодезную воду — наслаждалась взглядами, пересудами и, конечно, мужчинами. Сашка довольно привлекательна — красивые волосы, ладная фигурка, горящие глаза (именно так! особенно если она что-то задумала, можно без проблем рассмотреть настоящий блеск), те самые, едва заметные веснушки на аккуратных скулах, превращающихся в персиковые бочки́ при улыбке. Я невольно принялся рассматривать её, следуя за собственным описанием. Загар ещё не сошёл — лисичка полтора месяца назад вернулась из отпуска — так что кожа имела приятный нежно-бронзовый оттенок, удивительно гармонично сочетающийся с цветом волос и глаз. Она облизнула губы и приложилась к бокалу.

«Интересно, — подумалось мне тут же, — а какие её губы на ощупь. Мягкие, гладкие, шероховатые?»

Бледно-розовые. Нет. Странного цвета, ближе к телесному? Цвет не влияет на фактуру. И всё же мне было дико интересно — какие они. Я бы с радостью иррационального трепета прикоснулся к ним подушечками пальцев, едва-едва, осторожно. Сначала к самому центру нижней губы, чуть более объёмной, чем верхняя, провёл бы влево, потом вправо. Медленно-медленно, чтобы Саша почти ничего не чувствовала. И если бы она позволила, то…

— Фар! — вмешалась в ход мыслей лисичка. — Ты в порядке?

— А… я… — пришлось срочно отвести взгляд, как воришке, пойманному с поличным. — Да.

— Со мной что-то не так?

— Просто… — в солнечном сплетении нечто будто бы замкнуло, поднялось и не давало дышать. — Задумался.

— Точно! Фархад! Мы не поставили фильм на паузу! — не к месту, что вполне походило на некоторый уровень опьянения, выпалила Саша и хотела было встать, но я успел её остановить.

— Перемотаем. Ешь… Не спеши.

— А ты?

— Не голоден ещё.

— Эх… Фарик-Фарик… И чего ты семью себе не заведёшь?

— Это ты к чему сейчас?

— Просто… Смотрю на твою кухню — чисто, красиво. Готовишь! И работаешь ещё. Зарабатываешь неплохо. И всё один…

— Сань, ну ты же знаешь.

— Знаю! Но не могу поверить…

— Погоди.

Кажется, Сашулька выпила слишком много и её понесло в несусветные дали. Строить завиральные теории, выдавая желаемое за действительное, сплетни за правду, а выдумки за несуществующее прошлое, — было любимым делом лисички после контрольной дозы алкоголя. Так что я решил утащить её от бутылки, дабы не вышло чего худого.

— Пойдём досмотрим «Неспящих» всё же, а? — я встал и первым делом убрал со стола вино.

— Точно. И ты мне всё расскажешь?

— Конечно.

— И про Сёму? — Сашка повисла на моей руке, и я сумел различить пьяно-расширенные зрачки, почти полностью скрывающие радужку. Неплохо.

— Можно и про него.

— Так это правда? Самая настоящая?

— Сашуль. Ты пьяна. Если расскажу — назавтра и не вспомнишь. Давай я тебе потом…

— О… Точно. Фара? — она заглянула мне в глаза и опасно отклонилась назад рядом с диваном. Но я не пошевелился, чтобы удержать. — А можно, как раньше? Спрячешь меня?

Спрятать… Случайно вырвался небольшой вздох — сколько часов мы провели непозволительно близко друг к другу, когда лисичке требовалась не просто поддержка, а молчаливое присутствие, убежище даже. Я перемахнул через спинку и устроился, облокотившись на мягкие подушки спиной. Санька последовала моему примеру, но села так, чтобы я мог обнять её ногами. Подобрала колени ближе и ухватила их. От неё шёл жар и пахло вином, и я был бы рад, если бы она не прижималась ко мне так сильно.

— Лисичка? — я положил голову ей на плечо.

— Фарик… Я таких дел натворила…

— Ну-ка?

— Решила проверить Макса с Игорем. Ну сколько можно встречаться просто так? Мы застряли.

— Я бы спросил — сколько можно встречаться сразу с двумя?

— Ты же понимаешь, ну… Мне нужна подстраховка! Я не могу быть долго одна и не хочу кого-то срочно искать, если…

— Саш, быть одной — это нормально. Ты не думала об этом?

— Нет. Даже не хочу. Я не хочу, как… — она замолчала и стиснула моё колено. — Прости.

— Забей. Так что случилось?

— Мне скоро тридцать! Только не говори, что ещё уйма лет. Они быстро пройдут. И я, в общем-то, должна думать о чём-то серьёзном. Вот и сказала каждому, что беременна.

— Санька! Да ты что? Зачем же… Или это правда?

— Ну какая правда, Фар. Я пока не хочу. У меня защита! Ого-го! — она откинулась на меня, придавив своим весом, и я немного задохнулся от сильного удара в грудь. Или не от него вовсе. Чувство непонятного стеснения, даже смущения, застилало и фильм, бессмысленно маячивший на экране, и беглые прикосновения Сашки, ставшие из-за щекотливой темы ещё более хаотичными. — Хотела посмотреть на реакцию. Всякое ведь бывает в жизни! Я должна быть уверена, что рядом со мной адекватный мужчина, что я могу на него положиться и всё такое…

— Это ведь шоковая терапия. Не факт, что реакция совпадёт с реальными мыслями и действиями в реальной ситуации.

— Ты нудишь…

— Стараюсь рассуждать логично и хладнокровно. А ты поступила как подросток. Правда…

— Вот! Если бы тебе так девушка… Фара! Ты заставляешь меня говорить обидное.

— Сашуль, мы сейчас о тебе… Продолжай, — несколько секунд я потратил на то, чтобы настроиться, и всё же заключил её в замок из собственных рук. Она тихонечко вздохнула и расслабившись, оплела мои ладони.

— В общем, Макс сказал, что оплатит аборт и всё, что нужно, только детей нам ещё рано. И озадачился, как так вышло. Даже не спросил меня — хочу ли я избавиться от ребёнка или нет. Представляешь? Вот так хладнокровно, как ты, — давай, делай. Как я ругалась… Боже мой. Сейчас ужасно стыдно. Но как доверять тому, кто плюёт на тебя? А?

— Его можно понять, вообще-то. И в какой-то степени Макс прав. Ну а Игорь?

— Задумался, удивился… Всё спрашивал, как я себя чувствую. И усадил говорить, мол, как мы поступим в сложившейся ситуации. Расписал все варианты, предложил подумать, если я не могу сразу принять решение. А потом выдал: если я не против, то он хотел бы оставить ребёнка! Ты представляешь⁈ Фара! Оставить!

— И что? Это ведь ни о чём не говорит.

— Как? — она попыталась запрокинуть голову, чтобы увидеть моё лицо, но ничего не вышло. Так что её лоб просто подпёр мой подбородок. Пришлось осторожно подвинуться.

— Да вот так. Если он так просто согласился, то, скорее всего, не понимает, что такое незапланированный ребёнок и ребёнок вообще. Это колоссальная ответственность, финансовые вложения и перестройка семьи и формата отношений. Сужу по брату и знакомым. Многие крепкие пары еле выдерживают период младенчества, особенно если не всё идёт гладко. И они готовились, планировали! Понимаешь? А Игорь… Это эмоции, наверное. Или попытка удержать тебя.

— Ну нет! Всё ведь может быть иначе.

— Может, почему нет? Но я бы на твоём месте не стал принимать результаты этого дикого эксперимента как руководство к действию.

— До чего ж ты правильный и нудный, — буркнула Санька, пытаясь вывернуться так, чтобы чуть ли не влезть в меня.

— Рассуждаю холодной головой. Мне, слава Богу, ни Макс, ни Игорь не нравятся ни капли.

— Фу.

— Ну а что ты хотела услышать? Что я встану на чью-то сторону?

— На мою.

— А какая твоя сторона, Саш?

— Не знаю. Ты посеял во мне сомнения.

— Просто призываю не делать поспешных выводов.

— Но я же поругалась с Максом. И он написал вчера, что хочет сделать перерыв в отношениях!

— Так вот оно что…

— Фар…

— Ну-ну, только не плачь, ладно? Ты уже не маленькая девочка. Сама натворила дел… А не хочешь всё же сделать перерыв во всех своих отношениях? Отдохнуть. Разобраться. Лисичка?

В ответ она пожала плечами и ткнулась носиком в мою шею. Щекотно и так близко, непривычно близко, хотя не в первый раз. Но сейчас ощущение интимности момента на границе с дружескими прикосновениями не покидало меня. Мурашки спустились с шеи к груди и животу, так что дыхание непроизвольно задержалось. Никогда раньше такого со мной не случалось. А Саша, как назло, принялась напевать что-то шёпотом и тихонечко всхлипывать.

— Вдруг я их обоих люблю? Ну или кого-то одного. Макса, например… А он возьмёт и не вернётся?

— Саша… — сделав над собой усилие, в очередной раз за сегодняшний день, я выдавил слова, которые должен был сказать легко и непринуждённо. — Если бы ты их любила, то не стала бы встречаться сразу с двумя и обманом узнавать о чувствах.

— Может, я не способна любить? И мне что, быть одной?

— Ты не останешься одна, лисичка… Лисичка… — добавил я шёпотом, поражаясь своим чувствам. Беспредельная нежность, похожая на белые цветы хлопка, с которыми я играл в детстве, сделала и всего меня невесомым. И это было действительно так: лёгкие руки, неощутимые ноги, голова словно воздушный шарик, и только тяжесть в сердце и… — Я сейчас, прости.

Кое-как выбравшись из-под Сашки, я перемахнул через диван, свалив на ходу пару подушек, и выскочил на кухню. К окну. К свежести метели и зимнего дня. Дня! Всё ещё был день, а мне думалось, что давно уже ночь. Внутри — так точно. Чуждые, возмутительно жестокие чувства терзали, и я не находил им названия, не мог провести параллели ни с чем из того, что когда-либо испытывал. Похоже на жажду и голод одновременно, на потребность… Нет. Необходимость. Всё же… Не было такого слова в моём лексиконе, чтобы обозначить состояние. Как если бы я увидел мать после разлуки, но на самом деле это не была бы она. Её воплощение, ничем не похожее, кроме как внутренним светом, который всегда согревал меня. А дальше, за этим чувством ползло нечто плоское, широкое и очень горячее, растекалось во мне, как лава, и при одной только мысли о Саше, надувалось огненным пузырём и лопалось. Жгло. Ужасно больно жгло то в сердце, то в местах иных — для себя я давно принял решение забыть названия. Я хотел смириться! Направляемый гордыней и её подельником-страхом, терпеливо оставлял всё как есть, не двигался ни в одну из сторон. Потому что так проще! Понятнее!

Поначалу, когда пришло понимание, что отвратительное слово фригидность — это не насмешка, а моя реальность, я бунтовал. Настолько, что изводил мать десятками вариантов лечения, но когда дело дошло до практики — сдулся. Не смог противостоять полезшим из меня страшным травмам. Это было выше моих сил, выше сил семьи (хотя я и сейчас уверен — они бы сдюжили). Так что терапия и обследования оказались брошенными. Торжество! Именно его я испытывал в попытках доказать природе и самому себе, что справлюсь и так.

Не справился. Ни за год, ни за второй. С юношеской безуминкой и отвоёванной у матери с отчимом свободой — попробовал даже отношения с парнем. Думал, что раз уж как положено не тянусь к женщинам, то… Кроме отвращения и ужаса собственного отчаяния — не испытал ничего. Нет, моя проблема заключалась вовсе не в смене полюсов. Она была и остаётся гораздо глубже. И сейчас я всё ещё не хотел срывать с неё покровы. Я не готов исцеляться. Во всяком случае не ценой дружбы с Сашей.

Мысль о возникновении обычного физического желания претила мне. За эти годы убеждённость в сальности и отвратительности того, что по идее вполне естественно и даже необходимо, — была оплотом моего спасения и здравого ума. Хотя теперь я уже не думал о собственном психическом здоровье. Ноющее тело и необъяснимая боль в его членах твердили только одно — что разум перестал руководить, перестал быть единственным и главным диктатором. Теперь их двое. Как минимум. Сердце… Оно билось загнанной заячьей пружинкой, трепыхалось, готовое то ли остановиться, то ли превысить все возможные скорости.

— Фара? — послышался от двери взволнованный голосок Сашульки. Как хорошо, что она достаточно пьяна! — Ты что?

— Живот болит, — буркнул я, пытаясь не выдавать эмоции. Живот ведь действительно поднывал.

— А чего ж ты на кухню побежал тогда? Туалет в другой стороне, — невозмутимо продолжала она давить.

— Хотел сначала воды выпить.

— Таблетки? Точно! Найти?

— Если несложно, — выдохнул я, осторожно пробираясь к выходу.

— Это всё потому, что ты толком ничего не ел, а только пил… Конечно! Что встал? — Сашка отвлеклась от поиска таблеток в коробке, которую уже успела вытащить с полки, и оглянулась на меня. — Иди! Потом вернёшься и выпьешь.

— Спасибо, — бросил я быстро и тут же исчез в коридоре. Пришлось действительно запереться в туалете.

Мне казалось, будто я только вчера родился и впервые вижу этот мир. И не просто вижу, а чувствую. Ручка на двери была обжигающе ледяной, свет слишком ярким, а я сам — совершенно чужеродным. Босые ноги неприятно покалывал коврик, хотя раньше его мягкость мимолётно радовала, одаривая приятной щекоткой. С ужасом рисовался в голове весь остальной день: как провести его рядом с Сашей и не выдать себя, как вернуться в спокойное состояние и не позволить новым ощущениям забрать тело?

За дверью послышались осторожные шаги. Санька. Я только представил её, даже не рассмотрел в призрачном образе детали, как в солнечное сплетение кольнуло, и лёгкая дрожь мгновенно пронеслась от этой точки к голове и ногам. Внутри разлилось тепло. Незнакомое, другое. И мне нестерпимо захотелось обнять лисичку, запутаться в её мягких, длинных волосах и дышать одним воздухом. Может, это поспособствовало бы успокоению?

— Фарик? Ты в порядке? — осторожно проговорила она.

— Ага, вроде отпустило, — соврал я так откровенно и топорно, что спасало от разоблачения только отсутствие прямого взгляда.

— А я таблетки нашла, но их же с вином нельзя? Да? Фар?

— Нельзя. Да. Но мне нормально.

— Выйдешь?

— Минутку.

— На улице такая метель… И мы весь фильм пропустили, наверное… Фархад?

Я упёрся лбом в дверь и думал: как себя вести, что делать, как справляться? Если это именно оно — желание , то нужно уметь им управлять. Никто не бежит в постель при первых позывах. Или это не они? Что это? Сашулька и раньше будила во мне желание посочувствовать, обнять, проявить заботу. И в сердце всегда было тепло, когда она рядом. Сейчас же на это наложилось нечто смутное и оттого казавшееся нездоровым.

— Фара?

— Иду.

Медленно я повернул замок и опустил ручку. Саня сидела на полу, ровно напротив, уложив руки на колени, а голову сверху.

— Эй, — позвал я осторожно.

— Ты меня напугал.

— Прости. Но мне, правда, стало нехорошо.

Она всхлипнула. Так неожиданно и глухо, что я позабыл обо всём, будто упавший в сугроб. Голова стала ясной-ясной, звеняще чистой и совершенно пустой. Этот звук, который от Саньки невозможно было дождаться, поднял рубильник, и я снова вернулся к себе, опустился на колени рядом с ней и ласково погладил по волосам, почти сбросившим оковы широкой резинки.

— Лисичка, ну ты что?

— Ничего! Даже тебе от меня плохо! Вот что…

— Не говори ерунды, — слабо откликнулся я. Она, конечно, говорила совершенно о другом, но невольно попала в точку. Только бы не вернулось то разорванное состояние. Не сейчас. — Нет никакой связи… Саш?

— Что мне делать, Фар? Ну что?

— Для начала пойти и досмотреть фильм. Как считаешь?

— Наверное. Я пока искала тебе таблетки, — с этими словами Сашулька протянула мне пачку активированного угля и взглянула заплаканными глазами, — нашла початую бутылку коньяка.

— Вот ты дурочка, а! Решила провести весь день в пьяном сне? И чтобы я был нянечкой? Безобразница…

— Когда ты так говоришь, мне ужасно стыдно, — совершенно серьёзно отреагировала лисичка, хотя я шутил и даже немного улыбался.

— Пойдём.

— Укроешь меня пледом? Как всегда? Пожалуйста…

— Укрою и посижу рядом. Можешь и поплакать на моём плече. Это ведь всё равно останется между нами.

— Я люблю тебя, Фар! Ты самый лучший друг на свете, правда-правда!

— Знаю, Сашуль. Знаю…

Она сейчас была похожа на обиженную миром девочку, которой или платья красивого не досталось, или у которой кукла сломалась. Я помог ей встать и довёл до комнаты. Похоже, коньяк Сашка допила весь — в бутылке оставалось грамм сто — этого вполне хватило. Укладывать лисичку не пришлось: ноги её плохо слушались, так что обмякшим телом она упала на диван и уставилась в экран телевизора, где всё ещё разыгрывали свою историю «неспящие». Завернув подругу в огромный пушистый плед, спокойно вмещавший нас двоих, я присел рядом на пол так, чтобы она могла запутываться пальчиками в моих волосах — как и всегда. Только сейчас мне показались все эти привычные мелочи довольно странными для дружеских отношений.

Мы с Сашей были непозволительно близки для людей взрослых и разнополых, не связанных ни узами брака, ни родственными. Я словно взглянул на нас со стороны и ужаснулся тому, чего никогда не замечал. И тут же получил догадку, больно ударившую в висок, совсем как выстрел самоубийцы: лисичка была со мной так откровенна и близка только потому, что чувствовала себя в безопасности! Мне не было нужды посягать ни на её тело, ни на романтические чувства. Хотя, в общем-то, отсутствие тяги к телу никак не исключает прочих платонических историй. Но Саша! Она доверяла мне, знала, что черта никогда не будет пересечена, и могла быть собой, могла получать то, чего ей не хватало там, во внешнем мире, слишком жестоком к таким, как мы.

Всё перевернулось. Почему сейчас?

«А если бы с тобой что-нибудь случилось? Если бы я не смог тебя найти?» — донеслось с экрана. Я невольно вздрогнул, выцепив эту фразу и не услышав всё остальное. Зато вспомнил ещё одну, звучавшую в самом начале и задающую тему всему фильму: «Мы принимаем тысячи решений, которые ничего не значат, а какой-то случай может перевернуть жизнь».

Сашулькина рука соскользнула на плечо — уснула. Пьяный сон самый нехороший, после него нет ни ощущения свежести, ни восстановления. Она проснётся довольно скоро, такое уже бывало, и весь вечер просидит грустная. Станет отказываться от еды и от разговоров и, может, слишком рано отправится домой.

Положив голову на диван так близко от Саши, как только мог, я принялся рассматривать её спокойное личико. Если бы она могла успокоиться и перестать бояться быть одной, без мужчины. Куда заведёт её стремление обязательно кого-то любить и быть любимой? Раньше она болела идеей найти себе самого крутого парня в университете, потом хотела какого-то особенного, чтобы «не хуже, чем у других», позже, когда все её подружки начали повально выходить замуж, Саня притихла. Послушно ходила на свадьбы в потрясающих платьях, дарила дорогие подарки и даже с радостью становилась крёстной новорождённых членов общества. Так продолжалось года два или три. Но всё ожидаемо сломалось.

Тогда она встречалась с мужчиной постарше, была влюблена без памяти и послушно ждала предложения, оставаясь последней незамужней из своей девичьей компании. Но ничего так и не случилось. Открылась неприятная правда, на которую ей многие намекали, — мужчина оказался безнадёжно женат и не собирался делать из Сашульки очередной вариант нагрузки. Ему было достаточно её молодости и непритязательности. Кто знает, может, он и любил, только по-своему.

После этого она резко изменилась. Разорвала множество дружеских связей и нырнула в болото поиска настоящего мужчины. И в каждом! Абсолютно в каждом пыталась рассмотреть будущего мужа. Горела этими мыслями. И постоянно разочаровывалась. С болью я вспоминал наши совместные вечера, когда она так же, как и сегодня, напивалась и несла всякий бред по полночи, выливая переживания и страдания. Я слушал. Не утешал и не жалел, а сочувствовал, пытаясь вместе с ней найти выход, объяснить происходящее и ненавязчиво давал советы, желая только одного — чтобы она успокоилась и прекратила растрачивать себя попусту. Но Саша — это Саша. Упрямство родилось вперёд неё, и я ничего с этим не мог сделать. Ни тогда, ни сейчас.

Веки у лисички припухли, отчего она показалась мне трогательно-беззащитной, беспокойно посапывая так привычно близко, но вместе с тем — совершенно по-новому. Я ведь и раньше замечал все эти мелочи, делающие её не такой, как все остальные. Имеющие значения только для меня и ни для кого больше. Существовал ли ещё человек, которому нравились бы задорные солнечные морщинки, собиравшиеся в уголках Сашиных глаз, когда она смеялась или строила шутливо-строгое лицо? Да разве могло кому-нибудь доставлять удовольствие складывать её вещи, разбросанные по комнате в спешке? Или помогать доставать из спутанных волос резинку, намертво засевшую в густом хвосте? Или постоянно слушать о перипетиях сложных любовных треугольников? А как чудесно она злилась, отстаивая своё мнение, зачастую очевидно-ошибочное? Меня никогда это не раздражало, равно, как и её несносные привычки бросать кружки где попало, не надевать тапочки после душа и забывать расчёску на краю раковины. И даже не смущал и не пугал шрам, которого Сашка стеснялась, как самого жуткого уродства.

Может, это потому, что я прекрасно помнил, как она его получила. Осторожно, дабы не разбудить лисичку, моя рука убрала волосы с её шеи и обнажила длинную белёсую полосу за ухом, уходящую к плечу. Случилось это три года назад. Саша позвонила мне ранним утром — я только выдвигался на работу. Позвонила в слезах и еле смогла что-то объяснить. Единственное понятное изо всего потока слов было одно — больница. С трудом я выяснил адрес, по которому её везла скорая, и отправился туда же.

В приёмном покое, куда мы добрались одновременно, выяснилось следующее: как обычно утром лисичка бежала в спортзал, но перед самым входом её сбил самокатчик. Они оба, конечно же, полетели на землю, а Сашулька распорола шею о какую-то неизвестную железку, то ли от самоката, то ли ещё от чего. Количество крови и ушибы по всему телу напугали её до полусмерти, она боялась, что на шее задеты важные сосуды, и тряслась от страха.

Зрелище, конечно, было ужасающим: разбитая, грязная, рыдающая Санька. Одежда пропиталась кровью, на шее временная повязка и что-то ещё, сооружённое врачами скорой. Спутанные волосы, потерянный взгляд. Меня, как единственного, кто мог добиться хоть чего-то от лисички, везде таскали вместе с ней. На самом деле, тот день оказался для неё счастливым — всего несколько сантиметров в сторону, и ничто бы уже не спасло. А так обошлось множеством швов и довольно болезненным периодом заживления. На перевязки мы тоже ходили вместе — у Саши не хватало сил делать это самостоятельно. Она боялась боли и вида раны, который, действительно, был далёк от эстетичного.

Тогда я практически поселился у неё. И это было чудесное время: тихие вечера за просмотром фильмов или спокойными прогулками (Саня пугалась любого шума и даже по тротуару ходила с оглядкой), пару раз мы выбирались к пруду недалеко от дома, сидели на берегу, пили кофе из термоса и болтали о всякой ерунде, как старые добрые друзья. Приезжала её мама, и мы вместе заготовили впрок домашних полуфабрикатов, при моральной поддержке Сашули, конечно.

И вид этого шрама напоминал мне обо всём том тепле, что осталось в сердце. Правда, сегодня я взглянул на прошлое иначе: со стороны могло показаться, что мы связаны вовсе не своеобразным товариществом. И, наверное, подсознательно стремление к душевной близости делало нас нездорово близкими. Не совсем друзьями, но и не парой. Теперь я понимал, почему многие из знакомых и родных, особенно со стороны Саши, осуждали нашу дружбу и постоянно призывали закончить это безобразие. Между мужчиной и женщиной возможны ли отношения, не опошленные желанием получать чуть больше, чем просто общение?

До тех пор, пока во мне не случилась перемена, — я мог бы сказать, что да. Возможны. Но в эту минуту сорняк сомнений заглушал все прочие разумные доводы. Прикосновения к Сашиному шраму и тёплой коже дарили сумасшедшее удовольствие, о котором я и не знал раньше. В общем-то, я ничего не знал о чувственных наслаждениях. Моя подружка-лисичка вдруг превратилась в объект получения новых, неизвестных ощущений.

Рука остановилась, замерев там, где билась напряжённая венка. И я понял, что не должен так думать о Сашульке. Не должен использовать её, особенно сейчас, когда она так беззащитна. И если уж что-то действительно во мне стало меняться, то скорее нужно обратиться за помощью к докторам или честно рассказать близким. Но это желание ещё раз прикоснуться, провести подушечками пальцев от ушка вниз, улечься рядом, как и всегда, быть оплотом спокойствия и безопасности… Как можно отказаться? Ранив при этом человека, который принимал меня как есть, без осуждения, негодования и попыток вылечить? Как это сделать?

А в том, что придётся отказаться, я уже не сомневался. Особенно после того, как внутри всё вспыхнуло и словно закипело. Разве просил я о таких переменах? Нет! Смирился, давно смирился. Мне нравилась моя жизнь такой, какой она была. Без тяжести внизу живота, которая снова вернулась, без жара в груди и едва дрожащих, потных ладоней. Сашка… Я уткнулся носом в её плечико, прикрытое мягким, пушистым пледом, кстати, она же его мне и подарила.

— Лисичка, — беззвучно выдохнул я, обжигая себя собственным дыханием.

И безжалостно выжигало изнутри желание прикасаться к ней. Не так, как обычно, иначе, — без дружеских чувств. Без всего того, к чему мы оба успели привыкнуть. Если бы не моя особенность , то не быть нам друзьями никогда. Может, Саша и не взглянула бы на меня, как на мужчину, но я… Сто процентов нашёл бы себе место в списке её сердечных побед.

Откинувшись на диван так, чтобы не задевать Саньку, я с удивлением обнаружил на экране бегущие титры, и великолепная Селин Дион пела:

When I fall in love

It will be forever

Or I’ll never fall in love

In a restless world

Like this is

Love is ended before it’s begun

And too many

Moonlight kisses

Seem too cool in the warmth of the sun

When I give my heart

It will be completely

Or I’ll never give my heart

And the moment I can feel that you feel that way too

Is when I fall in love with you [1]

И только сейчас я вник в суть песни, понял, а не просто услышал слова, показавшиеся написанными именно для меня, для этого самого момента. Вдруг дружба, как хамелеон, изменилась и, бросив беглую тень, почудилась мне любовью. Той самой, на которую я не мог надеяться, связывая её не столько с душевными порывами, сколько с их продолжениями. Любил ли я Сашку? Да! Так же как и она меня, так же, как я думал, любил сводного брата, товарищей, родителей. Никакой разницы между этими чувствами словно бы и не было, пока не открылась другая сторона. Вернее, только-только намекнула на существование. Я будто бы стоял у помоста и видел кусочек костюма актёра, притаившегося за занавесом и готового вот-вот выйти на сцену!

Лисичка зашевелилась, что-то невнятно пробормотала, придвинулась к самому краю, свесив свою ладошку на моё плечо, и задышала в шею горячо и спокойно. Я не был уверен, что столь крепкий сон из-за алкоголя, скорее причиной тому — сложное эмоциональное состояние. Почти невесомым прикосновением пальцы прошлись по тёплой руке спящей подруги, и само это слово — подруга — стало неприятным, слишком грубым для наших отношений.

Я не знал, как стоило бы не теперь, а вообще, называть Саньку. Как не знал и то, что делать. Просыпаться она не торопилась, тогда как день уже начинал клониться к вечеру, и за окном расплывались послеполуденные сумерки. Мне вдруг захотелось выйти на улицу, прогуляться под падающим снегом и замёрзнуть на пронизывающем декабрьском ветру. И взять билеты на самолёт.

В Фергану! Домой. Подумать. Поговорить с мамой. Послушать речи отчима, всегда открывающие для меня кусочек мира.

Три тысячи километров от Москвы. И как тебя, Фархад, вообще занесло настолько далеко? Когда я задавал этот вопрос матери в шутку, получал такой же шутливый ответ — это наследственное. Ведь и она когда-то покинула родной город, выросшая в переулках Таганки [2] , ради большой мечты. Да так и осталась, согретая солнцем Ферганы, почти на другом конце света. Маленький, почти провинциальный город в сравнении с Москвой, он был и до сих пор оставался самой большой любовью мамы. Не пугала её ни сейсмичность, ни летний гармсиль [3] , от которого страдали все приезжие в той или иной степени. Да и приезжей она себя не чувствовала на тот момент — город почти полностью населяли русские. И после того как всё кардинально изменилось, после перестройки не только политической, но и физической (в моё детство в городе постоянно что-то происходило), мама не желала никуда уезжать, даже в Ташкент, где вырос отчим.

У нас есть квартира в самом городе, но последние лет двадцать семья постоянно живёт в предместье. И я прекрасно помню каждую трещинку на белёном заборе и керамические мозаичные узоры вокруг больших, резных, деревянных ворот. А за ними — уютный, тихий мирок. Когда мне было лет десять (в то время дом только купили и перестраивали), я воистину считал эти ворота порталом в другой мир, наподобие Нарнии, где королями были мама и отчим. Большой одноэтажный дом охраняли тутовые деревья и грецкий орех, один-единственный, высаженный прошлыми владельцами. И маленький я мечтал в его кроне выстроить себе домик, но добился только подвесных качелей. А на тутовнике мы с друзьями проводили бесконечные летние вечера, обливаясь соком от ягод и безнадёжно пачкая одежду.

Сейчас мама разбила огромный сад, который лучше бы назвать плантацией: виноград нескольких сортов, абрикосы, персики и цветы, уйма цветов, названий и не запомнить. И любовно оба они, небольшого росточка мать, извечно одетая в хлопковое цветастое платье, и высокий, теперь уже, наверное, окончательно поседевший отчим, называют наш дом не иначе как личной жемчужиной Солнечной Ферганы. Может быть, поэтому жаркое солнце, прогревающее солончаки и выжигающее асфальтированные улицы, самые нежные свои лучи относит в их сад.

Я вздохнул. Лучше прогулок по зимним улицам Москвы могут быть только прогулки по отчему саду или вылазки в долину, туда, куда не добираются туристы и даже местные. Получится ли взять билеты? Перед праздниками, когда многие едут домой, — вряд ли. Но попытаться стоит.

— О Боже, — пролепетала за спиной Сашулька. — Я что, спала?

— Да, — отозвался я не оборачиваясь. — Проспала весь фильм и могла бы дотянуть до ужина.

— В голове бетон, — буркнула она и слабо пошевелилась.

— А не надо было нагло допивать мой коньяк.

— Ты бы сам его не допил никогда.

— Тем лучше. Ну что, тебе полегчало?

— Не знаю. Кажусь себе набитой дурой. И не хочу домой. Фар?

— А?

— Можно я останусь у тебя до утра?

— Сама как думаешь?

— Ну скажи!

— Оставайся сколько захочешь. Только я завтра работаю.

— Из дома?

— Не-а. Поеду в офис. Так что…

— Я не стану задерживаться надолго. Правда. И обязательно приберусь перед уходом! — горячо заверила меня лисичка, хотя оба мы прекрасно знали, что её клятвенное «приберусь» никогда не имело ничего общего с понятием уборки.

— Саш, ты же знаешь, что можешь жить у меня хоть всю жизнь. Без уборки и всего остального. Если тебе так легче.

— Фарик… — она подобралась ко мне и обвила шею тёплыми руками, подарив пару секунд неземного блаженства, которое я тут же спрятал подальше. — Какой же ты хороший… Как подумаю, что мы могли бы не познакомиться…

— Ты бы нашла себе другого друга.

— Ну нет! Никого, хотя бы немного похожего на тебя, не было. И не будет уже. Мы слишком стары, — мелодраматично воскликнула Сашулька и смачно чмокнула меня в щеку, чуть не ускользнув с дивана.

— Старушенция, ужинать будешь? — пришлось рассмеяться мне как можно более беззаботно, чтобы поддержать и лёгкую атмосферу, и собственное душевное равновесие, снова качнувшееся не в ту сторону.

— Если только ты мне поведаешь о Сёме.

— Санька! Может, ты отправишься домой? В холодную тёмную квартиру к пустому холодильнику? — я поднялся и с укором взглянул на неё. Серьёзных разговоров на сегодня было достаточно, так мне казалось. Мне, но не лисичке.

— Ты ж обещал! — она тоже вскочила, и волосы её рассы́пались по плечам, укрыв тельце как накидкой.

— Не думаю, что время подходящее.

— Фархад! — Саша упёрла руки в бока и глянула на меня исподлобья. — Ты меня кормишь завтраками уже неизвестно сколько! Я рассказала тебе свою дурость, значит…

— Невыносимую подругу подарила мне судьба… За что?

— За всё хорошее, — парировала лисичка. — Пожалуйста… Я ведь знаю, по слухам, что случилось нечто крайне неприятное.

— Даже слухи? И откуда? — я направился на кухню, сопровождаемый всё ещё немного сонной Сашулькой. Мы принялись доставать еду из холодильника.

— У нас с тобой слишком много общих знакомых, Фарик. А у тебя ещё и недоброжелателей из-за Сёмы.

— Скорее не из-за него, — я закинул разогреваться рыбу с рисом. — Будешь стейк из форели?

— А? — она растерянно обернулась на меня, отрываясь от созерцания салатов. — Да. Буду. А из-за кого?

— Думаешь, многим приятно иметь в своём окружении такого, как я? Старые знакомые знают достаточно, чтобы опасаться моего нехорошего влияния.

— Скажи честно, у вас же с Сёмой ничего не было? Ну… В плане… Ужас какой, — зашептала лисичка себе под нос, — я и произнести-то это не могу.

— Не было ничего. Вообще, я честно думал, что мы просто друзья. А вот у Сёмы были другие на меня планы. Я и сам не ожидал, что он полезет со всякими непристойными предложениями. Так-то ведь по нему и не скажешь, да?.. Только как ты понимаешь, моя хорошая, — я достал рыбу и осторожно переложил в тарелку, — поверили тому, кто не вызывает подозрений.

— Ах вот почему тогда разразился какой-то скандал… Мне девчонки рассказывали, что между вами, ну, парнями, чуть ли не драка случилась…

— Ага… Не помню, по какому поводу мы собрались. Вроде как обычно, просто пообщаться. И как-то слово за слово… Сёма думал, что я его сдам. Только зачем мне это? Это ж я ему отказал, а открывать такие интимные подробности чьей-то жизни — не в моих правилах.

— Обиделся, наверное, — сдерживая улыбку, буркнула Сашка, наливая нам сок в бокалы. Мы сели за стол друг напротив друга и принялись потихоньку за еду.

— Ха-ха-ха, возможно. Было бы, действительно, смешно, если бы не было так грустно. Вспылил он из-за чьей-то дурацкой фразы, показался в ней скабрёзный намёк. Ну и, естественно, в светлой голове нашего двухполярного друга сложилась картинка — типа это я всем растрепал и теперь они подшучивать взялись… И пошло…

— Гадливо.

— Да.

— Почему ты мне сразу не сказал?

— Зачем?

— Я бы поддержала тебя.

— Саш, но ты ведь тоже, как и все остальные, думала обо мне именно так, как…

— Это было давно! У тебя не было девушек, ты не ходил на свидания… Мы все думали, что интересы твои совсем иные… — она поджала губы и спрятала взгляд.

— Хочешь честно? — я отложил вилку, выпил сок и тяжело вздохнул. Сложно признаваться в своих былых метаниях, которые сейчас казались безумными и грязными. — Был момент, когда я сам думал, что… Что сто́ит попробовать с парнем. Ну а вдруг? Тогда было бы хоть что-то ясно. Но нет, Саша. Я не такой. Мне неприятно даже думать, что я вообще решился… Хватило простой встречи, безо всякого там… А всё из-за моего неверия докторам.

— Я бы тоже не смогла поверить, правда… — лисичка всё ещё не смотрела на меня.

— Молодой был, глупый. Упрямый даже. Теперь-то… — я чуть было не сморозил глупость, так что пришлось срочно занять рот едой.

— Теперь? — Санька быстро глянула на меня и снова отвела взгляд. Мне стало нехорошо в груди. Неужели догадалась о чём-то?

— Смирился, — выдавил я и еле проглотил огромный кусок рыбы, почти не жуя.

— И всё равно не могу понять… Ладно, нет физического влечения, — тут щёки её покраснели. Надо же. Впервые так сильно. — Ну а чувства? Ты ведь можешь любить?

— А кому, Саш, нужен мужчина, который любит, и только? — выдал я с непонятной дрожью и ощутил слабость во всём теле. Тревожно защекотало в сердце, а желудок чуть сжался, напоминая мне о недавних переживаниях.

— Я… Мне… Мне сложно сказать… Но ведь любовь, отношения — это же не только постель?

— Не только. А как жить, Сашуль? Позволить девушке иметь любовника? Это же мучения для всех… Нельзя так с людьми.

— Фара?.. Ты любил, да?

— Если бы любил, ты бы знала.

Я нашёл в себе силы улыбнуться и получил в ответ грустную полуулыбку Саньки. Кажется, она пыталась выстроить какие-то параллели или получить от меня совет в своих сердечных делах, но убедилась в бессмысленности затеи. В молчании мы закончили ужин, убрали со стола и разошлись: Саша в душ, а я в гостиную. Пока в ванной шумела вода, моё одиночество разбавляла книга. В который уже раз я принимался за чтение «Котлована» Платонова, но так и не мог закончить. Всё время что-то мешало: то попадалась другая книга, увлекающая с головой, то внезапно я переключался на экранизации, то просто не хотелось погружаться в довольно мрачную атмосферу «Котлована». В этот же раз я твёрдо решил закончить чтение до Нового года. И застрял на двухсотой странице. Опять.

