Антоновка
Татьяна Грачева

Настя не помнила дней, когда в ее жизни не было Филиппа. В самых глубоких детских воспоминаниях он подтягивал на ней спущенные колготки и развлекал мыльными пузырями. В огромной семье Антоновых он был еще одним старшим братом. Наблюдал её взросление, перетекая из статуса в статус: нянька, друг, любимый мужчина, чужой муж.

Мир вокруг менялся, рушился и возрождался, а для Насти он заключался в одном человеке. Филипп научил ее любить, слушать яблоневые воспоминания и плести венки из васильков. Не научил только быть счастливой, когда его нет рядом.

Ей пришлось постигать эту науку самостоятельно: жить, взрослеть и ждать, когда поспеет самое важное яблоко.

====================

Пролог

Чтобы собрать вместе всю семью, нужно пожертвовать одним её членом. На свадьбы приходит гораздо меньше людей, чем на похороны. Да и кто сейчас эти свадьбы отмечает? Сходили в загс, шлёпнули печать, в лучшем случае посидели в кафе. А похороны… всегда повод собраться, принести чемодан воспоминаний и немного нового себя. Похороны нельзя пропускать, с ушедшими принято прощаться, даже если до этого годами не напоминали о себе и не звонили.          
               Яблоневый сад благоухал, даже Олина яблоня зацвела. Тонкая, изящная, опушённая белоснежными цветами. Неудивительно, что Настёна остановилась именно у этого дерева и обняла его рукой, как подружку за талию. Настёна? Уже Анастасия Михайловна. Когда только успела повзрослеть? Была же непоседливой и мечтательной девочкой, вечной почемучкой, а теперь серьёзная дама, дважды мама.          
               Василиса Александровна вздохнула. Надо же, сколько людей собралось, хоть бы васильки не вытоптали. Хорошо, что не плачут. И не надо. Витя не любил слёз, да и смерть не была неожиданностью, он всю зиму болел и порой сам её торопил. Сегодня в саду на одну яблоню станет больше. Дождаться бы яблока, это воспоминание для неё и, скорее всего, о ней. Может, это их встреча или рождение первого ребёнка, рыбалка на заре, а может, что-то тайное и знать ей это не положено.          
               Как только вокруг молодой яблоньки примяли лопатой землю, повисла густая смолянистая тишина, пропитанная медовым ароматом. Выглядели все одинаково задумчивыми — дышали дурманом цветущих деревьев. Сад с годами заметно вырос, это не плохо и не печально. Скорее, правильно. Из земли пришли, в землю вернулись и оставили после себя память.          
               На одной из веток Олиной яблони басисто закаркал грач, Настёна встрепенулась, выпала из задумчивости и повела плечами, сама в эту секунду похожая на птицу, только не грача, а, скорее, зяблика. Неприметная серая пташка. Почему-то вспомнилось, как Тихон назвал её помощницей иллюзиониста.          
               Когда-то давно она водила среднего внука Тихона к психологу. Добрая тётя работала при школе и была большая выдумщица, правда, психологом оказалась не очень хорошим, ничем не помогла. Дала как-то любопытное задание: сравнить членов своей семьи с животными, растениями или явлениями. Он тогда почти сразу подобрал для братьев и сестёр метафоры, на первый взгляд нелепые и чудные, но сейчас спустя столько лет они пришлись впору, как одёжка на вырост. Василиса Александровна снова оглядела собравшихся родственников, вспоминая, какими их увидел двенадцатилетний Тихон.          
               Арина — Рэмбо. Не герой из фильма, а кот. Был у них такой драчливый дворовый котяра с порванным ухом и кривым хвостом, злой и внезапный, даже собственных котят чуть не съел. За рыбий хвост мог руку откусить, воровал у соседей копчёную колбасу и сражался с собакой за куриные кости.          
               Вероника — «Красный крест». Тогда это сравнение показалось неуместным и странным, а сейчас она тот ещё волонтёр по жизни, вечно кого-то спасает. Что ни муж, то алкоголик или игроман. Вероника даже хобби выбрала под стать — постоянно собирает макулатуру, организовывает благотворительные мероприятия, будто пытается заглушить одиночество важными делами и отмолить чужие грехи.          
               Алексей — Тарзан. Первый, заметный, не такой, как все. Среди всех обезьян, самая белая обезьяна. Умный, благородный вожак. И всё у него складно и гладко. Бизнес, семья, даже машина самая новая и дети отличники. Для него быть лучшим естественно и, кажется, не стоит ему никаких усилий. Рядом с ним хочется выпрямиться и вспомнить свои достижения. Он, как ни странно, не подавляет.          
               Оля — песня. Грустная песня на чужом языке. Так никто и не смог перевести. Разве что Настя. Она знала слова и теперь единственная помнила мелодию.          
               А сама Настёна — помощница иллюзиониста. Подаёт инвентарь, отвлекает, но всё внимание публики направлено на фокусника, он главная звезда. Так было и с Настей. Маленькая, неприметная. Посмотришь — взгляд не зацепится. О чём думает, из-за чего переживает? Себе на уме. Из всех внуков только с младшенькой Настей Василиса Александровна не нянчилась и не прикипела к ней, полюбила, но как-то поверхностно, да и в няньки Настёне назначили старшего брата, тот, правда, быстро поделил обязанности с Филиппом.          
               Взгляд снова прошёлся по саду и остановился на высокой фигуре в чёрном. Филипп тоже пришёл. Кроме него посторонних не было. Да и какой он посторонний? С детства не разлей вода с Алексеем. И Настей. Хвостиком за ними ходила, чуть ли не с рук его ела, в глаза заглядывала.          
               Василиса Александровна нахмурилась, проследила за взглядом Насти. Та смотрела на Филиппа. Не тайно и не мельком, прямо и с вызовом. А он не смотрел, но взгляд явно чувствовал. Подобрался, плотно сжал губы и нахохлился. Вот он грач. А она всё-таки зяблик. Не пара они. И никогда не были. Десять лет — вроде небольшая разница, но в их случае огромная. Он её в коляске катал и бегал за смесью на молочную кухню. Он для неё — всё, она для него — младшая сестра лучшего друга.          
               Яблоню посадили. Василиса Александровна осталась в саду одна, наедине с молодой ещё яблонькой, тонкой, но уже похожей на её Витю. Она дождётся яблока, обязательно дождётся, а пока узнает, что там случилось у Настёны, почему та приехала без старшего сына и, кажется, намерена остаться в Славянске навсегда. Вот так спустя столько лет выпала возможность познакомиться с младшей внучкой и узнать, что творится в душе у помощницы иллюзиониста, когда все смотрят на звезду представления.
Чтобы собрать вместе всю семью, нужно пожертвовать одним её членом. На свадьбы приходит гораздо меньше людей, чем на похороны. Да и кто сейчас эти свадьбы отмечает? Сходили в загс, шлёпнули печать, в лучшем случае посидели в кафе. А похороны… всегда повод собраться, принести чемодан воспоминаний и немного нового себя. Похороны нельзя пропускать, с ушедшими принято прощаться, даже если до этого годами не напоминали о себе и не звонили.          
               Яблоневый сад благоухал, даже Олина яблоня зацвела. Тонкая, изящная, опушённая белоснежными цветами. Неудивительно, что Настёна остановилась именно у этого дерева и обняла его рукой, как подружку за талию. Настёна? Уже Анастасия Михайловна. Когда только успела повзрослеть? Была же непоседливой и мечтательной девочкой, вечной почемучкой, а теперь серьёзная дама, дважды мама.          
               Василиса Александровна вздохнула. Надо же, сколько людей собралось, хоть бы васильки не вытоптали. Хорошо, что не плачут. И не надо. Витя не любил слёз, да и смерть не была неожиданностью, он всю зиму болел и порой сам её торопил. Сегодня в саду на одну яблоню станет больше. Дождаться бы яблока, это воспоминание для неё и, скорее всего, о ней. Может, это их встреча или рождение первого ребёнка, рыбалка на заре, а может, что-то тайное и знать ей это не положено.          
               Как только вокруг молодой яблоньки примяли лопатой землю, повисла густая смолянистая тишина, пропитанная медовым ароматом. Выглядели все одинаково задумчивыми — дышали дурманом цветущих деревьев. Сад с годами заметно вырос, это не плохо и не печально. Скорее, правильно. Из земли пришли, в землю вернулись и оставили после себя память.          
               На одной из веток Олиной яблони басисто закаркал грач, Настёна встрепенулась, выпала из задумчивости и повела плечами, сама в эту секунду похожая на птицу, только не грача, а, скорее, зяблика. Неприметная серая пташка. Почему-то вспомнилось, как Тихон назвал её помощницей иллюзиониста.          
               Когда-то давно она водила среднего внука Тихона к психологу. Добрая тётя работала при школе и была большая выдумщица, правда, психологом оказалась не очень хорошим, ничем не помогла. Дала как-то любопытное задание: сравнить членов своей семьи с животными, растениями или явлениями. Он тогда почти сразу подобрал для братьев и сестёр метафоры, на первый взгляд нелепые и чудные, но сейчас спустя столько лет они пришлись впору, как одёжка на вырост. Василиса Александровна снова оглядела собравшихся родственников, вспоминая, какими их увидел двенадцатилетний Тихон.          
               Арина — Рэмбо. Не герой из фильма, а кот. Был у них такой драчливый дворовый котяра с порванным ухом и кривым хвостом, злой и внезапный, даже собственных котят чуть не съел. За рыбий хвост мог руку откусить, воровал у соседей копчёную колбасу и сражался с собакой за куриные кости.          
               Вероника — «Красный крест». Тогда это сравнение показалось неуместным и странным, а сейчас она тот ещё волонтёр по жизни, вечно кого-то спасает. Что ни муж, то алкоголик или игроман. Вероника даже хобби выбрала под стать — постоянно собирает макулатуру, организовывает благотворительные мероприятия, будто пытается заглушить одиночество важными делами и отмолить чужие грехи.          
               Алексей — Тарзан. Первый, заметный, не такой, как все. Среди всех обезьян, самая белая обезьяна. Умный, благородный вожак. И всё у него складно и гладко. Бизнес, семья, даже машина самая новая и дети отличники. Для него быть лучшим естественно и, кажется, не стоит ему никаких усилий. Рядом с ним хочется выпрямиться и вспомнить свои достижения. Он, как ни странно, не подавляет.          
               Оля — песня. Грустная песня на чужом языке. Так никто и не смог перевести. Разве что Настя. Она знала слова и теперь единственная помнила мелодию.          
               А сама Настёна — помощница иллюзиониста. Подаёт инвентарь, отвлекает, но всё внимание публики направлено на фокусника, он главная звезда. Так было и с Настей. Маленькая, неприметная. Посмотришь — взгляд не зацепится. О чём думает, из-за чего переживает? Себе на уме. Из всех внуков только с младшенькой Настей Василиса Александровна не нянчилась и не прикипела к ней, полюбила, но как-то поверхностно, да и в няньки Настёне назначили старшего брата, тот, правда, быстро поделил обязанности с Филиппом.          
               Взгляд снова прошёлся по саду и остановился на высокой фигуре в чёрном. Филипп тоже пришёл. Кроме него посторонних не было. Да и какой он посторонний? С детства не разлей вода с Алексеем. И Настей. Хвостиком за ними ходила, чуть ли не с рук его ела, в глаза заглядывала.          
               Василиса Александровна нахмурилась, проследила за взглядом Насти. Та смотрела на Филиппа. Не тайно и не мельком, прямо и с вызовом. А он не смотрел, но взгляд явно чувствовал. Подобрался, плотно сжал губы и нахохлился. Вот он грач. А она всё-таки зяблик. Не пара они. И никогда не были. Десять лет — вроде небольшая разница, но в их случае огромная. Он её в коляске катал и бегал за смесью на молочную кухню. Он для неё — всё, она для него — младшая сестра лучшего друга.          
               Яблоню посадили. Василиса Александровна осталась в саду одна, наедине с молодой ещё яблонькой, тонкой, но уже похожей на её Витю. Она дождётся яблока, обязательно дождётся, а пока узнает, что там случилось у Настёны, почему та приехала без старшего сына и, кажется, намерена остаться в Славянске навсегда. Вот так спустя столько лет выпала возможность познакомиться с младшей внучкой и узнать, что творится в душе у помощницы иллюзиониста, когда все смотрят на звезду представления.
Чтобы собрать вместе всю семью, нужно пожертвовать одним её членом. На свадьбы приходит гораздо меньше людей, чем на похороны. Да и кто сейчас эти свадьбы отмечает? Сходили в загс, шлёпнули печать, в лучшем случае посидели в кафе. А похороны… всегда повод собраться, принести чемодан воспоминаний и немного нового себя. Похороны нельзя пропускать, с ушедшими принято прощаться, даже если до этого годами не напоминали о себе и не звонили.
Яблоневый сад благоухал, даже Олина яблоня зацвела. Тонкая, изящная, опушённая белоснежными цветами. Неудивительно, что Настёна остановилась именно у этого дерева и обняла его рукой, как подружку за талию. Настёна? Уже Анастасия Михайловна. Когда только успела повзрослеть? Была же непоседливой и мечтательной девочкой, вечной почемучкой, а теперь серьёзная дама, дважды мама.
Василиса Александровна вздохнула. Надо же, сколько людей собралось, хоть бы васильки не вытоптали. Хорошо, что не плачут. И не надо. Витя не любил слёз, да и смерть не была неожиданностью, он всю зиму болел и порой сам её торопил. Сегодня в саду на одну яблоню станет больше. Дождаться бы яблока, это воспоминание для неё и, скорее всего, о ней. Может, это их встреча или рождение первого ребёнка, рыбалка на заре, а может, что-то тайное и знать ей это не положено.
Как только вокруг молодой яблоньки примяли лопатой землю, повисла густая смолянистая тишина, пропитанная медовым ароматом. Выглядели все одинаково задумчивыми — дышали дурманом цветущих деревьев. Сад с годами заметно вырос, это не плохо и не печально. Скорее, правильно. Из земли пришли, в землю вернулись и оставили после себя память.
На одной из веток Олиной яблони басисто закаркал грач, Настёна встрепенулась, выпала из задумчивости и повела плечами, сама в эту секунду похожая на птицу, только не грача, а, скорее, зяблика. Неприметная серая пташка. Почему-то вспомнилось, как Тихон назвал её помощницей иллюзиониста.
Когда-то давно она водила среднего внука Тихона к психологу. Добрая тётя работала при школе и была большая выдумщица, правда, психологом оказалась не очень хорошим, ничем не помогла. Дала как-то любопытное задание: сравнить членов своей семьи с животными, растениями или явлениями. Он тогда почти сразу подобрал для братьев и сестёр метафоры, на первый взгляд нелепые и чудные, но сейчас спустя столько лет они пришлись впору, как одёжка на вырост. Василиса Александровна снова оглядела собравшихся родственников, вспоминая, какими их увидел двенадцатилетний Тихон.
Арина — Рэмбо. Не герой из фильма, а кот. Был у них такой драчливый дворовый котяра с порванным ухом и кривым хвостом, злой и внезапный, даже собственных котят чуть не съел. За рыбий хвост мог руку откусить, воровал у соседей копчёную колбасу и сражался с собакой за куриные кости.
Вероника — «Красный крест». Тогда это сравнение показалось неуместным и странным, а сейчас она тот ещё волонтёр по жизни, вечно кого-то спасает. Что ни муж, то алкоголик или игроман. Вероника даже хобби выбрала под стать — постоянно собирает макулатуру, организовывает благотворительные мероприятия, будто пытается заглушить одиночество важными делами и отмолить чужие грехи.
Алексей — Тарзан. Первый, заметный, не такой, как все. Среди всех обезьян, самая белая обезьяна. Умный, благородный вожак. И всё у него складно и гладко. Бизнес, семья, даже машина самая новая и дети отличники. Для него быть лучшим естественно и, кажется, не стоит ему никаких усилий. Рядом с ним хочется выпрямиться и вспомнить свои достижения. Он, как ни странно, не подавляет.
Оля — песня. Грустная песня на чужом языке. Так никто и не смог перевести. Разве что Настя. Она знала слова и теперь единственная помнила мелодию.
А сама Настёна — помощница иллюзиониста. Подаёт инвентарь, отвлекает, но всё внимание публики направлено на фокусника, он главная звезда. Так было и с Настей. Маленькая, неприметная. Посмотришь — взгляд не зацепится. О чём думает, из-за чего переживает? Себе на уме. Из всех внуков только с младшенькой Настей Василиса Александровна не нянчилась и не прикипела к ней, полюбила, но как-то поверхностно, да и в няньки Настёне назначили старшего брата, тот, правда, быстро поделил обязанности с Филиппом.
Взгляд снова прошёлся по саду и остановился на высокой фигуре в чёрном. Филипп тоже пришёл. Кроме него посторонних не было. Да и какой он посторонний? С детства не разлей вода с Алексеем. И Настей. Хвостиком за ними ходила, чуть ли не с рук его ела, в глаза заглядывала.
Василиса Александровна нахмурилась, проследила за взглядом Насти. Та смотрела на Филиппа. Не тайно и не мельком, прямо и с вызовом. А он не смотрел, но взгляд явно чувствовал. Подобрался, плотно сжал губы и нахохлился. Вот он грач. А она всё-таки зяблик. Не пара они. И никогда не были. Десять лет — вроде небольшая разница, но в их случае огромная. Он её в коляске катал и бегал за смесью на молочную кухню. Он для неё — всё, она для него — младшая сестра лучшего друга.
Яблоню посадили. Василиса Александровна осталась в саду одна, наедине с молодой ещё яблонькой, тонкой, но уже похожей на её Витю. Она дождётся яблока, обязательно дождётся, а пока узнает, что там случилось у Настёны, почему та приехала без старшего сына и, кажется, намерена остаться в Славянске навсегда. Вот так спустя столько лет выпала возможность познакомиться с младшей внучкой и узнать, что творится в душе у помощницы иллюзиониста, когда все смотрят на звезду представления.