Странные разговоры Сашульки не шли из головы. Она хотела от меня откровенности, хотела фатальной честности, чтобы разобраться в себе, а я не мог ей этого дать. Потому что тогда пришлось бы и свою душу вывернуть наизнанку. Ещё вчера это было сделать легко. Но сегодня — уже нет. Я снова и снова перечитывал одну и ту же страницу, но ни слова не понимал. Сам попал в котлован, вырытый кем? Верно. Фархадом. Для Фархада.

— Фара! — раздался приглушённый крик со стороны ванной. — Я забыла о полотенце, принеси, пожалуйста!

— Искусительница, — шепнул я себе и сжал зубы. — Терпение, Фарик. Совсем немного терпения.

Я принёс полотенце и пропихнул его в дверную щель, моментально испарившись. Только бы не думать о нагой лисичке, представить другую женщину. Любую! Пока она возилась в ванной, не торопясь выходить, я плюхнулся на диван и в непонятной панике схватил телефон. Поисковик выдал мне бессчётное множество откровенных фотографий дам на любой вкус. Судорожно листал я страницу за страницей, позабыв вообще обо всём, — но ничего нигде не ёкнуло. Только включился стыд и пожирал меня, как и я сам пожирал глазами голые телеса на экране.

— Как же хорошо принять душ, кто бы знал, — пропела довольная Саша, вплывая в гостиную с широкой улыбкой на лице.

Я дёрнулся от неожиданности, и сердце зашлось в дикой скачке. Тут же закрыв вкладку чуть ли не трясущимися руками, с облегчением я обнаружил, что лисичка оделась не так вызывающее — в уютную пижаму из длинных штанов и рубашки. Вызывающе! Футболку я уже считал слишком откровенной…

— Ты в порядке? — с подозрением уточнила она, усаживаясь напротив меня в другом углу дивана.

— Да. А что?

— Бледный какой-то…

— Надо было выйти на улицу, подышать воздухом, — непонятно к чему выдал я и спрятался за книгой.

— Опять ты…

— Хочу дочитать.

— Сегодня?

— В ближайшее время.

Она подобралась ко мне и протиснулась вдоль спинки дивана. Пахла вкусно, персиками. И невольно снова вспомнилась Фергана. В груди заныло — всё же я скучал.

— Прости меня… Не надо было заводить этот разговор про Сёму, — шепнула лисичка и потёрлась о плечо щекой.

— Да ну что ты… — я отложил книгу и приобнял Саньку. Замешкался на несколько секунд и всё же поцеловал в мокрую макушку. — Всё нормально. Я уже пережил этот кошмар, который и кошмаром-то не был. Так что не переживаю.

— А мне кажется, что переживаешь ещё.

— Нет. Это просто возрастная рефлексия. Ты вот стремишься замуж, а я думаю, каким будет моё будущее.

— Грустно это всё… Да?

— Есть немного. Но миллионы людей живут одни. И ничего. Вполне себе счастливы, — пожал я плечами.

— А ты, Фарик? Счастлив?

— Думаю, что да. В какой-то мере.

— Хотела бы и я иметь такую же уверенность.

— Всё будет, Сашуль. Ты замечательная.

— И антихозяйственная.

— Мне, например, это не мешает. Найдётся тот, кому точно так же будет неважно.

— Ну да.

— Эй… У нас сегодня какой-то слишком уж печальный выходной.

— Это всё потому, что скоро Новый год. Давит. Ещё один год! А что он принёс? Сплошные разочарования… А в следующем я стану старше, шансов будет меньше… Страшно, Фар…

— После тридцати тоже есть жизнь, — улыбнулся я и прижал её покрепче. Так приятно было чувствовать, как лисичка тяжело дышала и доверяла мне всю себя, будто бы так и должно быть. Я и она. Рядом. Стоило только подумать об этом, как сердце забилось быстрее и до боли в каждой частичке тела захотелось спрятать Сашульку, сказать что-то такое, чтобы она поняла абсолютно всё. — Ты обязательно будешь счастлива. Я в этом уверен.

— Почему? — она потянулась к моему подбородку и чуть сжала пальчиками в том месте, где пролегала небольшая вертикальная ложбинка. — Помню, когда ты носил бороду. Было смешно.

— Без бороды тоже забавно, — ухмыльнулся я, вспоминая себя двадцатипятилетним дураком. — Потому, лиса-краса, что ты заслуживаешь счастья, как и любой человек на Земле. А ещё… Ты ведь моя дорогая подруга, и должна быть счастлива за нас двоих! Ясно?

— Фарик…

Саша приподнялась и заглянула мне в глаза, готовая расплакаться. Почему-то подумалось, что улыбнулся я в этот момент по-отечески, заботливо и понимающе. Пусть бы так и было. Осторожно стерев случайные капли с её щёчек, я уложил лисичку обратно к себе на плечо.

— До сна ещё долго… Чем займёмся?

— Ты читал.

— Уже не хочу. Похоже, мне эта книга никогда не поддастся.

— А я сто лет в руки ничего читабельного, кроме документов, не брала, — вздохнула Сашулька.

— Что мешает сделать это сейчас?

— Твоя богатая библиотека.

Я усмехнулся. Жаль из моего положения не был виден огромный книжный шкаф: он занимал половину стены от пола до потолка рядом с окном. Все книги, доставшиеся от деда, отца матери, перекочевали из его теперь уже пустующей квартиры, в мою. Старые советские издания дополнились современными книгами и авторами, интересными мне, и Саша совершенно права — выбрать, что почитать, очень сложно.

— Хочешь, что-нибудь посоветую?

— Ну нет! Знаю я эти советы…

— В прошлый раз тебе понравилось.

— Это было в другой жизни, Фарик. Даже не помню, что читала.

— «451 градус по Фаренгейту»! Как ты могла забыть? Чудесная книга, на весь мир известная.

— А… Точно. Но я читала её месяц!

— Потому что была занята работой.

— О да… Кстати, о работе…

— Ага. Завтра рано вставать. Пойду-ка я тоже в душ, лисичка. А ты бы взяла какой-нибудь альбом посмотреть — у деда большая коллекция по художествам всяким. Перед сном самое то.

Выпутавшись из крепких объятий, я фактически сбежал в ванную. Устал. Неимоверно устал от постоянного присутствия Саши так близко от меня, что дышать было трудно. Состояние тотального напряжения давало о себе знать окаменевшими мышцами и болью в шее, к которой я непроизвольно подтягивал плечи. Кажется, даже челюсть, и та не могла свободно двигаться. Скинув одежду и немного размявшись, несколько раз долго и медленно выдохнул, пытаясь отпустить своё тело. Под струями горячей воды упорно массировал и шею, и плечи, и даже ноги. До красноты и чувства жжения.

Помогало? Сам не знаю. Но время я не торопил. Три раза намыливался, два раза вымыл голову и нанёс маску, которую притащила для себя лисичка. На упаковке так и было написано: не смывать в течение десяти минут. Поэтому с чистой совестью я устроился в ванной и тупо смотрел на свои мокрые ноги.

На что я надеялся? Что Саньке надоест поджидать меня, и она просто-напросто уснёт. Тогда получилось бы избежать необходимости ложиться в постель рядом с ней. Хоть мне несколько полегчало и я даже ощутил неопределенное умиротворение, телесные реакции на некоторые беглые мысли всё ещё были далеки от того, чтобы не заставлять измученного хозяина постоянно контролировать себя. И почему она? Из-за доступности? Протяни руку — и вот уже гладкая кожа, шелковистые волосы, соблазнительные губы, грудь…

— Фархад… Ты никогда из душа не выйдешь, если не возьмёшь себя в руки, — шепнул я себе и переключил кран на более прохладную воду. Умылся. И отчётливо понял, что ни при каких обстоятельствах не смогу провести эту ночь рядом с Сашей спокойно.

Таблетки! Анализы! Психотерапевты! Ха… Нужно было всего-то… Много лет провести вместе с лисичкой бок о бок, а потом понять, что она не просто друг. И не просто привлекательная женщина. Чудеса случаются? Видимо, да.

Я весь встал под воду. Смыл маску с волос, почистил зубы и поймал себя на отвратительности собственного же поведения. Сколько я уже торчал в ванной? Полчаса? Час? Но Санька не стучалась в дверь, значит, или спит, или времени прошло мало.

Колкая волна стыда залила всё моё существо, собравшись внизу живота. Таким я себя уже и не представлял. Не мог даже подумать, что тело, даденное при рождении, способно проявлять самостоятельность, без вмешательства сознания. Неприятно признавать, но проблески подросткового гормонального всплеска настигли меня, вполне взрослого мужчину, уже за тридцать. В груди рассы́пались камни, лицо и ладони пылали. За что? К чему мне всё это? Я ведь уже не хотел.

От тихих стуков в дверь сердце чуть не остановилось.

— Фара? Ты в порядке? — позвала Саша беспокойно.

— Да! Пробую твою маску для волос.

— Ненормальный! Думала, ты утопился! Выходи скорее, мне нужен фен.

— Он разве здесь?

— Я вчера оставила.

— Хулиганка, — едва слышно пробормотал я, и сам не понял, чему улыбнулся. Если бы всё было проще в этой жизни, если бы не нужно было объяснять свои желания и порывы! Тогда бы я схватил Сашульку, и стало бы легче. Только от одного прикосновения. Но я знал, что обманываю себя. Мне требовались не просто прикосновения, а гораздо, гораздо больше! Каково это — обладать чужим телом? Делать его своим? От этих честных мыслей я чуть не задохнулся. По ногам растеклась тёплая слабость, и ужасно захотелось сесть. Но вышло только опуститься на колени.

— Ну Фарик! У тебя дверь заперта! Что ты там делаешь?

— Моюсь! — дрогнувшим голосом отозвался я.

— Я не могу лечь с мокрой головой, — обиженно крикнула Санька и снова постучала.

— Погоди.

Вырвавшись из-под воды, я прошлёпал к двери, заливая чистенькую ванную комнату, повернул замок и тут же метнулся обратно, за спасительную шторку.

— Ты сегодня не в себе! — возмутилась лисичка и шумно принялась искать фен.

— Взаимно!

— Учти, если спать в ванной, можно захлебнуться, — язвила Сашка, и я мог представить её насупившееся личико.

— Ты обиделась?

— Да, — прямолинейно заявила она и швырнула мне большое полотенце через перекладину.

— Эй! За что?

— За то, что бросил меня на произвол судьбы. С книгами и без фена.

— У тебя еды целый холодильник, между прочим. А у меня только вода, — я выключил душ и неторопливо вытирал уставшего себя.

— И что? Самого важного-то нет.

— Это чего? — я приоткрыл шторку и выглянул.

— Тебя, — ехидно бросила Санька и, хлопнув дверью, скрылась в коридоре. И пока я пытался понять, что это было, до меня донёсся шум работающего фена и вполне довольное пение лисички.

В полнейшем непонимании я привёл ванную в порядок, успел немного обсохнуть и с удивлением заметил, что Сашуля принесла мне пижаму — свежую, аккуратно сложенную. А сам-то я даже не подумал захватить с собой во что переодеться. Спешил. Но вся эта странная ситуация пошла на пользу — отвлекла, переключила внимание, и теперь мне казалось, что всё вернулось на круги своя. Якобы.

Приглушив в спальне свет, я подошёл к окну в надежде, что ночная история не повторится. Метель давно улеглась, так что сквозь прозрачные шторы виднелось тёмное небо над домами, где светящимися квадратиками была отмечена невидимая чужому глазу жизнь. Я не знал, который час, и не спешил в постель. Ступни чуть щекотал любимый ковёр.

Шум фена стих, и квартира погрузилась в блаженную тишину. Саня сейчас могла быть у себя дома, согревая гигантскую круглую кровать, которую зачем-то купила несколько лет назад. Она не говорила, но я знал, что чаще всего ночи проводила на узком диванчике в кухне-гостиной. Всё же, лисичка считала себя крайне одинокой и боялась пустоты, которая проберётся в её душу. Поэтому и сегодня попросила остаться со мной.

Помню, как-то её мать интересовалась, не в тягость ли мне Саша со всеми заморочками, мужчинами, проблемами реальными и надуманными, с постоянным присутствием в моей жизни? Она действительно считала, будто из-за этой дружбы я не могу нормально устроить свою личную жизнь (что бы ни скрывалось под столь громкими словами). Собственно, многие думали, будто меня просто используют. Неприятное осознание правдивости некоторых фактов теперь было столь близким, сколь и осторожное движение за спиной.

Лисичка нерешительно погладила мою руку и не подошла ближе.

— Фархад? — шепнула она. — Спокойной ночи?

— Да, лисёнок, — я накрыл ладонью её пальчики и чуть прижал. — Отдыхай.

— Давно ты меня так не называл…

— Вспомнилось.

— Если хочешь, могу поехать домой, — выдала она и едва подавила вздох. Но от меня такое не скрыть.

— Ну куда ты собралась? Уже поздно. И холодно.

— Мне кажется, почему-то, что я сегодня здесь лишняя. Между нами будто стена. Неуютно, — она вытащила свою ладошку из-под моей.

— Саша! — пришлось повернуться к ней, растерянной и удручённой. — Всё хорошо. Просто целый день вспоминаю о Фергане, о родителях. Скучаю, наверное…

— Мне не понять… — Сашулька передёрнула плечиками и принялась нервно застёгивать последнюю пуговичку на рубашке.

— Ты ведь тоже скучаешь? По маме, например. Она у тебя славная.

— Не знаю. Если бы она не наведывалась так часто, может, и скучала бы, — пуговица не поддалась, и отчего-то Санька всплеснула трясущимися руками и ругнулась отчаянным шёпотом. — Да что ж такое!

— Тише…

Я поймал её ладошки и крепко сжал. Санька боялась. Себя, завтрашнего дня, учитывая всё то, что успела натворить. Такое случалось регулярно. Но вариант не совершать глупости никак не срабатывал, потому она всё чаще и чаще впадала в отчаяние. Инерция, набранная с годами, толкала вперёд, в омут бессмысленных и непредсказуемых поступков. И я никак не мог придумать, как сделать так, чтобы погасить её желание творить ерунду.

— Давай-ка, как раньше. Вдо-о-ох. Вы-до-о-ох, — задышали мы синхронно под мои слова. — И ещё разок. Отлично. Продолжай…

Она прикрыла глаза и дышала, а я быстро застегнул непослушную пуговицу, не случайно коснувшись её шеи. «Поцеловать», — щёлкнуло в голове. Обхватить ладонью, придержать затылок, запутавшись в волосах, притянуть к себе, ощутить дыхание, вкус, запах, тепло.

— Спокойной ночи, лисичка… — шепнул я, непонятно какими усилиями сделав шаг в сторону. — Нужно поспать, я сегодня полночи колобродил.

— Разбудишь перед уходом? — поинтересовалась она, когда мы уже устроились каждый под своим одеялом.

— Если не забуду.

Саша долго возилась, переворачивалась с боку на бок, скидывала одеяло и заворачивалась в него снова, перекладывала подушку на прохладную сторону, а позже и вовсе выкинула её на пол. Я же делал вид, что сплю. Сегодня мы оба были непохожи на себя, не стоило усугублять. Ночные разговоры никогда ни к чему хорошему не приводят. От неподвижности спустя какое-то время у меня затекла спина и тоскливо заныла поясница, надо было просто чуть пошевелиться, но я опасался. Лисичка немного притихла, хотя и не спала — её выдавало дыхание.

Терпение моё кончилось минут через десять телесных терзаний, и я позволил себе осторожно сменить положение.

— Фара? — тут же шепнула Сашулька. Я промолчал. — Спишь…

Снова послышалась возня, и ко мне осторожно прислонилась горячая спина Саньки. Ещё немного вязких телодвижений, и я понял, что она умудрилась пристроиться так, чтобы всем было удобно, прохладными пятками коснувшись моих ног под одеялом. Болезненное желание не быть одной. Как маленький ребёнок, она подбиралась к своему извечному другу Фархаду, как к родителю под крыло. Так же себя вели мои племянницы, трёх и пяти лет. Среди ночи могли прибежать в родительскую постель или с вечера потребовать не отходить от них ни на шаг: страшно, холодно, соскучились, без сказки не уснуть, слишком сильно любят, так лучше, не грустно и ещё миллион причин. Я и сам, когда гостил у сводного брата, испытывал на себе всю силу детского стремления быть причастным к большому взрослому и выступал стеной, шалашом, щитом и чёрт знает чем ещё.

Может быть, поэтому удалось выстроить и с Сашей доверительные, но не очень равноправные отношения? Она получала от меня то, чего ей никогда не хватало в жизни, то, что бесконечно искала в других мужчинах, а я просто позволял ей это делать только ради одного — чтобы чувствовать свою важность и нужность, может быть, даже незаметно любить её. И разве были у меня другие пути? Пути получения того, что обычно наполняет жизнь смыслом?

Какое-то время спустя, когда за окном снова повалил снег, на этот раз крупными тяжёлыми комьями, Саша задышала неглубоко, и очень спокойно. Погрузилась в сон. Хотелось бы верить, — в целительный. Я поправил одеяло и попробовал развернуться так, чтобы не задеть волосы. Такие длинные, густые. С тех самых пор, как мы познакомились, она ни разу не делала короткие стрижки, только ровняла кончики и непременно красила их в рыжий.

— Моя лисичка, — шепнул я, тут же испугавшись, что Санька услышит. Но нет. Сон её был тихим. — Почему…

Она всё ещё пахла персиками, да и выглядела так же — нежно и беззащитно. Согретый горячим южным солнцем, такой плод даже срывать с ветки нужно бережно, чтобы ненароком не оставить следы, не повредить бархатистую кожицу, чтобы сохранить всю его прелесть. Я, ощутив свою слабость перед ней, перед моей верной подругой, перед моей Сашулькой, прикоснулся губами к шее за ушком. Сквозь спутанные волосы, сквозь пелену перед глазами, минуя и твёрдо игнорируя весь свой здравый смысл. Хотелось продолжать, спуститься к плечу, добраться до небольших мягких ладошек и перебрать каждый пальчик, дышать ею, чувствовать всё то же, что и она. Делиться. Делиться тем новым миром, что я внезапно для себя открыл.

Я не мог отстраниться ни на сантиметр, застыл, окаменел и чуть было не забыл, как дышать. И если бы небольшой спазм не напомнил, что неплохо подать кислород в кровь, я бы на месте и умер. Ни ноги, ни руки толком не слушались, стали словно чужие, приделанные ко мне от робота. Но всё же удалось выйти из комнаты беззвучно.

Кухня погрузилась в желтовато-оранжевый отсвет уличных фонарей, многократно отражённый снегом и белыми стенами соседних домов. Часы показывали половину первого. Я налил стакан воды и уселся перед окном. Совершенно ясно было одно: нашей дружбе с Сашей пришёл конец. Больше у меня нет никакой возможности давать ей то, что нужно. Даже если я научусь справляться со своим телом, — дело ведь не только в нём.

Переместившись в гостиную и устроившись на диване, я включил ноутбук. Прямой рейс Аэрофлота, четыре с половиной часа. И Новый год можно встречать дома. Если надежда на то, что тяжесть в груди после этого исчезнет, и была, то она меня обманула. Стало хуже, будто бы я пытался обмануть лисичку или предать. Но побыть какое-то время на расстоянии стоило.

Утром (а уснул я в гостиной) будить Сашу не стал. Тихо собрался и без завтрака уехал в офис, оставив на столе записку с пожеланием хорошего дня и напоминанием о том, что из съестного есть в холодильнике. Она же не позвонила, а написала, и я полдня думал, с какими именно интонациями надо было прочитать сообщение: с обиженными и расстроенными, нейтральными или обыденными. В ответ я спросил, не задело ли её моё поведение, но так и не дождался никакой реакции. А рабочий день тем временем уже подходил к концу. Из-за пропущенного четверга я взял работу на субботу и планировал потрудиться из дома, но побоялся, что внезапно нагрянет Саша, так что путешествовал от одного коворкинга к другому, и даже умудрился несколько часов провести в кафе.

Ближе к вечеру, помня о разнице во времени, позвонил маме, предупредить, что приеду.

— Фарик, — встревоженно проговорила она, когда услышала новости, — всё ли хорошо? Ты не планировал.

— Да, мам, всё нормально. Просто решил побыть немного с вами, ужасно соскучился. В Москве хорошо, много снега, но… Всю неделю снится Фергана и долина. Кажется, я просто устал.

— Ну ладно, не буду давить. Прилетишь и всё расскажешь. Мы в этот раз одни празднуем. Может, будут только друзья, если соберутся. Пока не знаю. Ребята поедут к родителям Маши. До нас, говорят, зимой с детьми — сложновато. Так что с братом не увидишься, — она осторожно вздохнула.

— В следующий раз. Он иногда по работе в Москве бывает, пересечёмся, если захотим.

— Конечно. Только я всё равно переживаю. Самолётом к нам проще и безопаснее, а они зимой на машине по трассе пятьсот километров… С детьми!

— Ма, всё будет нормально. Не первый раз. И вообще, может, Колька передумает и повезёт всех поездом. Праздники же, — попытался я успокоить мать, но она всегда за всех переживала, невзирая ни на что.

— Дай Бог. Тебя встретить? Ты скажи.

— Я такси возьму, чего вас гонять.

— Как скажешь. Но если что — напиши. Ой, Фарик, и всё равно я рада, что ты прилетишь! Сердце у меня не на месте, звонишь редко, не пишешь…

— Работы много, мамуль. Ну всё, привет всем, скоро увидимся!

— До встречи, родной.

Я повесил трубку и улыбнулся. Для неё я до сих пор был маленьким мальчиком, который уехал далеко от дома и совсем не знал жизни. Увы, но жизнь я знал слишком хорошо, да и с таких сторон, что матери и не рассказать. Не думаю, что они с отчимом плохо понимали всю суть моей проблемы, но одно дело понимать, а совсем другое — жить с этим. Тем не менее, именно от них исходила основная поддержка. Отчасти, поэтому я так стремился домой, туда, где никому ничего не нужно объяснять, даже себе.

Саша не объявилась ни в субботу, ни в воскресенье, и даже понедельник прошёл в тишине, хотя обычно она бесконечно атаковала мессенджеры всевозможными сообщениями и забавными мемами, скидывала фотографии своих завтраков или тренировок в зале, делилась впечатлениями о прошедшем дне. Я писал ей, но не получал ответа. Она даже не читала сообщений.

«Сашуль, если я тебя обидел, ты хотя бы скажи. Я готов извиниться» — снова улетело в пустоту интернета моё страдание.

«Мне просто ни с кем не хочется говорить» — неожиданно пришёл ответ уже почти в полночь, когда я только-только начал проваливаться в сон.

«Лисичка… Ты знаешь, если нужно, — я всегда рядом»

«Знаю. Но ты не можешь вечно быть моей нянькой. Я должна сама»

«Нет ничего постыдного в том, что иногда тебе нужна помощь»

«Ты слишком хороший, Фар. Я не могу больше пользоваться твоей добротой»

«Вообще-то, мы друзья» — ответил я, и сердце моё дрогнуло. Сашке было плохо — в этом никаких сомнений. Не знаю, как получалось всегда чувствовать её состояние, но ошибок почти не бывало.

«Я хочу попробовать сама»

«Только, пожалуйста, подумай, прежде чем что-то сделать. Хорошо подумай. Очень переживаю за тебя»

«Спасибо»

«Только не оставляй меня» — хотел я добавить, но вспомнил, что сам думал о финале наших отношений. Может, так даже лучше. Сейчас. Без объяснений и обид, естественным путём. Не писать, не звонить. Дать Саше свободу решать самостоятельно, без советов и моей страховки. Отпустить во мрак и холод одиночества. Вернее, к Максу с Игорем. Они оба любят её, она испытывает какие-то тёплые чувства к ним. Когда-нибудь лисичка устроит свою личную жизнь, выйдет замуж, нарожает детишек, — и я совершенно точно буду лишним. То, к чему мы привыкли — наши «выходные», непринуждённое и насыщенное общение — всё это сойдёт на нет. Совершенно логично и правильно. Так кого я собирался отпускать в одиночество? Её или себя?

В следующие две недели, вплотную приблизившие нас к Новому году, Саша ни разу не появилась у меня. Так что приходилось довольствоваться короткими сообщениями. Я знал теперь только одно — с ней всё нормально. Но насколько это соответствовало истине — не имел ни малейшего представления. По-прежнему, вопреки надеждам, моё тело и сердце трепетали от слишком реального образа лисички, возникавшего в голове регулярно, особенно в минуты полнейшей тишины и пустоты в квартире.

Накануне праздника, в последний рабочий день, вместо корпоратива я отправился бродить по городу. Прогулялся по Зарядью, преодолел шумные толпы на Красной площади, свернул на Никольскую улицу, вышел к Лубянке, глянул на Политехнический музей в стороне и понял, что мне нужно в ЦДМ [4] .

Внутри творилось нечто ненормальное: взмокшие родители с охапками подарков, охранники, постоянно одёргивающие обезумевших детей, консультанты с измотанными лицами. И всё равно чувствовался приближающийся праздник. Сверкали сотни ёлок и гирлянд, яркие инсталляции приглашали в страну фантазий и мечтаний. Я фланировал между посетителями, рассматривая современные игрушки, пробуя нажимать на кнопки у говорящих кукол и проверяя на мягкость плюшевых зверей. В глазах рябило от обилия цвета, движения и сумасшедших цен.

Я поднимался с этажа на этаж, заглядывал в магазинчики с одеждой и настольными играми, с удивлением разглядывал сувениры и окончательно выдохся к четвёртому или пятому подъёму. Взял кофе с салатом на фудкорте, чтобы перекусить, и ещё минут пять искал свободное место. Родителям где-то по дороге купил сладости ручной работы, огромную подарочную коробку, — вряд ли в Фергане они смогут найти такие же. Нужно было заранее озаботиться чем-то более серьёзным в качестве презентов, но я провёл последние две недели в такой прострации, что с трудом вспоминал, что ел на завтрак. Хотелось найти что-то для Саши, но никакие дельные мысли в голову не приходили.

Разделавшись с лёгким перекусом, я отправился всё тем же сложным путём, только вниз, убивая время на совершенно ненужные магазины. Детство превратилось в товар. Некоторые крошечные вещички стоили дороже, чем мои, но я смотрел на них и понимал, что готов купить каждую, — настолько милыми и трогательными они казались. Когда я был маленьким, то мечтал о сборных моделях кораблей — грезил морем. Только получал их раз в год и то, доставались они родителям с больши́м трудом. Сейчас же — я глянул на огромную витрину, заставленную коробочками и баночками с краской — нет никакой проблемы, чтобы осуществить детскую мечту. Но о чём мечтают нынешние дети?

Я проследил взглядом за парочкой мальчишек, с восторгом разглядывающих конструкторы, — интересно, часто ли сбываются их мечты?

Саша! В памяти вспыхнул давний наш разговор, тогда я как раз стал дядей во второй раз и пытался сообразить, что можно подарить новорождённому. И слово за слово мы разговорились так, что поделились друг с другом очень личными историями: я рассказал об увлечении моделями и разочаровании оттого, что у меня их было слишком мало. На что лисичка возразила: у меня-то хотя бы были модели, а вот её детская мечта так и не сбылась. Она долгое время просила у родителей, писала письма Деду Морозу и загадывала желание, поедая пятилистные цветки сирени — но так ничего и не добилась. А хотелось ей настоящую фарфоровую куклу, маленькую, с ладошку, с двигающимися руками и ногами и со стеклянными глазками, похожими на настоящие.

В непонятной панике, в страхе забыть, я бросился искать консультанта. В таком поистине гигантском магазине обязательно должны быть куклы. Девушка, которую удалось поймать, устало глянула на моё встревоженное лицо, потом на часы, вздохнула и повела за собой сквозь стеллажи, забитые до отказа детскими мечтами. Зачастую одноразовыми. Мне же нужно было совершенно другое!

— Вот, здесь есть куклы из фарфора. Они под стеклом, чтобы не разбились, — она указала на большую закрытую витрину, в которой приютились белокожие красавицы.

— А есть размером с девичью ладошку?

— Ну… Сейчас посмотрим, — девушка бросила на меня подозрительный взгляд и попросила подойти к другому концу витрины. — Если только такие. Меньше по размеру сейчас уже нет.

— У них же двигаются руки и ноги, да?

— Конечно. Только эти куклы не для игры, они скорее декоративные. Фарфор качественный, наряды снимаются. Ботиночки из натуральной кожи.

Передо мной в ажурных коробках стояли три чудесные фарфоровые девочки в хлопковых платьицах с кружевными подъюбниками. У одной средней длины пшеничные волосы были перевязаны голубой ленточкой в цвет платьица, а в руке она держала корзинку. Милая цветочница. Вторая, с непослушными короткими кудряшками, задорно улыбалась, прижимая к себе плюшевого медвежонка. Но самая чудесная, в которую я сразу же влюбился, — оказалась крайняя. Она напомнила мне лисичку: каштановые волосы, длинные-длинные, спрятанные под соломенную шляпку, аккуратное платье в рыжую клетку с белым фартучком, на ножках — белые гольфики и коричневые ботиночки с перемычкой.

— Вот эту возьму.

— Минутку, — девушка улыбнулась, довольная моим скорым выбором, отперла витрину и протянула коробку. — Последняя. Если хотите упаковать, то вам нужно будет выйти в центральный холл, там найдёте островок, где заворачивают подарки.

— Благодарю! — почти крикнул я, спешно удаляясь к кассам. Времени до закрытия оставалось не так много.

Только мельком я отметил, что даже не обратил внимание на стоимость, — да мне было всё равно. Это Сашина мечта. И достаточно. Милая дама, заворачивающая подарки, каждую секунду восхищалась куколкой, а когда узнала, что это для девушки — кажется, решила упаковать коробку так, чтобы уже один её вид заставлял улыбаться и ждать чуда, спрятанного внутри. Этим мне и нравятся большие праздники — люди становятся добрее и внимательнее друг к другу, радуются оттого, что могут обрадовать другого. Душа рвётся петь или светиться, как огонёк, чтобы согревать каждого, кто попадётся на пути.

В общем, домой я вернулся воодушевлённым и даже почти счастливым. Завтра самолёт и долгожданная встреча.

Приняв душ, поставил будильник на раннее утро, чтобы успеть собрать вещи, — непривычно и безответственно отложил это дело на последний день. Выпил некрепкого чаю с капелькой коньяка и лёг спать.

Подарок для Саши решил оставить дома, а уже из Ферганы написать сообщение, чтобы она его забрала. Раз уж всё так сложилось… Я снова перепроверил вещи и документы — не хотелось что-то забыть. Погода за окном обещала очередную оттепель, хорошо, что не снег. До выхода из дома оставалось ещё полтора часа, но я уже не мог найти себе места, поторапливая стрелки.

Щёлкнул замок во входной двери. Сашулька. Больше ни у кого не было ключей. Я осторожно встал с постели, где сидел последние минут десять, и направился к выходу, но лисичка меня опередила: вихрем влетела в комнату и чуть ли не запрыгнула на руки.

— Фара! Фарик! — её ручонки так крепко сжали меня, а лицо и волосы обдали уличной прохладой, что я не нашёл слов для ответа. — У меня невероятные новости!

— Привет, — наконец-то выдал я, всматриваясь в румяное личико. — Что произошло?

— Ух! Я так соскучилась! Но мне надо было… Я смогла! Разобралась! Ты был сто тысяч раз прав!

— Сашуль, я ничего не понимаю.

Она схватила моё лицо обеими руками, глубоко вдохнула и с придыханием выпалила:

— Игорь сделал мне предложение! Представляешь⁈ Настоящее предложение! С кольцом! Вот! — она махнула передо мной ладошкой. — И я согласилась! Фара! Фа-ра! Ты же придёшь на свадьбу? Ты должен прийти! Слышишь? Я так счастлива, что сейчас с ума сойду!

— Я… Очень неожиданные новости, — меня обдало жаром. В голове всё ещё звучал голосок Саши, ликующий и счастливый. Она добилась своего, подвела Игоря туда, куда было надо. И мне показалось, что её шутка с беременностью сыграла здесь не последнюю роль. Но радость от самого факта предложения застила глаза. — Поздравляю, Саш.

— Ты не рад за меня? — она сделала шаг назад и обиженно распахнула глазки.

— Рад. Пытаюсь осознать.

И я, правда, пытался. Вот и долгожданная точка. Финал нашей истории и начало другой, только уже никак не связанной со мной. Больше я не смогу прижимать лисичку к себе во сне, больше она не станет путаться пальчиками в моих волосах и бросать расчёску на краю раковины. Можно будет выбросить старую футболку, в которой она спала, и не держать дома вина, — сам-то я его не очень жалую. Больше никаких выходных раз в месяц по четвергам и лепки пельменей с мамой Саши на её большой кухне.

— Нет. Ты явно не рад. Но почему, Фара?

— Прости, Сашуль.

— Фара…

— Ты его любишь? Игоря? Только честно.

— А… Я поняла. Думаешь, его предложение было вынужденным? Это не так! Мы давно ведь уже встречаемся, а раз с Максом всё кончено, то… Игорь хороший! Он любит меня.

— Ты просто хотела замуж. И твоя мечта исполнилась. Я рад. Но, извини, не смогу быть на вашей свадьбе.

— Почему? Ты что? Фарик! Ты же мой друг! Единственный друг.

— Саня, неужели тебе непонятно, что наши отношения закончились? Всё! Ты выйдешь замуж и должна будешь отдавать всю себя мужу. Кому понравится, если жена станет ночевать у какого-то мужика? Спать с ним в одной постели? А? — говорил я скорее от обиды и страшного разочарования. Как бы ни было сильно моё сопротивление тем чувствам, что я испытывал к Саше, душа верила и надеялась, что мы всегда будем рядом. Как угодно, в каком угодно качестве, но — рядом.

— Ну как же… Ведь между нами ничего нет! Не было! Ну… Такого. Мы же… Друзья? — глаза её наполнились слезами, и я не смог больше смотреть. Отвёл взгляд.

— Послушай себя… Никто не поверит. Вернее… Муж точно не поверит. Игорь знает обо мне?

— Да.

— И что он знает?

— Ну… Что мы дружим, общаемся.

— Саш. Давай поставим точку. Пожалуйста.

— Ты ведь не хочешь этого? Как ты вообще можешь бросать меня в такой момент! Я пришла к тебе первому поделиться радостью.

— А я, вот видишь, не рад! Да! Не рад! Потому что не думаю, что ты любишь Игоря, и что он любит тебя так же, как… Как… — губы мои дрогнули вместе с руками. Кажется, я вовсе не собирался ничего этого говорить, но близость Сашульки, её наполненные слезами глаза, да вся она, — делали меня другим.

— Как?.. — лисичка всхлипнула и резко мотнула головой.

— Как я.

Тишина расколола пространство. Мне почудилось, будто я вижу, как осыпается время и наши звенящие чувства. Во всяком случае моё сердце в этот момент взорвалось сотнями осколков и резало душу до крови.

— Фархад, — глухо прошептала Сашулька. — Не надо.

— Будто ты не замечала! В последнюю нашу встречу… Особенно в последнюю. Со мной случилось что-то. То, что я чувствовал раньше, списывая это на обычную дружбу и привязанность, на почти родственную связь с тобой, дополнилось и расширилось. Я не знаю как! Не знаю, почему именно ты. Может, потому, что с самого первого дня я в тебя понемногу влюблялся, только не понимал. Или не признавал…

— Ты тогда вёл себя странно…

— Не глупи, Саша. Женщины прекрасно видят, когда мужчина хочет дружбы, а когда чего-то большего.

— Я не хочу верить. Зачем ты мне это сказал?

— Потому что так честно. Так правильно. Прости. Знаю, что зря повесил на тебя столь тяжкий груз. Но ты не виновата ни в чём. Это я. Моя проблема, которая нашла вот такое решение. Надеюсь, ты будешь счастлива с Игорем. Мечты должны сбываться, — я схватил с постели коробку с куклой и вручил Сашульке. — С Новым годом.

— Что это? — слабо поинтересовалась она, принимая в руки яркую упаковку с огромным бантом.

— Подарок. А мне пора.

— Куда ты? — оторопела Санька. Она стояла совершенно потерянная, прижимая к себе коробку. А я испытывал дикие угрызения совести, оставляя её одну со всем тем, что наговорил.

— Домой. В Фергану.

— А я? Ты не сказал, — по привычке возмутилась лисичка и тут же резко замолчала, глотая подступающие слёзы. Я видел, как дрожали губы и покраснел носик.

— Прости меня, моя хорошая. Я не хотел делать тебе больно. Но мы почти не общались этот месяц, у тебя своя жизнь. И я точно знаю, что мне там уже нет места. Ты выросла, лисичка. Ты справишься. Я — тоже.

Мне дико хотелось обнять её, наговорить ещё всякого, пообещать что угодно, оттолкнуть образ Игоря, не знаю, — сотворить невероятное, только чтобы… Чтобы она полюбила меня? Но вместо этого моя ладонь мягко прошлась по её шелковистым волосам и бегло стёрла одну-единственную слезинку.

— Так же нельзя!

— У меня самолёт. Пусть лучше так. Нельзя по-другому . Больше никак нельзя.

Стиснув зубы, я задержал дыхание, развернулся и быстрым, решительным шагом вышел в коридор.

— Фарик! — крикнула лисичка, и сердце моё снова дрогнуло. Не только от собственного имени, произнесённого её голосом, но и оттого, что в нём чувствовалось отчаяние.

Быстро обувшись, я схватил сумку с курткой и вылетел на лестничную клетку. И дальше, бегом, как нашкодивший мальчишка, на улицу, в снежное месиво, через лужи, вперёд, туда, где Саша меня не сможет догнать. Где я не смогу мешать ей нормально жить.

Ожидание регистрации на рейс сводило с ума. Я боялся, что Сашулька доберётся до аэропорта, чтобы закончить разговор, и тогда от чувства собственной вины и стыда перед ней, у меня не хватит сил улететь. Что я пойду на попятную, подчинюсь желаниям лисички, приду на свадьбу и буду всю оставшуюся жизнь из своего чулана наблюдать за тем, как она планомерно продолжает рушить душу. Почему-то сомнений в том, что этот брак не принесёт ни Саше, ни Игорю счастья, — не было. Либо я потерял способность объективно оценивать реальность, питая свои тайные надежды.

Мне просто не хотелось никому отдавать лисичку, хотелось, чтобы она всегда была только со мной. Я был готов закрывать глаза на вереницу мужчин, но не был готов знать, что она окончательно и бесповоротно принадлежит одному. Не мне .