----------

Глава 1 Не волнуйтесь, тетя

Ой, напрасно, тётя,          
               Вы лекарство пьёте          
               И всё смотрите в окно.          
               Не волнуйтесь, тётя,          
               Дядя на работе,          
               А не с кем-нибудь в кино.          
               Группа «Весёлые ребята»          
               1987 год          
               Что за уродище! Хуже новорождённых детей только розовые крысята и болотные головастики. Хотя нет, не хуже. Лучше! Уже неделю в доме не смолкает плач. Невозможно выспаться. Какой это у них по счёту ребёнок? Десятый, пятнадцатый? Сколько можно плодиться? Мне, значит, нельзя, а им можно? Неправильно говорят «рожает как кошка», рожает как Полька! А этот детёныш ещё и безымянный. Обычно они сразу их как-то нарекали: помимо «малыша» и «крохи», сразу же появлялось имя. Видимо, закончились прозвища. Ещё бы! Столько рожать.          
               Кошка прыгнула на подоконник, протиснулась между горшками с цветами и села рядом с облезлым лимоном. На тонких ветках висели маленькие зелёные плоды, похожие на неспелые грецкие орехи. Лимон она не любила, но не грызла, цитрусовый запах её раздражал и вызывал чихание. В основном она покушалась на пушистые листья фиалок. С каждым годом комнатные джунгли разрастались всё пышнее и пышнее. Цветы сажали в основном в старую посуду: в кружки с отбитыми ручками, чашки и отслужившие вёдра. Но с марта даже бессмертные фикусы начали увядать. Хозяйка дома их совершенно забросила.          
               Подняв взгляд на уставшую женщину у окна, кошка осуждающе фыркнула. Куда это годится? Пугало натуральное. Хоть бы пригладила шевелюру. Полина словно услышала её и поправила прядь у виска. На большее её не хватило. Длинная хлопковая сорочка спереди пропиталась молоком и загрубела, её давно стоило сменить на новую чистую и не мешало сходить в душ.          
               Плач, переходящий в визг, снова огласил комнату. Новорожденная девочка закряхтела, её лицо сморщилось и покраснело, но Полина не обратила на дочку внимания, продолжила таращиться в окно. Там за стеклом шумела жизнь. Мимо по тротуару шли юные девушки в лёгких плащах, в руках несли сложенные цветные зонтики. Они смеялись и шумно переговаривались. У них всё ещё было впереди.          
               — Они могут в любой момент сорваться в Краснодар на концерт «Весёлых ребят» или на море в Гагру. Я не хочу туда, но это неважно, главное — не могу, а они могут. — Она рассеянно погладила кошку, бросила взгляд на плачущего ребёнка и снова повернулась к окну.          
               Продолжая разглядывать вожделенную свободу, произнесла очередное имя:          
               — Катя?          
               И снова тишина, а спустя пять минут прозвучал новый вариант:          
               — Вера?          
               Кошка осуждающе покачала головой. Назвала бы уже Шестой, а ещё лучше — последней. Ещё одного младенца её кошачья натура не вынесет.          
               — Анжелика?          
               Последняя версия заставила гадливо поморщиться. Насмотрятся заморских фильмов и мучают детей. То у них Анжелики, то Хосе-Антонио. Называть нужно красиво: Сметанка, Щучий хвостик, ну, или хотя бы Мурочка, но, конечно, её имя, Селёдка, вне конкуренции.          
               А Полина продолжила перебирать имена, называя их вслух. После вторых родов она приобрела привычку общаться не только с кошкой, но и с техникой. Частенько доставая мясо из холодильника, сообщала:          
               — Ну, как оно тут охладилось? Замечательно. Нажарим котлет, и всем будет вкусно!          
               Или подходила к печке:          
               — Что же ты так плохо готовишь? Сдам тебя в металлолом!          
               Младенец снова заплакал. Селёдка фыркнула. Что за непутёвая мамаша! Не первый её выводок, неужели забыла, что делать с лысыми уродцами? Голодный, наверное, или болит что-нибудь. Кошка повела носом и сморщилась: безобразие. Пора менять пелёнки. Неужели человеческий нос настолько нечувствительный? От зловония глаза щиплет. Кошка прошлась по подоконнику, цепляя хвостом хозяйку, попыталась обратить на себя внимание, но Полина не мигая смотрела на чужую яркую жизнь.          
               Селёдка точно знала, что Полина любит детей, а своих в особенности, но в этот раз с самого начала всё пошло не так. Роды начались внезапно. Пока скорая добралась до отдалённой улицы, затерявшейся в каштанах, Полина родила прямо на полу спальни. Скорая всё равно забрала роженицу, так положено. Но вернули будто не её, а другого человека. Весёлая хохотушка превратилась в вяленую воблу с оголёнными нервами и ведром слёз. В шестой раз материнский инстинкт не проснулся. Полина постоянно плакала, выпадала из реальности, срывалась на мужа. В итоге он стал задерживаться на работе, Поля жаловалась Селёдке, что не на работе и не на рыбалке, но кошачий нос ни разу не учуял запаха другой женщины.          
               Двухлетнюю Олю на себя взяла свекровь, Тихон большую часть времени проводил с конструктором или паяльником, Арина ходила в детский сад и, будучи очень самостоятельным ребёнком, ела то, что подсовывали, не жаловалась и не требовала внимания. Старшие дети не докучали, сосредоточились на окончании учебного года. Вечно шумный дом притих в ожидании, когда вернётся прежняя Полинка.          
               Девушки с яркими зонтами исчезли. Полина снова вернулась к младенцу и нехотя взяла на руки.          
               — Ассоль?          
               Кошка фыркнула: да хоть бы уже и Ассоль. Главное, дай уже дочке имя! Разве это сложно?          
               Старшего сына Лёшку назвали в честь дяди — балагура и гармониста, всех остальных «обозвали» на семейном совете, только имя «Оля» выбрала бабушка. Полина не стала спорить, имя красивое. Бабушка Василиса выделяла красивую куколку Олюшку среди многочисленных внуков, подсовывала ей самые большие леденцы и наливала кисель до краёв чашки, остальных просто любила, ровно и порой строго, а Олюшку баловала.          
               В доме Антоновых всегда были дети. Как только самый младший начинал бродить по дому с зажатым в руке куском хлеба, появлялся новый младенец. Так как бабушка жила напротив, дети беспрепятственно бегали из двора во двор, калитки никогда не запирались, часто настежь распахивали и ворота. Селёдка тоже столовалась в двух кухнях: получала два завтрака и два обеда, если приезжал с рыбалки дед Витя, таскала у него рыбу, но за сметаной приходила к его снохе — Полине. Как-то так повелось, что дом бабушки Василисы называли Большим, а новый дом, где хозяйкой была Поля — домом Молодых. Хотя двухэтажный дом Молодых явно превосходил Большой по размеру и количеству комнат, стоял на высоком фундаменте, смотрел широким окнами с одной стороны на Производственную улицу, а с другой — на реку Протоку. Но сам участок всё же был меньше и сад тоже.          
               Дорога между домами использовалась для разлиновки классиков и прыжков на скакалке, на проезжей части гоняли мяч и устраивали гонки на велосипедах. Улочка заканчивалась через три дома после двора Антоновых. Машиной, зелёным москвичом, обзавелись только родители Филиппа, а случайные люди здесь не проезжали. Детей не прогоняли, и они постоянно играли прямо на дороге, днём перемещаясь за тенью каштанов, а вечером устраивая посиделки на длинных самодельных скамейках.          
               Между участками Антоновых и Черных втиснулся дом — одногодок самых старых зданий в Славянске. Первый этаж был каменным, а верхний напоминал поставленный сверху деревянный сарай, почерневший от времени, перекосившийся и нежилой. В доме жил одинокий старик по прозвищу Невидимка. Причем стариком его называли все поколения Антоновых, хотя деду Вите он, скорее всего, приходился ровесником. Такое же название носил и сам дом. О нём регулярно забывали почтальоны, коммунальщики и даже любопытные дети. На участок не забредали даже коты. Действительно Невидимка.          
               За домом Молодых протекала речка Протока, по весне полноводная и бурная, но главный рыбак, дед Витя, предпочитал каналы у хутора Рисового или Коржевского. Удить умели все, но не все любили ранний подъём и молчаливое сидение на берегу.          
               Большой дом окружал сад, спереди самый обычный смешанный, а сзади до соседского участка — яблоневый, но большей частью пустоцветный. Весной он дурманяще благоухал, но крайне редко плодоносил. Каждая яблоня могла дать только один плод, и случалось это внезапно, иногда через десять лет, иногда через четыре года после посадки. Селёдка удивлялась: засохшую малину или старый крыжовник выкорчёвывали безжалостно, а сад не трогали, гуляли в нём, мяли ромашки и обнимались с деревьями.          
               Сын старших Антоновых Михаил построил себе двухэтажный дом напротив Большого ещё до того, как женился, огородил его заборчиком, не забыв сделать в калитке дверцу для скитающихся многочисленных кошек и собак. Полина была средней из трёх сестёр, Михаил — четвёртым в семье, но Поля обогнала и свекровь, и маму — родила шестерых.          
               Так и жили рядом две огромные семьи, дети бегали по всем комнатам, таскали хлеб с сахаром и строили во дворе домики из садовых ящиков. В обоих домах всегда обитали незамужние и неженатые родственники, а те, кто обзавелись семьями, распространялись по всему краю, прорастали молодыми яблоньками в Новороссийске, Анапе и Краснодаре.          
               В шумную большую семью Антоновых Полина пришла боязливой и стеснительной девушкой, едва со школьной скамьи, расцвела именно в материнстве. Своих детей обожала и отдавала в детский сад со слезами на глазах. Даже в двадцать семь напоминала наивную девочку-тростиночку. Казалось, она понятия не имеет, откуда берутся дети, лично ей всех принёс аист. Очень дотошный и пунктуальный аист, появляющийся каждые два года.          
               Селёдка волновалась. Обычно Полина пахла сдобными булочками, но последнее время — скисшим молоком. Все были заняты работой и собственной жизнью, только Лёша, старший сын, уже третьеклассник, интересовался новорождённой сестрой. Он-то и дал ей имя. Точнее, его друг. То, что этот мальчишка не Антонов, Селёдка определила по запаху. Все Антоновы имели свой собственный узнаваемый аромат, чуть с кислинкой, а чужак Филипп пах мокрым асфальтом и костром.          
               Мальчишки обступили девочку и долго рассматривали.          
               — Настоящая?          
               — Ну да.          
               — Надо же. Всё такое микроскопическое, — Филипп тронул сжатый кулачок, — какие длинные ногти.          
               Лёша оглянулся.          
               — Мам, а че ногти такие длинные? Ты же Ольке всегда подстригала.          
               Полина не ответила, ребята снова принялись щупать и рассматривать малышку.          
               — Взгляд такой странный. Она меня видит?          
               Селёдка прыгнула на мягкий подлокотник кресла, встав лапами на край комода, тоже поглядела на безымянного ребёнка, потом перевела взгляд на соседского мальчишку.          
               Филипп коснулся пальцем пухлой щеки, ласково и боязливо погладил.          
               — Хорошенькая. — И тут же добавил: — Я просил у мамы сестричку, а они не хотят больше детей.          
               Лёша снова оглянулся.          
               — Мам, как ты её назвала?          
               — Ещё никак.          
               — Если бы у меня была сестра, я бы назвал её Настей, — вмешался Филипп. — Настюшкой и Настенькой.          
               — Пусть будет Настя, — равнодушно согласилась Полина.          
               За воротами затарахтел мотоцикл. Селёдка тут же спрыгнула на пол и понеслась во двор — с рыбалки вернулся дед Витя. Обычно он брал с собой кого-то из внуков, чаще всего Арину, она в пять лет обзавелась собственной удочкой и привозила Селёдке колючих, но жутко вкусных ёршиков. Арина как раз удобно помещалась в коляске вместе со снастями и табуреткой. И в этот раз привезли здоровенных карасей, плоских таранок и малюсеньких карпиков. Их обычно жарили, обваляв в муке, и ели вместе с косточками.          
               Селёдка тут же завертелась ужом, выпрашивая рыбу, но дед Витя не торопился раскрывать садок, поднял взгляд на окно, увидел невестку и помахал ей рукой. Она кивнула и слабо улыбнулась.          
               С того дня вместе с именем Настя заполучила себе двух нянек. Филипп и Лёша бегали на молочную кухню, приносили смесь и каши, а Полина больше не пахла скисшим молоком. Правда, чтобы снова стать деловой и улыбчивой многодетной мамой, ей понадобилось ещё несколько месяцев. Когда она начала играть с Настей и снова петь песни «Весёлых ребят», Селёдка вздохнула с облегчением. В конце улицы жила старая кошка Маркиза, она как-то оставила новорождённых котят на горячем шифере, и те угорели. Полина напоминала эту самую Маркизу, способную поджарить забытых на солнцепёке детей. А теперь она снова стала внимательной мамой, но Селёдка всё ещё поглядывала на неё и на всякий случай проверяла, дома ли Лёша.          
               Полина частенько просила сына приглядывать за Настей. На руках старшего брата та вела себя на удивление спокойно, а Филиппа просто обожала. Ему улыбалась, за ним следила серо-зелёными глазами, безошибочно находила взглядом среди многочисленных родственников и тянула руки. При этом со старшими сёстрами десятилетний Филипп общался мало, хотя Вероника и Арина гораздо больше подходили ему по возрасту.          
               Постепенно в дом младших Антоновых вернулась традиция по выходным замешивать целый таз жидкого теста и жарить блины. Селёдка не пропускала эти дни, жалобным мяуканьем выпрашивала жареный фарш с луком. Обычно ей перепадала только печень и то сырая, большая часть начинки уходила на потрипку. Золотистые кружевные блины продавали на рынке в основном владельцам лавочек и ларьков. Для Антоновых субботняя готовка была дополнительным доходом, хотя почти все члены большой семьи работали в совхозе «Сад-гигант» на разных должностях. Даже Полина между родами выходила на сбор яблок или обрезку деревьев. Она единственная работала на самой непрестижной должности и не стремилась к карьерному росту, не до того ей было — постоянно исчезала в декретах.          
               Покончив с блинами, Полина устало вытерла влажный лоб, вышла в гостиную. Настя барахталась на старом ватном одеяле, разложенном прямо на полу. Её старшие братья и сёстры оставили на атласной прохладной ткани несмывающиеся пятна. Правда, кроме Селёдки, специфического запаха никто не замечал, она же обходила одеяло стороной, но обожала тыкаться носом в прокипячённые пелёнки. Оля играла на полу с кубиками. На креслах и диване сидели взрослые члены семьи. Кто-то читал газету, кто-то играл в шашки, перекидываясь фразами, понятными только взрослым:          
               — И что теперь будет?          
               — Подумаешь, самолёт сел, — откликнулась бабушка Василиса.          
               — «Подумаешь»? В сердце страны приземлился немецкий самолёт, ПВО дрыхло, и ты говоришь «подумаешь»? — возмутился Михаил. — Вот увидишь, это начало конца.          
               — А может, начало начала? — улыбнулась Полина.          
               — Ты, как обычно, ждёшь радугу после дождя.          
               — Ну а как ещё? Нужно верить в лучшее.          
               Промолчали и снова вернулись к шашкам и газетам. Фоном шумел и шипел старенький «Рекорд» на длинных ножках, никто на него не смотрел, пока Вероника не вскочила:          
               — Через десять минут «Малявкин». Включите первую программу!          
               — Сама и включи, — Михаил подвинул к ней плоскогубцы.          
               Она повозилась с обломанной ручкой, симфонический концерт сменился горизонтальными помехами, и почти сразу появилась картинка, чуть искажённая рябью. Вероника шикнула на галдящую малышню.          
               — Тихо вы! Филя, утихомирь Настьку!          
               Филипп тряс пластиковой палкой с двухцветным шариком, но, услышав просьбу, отложил погремушку в сторону. Стал играть в «Кто там», закрывая ладонями лицо. Настя залилась смехом, а Лёша скривился:          
               — Вероничка-спичка влюбилась в Колю Малявкина.          
               — Мам, скажи ему.          
               — Лёш, не паясничай, — тут же отреагировала Полина. — Лучше погуляйте с Настёной. Такая погода хорошая.          
               — Мам, плохо видно. Нужно антенну пошевелить, наверное, ветром повернуло.          
               — Сейчас никто не полезет на крышу, смотри как есть.          
               Филипп приподнялся на локте. Едва не зацепил Селёдку, та отпрыгнула в сторону и недовольно зашипела.          
               — Лёш, пойдём?          
               — Коляска на веранде. Не забудьте накинуть тюль и побрызгать ванилькой. Комары к вечеру злющие, — напомнила бабушка Василиса.          
               Селёдка вышла на веранду, понаблюдала, как Филипп укладывает Настю в коляску, но в дом не вернулась. Обследовала двор вдоль забора и подразнила беспородного Туза. Он разлаялся и попытался достать её на заборе, но Селёдка хорошо знала, насколько хватает его цепи, и держалась на безопасном расстоянии.          
               Обойдя один двор, кошка перебежала дорогу и пошла инспектировать яблоневый сад вокруг Большого дома. Неожиданно наткнулась на Полину и Михаила. Пока она доводила до нервного срыва брехливого и полоумного Туза, они тоже покинули свою гостиную. Видимо, решили погулять в отцветающем майском саду.          
               Михаил постелил на траву трикотажную олимпийку и разгладил ткань ладонью. Полина пустилась рядом и стыдливо сжала коленями ладони.          
               — Тихо тут.          
               — Туз-Мутуз почему-то разгавкался, слышишь?          
               — Он на любую тень бросается, и Селёдка его постоянно дразнит.          
               Они замолчали. Кошка притихла в надежде услышать ещё что-нибудь про себя, но повисла уютная тишина.          
               Михаил обнял Полину за плечи, поцеловал в висок:          
               — Я скучал.          
               — Скучал?          
               — По твоей улыбке, по твоим коленкам круглым и сладким ушкам.          
               — Я просто немного устала. — Полина усмехнулась, поёрзала и устроилась в объятиях удобнее. — Сейчас уже лучше, хорошо Алёшка помогает.          
               — И Филипп.          
               — И Филипп. Не представляю, каково ему быть единственным ребёнком. Бедный мальчик.          
               Михаил ухмыльнулся.          
               — Бедный? Несчастный прямо! Его батя на консервном теперь будет начальником. Слышала, они собираются линию для концентрирования соков вводить?          
               — Это же хорошо?          
               — Хорошо. Работы будет больше. Яблоки-то наши.          
               Снова замолчали, Селёдка уже собралась уходить, когда услышала звуки поцелуев и страстный шёпот, утонувший где-то в изгибе шеи Полины.          
               — Любимая моя заечка, как же скучал…          
               Селёдка от возмущения вздыбила шерсть. Заечка? Только не это! «Заечка» не предвещала ничего хорошего. Значит, снова будут мять васильки, а потом появятся лысые крысёныши!          
               Лучше бы завели козу!
Ой, напрасно, тётя,          
               Вы лекарство пьёте          
               И всё смотрите в окно.          
               Не волнуйтесь, тётя,          
               Дядя на работе,          
               А не с кем-нибудь в кино.          
               Группа «Весёлые ребята»          
               1987 год          
               Что за уродище! Хуже новорождённых детей только розовые крысята и болотные головастики. Хотя нет, не хуже. Лучше! Уже неделю в доме не смолкает плач. Невозможно выспаться. Какой это у них по счёту ребёнок? Десятый, пятнадцатый? Сколько можно плодиться? Мне, значит, нельзя, а им можно? Неправильно говорят «рожает как кошка», рожает как Полька! А этот детёныш ещё и безымянный. Обычно они сразу их как-то нарекали: помимо «малыша» и «крохи», сразу же появлялось имя. Видимо, закончились прозвища. Ещё бы! Столько рожать.          
               Кошка прыгнула на подоконник, протиснулась между горшками с цветами и села рядом с облезлым лимоном. На тонких ветках висели маленькие зелёные плоды, похожие на неспелые грецкие орехи. Лимон она не любила, но не грызла, цитрусовый запах её раздражал и вызывал чихание. В основном она покушалась на пушистые листья фиалок. С каждым годом комнатные джунгли разрастались всё пышнее и пышнее. Цветы сажали в основном в старую посуду: в кружки с отбитыми ручками, чашки и отслужившие вёдра. Но с марта даже бессмертные фикусы начали увядать. Хозяйка дома их совершенно забросила.          
               Подняв взгляд на уставшую женщину у окна, кошка осуждающе фыркнула. Куда это годится? Пугало натуральное. Хоть бы пригладила шевелюру. Полина словно услышала её и поправила прядь у виска. На большее её не хватило. Длинная хлопковая сорочка спереди пропиталась молоком и загрубела, её давно стоило сменить на новую чистую и не мешало сходить в душ.          
               Плач, переходящий в визг, снова огласил комнату. Новорожденная девочка закряхтела, её лицо сморщилось и покраснело, но Полина не обратила на дочку внимания, продолжила таращиться в окно. Там за стеклом шумела жизнь. Мимо по тротуару шли юные девушки в лёгких плащах, в руках несли сложенные цветные зонтики. Они смеялись и шумно переговаривались. У них всё ещё было впереди.          
               — Они могут в любой момент сорваться в Краснодар на концерт «Весёлых ребят» или на море в Гагру. Я не хочу туда, но это неважно, главное — не могу, а они могут. — Она рассеянно погладила кошку, бросила взгляд на плачущего ребёнка и снова повернулась к окну.          
               Продолжая разглядывать вожделенную свободу, произнесла очередное имя:          
               — Катя?          
               И снова тишина, а спустя пять минут прозвучал новый вариант:          
               — Вера?          
               Кошка осуждающе покачала головой. Назвала бы уже Шестой, а ещё лучше — последней. Ещё одного младенца её кошачья натура не вынесет.          
               — Анжелика?          
               Последняя версия заставила гадливо поморщиться. Насмотрятся заморских фильмов и мучают детей. То у них Анжелики, то Хосе-Антонио. Называть нужно красиво: Сметанка, Щучий хвостик, ну, или хотя бы Мурочка, но, конечно, её имя, Селёдка, вне конкуренции.          
               А Полина продолжила перебирать имена, называя их вслух. После вторых родов она приобрела привычку общаться не только с кошкой, но и с техникой. Частенько доставая мясо из холодильника, сообщала:          
               — Ну, как оно тут охладилось? Замечательно. Нажарим котлет, и всем будет вкусно!          
               Или подходила к печке:          
               — Что же ты так плохо готовишь? Сдам тебя в металлолом!          
               Младенец снова заплакал. Селёдка фыркнула. Что за непутёвая мамаша! Не первый её выводок, неужели забыла, что делать с лысыми уродцами? Голодный, наверное, или болит что-нибудь. Кошка повела носом и сморщилась: безобразие. Пора менять пелёнки. Неужели человеческий нос настолько нечувствительный? От зловония глаза щиплет. Кошка прошлась по подоконнику, цепляя хвостом хозяйку, попыталась обратить на себя внимание, но Полина не мигая смотрела на чужую яркую жизнь.          
               Селёдка точно знала, что Полина любит детей, а своих в особенности, но в этот раз с самого начала всё пошло не так. Роды начались внезапно. Пока скорая добралась до отдалённой улицы, затерявшейся в каштанах, Полина родила прямо на полу спальни. Скорая всё равно забрала роженицу, так положено. Но вернули будто не её, а другого человека. Весёлая хохотушка превратилась в вяленую воблу с оголёнными нервами и ведром слёз. В шестой раз материнский инстинкт не проснулся. Полина постоянно плакала, выпадала из реальности, срывалась на мужа. В итоге он стал задерживаться на работе, Поля жаловалась Селёдке, что не на работе и не на рыбалке, но кошачий нос ни разу не учуял запаха другой женщины.          
               Двухлетнюю Олю на себя взяла свекровь, Тихон большую часть времени проводил с конструктором или паяльником, Арина ходила в детский сад и, будучи очень самостоятельным ребёнком, ела то, что подсовывали, не жаловалась и не требовала внимания. Старшие дети не докучали, сосредоточились на окончании учебного года. Вечно шумный дом притих в ожидании, когда вернётся прежняя Полинка.          
               Девушки с яркими зонтами исчезли. Полина снова вернулась к младенцу и нехотя взяла на руки.          
               — Ассоль?          
               Кошка фыркнула: да хоть бы уже и Ассоль. Главное, дай уже дочке имя! Разве это сложно?          
               Старшего сына Лёшку назвали в честь дяди — балагура и гармониста, всех остальных «обозвали» на семейном совете, только имя «Оля» выбрала бабушка. Полина не стала спорить, имя красивое. Бабушка Василиса выделяла красивую куколку Олюшку среди многочисленных внуков, подсовывала ей самые большие леденцы и наливала кисель до краёв чашки, остальных просто любила, ровно и порой строго, а Олюшку баловала.          
               В доме Антоновых всегда были дети. Как только самый младший начинал бродить по дому с зажатым в руке куском хлеба, появлялся новый младенец. Так как бабушка жила напротив, дети беспрепятственно бегали из двора во двор, калитки никогда не запирались, часто настежь распахивали и ворота. Селёдка тоже столовалась в двух кухнях: получала два завтрака и два обеда, если приезжал с рыбалки дед Витя, таскала у него рыбу, но за сметаной приходила к его снохе — Полине. Как-то так повелось, что дом бабушки Василисы называли Большим, а новый дом, где хозяйкой была Поля — домом Молодых. Хотя двухэтажный дом Молодых явно превосходил Большой по размеру и количеству комнат, стоял на высоком фундаменте, смотрел широким окнами с одной стороны на Производственную улицу, а с другой — на реку Протоку. Но сам участок всё же был меньше и сад тоже.          
               Дорога между домами использовалась для разлиновки классиков и прыжков на скакалке, на проезжей части гоняли мяч и устраивали гонки на велосипедах. Улочка заканчивалась через три дома после двора Антоновых. Машиной, зелёным москвичом, обзавелись только родители Филиппа, а случайные люди здесь не проезжали. Детей не прогоняли, и они постоянно играли прямо на дороге, днём перемещаясь за тенью каштанов, а вечером устраивая посиделки на длинных самодельных скамейках.          
               Между участками Антоновых и Черных втиснулся дом — одногодок самых старых зданий в Славянске. Первый этаж был каменным, а верхний напоминал поставленный сверху деревянный сарай, почерневший от времени, перекосившийся и нежилой. В доме жил одинокий старик по прозвищу Невидимка. Причем стариком его называли все поколения Антоновых, хотя деду Вите он, скорее всего, приходился ровесником. Такое же название носил и сам дом. О нём регулярно забывали почтальоны, коммунальщики и даже любопытные дети. На участок не забредали даже коты. Действительно Невидимка.          
               За домом Молодых протекала речка Протока, по весне полноводная и бурная, но главный рыбак, дед Витя, предпочитал каналы у хутора Рисового или Коржевского. Удить умели все, но не все любили ранний подъём и молчаливое сидение на берегу.          
               Большой дом окружал сад, спереди самый обычный смешанный, а сзади до соседского участка — яблоневый, но большей частью пустоцветный. Весной он дурманяще благоухал, но крайне редко плодоносил. Каждая яблоня могла дать только один плод, и случалось это внезапно, иногда через десять лет, иногда через четыре года после посадки. Селёдка удивлялась: засохшую малину или старый крыжовник выкорчёвывали безжалостно, а сад не трогали, гуляли в нём, мяли ромашки и обнимались с деревьями.          
               Сын старших Антоновых Михаил построил себе двухэтажный дом напротив Большого ещё до того, как женился, огородил его заборчиком, не забыв сделать в калитке дверцу для скитающихся многочисленных кошек и собак. Полина была средней из трёх сестёр, Михаил — четвёртым в семье, но Поля обогнала и свекровь, и маму — родила шестерых.          
               Так и жили рядом две огромные семьи, дети бегали по всем комнатам, таскали хлеб с сахаром и строили во дворе домики из садовых ящиков. В обоих домах всегда обитали незамужние и неженатые родственники, а те, кто обзавелись семьями, распространялись по всему краю, прорастали молодыми яблоньками в Новороссийске, Анапе и Краснодаре.          
               В шумную большую семью Антоновых Полина пришла боязливой и стеснительной девушкой, едва со школьной скамьи, расцвела именно в материнстве. Своих детей обожала и отдавала в детский сад со слезами на глазах. Даже в двадцать семь напоминала наивную девочку-тростиночку. Казалось, она понятия не имеет, откуда берутся дети, лично ей всех принёс аист. Очень дотошный и пунктуальный аист, появляющийся каждые два года.          
               Селёдка волновалась. Обычно Полина пахла сдобными булочками, но последнее время — скисшим молоком. Все были заняты работой и собственной жизнью, только Лёша, старший сын, уже третьеклассник, интересовался новорождённой сестрой. Он-то и дал ей имя. Точнее, его друг. То, что этот мальчишка не Антонов, Селёдка определила по запаху. Все Антоновы имели свой собственный узнаваемый аромат, чуть с кислинкой, а чужак Филипп пах мокрым асфальтом и костром.          
               Мальчишки обступили девочку и долго рассматривали.          
               — Настоящая?          
               — Ну да.          
               — Надо же. Всё такое микроскопическое, — Филипп тронул сжатый кулачок, — какие длинные ногти.          
               Лёша оглянулся.          
               — Мам, а че ногти такие длинные? Ты же Ольке всегда подстригала.          
               Полина не ответила, ребята снова принялись щупать и рассматривать малышку.          
               — Взгляд такой странный. Она меня видит?          
               Селёдка прыгнула на мягкий подлокотник кресла, встав лапами на край комода, тоже поглядела на безымянного ребёнка, потом перевела взгляд на соседского мальчишку.          
               Филипп коснулся пальцем пухлой щеки, ласково и боязливо погладил.          
               — Хорошенькая. — И тут же добавил: — Я просил у мамы сестричку, а они не хотят больше детей.          
               Лёша снова оглянулся.          
               — Мам, как ты её назвала?          
               — Ещё никак.          
               — Если бы у меня была сестра, я бы назвал её Настей, — вмешался Филипп. — Настюшкой и Настенькой.          
               — Пусть будет Настя, — равнодушно согласилась Полина.          
               За воротами затарахтел мотоцикл. Селёдка тут же спрыгнула на пол и понеслась во двор — с рыбалки вернулся дед Витя. Обычно он брал с собой кого-то из внуков, чаще всего Арину, она в пять лет обзавелась собственной удочкой и привозила Селёдке колючих, но жутко вкусных ёршиков. Арина как раз удобно помещалась в коляске вместе со снастями и табуреткой. И в этот раз привезли здоровенных карасей, плоских таранок и малюсеньких карпиков. Их обычно жарили, обваляв в муке, и ели вместе с косточками.          
               Селёдка тут же завертелась ужом, выпрашивая рыбу, но дед Витя не торопился раскрывать садок, поднял взгляд на окно, увидел невестку и помахал ей рукой. Она кивнула и слабо улыбнулась.          
               С того дня вместе с именем Настя заполучила себе двух нянек. Филипп и Лёша бегали на молочную кухню, приносили смесь и каши, а Полина больше не пахла скисшим молоком. Правда, чтобы снова стать деловой и улыбчивой многодетной мамой, ей понадобилось ещё несколько месяцев. Когда она начала играть с Настей и снова петь песни «Весёлых ребят», Селёдка вздохнула с облегчением. В конце улицы жила старая кошка Маркиза, она как-то оставила новорождённых котят на горячем шифере, и те угорели. Полина напоминала эту самую Маркизу, способную поджарить забытых на солнцепёке детей. А теперь она снова стала внимательной мамой, но Селёдка всё ещё поглядывала на неё и на всякий случай проверяла, дома ли Лёша.          
               Полина частенько просила сына приглядывать за Настей. На руках старшего брата та вела себя на удивление спокойно, а Филиппа просто обожала. Ему улыбалась, за ним следила серо-зелёными глазами, безошибочно находила взглядом среди многочисленных родственников и тянула руки. При этом со старшими сёстрами десятилетний Филипп общался мало, хотя Вероника и Арина гораздо больше подходили ему по возрасту.          
               Постепенно в дом младших Антоновых вернулась традиция по выходным замешивать целый таз жидкого теста и жарить блины. Селёдка не пропускала эти дни, жалобным мяуканьем выпрашивала жареный фарш с луком. Обычно ей перепадала только печень и то сырая, большая часть начинки уходила на потрипку. Золотистые кружевные блины продавали на рынке в основном владельцам лавочек и ларьков. Для Антоновых субботняя готовка была дополнительным доходом, хотя почти все члены большой семьи работали в совхозе «Сад-гигант» на разных должностях. Даже Полина между родами выходила на сбор яблок или обрезку деревьев. Она единственная работала на самой непрестижной должности и не стремилась к карьерному росту, не до того ей было — постоянно исчезала в декретах.          
               Покончив с блинами, Полина устало вытерла влажный лоб, вышла в гостиную. Настя барахталась на старом ватном одеяле, разложенном прямо на полу. Её старшие братья и сёстры оставили на атласной прохладной ткани несмывающиеся пятна. Правда, кроме Селёдки, специфического запаха никто не замечал, она же обходила одеяло стороной, но обожала тыкаться носом в прокипячённые пелёнки. Оля играла на полу с кубиками. На креслах и диване сидели взрослые члены семьи. Кто-то читал газету, кто-то играл в шашки, перекидываясь фразами, понятными только взрослым:          
               — И что теперь будет?          
               — Подумаешь, самолёт сел, — откликнулась бабушка Василиса.          
               — «Подумаешь»? В сердце страны приземлился немецкий самолёт, ПВО дрыхло, и ты говоришь «подумаешь»? — возмутился Михаил. — Вот увидишь, это начало конца.          
               — А может, начало начала? — улыбнулась Полина.          
               — Ты, как обычно, ждёшь радугу после дождя.          
               — Ну а как ещё? Нужно верить в лучшее.          
               Промолчали и снова вернулись к шашкам и газетам. Фоном шумел и шипел старенький «Рекорд» на длинных ножках, никто на него не смотрел, пока Вероника не вскочила:          
               — Через десять минут «Малявкин». Включите первую программу!          
               — Сама и включи, — Михаил подвинул к ней плоскогубцы.          
               Она повозилась с обломанной ручкой, симфонический концерт сменился горизонтальными помехами, и почти сразу появилась картинка, чуть искажённая рябью. Вероника шикнула на галдящую малышню.          
               — Тихо вы! Филя, утихомирь Настьку!          
               Филипп тряс пластиковой палкой с двухцветным шариком, но, услышав просьбу, отложил погремушку в сторону. Стал играть в «Кто там», закрывая ладонями лицо. Настя залилась смехом, а Лёша скривился:          
               — Вероничка-спичка влюбилась в Колю Малявкина.          
               — Мам, скажи ему.          
               — Лёш, не паясничай, — тут же отреагировала Полина. — Лучше погуляйте с Настёной. Такая погода хорошая.          
               — Мам, плохо видно. Нужно антенну пошевелить, наверное, ветром повернуло.          
               — Сейчас никто не полезет на крышу, смотри как есть.          
               Филипп приподнялся на локте. Едва не зацепил Селёдку, та отпрыгнула в сторону и недовольно зашипела.          
               — Лёш, пойдём?          
               — Коляска на веранде. Не забудьте накинуть тюль и побрызгать ванилькой. Комары к вечеру злющие, — напомнила бабушка Василиса.          
               Селёдка вышла на веранду, понаблюдала, как Филипп укладывает Настю в коляску, но в дом не вернулась. Обследовала двор вдоль забора и подразнила беспородного Туза. Он разлаялся и попытался достать её на заборе, но Селёдка хорошо знала, насколько хватает его цепи, и держалась на безопасном расстоянии.          
               Обойдя один двор, кошка перебежала дорогу и пошла инспектировать яблоневый сад вокруг Большого дома. Неожиданно наткнулась на Полину и Михаила. Пока она доводила до нервного срыва брехливого и полоумного Туза, они тоже покинули свою гостиную. Видимо, решили погулять в отцветающем майском саду.          
               Михаил постелил на траву трикотажную олимпийку и разгладил ткань ладонью. Полина пустилась рядом и стыдливо сжала коленями ладони.          
               — Тихо тут.          
               — Туз-Мутуз почему-то разгавкался, слышишь?          
               — Он на любую тень бросается, и Селёдка его постоянно дразнит.          
               Они замолчали. Кошка притихла в надежде услышать ещё что-нибудь про себя, но повисла уютная тишина.          
               Михаил обнял Полину за плечи, поцеловал в висок:          
               — Я скучал.          
               — Скучал?          
               — По твоей улыбке, по твоим коленкам круглым и сладким ушкам.          
               — Я просто немного устала. — Полина усмехнулась, поёрзала и устроилась в объятиях удобнее. — Сейчас уже лучше, хорошо Алёшка помогает.          
               — И Филипп.          
               — И Филипп. Не представляю, каково ему быть единственным ребёнком. Бедный мальчик.          
               Михаил ухмыльнулся.          
               — Бедный? Несчастный прямо! Его батя на консервном теперь будет начальником. Слышала, они собираются линию для концентрирования соков вводить?          
               — Это же хорошо?          
               — Хорошо. Работы будет больше. Яблоки-то наши.          
               Снова замолчали, Селёдка уже собралась уходить, когда услышала звуки поцелуев и страстный шёпот, утонувший где-то в изгибе шеи Полины.          
               — Любимая моя заечка, как же скучал…          
               Селёдка от возмущения вздыбила шерсть. Заечка? Только не это! «Заечка» не предвещала ничего хорошего. Значит, снова будут мять васильки, а потом появятся лысые крысёныши!          
               Лучше бы завели козу!
Ой, напрасно, тётя,
Вы лекарство пьёте
И всё смотрите в окно.
Не волнуйтесь, тётя,
Дядя на работе,
А не с кем-нибудь в кино.
Группа «Весёлые ребята»
1987 год
Что за уродище! Хуже новорождённых детей только розовые крысята и болотные головастики. Хотя нет, не хуже. Лучше! Уже неделю в доме не смолкает плач. Невозможно выспаться. Какой это у них по счёту ребёнок? Десятый, пятнадцатый? Сколько можно плодиться? Мне, значит, нельзя, а им можно? Неправильно говорят «рожает как кошка», рожает как Полька! А этот детёныш ещё и безымянный. Обычно они сразу их как-то нарекали: помимо «малыша» и «крохи», сразу же появлялось имя. Видимо, закончились прозвища. Ещё бы! Столько рожать.
Кошка прыгнула на подоконник, протиснулась между горшками с цветами и села рядом с облезлым лимоном. На тонких ветках висели маленькие зелёные плоды, похожие на неспелые грецкие орехи. Лимон она не любила, но не грызла, цитрусовый запах её раздражал и вызывал чихание. В основном она покушалась на пушистые листья фиалок. С каждым годом комнатные джунгли разрастались всё пышнее и пышнее. Цветы сажали в основном в старую посуду: в кружки с отбитыми ручками, чашки и отслужившие вёдра. Но с марта даже бессмертные фикусы начали увядать. Хозяйка дома их совершенно забросила.
Подняв взгляд на уставшую женщину у окна, кошка осуждающе фыркнула. Куда это годится? Пугало натуральное. Хоть бы пригладила шевелюру. Полина словно услышала её и поправила прядь у виска. На большее её не хватило. Длинная хлопковая сорочка спереди пропиталась молоком и загрубела, её давно стоило сменить на новую чистую и не мешало сходить в душ.
Плач, переходящий в визг, снова огласил комнату. Новорожденная девочка закряхтела, её лицо сморщилось и покраснело, но Полина не обратила на дочку внимания, продолжила таращиться в окно. Там за стеклом шумела жизнь. Мимо по тротуару шли юные девушки в лёгких плащах, в руках несли сложенные цветные зонтики. Они смеялись и шумно переговаривались. У них всё ещё было впереди.
— Они могут в любой момент сорваться в Краснодар на концерт «Весёлых ребят» или на море в Гагру. Я не хочу туда, но это неважно, главное — не могу, а они могут. — Она рассеянно погладила кошку, бросила взгляд на плачущего ребёнка и снова повернулась к окну.
Продолжая разглядывать вожделенную свободу, произнесла очередное имя:
— Катя?
И снова тишина, а спустя пять минут прозвучал новый вариант:
— Вера?
Кошка осуждающе покачала головой. Назвала бы уже Шестой, а ещё лучше — последней. Ещё одного младенца её кошачья натура не вынесет.
— Анжелика?
Последняя версия заставила гадливо поморщиться. Насмотрятся заморских фильмов и мучают детей. То у них Анжелики, то Хосе-Антонио. Называть нужно красиво: Сметанка, Щучий хвостик, ну, или хотя бы Мурочка, но, конечно, её имя, Селёдка, вне конкуренции.
А Полина продолжила перебирать имена, называя их вслух. После вторых родов она приобрела привычку общаться не только с кошкой, но и с техникой. Частенько доставая мясо из холодильника, сообщала:
— Ну, как оно тут охладилось? Замечательно. Нажарим котлет, и всем будет вкусно!
Или подходила к печке:
— Что же ты так плохо готовишь? Сдам тебя в металлолом!
Младенец снова заплакал. Селёдка фыркнула. Что за непутёвая мамаша! Не первый её выводок, неужели забыла, что делать с лысыми уродцами? Голодный, наверное, или болит что-нибудь. Кошка повела носом и сморщилась: безобразие. Пора менять пелёнки. Неужели человеческий нос настолько нечувствительный? От зловония глаза щиплет. Кошка прошлась по подоконнику, цепляя хвостом хозяйку, попыталась обратить на себя внимание, но Полина не мигая смотрела на чужую яркую жизнь.
Селёдка точно знала, что Полина любит детей, а своих в особенности, но в этот раз с самого начала всё пошло не так. Роды начались внезапно. Пока скорая добралась до отдалённой улицы, затерявшейся в каштанах, Полина родила прямо на полу спальни. Скорая всё равно забрала роженицу, так положено. Но вернули будто не её, а другого человека. Весёлая хохотушка превратилась в вяленую воблу с оголёнными нервами и ведром слёз. В шестой раз материнский инстинкт не проснулся. Полина постоянно плакала, выпадала из реальности, срывалась на мужа. В итоге он стал задерживаться на работе, Поля жаловалась Селёдке, что не на работе и не на рыбалке, но кошачий нос ни разу не учуял запаха другой женщины.
Двухлетнюю Олю на себя взяла свекровь, Тихон большую часть времени проводил с конструктором или паяльником, Арина ходила в детский сад и, будучи очень самостоятельным ребёнком, ела то, что подсовывали, не жаловалась и не требовала внимания. Старшие дети не докучали, сосредоточились на окончании учебного года. Вечно шумный дом притих в ожидании, когда вернётся прежняя Полинка.
Девушки с яркими зонтами исчезли. Полина снова вернулась к младенцу и нехотя взяла на руки.
— Ассоль?
Кошка фыркнула: да хоть бы уже и Ассоль. Главное, дай уже дочке имя! Разве это сложно?
Старшего сына Лёшку назвали в честь дяди — балагура и гармониста, всех остальных «обозвали» на семейном совете, только имя «Оля» выбрала бабушка. Полина не стала спорить, имя красивое. Бабушка Василиса выделяла красивую куколку Олюшку среди многочисленных внуков, подсовывала ей самые большие леденцы и наливала кисель до краёв чашки, остальных просто любила, ровно и порой строго, а Олюшку баловала.
В доме Антоновых всегда были дети. Как только самый младший начинал бродить по дому с зажатым в руке куском хлеба, появлялся новый младенец. Так как бабушка жила напротив, дети беспрепятственно бегали из двора во двор, калитки никогда не запирались, часто настежь распахивали и ворота. Селёдка тоже столовалась в двух кухнях: получала два завтрака и два обеда, если приезжал с рыбалки дед Витя, таскала у него рыбу, но за сметаной приходила к его снохе — Полине. Как-то так повелось, что дом бабушки Василисы называли Большим, а новый дом, где хозяйкой была Поля — домом Молодых. Хотя двухэтажный дом Молодых явно превосходил Большой по размеру и количеству комнат, стоял на высоком фундаменте, смотрел широким окнами с одной стороны на Производственную улицу, а с другой — на реку Протоку. Но сам участок всё же был меньше и сад тоже.
Дорога между домами использовалась для разлиновки классиков и прыжков на скакалке, на проезжей части гоняли мяч и устраивали гонки на велосипедах. Улочка заканчивалась через три дома после двора Антоновых. Машиной, зелёным москвичом, обзавелись только родители Филиппа, а случайные люди здесь не проезжали. Детей не прогоняли, и они постоянно играли прямо на дороге, днём перемещаясь за тенью каштанов, а вечером устраивая посиделки на длинных самодельных скамейках.
Между участками Антоновых и Черных втиснулся дом — одногодок самых старых зданий в Славянске. Первый этаж был каменным, а верхний напоминал поставленный сверху деревянный сарай, почерневший от времени, перекосившийся и нежилой. В доме жил одинокий старик по прозвищу Невидимка. Причем стариком его называли все поколения Антоновых, хотя деду Вите он, скорее всего, приходился ровесником. Такое же название носил и сам дом. О нём регулярно забывали почтальоны, коммунальщики и даже любопытные дети. На участок не забредали даже коты. Действительно Невидимка.
За домом Молодых протекала речка Протока, по весне полноводная и бурная, но главный рыбак, дед Витя, предпочитал каналы у хутора Рисового или Коржевского. Удить умели все, но не все любили ранний подъём и молчаливое сидение на берегу.
Большой дом окружал сад, спереди самый обычный смешанный, а сзади до соседского участка — яблоневый, но большей частью пустоцветный. Весной он дурманяще благоухал, но крайне редко плодоносил. Каждая яблоня могла дать только один плод, и случалось это внезапно, иногда через десять лет, иногда через четыре года после посадки. Селёдка удивлялась: засохшую малину или старый крыжовник выкорчёвывали безжалостно, а сад не трогали, гуляли в нём, мяли ромашки и обнимались с деревьями.
Сын старших Антоновых Михаил построил себе двухэтажный дом напротив Большого ещё до того, как женился, огородил его заборчиком, не забыв сделать в калитке дверцу для скитающихся многочисленных кошек и собак. Полина была средней из трёх сестёр, Михаил — четвёртым в семье, но Поля обогнала и свекровь, и маму — родила шестерых.
Так и жили рядом две огромные семьи, дети бегали по всем комнатам, таскали хлеб с сахаром и строили во дворе домики из садовых ящиков. В обоих домах всегда обитали незамужние и неженатые родственники, а те, кто обзавелись семьями, распространялись по всему краю, прорастали молодыми яблоньками в Новороссийске, Анапе и Краснодаре.
В шумную большую семью Антоновых Полина пришла боязливой и стеснительной девушкой, едва со школьной скамьи, расцвела именно в материнстве. Своих детей обожала и отдавала в детский сад со слезами на глазах. Даже в двадцать семь напоминала наивную девочку-тростиночку. Казалось, она понятия не имеет, откуда берутся дети, лично ей всех принёс аист. Очень дотошный и пунктуальный аист, появляющийся каждые два года.
Селёдка волновалась. Обычно Полина пахла сдобными булочками, но последнее время — скисшим молоком. Все были заняты работой и собственной жизнью, только Лёша, старший сын, уже третьеклассник, интересовался новорождённой сестрой. Он-то и дал ей имя. Точнее, его друг. То, что этот мальчишка не Антонов, Селёдка определила по запаху. Все Антоновы имели свой собственный узнаваемый аромат, чуть с кислинкой, а чужак Филипп пах мокрым асфальтом и костром.
Мальчишки обступили девочку и долго рассматривали.
— Настоящая?
— Ну да.
— Надо же. Всё такое микроскопическое, — Филипп тронул сжатый кулачок, — какие длинные ногти.
Лёша оглянулся.
— Мам, а че ногти такие длинные? Ты же Ольке всегда подстригала.
Полина не ответила, ребята снова принялись щупать и рассматривать малышку.
— Взгляд такой странный. Она меня видит?
Селёдка прыгнула на мягкий подлокотник кресла, встав лапами на край комода, тоже поглядела на безымянного ребёнка, потом перевела взгляд на соседского мальчишку.
Филипп коснулся пальцем пухлой щеки, ласково и боязливо погладил.
— Хорошенькая. — И тут же добавил: — Я просил у мамы сестричку, а они не хотят больше детей.
Лёша снова оглянулся.
— Мам, как ты её назвала?
— Ещё никак.
— Если бы у меня была сестра, я бы назвал её Настей, — вмешался Филипп. — Настюшкой и Настенькой.
— Пусть будет Настя, — равнодушно согласилась Полина.
За воротами затарахтел мотоцикл. Селёдка тут же спрыгнула на пол и понеслась во двор — с рыбалки вернулся дед Витя. Обычно он брал с собой кого-то из внуков, чаще всего Арину, она в пять лет обзавелась собственной удочкой и привозила Селёдке колючих, но жутко вкусных ёршиков. Арина как раз удобно помещалась в коляске вместе со снастями и табуреткой. И в этот раз привезли здоровенных карасей, плоских таранок и малюсеньких карпиков. Их обычно жарили, обваляв в муке, и ели вместе с косточками.
Селёдка тут же завертелась ужом, выпрашивая рыбу, но дед Витя не торопился раскрывать садок, поднял взгляд на окно, увидел невестку и помахал ей рукой. Она кивнула и слабо улыбнулась.
С того дня вместе с именем Настя заполучила себе двух нянек. Филипп и Лёша бегали на молочную кухню, приносили смесь и каши, а Полина больше не пахла скисшим молоком. Правда, чтобы снова стать деловой и улыбчивой многодетной мамой, ей понадобилось ещё несколько месяцев. Когда она начала играть с Настей и снова петь песни «Весёлых ребят», Селёдка вздохнула с облегчением. В конце улицы жила старая кошка Маркиза, она как-то оставила новорождённых котят на горячем шифере, и те угорели. Полина напоминала эту самую Маркизу, способную поджарить забытых на солнцепёке детей. А теперь она снова стала внимательной мамой, но Селёдка всё ещё поглядывала на неё и на всякий случай проверяла, дома ли Лёша.
Полина частенько просила сына приглядывать за Настей. На руках старшего брата та вела себя на удивление спокойно, а Филиппа просто обожала. Ему улыбалась, за ним следила серо-зелёными глазами, безошибочно находила взглядом среди многочисленных родственников и тянула руки. При этом со старшими сёстрами десятилетний Филипп общался мало, хотя Вероника и Арина гораздо больше подходили ему по возрасту.
Постепенно в дом младших Антоновых вернулась традиция по выходным замешивать целый таз жидкого теста и жарить блины. Селёдка не пропускала эти дни, жалобным мяуканьем выпрашивала жареный фарш с луком. Обычно ей перепадала только печень и то сырая, большая часть начинки уходила на потрипку. Золотистые кружевные блины продавали на рынке в основном владельцам лавочек и ларьков. Для Антоновых субботняя готовка была дополнительным доходом, хотя почти все члены большой семьи работали в совхозе «Сад-гигант» на разных должностях. Даже Полина между родами выходила на сбор яблок или обрезку деревьев. Она единственная работала на самой непрестижной должности и не стремилась к карьерному росту, не до того ей было — постоянно исчезала в декретах.
Покончив с блинами, Полина устало вытерла влажный лоб, вышла в гостиную. Настя барахталась на старом ватном одеяле, разложенном прямо на полу. Её старшие братья и сёстры оставили на атласной прохладной ткани несмывающиеся пятна. Правда, кроме Селёдки, специфического запаха никто не замечал, она же обходила одеяло стороной, но обожала тыкаться носом в прокипячённые пелёнки. Оля играла на полу с кубиками. На креслах и диване сидели взрослые члены семьи. Кто-то читал газету, кто-то играл в шашки, перекидываясь фразами, понятными только взрослым:
— И что теперь будет?
— Подумаешь, самолёт сел, — откликнулась бабушка Василиса.
— «Подумаешь»? В сердце страны приземлился немецкий самолёт, ПВО дрыхло, и ты говоришь «подумаешь»? — возмутился Михаил. — Вот увидишь, это начало конца.
— А может, начало начала? — улыбнулась Полина.
— Ты, как обычно, ждёшь радугу после дождя.
— Ну а как ещё? Нужно верить в лучшее.
Промолчали и снова вернулись к шашкам и газетам. Фоном шумел и шипел старенький «Рекорд» на длинных ножках, никто на него не смотрел, пока Вероника не вскочила:
— Через десять минут «Малявкин». Включите первую программу!
— Сама и включи, — Михаил подвинул к ней плоскогубцы.
Она повозилась с обломанной ручкой, симфонический концерт сменился горизонтальными помехами, и почти сразу появилась картинка, чуть искажённая рябью. Вероника шикнула на галдящую малышню.
— Тихо вы! Филя, утихомирь Настьку!
Филипп тряс пластиковой палкой с двухцветным шариком, но, услышав просьбу, отложил погремушку в сторону. Стал играть в «Кто там», закрывая ладонями лицо. Настя залилась смехом, а Лёша скривился:
— Вероничка-спичка влюбилась в Колю Малявкина.
— Мам, скажи ему.
— Лёш, не паясничай, — тут же отреагировала Полина. — Лучше погуляйте с Настёной. Такая погода хорошая.
— Мам, плохо видно. Нужно антенну пошевелить, наверное, ветром повернуло.
— Сейчас никто не полезет на крышу, смотри как есть.
Филипп приподнялся на локте. Едва не зацепил Селёдку, та отпрыгнула в сторону и недовольно зашипела.
— Лёш, пойдём?
— Коляска на веранде. Не забудьте накинуть тюль и побрызгать ванилькой. Комары к вечеру злющие, — напомнила бабушка Василиса.
Селёдка вышла на веранду, понаблюдала, как Филипп укладывает Настю в коляску, но в дом не вернулась. Обследовала двор вдоль забора и подразнила беспородного Туза. Он разлаялся и попытался достать её на заборе, но Селёдка хорошо знала, насколько хватает его цепи, и держалась на безопасном расстоянии.
Обойдя один двор, кошка перебежала дорогу и пошла инспектировать яблоневый сад вокруг Большого дома. Неожиданно наткнулась на Полину и Михаила. Пока она доводила до нервного срыва брехливого и полоумного Туза, они тоже покинули свою гостиную. Видимо, решили погулять в отцветающем майском саду.
Михаил постелил на траву трикотажную олимпийку и разгладил ткань ладонью. Полина пустилась рядом и стыдливо сжала коленями ладони.
— Тихо тут.
— Туз-Мутуз почему-то разгавкался, слышишь?
— Он на любую тень бросается, и Селёдка его постоянно дразнит.
Они замолчали. Кошка притихла в надежде услышать ещё что-нибудь про себя, но повисла уютная тишина.
Михаил обнял Полину за плечи, поцеловал в висок:
— Я скучал.
— Скучал?
— По твоей улыбке, по твоим коленкам круглым и сладким ушкам.
— Я просто немного устала. — Полина усмехнулась, поёрзала и устроилась в объятиях удобнее. — Сейчас уже лучше, хорошо Алёшка помогает.
— И Филипп.
— И Филипп. Не представляю, каково ему быть единственным ребёнком. Бедный мальчик.
Михаил ухмыльнулся.
— Бедный? Несчастный прямо! Его батя на консервном теперь будет начальником. Слышала, они собираются линию для концентрирования соков вводить?
— Это же хорошо?
— Хорошо. Работы будет больше. Яблоки-то наши.
Снова замолчали, Селёдка уже собралась уходить, когда услышала звуки поцелуев и страстный шёпот, утонувший где-то в изгибе шеи Полины.
— Любимая моя заечка, как же скучал…
Селёдка от возмущения вздыбила шерсть. Заечка? Только не это! «Заечка» не предвещала ничего хорошего. Значит, снова будут мять васильки, а потом появятся лысые крысёныши!
Лучше бы завели козу!

----------

Глава 2 Какое короткое лето

Такое короткое лето,          
               Такие летучие дни!          
               Кончается наша кассета,          
               Но ты ее все же храни.          
               Женя Белоусов «Такое короткое лето»          
               1990 год          
               — С днём рождения!          
               — Поздравляю!          
               — С чёртовой дюжиной тебя!          
               Лёшка расплылся в широкой улыбке. Он обожал свой персональный праздник, ждал подарков и обязательного застолья. Именины всех Антоновых, рождённых летом, отмечали во дворе. К концу августа от регулярных танцев в траве появлялись проплешины. Со стороны соседнего дома двор ограждали высокие кедры, со стороны речной дамбы — плодовый сад, от любопытных взглядов, проходящих по улице людей, его ничего не закрывало, частенько прохожие заглядывали на огонёк и присоединялись к веселью.          
               Из сарая извлекали здоровенный, почерневший от времени стол, с веранды приносили два столика поменьше, составляли их и застилали тремя белыми простынями. Собирали со всех комнат стулья, правда, их всегда не хватало, поэтому на табуретки клали доски, накрытые покрывалами, и получались кустарные лавочки без спинок. Накануне пекли торт, для Лёши всегда «Наполеон» со сметанным кремом.          
               С раннего утра вытягивали из окна кухни шнур удлинителя и ставили на верхнюю ступеньку бобинный магнитофон. Воздух наполнялся вкусными запахами и песнями «Ласкового мая». Дядя Лёхач признавал только живую музыку и выносил из чулана щербатый потрёпанный баян. Сыграть мог что угодно, легко подбирал на слух тот же «Ласковый май», правда, пел, нарочно кривляясь, картавя и заменяя слова. Седую ночь превращал в седую дочь, а белые розы в белые козы.          
               Вспомнив утренние подарки, Лёша расстроился. С конца мая он намекал родителям, что ждёт от них «Электронику Им-18» или хотя бы «Электронику Им-13» Это вам не позапрошлогодний «Ну, погоди», а «Разведчики космоса». А ему подарили дипломат, пластиковый с алюминиевыми вставками, скучный и немодный атрибут натурального ботаника. Предыдущий Лёша прикончил нынешней зимой, катаясь с ледяной горки, и очень наделся, что тот не воскреснет. Он и не воскрес. Хуже! Реинкарнировался, как индусская букаха, прожившая достойную жизнь. Лёша бы предпочёл самый простой рюкзак или пакет, но только не пафосный чемодан на застёжках. Дипломат оттягивал руку, гулко и внезапно падал на пол в середине урока, годился только для драки и хранения желудей. Теперь снова придётся искать наклейки, чтобы не путать своего уродца с портфелями одноклассников и придать ему нескучный вид. Вон Филу давно рюкзак купили, не заставляют позориться, а ему снова придётся таскать этот гроб с ручкой.          
               Одноклассник Лёши как-то жаловался, что родился под Новый год. Нашёл из-за чего страдать! Гораздо хуже родиться в конце августа, все подарки будут полезные и важные — к школе. Туфли, сменка или чёртов дипломат! Об «Электронике» точно можно забыть. Теперь Тихон первоклашка, и всех нужно собрать к первому сентября. Аринке плевать, что на ней надето, она даже за ним брюки донашивает, а вот Вероничка точно выпросит обновки.          
               При детях родители не обсуждали денежные проблемы, Лёша выхватывал только хвосты фраз, но догадался, что не всё гладко. Мама снова не работала, заметно округлилась, папа приходил с работы недовольный и ссорился с дядей Лёхачем, тот хоть и был старше отца, не женился, жил в Большом доме и зарплату тратил как-то стихийно, то на новые бобины, то на белые брюки. Он тоже работал в совхозе «Сад-Гигант», в цехе, где изготавливали плодово-креплёное вино, проще говоря, бормотуху. Но сегодня на праздничном столе её не было, будто никто не знал, что дядя Лёхач таскает её тайными тропами мимо проходной и продаёт друзьям-знакомым.          
               Стол накрывали тем, что в избытке водилось на огороде, и курятиной во всех возможных видах и формах. Два дня назад отец привёз целую коробку замороженных окорочков. Утром их зажарили в духовке; за день в огромной кастрюле, добавив свиные ноги, сварили холодец; куриным фаршем набили перцы и накатали тефтель.          
               Вероничка и Арина скручивали салфетки, Лёша и Тихон украшали фаршированные яйца ягодами чёрной смородины и раскладывали шпроты на жареный хлеб. Бабушка натушила фасоли и капусты, дед Витя отвечал за щучьи котлеты и тарань к пиву, поэтому спозаранку загрузил коляску «Урала» удочками и ускакал на рыбалку.          
               К вечеру всё это великолепие чуть заветрилось и остыло, но выглядело всё так же аппетитно. Когда проснулись комары и сверчки, гости ещё сидели за столом, но уже не ели, в основном закусывали и выясняли, кто кого сильнее уважает, а дети ждали торт. Самые резвые пустились в пляс.          
               Дядя Лёхач растянул меха, выкрикнул:          
               — Специально для Веронички!          
               И запел:          
               Ещё немного — и слова закружит ветер,          
               И синим небом завладеют облака…          
               И все, что было между нами в этот вечер,          
               Слегка нелепым станет вдруг издалека.          
               Все как по команде повернулись к Веронике. Она застенчиво пробормотала:          
               — Ничего не специально. Между прочим, он и маме нравится, и тёте Люде.          
               Бабушка Василиса осуждающе покачала головой и пригрозила дяде Лёхачу пальцем. Все знали про любовь Вероники к Жене Белоусову, её постоянно дразнили, но беззлобно, при этом сами же включали его песни и, если вдруг его показывали по телевизору, звали её хоть с улицы, хоть со двора. Один раз Лёша бегал за ней к Протоке, правда, им удалось застать только конец выступления. Но он видел, как горели глаза сестры, как она затаилась, ловя улыбку любимого артиста, будто тот действительно пел только для неё.          
               Лёша не понимал обожания знаменитости из телевизора. Бред какой-то. В качестве мужа Белоусов был явно староват для одиннадцатилетней Вероники. Как-то он спросил её об этом. Она нехотя и непонятно объяснила:          
               — Я представляю, будто он мой папа. Заботится обо мне, дарит подарки и встречает из школы. И все завидуют.          
               — А наш папа тогда для чего?          
               — Он всё время на работе.          
               Лёша недоумённо застыл.          
               — Тогда, получается, Белоусов типа женат на нашей маме?          
               Вероничка дёрнула плечом, разговор ей явно не нравился, но всё же она ответила:          
               — Маму я тоже другую представляю. Ирину Понаровскую.          
               Лёша много ещё чего хотел спросить, но промолчал. Долго обдумывал откровения сестры. Как вообще можно представлять себе других родителей? Да, мама постоянно беременная, а папа вечно занят, но какие бы ни были, они родные и привычные. Артисты — это просто артисты, может, и красивые в стразах и перьях, но перед сном не целуют в лоб и не отпаивают киселём, когда прихватывает живот.          
               Пока дядя Лёхач пел, Вероника сидела красная и насупленная, но не ушла, дослушала песню до конца и сразу же включила магнитофон. Заиграла ламбада. Те, кто ещё сидел, повскакивали со стульев и лавок, встали друг за дружкой в длинный паровоз. Многоногая гусеница побрела по двору, вихляя бёдрами, выбрасывая в стороны ноги. Воздух наполнился смеющимися голосами. Пели вразнобой, как слышали, так и произносили непонятные слова:          
               — Шо, аф ту си фой, эй ун дей а шоми ту се ра-а-а…          
               Тихон наблюдал за бобинами, готовый в любой момент смазать головку проигрывателя папиным тройным одеколоном. Попытки разобрать магнитофон он временно оставил, делал вид, что следит за его рабочим состоянием, но на самом деле ждал, когда можно будет вскрыть пластиковый корпус и хорошенько поковыряться отвёрткой во внутренностях бобинника. Радио он разобрал ещё год назад, но Лёша его прикрыл, сказал, что толкнул случайно, и оно треснуло. Новое не купили и постепенно отвыкли от бормотания. А в Большом доме радио вообще никогда не замолкало: рассказывало сказки, пело песни, разыгрывало спектакли.          
               Танцевали и парами, но на припеве снова сливались в вихляющую колонну. Филипп не встал в общий хоровод, его партнёрша ещё не доросла. Изображая па из вальса и танго, он кружил Настю на руках. Её короткие ноги болтались по воздуху, белые по случаю праздника колготки пузырились на коленках и собрались гармошками на худых щиколотках. Настя громко смеялась. Светло-русые волосы растрепались, платье задралось до самого пояса. Филипп пришёл на праздник к другу, как положено, в рубашке с искрой и модных варёных джинсах, но после танцев разлохматился не меньше Настёны.          
               — Француз, оставь Настьку, у неё уже в глазах рябит, — то и дело просила бабушка Вася.          
               Филипп опускал Настю на траву, но она не уходила, становилась на мыски его ботинок и танцевала, повторяя его шаги. Правда, терпения смотреть на всех снизу вверх хватало ненадолго. Она дёргала Филиппа за рукав, цеплялась за ремень и, как маленькая обезьянка, забиралась к нему на руки. Разноуровневый танец продолжался до следующего оклика бабушки.          
               Лёша наблюдал за плясками со стороны, танцевать он любил и с удовольствием возглавил бы ламбадную змейку, но пока переживал подаренный дипломат, хотел подуться, чтобы родители увидели: с подарком не угадали.          
               — Иди ногами подрыгай. — Дядя Лёхач подошёл сзади, передвинул сигарету в угол рта и чуть подтолкнул его в спину.          
               — Сейчас, — Лёша отмахнулся от едкого дыма, — дай затянуться?          
               Дядя Лёхач тут же отвесил ему щелбан.          
               — Ты чё? Это ж «Космос», я её у Матани за шесть рэ купил.          
               — Ого. Что-то она завернула.          
               Матаней звали цыганку, торгующую около рынка носками и золотом. Продавала она мало, в основном останавливала прохожих, предлагая погадать. Почти всегда водила с собой мелкого полуголого цыганёнка, он клянчил «копеечку на хлебушек» и заглядывал в душу глазами-вишнями. За всё время, что Лёша знал Матаню, поменялось пять или шесть цыганят. Малышам подавали охотнее, чем голенастым подросткам.          
               Местные редко велись на услуги хиромантши, ходила легенда, что её муж предсказывает будущее гораздо лучше, но к нему нужно было приходить вдвоём. Он работал сапожником в небольшой каморке, не развешивал цветастую лапшу и не говорил мудрёными фразами, оглядывал пару чугунным взглядом и ставил диагноз: «разойдутся» или «будут вместе до гроба».          
               Матаня зарабатывала на приезжих. Частенько разводила их на всю наличность, по неосторожности привезённую в город. Забалтывала, обездвиживала и очищала карманы цыганскими чарами. У неё всегда можно было раздобыть дефицитный товар, в этом году в этот список попали и сигареты. Пару раз дядя Лёхач брал с собой и Лёшу, учил его забалтывать мастеров торговли и противостоять цыганскому колдовству.          
               Дядя Лёхач коротко затянулся, выпустил облачко горького дыма.          
               — Вот и ого. Бате не говори. Он бы десять дипломатов купил.          
               Лёша ухмыльнулся и тут же расстроился.          
               — Одного достаточно.          
               — Ты чё нос повесил, пионер? Иди лучше загляни в коляску «Урала», там тебя подарок ждёт. — И разу же добавил: — Не «Электроника». Лучше.          
               И всё-таки дал затянуться. Лёша давно хотел начать курить по-взрослому, как дядя. Одно время на подоконнике в коридоре лежали блоки «Полёта» и «Явы», он таскал из пачки по одной, по две, но в этом году даже отец перешёл на вонючую «Приму» и трясся над каждой сигаретой. Не украсть. Так что пришлось отложить вредную, но модную привычку до лучших времён.          
               В коляске Лёша нашёл коробку с надписью «Узор-1» и несколько гладких дощечек. Ещё не открыл коробку, но уже понял, что это выжигатель. Такой же был у Филиппа, и они жарили деревяшки по очереди, украсили все разделочные доски в доме Антоновых, испортили лакированный подлокотник кресла, но весной сломали последнее «жало» и переключились на другие развлечения.          
               Выжигателю Лёша действительно обрадовался, представил, как дядя копил на него, а потом искал по магазинам, желая угодить, и обрадовался ещё больше. Вернувшись во двор, он обнял дядю со спины.          
               — Спасибо.          
               — Нравится?          
               — Ага.          
               — То-то же. А то замучил со своей «Электроникой».          
               После ламбады Вероника снова поставила бобину с «Ласковым маем», а потом будто случайно переключилась на Белоусова.          
               Лёша уже отпустил обиду на родителей и танцевал на поляне среди гостей. Не смущаясь, вытаскивал в круг то одноклассниц, то тёть, то сестрёнку Олю. Она ещё не ходила в школу, но уже записалась на танцы и обожала быть в центре внимания. Стоило ей оказаться в кругу, как все тут же замечали и её «красивые глазищи», и «длинные косы», и «потрясающее чувство ритма». Пока Оля не подросла, первое звание красавицы в роду Антоновых носила Вероника — высокая и статная натуральная блондинка, Оля же напоминала куклу. Именно так её и называли. Настёна по природной раскраске была похожа на Олю. Те же русые волосы и серо-зелёные глаза, светлая кожа, но у Оли краски были ярче, глаза — выразительнее, губы пухлее, ресницы длиннее, в Насте же всё было среднее. Приятное, симпатичное, но среднее. Ребёнком она была милым, впрочем, как и все дети, но на фоне ярких сестёр сильно проигрывала.          
               На праздник пришли Лёшины одноклассницы — сёстры Пагиба, подарили длинные белые гладиолусы и две банки маринованных грибов. Их семья каждый год охотилась на опята и заготавливала чуть ли не в промышленных масштабах. Лёша обожал скользкие мелкие грибочки и подарок принял с удовольствием. Одну банку тут же открыли и поставили угощение на праздничный стол.          
               На поляне между деревьев вытанцовывали три поколения Антоновых, а среди них и гости, приглашённые и пришедшие на огонёк без приглашения, но не с пустыми руками. Все плясали, только Вероничка, нахохленная и насупленная, сидела на краю скамейки, разглядывала криво склеенную чёрно-белую фотографию. Лёша выбрался из веселящейся толпы и склонился над её светлой макушкой.          
               — Не ной. Дядя Лёхач новую привезёт, а уродов этих мы с Филом накажем.          
               — Не надо драться, Лёш. — Она провела пальцем по излому снимка, прямо по щеке своего кумира.          
               — Так это не драка. А восстановление справедливости.          
               Трагедия вселенского масштаба случилась нынче утром, когда столы уже стояли во дворе, в воздухе витало ощущение праздника и аромат жареных кабачков. Часть семьи собралась на веранде. Мама подшивала край льняной рубашки. Вечером заходила Светлана Леопольдовна, мама Филиппа, и принесла новую одежду, которую требовалось ушить на её стройную фигуру, а Лёше подарила билеты в цирк-шапито, расположившийся на выезде из Славянска.          
               В этом году Лёша начал стесняться родителей друга, их благосостояние слишком бросалось в глаза, у Фила всегда оба носка были целые и водились деньги на газировку. Раньше Лёша не раздумывая обедал у Черны́х и брал «поносить» вещи, но с недавних пор, столкнувшись с тонкой-звонкой и благоухающей тётей Светой, прятал глаза и краснел. Она не работала, но и дома не сидела, посещала мероприятия с трудновыговариваемыми названиями, для которых требовались укладка чёлки и алый маникюр.          
               Мама Лёши работала даже беременная. Как только живот нельзя было оправдать плотным обедом, она переставала ходить в «Сад-Гигант» на сбор или упаковку яблок и снова превращалась в домохозяйку. Подрабатывала, обшивая два ближайших отделения, ныне посёлки Вишнёвый и Садовый. Ей привозили подрубить брюки, ушить платья или прострочить тюль. Доход был небольшой, но стабильный и точно не лишний для их большой семьи.          
               В утро Лёшиных именин Бабушка Вася накручивала на скрепки обрезки открыток и соединяла в шуршащий каскад штор, тётя Тамара и тётя Лида протирали вафельным полотенцем хрусталь, извлечённый из серванта. Обе тёти периодически покидали Большой дом, каждый раз с мужчинами не в статусе мужей. Их провожали, снарядив домашними заготовками и пожеланиями. Встречали тихо, без фанфар и снова принимали в семью. О том, куда девались несостоявшиеся мужья, никто не вспоминал. Из четырёх детей бабушки Василисы женился только Михаил Викторович, и теперь мама отдувалась за всех. Родила уже шестерых. В этот раз перерыв затянулся, Насте исполнилось три года, живот вспух только в июле.          
               Арина и Лёша сосредоточенно разрезали разлинованные открытки. Арина старалась, ловко орудовала большими портняжными ножницами, он же резал вкривь и вкось. Сделав из открыток одну шкатулку, остыл к этому девчачьему развлечению. Подарил поделку Настьке, а та её утопила в раковине. И слава богу, не осталось доказательств, что он умеет пользоваться иголкой не хуже тёти Лиды. Позорище, не иначе временное помутнение от скуки и жары.          
               Вероничка с утра ушла на практику в школу, прибежала раньше времени вся в слезах, сжав в руке обрывки фотографии Жени Белоусова. Весной дядя Лёхач ездил на концерт и раздобыл снимок с автографом. Подарил, естественно, его самой преданной поклоннице. С того дня она не расставалась с фотографией, таскала её в кармане на площадку и на рынок, перед сном, когда все Антоновы рассматривали настенные ковры, любовалась кумиром. И тут кто-то посмел покуситься на её личную святыню.          
               Мама отложила в сторону скрепки и обняла заплаканную Веронику.          
               — Склеим твою фотографию.          
               Вероника дёрнула плечом и высвободилась из объятий.          
               — Это будет уже не то! Кривой и мятый!          
               — Они из армянского аула? — Лёша отложил ножницы.          
               Вероника закусила губу, но версию не отмела.          
               — Это же они тебе платье задирали?          
               Мама и тётя Лида переглянулись.          
               — Так, чего мы не знаем?          
               Вероника вскочила, убегая в дом, бросила на Лёшу сердитый взгляд:          
               — Ты же обещал не рассказывать!          
               Лёша и не рассказал. Мама допрашивала, тётя осуждающе качала головой, но он больше не произнёс ни слова. С ребятами из аула война шла с переменным успехом, недавно снова сцепились. Пришлось поучаствовать и Филиппу. Их быстро разняли взрослые, поэтому победителей не было. Драчуны разошлись по домам грязные и сердитые, с припрятанной за пазухой искрой гнева.          
               В этот раз Лёша решил их проучить. Завтра, точнее, послезавтра. Завтра он будет отсыпаться после своих именин и, скорее всего, нянчиться с Настькой. А тащить на разборки Мелкую было неразумно и опасно.          
               Филипп не любил драки, но шёл за компанию, потому что друг, а другу положено прикрывать спину. Дрался он хорошо, ловко уворачивался от атак и сам бил безжалостно. Лёша даже побаивался его в таком состоянии и точно не хотел бы оказаться в числе его врагов. Филипп знал, что в драке теряет контроль, не хотел портить дорогую одежду и пугать родителей синяками, поэтому предпочитал переговоры.          
               Лёша тоже не был драчуном, распускал кулаки исключительно по необходимости, но в этот раз угрозами было не обойтись, затронули его семью. Обидели Вероничку.          
               На следующий день Лёше действительно вручили капризную невыспавшуюся Настю. Мама ушла в больницу, остальные Антоновы разбежались по делам. Настька недавно переболела, только закончила процедуры в физиотерапевтическом кабинете и пока ещё не вернулась в садик. На КУФ её тоже водил Лёша, но, пока она дышала фиолетовым воздухом, развлекал девочку Филипп, не давал дотянуться до песочных часов, по мнению Насти, вполне пригодных для игры.          
               Лёша соорудил себе бутерброд, сестре налил жидкую манную кашу и компот. Смотрел в окно, не забывая поглядывать на сестру. На дорожке, ведущей к дому, показался чёрный длинный силуэт, Лёша хмыкнул: Фил питал странную слабость к тёмным футболкам и водолазкам. В Новый год он пришёл к ним в чёрном с головы до пят. Бабушка Вася назвала его тогда Французом и с тех пор исключительно так и величала. Лёша понятия не имел, как выглядят французы, почему-то представлял их в тельняшках и беретах, с алым шейным платком, но бабушка считала по-другому. Темноволосый, бледный Филипп, любитель мрачных оттенков, по её мнению, напоминал лягушатника. Постепенно прозвище пристало, но как-то странно, фрагментарно. Французом Филиппа называла только женская часть Антоновых. Он не спорил, видимо, нравилось это прозвище.          
               Входные двери никогда не запирались, но Филипп всегда стучал и, только получив разрешение, входил.          
               Настя увидела его первой, дёрнулась и пролила компот. Лёша потянулся за тряпкой у раковины. Небрежно вытер алую кляксу и налил новую порцию.          
               — Чай будешь? Бутер?          
               Филипп поставил на табуретку пакет и сел напротив Насти.          
               — Нет. Я уже позавтракал. Мама передала брюки подшить и пуговицы для пиджака, — он взлохматил чёлку Насте, — а сверху мой подарок. Тебе.          
               Лёша раскрыл пакет, вынул плоскую коробочку. На мгновение его лицо озарилось радостью и тут же потухло.          
               — Блин, дорогой подарок. Не могу взять. — Он с сожалением положил «Электронику-18» на стол и отпихнул подальше.          
               — Бери. У меня две. Что мне с ними делать? Тем более одинаковые. Папа привёз.          
               Лёша заколебался.          
               — Давай не подарок, я так, поиграть?          
               — Ну, бери поиграть.          
               Филипп привычно взял из миски на подоконнике жёлтую антоновку. Вымыл и начал чистить. Настя заворожённо следила за кудрявой стружкой. Когда та выросла до двух завитков, выхватила именно её, а не голобокое яблоко. Филипп отобрал шкурку и отложил в сторону нож.          
               — Когда в цирк пойдём?          
               Лёша отвлёкся от разглядывания игры.          
               — А?          
               — В цирк когда пойдём? Они завтра-послезавтра шатёр снимают.          
               — Сегодня я нянька. — Он кивнул в сторону Насти, та обхватила двумя руками яблоко и грызла, размазывая сок по лицу. — А завтра пойдём в аул.          
               — Давай Настёнку с собой возьмём.          
               — Завтра? — удивился Лёша.          
               — Сегодня. На драку ей точно не стоит смотреть, и опасно.          
               «Электроника» призывно сверкнула блестящим новеньким экраном. Лёша покосился на неё и оттолкнулся от подоконника. Сейчас ему гораздо больше хотелось испробовать новую игру, но он боялся выглядеть слишком уж обрадованным и несдержанным.          
               — Пойдём. А билеты как же? У нас всего два.          
               — Так она маленькая. Посажу себе на колени.          
               Лёша не горел желанием переться в город, но гастролирующий цирк, к сожалению, покидал Славянск вместе с уходящим летом. Билеты пропадут, и как ему потом в глаза смотреть Светлане Леопольдовне?          
               Вокруг полосатого шатра бродили взбудораженные люди и суетливые воробьи. У входа стоял автомат с газированной водой. Лёша пнул его для профилактики, но тот даже не заворчал. Он работал только первые дни, стаканы разбили, кнопки расцарапали, и сейчас он живописно ржавел. Филипп купил Насте сладкую вату и воздушный шарик. Пока двигалась очередь, она вертелась, норовила выдернуть руку и убежать к клеткам с белыми голубями. За деньги можно было их подержать в руках и даже сфотографироваться. Воняло скотным двором и влажной шерстью. От цирка веяло не праздником, а ожиданием. Артисты готовились сорваться в новый город, последние представления давали торопливо и без азарта.          
               Внутри шатра воздух не шевелился, пространство до самого купола заполнила душная подвижная темнота. Зрители расселись по скамейкам, но в ожидании не замерли, а переговаривались и разглядывали потрёпанный цирк, названный лучшим ленинградским, видимо, сгоряча. Рядом с Филиппом пустовало два места, но он всё равно посадил непоседливую Настю к себе на колени и намотал на руку нить от шарика. Все представление Настя взвизгивала и громко хохотала. Клоуна испугалась до икоты, дрессированного медведя чуть меньше. Шарик лопнул после антракта, Настя не расплакалась, но и не отдала то, что от него осталась, зажала в ладошке голубую тряпочку и не отпускала до конца выступления.          
               Лёша скучал, то и дело вспоминал оставленную «Электронику» и порывался сбежать, Филипп смотрел представление глазами Насти. Смеялся, когда ей было смешно, если она подскакивала от радости, приглядывался к выступающим внимательнее. Заметив ёрзанья Лёши, он удивился:          
               — Неинтересно?          
               — Не знаю. Наверное, я уже вырос из цирка. — И тут же спохватился: — Но ты маме не говори. Настьке вон нравится. — Лёша застыл, пришибленный собственными словами. А ведь и правда, он любил цирк, именно поэтому Светлана Леопольдовна подарила ему билеты. Обожал! Даже мечтал стать великим клоуном, как Никулин. А сейчас чувствовал, скорее, раздражение и скуку. Это так, что ли, детство уходит? Как там дядя Лёхач говорил, «шутки бати станут несмешными, взрослые будут во всём неправы, а клоуны покажутся грустными».          
               Филипп не заметил его задумчивости, по-настоящему увлёкся представлением.          
               — Уже заканчивается. Сейчас пойдём.          
               Объявили акробатов, прожектор высветил купол шатра и снова метнулся на арену. В центре стояла хрупкая тонкая девочка в золотистом купальнике. Лёша сощурился.          
               — На Ксюху похожа.          
               — Кого?          
               — Ксюху Лобазникову. Была со мной в группе в детском саду и в первом классе. Козюли ела.          
               — Я же к вам во втором классе пришёл.          
               — Точно.          
               Во втором классе они и подружились. Началось всё с взрослого рукопожатия. А позже оказалось, что они оба ненавидят какао и влюблены в губастую рыбу из мультфильма «В синем море в белой пене». Фил как-то незаметно влился в семью Антоновых, большую часть времени проводил с Лёшей. Они сидели за одной партой, занимались в секции рукопашного боя и вместе делали домашние задания. Их родители вежливо общались, передавали друг другу приветы, но не дружили. Обитали на разных орбитах и держали условно-сословную дистанцию.          
               Конферансье объявил гимнастку, которой предстояло выступать на обруче в паре с другим гимнастом, Лёша даже подпрыгнул.          
               — Прикинь. Точно Ксюха. Она гимнастикой занималась с спортшколе, потом уехала с родителями, вроде в Краснодар. Я ещё, дурак, ревел, это ж моя первая сопливая любовь была. Бегал к её бабушке, она живёт за аркой. У неё перед домом белая шелковица растёт, крупная такая, сладкая. Мы обносили там деревья.          
               Филипп не ответил. Он обнимал Настю, отмахиваясь от её пышного банта, но смотрел только на юную акробатку.          
               — Филя? Эу!          
               И снова молчание. Лёша хмыкнул и даже присвистнул. Он впервые видел друга таким очарованным. Влюбился, что ли? Настя закапризничала и вывела Филиппа из ступора. Он вздрогнул и нахмурился.          
               — Красивая.          
               — Подросла с тех пор. Я и не знал, что она в цирке выступает. — Лёша толкнул друга плечом, заставляя пошевелиться. — О-о-о. Ты сейчас как Вероничка-спичка, когда та на своего Белоусова молится.          
               — Да ну тебя. Просто реально красиво. — И тут же перевёл тему: — Ты там не передумал в аул идти?          
               — Нет. Завтра пойдём. Настька с мамой будет, папа на работе. Нужно всё втихаря провернуть. Маме нельзя волноваться.          
               — Может, тогда не надо драться?          
               — Драться надо. Волноваться нельзя.          
               Лёша боялся, что его будут ругать из-за предстоящей драки, хотя он взял с Веронички обещание молчать, Настя всё знала и болтала без умолку, но понимал её только Филипп и то, скорее, по интонациям. Но сдала не Настя, и ругали за другое. Папа нашёл «Электронику» и неожиданно рассердился.          
               — Где ты это взял?          
               — Подарок.          
               — Не ври мне, Алексей. Где взял?          
               Лёша нахмурился, поймал растерянный взгляд мамы.          
               — Филя подарил.          
               Родители переглянулись.          
               — Это дорогой подарок. Верни его.          
               — Пап! Ну ты что⁈          
               — Верни. — Он всучил в руки Лёши не распакованную игру. — Верни.          
               — И что я скажу?          
               — Так и скажи, что я не разрешил.          
               Лёша обычно не спорил, но тут взорвался:          
               — Пап! Я мечтал о ней! И для Черны́х недорого, могут себе позволить.          
               — Ах вот как ты заговорил! Мы не можем. Верни!          
               Лёша схватил «Электронику» и выбежал на улицу. Пересёк улицу и вбежал в яблоневый сад, окружающий Большой дом. Он знал, что никто не будет его искать и не станет наказывать ремнём, он уже вырос из того возраста, когда кнут действеннее пряника. А ещё он понимал, что подарок придётся вернуть. Это и сердило больше всего.          
               Лёша сначала шёл быстро, но потом замедлился. Злость отступала, освобождая место поиску способов обойти родительский запрет: будет хранить игру у Фила или у дяди Лёхача в комнате. Тот не сдаст, сам же будет играть. Вообще, дядя обожал делать всё наоборот и не оправдывать ожидания. Пойти наперекор, пусть и тайно, он будет рад.          
               Антоновка и орлинка уже плодоносили, в воздухе стоял густой, землисто-сладкий аромат. Лёша сорвал ближайшее яблоко и хрустко откусил почти половину. Сумерки спутали деревья, поползли по траве фиолетовым сырым туманом.          
               Там, где начинался Живой сад, пахло всё так же сладко, но на ветках не было яблок. Каждую весну деревья покрывались нежными белыми цветками, усыпали мягким снегом траву и синие васильки, но плодоносили очень редко. Яблони отличались друг от друга даже в темноте, имели не только характер, но и души. Лёша никому об этом не говорил, но иногда ему казалось, что в складках коры угадываются лица умерших родственников.          
               Он замер перед маленькой яблонькой. Деревцу было почти пятьдесят лет, но оно выглядело как подросший саженец и никогда не плодоносило. Яблонька принадлежала сестре бабушки Васи, умершей ещё в младенчестве. Её звали Олей, именно в честь неё назвали Ольку-куклу.          
               Чуть в стороне росли две яблони, переплетённые стволами, словно лианы: тёмный ствол вокруг светлого, а ветви спутались так плотно, что превратились в одну общую крону — деревья посадили спустя полгода после гибели бабушки Жени и дедушки Андрея. Родителей мамы Лёшка помнил смутно. Они погибли в пожаре, когда ему было всего шесть лет. Участок с обгоревшим остовом дома продали. Там давно уже жили другие люди.          
               Ближе к забору росло скрюченное невысокое деревце, посаженное всего пять лет назад, но уже на вид старое. Его посадили после смерти старшей сестры бабушки Васи — бабы Шуры. Её Лёша хорошо помнил, как и её похороны. Как ни странно, никто не плакал, в их семье появление новой яблони не считалось поводом для слёз.          
               В августе невозможно было поймать воспоминание, но Лёша всё равно по привычке приостановился и прислушался. В девять лет он сам научился вдыхать прошлое, без посторонней помощи. Хотя до этого приставал к дедушке Вите с просьбой объяснить, чем отличается яблоневое воспоминание от обычного, и как его вообще поймать.          
               Это случилось в конце апреля, яблони только начинали цвести. Лёша усиленно вдыхал через нос и, широко открывая рот, заглатывал свежесть утра. Вместе со скрипящим ледяным ароматом он вдохнул воспоминание бабы Шуры, но о том, кому оно принадлежит, узнал позже. А тогда просто затаился, впервые соприкоснувшись с чудом и одновременно легендой, в которую почти не верил и сам же называл её наследственной антоновской шизофренией.          
               В сверкающей дымке он увидел дедушку Витю молодым и задорным. Тот играл на губной гармошке, притоптывая в такт ногой, рядом танцевали немодно одетые парочки, слышался смех и весёлые голоса.          
               Самым удивительным было ощущение чужих эмоций. Лёшу охватило разудалое счастье, ликование и пузырящаяся влюблённость. Воспоминание побледнело и выветрилось, словно хмель, длилось несколько секунд, походя на кадры из старой доброй сказке, конец которой утонул во сне, и воображение достроило свой финал.          
               После первого пойманного видения Лёша часто бродил в цветущем саду и ловил обрывки воспоминаний: яркие лоскутки чужих жизней, переливчатые стекляшки в калейдоскопе. Теперь он совершенно точно отличал свои детские воспоминания от яблоневых, порой слишком взрослых и сложных. Каждую весну Живой сад наполнялся ароматом прошлого и сладкой тоской. Лёше казалось, что взрослел он не в даты именин, а в те дни, когда примерял на себя чужие судьбы. С каждым воспоминанием он не только лучше понимал родственников, некоторых из них он не знал при жизни, но и открывал новые стороны самого себя.          
               Лёша выбросил огрызок в темноту, нащупал в кармане «Электронику» и уже собирался идти сдаваться отцу, как услышал голоса и остановился. Подслушивать не планировал. Но уловил своё имя и притих.          
               — Оставь Лёшку в покое. Не женится он. Не та натура.          
               — В покое? Обрюхатить, значит, хватило ума, а жениться — нет?          
               Лёша скривился. Понял, что бабушка и дедушка говорят не о нём, а о дяде Лёхаче. Судя по всему, он опять погулял с последствиями.          
               — Катерина врёт. Не беременная она, — уверенно заявил дедушка Витя.          
               — Ты и про Полю так говорил. А вот уже седьмым пузатая.          
               — Поля другое. Она своя.          