Каким же я себе сейчас казался эгоистом, мальчишкой, которому не досталось желаемого. Но Саша всё же была отдельным от меня человеком, более того, именно я и подталкивал её к максимальной самостоятельности и независимости. Получил, в общем-то, то, чего и добивался. Она приняла решение сама. Глупо было ожидать, что человек откажется от собственной мечты, лелеемой годами.

В голове крутились слова, сказанные бездумно. Пожалуй, никогда ещё я не позволял быть себе настолько эмоциональным, настолько открытым, будто взял и распахнул душу перед лисичкой. Вылил на неё потоком всю свою суть и оставил. Бросил! Переложил на плечи часть груза. Руки тянулись к телефону, чтобы написать слова извинений, чтобы как-то попытаться вернуть всё к прежнему состоянию. Но, увы, сделать это невозможно. Сказанное не получится ни стереть, ни забыть.

Я уже занял своё место в салоне, рассматривая попутчиков, спешащих домой, — туристов было мало — на телефон пришло сообщение. Саша.

«Ты, правда, улетаешь?»

Вместо ответа я отправил ей фотографию салона и долгих две или три минуты наблюдал, как она писала что-то, но так и не отправляла. А потом просто выключил телефон на целую вечность.

Все четыре с половиной часа я не делал ничего из привычного: не спал, как многие пассажиры, не пытался развлечь себя бессмысленными играми в смартфоне, не смотрел фильмы и сериалы, даже не читал, хотя книга покоилась на коленях. С каждой секундой, отданной размышлениям, я убеждался в одном — что совершил колоссальную ошибку, сулившую море страдания мне и печали — Саше. Нужно было поговорить спокойно, и уж точно не стоило омрачать двойной праздник.

Я корил себя и корил, не находил места, злился, что полёт такой долгий. И если бы мог, то задушился бы вместо бесконечных терзаний. Взрослый же мужчина. Справился со всем — с переездом в другую страну, с непростой учёбой вдали от родных, с защитой диплома, с поиском работы и пресловутым карьерным ростом, с похоронами деда, с поиском квартиры. Но сдался перед гормональным взрывом и долгожданным выздоровлением, если оно вообще имело место. Да, я всё ещё сомневался, хотя сомнений уже не оставалось.

Наконец-то самолёт приземлился, и я вместе с другими пассажирами, совершенно автоматически покинул его, а очнулся, только когда остановился посреди аэропорта. Господи, неужели — дом? Конечно, сравнивать масштабы московских аэропортов и моего родного — бессмысленно, так что я скорее почувствовал в первую очередь себя несколько странно. Как столичный житель, приехавший в небольшой региональный центр, — поначалу всегда так.

Я и не выглядел как местные и одет был не совсем по погоде. После нулевой оттепели плюс три и дождь. А на мне — тёплая куртка и шерстяной шарф. Зато привычное, даже зимой высокое небо, пусть и серое, укрытое тучами. И бело-голубые краски здания аэропорта. Всё это несколько приободрило, и я, посвежевший от родного воздуха, отправился на поиски такси. В нём и догадался включить телефон. Проигнорировав горку сообщений в мессенджерах, сразу набрал маме.

— Мамуль, — бросил в трубку, как только услышал знакомый голос. — Я уже в такси.

— Фарик! Ну слава Богу. Ты не написал вчера, и я вся испереживалась. Летишь, не летишь.

— Да как-то… Не успел. Но всё хорошо, скоро буду.

— Ждём, милый. Очень ждём!

— Надо что-нибудь купить по дороге? Могу заехать.

— Ну что ты! У нас всё забито едой, я столько наготовила к празднику. Ничего не надо. Сам скорее приезжай.

— Тогда до встречи, — я улыбнулся и сбросил звонок.

Мама. Наверняка начала готовиться за неделю, половину магазина перетащила в холодильник, достала самые лучшие заготовки и надоела отчиму с обсуждением меню. Каждый раз я боялся уехать от них с лишними килограммами десятью, но отказать маме не мог, — пробовал с аппетитом всё, что она предлагала. А сейчас и подавно попробую — Новый год на носу.

Дождь усилился, смешавшись с мокрым снегом, и я с жадностью путешественника всматривался в знакомые улицы, будто лет пять здесь не был. Детство моё прошло в сложные для обеих стран времена, я видел, как менялся национальный состав города, как люди уезжали семьями, как уже позже мужья покидали жён, чтобы прокормить, и не думал, как мне повезло, — никогда не было у нас особой нужды, да и родители не собирались никуда переезжать, наоборот, всеми силами держались за место, ставшее нам всем родным. Не в последнюю очередь благодаря отчиму и его работе в городской администрации. Да и его брат очень поддержал решение остаться — тогда он занимал должность главного инженера на заводе, где и отработал до самой пенсии.

Так что сейчас я предвкушал тёплую встречу с родственниками и соседями — по праздникам вся улица находилась в постоянном движении, все ходили в гости ко всем, приносили угощение и мелкие подарки, общались, те, кто постарше — вспоминали советское прошлое, а мы, кто помоложе — безбашенную юность. Среди парней нашей улицы я был самым высоким, но благо не сильно выделялся остальным: волосы тёмные, то длинные, то короткие (уж и не вспомню, сколько раз за всю жизнь я отращивал их), глаза чёрно-карие, от матери, а смуглая кожа и разрез этих глаз — от отца, смахивающий на восточный, но всё же не настолько, чтобы казаться своим на сто процентов. Но, как и, наверное, все, кто вырос в многонациональной стране, я никогда не делил людей по внешности и происхождению. И впитал традиции и обычаи, которые были доступны.

Тем временем таксист остановил машину прямо перед нашими воротами. Кажется, родители успели привести в порядок мозаику — она сияла яркими красками даже под снегом, и я не удержался — провёл-таки ладонью по гладкой поверхности. Жаль, сейчас не лето, тогда можно было бы почувствовать тепло. С удовлетворением отметил, что во дворе всё по-прежнему: зимующие виноградные лозы и укрытые розы, огромный тандыр в противоположной от ворот стороне, мой любимый каштан с качелями, тутовые деревья вдоль забора. И, конечно, — белёные стены с распахнутым кухонным окном. Дом.

Я осторожно приоткрыл дверь, чтобы меня не было слышно, поставил сумку, скинул обувь и куртку, но тут из кухни показалась мама с чуть настороженным лицом, моментально просиявшим счастливой улыбкой.

— Фарик! Вася! Фархад приехал! — крикнула она и бросилась в мои объятия.

— Мамочка, как же я соскучился, — прижал я её к себе крепко-крепко, как в детстве делала она. Хоть сын давно перерос мать на две головы, он ведь всё ещё сын.

— Господи, ты стал выше?

— Ну, мам. Куда ещё? Я уже давно не расту.

— И похудел! Плохо питаешься?

— Много работаю, — улыбнулся я, получив парочку поцелуев в щёки.

— Голодный с дороги? Мой руки и к столу тогда!

— Погоди, дай немного в себя приду. Василий Игнатьевич! — протянул я руку отчиму, возникшему на пороге большой комнаты, выходящей в коридор.

— Фархад, привет! Как долетел? — пожатие его, как и всегда, было крепким и тёплым. Хотя на вид он прилично сдал. После перенесённого два года назад инфаркта, по словам матери, чувствовал отчим себя часто не очень хорошо.

— Нормально. Место не самое удачное было, но я билеты брал почти впритык, так что не стоит и жаловаться.

— А мать права, ты похудел. Москва все соки выпила, да? — рассмеялся он. — Пойдём за стол, посидим немного, поговорим. А уж вечерком и Новый год встретим.

— Комната твоя готова, — вмешалась мама. — Я там всё прибрала, постелила свежее.

— Спасибо.

В комнате, действительно, было свежо и чисто: ни пылинки, белейшие шторы и цветы на подоконниках будто только из южных садов. С удовольствием я растянулся на кровати, непривычно узкой и жёсткой. Вот здесь, на этом самом месте, глядя в этот потолок, я провёл несметное количество бессонных ночей, грезил о будущем, мечтал о несбыточном. И пришёл теперь к чему? К тому же, с чего когда-то начинал. К очередной стартовой черте. И всё-таки это ещё был я — Фархаджун, позабывший своё настоящее имя, вытесненное материнской любовью из жизни. В шкафу нашлась и привычная одежда, которую оставил в прошлый раз. Так что минут через десять я очутился на кухне в лёгких спортивных штанах и футболке — просто, без пафоса, как и должно быть там, где всем неважно, как ты выглядишь и чем живёшь.

— Фарик, садись, — тут же взяла меня в оборот мама. Отчим уже восседал за столом, готовый к позднему обеду. — Специально для тебя у нас сегодня маства [5] . Побольше налить?

— Можно и побольше. Но только я не уверен, что вечером смогу что-то основательное съесть, — я с благодарностью взял тарелку из рук матери, обязательно после Василия Игнатьевича. Он всё ещё глава семьи. Отломил кусочек от тёплой лепёшки и с удовольствием принялся за еду. Мама готовила божественно. Овощи со своего огорода, свежайшее мясо. А несколько дней назад я радовался заказному супу. Никогда он не сравнится с маминым.

— Да ты что? У нас в планах всё, как обычно. Оливье, закуски, на горячее — басма [6] . Отец так попросил. Сладости свои, домашние. Пирожки твои любимые — с изюмом. Фарик! Тётя Ася обещала принести самсу и тухум-барак [7] . Все как узнали, что ты приедешь на праздник — так начали готовиться.

— Я лопну, ма.

— А ты думал? Каждый раз суета… — весело добавил отчим. — Фархад, надолго ты к нам?

— Не знаю. Обратный билет ещё не брал, — выдал я, намеренно глядя в тарелку.

— Мы так и поняли… Случилось что?

— Можно сказать.

— Тогда отложим разговор на потом. Время ещё есть. Просто хотел напомнить, что здесь твой дом и ты можешь оставаться столько, сколько понадобится. Не на правах гостя, а как член семьи. Ясно? — в свойственной ему полустрогой манере высказал Василий Игнатьевич, внимательно посматривая на меня. Мама молчала, но явно было согласна. И я был им безмерно благодарен.

— Спасибо.

— Ну вот и хорошо. Томочка, налей-ка нам за встречу. Коньячок у меня приготовлен.

— Только немножко, — запротестовала мама.

— От такого напитка ничего не будет. Полечимся чуток.

Собственно, следующие часа два мы «лечились», а потом отчим ушёл передохнуть перед приходом гостей, а я взялся помогать маме — нужно было заправить салаты, достать праздничную посуду и накрыть стол. Огромная комната (в детстве мне вообще казалось, что она занимает половину дома), отданная под гостиную-столовую была украшена явно маминой рукой: хвойные гирлянды, искусственные свечи, тематические покрывала на диване и креслах, подушечки с праздничными наволочками и, конечно, гигантская ёлка, переливающаяся огоньками. У себя дома, в Москве, я даже доставать ёлку не стал.

За окном пошёл лёгкий снег. Он ложился на землю, на дорожки и тут же таял. Вот такая ферганская зима.

Я ещё курсировал между кухней и большой комнатой, как понемногу начали собираться гости: тётя Ася, мамина старинная подруга, ещё с молодости; брат отчима с женой, приехала и тётя Замира, моя кормилица, как рассказывала мама. Ждали ещё некоторых друзей, которые обещали подъехать позже, но стол уже ломился от угощений, и я невольно поймал себя на рассматривании хорошо знакомых с детства лиц. Все они постарели, жизнь наложила отпечаток на каждого — морщинки, седина, грустные улыбки и глубокие взгляды — говорили о том, сколько уже пройдено, сколько опыта получено и нажито мудрости. Когда-нибудь во главе стола буду сидеть я, старый, поседевший, только с кем мне придётся вспоминать былое? Близких друзей мало, из родных только сводный брат и племянницы.

— Фарик, радость наша, — отвлекла меня от размышлений тётя Замира, женщина полноватая, но необъяснимо добрая и сочувствующая. — Как ты поживаешь? Жениться не собрался?

— Всё хорошо. Работаю.

— Вы посмотрите! Не хочет нам ничего рассказывать, — улыбнулась Замира. — Родители молчат, и он туда же. Мы же не из праздного любопытства, Фархад. Мы всем сердцем переживаем, такой парень хороший…

— Жениться пока не собираюсь, — так же с улыбкой ответил я.

— Да ну что вы на него насели, — вступился за меня брат отчима. — Сейчас девушек порядочных днём с огнём не сыскать, тем более в Москве. Женится ещё! Молодой.

— Так можно здесь поискать!

— Дайте человеку отдохнуть! Вот же… Собрались сватьи, — рассмеялся он и принялся разливать домашнюю настойку, которую привёз. — Давайте-ка лучше год старый проводим как положено! Чтоб и в новом всё хорошо было. Тамара! Чем помочь? Горяченького принести?

— Я всё сделаю, — поднялся я и, пока никто не успел возразить, выбрался на кухню. Отчим отправился встречать ещё кого-то из гостей, а мама возникла рядом со мной.

— Ты не обижайся, Фархад. Мы с Васей про тебя почти ничего не рассказываем, чтобы потом лишний раз никто не тревожил, да и приезжаешь ты нечасто.

— Да всё нормально, мамуль. Я понимаю. Мне и самому послушать интересно, где что происходит.

— Ой, врёшь, — чуть усмехнулась она.

— Хоть посмотрю на всех. Когда ещё увидимся…

— То-то и оно…

За такими разговорами, за воспоминаниями и обсуждением проблем насущных, мы проводили старый, а потом и встретили Новый год. Женщины пели что-то душевное, мне знакомое только по мелодиям. И я испытывал странное успокоение в эти минуты, будто вернулся в детство — впереди вся жизнь, и нет ни одной проблемы, кроме той, как бы так сбежать из дома незамеченным и отправиться с соседскими мальчишками носиться по заброшенным садам.

Ближе часам к двум я вдруг вспомнил, что надо бы поздравить коллег и друзей, и добрался до телефона, уже забитого до отказа сообщениями, открытками и праздничными видео. Но среди всего этого изобилия радости я искал только одно имя. Не нашёл. Отложил телефон, лаконично ответив всем, кому мог, и вернулся к столу. Ел, пил, опрокидывая в себя рюмку за рюмкой. Закончился снег, снова поменявшись местами с дождём, время близилось к утру, гости начали расходиться, а кое-кто и оставался у нас. Так что я, закончив с помощью по уборке со стола, откланялся и рухнул в свою юношескую кровать без сил, в меру пьяный и опечаленный.

Голова гудела, и я успел пожалеть раз сто о том, что выпил слишком много. Правда, надежда, что алкоголь поможет мне выспаться — не оправдалась. Полночи в разных вариациях виделась одна и та же сцена: передо мной печальная лисичка, немного растрёпанная и румяная, с подарочной коробкой в руках. Она смотрит на меня так трагично, так тяжело, а я не могу сказать ей ни слова, открываю рот, но звуков никаких не выходит. Раз за разом в её взгляде встаёт вопрос. И этот вопрос убивает меня, потому что ответа нет — я не слышу и не говорю. Руки мои тянутся к ней, но Сашулька ускользает, растворяется в воздухе, превращаясь то в снег, то в дождь. Так не бывает — думается мне с надрывом, и я просыпаюсь. Снова и снова.

В отчаянии пьяной бессонницы я сжимал голову руками, прятал её под подушкой, садился, ложился, открывал и закрывал окно, но всё повторялось. В конце концов, окончательно вымотанный, я уснул, сам не знаю как.

С трудом открыв глаза, ещё долго не мог понять, где нахожусь. Казалось, что сон продолжается, но немного прислушавшись и осмотревшись, я всё же убедился, что больше не сплю и нахожусь в самой настоящей реальности. Той, которую сам для себя создал. Чувствовал я себя несвежим и побитым, и первым делом направился в душ, а когда вышел оттуда, то наткнулся на сочувствующий взгляд мамы.

— Гости уже разошлись, приходи чего-нибудь перекусить.

— Не очень хочется.

— Хотя бы кофейку?

— Можно…

— Тогда я жду на кухне.

— Спасибо, мам.

Я быстро переоделся, поставил на зарядку телефон и ноутбук, надеясь немного отвлечься на работу попозже, и пробрался по мягким коврам, застилающим полы во всём доме, на кухню. Мама, конечно же, поставила передо мной тарелку с бульоном и отварное мясо, лепёшки, овощи и сама села напротив.

— Поешь нормально, Фарик. Ты вчера так много выпил!

— Я и не заметил.

— Зато я заметила. Скажи, проблемы ведь у тебя не на работе?

— Мам…

— Нет уж. Ты мне скажи. Иначе я с ума сойду. Вижу ведь ты сам не свой.

— Не на работе, — вздохнул я, тем не менее наслаждаясь домашней едой.

— Личное?

— Можно и так сказать.

— Фархад! — разозлилась мама, и мне пришлось взглянуть на неё. — Ну я же тебе не чужой человек.

— Это слишком личное. Мне неудобно говорить.

— О Господи…

— Ты же помнишь Сашу?

— Твоя подруга? Которую ты так ни разу к нам и не привёз.

— Да… В общем, мы больше не друзья. Она замуж выходит. Так что мне пришлось сказать ей — всё… Точка.

— Вот оно как… — мама так остро вонзилась в меня взглядом, что я невольно поёжился. Всё прочитала, до подробностей. — А ты, значит, хотел быть не другом для неё? Так ведь?

— Что-то вроде.

— Погоди.

— Если ты сейчас хочешь спросить о моей проблеме, то могу тебе сказать одно: я на пути к излечению. Правда, до специалистов ещё не добрался. И нет, я не знаю, как так вышло. И просто представь, что сейчас со мной происходит… — я выдохнул и поспешил заесть эти сложные, стыдные слова. Говорить о таких интимных вещах с матерью!

— Фарик! Так это же чудесно! То, что ты… Что тебе лучше. У меня слов нет, прости… И я понимаю, — она схватила салфетку и промокнула глаза. — Понимаю, как тебе, должно быть, сейчас трудно. Но не поторопился ли ты отталкивать Сашу?

— Мама. Она согласилась выйти замуж за своего парня. Я ей буду только мешать. Особенно в таком состоянии. Не могу больше быть другом. Не могу. И вообще… Вчера мы виделись утром. Я сказал ей всё как есть, наговорил всякой ерунды и даже, кажется, в любви признался, — нервный смешок сорвался с губ, и я отбросил кусок лепёшки на стол, откинувшись на спинку стула. — Идиот. Испортил человеку праздник и радость от предложения. Ближе Саши у меня никого не было. Но… А!.. Не знаю.

— Я что-то такое и предполагала. Ну невозможно столько лет просто дружить… А она, что сказала? Может, ты ей тоже нравишься?

— Смеёшься? Она выходит замуж за другого, — нарочито разделяя слова, выговорил я и отвернулся.

— Это больно, милый, — мама подошла ко мне сзади и положила руки на плечи. — Отказываться от того, кого любишь, всегда тяжело. Теперь я понимаю, почему ты так поспешно прилетел и почему такой мрачный… — она осторожно поцеловала меня в макушку, и я не смог не приласкать её натруженные руки.

— Спасибо, мамуль. Я поступил ужасно, сбежал. Стыдливо сбежал. И виню себя… Но я не мог справиться с собой. Побоялся сделать что-то не так. Уж лучше побуду здесь, с вами… Приду в себя.

— Конечно… Мы рядом. Кофе?

— Да, если можно.

Пока мама варила кофе, я убирал со стола и не чувствовал облегчения. Вроде бы поделился своим состоянием, но только лишний раз с головой окунулся в стыд и вину. Вряд ли любимая мать считала меня теперь достойным мужчиной. Сын её оказался обычным трусом. Поблагодарив за еду и кофе, я взял чашку, накинул шерстяную жилетку и вышел во внутренний двор, туда, где стояла садовая мебель в любое время года под раскидистым тутовником. Сейчас старое тутовое дерево не давало и капли тени, тоскливо роняя остатки ночного дождя, задержавшегося на ветвях. Круго́м было серо и непривычно тоскливо, что мне вспомнились осенние дни, когда последние ягоды и опавшие листья ковром устилали землю, а на кухне рядком стояли небольшие баночки с вареньем, сладкого, тягуче-малинового вкуса, остро отдающего летом. Буду ли я ещё когда-нибудь так же счастлив и свободен душою, как в пору высоких деревьев, юного сада и необъятного будущего в кармане?

Я глубоко дышал и грел ладони о горячие стенки кружки. Что ещё оставалось делать?

— Фархад? — послышался за спиной голос отчима.

— Да…

— Мне мама шепнула кое-что… И я бы хотел поговорить.

— Уверены, что надо?

— Знаешь ли, ты — мой старший сын. Тамара очень переживает за тебя, и я в этом с ней вполне солидарен. У тебя никогда не было слишком близких друзей, не думаю, что всё сильно изменилось. А поговорить с кем-то иногда очень нужно. И, конечно, с матерью такого разговора, как со мной, у вас не может сложиться.

— Может, вы и правы, — я повернулся к нему и встретил понимающий взгляд. — Но всё это настолько личное, что я даже не знаю, как говорить.

— Как есть, так и говорить. Это правда, что твоя болезнь отступила?

— Да. Я не уверен в устойчивости этого состояния, но, определённо… — я поднял взгляд к небу и собрался с силами, — кошмарное слово. Похоже, фригидность, — это больше не обо мне.

— Нужно обратиться к докторам, — нисколько не смутившись, продолжал отчим. — Знаешь, я думаю, что проблема была всё же больше психологическая. А ты не лечился, потому что боялся отношений. Ты и сейчас боишься, что станешь таким же, как твой кровный отец. Но воспитывал тебя не он, — Василий Игнатьевич внимательно посмотрел на меня и продолжил. — Ведь прятаться за диагноз очень легко! Ни ты, ни кто-то другой и не подумал бы о возможности быть рядом не просто как друг. Притворяются же люди немыми, чтобы не разговаривать. Вот и ты так же прятался. Это мы с Томой виноваты, конечно, что в своё время не довели дело до конца, что решили подождать, как советовали врачи, а потом отдали всё в твои руки. Я очень себя виню в этом.

— Вашей вины нет… Всё так. Я сам не хотел. Заставил себя смириться. Жить стало проще. Правда. А ещё… Это позволило мне быть рядом с Сашей. Потому что я был для неё безопасным пристанищем.

— И теперь всё сломалось, так?

— Так.

— И почему же ты сдался? Разве я тебя учил сдаваться? Разве я когда-нибудь оставлял твою мать один на один с переживаниями? Сбега́л от сложных решений? Никогда, Фархад. И ты никогда не поступал так, как сейчас. Ты умел держать удар и отвечать за свои поступки. Что изменилось?

— Я ничего не могу пообещать ей, кроме себя самого. Я даже не знаю, смогу ли иметь детей. Разве есть у меня право обрекать её на жизнь рядом с таким человеком? — выпалил я, чувствуя обиду оттого, что всё сказанное отчимом — чистейшая правда.

— Ты не думал, что она сама должна решать — быть рядом с тобой или нет? Почему ты делаешь выбор за неё? Разве этому я тебя учил? И мужчины, и женщины — люди, со своими чувствами и желаниями. Ты взял и решил за неё! И попросту сбежал. Ушёл от ответственности. Можешь представить, что сейчас творится с твоей Сашей?

— Могу. Правда. Я уже тысячу раз себя казнил, но не вижу пути назад.

— Фархад. Что она тебе ответила?

— Ничего. Не успела.

— Об этом я и говорю… Понимаю, что с тобой столько всего случилось разом… Но голова, Фарик! Она должна оставаться головой. Тебе не пятнадцать!

— Дайте мне время. Я извинюсь.

— Не говори ерунду. Извинения здесь не помогут уже. Вам надо поговорить начистоту. Столько лет дружбы… — он подошёл ко мне и хлопнул по плечу. — Ладно, не обижайся на меня, если я был резок. Но так, действительно, нельзя. Одна ошибка — и вся жизнь коту под хвост.

— Я не обижаюсь. Вы правы во всём. И мне ужасно стыдно, что я повёл себя как последний пёс. Но внутри такой бардак… Сумятица. Мне кажется, я себя-то не могу нормально воспринимать, не то что с кем-то говорить. А на неё и смотреть спокойно не могу. Голова отключается, никакой логики, ничего. Как вообще с этим жить?

— Это чувства, Фарик. Возможно, любовь.

— У вас с матерью так же было?

— Почти, — усмехнулся он. — И ничего в этом нет постыдного. Когда женщина нравится, головой думать сложно. Но можно. И нужно.

— Фархад! — показалась в дверях мама, чем-то больше обычного встревоженная. — Вася! Иди-ка сюда… К Фарику пришли.

— Кто? — я опустил кружку на стол и сел бы, если бы стул не стоял так далеко, у самого ствола тутовника.

Мама ничего не ответила, а отчим снова легко похлопав меня по плечу, торопливо скрылся в доме. Через пару мгновений из-за маминой спины вышла знакомая фигурка. Саша. На ней были привычные чёрные джинсы и длинный пуховик, купленный прошлой зимой. Мы вместе его выбирали. Волосы торопливо собраны в не самый аккуратный пучок, а лицо землистого цвета, слегка осунувшееся, выражало такую нестерпимую печаль, что в горле моём материализовался ком.

Двигалась она медленно, будто на ногах у неё были свинцовые ботинки. Как добралась, как нашла меня? Одна! В незнакомой стране. Такая яркая… С ней могло случиться что угодно, да и время уже… Вечер грозился пролиться влажными сумерками. Почему не написала, почему ничего не сказала? И ради каких слов Сашулька здесь? Но я не должен проявить слабость, не должен снова сделать ей больно. Из груди расползался огонь, мешая сосредоточиться. Я задышал тяжело и нервно, спрятал руки в карманы и тут же их вытащил.

Она не должна была приезжать, если ей нечего мне сказать. Значит, есть? Но я не готов услышать ничего из того, что лисичка может произнести.

Видимо, все эти мысли отразились на моём лице, потому что Саша вдруг остановилась и сжала губы. В паре шагов от меня. Глаза её застыли на одинокой чашке с кофе. Оба мы молчали.

— Фара… — начала она и умолкла.

— Ты не должна была…

— Дай сказать!

— Стоит?

— Ты не хочешь?

Я покачал головой. Готовый рассыпаться в прах. Не нужно никаких слов! Нужно просто сделать так, чтобы всё было как прежде. Но это невозможно! Как невозможно и никакое другое наше совместное будущее.

— Ты врал? — она снова поджала губы, и я подумал, что ещё одно слово и Санька зайдётся в слезах.

И очередное покачивание головой. Слова застряли где-то в горле, будто я никогда не умел говорить. Так мы и стояли друг напротив друга, не осмеливаясь посмотреть в глаза. С неба посыпался мокрый снег. Но даже он не смог ничего изменить. Я видел, как в окно за нами украдкой наблюдали отчим с матерью.

— Но… Получается… Я приехала зря? — выдавила из себя Саша и всё же поймала мой взгляд. Я перестал дышать. Просто смотрел, как в уголках её глаз собираются горькие слёзы, как заслоняют мир и проливаются — так бывает во время землетрясения — вода выплёскивается одним махом из ёмкости, и уже не понять, что происходит.

Лисичка резко развернулась и бросилась в дом, пока я стоял и смотрел на то место, где ещё секунду назад стояла она — девушка, которую я всё же любил. На лицо с волос капал растаявший снег, промокли плечи и за шиворот насыпалось достаточно, чтобы меня пробирала неприятная дрожь. Через минут пять ко мне выскочила мать с таким суровым видом, что я испугался — возьмёт и всыплет по пятое число. Но ничего такого не случилось. Мама схватила ворот жилетки и требовательно зашептала:

— Фархад! Да что с тобой! Саша прилетела с таким трудом из Москвы, с кучей пересадок! И здесь! Ты знаешь, как она нашла дом? Знаешь⁈ — я покачал головой. — Ты ей рассказывал про ворота и мозаику — а сколько в посёлке таких домов? Бедная девочка заглядывала в каждый, пока её к нам не отправили! Да мало ли что могло случиться. И ты что? Даже прощения не попросил? Она там сидит сейчас на кухне с отцом и рыдает. Да что же за сын у меня такой! — в сердцах крикнула мама и слабо ударила меня в грудь. — Фархад!

— Зачем она приехала?

— Поговорить с тобой. Вот же позор, девушка за мужиком прибежала. Ну что ты стоишь⁈

— Мам. Я не знаю, что она хочет сказать. И я не хочу этого слышать.

— Дурак ты. Вот что! Ну явно же не о дружбе она приехала говорить. Ради такого за три тысячи километров не ездят. Так ты пойдёшь или нет? Учти, — мама наконец-то меня отпустила и отошла в сторону, схватив кружку. — Если ты не станешь с ней говорить, я ночевать тебя оставлю на улице. Понял?

— Ма…

— Мой сын никогда не был трусом. Ясно? И Вася! Как он с тобой носился всё детство. Вспомни. Ты ничего не боялся. И сейчас, в родном доме… Где даже стены — твоя поддержка. Да Боже мой, Фарик! Любит она тебя.

— Что?

— Что слышал. Оба вы, как дети… Иди уже.

Эта дверь, что маячила у меня перед глазами всё время, вела в дом через гостиную, где я заметил на диване раскрытую сумку Саши — сверху лежала, завёрнутая в шарф, кукла, которую я ей подарил. Сердце дрогнуло. Как делало каждый раз, когда я понимал, как важна для меня лисичка, как на самом деле она нежна и ранима. Я взял куклу и под непонимающим взглядом матери осторожно пригладил волосы, точь-в-точь повторяющие по оттенку Сашенькины.

На кухне сидели отчим и она. Василий Игнатьевич что-то тихо втолковывал ей, придвигая вазочку с конфетами. Санька хлюпала и откладывала в сторону мокрые салфетки. Рядом на стуле валялся брошенный наспех пуховик. Я оглянулся на мать — она остановилась в дверях и едва заметно кивнула, отчим тоже поднял взгляд на меня, полный надежды.

Казалось, идти эти несколько шагов буду вечно. В ушах сердце отбивало гулко и протяжно свой неравномерный ритм, в руке я сжимал куклу, которую и протянул Саше с самыми глупыми словами, которые только мог сказать сейчас:

— С Новым годом.

Она ничего не ответила, протянула ладонь, чтобы забрать подарок, но тут же вскочила и заключила меня в объятия, сжала с такой силой, что я не смог в первые секунды даже вдохнуть.

— Санечка… — с растерянностью я передал куклу отчиму и несмело приобнял лисичку тоже, чувствуя, как вся грудь мокрая от горячих слёз.

— Фархад, — тронул меня за плечо Василий Игнатьевич, удаляясь с кухни, — имей в виду, Сашу мы сегодня никуда не отпустим.

— Можно никогда не отпускать? — пробормотала она в меня. — Можно? — повторила уже громче, заглядывая в лицо.

— А ты хочешь?

— Фара… Ты мне столько наговорил… Я не знала, что и думать, что отвечать. А дверь уже закрыта была! — лисичка осторожно погладила меня по щеке так, как никогда раньше. — Почему ты столько молчал?

— Я не думал, что… Вернее… Мне казалось, что это дружеское. Может, в какой-то момент я себя в этом убедил.

— Ну а когда понял, почему не сказал?

— У тебя были объекты для любви, — чуть усмехнулся я, испытывая странное облегчение. Отчим прав — честный разговор лучше любых недоговорок. — Да и что я мог тебе дать? Что я и сейчас могу?

— Себя? Нет?

— Саша…

— Мне было больно смотреть, как ты давишь в себе любые желания. Ты оставил в жизни только работу, редкие встречи с ребятами и меня. Меня, понимаешь? Я так надеялась, что нравлюсь тебе как женщина… Даже несмотря на… Ну… На болезнь. Ладно. Скажем так. Я ничегошеньки не понимаю во всём этом, но… С тобой я будто бы дома. Понимаешь? Только с тобой так.

— Ты же согласилась выйти за Игоря.

— Только потому, что отчаялась. И… — она показала мне руку. Без кольца. — Не согласилась.

— Не понял.

— Ты помнишь о моих мечтах, Фарик. Ты заботишься обо мне. Ты всегда рядом. В любую минуту. И тогда, в наш последний «выходной», с тобой что-то случилось. У меня были догадки, но я сомневалась. Страшно было спросить. Да и…

— Я сам организовал дистанцию?

— Да… Когда ты поцеловал меня в шею, я не спала. И ты ушёл. Это разбило мне сердце…

— Поэтому ты не писала? И поэтому согласилась на предложение?

— Наверное. Мне было больно.

— Почему же вчера пришла?

— Хотела увидеть тебя. Но не думала… Уже не думала, — и тут же переключившись, суетно добавила. — Жуть, как страшно было искать твой дом. У меня руки до сих пор дрожат, — она прижалась ко мне и затихла. Я неловко погладил её спинку, тёплую-тёплую, совершенно родную.

— Моя лисичка…

— Фарик, я люблю тебя. Правда. Не как друга. И мне плевать на всё остальное.

— Про остальное я тебе попозже расскажу, ладно? — шепнул я, зарываясь в её волосы. — Прости меня. Я сделал тебе так больно… И думал, что всё. Потерял. Сам оттолкнул, обидел…

— Но ведь на то были причины. Ты и сам сказал.

— Да… Сашуль?

— А?

— Хочешь, я исполню ещё одну твою мечту? — я чуть отпустил её и улыбнулся. Вышло, наверное, грустно.

— Какую? — она удивлённо шмыгнула носиком.

— Выйдешь за меня?

— Че-е-го-о? Ты серьёзно?

— Вроде да.

— Мне надо подумать, — лукаво улыбнулась лисичка. — А у тебя есть мечта?

— Недавно появилась.

— И я могу помочь?

— Вполне.

— Ну? — она нетерпеливо ухватилась за мою несчастную мокрую жилетку.

— Мечтаю узнать, какие у тебя губы.

— По-настоящему мечтаешь⁈ Не врёшь? — она даже чуть подскочила на месте. — Это то, о чём я думаю, да? Да? Фарик⁈

— Кажется, да.

— Бог мой…

Поцелуй вышел солёным, потому что Сашулька плакала. Снова. Она вообще весь вечер и после этого провела в слезах. Но теперь я знал, какие они, её губы: мягкие и тёплые, а ещё — дарящие мне свой огонёк, так что я не мог ничего соображать, только чувствовал, как внутри, в самой душе, всё оживает.

— Умру сейчас, — шепнула она, утыкаясь мне в шею. — Это же чудо какое-то. Зачем я вообще кого-то искала… Погоди, сейчас, мне надо успокоиться, — без передышки затараторила Сашка, становясь вновь похожей на себя.

— Есть хочешь? У мамы еды на целый полк…

— Не откажусь.

— Давайте тогда все вместе прямо сейчас и поужинаем, — объявил от двери отчим, загадочно выглядывая из-за маминого плеча.

— Ну и странный Новый год! — рассмеялась Санька. — Ой. А я к вам без подарков.

— Ты сама как подарок, — притянул я её к себе, не стесняясь уже никого.

Не дожидаясь поздней ночи, Сашульку отправили в душ — весь последний час она откровенно клевала носом, хоть и пыталась всячески участвовать в разговоре, который мы завели за вечерним чаем. Мама взялась показать ей, что как работает, а потом насела на меня.

— Фарик, — прошептала она, тесня нас в сторону комнаты. — Я приготовила чистое постельное бельё. Сам застелишь?

— Ма! Ну ты что?

— Как что? Или ты предлагаешь Сашу отдельно положить?

— Ты меня смущаешь.

— Взрослый мужик, — сделала шутливо-строгое лицо мама.

— Ничего такого не будет!

— А я и не говорю, что будет. Просто бельё свежее — всегда приятно. А Сашеньке ночную рубашку надо? Что она любит?

— Мои футболки, — и тут я понял, что прокололся и, наверное, покраснел. Во всяком случае, и щёки, и уши полыхнули огнём.

— Так вот какая у вас была дружба… — многозначительно шепнула мама.

— Да. Такая странная. Мы же ночевали друг у друга часто. И даже вещи держали дома тоже, чтобы не возить…

— Какая же Саша молодец, что прилетела. Ты бы, бестолковый такой, ещё сто лет бы не догадался, что она к тебе неровно дышит.

— Мам! Да ты чего?

— Слишком хорошо мы тебя воспитали, вот чего. Ладно. Иди давай, готовь постель. Устала Сашенька очень. Мы с отцом поболтаем ещё. Захочешь — приходи на кухню.

— Спасибо, мамуль. И тебе, и Василию Игнатьевичу, — я чмокнул её в щёку.

— Мог бы уж и отцом его хоть раз назвать.

— Действительно, — показался отчим с подносом, полным сладостей.

— Спасибо и вам, папа, — я сжал губы покрепче, чтобы не пустить слезу, которая едва держалась. — За всё. Я никогда не говорил. Но… Вы для меня пример. И впредь я постараюсь не огорчать вас.

— Ну, Фархад… Сын же. Настоящий, — расчувствовался и отчим, передал поднос матери и крепко, по-мужски, обнял меня. — Всё. Давай, занимайся своей дамой. Не будем мешать.

Сашульку я поймал на выходе из ванной, едва-едва успев освежить постель. Вид у неё был такой, будто она не мылась, а спала.

— Если не против, то поспишь сегодня в моей детской комнате, — улыбнулся я, провожая её до двери.

— Одна? — лисичка с вялым интересом оглядывала обстановку. — Уютно здесь у тебя. И цветочки.

— Если хочешь, то и одна.

— А с тобой?

— Можно и со мной. И я тебе нашёл свою самую любимую футболку. Правда, она будет короткой, так что ещё штаны на выбор, — я кивнул на стул.

— О! Футболочка, — чуть оживилась Сашка. — Это я люблю. Совсем как дома! И вообще, здесь у вас действительно — дом. Хочу, чтобы у нас… — она оглянулась на меня и продолжила увереннее. — У нас! Да! Чтобы тоже так было.

— Будет, — пожал я плечами и отвернулся, чтобы позволить лисичке переодеться. — Готова?

— Ага.

Когда мы улеглись на узкой, тесноватой для двоих кровати, я понял, как скучал по близости Саши. С ней всё становилось другим, я сам не знал, каким, но… Акценты вставали на свои места, приоритеты выстраивались верно. То, что считалось важным, но не являлось таковым, отходило само собой на второй план, а оставалось только то, что действительно имело значение. Сашулька, подарив мне нежный поцелуй, уснула быстро и спокойно, не так, как обычно — не пыталась найти себе место, не вертелась и не скидывала одеяло, и не так, как бывало, отключалась от усталости. И я знал, что ещё немного полюбуюсь на неё, подышу её воздухом, прикоснусь к тому флёру незатейливой, самой обыкновенной любви, который кружился рядом, и тоже отдамся сну. И, может быть, больше никогда не увижу кошмар, отбирающий у меня дом. Потому что мой дом теперь в моём сердце.

— Лисичка…

Привычно я проснулся гораздо раньше, чем Саша. Она же, отобрав у меня одеяло, накрутила его на голову и тихонько посапывала. Рушить столь благостный сон было жалко, так что я осторожно прикрыл голые ноги лисички покрывалом и, быстро умывшись, пробрался на кухню, где вовсю кашеварила мама. На плите я заметил сковороду с блинами и парочку кипящих кастрюль.

— Доброе утро, — проговорил я не совсем тихо, но и не громко. Так, чтобы меня услышали.

— Фархад, — улыбнулась мать и ласково погладила по плечу. — Ну как вы? Всё хорошо?

— Саша спит. Я не стал будить.

— Правильно, она больше суток без сна. Пусть отдыхает. На завтрак блинчики будут, а Вася затеял лепёшки на улице. Гостью накормить, — она тихонько рассмеялась. — Рад за тебя. И дама твоя покорила его сердце. Говорит, меня чем-то напомнила.

— Ты всегда была затейницей. Саша такая же, постоянно в движении.

— Фарик, что ты думаешь делать? Вы же побудете с нами немножко, или теперь сразу домой?

— Я бы остался, показал бы Саньке город, долину. Но мы не обсуждали ещё. Если честно, вообще не говорили перед сном.

— Ну оно и понятно…

— Мама!

— Да что? Понятно же, человек был уставшим… Это ты думаешь всякое.

— Будешь тут думать. Я никак не могу в себя прийти.

— Просто успокойся. Дай всему идти своим чередом.

— Если б это было так просто…

— О… Я знала, что кухня — где-то в этой стороне… Доброе утро, — показалась на кухне растрёпанная Сашулька, и мне показалось, что если обнять её, то можно почувствовать тепло, накопленное за ночь в уютной постели. — Простите за мой вид, но я совершенно не помню, где оставила сумку… Фарик!

Она остановилась взглядом на мне, всё ещё будто спящая, мягко пролетела к цели и опустилась на мои колени, устроившись, как птичка на жёрдочке, и затихла.

— Спит ещё? — мягко, с непонятной мне нежностью, отозвалась мама. Никогда не видел её такой трогательной. Может быть, именно так она смотрела на нас с братом, когда мы были детьми?

— Кажется, да, — я попытался заглянуть лисичке в лицо. Глаза её, действительно, были закрыты. — Сашуль?

— Я сейчас, погоди, — прошептала она, попытавшись улечься, как в постели, и тут же вскочила. — Фара⁈

— Может, тебе пойти в кровать?

— Ой, не… Это, наверное, как его… — Санька с мольбой глянула на меня, но я только плечами пожал, не подозревая, что она имела в виду. — Джетлаг! А у вас тут блины⁈

Непроизвольно я улыбнулся: в этом вся Сашулька. Моментальное переключение с одного на другое, любопытство и жажда жизни. За минуту она успела проснуться, снова заснуть и включиться в кухонную утреннюю кутерьму.

— Да, вот решила вас порадовать завтраком, — рассмеялась мама. — Любишь?

— Очень! Только не готовлю. Фарик иногда делает, — зарделась Саня, пересаживаясь от меня на соседний стул.

— А сама почему не печёшь?

— Сашка вообще не готовит, если только полуфабрикаты, которые мы с её мамой крутим-вертим, — вмешался я. — Не получается у неё.

— Так надо научить. Или ты, Сашенька, не хочешь?

— Хочу. Но у меня вечно получается какая-то ерунда.

— Иди-ка сюда, я тебе покажу.

Лисичка послушно встала и, бросив на меня загадочный взгляд, принялась внимательно слушать маму. А та что-то рассказывала ей о том, как делается тесто и всё такое, — я не слушал, пытаясь сохранить в себе тепло и трепет Сашиного тельца, и внезапно обнаружил, что она успела заплести две свободные косы и теперь напоминала разбойницу, прикидывающуюся принцессой. А огонёк в груди так и не погас, наоборот, разгорался сильнее, и я бы сбежал на улицу к отчиму или в спасительный душ, если бы этого не сделала мать.

— Боже мой! Я же совершенно забыла, что хотела к блинам твоё, Фарик, любимое варенье достать! И Васю пора звать, чего он там так долго… Я сейчас, ребятки! — и, вручив Саше лопатку, выскочила из кухни.

Санька в панике оглянулась на меня: перед ней на плите послушно пёкся блин, и она явно не знала, что делать дальше.

— Помочь? — я подошёл к ней, встал позади, чтобы удобно было руководить руками лисички, и начал объяснять, крепко сжимая её ладошку. — Смотри, сначала осторожно проводишь по краю, чтобы блин не порвался… Он уже готов с нижней стороны, сверху затянулся. Видишь?

— Ага, кажется, — шепнула она.

— Теперь поддеваешь, — я помог ей подхватить блин, — и переворачиваешь, резко. Хоп!

— Ух! Получилось! Ничего себе…

— Всё очень просто, лисичка, — не смог я отказать себе в желании приблизиться и коснуться губами шеи.

— Фара… У меня от тебя мурашки.

— А раньше не было.

— Раньше ты меня так не целовал…

— Блинчик сгорит.

— Ой.

— Делай, как и в прошлый раз. Только не переворачивай, а на тарелку его, — я чуть освободил Сашину руку, чтобы она справилась сама.

— Кошмар. Душа в пятках…

— Это просто блины. Давай новый. Черпай неполный половничек… Вот… А теперь, — я помог ей со сковородой, — лей осторожно и чуть-чуть наклоняй, чтобы тесто растеклось…

— Страшненько выходит.

— Для первого раза — отлично.

— Фара?

— Чего? — я немного отстранился, чтобы перевести дух. Жарко было не только от плиты.

— Мы же не завтра улетим? Да? Давай останемся до конца праздников?

— Давай. Только надо билеты заранее посмотреть. Не думаю, что это простая задача…

— Мне нравится здесь. Поэтому… Поможешь? — с мольбой посмотрела в глаза мне Сашка, и снова пришлось оказаться ближе, чем нужно. Блинчик перевернулся, а лисичка, с достойной только её бесхитростной прямолинейностью заявила. — Фарик… А мы можем… Ещё кое-что… Попробовать?

— Ты сейчас к чему?

— К тому… Ну… — она бросила на меня крайне выразительный взгляд, в котором я ничего не понял, полностью обескураженный, а потом, чуть выдохнув, и, видимо, сообразив, что я полный профан, прикусила губу. Тут-то всё встало на места.

— Нет. Не попробуем. Это ведь мой родной дом. Здесь прошла часть детства и юность. Не хочу осквернять… Слово не очень подходит, но…

— М…

— Ну, правда. Здесь родители. Я и так себя не очень уютно чувствую, зная, что они где-то за стенкой, а я в постели с женщиной.

— Но ты же не ребёнок! Ух, Фара…

— А тебе так сильно хочется попробовать?

— А тебе — разве нет⁈ — строго глянула на меня Сашка.

— Забавные какие, — донёсся до меня сдавленный шёпот мамы, так что пришлось оглянуться. Они с отчимом несли большой поднос с горячими лепёшками и несколько банок варенья. Тутовое. Можно было не сомневаться. — Давайте-ка завтракать!

Я стоял и смотрел, облокотившись на рабочий стол, как над лисичкой хлопотали родители: отчим с теплом и мать со вниманием и заботой. Они принимали её не потому, что Саша была идеальной. Вовсе нет — у неё точно так же, как и у меня, полно недостатков. Они принимали её потому, что она была моим выбором. И от осознания этого сердце переполнялось благодарностью.

Этой ночью я спал из ряда вон плохо — слова лисички, сказанные ещё утром, её взгляды, брошенные днём, и нарочитая осторожность вечером, — озадачивали. Она откровенно пыталась себя сдерживать, но выходило у неё это в тысячу раз хуже, чем у меня. Я же привык, а Сашка никогда себя ни в чём не тормозила. И теперь, получив негласную индульгенцию ото всех, включая моих родителей, она готова была броситься в нашу только-только показавшуюся из укрытия любовь, без раздумий.

На губах всё ещё горел её уже сонный поцелуй, а я сам, всё моё нутро, трепетало так, что впору было ожидать, что тело возьмёт и рассыпется на сотни маленьких, суетных Фархадов. В общем, на кухню я выполз одновременно с матерью — невыспавшийся и угнетённый самим собой, но с рабочим планом.

— Мам, — шепнул я, хлебнув обжигающего кофе.

— А? Что такое?

— В Фергане магазины сегодня уже работают?

— Ты что задумал? — тут же напряглась она.

— Хотел кое-что купить Саше. Думаю, больше нигде такого не найду.

— А… И что это?

— Вот ты заладила… Что-что…

— Я помочь хочу.

— Украшение. На память. Не совсем традиционное, но необычное.

— Так бы и сказал, — хитро улыбнулась мать. И как она умудрялась всегда, всю мою сознательную жизнь, угадывать мысли. Ни разу у меня не получилось ей соврать, ни в детстве по мелочам, ни теперь. — Самый лучший магазинчик у наших больших друзей. Помнишь дядю Нодира? Настоящий заргар [8] ! Он и сейчас украшения делает, теперь уже с сыном. Ты такой красоты нигде не найдёшь. Скажи, что ты от нас, так-то он тебя вряд ли узнает…

— Тогда поеду. Санька спит, пусть не пугается, ладно? Когда проснётся…

— Не переживай. Только рано ещё.

— Всё равно поеду. Надо освежиться. Я не спал почти.

— Сынок, — мама подошла ко мне, уже собравшемуся идти одеваться, и крепко обняла, зашептав на ухо, — всё будет у вас хорошо. Саша вся светится, настоящий костерок, ты главное не пасуй. Лови каждый момент. У вас опыт, как ни крути. Справитесь.

— Спасибо, мамуль.

Дядя Нодир принял меня так, будто я был его родным сыном. Усадил пить чай, расспрашивал о Москве, о работе, — он когда-то там учился, там же и познакомился с отчимом. С тех пор они сохраняли очень тёплые отношения. И странным образом, впервые в жизни, я почувствовал, как весь мир меня поддерживает, как если бы огромная, сильная рука стала опорой, для которой не страшно ничего: ни бури, ни землетрясения, ни душевные переживания. Мама права — мы справимся, если никто из нас не станет бояться, а если и почувствует тревогу, сможет обратиться за помощью, без стыда и смущения, без ожидания унижений и отказов.

— Фархад, — заинтересованно уставился на меня Нодир внимательными тёмно-карими глазами с лёгкой смешинкой, что делало его взгляд озорным и моложавым. — Расскажи, для кого ищешь подарок? Тамара написала, что для важного человека.

— Ну, мама! И здесь поработала, — возмутился я шутливо, на самом деле в душе благодаря за предусмотрительность, беседу будет строить проще и получится избежать ненужных объяснений, так мною нелюбимых.

— Для девушки. Хочу сделать предложение и подарить что-то памятное о поездке.

— О! Вот это новости! Поздравляю! А фотография есть? Покажешь? — оживился Нодир.

— Спасибо. Покажу, почему же нет…

Мастер долго рассматривал лисичку и вынес вердикт: «красавица».

— Волосы у неё длинные, под косы! Предложу тебе чочпопук [9] — выбери любые, они все хороши. Но я бы советовал взять с позолотой, к глазам твоей невесты подойдут лучше всего. Свадьбу где играть будете?

— Мы не думали ещё, — я с интересом рассматривал подвески и в итоге остановился на тех, что советовал Нодир. Выглядели невероятно красиво.

— Если здесь соберётесь — не забудь пригласить.

— Ну как можно без вас, вы что? — улыбнулся я. — А кольца есть какие-нибудь необычные?

— Для тебя найдём.

И мы стали искать. Я никогда не думал, что выбор украшений — это так сложно. На втором десятке колец силы меня начали покидать, но тут дядя Нодир, заметивший моё, видимо, кислое лицо, подмигнул, скрылся в подсобном помещении и принёс оттуда большой бархатный футляр.

— Здесь творения моего сына. Новенькие, даже цены не выставили. Ну-ка, глянь.

То, что я увидел, оказалось совершенно новым взглядом на традиционные украшения, да и вообще — на украшения в принципе. Каждое колечко приходилось представлять на пальчике Саши, и каждое казалось подходящим. Но только одно — при взгляде на него сердце едва не задушило меня, раздувшись до гигантских размеров, иначе чем объяснить невозможность дышать — было идеальнее прочих. Сложный керамический узор в жёлто-золотых тонах, похожий на мозаичную кладку старых домов, по всей длине сверху и снизу обведённый россыпью драгоценных камней, мелких, точно песчинки.

— Вот это хочу взять. Оно потрясающее.

— Единственный экземпляр. Размер подойдёт? — Нодир вытащил колечко из бархата и вручил мне.

— Идеально. У неё как раз такие пальчики…

— Не ошибёшься?

— Нет!

— Тогда бери. Золото, эмаль и бриллианты. По цене сойдёмся, — тут же отреагировал мастер, а я был готов отдать за кольцо всё, что у меня было, как ненормальный. Да, голову нужно включать, как говорил отчим, но не сейчас. — И ещё, — снова подмигнул Нодир, — от меня подарок. Держи.

И он вынул из кармана тумор [10] с филигранью.

— Не могу принять такой подарок, — заартачился я, чувствуя себя обязанным. И так побеспокоил в первый рабочий день.

— Фархад, это не обсуждается. Никто не знает, как сложится жизнь, приедете ли вы сюда ещё, — так что это будет напоминанием о Нодире, нашей семейной дружбе и этой поездке. Бери. Иначе обижусь. Свадебным подарком считай.

— Благодарю, — с лёгким поклоном я взял из его рук чудесный цилиндрик тумора и подумал, что туда будет здорово положить колечко.

Мы тепло распрощались, и я, с прилично опустевшим не только кошельком, но и счётом, отправился домой, вручать подарки лисичке, по дороге размышляя о превратностях судьбы. Мне всегда хотелось радовать Сашку, делать для неё что-то простое и одновременно особенное. Может, она посчитает подарок слишком дорогим или навязывающим ей моё внимание. Но надежда на то, что всё воспримется верно — крепла по мере приближения к дому. Как там? Весь мир к ногам любимой? Высокопарно. Ну и пусть. Саня встречала меня почти на пороге, и тут же прилипла, обняв крепко-крепко.

— Больше не делай так. Я проснулась — тебя нет. И тихо дома!

Мы лежали на кровати, не задевая друг друга ни движением, ни словом. Она устроилась в изголовье, подложив подушки под спину, монотонно клацала мышкой и била пальчиками по клавиатуре в надежде закончить работу до полуночи. Изредка хватала с прикроватной тумбочки телефон и бегло просматривала сообщения, улыбалась уголком губ, хмыкала и отбрасывала аппарат в сторону, чтобы через пять минут потянуться за ним снова. Я же растянулся вдоль другого края на животе, чтобы видеть перед собой и экран ноутбука, и широкое окно в половину стены. И до полуночи закончить точно не успел бы: слишком лениво трудился днём.

Раз в месяц целые сутки нами отдавались отдыху и общению. Только она и я. Никаких гаджетов, звонков и сообщений, никаких людей. Мы не выходили из дома, отсыпались, готовили или доедали остатки, какие находились в холодильнике, слушали музыку, пили вино и разговаривали. О чём? Темы выбирали по велению сердца: могли весь день болтать о сущей ерунде или по большей части молчать, могли устраивать философские батлы или спорить на тему, в которой ни один из нас ничего толком не соображал, но стремился.

У каждого за пределами этих суток была своя жизнь с работой, друзьями, родными и любимыми. Но наша дружба не то чтобы стояла особняком, скорее — выделялась колоритностью отношений и личностями участников.

Я взглянул на Сашку — она склонила голову на грудь и мирно дремала — утомилась, моя лисичка, жгучая шатенка с ярко-рыжими кончиками тяжёлых волос длиной до самых ягодиц. Сейчас они были собраны в небрежный домашний пучок-гульку и наполовину из него повылезали, отчего весь образ её казался немного взбудораженным. Невозможно было не улыбнуться. Осторожно подобравшись ближе, я забрал ноутбук с её колен и повыше накинул одеяло: пусть спит.

Нашей дружбе так много лет, что все эти простые действия стали привычными и никогда никого не тревожили, почти как материнские. Обычно Саша приезжала или накануне вечером, как сегодня, или ранним утром, — чаще в мою квартиру. Но бывало и так, что «выходной» я проводил у неё. Только тогда и высыпался. Дома не получалось.

Сейчас я уже чувствовал предвестники бессонницы, отбирающей у меня две-три ночи в неделю. Не вовремя. Но утром не было нужды рано подниматься и подниматься вообще, так что сожаления остались за бортом этого дня, вместе с часовой стрелкой.

До половины второго работалось вполне бодро, а потом надоело. Я погасил верхний свет, ночники, поправил одеяло, спрятав Сашины ножки, и встал перед окном. Зима в этом году пришла рано и принесла с собой снега больше, чем за всё время моего пребывания в Москве, то есть, лет за пятнадцать. Сугробы подрастали каждый день с начала декабря на несколько сантиметров и, кажется, не собирались останавливаться. И сейчас, после двух дней оттепели, снова шёл снег: огромными ватными хлопьями и шарами он сыпался и сыпался с небесных пыльных полок, кружился, да под собственной тяжестью не выдерживал схватки с физикой, стремясь к земле.

В Фергане такое бывает не очень часто. Если снег идёт, то очень куцый, мелкими снежинками, чаще крошками на них и не похожими вовсе, и быстро тает. Так что часть моего детства прошла в тоске по настоящей зиме, и теперь я наслаждаюсь каждым белым, холодным днём.

Осторожный шорох и тихие шаги позади намекнули, что я уже бодрствую не один. Сашулька подобралась почти незаметно, ласково обхватила мою руку и прижалась к ней всем телом так, что я почувствовал сквозь футболку мягкую, тёплую грудь, упирающуюся в меня повыше локтя. Голова же опустилась на плечо. Сдавленно выдохнув, она пробормотала сонно:

— Что ты там пытаешься увидеть?

— Просто нравится смотреть на снег…

— И всё?

— И стоять на этом ковре, — улыбнулся я, пусть никому и не видно было. Ковёр я покупал давным-давно, с несколько детским желанием ходить босиком, утопая в ворсе, как в траве. Мягко, приятно. И не только ходить, но и лежать. О, сколько часов мы с лисичкой провели на нём с бутылками вина и в совершенно безобразном пьяном веселье!

— Это мне тоже нравится, — Саша прижалась сильнее, и я внезапно ощутил непривычную тяжесть внизу живота. Прислушался к себе, но наткнувшись на очевидный намёк, постарался сосредоточиться на снежной ночи за окном. — Я уснула, да? Опять…

— Опять, — подтвердил я, имея в виду два предыдущих раза, когда она точно так же отключалась задолго до полуночи. — Ложись обратно.

— А который час?

— Около двух.

— И ты не спишь?

— Не-а.

— Снег… Ещё бы ты спал, — лисичка отпустила меня и поплыла в сторону кухни. — Я попить.

Мне оставалось только пожать плечами и хмыкнуть: никто не знал нас так хорошо, как мы сами. И ничто ведь не помешало — удивительно до сих пор — ни пятилетняя разница в возрасте, ни разное воспитание и темпераменты. С первого дня знакомства, мы с Саней будто срослись, обрели несуществующую сестру и брата и пронесли эту дружбу до сегодняшнего дня, а это без малого десять лет. Не дав мне додумать, лисичка вернулась с бутылочкой воды, забралась в постель, будто всё ещё спала и принялась заворачиваться в одеяло.

— Ну, Фар… Иди спать. Я не усну, если кто-то будет болтаться по комнате, — буркнула она в одеяло, уже почти погрузившись в сон. Так происходило из раза в раз, только я не припомню, чтобы у Саши были проблемы со сном — она могла отключиться везде, в любой момент: сидя на рюкзаке посреди аэропорта, подпирая стену в универе, устроившись в уголочке сиденья метро, на десять минут в такси, в очереди к доктору… Ничто ей не мешало, если хотелось отдохнуть.

Задвинув одну штору, ту, которая затеняла край кровати, где улеглась Сашулька, я устроился рядом, как мы любили — непонятно каким образом вывернувшись, чтобы не мешать друг другу, но быть в досягаемости. Так что голова моя оказалась на уровне её поясницы, а ноги в противоположном углу — размеры лежбища позволяли. Лисичка долго и упорно ворчала, перебирала одеяло и успокоилась только тогда, когда рукой добралась до меня и пальцами запуталась в волосах. Как раньше, во времена студенчества. А я, испытав позабытую негу и накрывшись волной спокойствия вместо пледа, под которым спал только в декабре, — отдался сну.

Бессонница сдалась, но оставила на память сон, повторяющийся сколько я себя помню. Любая пустая ночь, страшная гулким эхом голых стен, чёрным провалом окна и тонкой струйкой света из-под плотно закрытой двери, заполнялась от безысходности и смирения им — виде́нием прошлого, а, может, будущего, или просто-напросто плодом фантазии. Я видел его сотни раз, успел изучить и запомнить всё до мелочей, коих становилось то больше, то меньше.

Открытое окно и ветер сквозь него, полупрозрачные шторы, ещё влажные после стирки. Стук распахнутых створок, привлекающий меня, как маятник гипнотизёра. А за грубым деревянным подоконником, выкрашенным белым, — Ферганская долина с высоты птичьего полёта. Наверное, я очень маленький и слабый, — во всяком случае ручки мои совершенно крошечные, еле-еле цепляются за толстый край, обязательно соскальзывают и получают саднящие занозы из облупившейся краски. И вот я, лёгкий, похожий на мотылька (во сне именно так хочется думать) — лечу над долиной, а подо мной извивается и юлит не то река, не то дорога. Вертятся в голове названия, но окончательно вспомню я их, только когда проснусь — Сырдарья, слившаяся из Нарына и Карадарьи. Всё зелено, ярко — в отличие от других снов — мне кажется, что спину греет солнце, а в ушах шумит ветер и даже пахнет чем-то сладким-сладким — цветущим лугом, которого не видно. И я сомневаюсь, пока лечу до самого Ферганского хребта на Северо-востоке, что в долине есть луга.

Вершины или припорошены снегом, или спрятаны облаками, так что не всегда мне удаётся рассмотреть их яснее, чем на старой фотографии, найденной на самом дне старой коробки из-под советского ещё миксера. Сон и реальность смешиваются, словно под лопастями шумной машинки, как если бы мама утром в субботу затеяла испечь пирог. Я уже не могу лететь так, как пятью минутами ранее, становлюсь тяжёлым и бесцветным, потому что пришёл из другого мира, из узенькой оконной щели, мелькнувшей позади, когда удалось оглянуться.

Я слышу родные голоса, мамино пение — что-то из русского народного. Потом вмешивается отец, кричит на неё, сладкие звуки красивейшего сопрано теряются в грохоте непонятных, словно иностранных ругательств. Едва совладав с крыльями, я на всех парах лечу обратно, домой, к своему окну, из которого так легко выпорхнул.

Если сон не имел целью вымотать меня до предела, то просто не получалось долететь, и я просыпался где-то на полпути, уставший и запыхавшийся, но всё же относительно спокойный. А если по каким-то причинам подсознание зверствовало, всеми силами ненавидя меня, то случалось страшное, отчего я всё ещё просыпаюсь в мокром поту и долго смотрю в потолок, пока найду в себе силы встать. Достигнув окна, нереально теперь огромный я, обнаруживаю, что никаким образом не смогу даже пальца просунуть между створками. И заглянуть не выходит — массивная тень загораживает свет, и только слышно ухание отца и тонкие стенания матери.

И чем дольше длятся бесплодные попытки пролезть в окно, тем больнее я бьюсь о стены дома, то белёные, оставляющие неприятные мучные следы, то деревянные, брусчатые, сдирающие перья и кожу. Я плачу. Бессильно плачу, понимая, что внутри стен уже тихо. Что всё было бесполезно и больше нет подоконника, от которого я мог бы оттолкнуться, чтобы снова лететь. Не хватает воздуха, не хватает места. Мир сужается, стягивается, просачиваясь сквозь окно, внезапно потерявшее дом. А меня не затягивает, не утаскивает туда — к любимым и родным.

Тогда-то я и просыпаюсь. Часто в слезах, в растерянности и подавленных чувствах.

Мама уже давно не живёт с моим родным отцом. Да я и сам его не помню. Они разошлись перед тем, как мне исполнилось три. Отчим вырастил и воспитал меня, научил быть мужчиной, — я безмерно его уважаю, правда, больше за то, что мама рядом с ним счастлива. Благодаря ему мы жили на два города: Москву и Фергану, и я никак не определюсь, где мой настоящий дом. С детства расколотый надвое, всё ещё не могу собрать себя, понять и выяснить причину смирения с особенностью, которую стоило бы лечить.

Но думать об этом, когда рядом сопит Саша, не хочется вовсе, — возможно, из-за страха разрушить нашу дружбу, я до сих пор успешно закрываю глаза на своё состояние и даже рад, что не могу испытывать никакого физического влечения к противоположному полу. И в принципе — не могу. Если в двадцать я думал, что это страшная беда и жизнь полноценная мне недоступна, ощущал себя уродом и страстно желал всё исправить, то теперь уверен — чистота и искренность дружбы, любви и всех иных чувств не затемняются порывами тела. Ничто не мешает мне жить и наслаждаться обществом тех, кто дорог. Сердце и тело — под полным контролем.

Мир за окном уже не был таким тёмным как ночью, а скорее — серо-голубым. Сложно угадать, сколько я проспал: с равным успехом это могло быть и восемь, и двенадцать часов. Чтобы не разбудить Сашу, плавными движениями я отполз чуть в сторону и повернулся к ней: накрутив одеяло на голову, она мирно посапывала. Старая футболка, давно уже поселившаяся в моём шкафу и достававшаяся оттуда только в дни ночёвок, сейчас украшала лисичку и, чуть завернувшись, оголяла ягодицы. Весь вид говорил об одном: здесь — дом, здесь можно всё. Интересно, а со своими мужчинами эта принцесска спит так же?

Здесь было о чём подумать: Санька всегда встречалась сразу с несколькими парнями, причём умудрялась это делать так, что они обижались не на неё, а друг на друга, и соперничали по-тихому, чтобы дама их сердец ни в коем случае ничего не заподозрила. Но она, естественно, всё прекрасно знала и нагло пользовалась. Хотя «нагло» — слишком громко сказано. Просто пользовалась, и никаких мучений совесть её не испытывала. Вместо этого мучился я — пытался объяснить, что играть с чувствами других не самое лучшее развлечение, пусть и приносящее мимолётное удовольствие. Саша отговаривалась очень дерзко и безапелляционно: она не могла выбрать, а соперники никак не проявляли себя, чтобы получилось понять, кто же более достоин. Думаю, не врала. В ней столько энергии, столько рвения, что иногда рядом стоять опасно, — обязательно куда-нибудь затянет. Человек-огонёк, искра! Парни не знали, как подступиться, и постоянно спрашивали моего совета — я же друг — а я молчал. Не лез в личное.

И сейчас у Сашульки два ухажёра, третий две недели назад дал заднюю — попросил сделать перерыв в отношениях. Уйдёт. Не потянет безумную жизнь рядом с ней. Я улыбнулся: как-то раз она шепнула мне, что специально устраивает марафон испытаний для каждого потенциального кандидата на роль «молодого человека», а так-то её не заставишь подняться в пять утра, чтобы сходить в бассейн или спортзал, или метнуться за город по грибы-ягоды. Как же, не заставишь… Обычно она сама это делает с удовольствием, правда, попозже. Часов в шесть или семь.

Перекатившись на самый край, я сполз с постели и потянулся до лёгкого хруста в позвоночнике. День обещал быть согревающим и наполняющим. Желание взять в руки телефон я подавил нещадно и вышел из комнаты прикрыв дверь — пусть лисичка отдыхает. Часы на стене в коридоре, аккурат напротив входной двери, показывали время раннего завтрака. Неплохо, не так хорошо, как хотелось бы, но ввиду кошмарного сна и почти победившей бессонницы, — можно сказать — великолепно.

Холодильник посмотрел на меня угрюмо своим прохладным нутром, и спрятался в полумрак. Наугад выбрав одну из серых керамических баночек с молотым кофе, я вдохнул аромат: кажется, Бразилия. Ну ладно. Пусть будет так. Начинать день с кофе меня приучил отчим — он ценитель, знаток и эстет. В Фергане у нас штук десять турок и огромная коллекция кофейных чашек, для которой сделали специальный встроенный шкафчик со стеклянными дверцами. Его утро начиналось в полнейшей тишине и без людей (я подсматривал из-за угла, прячась в коридоре, а потом однажды был приглашён к священнодейству): он открывал окно, наливал чистую колодезную воду в одну из турок, ручной кофемолкой превращал зёрна в пыль и варил. Внимательный взгляд, молчаливую складку губ и отточенные, твёрдые движения я помню так, будто всё ещё каждый день наблюдаю. С годами и сам стал двигаться так же, может, и взгляд у меня тоже внимательный и тёмный, как у него, — мужчины, создавшего для потерянных нас с мамой, семью.

Кофе закипел, и я тут же снял его с огня. По кухне пополз мягкий аромат, так что не проснуться было уже невозможно. Подвинув высокий стул от стойки к окну, я уселся поудобнее, откинув штору. «Надо бы взять билеты домой» — пронеслась мысль и тут же одёрнула сама себя. «В Фергану» — там я действительно не был уже очень долго, месяцев девять. Соскучился по матери и отчиму, по нашему скромному дому и саду, по долгим прогулкам, по шумному базару и по пустоте, которая обманчиво царит в долине. Зато в Москве по-прежнему падал снег, медленно сворачивая в сторону метели.

В тёмной кофейной глади отражался я сам и этот мир, наполненный чем угодно, только не тем, чего ты от него ждёшь. И я, предвкушая прекрасный день, неведомо почему, грустил, предавался меланхолии и мечтал покинуть любимую зиму ради тёплых воспоминаний детства. Но всё изменится, стоит только проснуться Сашке. Она-то обязательно, как небольшой аккумулятор, подзарядит меня, растормошит, а потом от недельной усталости внезапно уснёт задолго до ужина, пока мы будем смотреть какой-нибудь бессмысленный сериал только из-за желания завернуться вместе в плед перед экраном.

Метель за это короткое время разыгралась и спрятала от меня город, оставив только мутное оконное стекло и тихое подвывание. Может, светлый день никогда не наступит, только завтра, когда буря уляжется.

— Ты вообще спал? — хриплым спросонья голосом, обратилась даже не ко мне, а к холодильнику, Сашулька. Стоя босиком на сером каменном полу, она созерцала тёмную кухню.

— Кто?

— Дед Пихто, — буркнула она недовольно, как и всегда поутру, и дёрнула дверцу. — Хочется чего-то… Эдакого!

— Вчерашние свои пирожные доешь, — улыбнулся я, допивая кофе.

— На завтрак? Нет уж… — лисичка продолжала что-то таинственно переставлять на полках, почти полностью скрывшись внутри. — Яйца — банально. Творог — надоел. Боже мой, Фара… Чем ты питаешься? Молоко… Фу! Кефир! Стойте… Кажется… Есть!

С довольной моськой она продемонстрировала мне кусок сыра, захлопнула холодильник и с изяществом дикого зверя отрезала толстый ломоть, закинула его в рот и потерялась, выбирая кружку.

— Я чайник не ставил. Кофе варил.

— Обойдусь без кипятка, хочу просто воды, — Сашка всё же вытащила из самого дальнего угла старую кружку, зелёную, с хвостом дракона вместо ручки. — Идеально.

— Хищное какое-то у тебя утро, — хмыкнул я, не спеша отрываться от окна.

— Это всё потому, что ты меня покинул раньше времени.

— Скажи просто — проголодалась.

— Иногда мне хочется тебя стукнуть. Ну почему, по-че-му?

— Чего? — я развернулся к ней и покрутил в руках чашку. На дне вырисовалось из гущи нечто, похожее на бабочку.

— Почему ты всегда такой спокойный?

— Ну, здравствуйте. Приехали. Я спокойный только когда устал или ранним утром. В остальное время — полон активности.

— Сказал он тоном проповедника… — Сашка огляделась в поисках ножа, благополучно его не заметила там, где бросила минутой раньше, и схватила сыр. Откусила уголок и с укором посмотрела на меня. — Знаешь что?

— Не знаю.

— Фара! Кстати, — моментально переключилась она на более важное, — который час?

— Когда я встал, было семь. Может, всё же кофе?

— Не… Тебе воды жалко?

— Просто я за нормальный завтрак, раз уж…

— Мне нужно что-то делать, — проигнорировав мои намёки и бесцеремонно обрубив фразу на самой важной части, лисичка заговорила громче и быстрее. Задумала невероятное, можно было не сомневаться. — Я как представлю — целый день сидеть дома, смотреть сериалы, пить вино, есть, разговаривать. А время! Фара! Время же! Оно уходит. Мы его сливаем в отстойник.

— Ну… Давай сходим куда-нибудь, — неохотно предложил я, прислушиваясь к завыванию ветра за окном.

— Нет! Не хочу никуда идти…

— А что тогда?

— Не знаю. Но мне претит сама мысль о безделье, — она уже умудрилась съесть почти половину сыра и с удивлением рассматривала надкусанные углы.

— Всегда можно забить на отдых и заняться работой.

— Да ты что⁈ — Сашка вскочила, снова направляясь к холодильнику. — У нас же выходной. Никакой работы.

— А отдых тебя не устраивает? Наши разговоры, блаженная лень? Нужно обязательно завоёвывать мир даже из дома, даже в такой тихий день? Умерь свою активность, дай организму прийти в себя. Хочешь, достанем настолку? Или разберём старый книжный шкаф — у меня руки не доходят уже год как. С чего вдруг тебе не хочется завернуться в плед и просто ничего не делать?

— Не знаю. Что-то внутри грызёт. Сорвалась бы и… И… И не знаю. Понеслась бы с горы кувырком, вспахала поле, переплыла реку. Что угодно, лишь бы…

— Что случилось, Саш? — я бросил кружку в раковину, отодвинул лисичку от холодильника и прикрыл его. — Ты ещё вчера была сама не своя.

— Они все дураки, Фар! Все… Сил никаких нет, — она котёнком ткнулась в мою грудь и сжала кулачки, уперев их в живот.

— Просто их много, а ты одна. Вот и всё. Давай мы приготовим что-то нормальное и спокойно поговорим? Расскажешь мне, пожалуешься. Вдруг полегчает?

— Полегчает. Но только на сегодня. А потом? — глаза её болотно-коричневые смотрели на меня с надеждой. Она ждала слов ободрения, обещаний, которые не могли сбыться, а я не собирался ей врать.

— А потом ты снова придёшь ко мне, достанешь эту дряхлую футболку, завернёшься в одеяло и проведёшь день в тишине. Лечебной, прошу заметить, — я осторожно щёлкнул по её носику с бледными отметинами летних веснушек, с которыми Сашка боролась приблизительно всю жизнь.

— Сделаешь этот свой суперомлет? — попросила она, наконец-то успокоившись и обняв меня.

— Если поможешь.

— Что ж…

Этот день начался не так, как все другие, проведённые вместе. Начался ещё вчера, когда Сашка ворвалась в квартиру, усыпанная снегом, румяная, и с огромной коробкой пирожных. Она почти никогда не ела сладкое — не любила. А вечером, после ужина, поместила в себя одно за одним четыре штуки кондитерских творений разных видов и цветов. Даже самое большое, медовое, — хотя дома мёд я даже не держал, чтобы он не попался лисичке на глаза, настолько между ними не было и капли любви. Пришлось сделать вид, что ничего необычного не произошло. Стратегия сработала — в спальню мы отправились мирно, и Сашулька улыбалась.

Теперь-то стало ясно, что затишье было вре́менным. Пока я взбивал яйца с молоком и разогревал сковороду, лисичка мыла овощи: готовка не давалась ей совершенно, даже под моим чутким руководством никогда ничего путного не выходило. Так что питалась она в основном полуфабрикатами, привезёнными матерью, или заказывала еду на неделю и всегда иронизировала по этому поводу, — лет пятьдесят назад с ней бы никто и встречаться не стал, с такой «антихозяйственной». Я с опаской поглядывал, как Саша осторожно пытается нарезать помидоры кружочками, и еле сдерживал улыбку: неуклюжие и неуверенные движения могли запросто привести к порезу, но сосредоточенность, с которой она старалась сделать всё аккуратно, напоминала мне младшего сводного брата, когда мы вместе пытались устроить сюрприз родителям и приготовить ужин.

— Сань, ты бы положила помидор срезом вниз и остаток дорезала полукругами, — посоветовал я как можно мягче. Огненная подруга моя могла и вспылить.

— Тогда половина будет кружочками, а другая не пойми какая. Некрасиво же.

— Их на сковородку всё равно, я разложу как надо. Боюсь, что иначе ты порежешься, если нож соскочит.

— Я и сама боюсь, — она с облегчением переложила помидор и всё же успешно завершила свой маленький подвиг. — Вот кому скажи, что у меня сложности с нарезкой — не поверят же. Или засмеют.

— Кому какое дело? Думаешь, каждый человек — почти шеф-повар? Я знаю мужиков, которые макароны варить не умеют. И ничего, спокойно живут.

— Так, то мужчины!

— И что? У мамы моей никогда не выходило варить варенье. Фруктов вокруг полно — а она только и делает, что их сушит, да компоты крутит. Её все соседки по очереди учили. Бесполезно! Представляешь? — оставив омлет доходить, я скинул посуду в мойку и принялся вытирать стол, пока Сашка смотрела на меня изучающе. Пришлось забрать у неё из рук нож и вопросительно глянуть. — Ты чего?

— Пытаюсь представить её, твою маму.

— Ну ты же видела фото.

— Ага. Но это не то. Ты столько о ней рассказывал, и мне кажется, что вы совершенно непохожи. Почему, интересно?