               — Время такое неспокойное, страна рушится, а они снова в роддом собрались. — Бабушка Вася вздохнула, зашелестела её длинная юбка. Лёша испугался, что его увидят, и отступил назад. Но бабушка продолжила спокойно: — Кстати, она сказала, что, если будет девочка, назовёт Галиной, а если мальчик — Степаном. Уверена, будет пацан, живот огурцом.          
               — Надо же, а Полинка-то хитрая. Хочет, чтобы я с ним возился. И у меня будет персональный внучок с именем брата или сестры. Ты вон Ольку больше всех любишь.          
               — Неправда. Я всех люблю.          
               — Всех любишь, но Олюшку обожаешь.          
               Бабушка Вася не стала спорить. Лёша едва не хмыкнул. Все знали, что Оля любимица бабули, и принимали как должное. Её легко было любить. Заводная весёлая кукла.          
               На несколько секунд замолчали. Дедушка вздохнул.          
               — Галей можно, она уже яблоня, а Стёпой не надо. Не положено, чтобы в семье одинаково звали. Плохая примета.          
               Бабушка удивилась.          
               — Алексеев у нас двое.          
               — Плохая примета, — повторил дедушка. — Матаня говорила, что судьбы путаются.          
               — Это Матанин муж говорил, сапожник.          
               — Тем более. Этот просто так болтать не станет. Плохая примета. Не надо было Лёшку Лёшкой называть.          
               Лёша отошёл от дерева, встряхнулся, избавляясь от неприятного осадка подслушанного разговора. Он, может, и Лёшка, да только дядя — нет. Он Лёхач. И Матанин муж с чугунным взглядом сто пудов ошибся.
Такое короткое лето,          
               Такие летучие дни!          
               Кончается наша кассета,          
               Но ты ее все же храни.          
               Женя Белоусов «Такое короткое лето»          
               1990 год          
               — С днём рождения!          
               — Поздравляю!          
               — С чёртовой дюжиной тебя!          
               Лёшка расплылся в широкой улыбке. Он обожал свой персональный праздник, ждал подарков и обязательного застолья. Именины всех Антоновых, рождённых летом, отмечали во дворе. К концу августа от регулярных танцев в траве появлялись проплешины. Со стороны соседнего дома двор ограждали высокие кедры, со стороны речной дамбы — плодовый сад, от любопытных взглядов, проходящих по улице людей, его ничего не закрывало, частенько прохожие заглядывали на огонёк и присоединялись к веселью.          
               Из сарая извлекали здоровенный, почерневший от времени стол, с веранды приносили два столика поменьше, составляли их и застилали тремя белыми простынями. Собирали со всех комнат стулья, правда, их всегда не хватало, поэтому на табуретки клали доски, накрытые покрывалами, и получались кустарные лавочки без спинок. Накануне пекли торт, для Лёши всегда «Наполеон» со сметанным кремом.          
               С раннего утра вытягивали из окна кухни шнур удлинителя и ставили на верхнюю ступеньку бобинный магнитофон. Воздух наполнялся вкусными запахами и песнями «Ласкового мая». Дядя Лёхач признавал только живую музыку и выносил из чулана щербатый потрёпанный баян. Сыграть мог что угодно, легко подбирал на слух тот же «Ласковый май», правда, пел, нарочно кривляясь, картавя и заменяя слова. Седую ночь превращал в седую дочь, а белые розы в белые козы.          
               Вспомнив утренние подарки, Лёша расстроился. С конца мая он намекал родителям, что ждёт от них «Электронику Им-18» или хотя бы «Электронику Им-13» Это вам не позапрошлогодний «Ну, погоди», а «Разведчики космоса». А ему подарили дипломат, пластиковый с алюминиевыми вставками, скучный и немодный атрибут натурального ботаника. Предыдущий Лёша прикончил нынешней зимой, катаясь с ледяной горки, и очень наделся, что тот не воскреснет. Он и не воскрес. Хуже! Реинкарнировался, как индусская букаха, прожившая достойную жизнь. Лёша бы предпочёл самый простой рюкзак или пакет, но только не пафосный чемодан на застёжках. Дипломат оттягивал руку, гулко и внезапно падал на пол в середине урока, годился только для драки и хранения желудей. Теперь снова придётся искать наклейки, чтобы не путать своего уродца с портфелями одноклассников и придать ему нескучный вид. Вон Филу давно рюкзак купили, не заставляют позориться, а ему снова придётся таскать этот гроб с ручкой.          
               Одноклассник Лёши как-то жаловался, что родился под Новый год. Нашёл из-за чего страдать! Гораздо хуже родиться в конце августа, все подарки будут полезные и важные — к школе. Туфли, сменка или чёртов дипломат! Об «Электронике» точно можно забыть. Теперь Тихон первоклашка, и всех нужно собрать к первому сентября. Аринке плевать, что на ней надето, она даже за ним брюки донашивает, а вот Вероничка точно выпросит обновки.          
               При детях родители не обсуждали денежные проблемы, Лёша выхватывал только хвосты фраз, но догадался, что не всё гладко. Мама снова не работала, заметно округлилась, папа приходил с работы недовольный и ссорился с дядей Лёхачем, тот хоть и был старше отца, не женился, жил в Большом доме и зарплату тратил как-то стихийно, то на новые бобины, то на белые брюки. Он тоже работал в совхозе «Сад-Гигант», в цехе, где изготавливали плодово-креплёное вино, проще говоря, бормотуху. Но сегодня на праздничном столе её не было, будто никто не знал, что дядя Лёхач таскает её тайными тропами мимо проходной и продаёт друзьям-знакомым.          
               Стол накрывали тем, что в избытке водилось на огороде, и курятиной во всех возможных видах и формах. Два дня назад отец привёз целую коробку замороженных окорочков. Утром их зажарили в духовке; за день в огромной кастрюле, добавив свиные ноги, сварили холодец; куриным фаршем набили перцы и накатали тефтель.          
               Вероничка и Арина скручивали салфетки, Лёша и Тихон украшали фаршированные яйца ягодами чёрной смородины и раскладывали шпроты на жареный хлеб. Бабушка натушила фасоли и капусты, дед Витя отвечал за щучьи котлеты и тарань к пиву, поэтому спозаранку загрузил коляску «Урала» удочками и ускакал на рыбалку.          
               К вечеру всё это великолепие чуть заветрилось и остыло, но выглядело всё так же аппетитно. Когда проснулись комары и сверчки, гости ещё сидели за столом, но уже не ели, в основном закусывали и выясняли, кто кого сильнее уважает, а дети ждали торт. Самые резвые пустились в пляс.          
               Дядя Лёхач растянул меха, выкрикнул:          
               — Специально для Веронички!          
               И запел:          
               Ещё немного — и слова закружит ветер,          
               И синим небом завладеют облака…          
               И все, что было между нами в этот вечер,          
               Слегка нелепым станет вдруг издалека.          
               Все как по команде повернулись к Веронике. Она застенчиво пробормотала:          
               — Ничего не специально. Между прочим, он и маме нравится, и тёте Люде.          
               Бабушка Василиса осуждающе покачала головой и пригрозила дяде Лёхачу пальцем. Все знали про любовь Вероники к Жене Белоусову, её постоянно дразнили, но беззлобно, при этом сами же включали его песни и, если вдруг его показывали по телевизору, звали её хоть с улицы, хоть со двора. Один раз Лёша бегал за ней к Протоке, правда, им удалось застать только конец выступления. Но он видел, как горели глаза сестры, как она затаилась, ловя улыбку любимого артиста, будто тот действительно пел только для неё.          
               Лёша не понимал обожания знаменитости из телевизора. Бред какой-то. В качестве мужа Белоусов был явно староват для одиннадцатилетней Вероники. Как-то он спросил её об этом. Она нехотя и непонятно объяснила:          
               — Я представляю, будто он мой папа. Заботится обо мне, дарит подарки и встречает из школы. И все завидуют.          
               — А наш папа тогда для чего?          
               — Он всё время на работе.          
               Лёша недоумённо застыл.          
               — Тогда, получается, Белоусов типа женат на нашей маме?          
               Вероничка дёрнула плечом, разговор ей явно не нравился, но всё же она ответила:          
               — Маму я тоже другую представляю. Ирину Понаровскую.          
               Лёша много ещё чего хотел спросить, но промолчал. Долго обдумывал откровения сестры. Как вообще можно представлять себе других родителей? Да, мама постоянно беременная, а папа вечно занят, но какие бы ни были, они родные и привычные. Артисты — это просто артисты, может, и красивые в стразах и перьях, но перед сном не целуют в лоб и не отпаивают киселём, когда прихватывает живот.          
               Пока дядя Лёхач пел, Вероника сидела красная и насупленная, но не ушла, дослушала песню до конца и сразу же включила магнитофон. Заиграла ламбада. Те, кто ещё сидел, повскакивали со стульев и лавок, встали друг за дружкой в длинный паровоз. Многоногая гусеница побрела по двору, вихляя бёдрами, выбрасывая в стороны ноги. Воздух наполнился смеющимися голосами. Пели вразнобой, как слышали, так и произносили непонятные слова:          
               — Шо, аф ту си фой, эй ун дей а шоми ту се ра-а-а…          
               Тихон наблюдал за бобинами, готовый в любой момент смазать головку проигрывателя папиным тройным одеколоном. Попытки разобрать магнитофон он временно оставил, делал вид, что следит за его рабочим состоянием, но на самом деле ждал, когда можно будет вскрыть пластиковый корпус и хорошенько поковыряться отвёрткой во внутренностях бобинника. Радио он разобрал ещё год назад, но Лёша его прикрыл, сказал, что толкнул случайно, и оно треснуло. Новое не купили и постепенно отвыкли от бормотания. А в Большом доме радио вообще никогда не замолкало: рассказывало сказки, пело песни, разыгрывало спектакли.          
               Танцевали и парами, но на припеве снова сливались в вихляющую колонну. Филипп не встал в общий хоровод, его партнёрша ещё не доросла. Изображая па из вальса и танго, он кружил Настю на руках. Её короткие ноги болтались по воздуху, белые по случаю праздника колготки пузырились на коленках и собрались гармошками на худых щиколотках. Настя громко смеялась. Светло-русые волосы растрепались, платье задралось до самого пояса. Филипп пришёл на праздник к другу, как положено, в рубашке с искрой и модных варёных джинсах, но после танцев разлохматился не меньше Настёны.          
               — Француз, оставь Настьку, у неё уже в глазах рябит, — то и дело просила бабушка Вася.          
               Филипп опускал Настю на траву, но она не уходила, становилась на мыски его ботинок и танцевала, повторяя его шаги. Правда, терпения смотреть на всех снизу вверх хватало ненадолго. Она дёргала Филиппа за рукав, цеплялась за ремень и, как маленькая обезьянка, забиралась к нему на руки. Разноуровневый танец продолжался до следующего оклика бабушки.          
               Лёша наблюдал за плясками со стороны, танцевать он любил и с удовольствием возглавил бы ламбадную змейку, но пока переживал подаренный дипломат, хотел подуться, чтобы родители увидели: с подарком не угадали.          
               — Иди ногами подрыгай. — Дядя Лёхач подошёл сзади, передвинул сигарету в угол рта и чуть подтолкнул его в спину.          
               — Сейчас, — Лёша отмахнулся от едкого дыма, — дай затянуться?          
               Дядя Лёхач тут же отвесил ему щелбан.          
               — Ты чё? Это ж «Космос», я её у Матани за шесть рэ купил.          
               — Ого. Что-то она завернула.          
               Матаней звали цыганку, торгующую около рынка носками и золотом. Продавала она мало, в основном останавливала прохожих, предлагая погадать. Почти всегда водила с собой мелкого полуголого цыганёнка, он клянчил «копеечку на хлебушек» и заглядывал в душу глазами-вишнями. За всё время, что Лёша знал Матаню, поменялось пять или шесть цыганят. Малышам подавали охотнее, чем голенастым подросткам.          
               Местные редко велись на услуги хиромантши, ходила легенда, что её муж предсказывает будущее гораздо лучше, но к нему нужно было приходить вдвоём. Он работал сапожником в небольшой каморке, не развешивал цветастую лапшу и не говорил мудрёными фразами, оглядывал пару чугунным взглядом и ставил диагноз: «разойдутся» или «будут вместе до гроба».          
               Матаня зарабатывала на приезжих. Частенько разводила их на всю наличность, по неосторожности привезённую в город. Забалтывала, обездвиживала и очищала карманы цыганскими чарами. У неё всегда можно было раздобыть дефицитный товар, в этом году в этот список попали и сигареты. Пару раз дядя Лёхач брал с собой и Лёшу, учил его забалтывать мастеров торговли и противостоять цыганскому колдовству.          
               Дядя Лёхач коротко затянулся, выпустил облачко горького дыма.          
               — Вот и ого. Бате не говори. Он бы десять дипломатов купил.          
               Лёша ухмыльнулся и тут же расстроился.          
               — Одного достаточно.          
               — Ты чё нос повесил, пионер? Иди лучше загляни в коляску «Урала», там тебя подарок ждёт. — И разу же добавил: — Не «Электроника». Лучше.          
               И всё-таки дал затянуться. Лёша давно хотел начать курить по-взрослому, как дядя. Одно время на подоконнике в коридоре лежали блоки «Полёта» и «Явы», он таскал из пачки по одной, по две, но в этом году даже отец перешёл на вонючую «Приму» и трясся над каждой сигаретой. Не украсть. Так что пришлось отложить вредную, но модную привычку до лучших времён.          
               В коляске Лёша нашёл коробку с надписью «Узор-1» и несколько гладких дощечек. Ещё не открыл коробку, но уже понял, что это выжигатель. Такой же был у Филиппа, и они жарили деревяшки по очереди, украсили все разделочные доски в доме Антоновых, испортили лакированный подлокотник кресла, но весной сломали последнее «жало» и переключились на другие развлечения.          
               Выжигателю Лёша действительно обрадовался, представил, как дядя копил на него, а потом искал по магазинам, желая угодить, и обрадовался ещё больше. Вернувшись во двор, он обнял дядю со спины.          
               — Спасибо.          
               — Нравится?          
               — Ага.          
               — То-то же. А то замучил со своей «Электроникой».          
               После ламбады Вероника снова поставила бобину с «Ласковым маем», а потом будто случайно переключилась на Белоусова.          
               Лёша уже отпустил обиду на родителей и танцевал на поляне среди гостей. Не смущаясь, вытаскивал в круг то одноклассниц, то тёть, то сестрёнку Олю. Она ещё не ходила в школу, но уже записалась на танцы и обожала быть в центре внимания. Стоило ей оказаться в кругу, как все тут же замечали и её «красивые глазищи», и «длинные косы», и «потрясающее чувство ритма». Пока Оля не подросла, первое звание красавицы в роду Антоновых носила Вероника — высокая и статная натуральная блондинка, Оля же напоминала куклу. Именно так её и называли. Настёна по природной раскраске была похожа на Олю. Те же русые волосы и серо-зелёные глаза, светлая кожа, но у Оли краски были ярче, глаза — выразительнее, губы пухлее, ресницы длиннее, в Насте же всё было среднее. Приятное, симпатичное, но среднее. Ребёнком она была милым, впрочем, как и все дети, но на фоне ярких сестёр сильно проигрывала.          
               На праздник пришли Лёшины одноклассницы — сёстры Пагиба, подарили длинные белые гладиолусы и две банки маринованных грибов. Их семья каждый год охотилась на опята и заготавливала чуть ли не в промышленных масштабах. Лёша обожал скользкие мелкие грибочки и подарок принял с удовольствием. Одну банку тут же открыли и поставили угощение на праздничный стол.          
               На поляне между деревьев вытанцовывали три поколения Антоновых, а среди них и гости, приглашённые и пришедшие на огонёк без приглашения, но не с пустыми руками. Все плясали, только Вероничка, нахохленная и насупленная, сидела на краю скамейки, разглядывала криво склеенную чёрно-белую фотографию. Лёша выбрался из веселящейся толпы и склонился над её светлой макушкой.          
               — Не ной. Дядя Лёхач новую привезёт, а уродов этих мы с Филом накажем.          
               — Не надо драться, Лёш. — Она провела пальцем по излому снимка, прямо по щеке своего кумира.          
               — Так это не драка. А восстановление справедливости.          
               Трагедия вселенского масштаба случилась нынче утром, когда столы уже стояли во дворе, в воздухе витало ощущение праздника и аромат жареных кабачков. Часть семьи собралась на веранде. Мама подшивала край льняной рубашки. Вечером заходила Светлана Леопольдовна, мама Филиппа, и принесла новую одежду, которую требовалось ушить на её стройную фигуру, а Лёше подарила билеты в цирк-шапито, расположившийся на выезде из Славянска.          
               В этом году Лёша начал стесняться родителей друга, их благосостояние слишком бросалось в глаза, у Фила всегда оба носка были целые и водились деньги на газировку. Раньше Лёша не раздумывая обедал у Черны́х и брал «поносить» вещи, но с недавних пор, столкнувшись с тонкой-звонкой и благоухающей тётей Светой, прятал глаза и краснел. Она не работала, но и дома не сидела, посещала мероприятия с трудновыговариваемыми названиями, для которых требовались укладка чёлки и алый маникюр.          
               Мама Лёши работала даже беременная. Как только живот нельзя было оправдать плотным обедом, она переставала ходить в «Сад-Гигант» на сбор или упаковку яблок и снова превращалась в домохозяйку. Подрабатывала, обшивая два ближайших отделения, ныне посёлки Вишнёвый и Садовый. Ей привозили подрубить брюки, ушить платья или прострочить тюль. Доход был небольшой, но стабильный и точно не лишний для их большой семьи.          
               В утро Лёшиных именин Бабушка Вася накручивала на скрепки обрезки открыток и соединяла в шуршащий каскад штор, тётя Тамара и тётя Лида протирали вафельным полотенцем хрусталь, извлечённый из серванта. Обе тёти периодически покидали Большой дом, каждый раз с мужчинами не в статусе мужей. Их провожали, снарядив домашними заготовками и пожеланиями. Встречали тихо, без фанфар и снова принимали в семью. О том, куда девались несостоявшиеся мужья, никто не вспоминал. Из четырёх детей бабушки Василисы женился только Михаил Викторович, и теперь мама отдувалась за всех. Родила уже шестерых. В этот раз перерыв затянулся, Насте исполнилось три года, живот вспух только в июле.          
               Арина и Лёша сосредоточенно разрезали разлинованные открытки. Арина старалась, ловко орудовала большими портняжными ножницами, он же резал вкривь и вкось. Сделав из открыток одну шкатулку, остыл к этому девчачьему развлечению. Подарил поделку Настьке, а та её утопила в раковине. И слава богу, не осталось доказательств, что он умеет пользоваться иголкой не хуже тёти Лиды. Позорище, не иначе временное помутнение от скуки и жары.          
               Вероничка с утра ушла на практику в школу, прибежала раньше времени вся в слезах, сжав в руке обрывки фотографии Жени Белоусова. Весной дядя Лёхач ездил на концерт и раздобыл снимок с автографом. Подарил, естественно, его самой преданной поклоннице. С того дня она не расставалась с фотографией, таскала её в кармане на площадку и на рынок, перед сном, когда все Антоновы рассматривали настенные ковры, любовалась кумиром. И тут кто-то посмел покуситься на её личную святыню.          
               Мама отложила в сторону скрепки и обняла заплаканную Веронику.          
               — Склеим твою фотографию.          
               Вероника дёрнула плечом и высвободилась из объятий.          
               — Это будет уже не то! Кривой и мятый!          
               — Они из армянского аула? — Лёша отложил ножницы.          
               Вероника закусила губу, но версию не отмела.          
               — Это же они тебе платье задирали?          
               Мама и тётя Лида переглянулись.          
               — Так, чего мы не знаем?          
               Вероника вскочила, убегая в дом, бросила на Лёшу сердитый взгляд:          
               — Ты же обещал не рассказывать!          
               Лёша и не рассказал. Мама допрашивала, тётя осуждающе качала головой, но он больше не произнёс ни слова. С ребятами из аула война шла с переменным успехом, недавно снова сцепились. Пришлось поучаствовать и Филиппу. Их быстро разняли взрослые, поэтому победителей не было. Драчуны разошлись по домам грязные и сердитые, с припрятанной за пазухой искрой гнева.          
               В этот раз Лёша решил их проучить. Завтра, точнее, послезавтра. Завтра он будет отсыпаться после своих именин и, скорее всего, нянчиться с Настькой. А тащить на разборки Мелкую было неразумно и опасно.          
               Филипп не любил драки, но шёл за компанию, потому что друг, а другу положено прикрывать спину. Дрался он хорошо, ловко уворачивался от атак и сам бил безжалостно. Лёша даже побаивался его в таком состоянии и точно не хотел бы оказаться в числе его врагов. Филипп знал, что в драке теряет контроль, не хотел портить дорогую одежду и пугать родителей синяками, поэтому предпочитал переговоры.          
               Лёша тоже не был драчуном, распускал кулаки исключительно по необходимости, но в этот раз угрозами было не обойтись, затронули его семью. Обидели Вероничку.          
               На следующий день Лёше действительно вручили капризную невыспавшуюся Настю. Мама ушла в больницу, остальные Антоновы разбежались по делам. Настька недавно переболела, только закончила процедуры в физиотерапевтическом кабинете и пока ещё не вернулась в садик. На КУФ её тоже водил Лёша, но, пока она дышала фиолетовым воздухом, развлекал девочку Филипп, не давал дотянуться до песочных часов, по мнению Насти, вполне пригодных для игры.          
               Лёша соорудил себе бутерброд, сестре налил жидкую манную кашу и компот. Смотрел в окно, не забывая поглядывать на сестру. На дорожке, ведущей к дому, показался чёрный длинный силуэт, Лёша хмыкнул: Фил питал странную слабость к тёмным футболкам и водолазкам. В Новый год он пришёл к ним в чёрном с головы до пят. Бабушка Вася назвала его тогда Французом и с тех пор исключительно так и величала. Лёша понятия не имел, как выглядят французы, почему-то представлял их в тельняшках и беретах, с алым шейным платком, но бабушка считала по-другому. Темноволосый, бледный Филипп, любитель мрачных оттенков, по её мнению, напоминал лягушатника. Постепенно прозвище пристало, но как-то странно, фрагментарно. Французом Филиппа называла только женская часть Антоновых. Он не спорил, видимо, нравилось это прозвище.          
               Входные двери никогда не запирались, но Филипп всегда стучал и, только получив разрешение, входил.          
               Настя увидела его первой, дёрнулась и пролила компот. Лёша потянулся за тряпкой у раковины. Небрежно вытер алую кляксу и налил новую порцию.          
               — Чай будешь? Бутер?          
               Филипп поставил на табуретку пакет и сел напротив Насти.          
               — Нет. Я уже позавтракал. Мама передала брюки подшить и пуговицы для пиджака, — он взлохматил чёлку Насте, — а сверху мой подарок. Тебе.          
               Лёша раскрыл пакет, вынул плоскую коробочку. На мгновение его лицо озарилось радостью и тут же потухло.          
               — Блин, дорогой подарок. Не могу взять. — Он с сожалением положил «Электронику-18» на стол и отпихнул подальше.          
               — Бери. У меня две. Что мне с ними делать? Тем более одинаковые. Папа привёз.          
               Лёша заколебался.          
               — Давай не подарок, я так, поиграть?          
               — Ну, бери поиграть.          
               Филипп привычно взял из миски на подоконнике жёлтую антоновку. Вымыл и начал чистить. Настя заворожённо следила за кудрявой стружкой. Когда та выросла до двух завитков, выхватила именно её, а не голобокое яблоко. Филипп отобрал шкурку и отложил в сторону нож.          
               — Когда в цирк пойдём?          
               Лёша отвлёкся от разглядывания игры.          
               — А?          
               — В цирк когда пойдём? Они завтра-послезавтра шатёр снимают.          
               — Сегодня я нянька. — Он кивнул в сторону Насти, та обхватила двумя руками яблоко и грызла, размазывая сок по лицу. — А завтра пойдём в аул.          
               — Давай Настёнку с собой возьмём.          
               — Завтра? — удивился Лёша.          
               — Сегодня. На драку ей точно не стоит смотреть, и опасно.          
               «Электроника» призывно сверкнула блестящим новеньким экраном. Лёша покосился на неё и оттолкнулся от подоконника. Сейчас ему гораздо больше хотелось испробовать новую игру, но он боялся выглядеть слишком уж обрадованным и несдержанным.          
               — Пойдём. А билеты как же? У нас всего два.          
               — Так она маленькая. Посажу себе на колени.          
               Лёша не горел желанием переться в город, но гастролирующий цирк, к сожалению, покидал Славянск вместе с уходящим летом. Билеты пропадут, и как ему потом в глаза смотреть Светлане Леопольдовне?          
               Вокруг полосатого шатра бродили взбудораженные люди и суетливые воробьи. У входа стоял автомат с газированной водой. Лёша пнул его для профилактики, но тот даже не заворчал. Он работал только первые дни, стаканы разбили, кнопки расцарапали, и сейчас он живописно ржавел. Филипп купил Насте сладкую вату и воздушный шарик. Пока двигалась очередь, она вертелась, норовила выдернуть руку и убежать к клеткам с белыми голубями. За деньги можно было их подержать в руках и даже сфотографироваться. Воняло скотным двором и влажной шерстью. От цирка веяло не праздником, а ожиданием. Артисты готовились сорваться в новый город, последние представления давали торопливо и без азарта.          
               Внутри шатра воздух не шевелился, пространство до самого купола заполнила душная подвижная темнота. Зрители расселись по скамейкам, но в ожидании не замерли, а переговаривались и разглядывали потрёпанный цирк, названный лучшим ленинградским, видимо, сгоряча. Рядом с Филиппом пустовало два места, но он всё равно посадил непоседливую Настю к себе на колени и намотал на руку нить от шарика. Все представление Настя взвизгивала и громко хохотала. Клоуна испугалась до икоты, дрессированного медведя чуть меньше. Шарик лопнул после антракта, Настя не расплакалась, но и не отдала то, что от него осталась, зажала в ладошке голубую тряпочку и не отпускала до конца выступления.          
               Лёша скучал, то и дело вспоминал оставленную «Электронику» и порывался сбежать, Филипп смотрел представление глазами Насти. Смеялся, когда ей было смешно, если она подскакивала от радости, приглядывался к выступающим внимательнее. Заметив ёрзанья Лёши, он удивился:          
               — Неинтересно?          
               — Не знаю. Наверное, я уже вырос из цирка. — И тут же спохватился: — Но ты маме не говори. Настьке вон нравится. — Лёша застыл, пришибленный собственными словами. А ведь и правда, он любил цирк, именно поэтому Светлана Леопольдовна подарила ему билеты. Обожал! Даже мечтал стать великим клоуном, как Никулин. А сейчас чувствовал, скорее, раздражение и скуку. Это так, что ли, детство уходит? Как там дядя Лёхач говорил, «шутки бати станут несмешными, взрослые будут во всём неправы, а клоуны покажутся грустными».          
               Филипп не заметил его задумчивости, по-настоящему увлёкся представлением.          
               — Уже заканчивается. Сейчас пойдём.          
               Объявили акробатов, прожектор высветил купол шатра и снова метнулся на арену. В центре стояла хрупкая тонкая девочка в золотистом купальнике. Лёша сощурился.          
               — На Ксюху похожа.          
               — Кого?          
               — Ксюху Лобазникову. Была со мной в группе в детском саду и в первом классе. Козюли ела.          
               — Я же к вам во втором классе пришёл.          
               — Точно.          
               Во втором классе они и подружились. Началось всё с взрослого рукопожатия. А позже оказалось, что они оба ненавидят какао и влюблены в губастую рыбу из мультфильма «В синем море в белой пене». Фил как-то незаметно влился в семью Антоновых, большую часть времени проводил с Лёшей. Они сидели за одной партой, занимались в секции рукопашного боя и вместе делали домашние задания. Их родители вежливо общались, передавали друг другу приветы, но не дружили. Обитали на разных орбитах и держали условно-сословную дистанцию.          
               Конферансье объявил гимнастку, которой предстояло выступать на обруче в паре с другим гимнастом, Лёша даже подпрыгнул.          
               — Прикинь. Точно Ксюха. Она гимнастикой занималась с спортшколе, потом уехала с родителями, вроде в Краснодар. Я ещё, дурак, ревел, это ж моя первая сопливая любовь была. Бегал к её бабушке, она живёт за аркой. У неё перед домом белая шелковица растёт, крупная такая, сладкая. Мы обносили там деревья.          
               Филипп не ответил. Он обнимал Настю, отмахиваясь от её пышного банта, но смотрел только на юную акробатку.          
               — Филя? Эу!          
               И снова молчание. Лёша хмыкнул и даже присвистнул. Он впервые видел друга таким очарованным. Влюбился, что ли? Настя закапризничала и вывела Филиппа из ступора. Он вздрогнул и нахмурился.          
               — Красивая.          
               — Подросла с тех пор. Я и не знал, что она в цирке выступает. — Лёша толкнул друга плечом, заставляя пошевелиться. — О-о-о. Ты сейчас как Вероничка-спичка, когда та на своего Белоусова молится.          
               — Да ну тебя. Просто реально красиво. — И тут же перевёл тему: — Ты там не передумал в аул идти?          
               — Нет. Завтра пойдём. Настька с мамой будет, папа на работе. Нужно всё втихаря провернуть. Маме нельзя волноваться.          
               — Может, тогда не надо драться?          
               — Драться надо. Волноваться нельзя.          
               Лёша боялся, что его будут ругать из-за предстоящей драки, хотя он взял с Веронички обещание молчать, Настя всё знала и болтала без умолку, но понимал её только Филипп и то, скорее, по интонациям. Но сдала не Настя, и ругали за другое. Папа нашёл «Электронику» и неожиданно рассердился.          
               — Где ты это взял?          
               — Подарок.          
               — Не ври мне, Алексей. Где взял?          
               Лёша нахмурился, поймал растерянный взгляд мамы.          
               — Филя подарил.          
               Родители переглянулись.          
               — Это дорогой подарок. Верни его.          
               — Пап! Ну ты что⁈          
               — Верни. — Он всучил в руки Лёши не распакованную игру. — Верни.          
               — И что я скажу?          
               — Так и скажи, что я не разрешил.          
               Лёша обычно не спорил, но тут взорвался:          
               — Пап! Я мечтал о ней! И для Черны́х недорого, могут себе позволить.          
               — Ах вот как ты заговорил! Мы не можем. Верни!          
               Лёша схватил «Электронику» и выбежал на улицу. Пересёк улицу и вбежал в яблоневый сад, окружающий Большой дом. Он знал, что никто не будет его искать и не станет наказывать ремнём, он уже вырос из того возраста, когда кнут действеннее пряника. А ещё он понимал, что подарок придётся вернуть. Это и сердило больше всего.          
               Лёша сначала шёл быстро, но потом замедлился. Злость отступала, освобождая место поиску способов обойти родительский запрет: будет хранить игру у Фила или у дяди Лёхача в комнате. Тот не сдаст, сам же будет играть. Вообще, дядя обожал делать всё наоборот и не оправдывать ожидания. Пойти наперекор, пусть и тайно, он будет рад.          
               Антоновка и орлинка уже плодоносили, в воздухе стоял густой, землисто-сладкий аромат. Лёша сорвал ближайшее яблоко и хрустко откусил почти половину. Сумерки спутали деревья, поползли по траве фиолетовым сырым туманом.          
               Там, где начинался Живой сад, пахло всё так же сладко, но на ветках не было яблок. Каждую весну деревья покрывались нежными белыми цветками, усыпали мягким снегом траву и синие васильки, но плодоносили очень редко. Яблони отличались друг от друга даже в темноте, имели не только характер, но и души. Лёша никому об этом не говорил, но иногда ему казалось, что в складках коры угадываются лица умерших родственников.          
               Он замер перед маленькой яблонькой. Деревцу было почти пятьдесят лет, но оно выглядело как подросший саженец и никогда не плодоносило. Яблонька принадлежала сестре бабушки Васи, умершей ещё в младенчестве. Её звали Олей, именно в честь неё назвали Ольку-куклу.          
               Чуть в стороне росли две яблони, переплетённые стволами, словно лианы: тёмный ствол вокруг светлого, а ветви спутались так плотно, что превратились в одну общую крону — деревья посадили спустя полгода после гибели бабушки Жени и дедушки Андрея. Родителей мамы Лёшка помнил смутно. Они погибли в пожаре, когда ему было всего шесть лет. Участок с обгоревшим остовом дома продали. Там давно уже жили другие люди.          
               Ближе к забору росло скрюченное невысокое деревце, посаженное всего пять лет назад, но уже на вид старое. Его посадили после смерти старшей сестры бабушки Васи — бабы Шуры. Её Лёша хорошо помнил, как и её похороны. Как ни странно, никто не плакал, в их семье появление новой яблони не считалось поводом для слёз.          
               В августе невозможно было поймать воспоминание, но Лёша всё равно по привычке приостановился и прислушался. В девять лет он сам научился вдыхать прошлое, без посторонней помощи. Хотя до этого приставал к дедушке Вите с просьбой объяснить, чем отличается яблоневое воспоминание от обычного, и как его вообще поймать.          
               Это случилось в конце апреля, яблони только начинали цвести. Лёша усиленно вдыхал через нос и, широко открывая рот, заглатывал свежесть утра. Вместе со скрипящим ледяным ароматом он вдохнул воспоминание бабы Шуры, но о том, кому оно принадлежит, узнал позже. А тогда просто затаился, впервые соприкоснувшись с чудом и одновременно легендой, в которую почти не верил и сам же называл её наследственной антоновской шизофренией.          
               В сверкающей дымке он увидел дедушку Витю молодым и задорным. Тот играл на губной гармошке, притоптывая в такт ногой, рядом танцевали немодно одетые парочки, слышался смех и весёлые голоса.          
               Самым удивительным было ощущение чужих эмоций. Лёшу охватило разудалое счастье, ликование и пузырящаяся влюблённость. Воспоминание побледнело и выветрилось, словно хмель, длилось несколько секунд, походя на кадры из старой доброй сказке, конец которой утонул во сне, и воображение достроило свой финал.          
               После первого пойманного видения Лёша часто бродил в цветущем саду и ловил обрывки воспоминаний: яркие лоскутки чужих жизней, переливчатые стекляшки в калейдоскопе. Теперь он совершенно точно отличал свои детские воспоминания от яблоневых, порой слишком взрослых и сложных. Каждую весну Живой сад наполнялся ароматом прошлого и сладкой тоской. Лёше казалось, что взрослел он не в даты именин, а в те дни, когда примерял на себя чужие судьбы. С каждым воспоминанием он не только лучше понимал родственников, некоторых из них он не знал при жизни, но и открывал новые стороны самого себя.          
               Лёша выбросил огрызок в темноту, нащупал в кармане «Электронику» и уже собирался идти сдаваться отцу, как услышал голоса и остановился. Подслушивать не планировал. Но уловил своё имя и притих.          
               — Оставь Лёшку в покое. Не женится он. Не та натура.          
               — В покое? Обрюхатить, значит, хватило ума, а жениться — нет?          
               Лёша скривился. Понял, что бабушка и дедушка говорят не о нём, а о дяде Лёхаче. Судя по всему, он опять погулял с последствиями.          
               — Катерина врёт. Не беременная она, — уверенно заявил дедушка Витя.          
               — Ты и про Полю так говорил. А вот уже седьмым пузатая.          
               — Поля другое. Она своя.          
               — Время такое неспокойное, страна рушится, а они снова в роддом собрались. — Бабушка Вася вздохнула, зашелестела её длинная юбка. Лёша испугался, что его увидят, и отступил назад. Но бабушка продолжила спокойно: — Кстати, она сказала, что, если будет девочка, назовёт Галиной, а если мальчик — Степаном. Уверена, будет пацан, живот огурцом.          
               — Надо же, а Полинка-то хитрая. Хочет, чтобы я с ним возился. И у меня будет персональный внучок с именем брата или сестры. Ты вон Ольку больше всех любишь.          
               — Неправда. Я всех люблю.          
               — Всех любишь, но Олюшку обожаешь.          
               Бабушка Вася не стала спорить. Лёша едва не хмыкнул. Все знали, что Оля любимица бабули, и принимали как должное. Её легко было любить. Заводная весёлая кукла.          
               На несколько секунд замолчали. Дедушка вздохнул.          
               — Галей можно, она уже яблоня, а Стёпой не надо. Не положено, чтобы в семье одинаково звали. Плохая примета.          
               Бабушка удивилась.          
               — Алексеев у нас двое.          
               — Плохая примета, — повторил дедушка. — Матаня говорила, что судьбы путаются.          
               — Это Матанин муж говорил, сапожник.          
               — Тем более. Этот просто так болтать не станет. Плохая примета. Не надо было Лёшку Лёшкой называть.          
               Лёша отошёл от дерева, встряхнулся, избавляясь от неприятного осадка подслушанного разговора. Он, может, и Лёшка, да только дядя — нет. Он Лёхач. И Матанин муж с чугунным взглядом сто пудов ошибся.
Такое короткое лето,
Такие летучие дни!
Кончается наша кассета,
Но ты ее все же храни.
Женя Белоусов «Такое короткое лето»
1990 год
— С днём рождения!
— Поздравляю!
— С чёртовой дюжиной тебя!
Лёшка расплылся в широкой улыбке. Он обожал свой персональный праздник, ждал подарков и обязательного застолья. Именины всех Антоновых, рождённых летом, отмечали во дворе. К концу августа от регулярных танцев в траве появлялись проплешины. Со стороны соседнего дома двор ограждали высокие кедры, со стороны речной дамбы — плодовый сад, от любопытных взглядов, проходящих по улице людей, его ничего не закрывало, частенько прохожие заглядывали на огонёк и присоединялись к веселью.
Из сарая извлекали здоровенный, почерневший от времени стол, с веранды приносили два столика поменьше, составляли их и застилали тремя белыми простынями. Собирали со всех комнат стулья, правда, их всегда не хватало, поэтому на табуретки клали доски, накрытые покрывалами, и получались кустарные лавочки без спинок. Накануне пекли торт, для Лёши всегда «Наполеон» со сметанным кремом.
С раннего утра вытягивали из окна кухни шнур удлинителя и ставили на верхнюю ступеньку бобинный магнитофон. Воздух наполнялся вкусными запахами и песнями «Ласкового мая». Дядя Лёхач признавал только живую музыку и выносил из чулана щербатый потрёпанный баян. Сыграть мог что угодно, легко подбирал на слух тот же «Ласковый май», правда, пел, нарочно кривляясь, картавя и заменяя слова. Седую ночь превращал в седую дочь, а белые розы в белые козы.
Вспомнив утренние подарки, Лёша расстроился. С конца мая он намекал родителям, что ждёт от них «Электронику Им-18» или хотя бы «Электронику Им-13» Это вам не позапрошлогодний «Ну, погоди», а «Разведчики космоса». А ему подарили дипломат, пластиковый с алюминиевыми вставками, скучный и немодный атрибут натурального ботаника. Предыдущий Лёша прикончил нынешней зимой, катаясь с ледяной горки, и очень наделся, что тот не воскреснет. Он и не воскрес. Хуже! Реинкарнировался, как индусская букаха, прожившая достойную жизнь. Лёша бы предпочёл самый простой рюкзак или пакет, но только не пафосный чемодан на застёжках. Дипломат оттягивал руку, гулко и внезапно падал на пол в середине урока, годился только для драки и хранения желудей. Теперь снова придётся искать наклейки, чтобы не путать своего уродца с портфелями одноклассников и придать ему нескучный вид. Вон Филу давно рюкзак купили, не заставляют позориться, а ему снова придётся таскать этот гроб с ручкой.
Одноклассник Лёши как-то жаловался, что родился под Новый год. Нашёл из-за чего страдать! Гораздо хуже родиться в конце августа, все подарки будут полезные и важные — к школе. Туфли, сменка или чёртов дипломат! Об «Электронике» точно можно забыть. Теперь Тихон первоклашка, и всех нужно собрать к первому сентября. Аринке плевать, что на ней надето, она даже за ним брюки донашивает, а вот Вероничка точно выпросит обновки.
При детях родители не обсуждали денежные проблемы, Лёша выхватывал только хвосты фраз, но догадался, что не всё гладко. Мама снова не работала, заметно округлилась, папа приходил с работы недовольный и ссорился с дядей Лёхачем, тот хоть и был старше отца, не женился, жил в Большом доме и зарплату тратил как-то стихийно, то на новые бобины, то на белые брюки. Он тоже работал в совхозе «Сад-Гигант», в цехе, где изготавливали плодово-креплёное вино, проще говоря, бормотуху. Но сегодня на праздничном столе её не было, будто никто не знал, что дядя Лёхач таскает её тайными тропами мимо проходной и продаёт друзьям-знакомым.
Стол накрывали тем, что в избытке водилось на огороде, и курятиной во всех возможных видах и формах. Два дня назад отец привёз целую коробку замороженных окорочков. Утром их зажарили в духовке; за день в огромной кастрюле, добавив свиные ноги, сварили холодец; куриным фаршем набили перцы и накатали тефтель.
Вероничка и Арина скручивали салфетки, Лёша и Тихон украшали фаршированные яйца ягодами чёрной смородины и раскладывали шпроты на жареный хлеб. Бабушка натушила фасоли и капусты, дед Витя отвечал за щучьи котлеты и тарань к пиву, поэтому спозаранку загрузил коляску «Урала» удочками и ускакал на рыбалку.
К вечеру всё это великолепие чуть заветрилось и остыло, но выглядело всё так же аппетитно. Когда проснулись комары и сверчки, гости ещё сидели за столом, но уже не ели, в основном закусывали и выясняли, кто кого сильнее уважает, а дети ждали торт. Самые резвые пустились в пляс.
Дядя Лёхач растянул меха, выкрикнул:
— Специально для Веронички!
И запел:
Ещё немного — и слова закружит ветер,
И синим небом завладеют облака…
И все, что было между нами в этот вечер,
Слегка нелепым станет вдруг издалека.
Все как по команде повернулись к Веронике. Она застенчиво пробормотала:
— Ничего не специально. Между прочим, он и маме нравится, и тёте Люде.
Бабушка Василиса осуждающе покачала головой и пригрозила дяде Лёхачу пальцем. Все знали про любовь Вероники к Жене Белоусову, её постоянно дразнили, но беззлобно, при этом сами же включали его песни и, если вдруг его показывали по телевизору, звали её хоть с улицы, хоть со двора. Один раз Лёша бегал за ней к Протоке, правда, им удалось застать только конец выступления. Но он видел, как горели глаза сестры, как она затаилась, ловя улыбку любимого артиста, будто тот действительно пел только для неё.
Лёша не понимал обожания знаменитости из телевизора. Бред какой-то. В качестве мужа Белоусов был явно староват для одиннадцатилетней Вероники. Как-то он спросил её об этом. Она нехотя и непонятно объяснила:
— Я представляю, будто он мой папа. Заботится обо мне, дарит подарки и встречает из школы. И все завидуют.
— А наш папа тогда для чего?
— Он всё время на работе.
Лёша недоумённо застыл.
— Тогда, получается, Белоусов типа женат на нашей маме?
Вероничка дёрнула плечом, разговор ей явно не нравился, но всё же она ответила:
— Маму я тоже другую представляю. Ирину Понаровскую.
Лёша много ещё чего хотел спросить, но промолчал. Долго обдумывал откровения сестры. Как вообще можно представлять себе других родителей? Да, мама постоянно беременная, а папа вечно занят, но какие бы ни были, они родные и привычные. Артисты — это просто артисты, может, и красивые в стразах и перьях, но перед сном не целуют в лоб и не отпаивают киселём, когда прихватывает живот.
Пока дядя Лёхач пел, Вероника сидела красная и насупленная, но не ушла, дослушала песню до конца и сразу же включила магнитофон. Заиграла ламбада. Те, кто ещё сидел, повскакивали со стульев и лавок, встали друг за дружкой в длинный паровоз. Многоногая гусеница побрела по двору, вихляя бёдрами, выбрасывая в стороны ноги. Воздух наполнился смеющимися голосами. Пели вразнобой, как слышали, так и произносили непонятные слова:
— Шо, аф ту си фой, эй ун дей а шоми ту се ра-а-а…
Тихон наблюдал за бобинами, готовый в любой момент смазать головку проигрывателя папиным тройным одеколоном. Попытки разобрать магнитофон он временно оставил, делал вид, что следит за его рабочим состоянием, но на самом деле ждал, когда можно будет вскрыть пластиковый корпус и хорошенько поковыряться отвёрткой во внутренностях бобинника. Радио он разобрал ещё год назад, но Лёша его прикрыл, сказал, что толкнул случайно, и оно треснуло. Новое не купили и постепенно отвыкли от бормотания. А в Большом доме радио вообще никогда не замолкало: рассказывало сказки, пело песни, разыгрывало спектакли.
Танцевали и парами, но на припеве снова сливались в вихляющую колонну. Филипп не встал в общий хоровод, его партнёрша ещё не доросла. Изображая па из вальса и танго, он кружил Настю на руках. Её короткие ноги болтались по воздуху, белые по случаю праздника колготки пузырились на коленках и собрались гармошками на худых щиколотках. Настя громко смеялась. Светло-русые волосы растрепались, платье задралось до самого пояса. Филипп пришёл на праздник к другу, как положено, в рубашке с искрой и модных варёных джинсах, но после танцев разлохматился не меньше Настёны.
— Француз, оставь Настьку, у неё уже в глазах рябит, — то и дело просила бабушка Вася.
Филипп опускал Настю на траву, но она не уходила, становилась на мыски его ботинок и танцевала, повторяя его шаги. Правда, терпения смотреть на всех снизу вверх хватало ненадолго. Она дёргала Филиппа за рукав, цеплялась за ремень и, как маленькая обезьянка, забиралась к нему на руки. Разноуровневый танец продолжался до следующего оклика бабушки.
Лёша наблюдал за плясками со стороны, танцевать он любил и с удовольствием возглавил бы ламбадную змейку, но пока переживал подаренный дипломат, хотел подуться, чтобы родители увидели: с подарком не угадали.
— Иди ногами подрыгай. — Дядя Лёхач подошёл сзади, передвинул сигарету в угол рта и чуть подтолкнул его в спину.
— Сейчас, — Лёша отмахнулся от едкого дыма, — дай затянуться?
Дядя Лёхач тут же отвесил ему щелбан.
— Ты чё? Это ж «Космос», я её у Матани за шесть рэ купил.
— Ого. Что-то она завернула.
Матаней звали цыганку, торгующую около рынка носками и золотом. Продавала она мало, в основном останавливала прохожих, предлагая погадать. Почти всегда водила с собой мелкого полуголого цыганёнка, он клянчил «копеечку на хлебушек» и заглядывал в душу глазами-вишнями. За всё время, что Лёша знал Матаню, поменялось пять или шесть цыганят. Малышам подавали охотнее, чем голенастым подросткам.
Местные редко велись на услуги хиромантши, ходила легенда, что её муж предсказывает будущее гораздо лучше, но к нему нужно было приходить вдвоём. Он работал сапожником в небольшой каморке, не развешивал цветастую лапшу и не говорил мудрёными фразами, оглядывал пару чугунным взглядом и ставил диагноз: «разойдутся» или «будут вместе до гроба».
Матаня зарабатывала на приезжих. Частенько разводила их на всю наличность, по неосторожности привезённую в город. Забалтывала, обездвиживала и очищала карманы цыганскими чарами. У неё всегда можно было раздобыть дефицитный товар, в этом году в этот список попали и сигареты. Пару раз дядя Лёхач брал с собой и Лёшу, учил его забалтывать мастеров торговли и противостоять цыганскому колдовству.
Дядя Лёхач коротко затянулся, выпустил облачко горького дыма.
— Вот и ого. Бате не говори. Он бы десять дипломатов купил.
Лёша ухмыльнулся и тут же расстроился.
— Одного достаточно.
— Ты чё нос повесил, пионер? Иди лучше загляни в коляску «Урала», там тебя подарок ждёт. — И разу же добавил: — Не «Электроника». Лучше.
И всё-таки дал затянуться. Лёша давно хотел начать курить по-взрослому, как дядя. Одно время на подоконнике в коридоре лежали блоки «Полёта» и «Явы», он таскал из пачки по одной, по две, но в этом году даже отец перешёл на вонючую «Приму» и трясся над каждой сигаретой. Не украсть. Так что пришлось отложить вредную, но модную привычку до лучших времён.
В коляске Лёша нашёл коробку с надписью «Узор-1» и несколько гладких дощечек. Ещё не открыл коробку, но уже понял, что это выжигатель. Такой же был у Филиппа, и они жарили деревяшки по очереди, украсили все разделочные доски в доме Антоновых, испортили лакированный подлокотник кресла, но весной сломали последнее «жало» и переключились на другие развлечения.
Выжигателю Лёша действительно обрадовался, представил, как дядя копил на него, а потом искал по магазинам, желая угодить, и обрадовался ещё больше. Вернувшись во двор, он обнял дядю со спины.
— Спасибо.
— Нравится?
— Ага.
— То-то же. А то замучил со своей «Электроникой».
После ламбады Вероника снова поставила бобину с «Ласковым маем», а потом будто случайно переключилась на Белоусова.
Лёша уже отпустил обиду на родителей и танцевал на поляне среди гостей. Не смущаясь, вытаскивал в круг то одноклассниц, то тёть, то сестрёнку Олю. Она ещё не ходила в школу, но уже записалась на танцы и обожала быть в центре внимания. Стоило ей оказаться в кругу, как все тут же замечали и её «красивые глазищи», и «длинные косы», и «потрясающее чувство ритма». Пока Оля не подросла, первое звание красавицы в роду Антоновых носила Вероника — высокая и статная натуральная блондинка, Оля же напоминала куклу. Именно так её и называли. Настёна по природной раскраске была похожа на Олю. Те же русые волосы и серо-зелёные глаза, светлая кожа, но у Оли краски были ярче, глаза — выразительнее, губы пухлее, ресницы длиннее, в Насте же всё было среднее. Приятное, симпатичное, но среднее. Ребёнком она была милым, впрочем, как и все дети, но на фоне ярких сестёр сильно проигрывала.
На праздник пришли Лёшины одноклассницы — сёстры Пагиба, подарили длинные белые гладиолусы и две банки маринованных грибов. Их семья каждый год охотилась на опята и заготавливала чуть ли не в промышленных масштабах. Лёша обожал скользкие мелкие грибочки и подарок принял с удовольствием. Одну банку тут же открыли и поставили угощение на праздничный стол.
На поляне между деревьев вытанцовывали три поколения Антоновых, а среди них и гости, приглашённые и пришедшие на огонёк без приглашения, но не с пустыми руками. Все плясали, только Вероничка, нахохленная и насупленная, сидела на краю скамейки, разглядывала криво склеенную чёрно-белую фотографию. Лёша выбрался из веселящейся толпы и склонился над её светлой макушкой.
— Не ной. Дядя Лёхач новую привезёт, а уродов этих мы с Филом накажем.
— Не надо драться, Лёш. — Она провела пальцем по излому снимка, прямо по щеке своего кумира.
— Так это не драка. А восстановление справедливости.
Трагедия вселенского масштаба случилась нынче утром, когда столы уже стояли во дворе, в воздухе витало ощущение праздника и аромат жареных кабачков. Часть семьи собралась на веранде. Мама подшивала край льняной рубашки. Вечером заходила Светлана Леопольдовна, мама Филиппа, и принесла новую одежду, которую требовалось ушить на её стройную фигуру, а Лёше подарила билеты в цирк-шапито, расположившийся на выезде из Славянска.
В этом году Лёша начал стесняться родителей друга, их благосостояние слишком бросалось в глаза, у Фила всегда оба носка были целые и водились деньги на газировку. Раньше Лёша не раздумывая обедал у Черны́х и брал «поносить» вещи, но с недавних пор, столкнувшись с тонкой-звонкой и благоухающей тётей Светой, прятал глаза и краснел. Она не работала, но и дома не сидела, посещала мероприятия с трудновыговариваемыми названиями, для которых требовались укладка чёлки и алый маникюр.
Мама Лёши работала даже беременная. Как только живот нельзя было оправдать плотным обедом, она переставала ходить в «Сад-Гигант» на сбор или упаковку яблок и снова превращалась в домохозяйку. Подрабатывала, обшивая два ближайших отделения, ныне посёлки Вишнёвый и Садовый. Ей привозили подрубить брюки, ушить платья или прострочить тюль. Доход был небольшой, но стабильный и точно не лишний для их большой семьи.
В утро Лёшиных именин Бабушка Вася накручивала на скрепки обрезки открыток и соединяла в шуршащий каскад штор, тётя Тамара и тётя Лида протирали вафельным полотенцем хрусталь, извлечённый из серванта. Обе тёти периодически покидали Большой дом, каждый раз с мужчинами не в статусе мужей. Их провожали, снарядив домашними заготовками и пожеланиями. Встречали тихо, без фанфар и снова принимали в семью. О том, куда девались несостоявшиеся мужья, никто не вспоминал. Из четырёх детей бабушки Василисы женился только Михаил Викторович, и теперь мама отдувалась за всех. Родила уже шестерых. В этот раз перерыв затянулся, Насте исполнилось три года, живот вспух только в июле.
Арина и Лёша сосредоточенно разрезали разлинованные открытки. Арина старалась, ловко орудовала большими портняжными ножницами, он же резал вкривь и вкось. Сделав из открыток одну шкатулку, остыл к этому девчачьему развлечению. Подарил поделку Настьке, а та её утопила в раковине. И слава богу, не осталось доказательств, что он умеет пользоваться иголкой не хуже тёти Лиды. Позорище, не иначе временное помутнение от скуки и жары.
Вероничка с утра ушла на практику в школу, прибежала раньше времени вся в слезах, сжав в руке обрывки фотографии Жени Белоусова. Весной дядя Лёхач ездил на концерт и раздобыл снимок с автографом. Подарил, естественно, его самой преданной поклоннице. С того дня она не расставалась с фотографией, таскала её в кармане на площадку и на рынок, перед сном, когда все Антоновы рассматривали настенные ковры, любовалась кумиром. И тут кто-то посмел покуситься на её личную святыню.
Мама отложила в сторону скрепки и обняла заплаканную Веронику.
— Склеим твою фотографию.
Вероника дёрнула плечом и высвободилась из объятий.
— Это будет уже не то! Кривой и мятый!
— Они из армянского аула? — Лёша отложил ножницы.
Вероника закусила губу, но версию не отмела.
— Это же они тебе платье задирали?
Мама и тётя Лида переглянулись.
— Так, чего мы не знаем?
Вероника вскочила, убегая в дом, бросила на Лёшу сердитый взгляд:
— Ты же обещал не рассказывать!
Лёша и не рассказал. Мама допрашивала, тётя осуждающе качала головой, но он больше не произнёс ни слова. С ребятами из аула война шла с переменным успехом, недавно снова сцепились. Пришлось поучаствовать и Филиппу. Их быстро разняли взрослые, поэтому победителей не было. Драчуны разошлись по домам грязные и сердитые, с припрятанной за пазухой искрой гнева.
В этот раз Лёша решил их проучить. Завтра, точнее, послезавтра. Завтра он будет отсыпаться после своих именин и, скорее всего, нянчиться с Настькой. А тащить на разборки Мелкую было неразумно и опасно.
Филипп не любил драки, но шёл за компанию, потому что друг, а другу положено прикрывать спину. Дрался он хорошо, ловко уворачивался от атак и сам бил безжалостно. Лёша даже побаивался его в таком состоянии и точно не хотел бы оказаться в числе его врагов. Филипп знал, что в драке теряет контроль, не хотел портить дорогую одежду и пугать родителей синяками, поэтому предпочитал переговоры.
Лёша тоже не был драчуном, распускал кулаки исключительно по необходимости, но в этот раз угрозами было не обойтись, затронули его семью. Обидели Вероничку.
На следующий день Лёше действительно вручили капризную невыспавшуюся Настю. Мама ушла в больницу, остальные Антоновы разбежались по делам. Настька недавно переболела, только закончила процедуры в физиотерапевтическом кабинете и пока ещё не вернулась в садик. На КУФ её тоже водил Лёша, но, пока она дышала фиолетовым воздухом, развлекал девочку Филипп, не давал дотянуться до песочных часов, по мнению Насти, вполне пригодных для игры.
Лёша соорудил себе бутерброд, сестре налил жидкую манную кашу и компот. Смотрел в окно, не забывая поглядывать на сестру. На дорожке, ведущей к дому, показался чёрный длинный силуэт, Лёша хмыкнул: Фил питал странную слабость к тёмным футболкам и водолазкам. В Новый год он пришёл к ним в чёрном с головы до пят. Бабушка Вася назвала его тогда Французом и с тех пор исключительно так и величала. Лёша понятия не имел, как выглядят французы, почему-то представлял их в тельняшках и беретах, с алым шейным платком, но бабушка считала по-другому. Темноволосый, бледный Филипп, любитель мрачных оттенков, по её мнению, напоминал лягушатника. Постепенно прозвище пристало, но как-то странно, фрагментарно. Французом Филиппа называла только женская часть Антоновых. Он не спорил, видимо, нравилось это прозвище.
Входные двери никогда не запирались, но Филипп всегда стучал и, только получив разрешение, входил.
Настя увидела его первой, дёрнулась и пролила компот. Лёша потянулся за тряпкой у раковины. Небрежно вытер алую кляксу и налил новую порцию.
— Чай будешь? Бутер?
Филипп поставил на табуретку пакет и сел напротив Насти.
— Нет. Я уже позавтракал. Мама передала брюки подшить и пуговицы для пиджака, — он взлохматил чёлку Насте, — а сверху мой подарок. Тебе.
Лёша раскрыл пакет, вынул плоскую коробочку. На мгновение его лицо озарилось радостью и тут же потухло.
— Блин, дорогой подарок. Не могу взять. — Он с сожалением положил «Электронику-18» на стол и отпихнул подальше.
— Бери. У меня две. Что мне с ними делать? Тем более одинаковые. Папа привёз.
Лёша заколебался.
— Давай не подарок, я так, поиграть?
— Ну, бери поиграть.
Филипп привычно взял из миски на подоконнике жёлтую антоновку. Вымыл и начал чистить. Настя заворожённо следила за кудрявой стружкой. Когда та выросла до двух завитков, выхватила именно её, а не голобокое яблоко. Филипп отобрал шкурку и отложил в сторону нож.
— Когда в цирк пойдём?
Лёша отвлёкся от разглядывания игры.
— А?
— В цирк когда пойдём? Они завтра-послезавтра шатёр снимают.
— Сегодня я нянька. — Он кивнул в сторону Насти, та обхватила двумя руками яблоко и грызла, размазывая сок по лицу. — А завтра пойдём в аул.
— Давай Настёнку с собой возьмём.
— Завтра? — удивился Лёша.
— Сегодня. На драку ей точно не стоит смотреть, и опасно.
«Электроника» призывно сверкнула блестящим новеньким экраном. Лёша покосился на неё и оттолкнулся от подоконника. Сейчас ему гораздо больше хотелось испробовать новую игру, но он боялся выглядеть слишком уж обрадованным и несдержанным.
— Пойдём. А билеты как же? У нас всего два.
— Так она маленькая. Посажу себе на колени.
Лёша не горел желанием переться в город, но гастролирующий цирк, к сожалению, покидал Славянск вместе с уходящим летом. Билеты пропадут, и как ему потом в глаза смотреть Светлане Леопольдовне?
Вокруг полосатого шатра бродили взбудораженные люди и суетливые воробьи. У входа стоял автомат с газированной водой. Лёша пнул его для профилактики, но тот даже не заворчал. Он работал только первые дни, стаканы разбили, кнопки расцарапали, и сейчас он живописно ржавел. Филипп купил Насте сладкую вату и воздушный шарик. Пока двигалась очередь, она вертелась, норовила выдернуть руку и убежать к клеткам с белыми голубями. За деньги можно было их подержать в руках и даже сфотографироваться. Воняло скотным двором и влажной шерстью. От цирка веяло не праздником, а ожиданием. Артисты готовились сорваться в новый город, последние представления давали торопливо и без азарта.
Внутри шатра воздух не шевелился, пространство до самого купола заполнила душная подвижная темнота. Зрители расселись по скамейкам, но в ожидании не замерли, а переговаривались и разглядывали потрёпанный цирк, названный лучшим ленинградским, видимо, сгоряча. Рядом с Филиппом пустовало два места, но он всё равно посадил непоседливую Настю к себе на колени и намотал на руку нить от шарика. Все представление Настя взвизгивала и громко хохотала. Клоуна испугалась до икоты, дрессированного медведя чуть меньше. Шарик лопнул после антракта, Настя не расплакалась, но и не отдала то, что от него осталась, зажала в ладошке голубую тряпочку и не отпускала до конца выступления.
Лёша скучал, то и дело вспоминал оставленную «Электронику» и порывался сбежать, Филипп смотрел представление глазами Насти. Смеялся, когда ей было смешно, если она подскакивала от радости, приглядывался к выступающим внимательнее. Заметив ёрзанья Лёши, он удивился:
— Неинтересно?
— Не знаю. Наверное, я уже вырос из цирка. — И тут же спохватился: — Но ты маме не говори. Настьке вон нравится. — Лёша застыл, пришибленный собственными словами. А ведь и правда, он любил цирк, именно поэтому Светлана Леопольдовна подарила ему билеты. Обожал! Даже мечтал стать великим клоуном, как Никулин. А сейчас чувствовал, скорее, раздражение и скуку. Это так, что ли, детство уходит? Как там дядя Лёхач говорил, «шутки бати станут несмешными, взрослые будут во всём неправы, а клоуны покажутся грустными».
Филипп не заметил его задумчивости, по-настоящему увлёкся представлением.
— Уже заканчивается. Сейчас пойдём.
Объявили акробатов, прожектор высветил купол шатра и снова метнулся на арену. В центре стояла хрупкая тонкая девочка в золотистом купальнике. Лёша сощурился.
— На Ксюху похожа.
— Кого?
— Ксюху Лобазникову. Была со мной в группе в детском саду и в первом классе. Козюли ела.
— Я же к вам во втором классе пришёл.
— Точно.
Во втором классе они и подружились. Началось всё с взрослого рукопожатия. А позже оказалось, что они оба ненавидят какао и влюблены в губастую рыбу из мультфильма «В синем море в белой пене». Фил как-то незаметно влился в семью Антоновых, большую часть времени проводил с Лёшей. Они сидели за одной партой, занимались в секции рукопашного боя и вместе делали домашние задания. Их родители вежливо общались, передавали друг другу приветы, но не дружили. Обитали на разных орбитах и держали условно-сословную дистанцию.
Конферансье объявил гимнастку, которой предстояло выступать на обруче в паре с другим гимнастом, Лёша даже подпрыгнул.
— Прикинь. Точно Ксюха. Она гимнастикой занималась с спортшколе, потом уехала с родителями, вроде в Краснодар. Я ещё, дурак, ревел, это ж моя первая сопливая любовь была. Бегал к её бабушке, она живёт за аркой. У неё перед домом белая шелковица растёт, крупная такая, сладкая. Мы обносили там деревья.
Филипп не ответил. Он обнимал Настю, отмахиваясь от её пышного банта, но смотрел только на юную акробатку.
— Филя? Эу!
И снова молчание. Лёша хмыкнул и даже присвистнул. Он впервые видел друга таким очарованным. Влюбился, что ли? Настя закапризничала и вывела Филиппа из ступора. Он вздрогнул и нахмурился.
— Красивая.
— Подросла с тех пор. Я и не знал, что она в цирке выступает. — Лёша толкнул друга плечом, заставляя пошевелиться. — О-о-о. Ты сейчас как Вероничка-спичка, когда та на своего Белоусова молится.
— Да ну тебя. Просто реально красиво. — И тут же перевёл тему: — Ты там не передумал в аул идти?
— Нет. Завтра пойдём. Настька с мамой будет, папа на работе. Нужно всё втихаря провернуть. Маме нельзя волноваться.
— Может, тогда не надо драться?
— Драться надо. Волноваться нельзя.
Лёша боялся, что его будут ругать из-за предстоящей драки, хотя он взял с Веронички обещание молчать, Настя всё знала и болтала без умолку, но понимал её только Филипп и то, скорее, по интонациям. Но сдала не Настя, и ругали за другое. Папа нашёл «Электронику» и неожиданно рассердился.
— Где ты это взял?
— Подарок.
— Не ври мне, Алексей. Где взял?
Лёша нахмурился, поймал растерянный взгляд мамы.
— Филя подарил.
Родители переглянулись.
— Это дорогой подарок. Верни его.
— Пап! Ну ты что⁈
— Верни. — Он всучил в руки Лёши не распакованную игру. — Верни.
— И что я скажу?
— Так и скажи, что я не разрешил.
Лёша обычно не спорил, но тут взорвался:
— Пап! Я мечтал о ней! И для Черны́х недорого, могут себе позволить.
— Ах вот как ты заговорил! Мы не можем. Верни!
Лёша схватил «Электронику» и выбежал на улицу. Пересёк улицу и вбежал в яблоневый сад, окружающий Большой дом. Он знал, что никто не будет его искать и не станет наказывать ремнём, он уже вырос из того возраста, когда кнут действеннее пряника. А ещё он понимал, что подарок придётся вернуть. Это и сердило больше всего.
Лёша сначала шёл быстро, но потом замедлился. Злость отступала, освобождая место поиску способов обойти родительский запрет: будет хранить игру у Фила или у дяди Лёхача в комнате. Тот не сдаст, сам же будет играть. Вообще, дядя обожал делать всё наоборот и не оправдывать ожидания. Пойти наперекор, пусть и тайно, он будет рад.
Антоновка и орлинка уже плодоносили, в воздухе стоял густой, землисто-сладкий аромат. Лёша сорвал ближайшее яблоко и хрустко откусил почти половину. Сумерки спутали деревья, поползли по траве фиолетовым сырым туманом.
Там, где начинался Живой сад, пахло всё так же сладко, но на ветках не было яблок. Каждую весну деревья покрывались нежными белыми цветками, усыпали мягким снегом траву и синие васильки, но плодоносили очень редко. Яблони отличались друг от друга даже в темноте, имели не только характер, но и души. Лёша никому об этом не говорил, но иногда ему казалось, что в складках коры угадываются лица умерших родственников.
Он замер перед маленькой яблонькой. Деревцу было почти пятьдесят лет, но оно выглядело как подросший саженец и никогда не плодоносило. Яблонька принадлежала сестре бабушки Васи, умершей ещё в младенчестве. Её звали Олей, именно в честь неё назвали Ольку-куклу.
Чуть в стороне росли две яблони, переплетённые стволами, словно лианы: тёмный ствол вокруг светлого, а ветви спутались так плотно, что превратились в одну общую крону — деревья посадили спустя полгода после гибели бабушки Жени и дедушки Андрея. Родителей мамы Лёшка помнил смутно. Они погибли в пожаре, когда ему было всего шесть лет. Участок с обгоревшим остовом дома продали. Там давно уже жили другие люди.
Ближе к забору росло скрюченное невысокое деревце, посаженное всего пять лет назад, но уже на вид старое. Его посадили после смерти старшей сестры бабушки Васи — бабы Шуры. Её Лёша хорошо помнил, как и её похороны. Как ни странно, никто не плакал, в их семье появление новой яблони не считалось поводом для слёз.
В августе невозможно было поймать воспоминание, но Лёша всё равно по привычке приостановился и прислушался. В девять лет он сам научился вдыхать прошлое, без посторонней помощи. Хотя до этого приставал к дедушке Вите с просьбой объяснить, чем отличается яблоневое воспоминание от обычного, и как его вообще поймать.
Это случилось в конце апреля, яблони только начинали цвести. Лёша усиленно вдыхал через нос и, широко открывая рот, заглатывал свежесть утра. Вместе со скрипящим ледяным ароматом он вдохнул воспоминание бабы Шуры, но о том, кому оно принадлежит, узнал позже. А тогда просто затаился, впервые соприкоснувшись с чудом и одновременно легендой, в которую почти не верил и сам же называл её наследственной антоновской шизофренией.
В сверкающей дымке он увидел дедушку Витю молодым и задорным. Тот играл на губной гармошке, притоптывая в такт ногой, рядом танцевали немодно одетые парочки, слышался смех и весёлые голоса.
Самым удивительным было ощущение чужих эмоций. Лёшу охватило разудалое счастье, ликование и пузырящаяся влюблённость. Воспоминание побледнело и выветрилось, словно хмель, длилось несколько секунд, походя на кадры из старой доброй сказке, конец которой утонул во сне, и воображение достроило свой финал.
После первого пойманного видения Лёша часто бродил в цветущем саду и ловил обрывки воспоминаний: яркие лоскутки чужих жизней, переливчатые стекляшки в калейдоскопе. Теперь он совершенно точно отличал свои детские воспоминания от яблоневых, порой слишком взрослых и сложных. Каждую весну Живой сад наполнялся ароматом прошлого и сладкой тоской. Лёше казалось, что взрослел он не в даты именин, а в те дни, когда примерял на себя чужие судьбы. С каждым воспоминанием он не только лучше понимал родственников, некоторых из них он не знал при жизни, но и открывал новые стороны самого себя.
Лёша выбросил огрызок в темноту, нащупал в кармане «Электронику» и уже собирался идти сдаваться отцу, как услышал голоса и остановился. Подслушивать не планировал. Но уловил своё имя и притих.
— Оставь Лёшку в покое. Не женится он. Не та натура.
— В покое? Обрюхатить, значит, хватило ума, а жениться — нет?
Лёша скривился. Понял, что бабушка и дедушка говорят не о нём, а о дяде Лёхаче. Судя по всему, он опять погулял с последствиями.
— Катерина врёт. Не беременная она, — уверенно заявил дедушка Витя.
— Ты и про Полю так говорил. А вот уже седьмым пузатая.
— Поля другое. Она своя.
— Время такое неспокойное, страна рушится, а они снова в роддом собрались. — Бабушка Вася вздохнула, зашелестела её длинная юбка. Лёша испугался, что его увидят, и отступил назад. Но бабушка продолжила спокойно: — Кстати, она сказала, что, если будет девочка, назовёт Галиной, а если мальчик — Степаном. Уверена, будет пацан, живот огурцом.
— Надо же, а Полинка-то хитрая. Хочет, чтобы я с ним возился. И у меня будет персональный внучок с именем брата или сестры. Ты вон Ольку больше всех любишь.
— Неправда. Я всех люблю.
— Всех любишь, но Олюшку обожаешь.
Бабушка Вася не стала спорить. Лёша едва не хмыкнул. Все знали, что Оля любимица бабули, и принимали как должное. Её легко было любить. Заводная весёлая кукла.
На несколько секунд замолчали. Дедушка вздохнул.
— Галей можно, она уже яблоня, а Стёпой не надо. Не положено, чтобы в семье одинаково звали. Плохая примета.
Бабушка удивилась.
— Алексеев у нас двое.
— Плохая примета, — повторил дедушка. — Матаня говорила, что судьбы путаются.
— Это Матанин муж говорил, сапожник.
— Тем более. Этот просто так болтать не станет. Плохая примета. Не надо было Лёшку Лёшкой называть.
Лёша отошёл от дерева, встряхнулся, избавляясь от неприятного осадка подслушанного разговора. Он, может, и Лёшка, да только дядя — нет. Он Лёхач. И Матанин муж с чугунным взглядом сто пудов ошибся.