— Во мне не только её кровь, Сашуль.

— Фара?

— А? — я вытер руки, проверил омлет и уж было собрался доставать тарелки, но лисичка поймала мою руку и точно так же, как ночью, крепко прижалась.

Из нас двоих в основном только Саша и проявляла тактильность: когда мы что-то делали вместе, как бы невзначай касалась то моей руки, то ноги, обнимала, хватала ладонь, если пугалась неожиданного момента в фильме. Как-то раз я даже спросил, зачем она это делает. Ответ был предельно прост: привычка. Лисичка действительно всегда была открыта к телесному контакту со всеми, с кем общалась, но мне казалось, что есть в этом что-то не очень здоровое, неправильное. Похожее на желание убедиться в том, что её замечают, заявление о себе, о доступности — в надежде быть принятой и получить долю внимания.

Мне же всегда было сложно принимать её прикосновения и ещё сложнее — отвечать. У нас в семье физический контакт чаще заменялся разговорами, взглядами и улыбками. И я всё ещё считаю, что это гораздо важнее. Но с Сашей пришлось научиться признавать и другую сторону, и даже стараться прикасаться к ней, когда того требует ситуация, подсказывает логика и она сама.

— Научи меня готовить хоть что-нибудь. Чтобы я не чувствовала дурацкую женскую никчёмность в себе.

— Эй! Мы договорились на серьёзный разговор после еды, а то весь аппетит пропадёт. Ну? — собравшись с силами, что всегда давалось мне тяжело, я пошёл на тактильный контакт и погладил Саньку по голове. Всё-таки основная её беда — отношения с парнями. Страдалица.

— Угу.

Вопреки ожиданиям после завтрака Саша сделала вид, что ни о чём не собиралась разговаривать. Мы привели кухню в порядок, сделали заказ на обед и ужин, чтобы не заморачиваться готовкой — лисичке хватило утра — и принялись выбирать фильм. Хотелось чего-то новогоднего, так что поспорив какое-то время, пришлось сойтись на нескольких удобоваримых вариантах. Сначала Саня хотела включить «Хранители снов», потому что я был категорически против «Гарри Поттера» и «Властелина колец», потом согласилась на просмотр «Хроник Нарнии», но внезапно на глаза нам попались «Неспящие в Сиэтле», и вопрос тут же оказался закрытым.

За окном разыгралась настоящая буря, и прохожие пропали окончательно. Я ждал, пока Сашка переоденется во что-то более удобное, чем футболка, и стоял у окна. День не очень напоминал день, скорее предвечерний сумрак. В голове мелькали обрывки сна, а вместе с ними детские воспоминания. Мне казалось, что я уже давно пережил и обиды, и тревоги, и даже страхи того времени. Разобрался, принял и простил. Но боль всё ещё сидела глубоко внутри, и как с ней нужно было бороться — никто бы не смог подсказать, кроме специалиста. Я сменил их штук пять за последние несколько лет. И пока решил сделать перерыв — устал от самокопания и бесконечных «проработок».

Раз за разом доктора предлагали медикаменты, гормональные препараты — вот чудеса! — при нормальных анализах, и не обещали ничего. Совсем. Собственно, именно такой результат я и получал. Вымотанный, униженный и с опущенными руками возвращался к одному и тому же — к самому себе. И не хотел больше тревожить внутреннего малыша Федю. Да, меня ведь зовут Фёдор, только мать настояла на любимом ею варианте — Фархад. И он действительно ближе моей душе, чем всё прочее. Вот только тот маленький мальчик…

— Фара, — Сашулька отвлекла меня от мрачных раздумий, ворвавшись в комнату с бутылкой вина, — я тут нашла кое-что… Откроем?

— Ты же переодеться хотела? — с удивлением я понял, что она и не думала сменить мятую футболку на что-то приличное.

— Да какое переодеться! У тебя же целый винный погреб в стенном шкафу.

— Одежда не в коридоре, вообще-то, — усмехнулся я. Вот пройдоха, ничего не изменилось в ней с момента нашего знакомства.

— Ой! Не нуди. Эту бутылку я тебе когда дарила? А? Лет пять назад, когда ты сюда переехал. Это обидно, уважаемый Фархад Александрович.

— Фархаджун, так-то. Я набивал ей цену. Вино с годами только лучше становится.

— Считай, что теперь внутри нечто бесценное. И открой, пожалуйста, — она улыбнулась лукаво и протянула мне бутылку. — А я пока принесу бокалы и что там надо?

— Штопор.

Таким простым способом мы продолжили наш день бутылкой хорошего красного вина приличной выдержки, распитой под завывание ветра и кадры старого фильма. Саша устроилась в противоположном конце дивана, сплетя свои ножки с моими, и наблюдала за движением на экране. Я же не горел желанием погружаться в фильм, так что лежал с книгой в руках и по большей части просто слушал. Бархат вина благородно ложился на язык, раскрываясь ярким виноградным букетом и напоминая о семье. Отчим пил только красное, домашнее, которое делал сам. На просвет оно всегда казалось мне похожим на жидкий драгоценный гранат, как те камни, что носила мама по праздникам. От удовольствия я прикрыл глаза и тут же получил лёгкий пинок от Сашки.

— Эй! Ты спишь?

— Нет же. Просто наслаждаюсь.

— Но ты не смотришь!

— Я слушаю и читаю.

— Гай Юлий Цезарь какой-то, — язвила лисичка, определённо требуя внимания и включённости.

— Да мы смотрели его раз сто уже!

— Но ты ведь согласился!

— У меня не было выбора, — улыбнулся я и рассмеялся, когда Сашулька обиженно показала язык. — Не сердись, мы вместе, и я в теме.

— Ну конечно! Не дам тебе вина больше, чтобы знал, как вредничать, — она отхлебнула прямо из горла и уставилась в экран.

— Вредничаешь сегодня исключительно ты, лиса-краса.

— Ну всё! Это война! Спасайся! Птиц из Ферганской долины! — с боевым воплем Сашка бросилась на меня, умудряясь при этом держать в руке бутылку.

— Погоди! Нельзя нападать на безоружных, — я отбросил книгу на пол и приготовился ловить лисичку, заодно используя подушку как щит.

— А мой враг хитёр! — она притормозила, чуть не свалившись с дивана, и встала во весь рост. — Сдавайся! Или будешь брошен в темницу!

— Помилуйте, агрессор. Я вам что-нибудь приятное сделаю.

— Заманчиво, — Сашка хмыкнула и состроила суровое лицо, едва сдерживая улыбку. — Например?

— Да вот уже — книгу отложил! — и аккурат в этот самый момент в дверь позвонили. Я вскочил, подхватил лисичку и опустил на диван. — Еды принесу! Вот и приятное.

Пять секунд спустя меня в комнате уже не было, чтобы Сашулька не успела догнать, а она могла устроить и такое. Огонёк. Курьер вручил два огромных пакета, с коими я и побрёл на кухню, где в дверях уже стояла моя подруга, уперев руки в бока.

— Сражение не окончено! — крикнула она и выставила перед собой совершенно пустую бутылку на манер ружья.

— У меня припасы! Обед же…

— По расписанию, — сдалась Сашка рассмеявшись. — Ты голоден?

— Не очень. А тебе надо поесть. Выдула всю бутылку.

— Одна не буду. Давай откроем ещё вина и поедим?

— Время, — я оглянулся на часы, — почти одиннадцать. Саша-а-а! А ужинать будем в два?

— Да хоть в три! Гулять так гулять.

Я вздохнул украдкой и всё же проник на кухню, где мы вместе разобрали пакеты. Сашулька стремилась напиться — знак нехороший и тревожный, но тогда проще вывести её на откровенный разговор. Обычно таких мер не требовалось, — она вообще мало что от меня скрывала, а если и недоговаривала, то потом всё равно сдавалась. Бедняга… Случилось, видимо, нечто серьёзное.

Она деловито расставила лоточки с едой — мы заказали роллы, по какой-то причине пончики и осетинский пирог, и это только обед — уселась напротив меня, хищно взглянула на бутылку колы, потом на вино, и снова на колу. Пришлось открыть всё и наполнить бокалы.

— За выходной? — наигранно бодро улыбнулась Сашка и подняла вино, блеснув стеклом бокала в тусклом свете.

— За нас, лисичка.

Каждый раз я удивлялся, как в неё помещается столько еды и напитков! Санька ела больше меня, но за время нашей дружбы прибавила, может, только пару килограммов, став чуть более округло-женственной. Наверняка всё дело в её активной натуре — еда сгорает, не успев превратиться в жир и мышцы, так что лисичка для своего среднего роста была идеально сложена, хотя постоянно критически осматривала бока и ноги на предмет лишних сантиметров и ещё более усиленно занималась в зале.

Подхватывая палочками ролл, она быстро подносила его ко рту, тут же хватаясь за кусок пирога, запивала всё это вином, потом колой и с тоской смотрела на пончики, покрытые разноцветной глазурью. Мне же есть не хотелось вовсе, так что я потягивал вино и наблюдал. Импульсивность, переменчивость, частенько грубость и категоричность — отличали Сашку ото всех прочих моих знакомых как женщин, так и мужчин. Она всегда была слишком яркой и заметной, чем раздражала многих, а меня — привлекала, в большей степени потому, что сам я старался оставаться в тени и вести себя тихо, вежливо и этично. Да и цели выделиться никогда не имел. Но лисичка…

Что лет пять назад, что сейчас, ей требовалось одно — безоговорочное внимание и признание собственной персоны. Она хотела быть значимой, хотела, чтобы о ней говорили, будто пила колодезную воду — наслаждалась взглядами, пересудами и, конечно, мужчинами. Сашка довольно привлекательна — красивые волосы, ладная фигурка, горящие глаза (именно так! особенно если она что-то задумала, можно без проблем рассмотреть настоящий блеск), те самые, едва заметные веснушки на аккуратных скулах, превращающихся в персиковые бочки́ при улыбке. Я невольно принялся рассматривать её, следуя за собственным описанием. Загар ещё не сошёл — лисичка полтора месяца назад вернулась из отпуска — так что кожа имела приятный нежно-бронзовый оттенок, удивительно гармонично сочетающийся с цветом волос и глаз. Она облизнула губы и приложилась к бокалу.

«Интересно, — подумалось мне тут же, — а какие её губы на ощупь. Мягкие, гладкие, шероховатые?»

Бледно-розовые. Нет. Странного цвета, ближе к телесному? Цвет не влияет на фактуру. И всё же мне было дико интересно — какие они. Я бы с радостью иррационального трепета прикоснулся к ним подушечками пальцев, едва-едва, осторожно. Сначала к самому центру нижней губы, чуть более объёмной, чем верхняя, провёл бы влево, потом вправо. Медленно-медленно, чтобы Саша почти ничего не чувствовала. И если бы она позволила, то…

— Фар! — вмешалась в ход мыслей лисичка. — Ты в порядке?

— А… я… — пришлось срочно отвести взгляд, как воришке, пойманному с поличным. — Да.

— Со мной что-то не так?

— Просто… — в солнечном сплетении нечто будто бы замкнуло, поднялось и не давало дышать. — Задумался.

— Точно! Фархад! Мы не поставили фильм на паузу! — не к месту, что вполне походило на некоторый уровень опьянения, выпалила Саша и хотела было встать, но я успел её остановить.

— Перемотаем. Ешь… Не спеши.

— А ты?

— Не голоден ещё.

— Эх… Фарик-Фарик… И чего ты семью себе не заведёшь?

— Это ты к чему сейчас?

— Просто… Смотрю на твою кухню — чисто, красиво. Готовишь! И работаешь ещё. Зарабатываешь неплохо. И всё один…

— Сань, ну ты же знаешь.

— Знаю! Но не могу поверить…

— Погоди.

Кажется, Сашулька выпила слишком много и её понесло в несусветные дали. Строить завиральные теории, выдавая желаемое за действительное, сплетни за правду, а выдумки за несуществующее прошлое, — было любимым делом лисички после контрольной дозы алкоголя. Так что я решил утащить её от бутылки, дабы не вышло чего худого.

— Пойдём досмотрим «Неспящих» всё же, а? — я встал и первым делом убрал со стола вино.

— Точно. И ты мне всё расскажешь?

— Конечно.

— И про Сёму? — Сашка повисла на моей руке, и я сумел различить пьяно-расширенные зрачки, почти полностью скрывающие радужку. Неплохо.

— Можно и про него.

— Так это правда? Самая настоящая?

— Сашуль. Ты пьяна. Если расскажу — назавтра и не вспомнишь. Давай я тебе потом…

— О… Точно. Фара? — она заглянула мне в глаза и опасно отклонилась назад рядом с диваном. Но я не пошевелился, чтобы удержать. — А можно, как раньше? Спрячешь меня?

Спрятать… Случайно вырвался небольшой вздох — сколько часов мы провели непозволительно близко друг к другу, когда лисичке требовалась не просто поддержка, а молчаливое присутствие, убежище даже. Я перемахнул через спинку и устроился, облокотившись на мягкие подушки спиной. Санька последовала моему примеру, но села так, чтобы я мог обнять её ногами. Подобрала колени ближе и ухватила их. От неё шёл жар и пахло вином, и я был бы рад, если бы она не прижималась ко мне так сильно.

— Лисичка? — я положил голову ей на плечо.

— Фарик… Я таких дел натворила…

— Ну-ка?

— Решила проверить Макса с Игорем. Ну сколько можно встречаться просто так? Мы застряли.

— Я бы спросил — сколько можно встречаться сразу с двумя?

— Ты же понимаешь, ну… Мне нужна подстраховка! Я не могу быть долго одна и не хочу кого-то срочно искать, если…

— Саш, быть одной — это нормально. Ты не думала об этом?

— Нет. Даже не хочу. Я не хочу, как… — она замолчала и стиснула моё колено. — Прости.

— Забей. Так что случилось?

— Мне скоро тридцать! Только не говори, что ещё уйма лет. Они быстро пройдут. И я, в общем-то, должна думать о чём-то серьёзном. Вот и сказала каждому, что беременна.

— Санька! Да ты что? Зачем же… Или это правда?

— Ну какая правда, Фар. Я пока не хочу. У меня защита! Ого-го! — она откинулась на меня, придавив своим весом, и я немного задохнулся от сильного удара в грудь. Или не от него вовсе. Чувство непонятного стеснения, даже смущения, застилало и фильм, бессмысленно маячивший на экране, и беглые прикосновения Сашки, ставшие из-за щекотливой темы ещё более хаотичными. — Хотела посмотреть на реакцию. Всякое ведь бывает в жизни! Я должна быть уверена, что рядом со мной адекватный мужчина, что я могу на него положиться и всё такое…

— Это ведь шоковая терапия. Не факт, что реакция совпадёт с реальными мыслями и действиями в реальной ситуации.

— Ты нудишь…

— Стараюсь рассуждать логично и хладнокровно. А ты поступила как подросток. Правда…

— Вот! Если бы тебе так девушка… Фара! Ты заставляешь меня говорить обидное.

— Сашуль, мы сейчас о тебе… Продолжай, — несколько секунд я потратил на то, чтобы настроиться, и всё же заключил её в замок из собственных рук. Она тихонечко вздохнула и расслабившись, оплела мои ладони.

— В общем, Макс сказал, что оплатит аборт и всё, что нужно, только детей нам ещё рано. И озадачился, как так вышло. Даже не спросил меня — хочу ли я избавиться от ребёнка или нет. Представляешь? Вот так хладнокровно, как ты, — давай, делай. Как я ругалась… Боже мой. Сейчас ужасно стыдно. Но как доверять тому, кто плюёт на тебя? А?

— Его можно понять, вообще-то. И в какой-то степени Макс прав. Ну а Игорь?

— Задумался, удивился… Всё спрашивал, как я себя чувствую. И усадил говорить, мол, как мы поступим в сложившейся ситуации. Расписал все варианты, предложил подумать, если я не могу сразу принять решение. А потом выдал: если я не против, то он хотел бы оставить ребёнка! Ты представляешь⁈ Фара! Оставить!

— И что? Это ведь ни о чём не говорит.

— Как? — она попыталась запрокинуть голову, чтобы увидеть моё лицо, но ничего не вышло. Так что её лоб просто подпёр мой подбородок. Пришлось осторожно подвинуться.

— Да вот так. Если он так просто согласился, то, скорее всего, не понимает, что такое незапланированный ребёнок и ребёнок вообще. Это колоссальная ответственность, финансовые вложения и перестройка семьи и формата отношений. Сужу по брату и знакомым. Многие крепкие пары еле выдерживают период младенчества, особенно если не всё идёт гладко. И они готовились, планировали! Понимаешь? А Игорь… Это эмоции, наверное. Или попытка удержать тебя.

— Ну нет! Всё ведь может быть иначе.

— Может, почему нет? Но я бы на твоём месте не стал принимать результаты этого дикого эксперимента как руководство к действию.

— До чего ж ты правильный и нудный, — буркнула Санька, пытаясь вывернуться так, чтобы чуть ли не влезть в меня.

— Рассуждаю холодной головой. Мне, слава Богу, ни Макс, ни Игорь не нравятся ни капли.

— Фу.

— Ну а что ты хотела услышать? Что я встану на чью-то сторону?

— На мою.

— А какая твоя сторона, Саш?

— Не знаю. Ты посеял во мне сомнения.

— Просто призываю не делать поспешных выводов.

— Но я же поругалась с Максом. И он написал вчера, что хочет сделать перерыв в отношениях!

— Так вот оно что…

— Фар…

— Ну-ну, только не плачь, ладно? Ты уже не маленькая девочка. Сама натворила дел… А не хочешь всё же сделать перерыв во всех своих отношениях? Отдохнуть. Разобраться. Лисичка?

В ответ она пожала плечами и ткнулась носиком в мою шею. Щекотно и так близко, непривычно близко, хотя не в первый раз. Но сейчас ощущение интимности момента на границе с дружескими прикосновениями не покидало меня. Мурашки спустились с шеи к груди и животу, так что дыхание непроизвольно задержалось. Никогда раньше такого со мной не случалось. А Саша, как назло, принялась напевать что-то шёпотом и тихонечко всхлипывать.

— Вдруг я их обоих люблю? Ну или кого-то одного. Макса, например… А он возьмёт и не вернётся?

— Саша… — сделав над собой усилие, в очередной раз за сегодняшний день, я выдавил слова, которые должен был сказать легко и непринуждённо. — Если бы ты их любила, то не стала бы встречаться сразу с двумя и обманом узнавать о чувствах.

— Может, я не способна любить? И мне что, быть одной?

— Ты не останешься одна, лисичка… Лисичка… — добавил я шёпотом, поражаясь своим чувствам. Беспредельная нежность, похожая на белые цветы хлопка, с которыми я играл в детстве, сделала и всего меня невесомым. И это было действительно так: лёгкие руки, неощутимые ноги, голова словно воздушный шарик, и только тяжесть в сердце и… — Я сейчас, прости.

Кое-как выбравшись из-под Сашки, я перемахнул через диван, свалив на ходу пару подушек, и выскочил на кухню. К окну. К свежести метели и зимнего дня. Дня! Всё ещё был день, а мне думалось, что давно уже ночь. Внутри — так точно. Чуждые, возмутительно жестокие чувства терзали, и я не находил им названия, не мог провести параллели ни с чем из того, что когда-либо испытывал. Похоже на жажду и голод одновременно, на потребность… Нет. Необходимость. Всё же… Не было такого слова в моём лексиконе, чтобы обозначить состояние. Как если бы я увидел мать после разлуки, но на самом деле это не была бы она. Её воплощение, ничем не похожее, кроме как внутренним светом, который всегда согревал меня. А дальше, за этим чувством ползло нечто плоское, широкое и очень горячее, растекалось во мне, как лава, и при одной только мысли о Саше, надувалось огненным пузырём и лопалось. Жгло. Ужасно больно жгло то в сердце, то в местах иных — для себя я давно принял решение забыть названия. Я хотел смириться! Направляемый гордыней и её подельником-страхом, терпеливо оставлял всё как есть, не двигался ни в одну из сторон. Потому что так проще! Понятнее!

Поначалу, когда пришло понимание, что отвратительное слово фригидность — это не насмешка, а моя реальность, я бунтовал. Настолько, что изводил мать десятками вариантов лечения, но когда дело дошло до практики — сдулся. Не смог противостоять полезшим из меня страшным травмам. Это было выше моих сил, выше сил семьи (хотя я и сейчас уверен — они бы сдюжили). Так что терапия и обследования оказались брошенными. Торжество! Именно его я испытывал в попытках доказать природе и самому себе, что справлюсь и так.

Не справился. Ни за год, ни за второй. С юношеской безуминкой и отвоёванной у матери с отчимом свободой — попробовал даже отношения с парнем. Думал, что раз уж как положено не тянусь к женщинам, то… Кроме отвращения и ужаса собственного отчаяния — не испытал ничего. Нет, моя проблема заключалась вовсе не в смене полюсов. Она была и остаётся гораздо глубже. И сейчас я всё ещё не хотел срывать с неё покровы. Я не готов исцеляться. Во всяком случае не ценой дружбы с Сашей.

Мысль о возникновении обычного физического желания претила мне. За эти годы убеждённость в сальности и отвратительности того, что по идее вполне естественно и даже необходимо, — была оплотом моего спасения и здравого ума. Хотя теперь я уже не думал о собственном психическом здоровье. Ноющее тело и необъяснимая боль в его членах твердили только одно — что разум перестал руководить, перестал быть единственным и главным диктатором. Теперь их двое. Как минимум. Сердце… Оно билось загнанной заячьей пружинкой, трепыхалось, готовое то ли остановиться, то ли превысить все возможные скорости.

— Фара? — послышался от двери взволнованный голосок Сашульки. Как хорошо, что она достаточно пьяна! — Ты что?

— Живот болит, — буркнул я, пытаясь не выдавать эмоции. Живот ведь действительно поднывал.

— А чего ж ты на кухню побежал тогда? Туалет в другой стороне, — невозмутимо продолжала она давить.

— Хотел сначала воды выпить.

— Таблетки? Точно! Найти?

— Если несложно, — выдохнул я, осторожно пробираясь к выходу.

— Это всё потому, что ты толком ничего не ел, а только пил… Конечно! Что встал? — Сашка отвлеклась от поиска таблеток в коробке, которую уже успела вытащить с полки, и оглянулась на меня. — Иди! Потом вернёшься и выпьешь.

— Спасибо, — бросил я быстро и тут же исчез в коридоре. Пришлось действительно запереться в туалете.

Мне казалось, будто я только вчера родился и впервые вижу этот мир. И не просто вижу, а чувствую. Ручка на двери была обжигающе ледяной, свет слишком ярким, а я сам — совершенно чужеродным. Босые ноги неприятно покалывал коврик, хотя раньше его мягкость мимолётно радовала, одаривая приятной щекоткой. С ужасом рисовался в голове весь остальной день: как провести его рядом с Сашей и не выдать себя, как вернуться в спокойное состояние и не позволить новым ощущениям забрать тело?

За дверью послышались осторожные шаги. Санька. Я только представил её, даже не рассмотрел в призрачном образе детали, как в солнечное сплетение кольнуло, и лёгкая дрожь мгновенно пронеслась от этой точки к голове и ногам. Внутри разлилось тепло. Незнакомое, другое. И мне нестерпимо захотелось обнять лисичку, запутаться в её мягких, длинных волосах и дышать одним воздухом. Может, это поспособствовало бы успокоению?

— Фарик? Ты в порядке? — осторожно проговорила она.

— Ага, вроде отпустило, — соврал я так откровенно и топорно, что спасало от разоблачения только отсутствие прямого взгляда.

— А я таблетки нашла, но их же с вином нельзя? Да? Фар?

— Нельзя. Да. Но мне нормально.

— Выйдешь?

— Минутку.

— На улице такая метель… И мы весь фильм пропустили, наверное… Фархад?

Я упёрся лбом в дверь и думал: как себя вести, что делать, как справляться? Если это именно оно — желание , то нужно уметь им управлять. Никто не бежит в постель при первых позывах. Или это не они? Что это? Сашулька и раньше будила во мне желание посочувствовать, обнять, проявить заботу. И в сердце всегда было тепло, когда она рядом. Сейчас же на это наложилось нечто смутное и оттого казавшееся нездоровым.

— Фара?

— Иду.

Медленно я повернул замок и опустил ручку. Саня сидела на полу, ровно напротив, уложив руки на колени, а голову сверху.

— Эй, — позвал я осторожно.

— Ты меня напугал.

— Прости. Но мне, правда, стало нехорошо.

Она всхлипнула. Так неожиданно и глухо, что я позабыл обо всём, будто упавший в сугроб. Голова стала ясной-ясной, звеняще чистой и совершенно пустой. Этот звук, который от Саньки невозможно было дождаться, поднял рубильник, и я снова вернулся к себе, опустился на колени рядом с ней и ласково погладил по волосам, почти сбросившим оковы широкой резинки.

— Лисичка, ну ты что?

— Ничего! Даже тебе от меня плохо! Вот что…

— Не говори ерунды, — слабо откликнулся я. Она, конечно, говорила совершенно о другом, но невольно попала в точку. Только бы не вернулось то разорванное состояние. Не сейчас. — Нет никакой связи… Саш?

— Что мне делать, Фар? Ну что?

— Для начала пойти и досмотреть фильм. Как считаешь?

— Наверное. Я пока искала тебе таблетки, — с этими словами Сашулька протянула мне пачку активированного угля и взглянула заплаканными глазами, — нашла початую бутылку коньяка.

— Вот ты дурочка, а! Решила провести весь день в пьяном сне? И чтобы я был нянечкой? Безобразница…

— Когда ты так говоришь, мне ужасно стыдно, — совершенно серьёзно отреагировала лисичка, хотя я шутил и даже немного улыбался.

— Пойдём.

— Укроешь меня пледом? Как всегда? Пожалуйста…

— Укрою и посижу рядом. Можешь и поплакать на моём плече. Это ведь всё равно останется между нами.

— Я люблю тебя, Фар! Ты самый лучший друг на свете, правда-правда!

— Знаю, Сашуль. Знаю…

Она сейчас была похожа на обиженную миром девочку, которой или платья красивого не досталось, или у которой кукла сломалась. Я помог ей встать и довёл до комнаты. Похоже, коньяк Сашка допила весь — в бутылке оставалось грамм сто — этого вполне хватило. Укладывать лисичку не пришлось: ноги её плохо слушались, так что обмякшим телом она упала на диван и уставилась в экран телевизора, где всё ещё разыгрывали свою историю «неспящие». Завернув подругу в огромный пушистый плед, спокойно вмещавший нас двоих, я присел рядом на пол так, чтобы она могла запутываться пальчиками в моих волосах — как и всегда. Только сейчас мне показались все эти привычные мелочи довольно странными для дружеских отношений.

Мы с Сашей были непозволительно близки для людей взрослых и разнополых, не связанных ни узами брака, ни родственными. Я словно взглянул на нас со стороны и ужаснулся тому, чего никогда не замечал. И тут же получил догадку, больно ударившую в висок, совсем как выстрел самоубийцы: лисичка была со мной так откровенна и близка только потому, что чувствовала себя в безопасности! Мне не было нужды посягать ни на её тело, ни на романтические чувства. Хотя, в общем-то, отсутствие тяги к телу никак не исключает прочих платонических историй. Но Саша! Она доверяла мне, знала, что черта никогда не будет пересечена, и могла быть собой, могла получать то, чего ей не хватало там, во внешнем мире, слишком жестоком к таким, как мы.

Всё перевернулось. Почему сейчас?

«А если бы с тобой что-нибудь случилось? Если бы я не смог тебя найти?» — донеслось с экрана. Я невольно вздрогнул, выцепив эту фразу и не услышав всё остальное. Зато вспомнил ещё одну, звучавшую в самом начале и задающую тему всему фильму: «Мы принимаем тысячи решений, которые ничего не значат, а какой-то случай может перевернуть жизнь».

Сашулькина рука соскользнула на плечо — уснула. Пьяный сон самый нехороший, после него нет ни ощущения свежести, ни восстановления. Она проснётся довольно скоро, такое уже бывало, и весь вечер просидит грустная. Станет отказываться от еды и от разговоров и, может, слишком рано отправится домой.

Положив голову на диван так близко от Саши, как только мог, я принялся рассматривать её спокойное личико. Если бы она могла успокоиться и перестать бояться быть одной, без мужчины. Куда заведёт её стремление обязательно кого-то любить и быть любимой? Раньше она болела идеей найти себе самого крутого парня в университете, потом хотела какого-то особенного, чтобы «не хуже, чем у других», позже, когда все её подружки начали повально выходить замуж, Саня притихла. Послушно ходила на свадьбы в потрясающих платьях, дарила дорогие подарки и даже с радостью становилась крёстной новорождённых членов общества. Так продолжалось года два или три. Но всё ожидаемо сломалось.

Тогда она встречалась с мужчиной постарше, была влюблена без памяти и послушно ждала предложения, оставаясь последней незамужней из своей девичьей компании. Но ничего так и не случилось. Открылась неприятная правда, на которую ей многие намекали, — мужчина оказался безнадёжно женат и не собирался делать из Сашульки очередной вариант нагрузки. Ему было достаточно её молодости и непритязательности. Кто знает, может, он и любил, только по-своему.

После этого она резко изменилась. Разорвала множество дружеских связей и нырнула в болото поиска настоящего мужчины. И в каждом! Абсолютно в каждом пыталась рассмотреть будущего мужа. Горела этими мыслями. И постоянно разочаровывалась. С болью я вспоминал наши совместные вечера, когда она так же, как и сегодня, напивалась и несла всякий бред по полночи, выливая переживания и страдания. Я слушал. Не утешал и не жалел, а сочувствовал, пытаясь вместе с ней найти выход, объяснить происходящее и ненавязчиво давал советы, желая только одного — чтобы она успокоилась и прекратила растрачивать себя попусту. Но Саша — это Саша. Упрямство родилось вперёд неё, и я ничего с этим не мог сделать. Ни тогда, ни сейчас.

Веки у лисички припухли, отчего она показалась мне трогательно-беззащитной, беспокойно посапывая так привычно близко, но вместе с тем — совершенно по-новому. Я ведь и раньше замечал все эти мелочи, делающие её не такой, как все остальные. Имеющие значения только для меня и ни для кого больше. Существовал ли ещё человек, которому нравились бы задорные солнечные морщинки, собиравшиеся в уголках Сашиных глаз, когда она смеялась или строила шутливо-строгое лицо? Да разве могло кому-нибудь доставлять удовольствие складывать её вещи, разбросанные по комнате в спешке? Или помогать доставать из спутанных волос резинку, намертво засевшую в густом хвосте? Или постоянно слушать о перипетиях сложных любовных треугольников? А как чудесно она злилась, отстаивая своё мнение, зачастую очевидно-ошибочное? Меня никогда это не раздражало, равно, как и её несносные привычки бросать кружки где попало, не надевать тапочки после душа и забывать расчёску на краю раковины. И даже не смущал и не пугал шрам, которого Сашка стеснялась, как самого жуткого уродства.

Может, это потому, что я прекрасно помнил, как она его получила. Осторожно, дабы не разбудить лисичку, моя рука убрала волосы с её шеи и обнажила длинную белёсую полосу за ухом, уходящую к плечу. Случилось это три года назад. Саша позвонила мне ранним утром — я только выдвигался на работу. Позвонила в слезах и еле смогла что-то объяснить. Единственное понятное изо всего потока слов было одно — больница. С трудом я выяснил адрес, по которому её везла скорая, и отправился туда же.

В приёмном покое, куда мы добрались одновременно, выяснилось следующее: как обычно утром лисичка бежала в спортзал, но перед самым входом её сбил самокатчик. Они оба, конечно же, полетели на землю, а Сашулька распорола шею о какую-то неизвестную железку, то ли от самоката, то ли ещё от чего. Количество крови и ушибы по всему телу напугали её до полусмерти, она боялась, что на шее задеты важные сосуды, и тряслась от страха.

Зрелище, конечно, было ужасающим: разбитая, грязная, рыдающая Санька. Одежда пропиталась кровью, на шее временная повязка и что-то ещё, сооружённое врачами скорой. Спутанные волосы, потерянный взгляд. Меня, как единственного, кто мог добиться хоть чего-то от лисички, везде таскали вместе с ней. На самом деле, тот день оказался для неё счастливым — всего несколько сантиметров в сторону, и ничто бы уже не спасло. А так обошлось множеством швов и довольно болезненным периодом заживления. На перевязки мы тоже ходили вместе — у Саши не хватало сил делать это самостоятельно. Она боялась боли и вида раны, который, действительно, был далёк от эстетичного.

Тогда я практически поселился у неё. И это было чудесное время: тихие вечера за просмотром фильмов или спокойными прогулками (Саня пугалась любого шума и даже по тротуару ходила с оглядкой), пару раз мы выбирались к пруду недалеко от дома, сидели на берегу, пили кофе из термоса и болтали о всякой ерунде, как старые добрые друзья. Приезжала её мама, и мы вместе заготовили впрок домашних полуфабрикатов, при моральной поддержке Сашули, конечно.

И вид этого шрама напоминал мне обо всём том тепле, что осталось в сердце. Правда, сегодня я взглянул на прошлое иначе: со стороны могло показаться, что мы связаны вовсе не своеобразным товариществом. И, наверное, подсознательно стремление к душевной близости делало нас нездорово близкими. Не совсем друзьями, но и не парой. Теперь я понимал, почему многие из знакомых и родных, особенно со стороны Саши, осуждали нашу дружбу и постоянно призывали закончить это безобразие. Между мужчиной и женщиной возможны ли отношения, не опошленные желанием получать чуть больше, чем просто общение?

До тех пор, пока во мне не случилась перемена, — я мог бы сказать, что да. Возможны. Но в эту минуту сорняк сомнений заглушал все прочие разумные доводы. Прикосновения к Сашиному шраму и тёплой коже дарили сумасшедшее удовольствие, о котором я и не знал раньше. В общем-то, я ничего не знал о чувственных наслаждениях. Моя подружка-лисичка вдруг превратилась в объект получения новых, неизвестных ощущений.

Рука остановилась, замерев там, где билась напряжённая венка. И я понял, что не должен так думать о Сашульке. Не должен использовать её, особенно сейчас, когда она так беззащитна. И если уж что-то действительно во мне стало меняться, то скорее нужно обратиться за помощью к докторам или честно рассказать близким. Но это желание ещё раз прикоснуться, провести подушечками пальцев от ушка вниз, улечься рядом, как и всегда, быть оплотом спокойствия и безопасности… Как можно отказаться? Ранив при этом человека, который принимал меня как есть, без осуждения, негодования и попыток вылечить? Как это сделать?

А в том, что придётся отказаться, я уже не сомневался. Особенно после того, как внутри всё вспыхнуло и словно закипело. Разве просил я о таких переменах? Нет! Смирился, давно смирился. Мне нравилась моя жизнь такой, какой она была. Без тяжести внизу живота, которая снова вернулась, без жара в груди и едва дрожащих, потных ладоней. Сашка… Я уткнулся носом в её плечико, прикрытое мягким, пушистым пледом, кстати, она же его мне и подарила.

— Лисичка, — беззвучно выдохнул я, обжигая себя собственным дыханием.

И безжалостно выжигало изнутри желание прикасаться к ней. Не так, как обычно, иначе, — без дружеских чувств. Без всего того, к чему мы оба успели привыкнуть. Если бы не моя особенность , то не быть нам друзьями никогда. Может, Саша и не взглянула бы на меня, как на мужчину, но я… Сто процентов нашёл бы себе место в списке её сердечных побед.

Откинувшись на диван так, чтобы не задевать Саньку, я с удивлением обнаружил на экране бегущие титры, и великолепная Селин Дион пела:

When I fall in love

It will be forever

Or I’ll never fall in love

In a restless world

Like this is

Love is ended before it’s begun

And too many

Moonlight kisses

Seem too cool in the warmth of the sun

When I give my heart

It will be completely

Or I’ll never give my heart

And the moment I can feel that you feel that way too

Is when I fall in love with you [1]

И только сейчас я вник в суть песни, понял, а не просто услышал слова, показавшиеся написанными именно для меня, для этого самого момента. Вдруг дружба, как хамелеон, изменилась и, бросив беглую тень, почудилась мне любовью. Той самой, на которую я не мог надеяться, связывая её не столько с душевными порывами, сколько с их продолжениями. Любил ли я Сашку? Да! Так же как и она меня, так же, как я думал, любил сводного брата, товарищей, родителей. Никакой разницы между этими чувствами словно бы и не было, пока не открылась другая сторона. Вернее, только-только намекнула на существование. Я будто бы стоял у помоста и видел кусочек костюма актёра, притаившегося за занавесом и готового вот-вот выйти на сцену!

Лисичка зашевелилась, что-то невнятно пробормотала, придвинулась к самому краю, свесив свою ладошку на моё плечо, и задышала в шею горячо и спокойно. Я не был уверен, что столь крепкий сон из-за алкоголя, скорее причиной тому — сложное эмоциональное состояние. Почти невесомым прикосновением пальцы прошлись по тёплой руке спящей подруги, и само это слово — подруга — стало неприятным, слишком грубым для наших отношений.

Я не знал, как стоило бы не теперь, а вообще, называть Саньку. Как не знал и то, что делать. Просыпаться она не торопилась, тогда как день уже начинал клониться к вечеру, и за окном расплывались послеполуденные сумерки. Мне вдруг захотелось выйти на улицу, прогуляться под падающим снегом и замёрзнуть на пронизывающем декабрьском ветру. И взять билеты на самолёт.

В Фергану! Домой. Подумать. Поговорить с мамой. Послушать речи отчима, всегда открывающие для меня кусочек мира.

Три тысячи километров от Москвы. И как тебя, Фархад, вообще занесло настолько далеко? Когда я задавал этот вопрос матери в шутку, получал такой же шутливый ответ — это наследственное. Ведь и она когда-то покинула родной город, выросшая в переулках Таганки [2] , ради большой мечты. Да так и осталась, согретая солнцем Ферганы, почти на другом конце света. Маленький, почти провинциальный город в сравнении с Москвой, он был и до сих пор оставался самой большой любовью мамы. Не пугала её ни сейсмичность, ни летний гармсиль [3] , от которого страдали все приезжие в той или иной степени. Да и приезжей она себя не чувствовала на тот момент — город почти полностью населяли русские. И после того как всё кардинально изменилось, после перестройки не только политической, но и физической (в моё детство в городе постоянно что-то происходило), мама не желала никуда уезжать, даже в Ташкент, где вырос отчим.