----------

Глава 3 Перемен требуют наши сердца

Перемен требуют наши сердца          
               Перемен требуют наши глаза.          
               В нашем смехе, и в наших слезах, и в пульсации вен          
               Перемен, мы ждём перемен.          
               Группа «Кино»          
               1991 год          
               Катя нервничала. До Нового года осталось всего четыре дня, а значит, праздник она встретит старой девой. Безобразие. Двадцать два года, она до сих пор не при муже. В следующем году придётся поднажать и сводить Лёхача в загс, желательно до мая. В мае нельзя жениться, примета плохая. Охомутать Антонова беременностью не получилось. Пришлось потом выкручиваться, придумывать выкидыш и самой же себе напоминать, что ей должно быть грустно и обидно и нельзя заниматься любовью. Лёхач сразу отдалился, пошёл искать доступное тело. Наверняка к Тоньке-шалаве ходил. То-то она цвела, как клумба.          
               Ох уж этот Лёхач. Вредный, гулящий бабник! Но такой любимый бабник… Может, сегодня именно он придёт забирать племянницу?          
               Катя нетерпеливо поглядывала на ворота детского сада. Всех детей разобрали. Кроме Насти. Почти всегда за ней приходили в числе последних, и это не единожды становилось поводом для недовольства заведующей. Все Антоновы перешли в школу и возвращались домой самостоятельно, в саду осталась только Настя. Её забирали то мама, то дядя, то папа — кому было по пути. Но чаще всего приходил старший брат с Филиппом Черных. За Настю было обидно, словно в многодетной семье для неё не осталось любви и внимания. Катя приглядывала за ней, старалась чаще обнимать и всегда втягивала в групповые игры. Только Настя вряд ли страдала от одиночества. Большую часть времени витала в облаках. Что-то напевала, пританцовывала и разглядывала разводы на линолеуме. В книгах и фильмах такие девочки всегда оказываются на вторых ролях и оттеняют яркость главных героинь. Когда-то Катя сама такой была — подружкой главной героини, а потому Настю она жалела, видя в ней в первую очередь маленькую себя — недолюбленную и недооценённую.          
               Настя сидела тихо, болтала ногами и разглядывала мелкие снежинки. Вытянув язык, лизнула мокрую варежку. Катя тут же возмутилась.          
               — Анастасия, нельзя есть снег!          
               Настя даже не вздрогнула, будто не услышала. Так, впрочем, и было. Чем больше повышали на неё голос, тем меньше было шансов получить реакцию. Крик она вообще не слышала и не воспринимала полную форму своего имени. Странная, не от мира сего, её часто приходилось окликать по три раза и поторапливать в обед, иначе суп в её тарелке остывал, а сладкие булки отбирали более расторопные ребята.          
               Катя снова повторила, но уже мягче:          
               — Не ешь снег. На него собаки писали.          
               Настя кивнула и, сложив руки на коленях, снова уставилась на дорогу. Примерная и беспроблемная девочка. Не верилось, что такая тихоня могла укусить подружку. Только на неприятной встрече с заведующей и мамой Ануш удалось узнать причину внезапной агрессии. Оказывается, Ануш обозвала Филиппа и всю семью Черных спекулянтами, явно повторила за взрослыми. Мечтательница Настя покусала свою подружку, распознав не столько в словах, сколько в интонации, оскорбление.          
               Алексей пришёл. Но другой. К сожалению, не её милый Лёхач, а Настин брат, как обычно, в компании Филиппа. Настя тут же вскочила пружинкой и кинулась навстречу, коротко обняла брата и сразу же переключилась на его друга. Обхватила за ноги — выше не доставала — и затихла. Филипп погладил её по мохнатой шапке, щёлкнул по заснеженному помпону.          
               — Привет, Настёна. Замёрзла?          
               Настя отрицательно замотала головой и тут же всунула в руку Филиппа мятую сладкую булку.          
               Катерина удивлённо вскинула брови: ах вот куда булки пропадают! Нужны они Филиппу! У них дома, небось, колбаса палками и рафинад ящиками.          
               Лёша поздоровался.          
               — Добрый вечер, Екатерина Михайловна.          
               — Почти добрый. Опять Настю поздно забираете. Мне тоже нужно домой. Стою, жду, мёрзну.          
               Филипп поднял Настю на руки, чмокнул в холодную щёку.          
               — Извините. Больше такого не повторится, — совершенно искренне, но не в первый раз сказал он.          
               Катя невольно улыбнулась. Вот шельмец! Ещё подросток, а уже как умело флиртует: улыбается и вешает лапшу на уши. Не зря его прозвали Французом. Француз и есть. Ален Делон, блин. Только глаза не голубые.          
               — Лёш. Напомни маме про костюмы для снежинок.          
               — Она помнит. Не успевает только.          
               — Как не успевает? Послезавтра Утренник!          
               Лёша молча развёл руками.          
               Катя от возмущения покраснела.          
               — Что же делать-то? — На секунду она замерла и тут же решительно выпалила: — Я завтра после работы приду. Помогу.          
               — Значит, завтра Настю не забирать? — тут же сориентировался Лёша.          
               — Пусть дядя Алексей нас на машине заберёт. Маму предупреди.          
               Лёхач недавно стал гордым обладателем подержанного жигулёнка, катал на нём своих друзей бывших десантников, громко слушал музыку и курил, выдувая клубы сизого дыма прямо в открытое боковое окно.          
               Пока они договаривались, Настя притоптала вокруг Филиппа рыхлый снег. Обходя его, держалась то за одну, то за другую руку и заглядывала в лицо.          
               Катя довела их до ворот и вышла на узкую дорожку тротуара, присыпанную песком.          
               — Поторопитесь. Быстро темнеет.          
               — До свидания, Екатерина Михайловна, у вас очень красивое пальто, — вдогонку крикнул Филипп.          
               Катя не ответила, но улыбнулась. Комплимент от подростка, да ещё такой бесхитростный, всё равно польстил. Лёхач тоже так умел: забалтывать и укладывать на лопатки даже таких отличниц и серьёзных девочек, как она.          
               На следующий день Лёхач не приехал. Кипя от гнева, Катя шла к дому Антоновых и тащила за руку Настю. Нервно дёргала и поторапливала:          
               — Горе ты луковое, не отставай!          
               Настя сопела и молча шлёпала по лужам, прижимая к себе котёнка. Подобрала его на повороте у магазина и, несмотря на угрозы Кати, не отдала и не положила обратно на холодные ступеньки. Прижала крепко и решительно насупилась.          
               Это был не первый и даже не второй раз, когда Настя подбирала уличных животных или прикармливала через забор бродячих собак. Лёхач рассказывал, что половина их кошачьего зоопарка — это приёмыши Насти. Чаще всего она тащила домой увечных: со сломанными хвостами, порванными ушами и перебитыми лапами. Вот и этот котёнок напоминал больше крысу, к тому же без глаза.          
               Дорогу к Производственной улице не расчистили, пришлось пробираться по тающему снегу. Больше всего от непогоды досталось дальним отделениям и их посёлкам: Степному и Садовому. Поля придавило ватным снегом, сады укутало метельной паутиной. Совхозный посёлок, в котором жили Антоновы и семья Кати, вплотную примыкал к Славянску-на Кубани. По факту был частью города, своеобразной границей являлась каменная арка с логотипом «Сад-Гиганта». Совхозный упирался в посёлок Прибрежный, названный так за близость к реке. Вода на Протоке промёрзла, но недостаточно глубоко, чтобы бесстрашно ходить по тонкому льду. За эту неделю трое школьников получили взбучку за то, что выбрались на хрусткую корку и едва не утонули. Катя не сомневалась, что там бродили и старшие Антоновы, но без последствий и без свидетелей. Вишневый посёлок первый отряхнулся от снега, солнце облизывало его крайние улицы и постепенно приближалось к остальным отделениям. Снег таял, ночью застывал в причудливых формах, а днём снова плавился.          
               Катя не любила такую слякотную зиму, скучала по долгоиграющему морозу и белым просторам. Сапоги промокли, нижний край хвалёного пальто покрылся грязными кляксами, шапка над влажной чёлкой скособочилась. Преодолев очередной подтаявший сугроб, Катя остановилась отдышаться. Настя пошла дальше, пришлось снова повышать голос:          
               — Ну куда ты прёшься⁈ Прямо в лужу. — Катя оглядела притихшую девочку и устыдилась своей несдержанности. — Прости. Неизвестно ещё, что там с костюмами. Может, до утра шить будем. И котёнок ещё этот, Вонючка. Заругают тебя за него.          
               Настя прижала его ещё сильнее и на всякий случай отвернулась.          
               — Пусть ругают.          
               — А тёти почему твоей маме не помогают?          
               — Тётя Лида поженилась и уехала.          
               — Вышла замуж, — машинально поправила Катя. — А тётя Тамара?          
               Настя задумалась, котёнок пискнул.          
               — Тётя Тома не надевала белое платье.          
               — Но уехала?          
               Настя задумчиво кивнула.          
               — Её дядя увёз.          
               — Понятно.          
               Катя снова взяла Настю за руку, но уже не сердилась ни на слякоть, ни на предстоящую вынужденную работу, её грела приятная новость. Сестры Алексея уехали, а это значит, когда выйдет за него замуж, она станет в Большом доме полноправной хозяйкой. Старшие Антоновы пожилые и в принципе приятные люди. Бабу Васю за глаза называли прижимистой, но Катя считала её бережливой, а это хорошее свойство хорошей хозяйки. Очень полезно уметь перешивать шторы на платье и растягивать одну курицу на десять блюд.          
               Дед Витя, слава богу, слыл трудоголиком и большим любителем рыбалки, там и проводил свободное время. Их младший сын Михаил свил своё гнездо и жил отдельно по соседству. Что было одновременно и хорошо, и плохо. Большой дом достанется Алексею, не нужно будет уживаться с его сёстрами-перестарками, но придётся считаться с семьёй Михаила. Помогать Катя шла не только из добрых побуждений, но и с вполне конкретной целью — подружиться с Полиной. Ходили слухи, что к ней прислушивается Лёхач, и столуется он именно в доме младших Антоновых. Так что был шанс пальнуть сразу по двум зайцам: увидеть любимого вертихвоста и перетянуть Полину на свою сторону. Женская солидарность и желание пристроить ветреного деверя должны сыграть не последнюю роль.          
               Сама Полина в женской дружбе не нуждалась, да и подруг у неё не было и не могло быть. О её ревности по городу ходили слухи. Своего муженька она оберегала от любого женского внимания, изучала каждый волос на его одежде. Как-то даже Кате досталось за то, что она кружит вокруг драгоценного Миши. Катя призналась, что кружит, но не около Михаила, а около его старшего брата, и ревность поутихла. Общались они мало, в основном насчёт Насти, но, потеряв седьмого ребёнка, Полина перестала приходить в садик за дочкой, и виделись они теперь только на праздниках и собраниях.          
               С малышом приключилась какая-то тёмная история. Полина была уже на восьмом месяце и рожала не в первой, но сын, а это был мальчик, не выжил. Никто в окружении Кати не знал подробностей, а Лёхач не делился с чужими личным. Почти месяц Полина лежала в больнице, возвратилась печальная и молчаливая и стала брать заказы на шитье. Вот и заведующая доверила ей новогодние костюмы. И теперь танец снежинок оказался под угрозой.          
               Катя снова вернулась мыслями к Лёхачу. Может, сводить его к цыгану-сапожнику? Стукнувшись лбом об эту мысль, Катя резко остановилась. А вдруг он скажет, что они не пара? Нет, слишком рискованно. Несмотря на все Лёшины выкрутасы и порой обидное равнодушие, Катя его действительно любила и мечтала увидеть отцом своих детей. Двух, нет, лучше трёх, а может, и четырёх. Антоновы отличались плодовитостью, у них в роду встречались и двойни. После яблочной бормотухи и ласк Алексей как-то признался, что у него был брат-близнец, но умер, едва родился. В память о брате без имени осталась яблонька. Катя видела Живой сад цветущим и видела странные деревья, хотя не особенно верила в их волшебство. Втайне надеялась вытравить эту дурь из головы мужа, когда у неё на это будут официальные права.          
               В доме младших Антоновых их встретили тепло. Правда, случилась небольшая заминка в дверях. Полина удивилась:          
               — А Лёхач где? Он что, не встретил вас? — Увидев котёнка, она устало вздохнула: — А это что за чудо-юдо?          
               Катя не успела ответить, в дом следом за ней ввалился раскрасневшийся и взмыленный Алексей.          
               — Догнал!          
               Полина нахмурилась:          
               — Ты что, не забрал их?          
               Лёша открыл рот, но не успел сказать ни слова.          
               — Мы пешком пошли, — торопливо вмешалась Катя, — погода хороша, решили прогуляться. Я и забыла, что Алексей за нами приедет. Котёнка Настя подобрала. Я не смогла его отнять.          
               Настя вручила котёнка Лёхачу, разулась и убежала по коридору на кухню, а Катя застопорилась в прихожей, почувствовала, как Алексей погладит её по спине, а потом и немного ниже. Склонившись, он прошептал.          
               — Спасибо, Катюша. Ты настоящий друг. Я и правда забыл. Вообще из головы вылетело. — И уже громче добавил: — Отнесу Селёдке этого Рэмбо. Может, приголубит найдёныша, а может, сожрёт.          
               Алексей ушёл на кухню вслед за Настей, а Катя побрела за Полиной в зал. Семья Кати приехала в Славянск лет десять назад, и она никак не могла привыкнуть, что на Кубани большую комнату называют именно так — зал. Тоже мне парадная приёмная!          
               У Антоновых зал выглядел слишком просто для такого громкого названия. Мебель старая и разномастная, «стенки» с сервизами и книгами нет, только сервант, на вид — ровесник деда Вити. Что в коридоре, что в гостиной, да и в других комнатах на полу лежали ковры, коврики и дорожки, цветные, узорчатые с бахромой и без, некоторые самодельные и сильно потёртые. На стенах тоже висели цветастые пылесборники, правда, выглядели они ярче и любопытнее. Настоящим богатством можно было назвать разве что цветы: плетущиеся лианы, цветущие фиалки всех сортов и огромные, похожие на деревья, фикусы. Даже кактусов наблюдалась целая полка, от плоских до шарообразных. Судя по всему, сажали их во что придётся, на подоконниках и полу кучились вёдра, отбитая, отслужившая посуда, горшки и ополовиненный футбольный мяч. Если в детском саду требовалось озеленение, обращались за «рассадой» именно к Антоновым. Отщеплённые листья, обломанные веточки и «детки» из зелёного царства приживались легко и быстро.          
               Полина вернулась к швейной машинке и кивнула на кресло, усыпанное отрезами марли.          
               — Нужно подъюбники накрахмалить. Я сейчас закончу строчить, и займёмся ими, а пока пришей ленты.          
               Кате вручили заготовки будущих кофточек и усадили на диван. Тут же расположилась Вероника. Она старательно пришивала пуговицы, поглядывая на бормочущий телевизор, там шла очередная серия «Богатые тоже плачут», но звук приглушили до минимума, чтобы не мешал разговорам. Прямо на полу, втиснувшись между столом и тумбой, Арина разрисовывала обрывок обоев: ловко выводила алые буквы «С Новым годом, с новым счастьем!» Получалось красиво и ровно. Катя и сама бы лучше не сделала, а ведь Арине не так давно исполнилось десять. Девочку точно стоило отдать в художественную школу или хотя бы сводить к учителю рисования.          
               Чуть дальше за пределами цветастого ковра Филипп и Лёша давили скалкой стеклянные игрушки. Они смеялись и толкались плечами, но, увидев Катю, поздоровались чуть ли не хором.          
               У окна в шахматы играл муж Полины и дед Витя. Они синхронно кивнули Кате и снова погрузились в игру. Фигуры двигались медленно, надолго замирали на позициях. Игроки обсуждали политику, громко, эмоционально, но не ссорились. С их стороны то и дело долетали громкие фразы:          
               — Нету совхоза. Слопали. Вот увидишь, растащат сейчас все по закоулочкам, останутся одни бараки, яблони пустят на стулья. Тракторы первые умыкнут.          
               — И не такие потрясения трепали наши сады. В зиму, когда Тамара родилась, погибло восемьдесят тысяч деревьев. Выстояли. А когда в семьдесят шестом стали землянику выращивать по новой технологии, все говорили, дурью маемся, не на то упор делаем, и что в итоге? Лучшая клубника с кулак растёт у нас! Так что выживем, — уверено отбил дед Витя.          
               — Тут бы самим выжить.          
               Полина откусила нитку и неожиданно вмешалась в разговор:          
               — А может, так и лучше? Не придётся кормить голодные республики, наконец-то всё для страны будет. Наши дети увидят новый мир. Большой и открытый.          
               Михаил хмыкнул.          
               — Ну-ну. Вот ты, Поля, записалась на покупку стенки их трех секций, потому как на пять не хватало, а теперь три секции как пять стоят. И это всего за неделю. Большовский и растопыренный мир, говоришь? Дорого он нам обойдётся. Кого-то затопчут, кто-то поднимется.          
               Катя невольно перевела взгляд на Филиппа. Черных точно поднимутся, уже сейчас мастачат что-то, порождающее слухи и зависть. Судя по всему, так думала не только Катя, на Филиппа посмотрела и Полина.          
               Дед Витя передвинул ферзя и откинулся на спинку кресла:          
               — Зубы об нас обломают. Сад спас нас в голодомор тридцатых и кормил в военные годы.          
               Михаил явно не был настроен оптимистически и громкие лозунги своего отца воспринимал недоверчиво.          
               — Не дай Боже жить в интересное время.          
               Спорщики снова погрузились в игру, Катя продолжила шить. Получалось не так ловко, как у Полины, но будущие свёкры, кажется, оценили её старательность. Время от времени Катя поднимала взгляд и осматривала комнату. Обстановка небогатая, но уютно, пахнет по-особенному — яблоками и дрожжевым тестом.          
               Лёхач ещё не пришёл из кухни, но прибежала Настя, с наколотой на вилку котлетой. На неё тут же шикнула бабушка Вася:          
               — Не кусочничай. Нормально поешь. Лёхачу скажи, чтобы яйца не трогал, это на шарлотку.          
               Настя убежала, но почти сразу вернулась с тарелкой. Из горки макарон выглядывала надкусанная котлета и болотно-зелёный солёный огурец. Придерживая еду ладонью, Настя прошла вдоль стенки и села рядом с Филиппом. Он на секунду отвлёкся и потрепал её по макушке. Настя зажмурилась, как котёнок, и потянулась за его рукой. Придвинувшись вплотную, уткнулась лбом в его плечо и забыла про тарелку с ужином.          
               Катя перевела взгляд на Полину, потом на Михаила. Кажется, никто из них не видел в поведении младшей дочки ничего особенного, все занимались своими делами. Переговаривались, шутили и обсуждали новогодний стол и тайные места, где можно раздобыть консервированную горбушу для салата, мужчины постоянно возвращались к политике, а Катя шила, слушала и ждала Лёхача. В большой семье Антоновых она ощущала себя неловко и неудобно. Вроде бы вели себя вежливо, дружелюбно, но как-то настороженно и немного зажато. Будто что-то недоговаривали и нарочно просеивали шутки, как бывает, когда в доме посторонний человек. При этом чужак Черных явно вписывался в предновогоднюю мирную идиллию и ощущался её частью, а не пришлым гостем.          
               Филипп закончил бить игрушки, продемонстрировал блестящую россыпь. Полина кивнула.          
               — Достаточно, мельче не надо, Лёш, клейстер развёл?          
               — Даже намазал первую корону.          
               — Так чего ждёте? Посыпайте. Нужно ещё девять таких сделать.          
               Пока они украшали картонные заготовки, Настя доела макароны и отнесла тарелку. Вернулась снова к Филиппу и, обхватив руками за шею, повисла за его спиной, как рюкзак. Он не попытался её отогнать и не ругал за назойливость, мастерил короны, стараясь не задеть и не уронить. Настя болтала ногами, смеялась ему на ухо и с детской непосредственность выражала откровенную симпатию.          
               Катя заёрзала. Ей было и завидно, и неловко. Мелкая Настя не отлипала от Филиппа и не стеснялась этого. Антоновы, видимо, привыкли к её поведению настолько, что не видели в этом ничего предосудительного или необычного.          
               Швейная машинка перестала стрекотать, Полина вскинула юбку, и ткань тут же надулась парусом.          
               — Насть, иди мерить.          
               Все замерли в восхищённом ожидании, будто боялись, что наряд где-то не сойдётся или повиснет мешком. Белая юбка топорщилась расклешённым подолом и красиво облегала талию.          
               — Подъюбник накрахмалим, встанет колом.          
               Михаил оглядел дочку.          
               — Ну прям снежинище антарктическое! А ну-ка покрутись.          
               Настя послушно покрутилась.          
               Филип поднял сверкающую корону.          
               — Надевай.          
               — А дождик? — всполошилась Полина и кинулась искать в ворохе белой ткани серебристые ленточки.          
               Настя застыла напротив Филиппа. Пока он аккуратно надевал на её голову блестящую корону, не дышала и не двигалась, зачарованно смотрела прямо на него, будто он посвящал её в рыцари или надевал на палец кольцо. Когда он опустил руки, она медленно вышла на центр зала, боясь уронить некрепкий, пропахший клеем головной убор.          
               Дед Витя хмыкнул.          
               — Зачем вообще снежинкам короны?          
               — Красиво же, — восхищённо выдохнула Полина.          
               — Ага. Тебе геморрой. Их же десять штук нужно сделать.          
               — Осталось два костюма. Короны мальчишки почти сделали. — Она развернулась к Филиппу: — Кстати, тебе уже домой пора. Мама будет волноваться.          
               — А дождик?          
               — Катя пришьёт.          
               Катя кивнула. Пришьёт, куда она денется. Не так она себе представляла сегодняшний вечер. Лёхач исчез вместе с котёнком, а она засела тут в зале с иголками. Да у мелкой коронованной Настьки больше шансов заполучить жениха, чем у неё!          
               На следующий день танец снежинок произвёл фурор. Короны блестели, как драгоценные, а юбки топорщились параллельно полу. Катя хлопала в ладоши осторожно и негромко. Исколола накануне пальцы. Ну, хоть не зря старалась. На утренник пришёл Лёхач, он и привёз свежеиспечённые костюмы снежинок. Пока водили хоровод вокруг ёлки и фотографировались с дедом Морозом, Алексей заласкал Катю в подсобке среди пыльных декораций для Масленицы, в компании огромной заячьей головы из папье-маше.          
               И день можно было бы считать удачным, если бы в конце праздника Настю не увезли на скорой. Подобранный котёнок наградил её поносом и рвотой. В итоге Настя пролежала под капельницами все новогодние праздники. Катя чувствовала свою вину и ходила её навещать. Нужно было отобрать этого котёнка. Поплакала бы и успокоилась. В конце концов, Настя ребёнок, должна слушаться взрослых.          
               Дважды она сталкивалась в палате с Филиппом. В первый раз он принёс ароматные мандарины и монпансье, а во второй раз сплёл из капельницы золотую рыбку. С самодельной игрушкой Настя не расставалась ни на минуту и, судя по тому, как часто её целовала, вполне могла задержаться в больнице с какой-нибудь новой инфекцией.          
               За несколько дней до выписки Катя застала в палате Лёхача. Всю неделю он избегал общения, куда-то ездил, много курил и таинственно сверкал глазами. Катя не знала, что и думать. Может, нашёл себе новую любовь. А может, готовит ей предложение руки и сердца?          
               Погладив Настю по макушке, он кивнул на двери.          
               — Настюш, мы на пару минут выйдем.          
               — Хорошо. — Она тут же забралась на подоконник и подняла к стеклу рыбку. Затёртая и пожелтевшая, она светилась в лучах солнца подобно янтарю.          
               Алексей вывел Катю под козырёк у входа и сразу же закурил. Несколько минут они молчали, разглядывая блестящие сосульки. С ледяных пик то и дело срывались капли и вонзались в рыхлый снег.          
               Катя первая не выдержала тишины.          
               — На выходных в клубе дискотека. Давай сходим?          
               — Дискотека? Опять «Комбинация» и «Ласковый май». Нет уж, вырос я из ваших танцев.          
               Катя насупилась, «ваших» прозвучало намеренно обидно, с намёком на разницу в возрасте. Тридцатисемилетний Лёхач вёл себя порой как его племянник-подросток, а тут вдруг вспомнил, что он старше.          
               Сигаретный дым облаком застыл между ними. Катя закашлялась.          
               — Давай тогда вдвоём куда-нибудь сходим?          
               — Нет, Катюш. Я завтра уезжаю.          
               — Куда?          
               — В Москву.          
               Катя растерялась, глаза помимо воли наполнились слезами.          
               — Как? Зачем?          
               Он поцеловал её в лоб сухими пропахшими табаком губами.          
               — Надо. Там сейчас судьба страны решается. Всё там.          
               — А ты при чём?          
               — При всём. Я же десантник. Мы не умеем стоять в стороне.          
               — Бывший.          
               — Не бывает бывших десантников.          
               Катя затрясла головой. Никак не могла вникнуть, о чём толкует Алексей, но совершенно точно поняла, что замуж её не зовёт.          
               — Время неспокойное, а ты в самое пекло лезешь.          
               — Перемен требуют наши сердца… — пропел Алексей, изображая игру на гитаре.          
               — Что?          
               — Не что, а кто. — Он щёлкнул её по носу, едва не засыпав пеплом с тлеющей сигареты. — «Кино». Группа такая.          
               — Не знаю их.          
               — Ну вот, как с тобой любиться, если ты «Кино» не слушаешь. — Он щелчком отбросил окурок и обнял Катю за плечи. — Береги себя.          
               Она всхлипнула.          
               — Лёш, я тебя люблю. Может, не надо ехать?          
               — Надо, Федя, надо.          
               Катя, уже не сдерживаясь, разревелась. Уткнувшись носом в свитер Лёхача, оплакивала несбывшиеся мечты: неродившихся детей, не доставшийся ей Большой дом с садом, несостоявшиеся семейные вечера, на которых она будет чувствовать себя так же уютно, как Филипп.          
               Вечно Лёхач лезет туда, где кипят события и вершится история. Такие, как он, скорее в пекло полезут, чем в загс.
Перемен требуют наши сердца          
               Перемен требуют наши глаза.          
               В нашем смехе, и в наших слезах, и в пульсации вен          
               Перемен, мы ждём перемен.          
               Группа «Кино»          
               1991 год          
               Катя нервничала. До Нового года осталось всего четыре дня, а значит, праздник она встретит старой девой. Безобразие. Двадцать два года, она до сих пор не при муже. В следующем году придётся поднажать и сводить Лёхача в загс, желательно до мая. В мае нельзя жениться, примета плохая. Охомутать Антонова беременностью не получилось. Пришлось потом выкручиваться, придумывать выкидыш и самой же себе напоминать, что ей должно быть грустно и обидно и нельзя заниматься любовью. Лёхач сразу отдалился, пошёл искать доступное тело. Наверняка к Тоньке-шалаве ходил. То-то она цвела, как клумба.          
               Ох уж этот Лёхач. Вредный, гулящий бабник! Но такой любимый бабник… Может, сегодня именно он придёт забирать племянницу?          
               Катя нетерпеливо поглядывала на ворота детского сада. Всех детей разобрали. Кроме Насти. Почти всегда за ней приходили в числе последних, и это не единожды становилось поводом для недовольства заведующей. Все Антоновы перешли в школу и возвращались домой самостоятельно, в саду осталась только Настя. Её забирали то мама, то дядя, то папа — кому было по пути. Но чаще всего приходил старший брат с Филиппом Черных. За Настю было обидно, словно в многодетной семье для неё не осталось любви и внимания. Катя приглядывала за ней, старалась чаще обнимать и всегда втягивала в групповые игры. Только Настя вряд ли страдала от одиночества. Большую часть времени витала в облаках. Что-то напевала, пританцовывала и разглядывала разводы на линолеуме. В книгах и фильмах такие девочки всегда оказываются на вторых ролях и оттеняют яркость главных героинь. Когда-то Катя сама такой была — подружкой главной героини, а потому Настю она жалела, видя в ней в первую очередь маленькую себя — недолюбленную и недооценённую.          
               Настя сидела тихо, болтала ногами и разглядывала мелкие снежинки. Вытянув язык, лизнула мокрую варежку. Катя тут же возмутилась.          
               — Анастасия, нельзя есть снег!          
               Настя даже не вздрогнула, будто не услышала. Так, впрочем, и было. Чем больше повышали на неё голос, тем меньше было шансов получить реакцию. Крик она вообще не слышала и не воспринимала полную форму своего имени. Странная, не от мира сего, её часто приходилось окликать по три раза и поторапливать в обед, иначе суп в её тарелке остывал, а сладкие булки отбирали более расторопные ребята.          
               Катя снова повторила, но уже мягче:          
               — Не ешь снег. На него собаки писали.          
               Настя кивнула и, сложив руки на коленях, снова уставилась на дорогу. Примерная и беспроблемная девочка. Не верилось, что такая тихоня могла укусить подружку. Только на неприятной встрече с заведующей и мамой Ануш удалось узнать причину внезапной агрессии. Оказывается, Ануш обозвала Филиппа и всю семью Черных спекулянтами, явно повторила за взрослыми. Мечтательница Настя покусала свою подружку, распознав не столько в словах, сколько в интонации, оскорбление.          
               Алексей пришёл. Но другой. К сожалению, не её милый Лёхач, а Настин брат, как обычно, в компании Филиппа. Настя тут же вскочила пружинкой и кинулась навстречу, коротко обняла брата и сразу же переключилась на его друга. Обхватила за ноги — выше не доставала — и затихла. Филипп погладил её по мохнатой шапке, щёлкнул по заснеженному помпону.          
               — Привет, Настёна. Замёрзла?          
               Настя отрицательно замотала головой и тут же всунула в руку Филиппа мятую сладкую булку.          
               Катерина удивлённо вскинула брови: ах вот куда булки пропадают! Нужны они Филиппу! У них дома, небось, колбаса палками и рафинад ящиками.          
               Лёша поздоровался.          
               — Добрый вечер, Екатерина Михайловна.          
               — Почти добрый. Опять Настю поздно забираете. Мне тоже нужно домой. Стою, жду, мёрзну.          
               Филипп поднял Настю на руки, чмокнул в холодную щёку.          
               — Извините. Больше такого не повторится, — совершенно искренне, но не в первый раз сказал он.          
               Катя невольно улыбнулась. Вот шельмец! Ещё подросток, а уже как умело флиртует: улыбается и вешает лапшу на уши. Не зря его прозвали Французом. Француз и есть. Ален Делон, блин. Только глаза не голубые.          
               — Лёш. Напомни маме про костюмы для снежинок.          
               — Она помнит. Не успевает только.          
               — Как не успевает? Послезавтра Утренник!          
               Лёша молча развёл руками.          
               Катя от возмущения покраснела.          
               — Что же делать-то? — На секунду она замерла и тут же решительно выпалила: — Я завтра после работы приду. Помогу.          
               — Значит, завтра Настю не забирать? — тут же сориентировался Лёша.          
               — Пусть дядя Алексей нас на машине заберёт. Маму предупреди.          
               Лёхач недавно стал гордым обладателем подержанного жигулёнка, катал на нём своих друзей бывших десантников, громко слушал музыку и курил, выдувая клубы сизого дыма прямо в открытое боковое окно.          
               Пока они договаривались, Настя притоптала вокруг Филиппа рыхлый снег. Обходя его, держалась то за одну, то за другую руку и заглядывала в лицо.          
               Катя довела их до ворот и вышла на узкую дорожку тротуара, присыпанную песком.          
               — Поторопитесь. Быстро темнеет.          
               — До свидания, Екатерина Михайловна, у вас очень красивое пальто, — вдогонку крикнул Филипп.          
               Катя не ответила, но улыбнулась. Комплимент от подростка, да ещё такой бесхитростный, всё равно польстил. Лёхач тоже так умел: забалтывать и укладывать на лопатки даже таких отличниц и серьёзных девочек, как она.          
               На следующий день Лёхач не приехал. Кипя от гнева, Катя шла к дому Антоновых и тащила за руку Настю. Нервно дёргала и поторапливала:          
               — Горе ты луковое, не отставай!          
               Настя сопела и молча шлёпала по лужам, прижимая к себе котёнка. Подобрала его на повороте у магазина и, несмотря на угрозы Кати, не отдала и не положила обратно на холодные ступеньки. Прижала крепко и решительно насупилась.          
               Это был не первый и даже не второй раз, когда Настя подбирала уличных животных или прикармливала через забор бродячих собак. Лёхач рассказывал, что половина их кошачьего зоопарка — это приёмыши Насти. Чаще всего она тащила домой увечных: со сломанными хвостами, порванными ушами и перебитыми лапами. Вот и этот котёнок напоминал больше крысу, к тому же без глаза.          
               Дорогу к Производственной улице не расчистили, пришлось пробираться по тающему снегу. Больше всего от непогоды досталось дальним отделениям и их посёлкам: Степному и Садовому. Поля придавило ватным снегом, сады укутало метельной паутиной. Совхозный посёлок, в котором жили Антоновы и семья Кати, вплотную примыкал к Славянску-на Кубани. По факту был частью города, своеобразной границей являлась каменная арка с логотипом «Сад-Гиганта». Совхозный упирался в посёлок Прибрежный, названный так за близость к реке. Вода на Протоке промёрзла, но недостаточно глубоко, чтобы бесстрашно ходить по тонкому льду. За эту неделю трое школьников получили взбучку за то, что выбрались на хрусткую корку и едва не утонули. Катя не сомневалась, что там бродили и старшие Антоновы, но без последствий и без свидетелей. Вишневый посёлок первый отряхнулся от снега, солнце облизывало его крайние улицы и постепенно приближалось к остальным отделениям. Снег таял, ночью застывал в причудливых формах, а днём снова плавился.          
               Катя не любила такую слякотную зиму, скучала по долгоиграющему морозу и белым просторам. Сапоги промокли, нижний край хвалёного пальто покрылся грязными кляксами, шапка над влажной чёлкой скособочилась. Преодолев очередной подтаявший сугроб, Катя остановилась отдышаться. Настя пошла дальше, пришлось снова повышать голос:          
               — Ну куда ты прёшься⁈ Прямо в лужу. — Катя оглядела притихшую девочку и устыдилась своей несдержанности. — Прости. Неизвестно ещё, что там с костюмами. Может, до утра шить будем. И котёнок ещё этот, Вонючка. Заругают тебя за него.          
               Настя прижала его ещё сильнее и на всякий случай отвернулась.          
               — Пусть ругают.          
               — А тёти почему твоей маме не помогают?          
               — Тётя Лида поженилась и уехала.          
               — Вышла замуж, — машинально поправила Катя. — А тётя Тамара?          
               Настя задумалась, котёнок пискнул.          
               — Тётя Тома не надевала белое платье.          
               — Но уехала?          
               Настя задумчиво кивнула.          
               — Её дядя увёз.          
               — Понятно.          
               Катя снова взяла Настю за руку, но уже не сердилась ни на слякоть, ни на предстоящую вынужденную работу, её грела приятная новость. Сестры Алексея уехали, а это значит, когда выйдет за него замуж, она станет в Большом доме полноправной хозяйкой. Старшие Антоновы пожилые и в принципе приятные люди. Бабу Васю за глаза называли прижимистой, но Катя считала её бережливой, а это хорошее свойство хорошей хозяйки. Очень полезно уметь перешивать шторы на платье и растягивать одну курицу на десять блюд.          
               Дед Витя, слава богу, слыл трудоголиком и большим любителем рыбалки, там и проводил свободное время. Их младший сын Михаил свил своё гнездо и жил отдельно по соседству. Что было одновременно и хорошо, и плохо. Большой дом достанется Алексею, не нужно будет уживаться с его сёстрами-перестарками, но придётся считаться с семьёй Михаила. Помогать Катя шла не только из добрых побуждений, но и с вполне конкретной целью — подружиться с Полиной. Ходили слухи, что к ней прислушивается Лёхач, и столуется он именно в доме младших Антоновых. Так что был шанс пальнуть сразу по двум зайцам: увидеть любимого вертихвоста и перетянуть Полину на свою сторону. Женская солидарность и желание пристроить ветреного деверя должны сыграть не последнюю роль.          
               Сама Полина в женской дружбе не нуждалась, да и подруг у неё не было и не могло быть. О её ревности по городу ходили слухи. Своего муженька она оберегала от любого женского внимания, изучала каждый волос на его одежде. Как-то даже Кате досталось за то, что она кружит вокруг драгоценного Миши. Катя призналась, что кружит, но не около Михаила, а около его старшего брата, и ревность поутихла. Общались они мало, в основном насчёт Насти, но, потеряв седьмого ребёнка, Полина перестала приходить в садик за дочкой, и виделись они теперь только на праздниках и собраниях.          
               С малышом приключилась какая-то тёмная история. Полина была уже на восьмом месяце и рожала не в первой, но сын, а это был мальчик, не выжил. Никто в окружении Кати не знал подробностей, а Лёхач не делился с чужими личным. Почти месяц Полина лежала в больнице, возвратилась печальная и молчаливая и стала брать заказы на шитье. Вот и заведующая доверила ей новогодние костюмы. И теперь танец снежинок оказался под угрозой.          
               Катя снова вернулась мыслями к Лёхачу. Может, сводить его к цыгану-сапожнику? Стукнувшись лбом об эту мысль, Катя резко остановилась. А вдруг он скажет, что они не пара? Нет, слишком рискованно. Несмотря на все Лёшины выкрутасы и порой обидное равнодушие, Катя его действительно любила и мечтала увидеть отцом своих детей. Двух, нет, лучше трёх, а может, и четырёх. Антоновы отличались плодовитостью, у них в роду встречались и двойни. После яблочной бормотухи и ласк Алексей как-то признался, что у него был брат-близнец, но умер, едва родился. В память о брате без имени осталась яблонька. Катя видела Живой сад цветущим и видела странные деревья, хотя не особенно верила в их волшебство. Втайне надеялась вытравить эту дурь из головы мужа, когда у неё на это будут официальные права.          
               В доме младших Антоновых их встретили тепло. Правда, случилась небольшая заминка в дверях. Полина удивилась:          
               — А Лёхач где? Он что, не встретил вас? — Увидев котёнка, она устало вздохнула: — А это что за чудо-юдо?          
               Катя не успела ответить, в дом следом за ней ввалился раскрасневшийся и взмыленный Алексей.          
               — Догнал!          
               Полина нахмурилась:          
               — Ты что, не забрал их?          
               Лёша открыл рот, но не успел сказать ни слова.          
               — Мы пешком пошли, — торопливо вмешалась Катя, — погода хороша, решили прогуляться. Я и забыла, что Алексей за нами приедет. Котёнка Настя подобрала. Я не смогла его отнять.          
               Настя вручила котёнка Лёхачу, разулась и убежала по коридору на кухню, а Катя застопорилась в прихожей, почувствовала, как Алексей погладит её по спине, а потом и немного ниже. Склонившись, он прошептал.          
               — Спасибо, Катюша. Ты настоящий друг. Я и правда забыл. Вообще из головы вылетело. — И уже громче добавил: — Отнесу Селёдке этого Рэмбо. Может, приголубит найдёныша, а может, сожрёт.          
               Алексей ушёл на кухню вслед за Настей, а Катя побрела за Полиной в зал. Семья Кати приехала в Славянск лет десять назад, и она никак не могла привыкнуть, что на Кубани большую комнату называют именно так — зал. Тоже мне парадная приёмная!          
               У Антоновых зал выглядел слишком просто для такого громкого названия. Мебель старая и разномастная, «стенки» с сервизами и книгами нет, только сервант, на вид — ровесник деда Вити. Что в коридоре, что в гостиной, да и в других комнатах на полу лежали ковры, коврики и дорожки, цветные, узорчатые с бахромой и без, некоторые самодельные и сильно потёртые. На стенах тоже висели цветастые пылесборники, правда, выглядели они ярче и любопытнее. Настоящим богатством можно было назвать разве что цветы: плетущиеся лианы, цветущие фиалки всех сортов и огромные, похожие на деревья, фикусы. Даже кактусов наблюдалась целая полка, от плоских до шарообразных. Судя по всему, сажали их во что придётся, на подоконниках и полу кучились вёдра, отбитая, отслужившая посуда, горшки и ополовиненный футбольный мяч. Если в детском саду требовалось озеленение, обращались за «рассадой» именно к Антоновым. Отщеплённые листья, обломанные веточки и «детки» из зелёного царства приживались легко и быстро.          
               Полина вернулась к швейной машинке и кивнула на кресло, усыпанное отрезами марли.          
               — Нужно подъюбники накрахмалить. Я сейчас закончу строчить, и займёмся ими, а пока пришей ленты.          
               Кате вручили заготовки будущих кофточек и усадили на диван. Тут же расположилась Вероника. Она старательно пришивала пуговицы, поглядывая на бормочущий телевизор, там шла очередная серия «Богатые тоже плачут», но звук приглушили до минимума, чтобы не мешал разговорам. Прямо на полу, втиснувшись между столом и тумбой, Арина разрисовывала обрывок обоев: ловко выводила алые буквы «С Новым годом, с новым счастьем!» Получалось красиво и ровно. Катя и сама бы лучше не сделала, а ведь Арине не так давно исполнилось десять. Девочку точно стоило отдать в художественную школу или хотя бы сводить к учителю рисования.          
               Чуть дальше за пределами цветастого ковра Филипп и Лёша давили скалкой стеклянные игрушки. Они смеялись и толкались плечами, но, увидев Катю, поздоровались чуть ли не хором.          
               У окна в шахматы играл муж Полины и дед Витя. Они синхронно кивнули Кате и снова погрузились в игру. Фигуры двигались медленно, надолго замирали на позициях. Игроки обсуждали политику, громко, эмоционально, но не ссорились. С их стороны то и дело долетали громкие фразы:          
               — Нету совхоза. Слопали. Вот увидишь, растащат сейчас все по закоулочкам, останутся одни бараки, яблони пустят на стулья. Тракторы первые умыкнут.          
               — И не такие потрясения трепали наши сады. В зиму, когда Тамара родилась, погибло восемьдесят тысяч деревьев. Выстояли. А когда в семьдесят шестом стали землянику выращивать по новой технологии, все говорили, дурью маемся, не на то упор делаем, и что в итоге? Лучшая клубника с кулак растёт у нас! Так что выживем, — уверено отбил дед Витя.          
               — Тут бы самим выжить.          
               Полина откусила нитку и неожиданно вмешалась в разговор:          
               — А может, так и лучше? Не придётся кормить голодные республики, наконец-то всё для страны будет. Наши дети увидят новый мир. Большой и открытый.          
               Михаил хмыкнул.          
               — Ну-ну. Вот ты, Поля, записалась на покупку стенки их трех секций, потому как на пять не хватало, а теперь три секции как пять стоят. И это всего за неделю. Большовский и растопыренный мир, говоришь? Дорого он нам обойдётся. Кого-то затопчут, кто-то поднимется.          
               Катя невольно перевела взгляд на Филиппа. Черных точно поднимутся, уже сейчас мастачат что-то, порождающее слухи и зависть. Судя по всему, так думала не только Катя, на Филиппа посмотрела и Полина.          
               Дед Витя передвинул ферзя и откинулся на спинку кресла:          
               — Зубы об нас обломают. Сад спас нас в голодомор тридцатых и кормил в военные годы.          
               Михаил явно не был настроен оптимистически и громкие лозунги своего отца воспринимал недоверчиво.          
               — Не дай Боже жить в интересное время.          
               Спорщики снова погрузились в игру, Катя продолжила шить. Получалось не так ловко, как у Полины, но будущие свёкры, кажется, оценили её старательность. Время от времени Катя поднимала взгляд и осматривала комнату. Обстановка небогатая, но уютно, пахнет по-особенному — яблоками и дрожжевым тестом.          
               Лёхач ещё не пришёл из кухни, но прибежала Настя, с наколотой на вилку котлетой. На неё тут же шикнула бабушка Вася:          
               — Не кусочничай. Нормально поешь. Лёхачу скажи, чтобы яйца не трогал, это на шарлотку.          
               Настя убежала, но почти сразу вернулась с тарелкой. Из горки макарон выглядывала надкусанная котлета и болотно-зелёный солёный огурец. Придерживая еду ладонью, Настя прошла вдоль стенки и села рядом с Филиппом. Он на секунду отвлёкся и потрепал её по макушке. Настя зажмурилась, как котёнок, и потянулась за его рукой. Придвинувшись вплотную, уткнулась лбом в его плечо и забыла про тарелку с ужином.          
               Катя перевела взгляд на Полину, потом на Михаила. Кажется, никто из них не видел в поведении младшей дочки ничего особенного, все занимались своими делами. Переговаривались, шутили и обсуждали новогодний стол и тайные места, где можно раздобыть консервированную горбушу для салата, мужчины постоянно возвращались к политике, а Катя шила, слушала и ждала Лёхача. В большой семье Антоновых она ощущала себя неловко и неудобно. Вроде бы вели себя вежливо, дружелюбно, но как-то настороженно и немного зажато. Будто что-то недоговаривали и нарочно просеивали шутки, как бывает, когда в доме посторонний человек. При этом чужак Черных явно вписывался в предновогоднюю мирную идиллию и ощущался её частью, а не пришлым гостем.          
               Филипп закончил бить игрушки, продемонстрировал блестящую россыпь. Полина кивнула.          
               — Достаточно, мельче не надо, Лёш, клейстер развёл?          
               — Даже намазал первую корону.          
               — Так чего ждёте? Посыпайте. Нужно ещё девять таких сделать.          
               Пока они украшали картонные заготовки, Настя доела макароны и отнесла тарелку. Вернулась снова к Филиппу и, обхватив руками за шею, повисла за его спиной, как рюкзак. Он не попытался её отогнать и не ругал за назойливость, мастерил короны, стараясь не задеть и не уронить. Настя болтала ногами, смеялась ему на ухо и с детской непосредственность выражала откровенную симпатию.          
               Катя заёрзала. Ей было и завидно, и неловко. Мелкая Настя не отлипала от Филиппа и не стеснялась этого. Антоновы, видимо, привыкли к её поведению настолько, что не видели в этом ничего предосудительного или необычного.          
               Швейная машинка перестала стрекотать, Полина вскинула юбку, и ткань тут же надулась парусом.          
               — Насть, иди мерить.          
               Все замерли в восхищённом ожидании, будто боялись, что наряд где-то не сойдётся или повиснет мешком. Белая юбка топорщилась расклешённым подолом и красиво облегала талию.          
               — Подъюбник накрахмалим, встанет колом.          
               Михаил оглядел дочку.          
               — Ну прям снежинище антарктическое! А ну-ка покрутись.          
               Настя послушно покрутилась.          
               Филип поднял сверкающую корону.          
               — Надевай.          
               — А дождик? — всполошилась Полина и кинулась искать в ворохе белой ткани серебристые ленточки.          
               Настя застыла напротив Филиппа. Пока он аккуратно надевал на её голову блестящую корону, не дышала и не двигалась, зачарованно смотрела прямо на него, будто он посвящал её в рыцари или надевал на палец кольцо. Когда он опустил руки, она медленно вышла на центр зала, боясь уронить некрепкий, пропахший клеем головной убор.          
               Дед Витя хмыкнул.          
               — Зачем вообще снежинкам короны?          
               — Красиво же, — восхищённо выдохнула Полина.          
               — Ага. Тебе геморрой. Их же десять штук нужно сделать.          
               — Осталось два костюма. Короны мальчишки почти сделали. — Она развернулась к Филиппу: — Кстати, тебе уже домой пора. Мама будет волноваться.          
               — А дождик?          
               — Катя пришьёт.          
               Катя кивнула. Пришьёт, куда она денется. Не так она себе представляла сегодняшний вечер. Лёхач исчез вместе с котёнком, а она засела тут в зале с иголками. Да у мелкой коронованной Настьки больше шансов заполучить жениха, чем у неё!          
               На следующий день танец снежинок произвёл фурор. Короны блестели, как драгоценные, а юбки топорщились параллельно полу. Катя хлопала в ладоши осторожно и негромко. Исколола накануне пальцы. Ну, хоть не зря старалась. На утренник пришёл Лёхач, он и привёз свежеиспечённые костюмы снежинок. Пока водили хоровод вокруг ёлки и фотографировались с дедом Морозом, Алексей заласкал Катю в подсобке среди пыльных декораций для Масленицы, в компании огромной заячьей головы из папье-маше.          
               И день можно было бы считать удачным, если бы в конце праздника Настю не увезли на скорой. Подобранный котёнок наградил её поносом и рвотой. В итоге Настя пролежала под капельницами все новогодние праздники. Катя чувствовала свою вину и ходила её навещать. Нужно было отобрать этого котёнка. Поплакала бы и успокоилась. В конце концов, Настя ребёнок, должна слушаться взрослых.          
               Дважды она сталкивалась в палате с Филиппом. В первый раз он принёс ароматные мандарины и монпансье, а во второй раз сплёл из капельницы золотую рыбку. С самодельной игрушкой Настя не расставалась ни на минуту и, судя по тому, как часто её целовала, вполне могла задержаться в больнице с какой-нибудь новой инфекцией.          
               За несколько дней до выписки Катя застала в палате Лёхача. Всю неделю он избегал общения, куда-то ездил, много курил и таинственно сверкал глазами. Катя не знала, что и думать. Может, нашёл себе новую любовь. А может, готовит ей предложение руки и сердца?          
               Погладив Настю по макушке, он кивнул на двери.          
               — Настюш, мы на пару минут выйдем.          
               — Хорошо. — Она тут же забралась на подоконник и подняла к стеклу рыбку. Затёртая и пожелтевшая, она светилась в лучах солнца подобно янтарю.          
               Алексей вывел Катю под козырёк у входа и сразу же закурил. Несколько минут они молчали, разглядывая блестящие сосульки. С ледяных пик то и дело срывались капли и вонзались в рыхлый снег.          
               Катя первая не выдержала тишины.          
               — На выходных в клубе дискотека. Давай сходим?          
               — Дискотека? Опять «Комбинация» и «Ласковый май». Нет уж, вырос я из ваших танцев.          
               Катя насупилась, «ваших» прозвучало намеренно обидно, с намёком на разницу в возрасте. Тридцатисемилетний Лёхач вёл себя порой как его племянник-подросток, а тут вдруг вспомнил, что он старше.          
               Сигаретный дым облаком застыл между ними. Катя закашлялась.          
               — Давай тогда вдвоём куда-нибудь сходим?          
               — Нет, Катюш. Я завтра уезжаю.          
               — Куда?          
               — В Москву.          
               Катя растерялась, глаза помимо воли наполнились слезами.          
               — Как? Зачем?          
               Он поцеловал её в лоб сухими пропахшими табаком губами.          
               — Надо. Там сейчас судьба страны решается. Всё там.          
               — А ты при чём?          
               — При всём. Я же десантник. Мы не умеем стоять в стороне.          
               — Бывший.          
               — Не бывает бывших десантников.          
               Катя затрясла головой. Никак не могла вникнуть, о чём толкует Алексей, но совершенно точно поняла, что замуж её не зовёт.          
               — Время неспокойное, а ты в самое пекло лезешь.          
               — Перемен требуют наши сердца… — пропел Алексей, изображая игру на гитаре.          
               — Что?          
               — Не что, а кто. — Он щёлкнул её по носу, едва не засыпав пеплом с тлеющей сигареты. — «Кино». Группа такая.          
               — Не знаю их.          
               — Ну вот, как с тобой любиться, если ты «Кино» не слушаешь. — Он щелчком отбросил окурок и обнял Катю за плечи. — Береги себя.          
               Она всхлипнула.          
               — Лёш, я тебя люблю. Может, не надо ехать?          
               — Надо, Федя, надо.          
               Катя, уже не сдерживаясь, разревелась. Уткнувшись носом в свитер Лёхача, оплакивала несбывшиеся мечты: неродившихся детей, не доставшийся ей Большой дом с садом, несостоявшиеся семейные вечера, на которых она будет чувствовать себя так же уютно, как Филипп.          
               Вечно Лёхач лезет туда, где кипят события и вершится история. Такие, как он, скорее в пекло полезут, чем в загс.
Перемен требуют наши сердца
Перемен требуют наши глаза.
В нашем смехе, и в наших слезах, и в пульсации вен
Перемен, мы ждём перемен.
Группа «Кино»
1991 год
Катя нервничала. До Нового года осталось всего четыре дня, а значит, праздник она встретит старой девой. Безобразие. Двадцать два года, она до сих пор не при муже. В следующем году придётся поднажать и сводить Лёхача в загс, желательно до мая. В мае нельзя жениться, примета плохая. Охомутать Антонова беременностью не получилось. Пришлось потом выкручиваться, придумывать выкидыш и самой же себе напоминать, что ей должно быть грустно и обидно и нельзя заниматься любовью. Лёхач сразу отдалился, пошёл искать доступное тело. Наверняка к Тоньке-шалаве ходил. То-то она цвела, как клумба.
Ох уж этот Лёхач. Вредный, гулящий бабник! Но такой любимый бабник… Может, сегодня именно он придёт забирать племянницу?
Катя нетерпеливо поглядывала на ворота детского сада. Всех детей разобрали. Кроме Насти. Почти всегда за ней приходили в числе последних, и это не единожды становилось поводом для недовольства заведующей. Все Антоновы перешли в школу и возвращались домой самостоятельно, в саду осталась только Настя. Её забирали то мама, то дядя, то папа — кому было по пути. Но чаще всего приходил старший брат с Филиппом Черных. За Настю было обидно, словно в многодетной семье для неё не осталось любви и внимания. Катя приглядывала за ней, старалась чаще обнимать и всегда втягивала в групповые игры. Только Настя вряд ли страдала от одиночества. Большую часть времени витала в облаках. Что-то напевала, пританцовывала и разглядывала разводы на линолеуме. В книгах и фильмах такие девочки всегда оказываются на вторых ролях и оттеняют яркость главных героинь. Когда-то Катя сама такой была — подружкой главной героини, а потому Настю она жалела, видя в ней в первую очередь маленькую себя — недолюбленную и недооценённую.
Настя сидела тихо, болтала ногами и разглядывала мелкие снежинки. Вытянув язык, лизнула мокрую варежку. Катя тут же возмутилась.
— Анастасия, нельзя есть снег!
Настя даже не вздрогнула, будто не услышала. Так, впрочем, и было. Чем больше повышали на неё голос, тем меньше было шансов получить реакцию. Крик она вообще не слышала и не воспринимала полную форму своего имени. Странная, не от мира сего, её часто приходилось окликать по три раза и поторапливать в обед, иначе суп в её тарелке остывал, а сладкие булки отбирали более расторопные ребята.
Катя снова повторила, но уже мягче:
— Не ешь снег. На него собаки писали.
Настя кивнула и, сложив руки на коленях, снова уставилась на дорогу. Примерная и беспроблемная девочка. Не верилось, что такая тихоня могла укусить подружку. Только на неприятной встрече с заведующей и мамой Ануш удалось узнать причину внезапной агрессии. Оказывается, Ануш обозвала Филиппа и всю семью Черных спекулянтами, явно повторила за взрослыми. Мечтательница Настя покусала свою подружку, распознав не столько в словах, сколько в интонации, оскорбление.
Алексей пришёл. Но другой. К сожалению, не её милый Лёхач, а Настин брат, как обычно, в компании Филиппа. Настя тут же вскочила пружинкой и кинулась навстречу, коротко обняла брата и сразу же переключилась на его друга. Обхватила за ноги — выше не доставала — и затихла. Филипп погладил её по мохнатой шапке, щёлкнул по заснеженному помпону.
— Привет, Настёна. Замёрзла?
Настя отрицательно замотала головой и тут же всунула в руку Филиппа мятую сладкую булку.
Катерина удивлённо вскинула брови: ах вот куда булки пропадают! Нужны они Филиппу! У них дома, небось, колбаса палками и рафинад ящиками.
Лёша поздоровался.
— Добрый вечер, Екатерина Михайловна.
— Почти добрый. Опять Настю поздно забираете. Мне тоже нужно домой. Стою, жду, мёрзну.
Филипп поднял Настю на руки, чмокнул в холодную щёку.
— Извините. Больше такого не повторится, — совершенно искренне, но не в первый раз сказал он.
Катя невольно улыбнулась. Вот шельмец! Ещё подросток, а уже как умело флиртует: улыбается и вешает лапшу на уши. Не зря его прозвали Французом. Француз и есть. Ален Делон, блин. Только глаза не голубые.
— Лёш. Напомни маме про костюмы для снежинок.
— Она помнит. Не успевает только.
— Как не успевает? Послезавтра Утренник!
Лёша молча развёл руками.
Катя от возмущения покраснела.
— Что же делать-то? — На секунду она замерла и тут же решительно выпалила: — Я завтра после работы приду. Помогу.
— Значит, завтра Настю не забирать? — тут же сориентировался Лёша.
— Пусть дядя Алексей нас на машине заберёт. Маму предупреди.
Лёхач недавно стал гордым обладателем подержанного жигулёнка, катал на нём своих друзей бывших десантников, громко слушал музыку и курил, выдувая клубы сизого дыма прямо в открытое боковое окно.
Пока они договаривались, Настя притоптала вокруг Филиппа рыхлый снег. Обходя его, держалась то за одну, то за другую руку и заглядывала в лицо.
Катя довела их до ворот и вышла на узкую дорожку тротуара, присыпанную песком.
— Поторопитесь. Быстро темнеет.
— До свидания, Екатерина Михайловна, у вас очень красивое пальто, — вдогонку крикнул Филипп.
Катя не ответила, но улыбнулась. Комплимент от подростка, да ещё такой бесхитростный, всё равно польстил. Лёхач тоже так умел: забалтывать и укладывать на лопатки даже таких отличниц и серьёзных девочек, как она.
На следующий день Лёхач не приехал. Кипя от гнева, Катя шла к дому Антоновых и тащила за руку Настю. Нервно дёргала и поторапливала:
— Горе ты луковое, не отставай!
Настя сопела и молча шлёпала по лужам, прижимая к себе котёнка. Подобрала его на повороте у магазина и, несмотря на угрозы Кати, не отдала и не положила обратно на холодные ступеньки. Прижала крепко и решительно насупилась.
Это был не первый и даже не второй раз, когда Настя подбирала уличных животных или прикармливала через забор бродячих собак. Лёхач рассказывал, что половина их кошачьего зоопарка — это приёмыши Насти. Чаще всего она тащила домой увечных: со сломанными хвостами, порванными ушами и перебитыми лапами. Вот и этот котёнок напоминал больше крысу, к тому же без глаза.
Дорогу к Производственной улице не расчистили, пришлось пробираться по тающему снегу. Больше всего от непогоды досталось дальним отделениям и их посёлкам: Степному и Садовому. Поля придавило ватным снегом, сады укутало метельной паутиной. Совхозный посёлок, в котором жили Антоновы и семья Кати, вплотную примыкал к Славянску-на Кубани. По факту был частью города, своеобразной границей являлась каменная арка с логотипом «Сад-Гиганта». Совхозный упирался в посёлок Прибрежный, названный так за близость к реке. Вода на Протоке промёрзла, но недостаточно глубоко, чтобы бесстрашно ходить по тонкому льду. За эту неделю трое школьников получили взбучку за то, что выбрались на хрусткую корку и едва не утонули. Катя не сомневалась, что там бродили и старшие Антоновы, но без последствий и без свидетелей. Вишневый посёлок первый отряхнулся от снега, солнце облизывало его крайние улицы и постепенно приближалось к остальным отделениям. Снег таял, ночью застывал в причудливых формах, а днём снова плавился.
Катя не любила такую слякотную зиму, скучала по долгоиграющему морозу и белым просторам. Сапоги промокли, нижний край хвалёного пальто покрылся грязными кляксами, шапка над влажной чёлкой скособочилась. Преодолев очередной подтаявший сугроб, Катя остановилась отдышаться. Настя пошла дальше, пришлось снова повышать голос:
— Ну куда ты прёшься⁈ Прямо в лужу. — Катя оглядела притихшую девочку и устыдилась своей несдержанности. — Прости. Неизвестно ещё, что там с костюмами. Может, до утра шить будем. И котёнок ещё этот, Вонючка. Заругают тебя за него.
Настя прижала его ещё сильнее и на всякий случай отвернулась.
— Пусть ругают.
— А тёти почему твоей маме не помогают?
— Тётя Лида поженилась и уехала.
— Вышла замуж, — машинально поправила Катя. — А тётя Тамара?
Настя задумалась, котёнок пискнул.
— Тётя Тома не надевала белое платье.
— Но уехала?
Настя задумчиво кивнула.
— Её дядя увёз.
— Понятно.
Катя снова взяла Настю за руку, но уже не сердилась ни на слякоть, ни на предстоящую вынужденную работу, её грела приятная новость. Сестры Алексея уехали, а это значит, когда выйдет за него замуж, она станет в Большом доме полноправной хозяйкой. Старшие Антоновы пожилые и в принципе приятные люди. Бабу Васю за глаза называли прижимистой, но Катя считала её бережливой, а это хорошее свойство хорошей хозяйки. Очень полезно уметь перешивать шторы на платье и растягивать одну курицу на десять блюд.
Дед Витя, слава богу, слыл трудоголиком и большим любителем рыбалки, там и проводил свободное время. Их младший сын Михаил свил своё гнездо и жил отдельно по соседству. Что было одновременно и хорошо, и плохо. Большой дом достанется Алексею, не нужно будет уживаться с его сёстрами-перестарками, но придётся считаться с семьёй Михаила. Помогать Катя шла не только из добрых побуждений, но и с вполне конкретной целью — подружиться с Полиной. Ходили слухи, что к ней прислушивается Лёхач, и столуется он именно в доме младших Антоновых. Так что был шанс пальнуть сразу по двум зайцам: увидеть любимого вертихвоста и перетянуть Полину на свою сторону. Женская солидарность и желание пристроить ветреного деверя должны сыграть не последнюю роль.
Сама Полина в женской дружбе не нуждалась, да и подруг у неё не было и не могло быть. О её ревности по городу ходили слухи. Своего муженька она оберегала от любого женского внимания, изучала каждый волос на его одежде. Как-то даже Кате досталось за то, что она кружит вокруг драгоценного Миши. Катя призналась, что кружит, но не около Михаила, а около его старшего брата, и ревность поутихла. Общались они мало, в основном насчёт Насти, но, потеряв седьмого ребёнка, Полина перестала приходить в садик за дочкой, и виделись они теперь только на праздниках и собраниях.
С малышом приключилась какая-то тёмная история. Полина была уже на восьмом месяце и рожала не в первой, но сын, а это был мальчик, не выжил. Никто в окружении Кати не знал подробностей, а Лёхач не делился с чужими личным. Почти месяц Полина лежала в больнице, возвратилась печальная и молчаливая и стала брать заказы на шитье. Вот и заведующая доверила ей новогодние костюмы. И теперь танец снежинок оказался под угрозой.
Катя снова вернулась мыслями к Лёхачу. Может, сводить его к цыгану-сапожнику? Стукнувшись лбом об эту мысль, Катя резко остановилась. А вдруг он скажет, что они не пара? Нет, слишком рискованно. Несмотря на все Лёшины выкрутасы и порой обидное равнодушие, Катя его действительно любила и мечтала увидеть отцом своих детей. Двух, нет, лучше трёх, а может, и четырёх. Антоновы отличались плодовитостью, у них в роду встречались и двойни. После яблочной бормотухи и ласк Алексей как-то признался, что у него был брат-близнец, но умер, едва родился. В память о брате без имени осталась яблонька. Катя видела Живой сад цветущим и видела странные деревья, хотя не особенно верила в их волшебство. Втайне надеялась вытравить эту дурь из головы мужа, когда у неё на это будут официальные права.
В доме младших Антоновых их встретили тепло. Правда, случилась небольшая заминка в дверях. Полина удивилась:
— А Лёхач где? Он что, не встретил вас? — Увидев котёнка, она устало вздохнула: — А это что за чудо-юдо?
Катя не успела ответить, в дом следом за ней ввалился раскрасневшийся и взмыленный Алексей.
— Догнал!
Полина нахмурилась:
— Ты что, не забрал их?
Лёша открыл рот, но не успел сказать ни слова.
— Мы пешком пошли, — торопливо вмешалась Катя, — погода хороша, решили прогуляться. Я и забыла, что Алексей за нами приедет. Котёнка Настя подобрала. Я не смогла его отнять.
Настя вручила котёнка Лёхачу, разулась и убежала по коридору на кухню, а Катя застопорилась в прихожей, почувствовала, как Алексей погладит её по спине, а потом и немного ниже. Склонившись, он прошептал.
— Спасибо, Катюша. Ты настоящий друг. Я и правда забыл. Вообще из головы вылетело. — И уже громче добавил: — Отнесу Селёдке этого Рэмбо. Может, приголубит найдёныша, а может, сожрёт.
Алексей ушёл на кухню вслед за Настей, а Катя побрела за Полиной в зал. Семья Кати приехала в Славянск лет десять назад, и она никак не могла привыкнуть, что на Кубани большую комнату называют именно так — зал. Тоже мне парадная приёмная!
У Антоновых зал выглядел слишком просто для такого громкого названия. Мебель старая и разномастная, «стенки» с сервизами и книгами нет, только сервант, на вид — ровесник деда Вити. Что в коридоре, что в гостиной, да и в других комнатах на полу лежали ковры, коврики и дорожки, цветные, узорчатые с бахромой и без, некоторые самодельные и сильно потёртые. На стенах тоже висели цветастые пылесборники, правда, выглядели они ярче и любопытнее. Настоящим богатством можно было назвать разве что цветы: плетущиеся лианы, цветущие фиалки всех сортов и огромные, похожие на деревья, фикусы. Даже кактусов наблюдалась целая полка, от плоских до шарообразных. Судя по всему, сажали их во что придётся, на подоконниках и полу кучились вёдра, отбитая, отслужившая посуда, горшки и ополовиненный футбольный мяч. Если в детском саду требовалось озеленение, обращались за «рассадой» именно к Антоновым. Отщеплённые листья, обломанные веточки и «детки» из зелёного царства приживались легко и быстро.
Полина вернулась к швейной машинке и кивнула на кресло, усыпанное отрезами марли.
— Нужно подъюбники накрахмалить. Я сейчас закончу строчить, и займёмся ими, а пока пришей ленты.
Кате вручили заготовки будущих кофточек и усадили на диван. Тут же расположилась Вероника. Она старательно пришивала пуговицы, поглядывая на бормочущий телевизор, там шла очередная серия «Богатые тоже плачут», но звук приглушили до минимума, чтобы не мешал разговорам. Прямо на полу, втиснувшись между столом и тумбой, Арина разрисовывала обрывок обоев: ловко выводила алые буквы «С Новым годом, с новым счастьем!» Получалось красиво и ровно. Катя и сама бы лучше не сделала, а ведь Арине не так давно исполнилось десять. Девочку точно стоило отдать в художественную школу или хотя бы сводить к учителю рисования.
Чуть дальше за пределами цветастого ковра Филипп и Лёша давили скалкой стеклянные игрушки. Они смеялись и толкались плечами, но, увидев Катю, поздоровались чуть ли не хором.
У окна в шахматы играл муж Полины и дед Витя. Они синхронно кивнули Кате и снова погрузились в игру. Фигуры двигались медленно, надолго замирали на позициях. Игроки обсуждали политику, громко, эмоционально, но не ссорились. С их стороны то и дело долетали громкие фразы:
— Нету совхоза. Слопали. Вот увидишь, растащат сейчас все по закоулочкам, останутся одни бараки, яблони пустят на стулья. Тракторы первые умыкнут.
— И не такие потрясения трепали наши сады. В зиму, когда Тамара родилась, погибло восемьдесят тысяч деревьев. Выстояли. А когда в семьдесят шестом стали землянику выращивать по новой технологии, все говорили, дурью маемся, не на то упор делаем, и что в итоге? Лучшая клубника с кулак растёт у нас! Так что выживем, — уверено отбил дед Витя.
— Тут бы самим выжить.
Полина откусила нитку и неожиданно вмешалась в разговор:
— А может, так и лучше? Не придётся кормить голодные республики, наконец-то всё для страны будет. Наши дети увидят новый мир. Большой и открытый.
Михаил хмыкнул.
— Ну-ну. Вот ты, Поля, записалась на покупку стенки их трех секций, потому как на пять не хватало, а теперь три секции как пять стоят. И это всего за неделю. Большовский и растопыренный мир, говоришь? Дорого он нам обойдётся. Кого-то затопчут, кто-то поднимется.
Катя невольно перевела взгляд на Филиппа. Черных точно поднимутся, уже сейчас мастачат что-то, порождающее слухи и зависть. Судя по всему, так думала не только Катя, на Филиппа посмотрела и Полина.
Дед Витя передвинул ферзя и откинулся на спинку кресла:
— Зубы об нас обломают. Сад спас нас в голодомор тридцатых и кормил в военные годы.
Михаил явно не был настроен оптимистически и громкие лозунги своего отца воспринимал недоверчиво.
— Не дай Боже жить в интересное время.
Спорщики снова погрузились в игру, Катя продолжила шить. Получалось не так ловко, как у Полины, но будущие свёкры, кажется, оценили её старательность. Время от времени Катя поднимала взгляд и осматривала комнату. Обстановка небогатая, но уютно, пахнет по-особенному — яблоками и дрожжевым тестом.
Лёхач ещё не пришёл из кухни, но прибежала Настя, с наколотой на вилку котлетой. На неё тут же шикнула бабушка Вася:
— Не кусочничай. Нормально поешь. Лёхачу скажи, чтобы яйца не трогал, это на шарлотку.
Настя убежала, но почти сразу вернулась с тарелкой. Из горки макарон выглядывала надкусанная котлета и болотно-зелёный солёный огурец. Придерживая еду ладонью, Настя прошла вдоль стенки и села рядом с Филиппом. Он на секунду отвлёкся и потрепал её по макушке. Настя зажмурилась, как котёнок, и потянулась за его рукой. Придвинувшись вплотную, уткнулась лбом в его плечо и забыла про тарелку с ужином.
Катя перевела взгляд на Полину, потом на Михаила. Кажется, никто из них не видел в поведении младшей дочки ничего особенного, все занимались своими делами. Переговаривались, шутили и обсуждали новогодний стол и тайные места, где можно раздобыть консервированную горбушу для салата, мужчины постоянно возвращались к политике, а Катя шила, слушала и ждала Лёхача. В большой семье Антоновых она ощущала себя неловко и неудобно. Вроде бы вели себя вежливо, дружелюбно, но как-то настороженно и немного зажато. Будто что-то недоговаривали и нарочно просеивали шутки, как бывает, когда в доме посторонний человек. При этом чужак Черных явно вписывался в предновогоднюю мирную идиллию и ощущался её частью, а не пришлым гостем.
Филипп закончил бить игрушки, продемонстрировал блестящую россыпь. Полина кивнула.
— Достаточно, мельче не надо, Лёш, клейстер развёл?
— Даже намазал первую корону.
— Так чего ждёте? Посыпайте. Нужно ещё девять таких сделать.
Пока они украшали картонные заготовки, Настя доела макароны и отнесла тарелку. Вернулась снова к Филиппу и, обхватив руками за шею, повисла за его спиной, как рюкзак. Он не попытался её отогнать и не ругал за назойливость, мастерил короны, стараясь не задеть и не уронить. Настя болтала ногами, смеялась ему на ухо и с детской непосредственность выражала откровенную симпатию.
Катя заёрзала. Ей было и завидно, и неловко. Мелкая Настя не отлипала от Филиппа и не стеснялась этого. Антоновы, видимо, привыкли к её поведению настолько, что не видели в этом ничего предосудительного или необычного.
Швейная машинка перестала стрекотать, Полина вскинула юбку, и ткань тут же надулась парусом.
— Насть, иди мерить.
Все замерли в восхищённом ожидании, будто боялись, что наряд где-то не сойдётся или повиснет мешком. Белая юбка топорщилась расклешённым подолом и красиво облегала талию.
— Подъюбник накрахмалим, встанет колом.
Михаил оглядел дочку.
— Ну прям снежинище антарктическое! А ну-ка покрутись.
Настя послушно покрутилась.
Филип поднял сверкающую корону.
— Надевай.
— А дождик? — всполошилась Полина и кинулась искать в ворохе белой ткани серебристые ленточки.
Настя застыла напротив Филиппа. Пока он аккуратно надевал на её голову блестящую корону, не дышала и не двигалась, зачарованно смотрела прямо на него, будто он посвящал её в рыцари или надевал на палец кольцо. Когда он опустил руки, она медленно вышла на центр зала, боясь уронить некрепкий, пропахший клеем головной убор.
Дед Витя хмыкнул.
— Зачем вообще снежинкам короны?
— Красиво же, — восхищённо выдохнула Полина.
— Ага. Тебе геморрой. Их же десять штук нужно сделать.
— Осталось два костюма. Короны мальчишки почти сделали. — Она развернулась к Филиппу: — Кстати, тебе уже домой пора. Мама будет волноваться.
— А дождик?
— Катя пришьёт.
Катя кивнула. Пришьёт, куда она денется. Не так она себе представляла сегодняшний вечер. Лёхач исчез вместе с котёнком, а она засела тут в зале с иголками. Да у мелкой коронованной Настьки больше шансов заполучить жениха, чем у неё!
На следующий день танец снежинок произвёл фурор. Короны блестели, как драгоценные, а юбки топорщились параллельно полу. Катя хлопала в ладоши осторожно и негромко. Исколола накануне пальцы. Ну, хоть не зря старалась. На утренник пришёл Лёхач, он и привёз свежеиспечённые костюмы снежинок. Пока водили хоровод вокруг ёлки и фотографировались с дедом Морозом, Алексей заласкал Катю в подсобке среди пыльных декораций для Масленицы, в компании огромной заячьей головы из папье-маше.
И день можно было бы считать удачным, если бы в конце праздника Настю не увезли на скорой. Подобранный котёнок наградил её поносом и рвотой. В итоге Настя пролежала под капельницами все новогодние праздники. Катя чувствовала свою вину и ходила её навещать. Нужно было отобрать этого котёнка. Поплакала бы и успокоилась. В конце концов, Настя ребёнок, должна слушаться взрослых.
Дважды она сталкивалась в палате с Филиппом. В первый раз он принёс ароматные мандарины и монпансье, а во второй раз сплёл из капельницы золотую рыбку. С самодельной игрушкой Настя не расставалась ни на минуту и, судя по тому, как часто её целовала, вполне могла задержаться в больнице с какой-нибудь новой инфекцией.
За несколько дней до выписки Катя застала в палате Лёхача. Всю неделю он избегал общения, куда-то ездил, много курил и таинственно сверкал глазами. Катя не знала, что и думать. Может, нашёл себе новую любовь. А может, готовит ей предложение руки и сердца?
Погладив Настю по макушке, он кивнул на двери.
— Настюш, мы на пару минут выйдем.
— Хорошо. — Она тут же забралась на подоконник и подняла к стеклу рыбку. Затёртая и пожелтевшая, она светилась в лучах солнца подобно янтарю.
Алексей вывел Катю под козырёк у входа и сразу же закурил. Несколько минут они молчали, разглядывая блестящие сосульки. С ледяных пик то и дело срывались капли и вонзались в рыхлый снег.
Катя первая не выдержала тишины.
— На выходных в клубе дискотека. Давай сходим?
— Дискотека? Опять «Комбинация» и «Ласковый май». Нет уж, вырос я из ваших танцев.
Катя насупилась, «ваших» прозвучало намеренно обидно, с намёком на разницу в возрасте. Тридцатисемилетний Лёхач вёл себя порой как его племянник-подросток, а тут вдруг вспомнил, что он старше.
Сигаретный дым облаком застыл между ними. Катя закашлялась.
— Давай тогда вдвоём куда-нибудь сходим?
— Нет, Катюш. Я завтра уезжаю.
— Куда?
— В Москву.
Катя растерялась, глаза помимо воли наполнились слезами.
— Как? Зачем?
Он поцеловал её в лоб сухими пропахшими табаком губами.
— Надо. Там сейчас судьба страны решается. Всё там.
— А ты при чём?
— При всём. Я же десантник. Мы не умеем стоять в стороне.
— Бывший.
— Не бывает бывших десантников.
Катя затрясла головой. Никак не могла вникнуть, о чём толкует Алексей, но совершенно точно поняла, что замуж её не зовёт.
— Время неспокойное, а ты в самое пекло лезешь.
— Перемен требуют наши сердца… — пропел Алексей, изображая игру на гитаре.
— Что?
— Не что, а кто. — Он щёлкнул её по носу, едва не засыпав пеплом с тлеющей сигареты. — «Кино». Группа такая.
— Не знаю их.
— Ну вот, как с тобой любиться, если ты «Кино» не слушаешь. — Он щелчком отбросил окурок и обнял Катю за плечи. — Береги себя.
Она всхлипнула.
— Лёш, я тебя люблю. Может, не надо ехать?
— Надо, Федя, надо.
Катя, уже не сдерживаясь, разревелась. Уткнувшись носом в свитер Лёхача, оплакивала несбывшиеся мечты: неродившихся детей, не доставшийся ей Большой дом с садом, несостоявшиеся семейные вечера, на которых она будет чувствовать себя так же уютно, как Филипп.
Вечно Лёхач лезет туда, где кипят события и вершится история. Такие, как он, скорее в пекло полезут, чем в загс.