У нас есть квартира в самом городе, но последние лет двадцать семья постоянно живёт в предместье. И я прекрасно помню каждую трещинку на белёном заборе и керамические мозаичные узоры вокруг больших, резных, деревянных ворот. А за ними — уютный, тихий мирок. Когда мне было лет десять (в то время дом только купили и перестраивали), я воистину считал эти ворота порталом в другой мир, наподобие Нарнии, где королями были мама и отчим. Большой одноэтажный дом охраняли тутовые деревья и грецкий орех, один-единственный, высаженный прошлыми владельцами. И маленький я мечтал в его кроне выстроить себе домик, но добился только подвесных качелей. А на тутовнике мы с друзьями проводили бесконечные летние вечера, обливаясь соком от ягод и безнадёжно пачкая одежду.

Сейчас мама разбила огромный сад, который лучше бы назвать плантацией: виноград нескольких сортов, абрикосы, персики и цветы, уйма цветов, названий и не запомнить. И любовно оба они, небольшого росточка мать, извечно одетая в хлопковое цветастое платье, и высокий, теперь уже, наверное, окончательно поседевший отчим, называют наш дом не иначе как личной жемчужиной Солнечной Ферганы. Может быть, поэтому жаркое солнце, прогревающее солончаки и выжигающее асфальтированные улицы, самые нежные свои лучи относит в их сад.

Я вздохнул. Лучше прогулок по зимним улицам Москвы могут быть только прогулки по отчему саду или вылазки в долину, туда, куда не добираются туристы и даже местные. Получится ли взять билеты? Перед праздниками, когда многие едут домой, — вряд ли. Но попытаться стоит.

— О Боже, — пролепетала за спиной Сашулька. — Я что, спала?

— Да, — отозвался я не оборачиваясь. — Проспала весь фильм и могла бы дотянуть до ужина.

— В голове бетон, — буркнула она и слабо пошевелилась.

— А не надо было нагло допивать мой коньяк.

— Ты бы сам его не допил никогда.

— Тем лучше. Ну что, тебе полегчало?

— Не знаю. Кажусь себе набитой дурой. И не хочу домой. Фар?

— А?

— Можно я останусь у тебя до утра?

— Сама как думаешь?

— Ну скажи!

— Оставайся сколько захочешь. Только я завтра работаю.

— Из дома?

— Не-а. Поеду в офис. Так что…

— Я не стану задерживаться надолго. Правда. И обязательно приберусь перед уходом! — горячо заверила меня лисичка, хотя оба мы прекрасно знали, что её клятвенное «приберусь» никогда не имело ничего общего с понятием уборки.

— Саш, ты же знаешь, что можешь жить у меня хоть всю жизнь. Без уборки и всего остального. Если тебе так легче.

— Фарик… — она подобралась ко мне и обвила шею тёплыми руками, подарив пару секунд неземного блаженства, которое я тут же спрятал подальше. — Какой же ты хороший… Как подумаю, что мы могли бы не познакомиться…

— Ты бы нашла себе другого друга.

— Ну нет! Никого, хотя бы немного похожего на тебя, не было. И не будет уже. Мы слишком стары, — мелодраматично воскликнула Сашулька и смачно чмокнула меня в щеку, чуть не ускользнув с дивана.

— Старушенция, ужинать будешь? — пришлось рассмеяться мне как можно более беззаботно, чтобы поддержать и лёгкую атмосферу, и собственное душевное равновесие, снова качнувшееся не в ту сторону.

— Если только ты мне поведаешь о Сёме.

— Санька! Может, ты отправишься домой? В холодную тёмную квартиру к пустому холодильнику? — я поднялся и с укором взглянул на неё. Серьёзных разговоров на сегодня было достаточно, так мне казалось. Мне, но не лисичке.

— Ты ж обещал! — она тоже вскочила, и волосы её рассы́пались по плечам, укрыв тельце как накидкой.

— Не думаю, что время подходящее.

— Фархад! — Саша упёрла руки в бока и глянула на меня исподлобья. — Ты меня кормишь завтраками уже неизвестно сколько! Я рассказала тебе свою дурость, значит…

— Невыносимую подругу подарила мне судьба… За что?

— За всё хорошее, — парировала лисичка. — Пожалуйста… Я ведь знаю, по слухам, что случилось нечто крайне неприятное.

— Даже слухи? И откуда? — я направился на кухню, сопровождаемый всё ещё немного сонной Сашулькой. Мы принялись доставать еду из холодильника.

— У нас с тобой слишком много общих знакомых, Фарик. А у тебя ещё и недоброжелателей из-за Сёмы.

— Скорее не из-за него, — я закинул разогреваться рыбу с рисом. — Будешь стейк из форели?

— А? — она растерянно обернулась на меня, отрываясь от созерцания салатов. — Да. Буду. А из-за кого?

— Думаешь, многим приятно иметь в своём окружении такого, как я? Старые знакомые знают достаточно, чтобы опасаться моего нехорошего влияния.

— Скажи честно, у вас же с Сёмой ничего не было? Ну… В плане… Ужас какой, — зашептала лисичка себе под нос, — я и произнести-то это не могу.

— Не было ничего. Вообще, я честно думал, что мы просто друзья. А вот у Сёмы были другие на меня планы. Я и сам не ожидал, что он полезет со всякими непристойными предложениями. Так-то ведь по нему и не скажешь, да?.. Только как ты понимаешь, моя хорошая, — я достал рыбу и осторожно переложил в тарелку, — поверили тому, кто не вызывает подозрений.

— Ах вот почему тогда разразился какой-то скандал… Мне девчонки рассказывали, что между вами, ну, парнями, чуть ли не драка случилась…

— Ага… Не помню, по какому поводу мы собрались. Вроде как обычно, просто пообщаться. И как-то слово за слово… Сёма думал, что я его сдам. Только зачем мне это? Это ж я ему отказал, а открывать такие интимные подробности чьей-то жизни — не в моих правилах.

— Обиделся, наверное, — сдерживая улыбку, буркнула Сашка, наливая нам сок в бокалы. Мы сели за стол друг напротив друга и принялись потихоньку за еду.

— Ха-ха-ха, возможно. Было бы, действительно, смешно, если бы не было так грустно. Вспылил он из-за чьей-то дурацкой фразы, показался в ней скабрёзный намёк. Ну и, естественно, в светлой голове нашего двухполярного друга сложилась картинка — типа это я всем растрепал и теперь они подшучивать взялись… И пошло…

— Гадливо.

— Да.

— Почему ты мне сразу не сказал?

— Зачем?

— Я бы поддержала тебя.

— Саш, но ты ведь тоже, как и все остальные, думала обо мне именно так, как…

— Это было давно! У тебя не было девушек, ты не ходил на свидания… Мы все думали, что интересы твои совсем иные… — она поджала губы и спрятала взгляд.

— Хочешь честно? — я отложил вилку, выпил сок и тяжело вздохнул. Сложно признаваться в своих былых метаниях, которые сейчас казались безумными и грязными. — Был момент, когда я сам думал, что… Что сто́ит попробовать с парнем. Ну а вдруг? Тогда было бы хоть что-то ясно. Но нет, Саша. Я не такой. Мне неприятно даже думать, что я вообще решился… Хватило простой встречи, безо всякого там… А всё из-за моего неверия докторам.

— Я бы тоже не смогла поверить, правда… — лисичка всё ещё не смотрела на меня.

— Молодой был, глупый. Упрямый даже. Теперь-то… — я чуть было не сморозил глупость, так что пришлось срочно занять рот едой.

— Теперь? — Санька быстро глянула на меня и снова отвела взгляд. Мне стало нехорошо в груди. Неужели догадалась о чём-то?

— Смирился, — выдавил я и еле проглотил огромный кусок рыбы, почти не жуя.

— И всё равно не могу понять… Ладно, нет физического влечения, — тут щёки её покраснели. Надо же. Впервые так сильно. — Ну а чувства? Ты ведь можешь любить?

— А кому, Саш, нужен мужчина, который любит, и только? — выдал я с непонятной дрожью и ощутил слабость во всём теле. Тревожно защекотало в сердце, а желудок чуть сжался, напоминая мне о недавних переживаниях.

— Я… Мне… Мне сложно сказать… Но ведь любовь, отношения — это же не только постель?

— Не только. А как жить, Сашуль? Позволить девушке иметь любовника? Это же мучения для всех… Нельзя так с людьми.

— Фара?.. Ты любил, да?

— Если бы любил, ты бы знала.

Я нашёл в себе силы улыбнуться и получил в ответ грустную полуулыбку Саньки. Кажется, она пыталась выстроить какие-то параллели или получить от меня совет в своих сердечных делах, но убедилась в бессмысленности затеи. В молчании мы закончили ужин, убрали со стола и разошлись: Саша в душ, а я в гостиную. Пока в ванной шумела вода, моё одиночество разбавляла книга. В который уже раз я принимался за чтение «Котлована» Платонова, но так и не мог закончить. Всё время что-то мешало: то попадалась другая книга, увлекающая с головой, то внезапно я переключался на экранизации, то просто не хотелось погружаться в довольно мрачную атмосферу «Котлована». В этот же раз я твёрдо решил закончить чтение до Нового года. И застрял на двухсотой странице. Опять.

Странные разговоры Сашульки не шли из головы. Она хотела от меня откровенности, хотела фатальной честности, чтобы разобраться в себе, а я не мог ей этого дать. Потому что тогда пришлось бы и свою душу вывернуть наизнанку. Ещё вчера это было сделать легко. Но сегодня — уже нет. Я снова и снова перечитывал одну и ту же страницу, но ни слова не понимал. Сам попал в котлован, вырытый кем? Верно. Фархадом. Для Фархада.

— Фара! — раздался приглушённый крик со стороны ванной. — Я забыла о полотенце, принеси, пожалуйста!

— Искусительница, — шепнул я себе и сжал зубы. — Терпение, Фарик. Совсем немного терпения.

Я принёс полотенце и пропихнул его в дверную щель, моментально испарившись. Только бы не думать о нагой лисичке, представить другую женщину. Любую! Пока она возилась в ванной, не торопясь выходить, я плюхнулся на диван и в непонятной панике схватил телефон. Поисковик выдал мне бессчётное множество откровенных фотографий дам на любой вкус. Судорожно листал я страницу за страницей, позабыв вообще обо всём, — но ничего нигде не ёкнуло. Только включился стыд и пожирал меня, как и я сам пожирал глазами голые телеса на экране.

— Как же хорошо принять душ, кто бы знал, — пропела довольная Саша, вплывая в гостиную с широкой улыбкой на лице.

Я дёрнулся от неожиданности, и сердце зашлось в дикой скачке. Тут же закрыв вкладку чуть ли не трясущимися руками, с облегчением я обнаружил, что лисичка оделась не так вызывающее — в уютную пижаму из длинных штанов и рубашки. Вызывающе! Футболку я уже считал слишком откровенной…

— Ты в порядке? — с подозрением уточнила она, усаживаясь напротив меня в другом углу дивана.

— Да. А что?

— Бледный какой-то…

— Надо было выйти на улицу, подышать воздухом, — непонятно к чему выдал я и спрятался за книгой.

— Опять ты…

— Хочу дочитать.

— Сегодня?

— В ближайшее время.

Она подобралась ко мне и протиснулась вдоль спинки дивана. Пахла вкусно, персиками. И невольно снова вспомнилась Фергана. В груди заныло — всё же я скучал.

— Прости меня… Не надо было заводить этот разговор про Сёму, — шепнула лисичка и потёрлась о плечо щекой.

— Да ну что ты… — я отложил книгу и приобнял Саньку. Замешкался на несколько секунд и всё же поцеловал в мокрую макушку. — Всё нормально. Я уже пережил этот кошмар, который и кошмаром-то не был. Так что не переживаю.

— А мне кажется, что переживаешь ещё.

— Нет. Это просто возрастная рефлексия. Ты вот стремишься замуж, а я думаю, каким будет моё будущее.

— Грустно это всё… Да?

— Есть немного. Но миллионы людей живут одни. И ничего. Вполне себе счастливы, — пожал я плечами.

— А ты, Фарик? Счастлив?

— Думаю, что да. В какой-то мере.

— Хотела бы и я иметь такую же уверенность.

— Всё будет, Сашуль. Ты замечательная.

— И антихозяйственная.

— Мне, например, это не мешает. Найдётся тот, кому точно так же будет неважно.

— Ну да.

— Эй… У нас сегодня какой-то слишком уж печальный выходной.

— Это всё потому, что скоро Новый год. Давит. Ещё один год! А что он принёс? Сплошные разочарования… А в следующем я стану старше, шансов будет меньше… Страшно, Фар…

— После тридцати тоже есть жизнь, — улыбнулся я и прижал её покрепче. Так приятно было чувствовать, как лисичка тяжело дышала и доверяла мне всю себя, будто бы так и должно быть. Я и она. Рядом. Стоило только подумать об этом, как сердце забилось быстрее и до боли в каждой частичке тела захотелось спрятать Сашульку, сказать что-то такое, чтобы она поняла абсолютно всё. — Ты обязательно будешь счастлива. Я в этом уверен.

— Почему? — она потянулась к моему подбородку и чуть сжала пальчиками в том месте, где пролегала небольшая вертикальная ложбинка. — Помню, когда ты носил бороду. Было смешно.

— Без бороды тоже забавно, — ухмыльнулся я, вспоминая себя двадцатипятилетним дураком. — Потому, лиса-краса, что ты заслуживаешь счастья, как и любой человек на Земле. А ещё… Ты ведь моя дорогая подруга, и должна быть счастлива за нас двоих! Ясно?

— Фарик…

Саша приподнялась и заглянула мне в глаза, готовая расплакаться. Почему-то подумалось, что улыбнулся я в этот момент по-отечески, заботливо и понимающе. Пусть бы так и было. Осторожно стерев случайные капли с её щёчек, я уложил лисичку обратно к себе на плечо.

— До сна ещё долго… Чем займёмся?

— Ты читал.

— Уже не хочу. Похоже, мне эта книга никогда не поддастся.

— А я сто лет в руки ничего читабельного, кроме документов, не брала, — вздохнула Сашулька.

— Что мешает сделать это сейчас?

— Твоя богатая библиотека.

Я усмехнулся. Жаль из моего положения не был виден огромный книжный шкаф: он занимал половину стены от пола до потолка рядом с окном. Все книги, доставшиеся от деда, отца матери, перекочевали из его теперь уже пустующей квартиры, в мою. Старые советские издания дополнились современными книгами и авторами, интересными мне, и Саша совершенно права — выбрать, что почитать, очень сложно.

— Хочешь, что-нибудь посоветую?

— Ну нет! Знаю я эти советы…

— В прошлый раз тебе понравилось.

— Это было в другой жизни, Фарик. Даже не помню, что читала.

— «451 градус по Фаренгейту»! Как ты могла забыть? Чудесная книга, на весь мир известная.

— А… Точно. Но я читала её месяц!

— Потому что была занята работой.

— О да… Кстати, о работе…

— Ага. Завтра рано вставать. Пойду-ка я тоже в душ, лисичка. А ты бы взяла какой-нибудь альбом посмотреть — у деда большая коллекция по художествам всяким. Перед сном самое то.

Выпутавшись из крепких объятий, я фактически сбежал в ванную. Устал. Неимоверно устал от постоянного присутствия Саши так близко от меня, что дышать было трудно. Состояние тотального напряжения давало о себе знать окаменевшими мышцами и болью в шее, к которой я непроизвольно подтягивал плечи. Кажется, даже челюсть, и та не могла свободно двигаться. Скинув одежду и немного размявшись, несколько раз долго и медленно выдохнул, пытаясь отпустить своё тело. Под струями горячей воды упорно массировал и шею, и плечи, и даже ноги. До красноты и чувства жжения.

Помогало? Сам не знаю. Но время я не торопил. Три раза намыливался, два раза вымыл голову и нанёс маску, которую притащила для себя лисичка. На упаковке так и было написано: не смывать в течение десяти минут. Поэтому с чистой совестью я устроился в ванной и тупо смотрел на свои мокрые ноги.

На что я надеялся? Что Саньке надоест поджидать меня, и она просто-напросто уснёт. Тогда получилось бы избежать необходимости ложиться в постель рядом с ней. Хоть мне несколько полегчало и я даже ощутил неопределенное умиротворение, телесные реакции на некоторые беглые мысли всё ещё были далеки от того, чтобы не заставлять измученного хозяина постоянно контролировать себя. И почему она? Из-за доступности? Протяни руку — и вот уже гладкая кожа, шелковистые волосы, соблазнительные губы, грудь…

— Фархад… Ты никогда из душа не выйдешь, если не возьмёшь себя в руки, — шепнул я себе и переключил кран на более прохладную воду. Умылся. И отчётливо понял, что ни при каких обстоятельствах не смогу провести эту ночь рядом с Сашей спокойно.

Таблетки! Анализы! Психотерапевты! Ха… Нужно было всего-то… Много лет провести вместе с лисичкой бок о бок, а потом понять, что она не просто друг. И не просто привлекательная женщина. Чудеса случаются? Видимо, да.

Я весь встал под воду. Смыл маску с волос, почистил зубы и поймал себя на отвратительности собственного же поведения. Сколько я уже торчал в ванной? Полчаса? Час? Но Санька не стучалась в дверь, значит, или спит, или времени прошло мало.

Колкая волна стыда залила всё моё существо, собравшись внизу живота. Таким я себя уже и не представлял. Не мог даже подумать, что тело, даденное при рождении, способно проявлять самостоятельность, без вмешательства сознания. Неприятно признавать, но проблески подросткового гормонального всплеска настигли меня, вполне взрослого мужчину, уже за тридцать. В груди рассы́пались камни, лицо и ладони пылали. За что? К чему мне всё это? Я ведь уже не хотел.

От тихих стуков в дверь сердце чуть не остановилось.

— Фара? Ты в порядке? — позвала Саша беспокойно.

— Да! Пробую твою маску для волос.

— Ненормальный! Думала, ты утопился! Выходи скорее, мне нужен фен.

— Он разве здесь?

— Я вчера оставила.

— Хулиганка, — едва слышно пробормотал я, и сам не понял, чему улыбнулся. Если бы всё было проще в этой жизни, если бы не нужно было объяснять свои желания и порывы! Тогда бы я схватил Сашульку, и стало бы легче. Только от одного прикосновения. Но я знал, что обманываю себя. Мне требовались не просто прикосновения, а гораздо, гораздо больше! Каково это — обладать чужим телом? Делать его своим? От этих честных мыслей я чуть не задохнулся. По ногам растеклась тёплая слабость, и ужасно захотелось сесть. Но вышло только опуститься на колени.

— Ну Фарик! У тебя дверь заперта! Что ты там делаешь?

— Моюсь! — дрогнувшим голосом отозвался я.

— Я не могу лечь с мокрой головой, — обиженно крикнула Санька и снова постучала.

— Погоди.

Вырвавшись из-под воды, я прошлёпал к двери, заливая чистенькую ванную комнату, повернул замок и тут же метнулся обратно, за спасительную шторку.

— Ты сегодня не в себе! — возмутилась лисичка и шумно принялась искать фен.

— Взаимно!

— Учти, если спать в ванной, можно захлебнуться, — язвила Сашка, и я мог представить её насупившееся личико.

— Ты обиделась?

— Да, — прямолинейно заявила она и швырнула мне большое полотенце через перекладину.

— Эй! За что?

— За то, что бросил меня на произвол судьбы. С книгами и без фена.

— У тебя еды целый холодильник, между прочим. А у меня только вода, — я выключил душ и неторопливо вытирал уставшего себя.

— И что? Самого важного-то нет.

— Это чего? — я приоткрыл шторку и выглянул.

— Тебя, — ехидно бросила Санька и, хлопнув дверью, скрылась в коридоре. И пока я пытался понять, что это было, до меня донёсся шум работающего фена и вполне довольное пение лисички.

В полнейшем непонимании я привёл ванную в порядок, успел немного обсохнуть и с удивлением заметил, что Сашуля принесла мне пижаму — свежую, аккуратно сложенную. А сам-то я даже не подумал захватить с собой во что переодеться. Спешил. Но вся эта странная ситуация пошла на пользу — отвлекла, переключила внимание, и теперь мне казалось, что всё вернулось на круги своя. Якобы.

Приглушив в спальне свет, я подошёл к окну в надежде, что ночная история не повторится. Метель давно улеглась, так что сквозь прозрачные шторы виднелось тёмное небо над домами, где светящимися квадратиками была отмечена невидимая чужому глазу жизнь. Я не знал, который час, и не спешил в постель. Ступни чуть щекотал любимый ковёр.

Шум фена стих, и квартира погрузилась в блаженную тишину. Саня сейчас могла быть у себя дома, согревая гигантскую круглую кровать, которую зачем-то купила несколько лет назад. Она не говорила, но я знал, что чаще всего ночи проводила на узком диванчике в кухне-гостиной. Всё же, лисичка считала себя крайне одинокой и боялась пустоты, которая проберётся в её душу. Поэтому и сегодня попросила остаться со мной.

Помню, как-то её мать интересовалась, не в тягость ли мне Саша со всеми заморочками, мужчинами, проблемами реальными и надуманными, с постоянным присутствием в моей жизни? Она действительно считала, будто из-за этой дружбы я не могу нормально устроить свою личную жизнь (что бы ни скрывалось под столь громкими словами). Собственно, многие думали, будто меня просто используют. Неприятное осознание правдивости некоторых фактов теперь было столь близким, сколь и осторожное движение за спиной.

Лисичка нерешительно погладила мою руку и не подошла ближе.

— Фархад? — шепнула она. — Спокойной ночи?

— Да, лисёнок, — я накрыл ладонью её пальчики и чуть прижал. — Отдыхай.

— Давно ты меня так не называл…

— Вспомнилось.

— Если хочешь, могу поехать домой, — выдала она и едва подавила вздох. Но от меня такое не скрыть.

— Ну куда ты собралась? Уже поздно. И холодно.

— Мне кажется, почему-то, что я сегодня здесь лишняя. Между нами будто стена. Неуютно, — она вытащила свою ладошку из-под моей.

— Саша! — пришлось повернуться к ней, растерянной и удручённой. — Всё хорошо. Просто целый день вспоминаю о Фергане, о родителях. Скучаю, наверное…

— Мне не понять… — Сашулька передёрнула плечиками и принялась нервно застёгивать последнюю пуговичку на рубашке.

— Ты ведь тоже скучаешь? По маме, например. Она у тебя славная.

— Не знаю. Если бы она не наведывалась так часто, может, и скучала бы, — пуговица не поддалась, и отчего-то Санька всплеснула трясущимися руками и ругнулась отчаянным шёпотом. — Да что ж такое!

— Тише…

Я поймал её ладошки и крепко сжал. Санька боялась. Себя, завтрашнего дня, учитывая всё то, что успела натворить. Такое случалось регулярно. Но вариант не совершать глупости никак не срабатывал, потому она всё чаще и чаще впадала в отчаяние. Инерция, набранная с годами, толкала вперёд, в омут бессмысленных и непредсказуемых поступков. И я никак не мог придумать, как сделать так, чтобы погасить её желание творить ерунду.

— Давай-ка, как раньше. Вдо-о-ох. Вы-до-о-ох, — задышали мы синхронно под мои слова. — И ещё разок. Отлично. Продолжай…

Она прикрыла глаза и дышала, а я быстро застегнул непослушную пуговицу, не случайно коснувшись её шеи. «Поцеловать», — щёлкнуло в голове. Обхватить ладонью, придержать затылок, запутавшись в волосах, притянуть к себе, ощутить дыхание, вкус, запах, тепло.

— Спокойной ночи, лисичка… — шепнул я, непонятно какими усилиями сделав шаг в сторону. — Нужно поспать, я сегодня полночи колобродил.

— Разбудишь перед уходом? — поинтересовалась она, когда мы уже устроились каждый под своим одеялом.

— Если не забуду.

Саша долго возилась, переворачивалась с боку на бок, скидывала одеяло и заворачивалась в него снова, перекладывала подушку на прохладную сторону, а позже и вовсе выкинула её на пол. Я же делал вид, что сплю. Сегодня мы оба были непохожи на себя, не стоило усугублять. Ночные разговоры никогда ни к чему хорошему не приводят. От неподвижности спустя какое-то время у меня затекла спина и тоскливо заныла поясница, надо было просто чуть пошевелиться, но я опасался. Лисичка немного притихла, хотя и не спала — её выдавало дыхание.

Терпение моё кончилось минут через десять телесных терзаний, и я позволил себе осторожно сменить положение.

— Фара? — тут же шепнула Сашулька. Я промолчал. — Спишь…

Снова послышалась возня, и ко мне осторожно прислонилась горячая спина Саньки. Ещё немного вязких телодвижений, и я понял, что она умудрилась пристроиться так, чтобы всем было удобно, прохладными пятками коснувшись моих ног под одеялом. Болезненное желание не быть одной. Как маленький ребёнок, она подбиралась к своему извечному другу Фархаду, как к родителю под крыло. Так же себя вели мои племянницы, трёх и пяти лет. Среди ночи могли прибежать в родительскую постель или с вечера потребовать не отходить от них ни на шаг: страшно, холодно, соскучились, без сказки не уснуть, слишком сильно любят, так лучше, не грустно и ещё миллион причин. Я и сам, когда гостил у сводного брата, испытывал на себе всю силу детского стремления быть причастным к большому взрослому и выступал стеной, шалашом, щитом и чёрт знает чем ещё.

Может быть, поэтому удалось выстроить и с Сашей доверительные, но не очень равноправные отношения? Она получала от меня то, чего ей никогда не хватало в жизни, то, что бесконечно искала в других мужчинах, а я просто позволял ей это делать только ради одного — чтобы чувствовать свою важность и нужность, может быть, даже незаметно любить её. И разве были у меня другие пути? Пути получения того, что обычно наполняет жизнь смыслом?

Какое-то время спустя, когда за окном снова повалил снег, на этот раз крупными тяжёлыми комьями, Саша задышала неглубоко, и очень спокойно. Погрузилась в сон. Хотелось бы верить, — в целительный. Я поправил одеяло и попробовал развернуться так, чтобы не задеть волосы. Такие длинные, густые. С тех самых пор, как мы познакомились, она ни разу не делала короткие стрижки, только ровняла кончики и непременно красила их в рыжий.

— Моя лисичка, — шепнул я, тут же испугавшись, что Санька услышит. Но нет. Сон её был тихим. — Почему…

Она всё ещё пахла персиками, да и выглядела так же — нежно и беззащитно. Согретый горячим южным солнцем, такой плод даже срывать с ветки нужно бережно, чтобы ненароком не оставить следы, не повредить бархатистую кожицу, чтобы сохранить всю его прелесть. Я, ощутив свою слабость перед ней, перед моей верной подругой, перед моей Сашулькой, прикоснулся губами к шее за ушком. Сквозь спутанные волосы, сквозь пелену перед глазами, минуя и твёрдо игнорируя весь свой здравый смысл. Хотелось продолжать, спуститься к плечу, добраться до небольших мягких ладошек и перебрать каждый пальчик, дышать ею, чувствовать всё то же, что и она. Делиться. Делиться тем новым миром, что я внезапно для себя открыл.

Я не мог отстраниться ни на сантиметр, застыл, окаменел и чуть было не забыл, как дышать. И если бы небольшой спазм не напомнил, что неплохо подать кислород в кровь, я бы на месте и умер. Ни ноги, ни руки толком не слушались, стали словно чужие, приделанные ко мне от робота. Но всё же удалось выйти из комнаты беззвучно.

Кухня погрузилась в желтовато-оранжевый отсвет уличных фонарей, многократно отражённый снегом и белыми стенами соседних домов. Часы показывали половину первого. Я налил стакан воды и уселся перед окном. Совершенно ясно было одно: нашей дружбе с Сашей пришёл конец. Больше у меня нет никакой возможности давать ей то, что нужно. Даже если я научусь справляться со своим телом, — дело ведь не только в нём.

Переместившись в гостиную и устроившись на диване, я включил ноутбук. Прямой рейс Аэрофлота, четыре с половиной часа. И Новый год можно встречать дома. Если надежда на то, что тяжесть в груди после этого исчезнет, и была, то она меня обманула. Стало хуже, будто бы я пытался обмануть лисичку или предать. Но побыть какое-то время на расстоянии стоило.

Утром (а уснул я в гостиной) будить Сашу не стал. Тихо собрался и без завтрака уехал в офис, оставив на столе записку с пожеланием хорошего дня и напоминанием о том, что из съестного есть в холодильнике. Она же не позвонила, а написала, и я полдня думал, с какими именно интонациями надо было прочитать сообщение: с обиженными и расстроенными, нейтральными или обыденными. В ответ я спросил, не задело ли её моё поведение, но так и не дождался никакой реакции. А рабочий день тем временем уже подходил к концу. Из-за пропущенного четверга я взял работу на субботу и планировал потрудиться из дома, но побоялся, что внезапно нагрянет Саша, так что путешествовал от одного коворкинга к другому, и даже умудрился несколько часов провести в кафе.

Ближе к вечеру, помня о разнице во времени, позвонил маме, предупредить, что приеду.

— Фарик, — встревоженно проговорила она, когда услышала новости, — всё ли хорошо? Ты не планировал.

— Да, мам, всё нормально. Просто решил побыть немного с вами, ужасно соскучился. В Москве хорошо, много снега, но… Всю неделю снится Фергана и долина. Кажется, я просто устал.

— Ну ладно, не буду давить. Прилетишь и всё расскажешь. Мы в этот раз одни празднуем. Может, будут только друзья, если соберутся. Пока не знаю. Ребята поедут к родителям Маши. До нас, говорят, зимой с детьми — сложновато. Так что с братом не увидишься, — она осторожно вздохнула.

— В следующий раз. Он иногда по работе в Москве бывает, пересечёмся, если захотим.

— Конечно. Только я всё равно переживаю. Самолётом к нам проще и безопаснее, а они зимой на машине по трассе пятьсот километров… С детьми!

— Ма, всё будет нормально. Не первый раз. И вообще, может, Колька передумает и повезёт всех поездом. Праздники же, — попытался я успокоить мать, но она всегда за всех переживала, невзирая ни на что.

— Дай Бог. Тебя встретить? Ты скажи.

— Я такси возьму, чего вас гонять.

— Как скажешь. Но если что — напиши. Ой, Фарик, и всё равно я рада, что ты прилетишь! Сердце у меня не на месте, звонишь редко, не пишешь…

— Работы много, мамуль. Ну всё, привет всем, скоро увидимся!

— До встречи, родной.

Я повесил трубку и улыбнулся. Для неё я до сих пор был маленьким мальчиком, который уехал далеко от дома и совсем не знал жизни. Увы, но жизнь я знал слишком хорошо, да и с таких сторон, что матери и не рассказать. Не думаю, что они с отчимом плохо понимали всю суть моей проблемы, но одно дело понимать, а совсем другое — жить с этим. Тем не менее, именно от них исходила основная поддержка. Отчасти, поэтому я так стремился домой, туда, где никому ничего не нужно объяснять, даже себе.

Саша не объявилась ни в субботу, ни в воскресенье, и даже понедельник прошёл в тишине, хотя обычно она бесконечно атаковала мессенджеры всевозможными сообщениями и забавными мемами, скидывала фотографии своих завтраков или тренировок в зале, делилась впечатлениями о прошедшем дне. Я писал ей, но не получал ответа. Она даже не читала сообщений.

«Сашуль, если я тебя обидел, ты хотя бы скажи. Я готов извиниться» — снова улетело в пустоту интернета моё страдание.

«Мне просто ни с кем не хочется говорить» — неожиданно пришёл ответ уже почти в полночь, когда я только-только начал проваливаться в сон.

«Лисичка… Ты знаешь, если нужно, — я всегда рядом»

«Знаю. Но ты не можешь вечно быть моей нянькой. Я должна сама»

«Нет ничего постыдного в том, что иногда тебе нужна помощь»

«Ты слишком хороший, Фар. Я не могу больше пользоваться твоей добротой»

«Вообще-то, мы друзья» — ответил я, и сердце моё дрогнуло. Сашке было плохо — в этом никаких сомнений. Не знаю, как получалось всегда чувствовать её состояние, но ошибок почти не бывало.

«Я хочу попробовать сама»

«Только, пожалуйста, подумай, прежде чем что-то сделать. Хорошо подумай. Очень переживаю за тебя»

«Спасибо»

«Только не оставляй меня» — хотел я добавить, но вспомнил, что сам думал о финале наших отношений. Может, так даже лучше. Сейчас. Без объяснений и обид, естественным путём. Не писать, не звонить. Дать Саше свободу решать самостоятельно, без советов и моей страховки. Отпустить во мрак и холод одиночества. Вернее, к Максу с Игорем. Они оба любят её, она испытывает какие-то тёплые чувства к ним. Когда-нибудь лисичка устроит свою личную жизнь, выйдет замуж, нарожает детишек, — и я совершенно точно буду лишним. То, к чему мы привыкли — наши «выходные», непринуждённое и насыщенное общение — всё это сойдёт на нет. Совершенно логично и правильно. Так кого я собирался отпускать в одиночество? Её или себя?

В следующие две недели, вплотную приблизившие нас к Новому году, Саша ни разу не появилась у меня. Так что приходилось довольствоваться короткими сообщениями. Я знал теперь только одно — с ней всё нормально. Но насколько это соответствовало истине — не имел ни малейшего представления. По-прежнему, вопреки надеждам, моё тело и сердце трепетали от слишком реального образа лисички, возникавшего в голове регулярно, особенно в минуты полнейшей тишины и пустоты в квартире.

Накануне праздника, в последний рабочий день, вместо корпоратива я отправился бродить по городу. Прогулялся по Зарядью, преодолел шумные толпы на Красной площади, свернул на Никольскую улицу, вышел к Лубянке, глянул на Политехнический музей в стороне и понял, что мне нужно в ЦДМ [4] .

Внутри творилось нечто ненормальное: взмокшие родители с охапками подарков, охранники, постоянно одёргивающие обезумевших детей, консультанты с измотанными лицами. И всё равно чувствовался приближающийся праздник. Сверкали сотни ёлок и гирлянд, яркие инсталляции приглашали в страну фантазий и мечтаний. Я фланировал между посетителями, рассматривая современные игрушки, пробуя нажимать на кнопки у говорящих кукол и проверяя на мягкость плюшевых зверей. В глазах рябило от обилия цвета, движения и сумасшедших цен.

Я поднимался с этажа на этаж, заглядывал в магазинчики с одеждой и настольными играми, с удивлением разглядывал сувениры и окончательно выдохся к четвёртому или пятому подъёму. Взял кофе с салатом на фудкорте, чтобы перекусить, и ещё минут пять искал свободное место. Родителям где-то по дороге купил сладости ручной работы, огромную подарочную коробку, — вряд ли в Фергане они смогут найти такие же. Нужно было заранее озаботиться чем-то более серьёзным в качестве презентов, но я провёл последние две недели в такой прострации, что с трудом вспоминал, что ел на завтрак. Хотелось найти что-то для Саши, но никакие дельные мысли в голову не приходили.

Разделавшись с лёгким перекусом, я отправился всё тем же сложным путём, только вниз, убивая время на совершенно ненужные магазины. Детство превратилось в товар. Некоторые крошечные вещички стоили дороже, чем мои, но я смотрел на них и понимал, что готов купить каждую, — настолько милыми и трогательными они казались. Когда я был маленьким, то мечтал о сборных моделях кораблей — грезил морем. Только получал их раз в год и то, доставались они родителям с больши́м трудом. Сейчас же — я глянул на огромную витрину, заставленную коробочками и баночками с краской — нет никакой проблемы, чтобы осуществить детскую мечту. Но о чём мечтают нынешние дети?

Я проследил взглядом за парочкой мальчишек, с восторгом разглядывающих конструкторы, — интересно, часто ли сбываются их мечты?

Саша! В памяти вспыхнул давний наш разговор, тогда я как раз стал дядей во второй раз и пытался сообразить, что можно подарить новорождённому. И слово за слово мы разговорились так, что поделились друг с другом очень личными историями: я рассказал об увлечении моделями и разочаровании оттого, что у меня их было слишком мало. На что лисичка возразила: у меня-то хотя бы были модели, а вот её детская мечта так и не сбылась. Она долгое время просила у родителей, писала письма Деду Морозу и загадывала желание, поедая пятилистные цветки сирени — но так ничего и не добилась. А хотелось ей настоящую фарфоровую куклу, маленькую, с ладошку, с двигающимися руками и ногами и со стеклянными глазками, похожими на настоящие.

В непонятной панике, в страхе забыть, я бросился искать консультанта. В таком поистине гигантском магазине обязательно должны быть куклы. Девушка, которую удалось поймать, устало глянула на моё встревоженное лицо, потом на часы, вздохнула и повела за собой сквозь стеллажи, забитые до отказа детскими мечтами. Зачастую одноразовыми. Мне же нужно было совершенно другое!

— Вот, здесь есть куклы из фарфора. Они под стеклом, чтобы не разбились, — она указала на большую закрытую витрину, в которой приютились белокожие красавицы.

— А есть размером с девичью ладошку?

— Ну… Сейчас посмотрим, — девушка бросила на меня подозрительный взгляд и попросила подойти к другому концу витрины. — Если только такие. Меньше по размеру сейчас уже нет.

— У них же двигаются руки и ноги, да?

— Конечно. Только эти куклы не для игры, они скорее декоративные. Фарфор качественный, наряды снимаются. Ботиночки из натуральной кожи.

Передо мной в ажурных коробках стояли три чудесные фарфоровые девочки в хлопковых платьицах с кружевными подъюбниками. У одной средней длины пшеничные волосы были перевязаны голубой ленточкой в цвет платьица, а в руке она держала корзинку. Милая цветочница. Вторая, с непослушными короткими кудряшками, задорно улыбалась, прижимая к себе плюшевого медвежонка. Но самая чудесная, в которую я сразу же влюбился, — оказалась крайняя. Она напомнила мне лисичку: каштановые волосы, длинные-длинные, спрятанные под соломенную шляпку, аккуратное платье в рыжую клетку с белым фартучком, на ножках — белые гольфики и коричневые ботиночки с перемычкой.

— Вот эту возьму.

— Минутку, — девушка улыбнулась, довольная моим скорым выбором, отперла витрину и протянула коробку. — Последняя. Если хотите упаковать, то вам нужно будет выйти в центральный холл, там найдёте островок, где заворачивают подарки.

— Благодарю! — почти крикнул я, спешно удаляясь к кассам. Времени до закрытия оставалось не так много.

Только мельком я отметил, что даже не обратил внимание на стоимость, — да мне было всё равно. Это Сашина мечта. И достаточно. Милая дама, заворачивающая подарки, каждую секунду восхищалась куколкой, а когда узнала, что это для девушки — кажется, решила упаковать коробку так, чтобы уже один её вид заставлял улыбаться и ждать чуда, спрятанного внутри. Этим мне и нравятся большие праздники — люди становятся добрее и внимательнее друг к другу, радуются оттого, что могут обрадовать другого. Душа рвётся петь или светиться, как огонёк, чтобы согревать каждого, кто попадётся на пути.

В общем, домой я вернулся воодушевлённым и даже почти счастливым. Завтра самолёт и долгожданная встреча.

Приняв душ, поставил будильник на раннее утро, чтобы успеть собрать вещи, — непривычно и безответственно отложил это дело на последний день. Выпил некрепкого чаю с капелькой коньяка и лёг спать.

Подарок для Саши решил оставить дома, а уже из Ферганы написать сообщение, чтобы она его забрала. Раз уж всё так сложилось… Я снова перепроверил вещи и документы — не хотелось что-то забыть. Погода за окном обещала очередную оттепель, хорошо, что не снег. До выхода из дома оставалось ещё полтора часа, но я уже не мог найти себе места, поторапливая стрелки.

Щёлкнул замок во входной двери. Сашулька. Больше ни у кого не было ключей. Я осторожно встал с постели, где сидел последние минут десять, и направился к выходу, но лисичка меня опередила: вихрем влетела в комнату и чуть ли не запрыгнула на руки.

— Фара! Фарик! — её ручонки так крепко сжали меня, а лицо и волосы обдали уличной прохладой, что я не нашёл слов для ответа. — У меня невероятные новости!

— Привет, — наконец-то выдал я, всматриваясь в румяное личико. — Что произошло?

— Ух! Я так соскучилась! Но мне надо было… Я смогла! Разобралась! Ты был сто тысяч раз прав!

— Сашуль, я ничего не понимаю.

Она схватила моё лицо обеими руками, глубоко вдохнула и с придыханием выпалила:

— Игорь сделал мне предложение! Представляешь⁈ Настоящее предложение! С кольцом! Вот! — она махнула передо мной ладошкой. — И я согласилась! Фара! Фа-ра! Ты же придёшь на свадьбу? Ты должен прийти! Слышишь? Я так счастлива, что сейчас с ума сойду!

— Я… Очень неожиданные новости, — меня обдало жаром. В голове всё ещё звучал голосок Саши, ликующий и счастливый. Она добилась своего, подвела Игоря туда, куда было надо. И мне показалось, что её шутка с беременностью сыграла здесь не последнюю роль. Но радость от самого факта предложения застила глаза. — Поздравляю, Саш.

— Ты не рад за меня? — она сделала шаг назад и обиженно распахнула глазки.

— Рад. Пытаюсь осознать.

И я, правда, пытался. Вот и долгожданная точка. Финал нашей истории и начало другой, только уже никак не связанной со мной. Больше я не смогу прижимать лисичку к себе во сне, больше она не станет путаться пальчиками в моих волосах и бросать расчёску на краю раковины. Можно будет выбросить старую футболку, в которой она спала, и не держать дома вина, — сам-то я его не очень жалую. Больше никаких выходных раз в месяц по четвергам и лепки пельменей с мамой Саши на её большой кухне.

— Нет. Ты явно не рад. Но почему, Фара?

— Прости, Сашуль.

— Фара…

— Ты его любишь? Игоря? Только честно.

— А… Я поняла. Думаешь, его предложение было вынужденным? Это не так! Мы давно ведь уже встречаемся, а раз с Максом всё кончено, то… Игорь хороший! Он любит меня.

— Ты просто хотела замуж. И твоя мечта исполнилась. Я рад. Но, извини, не смогу быть на вашей свадьбе.

— Почему? Ты что? Фарик! Ты же мой друг! Единственный друг.

— Саня, неужели тебе непонятно, что наши отношения закончились? Всё! Ты выйдешь замуж и должна будешь отдавать всю себя мужу. Кому понравится, если жена станет ночевать у какого-то мужика? Спать с ним в одной постели? А? — говорил я скорее от обиды и страшного разочарования. Как бы ни было сильно моё сопротивление тем чувствам, что я испытывал к Саше, душа верила и надеялась, что мы всегда будем рядом. Как угодно, в каком угодно качестве, но — рядом.

— Ну как же… Ведь между нами ничего нет! Не было! Ну… Такого. Мы же… Друзья? — глаза её наполнились слезами, и я не смог больше смотреть. Отвёл взгляд.

— Послушай себя… Никто не поверит. Вернее… Муж точно не поверит. Игорь знает обо мне?

— Да.

— И что он знает?

— Ну… Что мы дружим, общаемся.

— Саш. Давай поставим точку. Пожалуйста.

— Ты ведь не хочешь этого? Как ты вообще можешь бросать меня в такой момент! Я пришла к тебе первому поделиться радостью.

— А я, вот видишь, не рад! Да! Не рад! Потому что не думаю, что ты любишь Игоря, и что он любит тебя так же, как… Как… — губы мои дрогнули вместе с руками. Кажется, я вовсе не собирался ничего этого говорить, но близость Сашульки, её наполненные слезами глаза, да вся она, — делали меня другим.

— Как?.. — лисичка всхлипнула и резко мотнула головой.

— Как я.

Тишина расколола пространство. Мне почудилось, будто я вижу, как осыпается время и наши звенящие чувства. Во всяком случае моё сердце в этот момент взорвалось сотнями осколков и резало душу до крови.

— Фархад, — глухо прошептала Сашулька. — Не надо.

— Будто ты не замечала! В последнюю нашу встречу… Особенно в последнюю. Со мной случилось что-то. То, что я чувствовал раньше, списывая это на обычную дружбу и привязанность, на почти родственную связь с тобой, дополнилось и расширилось. Я не знаю как! Не знаю, почему именно ты. Может, потому, что с самого первого дня я в тебя понемногу влюблялся, только не понимал. Или не признавал…

— Ты тогда вёл себя странно…

— Не глупи, Саша. Женщины прекрасно видят, когда мужчина хочет дружбы, а когда чего-то большего.

— Я не хочу верить. Зачем ты мне это сказал?

— Потому что так честно. Так правильно. Прости. Знаю, что зря повесил на тебя столь тяжкий груз. Но ты не виновата ни в чём. Это я. Моя проблема, которая нашла вот такое решение. Надеюсь, ты будешь счастлива с Игорем. Мечты должны сбываться, — я схватил с постели коробку с куклой и вручил Сашульке. — С Новым годом.

— Что это? — слабо поинтересовалась она, принимая в руки яркую упаковку с огромным бантом.

— Подарок. А мне пора.

— Куда ты? — оторопела Санька. Она стояла совершенно потерянная, прижимая к себе коробку. А я испытывал дикие угрызения совести, оставляя её одну со всем тем, что наговорил.

— Домой. В Фергану.

— А я? Ты не сказал, — по привычке возмутилась лисичка и тут же резко замолчала, глотая подступающие слёзы. Я видел, как дрожали губы и покраснел носик.

— Прости меня, моя хорошая. Я не хотел делать тебе больно. Но мы почти не общались этот месяц, у тебя своя жизнь. И я точно знаю, что мне там уже нет места. Ты выросла, лисичка. Ты справишься. Я — тоже.

Мне дико хотелось обнять её, наговорить ещё всякого, пообещать что угодно, оттолкнуть образ Игоря, не знаю, — сотворить невероятное, только чтобы… Чтобы она полюбила меня? Но вместо этого моя ладонь мягко прошлась по её шелковистым волосам и бегло стёрла одну-единственную слезинку.

— Так же нельзя!

— У меня самолёт. Пусть лучше так. Нельзя по-другому . Больше никак нельзя.

Стиснув зубы, я задержал дыхание, развернулся и быстрым, решительным шагом вышел в коридор.

— Фарик! — крикнула лисичка, и сердце моё снова дрогнуло. Не только от собственного имени, произнесённого её голосом, но и оттого, что в нём чувствовалось отчаяние.

Быстро обувшись, я схватил сумку с курткой и вылетел на лестничную клетку. И дальше, бегом, как нашкодивший мальчишка, на улицу, в снежное месиво, через лужи, вперёд, туда, где Саша меня не сможет догнать. Где я не смогу мешать ей нормально жить.

Ожидание регистрации на рейс сводило с ума. Я боялся, что Сашулька доберётся до аэропорта, чтобы закончить разговор, и тогда от чувства собственной вины и стыда перед ней, у меня не хватит сил улететь. Что я пойду на попятную, подчинюсь желаниям лисички, приду на свадьбу и буду всю оставшуюся жизнь из своего чулана наблюдать за тем, как она планомерно продолжает рушить душу. Почему-то сомнений в том, что этот брак не принесёт ни Саше, ни Игорю счастья, — не было. Либо я потерял способность объективно оценивать реальность, питая свои тайные надежды.

Мне просто не хотелось никому отдавать лисичку, хотелось, чтобы она всегда была только со мной. Я был готов закрывать глаза на вереницу мужчин, но не был готов знать, что она окончательно и бесповоротно принадлежит одному. Не мне .

Каким же я себе сейчас казался эгоистом, мальчишкой, которому не досталось желаемого. Но Саша всё же была отдельным от меня человеком, более того, именно я и подталкивал её к максимальной самостоятельности и независимости. Получил, в общем-то, то, чего и добивался. Она приняла решение сама. Глупо было ожидать, что человек откажется от собственной мечты, лелеемой годами.

В голове крутились слова, сказанные бездумно. Пожалуй, никогда ещё я не позволял быть себе настолько эмоциональным, настолько открытым, будто взял и распахнул душу перед лисичкой. Вылил на неё потоком всю свою суть и оставил. Бросил! Переложил на плечи часть груза. Руки тянулись к телефону, чтобы написать слова извинений, чтобы как-то попытаться вернуть всё к прежнему состоянию. Но, увы, сделать это невозможно. Сказанное не получится ни стереть, ни забыть.

Я уже занял своё место в салоне, рассматривая попутчиков, спешащих домой, — туристов было мало — на телефон пришло сообщение. Саша.

«Ты, правда, улетаешь?»

Вместо ответа я отправил ей фотографию салона и долгих две или три минуты наблюдал, как она писала что-то, но так и не отправляла. А потом просто выключил телефон на целую вечность.

Все четыре с половиной часа я не делал ничего из привычного: не спал, как многие пассажиры, не пытался развлечь себя бессмысленными играми в смартфоне, не смотрел фильмы и сериалы, даже не читал, хотя книга покоилась на коленях. С каждой секундой, отданной размышлениям, я убеждался в одном — что совершил колоссальную ошибку, сулившую море страдания мне и печали — Саше. Нужно было поговорить спокойно, и уж точно не стоило омрачать двойной праздник.

Я корил себя и корил, не находил места, злился, что полёт такой долгий. И если бы мог, то задушился бы вместо бесконечных терзаний. Взрослый же мужчина. Справился со всем — с переездом в другую страну, с непростой учёбой вдали от родных, с защитой диплома, с поиском работы и пресловутым карьерным ростом, с похоронами деда, с поиском квартиры. Но сдался перед гормональным взрывом и долгожданным выздоровлением, если оно вообще имело место. Да, я всё ещё сомневался, хотя сомнений уже не оставалось.

Наконец-то самолёт приземлился, и я вместе с другими пассажирами, совершенно автоматически покинул его, а очнулся, только когда остановился посреди аэропорта. Господи, неужели — дом? Конечно, сравнивать масштабы московских аэропортов и моего родного — бессмысленно, так что я скорее почувствовал в первую очередь себя несколько странно. Как столичный житель, приехавший в небольшой региональный центр, — поначалу всегда так.

Я и не выглядел как местные и одет был не совсем по погоде. После нулевой оттепели плюс три и дождь. А на мне — тёплая куртка и шерстяной шарф. Зато привычное, даже зимой высокое небо, пусть и серое, укрытое тучами. И бело-голубые краски здания аэропорта. Всё это несколько приободрило, и я, посвежевший от родного воздуха, отправился на поиски такси. В нём и догадался включить телефон. Проигнорировав горку сообщений в мессенджерах, сразу набрал маме.

— Мамуль, — бросил в трубку, как только услышал знакомый голос. — Я уже в такси.

— Фарик! Ну слава Богу. Ты не написал вчера, и я вся испереживалась. Летишь, не летишь.

— Да как-то… Не успел. Но всё хорошо, скоро буду.

— Ждём, милый. Очень ждём!

— Надо что-нибудь купить по дороге? Могу заехать.

— Ну что ты! У нас всё забито едой, я столько наготовила к празднику. Ничего не надо. Сам скорее приезжай.

— Тогда до встречи, — я улыбнулся и сбросил звонок.

Мама. Наверняка начала готовиться за неделю, половину магазина перетащила в холодильник, достала самые лучшие заготовки и надоела отчиму с обсуждением меню. Каждый раз я боялся уехать от них с лишними килограммами десятью, но отказать маме не мог, — пробовал с аппетитом всё, что она предлагала. А сейчас и подавно попробую — Новый год на носу.

Дождь усилился, смешавшись с мокрым снегом, и я с жадностью путешественника всматривался в знакомые улицы, будто лет пять здесь не был. Детство моё прошло в сложные для обеих стран времена, я видел, как менялся национальный состав города, как люди уезжали семьями, как уже позже мужья покидали жён, чтобы прокормить, и не думал, как мне повезло, — никогда не было у нас особой нужды, да и родители не собирались никуда переезжать, наоборот, всеми силами держались за место, ставшее нам всем родным. Не в последнюю очередь благодаря отчиму и его работе в городской администрации. Да и его брат очень поддержал решение остаться — тогда он занимал должность главного инженера на заводе, где и отработал до самой пенсии.

Так что сейчас я предвкушал тёплую встречу с родственниками и соседями — по праздникам вся улица находилась в постоянном движении, все ходили в гости ко всем, приносили угощение и мелкие подарки, общались, те, кто постарше — вспоминали советское прошлое, а мы, кто помоложе — безбашенную юность. Среди парней нашей улицы я был самым высоким, но благо не сильно выделялся остальным: волосы тёмные, то длинные, то короткие (уж и не вспомню, сколько раз за всю жизнь я отращивал их), глаза чёрно-карие, от матери, а смуглая кожа и разрез этих глаз — от отца, смахивающий на восточный, но всё же не настолько, чтобы казаться своим на сто процентов. Но, как и, наверное, все, кто вырос в многонациональной стране, я никогда не делил людей по внешности и происхождению. И впитал традиции и обычаи, которые были доступны.

Тем временем таксист остановил машину прямо перед нашими воротами. Кажется, родители успели привести в порядок мозаику — она сияла яркими красками даже под снегом, и я не удержался — провёл-таки ладонью по гладкой поверхности. Жаль, сейчас не лето, тогда можно было бы почувствовать тепло. С удовлетворением отметил, что во дворе всё по-прежнему: зимующие виноградные лозы и укрытые розы, огромный тандыр в противоположной от ворот стороне, мой любимый каштан с качелями, тутовые деревья вдоль забора. И, конечно, — белёные стены с распахнутым кухонным окном. Дом.

Я осторожно приоткрыл дверь, чтобы меня не было слышно, поставил сумку, скинул обувь и куртку, но тут из кухни показалась мама с чуть настороженным лицом, моментально просиявшим счастливой улыбкой.

— Фарик! Вася! Фархад приехал! — крикнула она и бросилась в мои объятия.

— Мамочка, как же я соскучился, — прижал я её к себе крепко-крепко, как в детстве делала она. Хоть сын давно перерос мать на две головы, он ведь всё ещё сын.

— Господи, ты стал выше?

— Ну, мам. Куда ещё? Я уже давно не расту.

— И похудел! Плохо питаешься?

— Много работаю, — улыбнулся я, получив парочку поцелуев в щёки.

— Голодный с дороги? Мой руки и к столу тогда!

— Погоди, дай немного в себя приду. Василий Игнатьевич! — протянул я руку отчиму, возникшему на пороге большой комнаты, выходящей в коридор.

— Фархад, привет! Как долетел? — пожатие его, как и всегда, было крепким и тёплым. Хотя на вид он прилично сдал. После перенесённого два года назад инфаркта, по словам матери, чувствовал отчим себя часто не очень хорошо.

— Нормально. Место не самое удачное было, но я билеты брал почти впритык, так что не стоит и жаловаться.

— А мать права, ты похудел. Москва все соки выпила, да? — рассмеялся он. — Пойдём за стол, посидим немного, поговорим. А уж вечерком и Новый год встретим.

— Комната твоя готова, — вмешалась мама. — Я там всё прибрала, постелила свежее.

— Спасибо.

В комнате, действительно, было свежо и чисто: ни пылинки, белейшие шторы и цветы на подоконниках будто только из южных садов. С удовольствием я растянулся на кровати, непривычно узкой и жёсткой. Вот здесь, на этом самом месте, глядя в этот потолок, я провёл несметное количество бессонных ночей, грезил о будущем, мечтал о несбыточном. И пришёл теперь к чему? К тому же, с чего когда-то начинал. К очередной стартовой черте. И всё-таки это ещё был я — Фархаджун, позабывший своё настоящее имя, вытесненное материнской любовью из жизни. В шкафу нашлась и привычная одежда, которую оставил в прошлый раз. Так что минут через десять я очутился на кухне в лёгких спортивных штанах и футболке — просто, без пафоса, как и должно быть там, где всем неважно, как ты выглядишь и чем живёшь.

— Фарик, садись, — тут же взяла меня в оборот мама. Отчим уже восседал за столом, готовый к позднему обеду. — Специально для тебя у нас сегодня маства [5] . Побольше налить?

— Можно и побольше. Но только я не уверен, что вечером смогу что-то основательное съесть, — я с благодарностью взял тарелку из рук матери, обязательно после Василия Игнатьевича. Он всё ещё глава семьи. Отломил кусочек от тёплой лепёшки и с удовольствием принялся за еду. Мама готовила божественно. Овощи со своего огорода, свежайшее мясо. А несколько дней назад я радовался заказному супу. Никогда он не сравнится с маминым.

— Да ты что? У нас в планах всё, как обычно. Оливье, закуски, на горячее — басма [6] . Отец так попросил. Сладости свои, домашние. Пирожки твои любимые — с изюмом. Фарик! Тётя Ася обещала принести самсу и тухум-барак [7] . Все как узнали, что ты приедешь на праздник — так начали готовиться.

— Я лопну, ма.

— А ты думал? Каждый раз суета… — весело добавил отчим. — Фархад, надолго ты к нам?

— Не знаю. Обратный билет ещё не брал, — выдал я, намеренно глядя в тарелку.

— Мы так и поняли… Случилось что?

— Можно сказать.

— Тогда отложим разговор на потом. Время ещё есть. Просто хотел напомнить, что здесь твой дом и ты можешь оставаться столько, сколько понадобится. Не на правах гостя, а как член семьи. Ясно? — в свойственной ему полустрогой манере высказал Василий Игнатьевич, внимательно посматривая на меня. Мама молчала, но явно было согласна. И я был им безмерно благодарен.

— Спасибо.

— Ну вот и хорошо. Томочка, налей-ка нам за встречу. Коньячок у меня приготовлен.

— Только немножко, — запротестовала мама.

— От такого напитка ничего не будет. Полечимся чуток.

Собственно, следующие часа два мы «лечились», а потом отчим ушёл передохнуть перед приходом гостей, а я взялся помогать маме — нужно было заправить салаты, достать праздничную посуду и накрыть стол. Огромная комната (в детстве мне вообще казалось, что она занимает половину дома), отданная под гостиную-столовую была украшена явно маминой рукой: хвойные гирлянды, искусственные свечи, тематические покрывала на диване и креслах, подушечки с праздничными наволочками и, конечно, гигантская ёлка, переливающаяся огоньками. У себя дома, в Москве, я даже доставать ёлку не стал.

За окном пошёл лёгкий снег. Он ложился на землю, на дорожки и тут же таял. Вот такая ферганская зима.

Я ещё курсировал между кухней и большой комнатой, как понемногу начали собираться гости: тётя Ася, мамина старинная подруга, ещё с молодости; брат отчима с женой, приехала и тётя Замира, моя кормилица, как рассказывала мама. Ждали ещё некоторых друзей, которые обещали подъехать позже, но стол уже ломился от угощений, и я невольно поймал себя на рассматривании хорошо знакомых с детства лиц. Все они постарели, жизнь наложила отпечаток на каждого — морщинки, седина, грустные улыбки и глубокие взгляды — говорили о том, сколько уже пройдено, сколько опыта получено и нажито мудрости. Когда-нибудь во главе стола буду сидеть я, старый, поседевший, только с кем мне придётся вспоминать былое? Близких друзей мало, из родных только сводный брат и племянницы.

— Фарик, радость наша, — отвлекла меня от размышлений тётя Замира, женщина полноватая, но необъяснимо добрая и сочувствующая. — Как ты поживаешь? Жениться не собрался?

— Всё хорошо. Работаю.

— Вы посмотрите! Не хочет нам ничего рассказывать, — улыбнулась Замира. — Родители молчат, и он туда же. Мы же не из праздного любопытства, Фархад. Мы всем сердцем переживаем, такой парень хороший…

— Жениться пока не собираюсь, — так же с улыбкой ответил я.

— Да ну что вы на него насели, — вступился за меня брат отчима. — Сейчас девушек порядочных днём с огнём не сыскать, тем более в Москве. Женится ещё! Молодой.

— Так можно здесь поискать!

— Дайте человеку отдохнуть! Вот же… Собрались сватьи, — рассмеялся он и принялся разливать домашнюю настойку, которую привёз. — Давайте-ка лучше год старый проводим как положено! Чтоб и в новом всё хорошо было. Тамара! Чем помочь? Горяченького принести?

— Я всё сделаю, — поднялся я и, пока никто не успел возразить, выбрался на кухню. Отчим отправился встречать ещё кого-то из гостей, а мама возникла рядом со мной.

— Ты не обижайся, Фархад. Мы с Васей про тебя почти ничего не рассказываем, чтобы потом лишний раз никто не тревожил, да и приезжаешь ты нечасто.

— Да всё нормально, мамуль. Я понимаю. Мне и самому послушать интересно, где что происходит.

— Ой, врёшь, — чуть усмехнулась она.

— Хоть посмотрю на всех. Когда ещё увидимся…

— То-то и оно…

За такими разговорами, за воспоминаниями и обсуждением проблем насущных, мы проводили старый, а потом и встретили Новый год. Женщины пели что-то душевное, мне знакомое только по мелодиям. И я испытывал странное успокоение в эти минуты, будто вернулся в детство — впереди вся жизнь, и нет ни одной проблемы, кроме той, как бы так сбежать из дома незамеченным и отправиться с соседскими мальчишками носиться по заброшенным садам.

Ближе часам к двум я вдруг вспомнил, что надо бы поздравить коллег и друзей, и добрался до телефона, уже забитого до отказа сообщениями, открытками и праздничными видео. Но среди всего этого изобилия радости я искал только одно имя. Не нашёл. Отложил телефон, лаконично ответив всем, кому мог, и вернулся к столу. Ел, пил, опрокидывая в себя рюмку за рюмкой. Закончился снег, снова поменявшись местами с дождём, время близилось к утру, гости начали расходиться, а кое-кто и оставался у нас. Так что я, закончив с помощью по уборке со стола, откланялся и рухнул в свою юношескую кровать без сил, в меру пьяный и опечаленный.

Голова гудела, и я успел пожалеть раз сто о том, что выпил слишком много. Правда, надежда, что алкоголь поможет мне выспаться — не оправдалась. Полночи в разных вариациях виделась одна и та же сцена: передо мной печальная лисичка, немного растрёпанная и румяная, с подарочной коробкой в руках. Она смотрит на меня так трагично, так тяжело, а я не могу сказать ей ни слова, открываю рот, но звуков никаких не выходит. Раз за разом в её взгляде встаёт вопрос. И этот вопрос убивает меня, потому что ответа нет — я не слышу и не говорю. Руки мои тянутся к ней, но Сашулька ускользает, растворяется в воздухе, превращаясь то в снег, то в дождь. Так не бывает — думается мне с надрывом, и я просыпаюсь. Снова и снова.

В отчаянии пьяной бессонницы я сжимал голову руками, прятал её под подушкой, садился, ложился, открывал и закрывал окно, но всё повторялось. В конце концов, окончательно вымотанный, я уснул, сам не знаю как.

С трудом открыв глаза, ещё долго не мог понять, где нахожусь. Казалось, что сон продолжается, но немного прислушавшись и осмотревшись, я всё же убедился, что больше не сплю и нахожусь в самой настоящей реальности. Той, которую сам для себя создал. Чувствовал я себя несвежим и побитым, и первым делом направился в душ, а когда вышел оттуда, то наткнулся на сочувствующий взгляд мамы.

— Гости уже разошлись, приходи чего-нибудь перекусить.

— Не очень хочется.

— Хотя бы кофейку?

— Можно…

— Тогда я жду на кухне.

— Спасибо, мам.

Я быстро переоделся, поставил на зарядку телефон и ноутбук, надеясь немного отвлечься на работу попозже, и пробрался по мягким коврам, застилающим полы во всём доме, на кухню. Мама, конечно же, поставила передо мной тарелку с бульоном и отварное мясо, лепёшки, овощи и сама села напротив.

— Поешь нормально, Фарик. Ты вчера так много выпил!

— Я и не заметил.

— Зато я заметила. Скажи, проблемы ведь у тебя не на работе?

— Мам…

— Нет уж. Ты мне скажи. Иначе я с ума сойду. Вижу ведь ты сам не свой.

— Не на работе, — вздохнул я, тем не менее наслаждаясь домашней едой.

— Личное?

— Можно и так сказать.

— Фархад! — разозлилась мама, и мне пришлось взглянуть на неё. — Ну я же тебе не чужой человек.

— Это слишком личное. Мне неудобно говорить.

— О Господи…

— Ты же помнишь Сашу?

— Твоя подруга? Которую ты так ни разу к нам и не привёз.

— Да… В общем, мы больше не друзья. Она замуж выходит. Так что мне пришлось сказать ей — всё… Точка.

— Вот оно как… — мама так остро вонзилась в меня взглядом, что я невольно поёжился. Всё прочитала, до подробностей. — А ты, значит, хотел быть не другом для неё? Так ведь?

— Что-то вроде.

— Погоди.

— Если ты сейчас хочешь спросить о моей проблеме, то могу тебе сказать одно: я на пути к излечению. Правда, до специалистов ещё не добрался. И нет, я не знаю, как так вышло. И просто представь, что сейчас со мной происходит… — я выдохнул и поспешил заесть эти сложные, стыдные слова. Говорить о таких интимных вещах с матерью!

— Фарик! Так это же чудесно! То, что ты… Что тебе лучше. У меня слов нет, прости… И я понимаю, — она схватила салфетку и промокнула глаза. — Понимаю, как тебе, должно быть, сейчас трудно. Но не поторопился ли ты отталкивать Сашу?

— Мама. Она согласилась выйти замуж за своего парня. Я ей буду только мешать. Особенно в таком состоянии. Не могу больше быть другом. Не могу. И вообще… Вчера мы виделись утром. Я сказал ей всё как есть, наговорил всякой ерунды и даже, кажется, в любви признался, — нервный смешок сорвался с губ, и я отбросил кусок лепёшки на стол, откинувшись на спинку стула. — Идиот. Испортил человеку праздник и радость от предложения. Ближе Саши у меня никого не было. Но… А!.. Не знаю.

— Я что-то такое и предполагала. Ну невозможно столько лет просто дружить… А она, что сказала? Может, ты ей тоже нравишься?

— Смеёшься? Она выходит замуж за другого, — нарочито разделяя слова, выговорил я и отвернулся.

— Это больно, милый, — мама подошла ко мне сзади и положила руки на плечи. — Отказываться от того, кого любишь, всегда тяжело. Теперь я понимаю, почему ты так поспешно прилетел и почему такой мрачный… — она осторожно поцеловала меня в макушку, и я не смог не приласкать её натруженные руки.

— Спасибо, мамуль. Я поступил ужасно, сбежал. Стыдливо сбежал. И виню себя… Но я не мог справиться с собой. Побоялся сделать что-то не так. Уж лучше побуду здесь, с вами… Приду в себя.

— Конечно… Мы рядом. Кофе?

— Да, если можно.

Пока мама варила кофе, я убирал со стола и не чувствовал облегчения. Вроде бы поделился своим состоянием, но только лишний раз с головой окунулся в стыд и вину. Вряд ли любимая мать считала меня теперь достойным мужчиной. Сын её оказался обычным трусом. Поблагодарив за еду и кофе, я взял чашку, накинул шерстяную жилетку и вышел во внутренний двор, туда, где стояла садовая мебель в любое время года под раскидистым тутовником. Сейчас старое тутовое дерево не давало и капли тени, тоскливо роняя остатки ночного дождя, задержавшегося на ветвях. Круго́м было серо и непривычно тоскливо, что мне вспомнились осенние дни, когда последние ягоды и опавшие листья ковром устилали землю, а на кухне рядком стояли небольшие баночки с вареньем, сладкого, тягуче-малинового вкуса, остро отдающего летом. Буду ли я ещё когда-нибудь так же счастлив и свободен душою, как в пору высоких деревьев, юного сада и необъятного будущего в кармане?

Я глубоко дышал и грел ладони о горячие стенки кружки. Что ещё оставалось делать?

— Фархад? — послышался за спиной голос отчима.

— Да…

— Мне мама шепнула кое-что… И я бы хотел поговорить.

— Уверены, что надо?

— Знаешь ли, ты — мой старший сын. Тамара очень переживает за тебя, и я в этом с ней вполне солидарен. У тебя никогда не было слишком близких друзей, не думаю, что всё сильно изменилось. А поговорить с кем-то иногда очень нужно. И, конечно, с матерью такого разговора, как со мной, у вас не может сложиться.

— Может, вы и правы, — я повернулся к нему и встретил понимающий взгляд. — Но всё это настолько личное, что я даже не знаю, как говорить.

— Как есть, так и говорить. Это правда, что твоя болезнь отступила?

— Да. Я не уверен в устойчивости этого состояния, но, определённо… — я поднял взгляд к небу и собрался с силами, — кошмарное слово. Похоже, фригидность, — это больше не обо мне.

— Нужно обратиться к докторам, — нисколько не смутившись, продолжал отчим. — Знаешь, я думаю, что проблема была всё же больше психологическая. А ты не лечился, потому что боялся отношений. Ты и сейчас боишься, что станешь таким же, как твой кровный отец. Но воспитывал тебя не он, — Василий Игнатьевич внимательно посмотрел на меня и продолжил. — Ведь прятаться за диагноз очень легко! Ни ты, ни кто-то другой и не подумал бы о возможности быть рядом не просто как друг. Притворяются же люди немыми, чтобы не разговаривать. Вот и ты так же прятался. Это мы с Томой виноваты, конечно, что в своё время не довели дело до конца, что решили подождать, как советовали врачи, а потом отдали всё в твои руки. Я очень себя виню в этом.

— Вашей вины нет… Всё так. Я сам не хотел. Заставил себя смириться. Жить стало проще. Правда. А ещё… Это позволило мне быть рядом с Сашей. Потому что я был для неё безопасным пристанищем.

— И теперь всё сломалось, так?

— Так.

— И почему же ты сдался? Разве я тебя учил сдаваться? Разве я когда-нибудь оставлял твою мать один на один с переживаниями? Сбега́л от сложных решений? Никогда, Фархад. И ты никогда не поступал так, как сейчас. Ты умел держать удар и отвечать за свои поступки. Что изменилось?

— Я ничего не могу пообещать ей, кроме себя самого. Я даже не знаю, смогу ли иметь детей. Разве есть у меня право обрекать её на жизнь рядом с таким человеком? — выпалил я, чувствуя обиду оттого, что всё сказанное отчимом — чистейшая правда.

— Ты не думал, что она сама должна решать — быть рядом с тобой или нет? Почему ты делаешь выбор за неё? Разве этому я тебя учил? И мужчины, и женщины — люди, со своими чувствами и желаниями. Ты взял и решил за неё! И попросту сбежал. Ушёл от ответственности. Можешь представить, что сейчас творится с твоей Сашей?

— Могу. Правда. Я уже тысячу раз себя казнил, но не вижу пути назад.

— Фархад. Что она тебе ответила?

— Ничего. Не успела.

— Об этом я и говорю… Понимаю, что с тобой столько всего случилось разом… Но голова, Фарик! Она должна оставаться головой. Тебе не пятнадцать!

— Дайте мне время. Я извинюсь.

— Не говори ерунду. Извинения здесь не помогут уже. Вам надо поговорить начистоту. Столько лет дружбы… — он подошёл ко мне и хлопнул по плечу. — Ладно, не обижайся на меня, если я был резок. Но так, действительно, нельзя. Одна ошибка — и вся жизнь коту под хвост.

— Я не обижаюсь. Вы правы во всём. И мне ужасно стыдно, что я повёл себя как последний пёс. Но внутри такой бардак… Сумятица. Мне кажется, я себя-то не могу нормально воспринимать, не то что с кем-то говорить. А на неё и смотреть спокойно не могу. Голова отключается, никакой логики, ничего. Как вообще с этим жить?

— Это чувства, Фарик. Возможно, любовь.

— У вас с матерью так же было?

— Почти, — усмехнулся он. — И ничего в этом нет постыдного. Когда женщина нравится, головой думать сложно. Но можно. И нужно.

— Фархад! — показалась в дверях мама, чем-то больше обычного встревоженная. — Вася! Иди-ка сюда… К Фарику пришли.

— Кто? — я опустил кружку на стол и сел бы, если бы стул не стоял так далеко, у самого ствола тутовника.

Мама ничего не ответила, а отчим снова легко похлопав меня по плечу, торопливо скрылся в доме. Через пару мгновений из-за маминой спины вышла знакомая фигурка. Саша. На ней были привычные чёрные джинсы и длинный пуховик, купленный прошлой зимой. Мы вместе его выбирали. Волосы торопливо собраны в не самый аккуратный пучок, а лицо землистого цвета, слегка осунувшееся, выражало такую нестерпимую печаль, что в горле моём материализовался ком.

Двигалась она медленно, будто на ногах у неё были свинцовые ботинки. Как добралась, как нашла меня? Одна! В незнакомой стране. Такая яркая… С ней могло случиться что угодно, да и время уже… Вечер грозился пролиться влажными сумерками. Почему не написала, почему ничего не сказала? И ради каких слов Сашулька здесь? Но я не должен проявить слабость, не должен снова сделать ей больно. Из груди расползался огонь, мешая сосредоточиться. Я задышал тяжело и нервно, спрятал руки в карманы и тут же их вытащил.

Она не должна была приезжать, если ей нечего мне сказать. Значит, есть? Но я не готов услышать ничего из того, что лисичка может произнести.

Видимо, все эти мысли отразились на моём лице, потому что Саша вдруг остановилась и сжала губы. В паре шагов от меня. Глаза её застыли на одинокой чашке с кофе. Оба мы молчали.

— Фара… — начала она и умолкла.

— Ты не должна была…

— Дай сказать!

— Стоит?

— Ты не хочешь?

Я покачал головой. Готовый рассыпаться в прах. Не нужно никаких слов! Нужно просто сделать так, чтобы всё было как прежде. Но это невозможно! Как невозможно и никакое другое наше совместное будущее.

— Ты врал? — она снова поджала губы, и я подумал, что ещё одно слово и Санька зайдётся в слезах.

И очередное покачивание головой. Слова застряли где-то в горле, будто я никогда не умел говорить. Так мы и стояли друг напротив друга, не осмеливаясь посмотреть в глаза. С неба посыпался мокрый снег. Но даже он не смог ничего изменить. Я видел, как в окно за нами украдкой наблюдали отчим с матерью.

— Но… Получается… Я приехала зря? — выдавила из себя Саша и всё же поймала мой взгляд. Я перестал дышать. Просто смотрел, как в уголках её глаз собираются горькие слёзы, как заслоняют мир и проливаются — так бывает во время землетрясения — вода выплёскивается одним махом из ёмкости, и уже не понять, что происходит.

Лисичка резко развернулась и бросилась в дом, пока я стоял и смотрел на то место, где ещё секунду назад стояла она — девушка, которую я всё же любил. На лицо с волос капал растаявший снег, промокли плечи и за шиворот насыпалось достаточно, чтобы меня пробирала неприятная дрожь. Через минут пять ко мне выскочила мать с таким суровым видом, что я испугался — возьмёт и всыплет по пятое число. Но ничего такого не случилось. Мама схватила ворот жилетки и требовательно зашептала:

— Фархад! Да что с тобой! Саша прилетела с таким трудом из Москвы, с кучей пересадок! И здесь! Ты знаешь, как она нашла дом? Знаешь⁈ — я покачал головой. — Ты ей рассказывал про ворота и мозаику — а сколько в посёлке таких домов? Бедная девочка заглядывала в каждый, пока её к нам не отправили! Да мало ли что могло случиться. И ты что? Даже прощения не попросил? Она там сидит сейчас на кухне с отцом и рыдает. Да что же за сын у меня такой! — в сердцах крикнула мама и слабо ударила меня в грудь. — Фархад!

— Зачем она приехала?

— Поговорить с тобой. Вот же позор, девушка за мужиком прибежала. Ну что ты стоишь⁈

— Мам. Я не знаю, что она хочет сказать. И я не хочу этого слышать.

— Дурак ты. Вот что! Ну явно же не о дружбе она приехала говорить. Ради такого за три тысячи километров не ездят. Так ты пойдёшь или нет? Учти, — мама наконец-то меня отпустила и отошла в сторону, схватив кружку. — Если ты не станешь с ней говорить, я ночевать тебя оставлю на улице. Понял?

— Ма…

— Мой сын никогда не был трусом. Ясно? И Вася! Как он с тобой носился всё детство. Вспомни. Ты ничего не боялся. И сейчас, в родном доме… Где даже стены — твоя поддержка. Да Боже мой, Фарик! Любит она тебя.

— Что?

— Что слышал. Оба вы, как дети… Иди уже.

Эта дверь, что маячила у меня перед глазами всё время, вела в дом через гостиную, где я заметил на диване раскрытую сумку Саши — сверху лежала, завёрнутая в шарф, кукла, которую я ей подарил. Сердце дрогнуло. Как делало каждый раз, когда я понимал, как важна для меня лисичка, как на самом деле она нежна и ранима. Я взял куклу и под непонимающим взглядом матери осторожно пригладил волосы, точь-в-точь повторяющие по оттенку Сашенькины.

На кухне сидели отчим и она. Василий Игнатьевич что-то тихо втолковывал ей, придвигая вазочку с конфетами. Санька хлюпала и откладывала в сторону мокрые салфетки. Рядом на стуле валялся брошенный наспех пуховик. Я оглянулся на мать — она остановилась в дверях и едва заметно кивнула, отчим тоже поднял взгляд на меня, полный надежды.

Казалось, идти эти несколько шагов буду вечно. В ушах сердце отбивало гулко и протяжно свой неравномерный ритм, в руке я сжимал куклу, которую и протянул Саше с самыми глупыми словами, которые только мог сказать сейчас:

— С Новым годом.

Она ничего не ответила, протянула ладонь, чтобы забрать подарок, но тут же вскочила и заключила меня в объятия, сжала с такой силой, что я не смог в первые секунды даже вдохнуть.

— Санечка… — с растерянностью я передал куклу отчиму и несмело приобнял лисичку тоже, чувствуя, как вся грудь мокрая от горячих слёз.

— Фархад, — тронул меня за плечо Василий Игнатьевич, удаляясь с кухни, — имей в виду, Сашу мы сегодня никуда не отпустим.

— Можно никогда не отпускать? — пробормотала она в меня. — Можно? — повторила уже громче, заглядывая в лицо.

— А ты хочешь?

— Фара… Ты мне столько наговорил… Я не знала, что и думать, что отвечать. А дверь уже закрыта была! — лисичка осторожно погладила меня по щеке так, как никогда раньше. — Почему ты столько молчал?

— Я не думал, что… Вернее… Мне казалось, что это дружеское. Может, в какой-то момент я себя в этом убедил.

— Ну а когда понял, почему не сказал?

— У тебя были объекты для любви, — чуть усмехнулся я, испытывая странное облегчение. Отчим прав — честный разговор лучше любых недоговорок. — Да и что я мог тебе дать? Что я и сейчас могу?

— Себя? Нет?

— Саша…

— Мне было больно смотреть, как ты давишь в себе любые желания. Ты оставил в жизни только работу, редкие встречи с ребятами и меня. Меня, понимаешь? Я так надеялась, что нравлюсь тебе как женщина… Даже несмотря на… Ну… На болезнь. Ладно. Скажем так. Я ничегошеньки не понимаю во всём этом, но… С тобой я будто бы дома. Понимаешь? Только с тобой так.

— Ты же согласилась выйти за Игоря.

— Только потому, что отчаялась. И… — она показала мне руку. Без кольца. — Не согласилась.

— Не понял.

— Ты помнишь о моих мечтах, Фарик. Ты заботишься обо мне. Ты всегда рядом. В любую минуту. И тогда, в наш последний «выходной», с тобой что-то случилось. У меня были догадки, но я сомневалась. Страшно было спросить. Да и…

— Я сам организовал дистанцию?

— Да… Когда ты поцеловал меня в шею, я не спала. И ты ушёл. Это разбило мне сердце…

— Поэтому ты не писала? И поэтому согласилась на предложение?

— Наверное. Мне было больно.

— Почему же вчера пришла?

— Хотела увидеть тебя. Но не думала… Уже не думала, — и тут же переключившись, суетно добавила. — Жуть, как страшно было искать твой дом. У меня руки до сих пор дрожат, — она прижалась ко мне и затихла. Я неловко погладил её спинку, тёплую-тёплую, совершенно родную.

— Моя лисичка…

— Фарик, я люблю тебя. Правда. Не как друга. И мне плевать на всё остальное.

— Про остальное я тебе попозже расскажу, ладно? — шепнул я, зарываясь в её волосы. — Прости меня. Я сделал тебе так больно… И думал, что всё. Потерял. Сам оттолкнул, обидел…

— Но ведь на то были причины. Ты и сам сказал.

— Да… Сашуль?

— А?

— Хочешь, я исполню ещё одну твою мечту? — я чуть отпустил её и улыбнулся. Вышло, наверное, грустно.

— Какую? — она удивлённо шмыгнула носиком.

— Выйдешь за меня?

— Че-е-го-о? Ты серьёзно?

— Вроде да.

— Мне надо подумать, — лукаво улыбнулась лисичка. — А у тебя есть мечта?

— Недавно появилась.

— И я могу помочь?

— Вполне.

— Ну? — она нетерпеливо ухватилась за мою несчастную мокрую жилетку.

— Мечтаю узнать, какие у тебя губы.

— По-настоящему мечтаешь⁈ Не врёшь? — она даже чуть подскочила на месте. — Это то, о чём я думаю, да? Да? Фарик⁈

— Кажется, да.

— Бог мой…

Поцелуй вышел солёным, потому что Сашулька плакала. Снова. Она вообще весь вечер и после этого провела в слезах. Но теперь я знал, какие они, её губы: мягкие и тёплые, а ещё — дарящие мне свой огонёк, так что я не мог ничего соображать, только чувствовал, как внутри, в самой душе, всё оживает.

— Умру сейчас, — шепнула она, утыкаясь мне в шею. — Это же чудо какое-то. Зачем я вообще кого-то искала… Погоди, сейчас, мне надо успокоиться, — без передышки затараторила Сашка, становясь вновь похожей на себя.

— Есть хочешь? У мамы еды на целый полк…

— Не откажусь.

— Давайте тогда все вместе прямо сейчас и поужинаем, — объявил от двери отчим, загадочно выглядывая из-за маминого плеча.

— Ну и странный Новый год! — рассмеялась Санька. — Ой. А я к вам без подарков.

— Ты сама как подарок, — притянул я её к себе, не стесняясь уже никого.

Не дожидаясь поздней ночи, Сашульку отправили в душ — весь последний час она откровенно клевала носом, хоть и пыталась всячески участвовать в разговоре, который мы завели за вечерним чаем. Мама взялась показать ей, что как работает, а потом насела на меня.

— Фарик, — прошептала она, тесня нас в сторону комнаты. — Я приготовила чистое постельное бельё. Сам застелишь?

— Ма! Ну ты что?

— Как что? Или ты предлагаешь Сашу отдельно положить?

— Ты меня смущаешь.

— Взрослый мужик, — сделала шутливо-строгое лицо мама.

— Ничего такого не будет!

— А я и не говорю, что будет. Просто бельё свежее — всегда приятно. А Сашеньке ночную рубашку надо? Что она любит?

— Мои футболки, — и тут я понял, что прокололся и, наверное, покраснел. Во всяком случае, и щёки, и уши полыхнули огнём.

— Так вот какая у вас была дружба… — многозначительно шепнула мама.

— Да. Такая странная. Мы же ночевали друг у друга часто. И даже вещи держали дома тоже, чтобы не возить…

— Какая же Саша молодец, что прилетела. Ты бы, бестолковый такой, ещё сто лет бы не догадался, что она к тебе неровно дышит.

— Мам! Да ты чего?

— Слишком хорошо мы тебя воспитали, вот чего. Ладно. Иди давай, готовь постель. Устала Сашенька очень. Мы с отцом поболтаем ещё. Захочешь — приходи на кухню.

— Спасибо, мамуль. И тебе, и Василию Игнатьевичу, — я чмокнул её в щёку.

— Мог бы уж и отцом его хоть раз назвать.

— Действительно, — показался отчим с подносом, полным сладостей.

— Спасибо и вам, папа, — я сжал губы покрепче, чтобы не пустить слезу, которая едва держалась. — За всё. Я никогда не говорил. Но… Вы для меня пример. И впредь я постараюсь не огорчать вас.

— Ну, Фархад… Сын же. Настоящий, — расчувствовался и отчим, передал поднос матери и крепко, по-мужски, обнял меня. — Всё. Давай, занимайся своей дамой. Не будем мешать.

Сашульку я поймал на выходе из ванной, едва-едва успев освежить постель. Вид у неё был такой, будто она не мылась, а спала.

— Если не против, то поспишь сегодня в моей детской комнате, — улыбнулся я, провожая её до двери.

— Одна? — лисичка с вялым интересом оглядывала обстановку. — Уютно здесь у тебя. И цветочки.

— Если хочешь, то и одна.

— А с тобой?

— Можно и со мной. И я тебе нашёл свою самую любимую футболку. Правда, она будет короткой, так что ещё штаны на выбор, — я кивнул на стул.

— О! Футболочка, — чуть оживилась Сашка. — Это я люблю. Совсем как дома! И вообще, здесь у вас действительно — дом. Хочу, чтобы у нас… — она оглянулась на меня и продолжила увереннее. — У нас! Да! Чтобы тоже так было.

— Будет, — пожал я плечами и отвернулся, чтобы позволить лисичке переодеться. — Готова?

— Ага.

Когда мы улеглись на узкой, тесноватой для двоих кровати, я понял, как скучал по близости Саши. С ней всё становилось другим, я сам не знал, каким, но… Акценты вставали на свои места, приоритеты выстраивались верно. То, что считалось важным, но не являлось таковым, отходило само собой на второй план, а оставалось только то, что действительно имело значение. Сашулька, подарив мне нежный поцелуй, уснула быстро и спокойно, не так, как обычно — не пыталась найти себе место, не вертелась и не скидывала одеяло, и не так, как бывало, отключалась от усталости. И я знал, что ещё немного полюбуюсь на неё, подышу её воздухом, прикоснусь к тому флёру незатейливой, самой обыкновенной любви, который кружился рядом, и тоже отдамся сну. И, может быть, больше никогда не увижу кошмар, отбирающий у меня дом. Потому что мой дом теперь в моём сердце.

— Лисичка…

Привычно я проснулся гораздо раньше, чем Саша. Она же, отобрав у меня одеяло, накрутила его на голову и тихонько посапывала. Рушить столь благостный сон было жалко, так что я осторожно прикрыл голые ноги лисички покрывалом и, быстро умывшись, пробрался на кухню, где вовсю кашеварила мама. На плите я заметил сковороду с блинами и парочку кипящих кастрюль.

— Доброе утро, — проговорил я не совсем тихо, но и не громко. Так, чтобы меня услышали.

— Фархад, — улыбнулась мать и ласково погладила по плечу. — Ну как вы? Всё хорошо?

— Саша спит. Я не стал будить.

— Правильно, она больше суток без сна. Пусть отдыхает. На завтрак блинчики будут, а Вася затеял лепёшки на улице. Гостью накормить, — она тихонько рассмеялась. — Рад за тебя. И дама твоя покорила его сердце. Говорит, меня чем-то напомнила.

— Ты всегда была затейницей. Саша такая же, постоянно в движении.

— Фарик, что ты думаешь делать? Вы же побудете с нами немножко, или теперь сразу домой?

— Я бы остался, показал бы Саньке город, долину. Но мы не обсуждали ещё. Если честно, вообще не говорили перед сном.

— Ну оно и понятно…

— Мама!

— Да что? Понятно же, человек был уставшим… Это ты думаешь всякое.

— Будешь тут думать. Я никак не могу в себя прийти.

— Просто успокойся. Дай всему идти своим чередом.

— Если б это было так просто…

— О… Я знала, что кухня — где-то в этой стороне… Доброе утро, — показалась на кухне растрёпанная Сашулька, и мне показалось, что если обнять её, то можно почувствовать тепло, накопленное за ночь в уютной постели. — Простите за мой вид, но я совершенно не помню, где оставила сумку… Фарик!

Она остановилась взглядом на мне, всё ещё будто спящая, мягко пролетела к цели и опустилась на мои колени, устроившись, как птичка на жёрдочке, и затихла.

— Спит ещё? — мягко, с непонятной мне нежностью, отозвалась мама. Никогда не видел её такой трогательной. Может быть, именно так она смотрела на нас с братом, когда мы были детьми?

— Кажется, да, — я попытался заглянуть лисичке в лицо. Глаза её, действительно, были закрыты. — Сашуль?

— Я сейчас, погоди, — прошептала она, попытавшись улечься, как в постели, и тут же вскочила. — Фара⁈

— Может, тебе пойти в кровать?

— Ой, не… Это, наверное, как его… — Санька с мольбой глянула на меня, но я только плечами пожал, не подозревая, что она имела в виду. — Джетлаг! А у вас тут блины⁈

Непроизвольно я улыбнулся: в этом вся Сашулька. Моментальное переключение с одного на другое, любопытство и жажда жизни. За минуту она успела проснуться, снова заснуть и включиться в кухонную утреннюю кутерьму.

— Да, вот решила вас порадовать завтраком, — рассмеялась мама. — Любишь?

— Очень! Только не готовлю. Фарик иногда делает, — зарделась Саня, пересаживаясь от меня на соседний стул.

— А сама почему не печёшь?

— Сашка вообще не готовит, если только полуфабрикаты, которые мы с её мамой крутим-вертим, — вмешался я. — Не получается у неё.

— Так надо научить. Или ты, Сашенька, не хочешь?

— Хочу. Но у меня вечно получается какая-то ерунда.

— Иди-ка сюда, я тебе покажу.

Лисичка послушно встала и, бросив на меня загадочный взгляд, принялась внимательно слушать маму. А та что-то рассказывала ей о том, как делается тесто и всё такое, — я не слушал, пытаясь сохранить в себе тепло и трепет Сашиного тельца, и внезапно обнаружил, что она успела заплести две свободные косы и теперь напоминала разбойницу, прикидывающуюся принцессой. А огонёк в груди так и не погас, наоборот, разгорался сильнее, и я бы сбежал на улицу к отчиму или в спасительный душ, если бы этого не сделала мать.

— Боже мой! Я же совершенно забыла, что хотела к блинам твоё, Фарик, любимое варенье достать! И Васю пора звать, чего он там так долго… Я сейчас, ребятки! — и, вручив Саше лопатку, выскочила из кухни.

Санька в панике оглянулась на меня: перед ней на плите послушно пёкся блин, и она явно не знала, что делать дальше.

— Помочь? — я подошёл к ней, встал позади, чтобы удобно было руководить руками лисички, и начал объяснять, крепко сжимая её ладошку. — Смотри, сначала осторожно проводишь по краю, чтобы блин не порвался… Он уже готов с нижней стороны, сверху затянулся. Видишь?

— Ага, кажется, — шепнула она.

— Теперь поддеваешь, — я помог ей подхватить блин, — и переворачиваешь, резко. Хоп!

— Ух! Получилось! Ничего себе…

— Всё очень просто, лисичка, — не смог я отказать себе в желании приблизиться и коснуться губами шеи.

— Фара… У меня от тебя мурашки.

— А раньше не было.

— Раньше ты меня так не целовал…

— Блинчик сгорит.

— Ой.

— Делай, как и в прошлый раз. Только не переворачивай, а на тарелку его, — я чуть освободил Сашину руку, чтобы она справилась сама.

— Кошмар. Душа в пятках…

— Это просто блины. Давай новый. Черпай неполный половничек… Вот… А теперь, — я помог ей со сковородой, — лей осторожно и чуть-чуть наклоняй, чтобы тесто растеклось…

— Страшненько выходит.

— Для первого раза — отлично.

— Фара?

— Чего? — я немного отстранился, чтобы перевести дух. Жарко было не только от плиты.

— Мы же не завтра улетим? Да? Давай останемся до конца праздников?

— Давай. Только надо билеты заранее посмотреть. Не думаю, что это простая задача…

— Мне нравится здесь. Поэтому… Поможешь? — с мольбой посмотрела в глаза мне Сашка, и снова пришлось оказаться ближе, чем нужно. Блинчик перевернулся, а лисичка, с достойной только её бесхитростной прямолинейностью заявила. — Фарик… А мы можем… Ещё кое-что… Попробовать?

— Ты сейчас к чему?

— К тому… Ну… — она бросила на меня крайне выразительный взгляд, в котором я ничего не понял, полностью обескураженный, а потом, чуть выдохнув, и, видимо, сообразив, что я полный профан, прикусила губу. Тут-то всё встало на места.

— Нет. Не попробуем. Это ведь мой родной дом. Здесь прошла часть детства и юность. Не хочу осквернять… Слово не очень подходит, но…

— М…

— Ну, правда. Здесь родители. Я и так себя не очень уютно чувствую, зная, что они где-то за стенкой, а я в постели с женщиной.

— Но ты же не ребёнок! Ух, Фара…

— А тебе так сильно хочется попробовать?

— А тебе — разве нет⁈ — строго глянула на меня Сашка.

— Забавные какие, — донёсся до меня сдавленный шёпот мамы, так что пришлось оглянуться. Они с отчимом несли большой поднос с горячими лепёшками и несколько банок варенья. Тутовое. Можно было не сомневаться. — Давайте-ка завтракать!

Я стоял и смотрел, облокотившись на рабочий стол, как над лисичкой хлопотали родители: отчим с теплом и мать со вниманием и заботой. Они принимали её не потому, что Саша была идеальной. Вовсе нет — у неё точно так же, как и у меня, полно недостатков. Они принимали её потому, что она была моим выбором. И от осознания этого сердце переполнялось благодарностью.

Этой ночью я спал из ряда вон плохо — слова лисички, сказанные ещё утром, её взгляды, брошенные днём, и нарочитая осторожность вечером, — озадачивали. Она откровенно пыталась себя сдерживать, но выходило у неё это в тысячу раз хуже, чем у меня. Я же привык, а Сашка никогда себя ни в чём не тормозила. И теперь, получив негласную индульгенцию ото всех, включая моих родителей, она готова была броситься в нашу только-только показавшуюся из укрытия любовь, без раздумий.

На губах всё ещё горел её уже сонный поцелуй, а я сам, всё моё нутро, трепетало так, что впору было ожидать, что тело возьмёт и рассыпется на сотни маленьких, суетных Фархадов. В общем, на кухню я выполз одновременно с матерью — невыспавшийся и угнетённый самим собой, но с рабочим планом.

— Мам, — шепнул я, хлебнув обжигающего кофе.

— А? Что такое?

— В Фергане магазины сегодня уже работают?

— Ты что задумал? — тут же напряглась она.

— Хотел кое-что купить Саше. Думаю, больше нигде такого не найду.

— А… И что это?

— Вот ты заладила… Что-что…

— Я помочь хочу.

— Украшение. На память. Не совсем традиционное, но необычное.

— Так бы и сказал, — хитро улыбнулась мать. И как она умудрялась всегда, всю мою сознательную жизнь, угадывать мысли. Ни разу у меня не получилось ей соврать, ни в детстве по мелочам, ни теперь. — Самый лучший магазинчик у наших больших друзей. Помнишь дядю Нодира? Настоящий заргар [8] ! Он и сейчас украшения делает, теперь уже с сыном. Ты такой красоты нигде не найдёшь. Скажи, что ты от нас, так-то он тебя вряд ли узнает…

— Тогда поеду. Санька спит, пусть не пугается, ладно? Когда проснётся…

— Не переживай. Только рано ещё.

— Всё равно поеду. Надо освежиться. Я не спал почти.

— Сынок, — мама подошла ко мне, уже собравшемуся идти одеваться, и крепко обняла, зашептав на ухо, — всё будет у вас хорошо. Саша вся светится, настоящий костерок, ты главное не пасуй. Лови каждый момент. У вас опыт, как ни крути. Справитесь.

— Спасибо, мамуль.

Дядя Нодир принял меня так, будто я был его родным сыном. Усадил пить чай, расспрашивал о Москве, о работе, — он когда-то там учился, там же и познакомился с отчимом. С тех пор они сохраняли очень тёплые отношения. И странным образом, впервые в жизни, я почувствовал, как весь мир меня поддерживает, как если бы огромная, сильная рука стала опорой, для которой не страшно ничего: ни бури, ни землетрясения, ни душевные переживания. Мама права — мы справимся, если никто из нас не станет бояться, а если и почувствует тревогу, сможет обратиться за помощью, без стыда и смущения, без ожидания унижений и отказов.

— Фархад, — заинтересованно уставился на меня Нодир внимательными тёмно-карими глазами с лёгкой смешинкой, что делало его взгляд озорным и моложавым. — Расскажи, для кого ищешь подарок? Тамара написала, что для важного человека.

— Ну, мама! И здесь поработала, — возмутился я шутливо, на самом деле в душе благодаря за предусмотрительность, беседу будет строить проще и получится избежать ненужных объяснений, так мною нелюбимых.

— Для девушки. Хочу сделать предложение и подарить что-то памятное о поездке.

— О! Вот это новости! Поздравляю! А фотография есть? Покажешь? — оживился Нодир.

— Спасибо. Покажу, почему же нет…

Мастер долго рассматривал лисичку и вынес вердикт: «красавица».

— Волосы у неё длинные, под косы! Предложу тебе чочпопук [9] — выбери любые, они все хороши. Но я бы советовал взять с позолотой, к глазам твоей невесты подойдут лучше всего. Свадьбу где играть будете?

— Мы не думали ещё, — я с интересом рассматривал подвески и в итоге остановился на тех, что советовал Нодир. Выглядели невероятно красиво.

— Если здесь соберётесь — не забудь пригласить.

— Ну как можно без вас, вы что? — улыбнулся я. — А кольца есть какие-нибудь необычные?

— Для тебя найдём.

И мы стали искать. Я никогда не думал, что выбор украшений — это так сложно. На втором десятке колец силы меня начали покидать, но тут дядя Нодир, заметивший моё, видимо, кислое лицо, подмигнул, скрылся в подсобном помещении и принёс оттуда большой бархатный футляр.

— Здесь творения моего сына. Новенькие, даже цены не выставили. Ну-ка, глянь.

То, что я увидел, оказалось совершенно новым взглядом на традиционные украшения, да и вообще — на украшения в принципе. Каждое колечко приходилось представлять на пальчике Саши, и каждое казалось подходящим. Но только одно — при взгляде на него сердце едва не задушило меня, раздувшись до гигантских размеров, иначе чем объяснить невозможность дышать — было идеальнее прочих. Сложный керамический узор в жёлто-золотых тонах, похожий на мозаичную кладку старых домов, по всей длине сверху и снизу обведённый россыпью драгоценных камней, мелких, точно песчинки.

— Вот это хочу взять. Оно потрясающее.

— Единственный экземпляр. Размер подойдёт? — Нодир вытащил колечко из бархата и вручил мне.

— Идеально. У неё как раз такие пальчики…

— Не ошибёшься?

— Нет!

— Тогда бери. Золото, эмаль и бриллианты. По цене сойдёмся, — тут же отреагировал мастер, а я был готов отдать за кольцо всё, что у меня было, как ненормальный. Да, голову нужно включать, как говорил отчим, но не сейчас. — И ещё, — снова подмигнул Нодир, — от меня подарок. Держи.

И он вынул из кармана тумор [10] с филигранью.

— Не могу принять такой подарок, — заартачился я, чувствуя себя обязанным. И так побеспокоил в первый рабочий день.

— Фархад, это не обсуждается. Никто не знает, как сложится жизнь, приедете ли вы сюда ещё, — так что это будет напоминанием о Нодире, нашей семейной дружбе и этой поездке. Бери. Иначе обижусь. Свадебным подарком считай.

— Благодарю, — с лёгким поклоном я взял из его рук чудесный цилиндрик тумора и подумал, что туда будет здорово положить колечко.

Мы тепло распрощались, и я, с прилично опустевшим не только кошельком, но и счётом, отправился домой, вручать подарки лисичке, по дороге размышляя о превратностях судьбы. Мне всегда хотелось радовать Сашку, делать для неё что-то простое и одновременно особенное. Может, она посчитает подарок слишком дорогим или навязывающим ей моё внимание. Но надежда на то, что всё воспримется верно — крепла по мере приближения к дому. Как там? Весь мир к ногам любимой? Высокопарно. Ну и пусть. Саня встречала меня почти на пороге, и тут же прилипла, обняв крепко-крепко.

— Больше не делай так. Я проснулась — тебя нет. И тихо дома!

— Мама же здесь.

— Ну да! Но я пока до неё добралась…

— Думала, сбежал опять?

— Нет… Да!

— Я тебе за подарком ездил. Посмотришь? А потом махнём на долину любоваться, пока погода тихая?

— Подарок? На всё согласна. И на подарок, и на долину, — распахнула удивлённые глазки лисичка и улыбнулась так широко и счастливо, что я не смог надолго задержать на ней взгляд. Сгорел бы.

— Держи, — я вручил ей коробочку с подвесками.

— Это что за красота⁈ — охнула лисичка. А я заметил, как довольно улыбается мама, наблюдая за нами со стороны.

— Чочпопук — подвески к косам. Шёлк и позолота. Твои вчерашние косички подали мысль.

— Мамочки… Я и не знаю, как это носить! Фарик, удивил…

— Могу подсказать, как носить, — вмешалась мама. — Хочешь?

— Очень!

С дико довольным видом Сашка выбежала за ворота, где я уже поджидал её у такси. Конечно же, косы были выпущены поверх пуховика, чтобы любоваться подвесками. Иногда она казалась мне не женщиной почти тридцати лет, а девчонкой-первокурсницей, какой я впервые её встретил. Безбашенная, наивная и оттого ранимая. Лисичка как светоч — дарила себя всем, но никогда не решалась попросить света в ответ. Мне же, с самого первого дня, хотелось просто оберегать. Греться. И, может, подкидывать дровишек, хворост, собранный в своей душе. Чтобы огонёк моей лисички никогда не гас.

В сердце таился страх потерять её, упустить всё то, что внезапно нашлось. Вернее — открылось. Между нами и так была нежность, забота, чуткость по отношению друг к другу, но сейчас, окрашенное рассветными красками любви, всё это приобрело ещё большую ценность. Как и говорила мама, я ловил каждый момент, любую мелочь, и бережно прятал в пустые уголки души. Вот Сашулька придвинулась ко мне ближе и мягко взяла за руку, наблюдая в окно смену пейзажа; вот с поистине детским любопытством закидала вопросами; легко, будто всегда это делала, — поправила мой шарф и улыбнулась одними глазами. Господи, как же я был слеп и глуп, как же был беспечен. Банально, но только лишившись чего-то важного, ощутив реальность этой трагедии, я понял и себя, и свои чувства.

Мы стояли перед небольшим спуском, откуда можно было видеть ленточку дороги, скользящую дальше вниз, и тяжёлые, серые полутучи, нависшие над долиной. Не самое лучшее место для обозрения, но за неимением большего времени на перемещение, — вполне подходящее.

— В детстве с мальчишками мы сбега́ли с последних уроков, набивались в маршрутку и тряслись минут тридцать до этого места или часок — подальше. А потом кубарем скатывались к дороге. Представляли, как автостопом проедем всю долину от начала и до конца. А я хвалился, что с этого самого места, с Юга, пересеку её на Север.

— Получилось?

— Да. Много раз. И в горы поднимался, и вдоль рек исходил почти всю. Весной здесь всё цветёт, ярко. Но осенью лучше всего. Кажется, будто мир полыхает. Ну или художник смешал охру с кирпичным, да и пролил. Тебе надо обязательно посмотреть. Цвета похожи на кончики твоих волос… Лисичка…

— Ты вырос в таком красивом месте! Наверное, поэтому… Поэтому я не встречала на тебя похожих. Ты странный, Фарик. Вот как эта долина. Вроде бы понятно, почему она такая, как образовалась и отчего места здесь удивительные…

— Шелковый путь, ага…

— Ну да. Вот и ты заразился атмосферой. Да что там! Это же с рождения в тебе…

— Ты меня сейчас захвалишь, и я стану гордым и…

— Гордый птиц Ферганской долины! — захохотала Сашка.

— Ах ты… — я легонько щёлкнул её по носику, отчего она привычно сморщилась и бросила дерзкий взгляд прямо в моё сердце.

— Я серьёзно! Так и вижу, как прекрасный мой Фархад летит, размахивая огромными крыльями… И несёт мне… — она помолчала и серьёзно добавила. — Знаешь… Они, все мои мужчины, ничего не зажигали внутри, только согревали. Снаружи. Но я всё равно верила, что так не будет продолжаться вечно. Не знаю почему. И в последние две недели поняла, что на самом деле зажигал что-то внутри ты. Непонятно это. Никак не укладывается в голове.

— И у меня.

Лисичка привалилась ко мне, меланхолично рассматривая неземную красоту, существующую, тем не менее здесь, перед нами. Я ласково обнял её, и погладил шёлковые ниточки подвесок. С ними Саша была похожа на таинственную сказочную девушку, встречающую путников в особо безлюдных местах. Привлекала их, усаживала к своему костру, околдовывала, но не находила в глазах любви, — только собственную магию.

— Фарик, а ты это серьёзно говорил?

— О чём?

— О женитьбе.

— Скорее да. А что? У тебя есть ответ?

— Я скажу. Только пообещай мне, что как вернёмся в Москву, мы обязательно попробуем… Ну… Пока ты не пошёл к доктору… Стыдно просить второй раз! — сложила обиженно руки под грудью Санька.

— Ты про секс?

— Типа того. А если не получится, то мы попробуем снова. Обещаешь?

— Допустим.

— Пространный ответ.

— Я должен быть готов, — на самом-то деле я был готов хоть сейчас рискнуть и наконец-то избавиться от изматывающего желания стать ещё ближе с лисичкой, дать ей необходимое подтверждение моих и слов, и намерений. Может быть, даже доказать.

— Тебе не кажется, что тянуть не стоит? — она потянула мои руки, чтобы я обнял её крепче.

— Неугомонная.

— Ты надеялся, что у тебя будет другая жена?

— Это ответ «да»?

— Допустим.

— А если так? — я отодвинул лисичку в сторону и, пока она не успела сообразить, достал из кармана тумор. — Открой.

— Что это, Фара? Никогда не видела… Похоже на какую-то древность, как в сказках. День сюрпризов?

— Это тумор. Внутри обычно хранят амулеты или любовные маленькие письма. Очень-очень старинный обычай. Загляни… — я спрятал руки в карманы, чтобы не видеть, как они дрожат. А дрожал, меж тем, я сам. Слова, сказанные сгоряча, теперь должны были стать реальностью, твёрдой, как горы, окружающие долину. Не было сомнений в своём решении, оставались только тревоги из-за Сашиного ответа.

Лисичка открыла тумор и тут же захлопнула. Как-то уж слишком тяжело выдохнула, опустив голову, и снова открыла. Я ждал. Ждало и сердце, то ускоряясь, то замедляясь, ждали глаза, жадно выискивая малейшие признаки эмоций на лице Сашульки, ждал весь я и, кажется, весь мир.

— Что скажешь? — не выдержали нервы, наблюдая за тем, как медленно поворачивала Санька в руках колечко.

— Это же почти наша история. Только какая-то действительно сказочная… Все другие кольца вообще не о том! — она резко вытащила мою руку из кармана и вложила в неё кольцо. — Наденешь?

— Значит… — я взял влажную, прохладную ладошку Саши и осторожно, бережно и ласково, надел колечко. И поцеловал. Тонкий пальчик. Такой же дрожащий, как и мои ладони. Как моя лисичка.

— Да.

— Мама же здесь.

— Ну да! Но я пока до неё добралась…

— Думала, сбежал опять?

— Нет… Да!

— Я тебе за подарком ездил. Посмотришь? А потом махнём на долину любоваться, пока погода тихая?

— Подарок? На всё согласна. И на подарок, и на долину, — распахнула удивлённые глазки лисичка и улыбнулась так широко и счастливо, что я не смог надолго задержать на ней взгляд. Сгорел бы.

— Держи, — я вручил ей коробочку с подвесками.

— Это что за красота⁈ — охнула лисичка. А я заметил, как довольно улыбается мама, наблюдая за нами со стороны.

— Чочпопук — подвески к косам. Шёлк и позолота. Твои вчерашние косички подали мысль.

— Мамочки… Я и не знаю, как это носить! Фарик, удивил…

— Могу подсказать, как носить, — вмешалась мама. — Хочешь?

— Очень!

С дико довольным видом Сашка выбежала за ворота, где я уже поджидал её у такси. Конечно же, косы были выпущены поверх пуховика, чтобы любоваться подвесками. Иногда она казалась мне не женщиной почти тридцати лет, а девчонкой-первокурсницей, какой я впервые её встретил. Безбашенная, наивная и оттого ранимая. Лисичка как светоч — дарила себя всем, но никогда не решалась попросить света в ответ. Мне же, с самого первого дня, хотелось просто оберегать. Греться. И, может, подкидывать дровишек, хворост, собранный в своей душе. Чтобы огонёк моей лисички никогда не гас.

В сердце таился страх потерять её, упустить всё то, что внезапно нашлось. Вернее — открылось. Между нами и так была нежность, забота, чуткость по отношению друг к другу, но сейчас, окрашенное рассветными красками любви, всё это приобрело ещё большую ценность. Как и говорила мама, я ловил каждый момент, любую мелочь, и бережно прятал в пустые уголки души. Вот Сашулька придвинулась ко мне ближе и мягко взяла за руку, наблюдая в окно смену пейзажа; вот с поистине детским любопытством закидала вопросами; легко, будто всегда это делала, — поправила мой шарф и улыбнулась одними глазами. Господи, как же я был слеп и глуп, как же был беспечен. Банально, но только лишившись чего-то важного, ощутив реальность этой трагедии, я понял и себя, и свои чувства.

Мы стояли перед небольшим спуском, откуда можно было видеть ленточку дороги, скользящую дальше вниз, и тяжёлые, серые полутучи, нависшие над долиной. Не самое лучшее место для обозрения, но за неимением большего времени на перемещение, — вполне подходящее.

— В детстве с мальчишками мы сбега́ли с последних уроков, набивались в маршрутку и тряслись минут тридцать до этого места или часок — подальше. А потом кубарем скатывались к дороге. Представляли, как автостопом проедем всю долину от начала и до конца. А я хвалился, что с этого самого места, с Юга, пересеку её на Север.

— Получилось?

— Да. Много раз. И в горы поднимался, и вдоль рек исходил почти всю. Весной здесь всё цветёт, ярко. Но осенью лучше всего. Кажется, будто мир полыхает. Ну или художник смешал охру с кирпичным, да и пролил. Тебе надо обязательно посмотреть. Цвета похожи на кончики твоих волос… Лисичка…

— Ты вырос в таком красивом месте! Наверное, поэтому… Поэтому я не встречала на тебя похожих. Ты странный, Фарик. Вот как эта долина. Вроде бы понятно, почему она такая, как образовалась и отчего места здесь удивительные…

— Шелковый путь, ага…

— Ну да. Вот и ты заразился атмосферой. Да что там! Это же с рождения в тебе…

— Ты меня сейчас захвалишь, и я стану гордым и…

— Гордый птиц Ферганской долины! — захохотала Сашка.

— Ах ты… — я легонько щёлкнул её по носику, отчего она привычно сморщилась и бросила дерзкий взгляд прямо в моё сердце.

— Я серьёзно! Так и вижу, как прекрасный мой Фархад летит, размахивая огромными крыльями… И несёт мне… — она помолчала и серьёзно добавила. — Знаешь… Они, все мои мужчины, ничего не зажигали внутри, только согревали. Снаружи. Но я всё равно верила, что так не будет продолжаться вечно. Не знаю почему. И в последние две недели поняла, что на самом деле зажигал что-то внутри ты. Непонятно это. Никак не укладывается в голове.

— И у меня.

Лисичка привалилась ко мне, меланхолично рассматривая неземную красоту, существующую, тем не менее здесь, перед нами. Я ласково обнял её, и погладил шёлковые ниточки подвесок. С ними Саша была похожа на таинственную сказочную девушку, встречающую путников в особо безлюдных местах. Привлекала их, усаживала к своему костру, околдовывала, но не находила в глазах любви, — только собственную магию.

— Фарик, а ты это серьёзно говорил?

— О чём?

— О женитьбе.

— Скорее да. А что? У тебя есть ответ?

— Я скажу. Только пообещай мне, что как вернёмся в Москву, мы обязательно попробуем… Ну… Пока ты не пошёл к доктору… Стыдно просить второй раз! — сложила обиженно руки под грудью Санька.

— Ты про секс?

— Типа того. А если не получится, то мы попробуем снова. Обещаешь?

— Допустим.

— Пространный ответ.

— Я должен быть готов, — на самом-то деле я был готов хоть сейчас рискнуть и наконец-то избавиться от изматывающего желания стать ещё ближе с лисичкой, дать ей необходимое подтверждение моих и слов, и намерений. Может быть, даже доказать.

— Тебе не кажется, что тянуть не стоит? — она потянула мои руки, чтобы я обнял её крепче.

— Неугомонная.

— Ты надеялся, что у тебя будет другая жена?

— Это ответ «да»?

— Допустим.

— А если так? — я отодвинул лисичку в сторону и, пока она не успела сообразить, достал из кармана тумор. — Открой.

— Что это, Фара? Никогда не видела… Похоже на какую-то древность, как в сказках. День сюрпризов?

— Это тумор. Внутри обычно хранят амулеты или любовные маленькие письма. Очень-очень старинный обычай. Загляни… — я спрятал руки в карманы, чтобы не видеть, как они дрожат. А дрожал, меж тем, я сам. Слова, сказанные сгоряча, теперь должны были стать реальностью, твёрдой, как горы, окружающие долину. Не было сомнений в своём решении, оставались только тревоги из-за Сашиного ответа.

Лисичка открыла тумор и тут же захлопнула. Как-то уж слишком тяжело выдохнула, опустив голову, и снова открыла. Я ждал. Ждало и сердце, то ускоряясь, то замедляясь, ждали глаза, жадно выискивая малейшие признаки эмоций на лице Сашульки, ждал весь я и, кажется, весь мир.

— Что скажешь? — не выдержали нервы, наблюдая за тем, как медленно поворачивала Санька в руках колечко.

— Это же почти наша история. Только какая-то действительно сказочная… Все другие кольца вообще не о том! — она резко вытащила мою руку из кармана и вложила в неё кольцо. — Наденешь?

— Значит… — я взял влажную, прохладную ладошку Саши и осторожно, бережно и ласково, надел колечко. И поцеловал. Тонкий пальчик. Такой же дрожащий, как и мои ладони. Как моя лисичка.

— Да.

Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» .

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Фархад