----------

Глава 4 Ты агрегат, Дуся

Ты агрегат, Дуся, на сто киловатт.          
               Ты агрегат, Дуся, ты, Дуся, агрегат,          
               Ты агрегат, Дуся, на сто киловатт.          
               Ты агрегат, Дуся, ты, Дуся, агрегат,          
               Группа «Любэ»          
               1992 год          
               Арина едва успела накрыть блокнот полотенцем, прежде чем её окатило водой. Лёша тут же отбежал подальше и не успел получить пинок возмездия. Оглянувшись, он высунул язык и снова направил в сторону Арины струю из шланга. Студёные брызги веером ударили по деревянным перилам и, оросив траву у крыльца, впились в босые ноги.          
               Она поджала колени к груди.          
               — Дурак!          
               — Сама дура. Что ты там всё время строчишь?          
               — Не твоё дело!          
               Пришлось переместиться выше, на самую верхнюю ступеньку. На террасе стояли кресла с подушками, их точно не рискнут поливать. Бабушка всю душу за них вытрясет. Садовую мебель вынесли ещё в апреле, а покрывала спрятали меньше недели назад, с тех пор, как солнечный май прогнал студёные апрельские вечера. В воздухе витал чуть кисловатый аромат, яблони уже начали цвести, но пока ещё не перебили приторную сладость сирени и пионов. До окончания школы остался почти месяц, но уже не хотелось думать ни об учёбе, ни о контрольных. Не хотелось и не думалось. В их дворе постоянно развлекались друзья Лёшки, будто им тут не хватало Антоновского гвалта. Арине не нравился шум, но ей нравилось наблюдать.          
               Лёша тут же забыл про неё, выбрал новую жертву. Он единственный поливал из шланга, остальным ребятам досталось оружие меньшего калибра: бутылки из-под кефира, ковшики и полуторалитровые банки. По именам Арина знала не всех ребят, в компании брата постоянно появлялись новые лица. Неизменным оставался только Филипп. Именно его рисовала Арина последние десять минут. В семье Антоновых думали, что растёт юная поэтесса, и она не оспаривала эту версию. Пусть думают, что хотят, и не суют нос в её блокнот.          
               Оставив набросок незаконченным, Арина перелистнула страницу и начала рисовать Ксюшу. Рядом с Лёшей та появилась не так давно, выглядела старше и слегка прихрамывала. Месяц назад вообще перемещалась на костылях. Лёша называл её циркачкой. Несмотря на травму, в это легко верилось. Она была не просто спортивной, а жилистой и недокормленной, как кошки, которых регулярно таскала домой Настька.          
               Снова раздался визг. Филипп догнал Ксюшу и плеснул студёной водой. Сквозь белую футболку проступил бюстгальтер и рельефный пресс. Арина опустила взгляд на свой живот, выпирающий мягким валиком над поясом шорт. Она всегда была крупной, даже квадратной, и её вполне устраивала пушистая кость, но в последний год талия и бёдра сравнялись в обхвате. Как только начали приезжать «родственники на красных жигулях», лоб обзавёлся созвездием прыщей, и вещи, которые она донашивала за Лёшей и Тихоном, стали тесны в груди.          
               Арину злило, что она, как сказала бабушка Вася, «заневестилась». Теперь на заднем дворе лоскуты старой простыни с бежевыми разводами появлялись несколько раз в месяц. Больше всего Арина боялась шуток со стороны ядовитого Лёшки. Арина огрызалась больше всех сестёр, а потому и доставалось ей чаще. Он цеплял её за что угодно, но несколько дней в месяц вёл себя почти как джентльмен. В пятнадцать лет резко повзрослел и явно повторял за вежливым и тактичным Филиппом. Чего нельзя было сказать про Тихона. Как-то раз он в лоб спросил маму: что это за тряпки такие, не проще ли их выбросить, чем стирать?          
               Проще, конечно, было бы выбросить, но в их доме в таком количестве старые простыни не водились. Вероника женскую участь переносила стоически, нарочно упирала на свою взрослость и особенность, даже прикрывалась плохим самочувствием, отлынивая от работы по дому. Арина психовала и ненавидела своё тело. Ей хотелось бы выглядеть как Лёша или Филипп, а не как раскисший на солнце пластилин. Себя бы она точно не стала рисовать.          
               Двор снова огласил радостный визг. В этот раз Филипп догнал одноклассницу и, обхватив под грудью, грозил облить водой. Та не особо вырывалась, но для приличия ворчала и немного трепыхалась. Филипп налил ей за шиворот воды и сразу же отбежал. Уворачиваясь от расплаты, едва не наступил на Настю, но успел выровняться и подхватил её под мышки.          
               — Напросилась, Настёна. Идём купаться.          
               Он понёс её к Лёше, угрожая, что тот окатит из шланга. Настя громко и радостно визжала, но не пыталась высвободиться, послушно затихла в объятиях Филиппа, принимая участь и всецело ему доверяя.          
               В Лёшкиной компании она была единственным ребёнком. Вооружилась ведёрком из набора алюминиевой детской посуды и охотилась за Филиппом. К другим не подходила, разве что Лёшку пару раз обрызгала для конспирации. Вроде как со всеми играет.          
               Старшие девчонки кривились, когда внимание Филиппа переключалось на Настю. Но стоило им заикнуться, что мелкой тут не место, как он довольно грубо ответил:          
               — Ей как раз место. Настюху не трогать и не обижать.          
               Взгляд Арины остановился на Филиппе. Он тоже промок, пожалуй, сильнее всех. Сквозь футболку проступили очертания лопаток и цепочка позвонков. Арина снова открыла блокнот. Пока глаза запоминали детали, рука быстро чертила силуэт. Больше всего ей нравилось рисовать людей, самых разных, но треть страниц занимали именно мужские фигуры. С несвойственной возрасту рассудительностью она легко приняла тот факт, что Филипп ей нравится именно как натурщик. Он хорошо получался на рисунках и, что самое главное, был узнаваем. Это ничем не напоминало любовь Вероники к Белоусову. Скорее, походило на восхищение предметом искусства. Так же Арина смотрела на фотографии скульптуры Давида или дискобола, которые ей показывал дед Данил.          
               Она рисовала быстро и схематично, кое-что, скрытое одеждой, придумала сама. В мужском теле ей больше всего нравились кисти с выпирающими костяшками, ямочки на пояснице и шея сзади с чёткой линией стрижки. Пару раз она рисовала обнажённую натуру, но все наброски остались незаконченными. Живого голого мужчину Арина ни разу не видела, поэтому на её зарисовках в причинном месте зиял кукольный пах, не прикрытый фиговыми листочками. Черная дыра, притягивающая творческое любопытство Арины.          
               Судя по нескромным объятиям, некоторые девчонки во дворе знали, что скрывается в этой «дыре», а другие нарывались на это знание. Воздух искрил от бесстыдных взглядов и многозначительных улыбок, насытился феромонами и звенел от смеха. Арина хмыкнула: озабоченные приматы.          
               Зажав карандаш между страниц блокнота, она спрятала его под мышку и спустилась во двор. Обошла компанию вдоль забора и выскользнула на улицу. Через дорогу шла деловитая Селёдка, прямо за ней шагал Рэмбо и волочил за хвост карася. Видимо, с рыбалки вернулся дедушка Витя, только вряд ли он отдал такую большую рыбину по доброй воле. Скорее всего, бандит Рэмбо стащил её без спроса. Арина для острастки топнула ногой, но добычу не отобрала. Заслужил.          
               У дома Черных стояла «Волга», точнее, почти лежала, так сильно она был загружена. У открытого багажника суетился отец Филиппа — Станислав Робертович. Казалось, с Филиппом у них не было ни одной общей черты, но голоса звучали настолько похоже, что по телефону их часто путали. Станислав Робертович поздоровался кивком. Она кивнула в ответ и быстро отвернулась. Несмотря на то, что Филипп был частым гостем в их доме, с его родителями Антоновы практически не общались. Конфликта не было, во всяком случае, Арина о нём не знала, но стоило им столкнуться на улице или в школе, между ними повисала душная тягучая неловкость.          
               Если нужно было раздобыть что-то новое и иноземное, шли именно к ним. На местном рынке Черных держали несколько полосатых палаток, но «своим» продавали и на дому. Арина планировала раздобыть у них кепку с сеткой, а Лёшка жвачки-пластинки с каратистами. Судя по всему, привезли новый товар, а значит, нужно наведаться, пока сумки не увезли на точку. Сама Светлана Леопольдовна не носила то, что они продавали, и вообще делала вид, что к полосатым палаткам у моста не имеет никакого отношения. Новый бизнес мужа её явно смущал, как и раньше, она всем говорила, что он ведущий акционер консервного завода, а это всё в клетчатых сумках — посылки родственников из-за границы.          
               Захлопнув калитку, Арина едва не прищемила кривой хвост Пирату — Настька нашла его зимой у мусорных баков, откармливала из пипетки, и он, как ни странно, выжил. Во дворе Большого дома аромат цветущих яблонь ощущался ещё острее, даже рыбный дух не смог его перебить. На деревянном столике рядом с уличным краном бабушка Вася чистила рыбу. Головы бросала прямо на траву, коты тут же кидались на добычу и утробно рычали. Оля баламутила воду в ведре, гоняя самых мелких рыбёшек. Увидев Арину, подняла взгляд:          
               — Смотри, золотая рыба!          
               Арина чуть приостановилась, бросила взгляд в мутную воду. Среди мелких карпиков плавал колючий пучеглазый бычок. Оля смотрела на него заворожённо, видимо, дорисовав в воображении ему золотой хвост и волшебные свойства.          
               — Ариш, отнеси маме карасей на уху.          
               — Я не могу, позже.          
               — Ты в сад?          
               — Да.          
               Бабушка вздохнула, но промолчала. За последний месяц Арина не пропустила ни одного дня, словно на работу приходила к яблоне деда Данила. Он умер в апреле, но щуплый саженец уже зацвёл.          
               Углубившись в ряды деревьев, Арина торопливо обошла груши и сливы, но как только начался Живой сад, замедлилась. Остановившись у молодой яблони, тронула тонкий ствол пальцами и затихла. Ветви деревца напоминали узловатые пальцы с зажатыми в них кистями, а цветы пахли медовой гуашью.          
               Не все яблони были посажены на местах реальных захоронений. Точно Арина знала только про детей прадедушки Абрама. Пять яблонь, навсегда оставшихся юными деревцами, — пять детских могил. Сестра прабабушки тоже была похоронена здесь, насчёт остальных Арина не знала, да и не спрашивала. Большую часть родственников погребли на местном кладбище, но при посадке яблони обязательно использовали какую-то личную вещь. В корнях яблоньки деда Данила осталась ветошь в разводах краски. Ей он вытирал руки и кисти.          
               Арина судорожно всхлипнула. Глаза наполнились слезами. В их семье смерть не была причиной плакать, а она не просто плакала, ревела с соплями и слюнями. Захлёбывалась своим горем. Дед Данил был её единственным другом и единственным, кому она показывала свои рисунки. Он жил отшельником в посёлке Степном на углу улиц Кленовой и Отрадной. Из окон его дома открывался вид на кукурузное поле и закат. Когда-то, как дедушка Витя и дедушка Степан, он работал бригадиром в «Сад-Гиганте», но лет десять назад пьяный замёрз в сугробе, и ему ампутировали обе ноги ниже колена. Арина и не знала его ходячим обычным способом и пьяным никогда не видела.          
               По дому дед Данил передвигался на мягких подкладках, привязанных к ногам, а большую часть времени сидел. Сидел, курил вонючие самокрутки и рисовал. От сигарет его пальцы и зубы пожелтели, он выглядел неопрятно, разговаривал мало, но умел видеть волшебство в прожилках листьев и дождевых пузырях.          
               Прошлогодней зимой он сильно заболел, но наотрез отказался покидать Степной. Арина попала к нему в качестве временной сиделки. Сама вызвалась. С весны стала ездить по выходным на вахтовом автобусе, а летом чуть ли не каждый день. Папа завозил её с утра и забирал на обратной дороге из сада. Он работал трактористом, в зависимости от сезона менялась техника, которой он управлял, но чаще всего он участвовал в обрезке деревьев и подготовке рядов для посадки.          
               Больше года у Арины был друг. Он научил её рисовать и тонко затачивать карандаши, так что грифелем при желании можно было насквозь проткнуть не только муху, но и мышь. Ему было плевать, если Арина грубо выражалась, ходила лохматая и не ела в обед суп, главное, могла нарисовать влажный нос собаки и пыль в солнечном луче.          
               В кособоком саманном доме не было телевизора и радио, даже книжек не было, только краски и холсты. Но Арина предпочитала карандаши. Дед Данил рисовал гуашью, мосбытхимовскими тюбиками и даже её школьной акварелью, часто одну картину поверх другой. Были в его доме и пятислойные портреты. Сквозь розоватую пастельную кожу, будто сквозь дымку, проглядывали лица ранее запечатлённых людей.          
               После его смерти несколько холстов оказались в картинной галерее на Школьной улице, но большая часть переехала на их чердак. Хатку в Степном заколотили, решили в будущем выставить на продажу, если крыльцо и крыша окончательно не сгниют. Прямых наследников дед Данил не оставил.          
               Раскрыв блокнот, Арина подняла его перед собой и развернула к дереву.          
               — Это я Лёшку нарисовала. Он не всегда идиот, бывает и такой, интересный. А это… — не опуская блокнот, она перелистнула страницу, — это Француз. То есть Филипп Черных. Это он с Настькой выдувал самодельные мыльные пузыри.          
               Она опустила блокнот, посмотрела на собственный рисунок и вздохнула. Тут же нос защекотало яблочным воспоминанием, перед глазами промелькнуло серебристое от снега поле и рука, держащая смятую сигарету. Арина затаилась в надежде уловить ещё что-нибудь личное дедушкино, но воспоминание развеялось, словно туман. Вздохнув, она снова подняла блокнот.          
               — Это гармонь Лёхача без самого Лёхача. Он ещё в Москве. Звонил недавно с телеграфа. Вроде скоро вернётся. — Снова зашелестели страницы. — Это Селёдка…          
               За спиной раздался голос Филиппа:          
               — А это Афганец? Надо же! Похож.          
               Блокнот выпал из рук Арины прямо на траву. Филипп поднял его и бросил короткий взгляд на яблоню.          
               — Прости. Не хотел напугать.          
               — Что ты тут делаешь?          
               — Искал Настёну. Бабушка Вася сказала, что она в сад убежала.          
               — От тебя?          
               Филипп замялся.          
               — Кажется, она на Ксюшу обиделась.          
               Арина прижала закрытый блокнот к животу и замотала головой.          
               — Здесь её точно не было. Я не видела, — закончила она уже не так уверенно. Настёну она вполне могла проворонить, слишком глубоко погрузилась в воспоминания.          
               Филипп вгляделся в цветущие деревья.          
               — Может, в дом пошла.          
               — Может. — Арина смотрела на него снизу вверх, но при этом с вызовом, всем своим видом транслируя угрозу.          
               — Никому не говори.          
               — Что ты так красиво рисуешь? — Он едва улыбнулся. — Очень красиво. Ксюша в школьном конкурсе художников собирается участвовать, но ей до тебя далеко. Афганец один в один получился. Даже взгляд вооружённый.          
               — Спасибо, — нехотя выдавила она благодарность.          
               На краю сада мелькнул силуэт, Филипп сощурился.          
               — Кажется, нашлась моя пропажа.          
               Он осёкся, будто хотел что-то добавить, но промолчал и пошёл в сторону забора. Арина несколько минут смотрела ему вслед, пульс неспешно успокаивался, а с горячих щёк медленно сползал румянец.          
               Снова открыв блокнот, она нашла портрет Афганца. Придвинула ближе, отодвинула, повернула, попыталась представить, как увидел рисунок Филипп. Вроде бы похож. Точно похож. И не только из-за крюка вместо руки. Взгляд его, пронзительный и немигающий, в сочетании с улыбкой просто злодейский. Как сказал Филипп, «вооружённый». Афганцем звали тренера по рукопашном бою. Он действительно когда-то побывал в Афганистане и потерял там левую кисть.          
               Был в жизни Арины период, когда она назло родителям и моднице Вероничке пошла в «драчливую» секцию. Очень уж хотелось быть не как все и стать причиной озадаченных перешептываний. Родители вообще не отреагировали на её взбрык, даже порадовались, что она решила заняться спортом, а Вероничка была просто в ужасе. Ещё бы! Тренер — страшный безрукий монстр — заставлял отжиматься на кулаках и ругался матом. Афганец учил не приёмам, он их в принципе не знал, учил безопасно падать, не бояться бить в лицо и терпеть боль. Кроме Арины в секции занимались ещё две девчонки, обе пришли туда из-за её брата. Лёшка и Филипп попали к Афганцу четыре года назад. Их вполне устраивала бессистемная система обучения дворовой драке, гордо именуемой рукопашным боем.          
               Девчонки убежали после первой тренировки, Арина же задержалась и получила прозвище Дуся-агрегат. Она всё время ходила в синяках и ссадинах, через пару месяцев нарисовала всех подопечных Афганца и решила, что с неё хватит. Именно в полуподвальном зале она впервые обратила внимание, что Лёшка и Филипп не только у девчонок пользуются популярностью, с ними охотно дружили и другие ребята. Что-то в них было такое, притягивающее к ним людей. Вроде разные, но они дополняли друг друга. Лёшка отличался смешливостью и непоседливостью, ему не хватало налёта джентльменства, за который Филипп получил кличку Француз. Для того отодвинуть стул и придержать двери было нормой поведения, при девчонках он никогда не ругался матом, хотя точно умел, и всегда носил в кармане платок. Вдвоём они представляли собой оружие массового поражения девчоночьих сердец: загорелый, зеленоглазый блондин и бледнокожий черноглазый брюнет. Спортивные, драчливые и в джинсах, Лёшка в варёнках, а Филипп в модных чёрных.          
               Именно после тренировок Арина начала рисовать Филиппа чаще других и даже обнажённым, правда, с «чёрной дырой» в паху. Взгляд снова наткнулся на закрытую тетрадь, в голове зароились слова Филиппа про конкурс… Ксюша бездарность. Что она умеет⁈ Палка, палка, огуречик? Не дай бог ещё и выиграет. Она же в редколлегии, причём главная. А Арина у них сидит на «молниях» и по вызову. Её забирали с уроков, если требовалось срочно написать небольшое объявления о победе в конкурсе, соревнованиях или предметной олимпиаде. Кроме неё никто не умел выводить тушью буквы так аккуратно. И всё же Ксюша собиралась участвовать, а она нет.          
               Несколько дней Арина ходила суетливая и нервная. Будто не выключила утюг или забыла что-то важное, но не могла вспомнить, что именно. Рисовала всё чаще и больше, оставляла блокнот на столе в их общей с Вероникой спальне, со страхом, острым ожиданием и надеждой, что его откроют. Не хотела признаваться, надеялась, что её рисунки обнаружат, будто случайно. Но все настолько привыкли, что блокнот нельзя трогать, что сторонились его, как больного ветрянкой.          
               В первую очередь Арина рассчитывала на любопытство сестры. Вероничка несколько раз отбирала блокнот и угрожала, что откроет его, если Арина не сделает уборку в комнате самостоятельно. Но сейчас, получив возможность узнать, что скрывается под невзрачной зелёной обложкой, она почему-то обходила его стороной. Её накрыло первой влюблённостью, и она большую часть времени не думала ни о чем, кроме своего кудрявого Димы по прозвищу Лысый.          
               Один раз даже вернула нарочно подложенный на её кровать блокнот:          
               — Не ты потеряла? Рассеянный с улицы Бассейной! Смотри, если Лёшка найдёт, непременно сунет нос.          
               Но и Лёшка этого не сделал. Молча вернул, явно не открыв. Очень уж лицо было честное. Мысли о конкурсе преследовали неотступной тенью и роились в голове. В редколлегии она узнала, что уже набралось десять учеников, мнящих себя новыми Микеланджело. Все старше неё.          
               По правилам конкурса участники будут рисовать в течение часа, пока неизвестно, что именно. Но, зная учителя ИЗО, можно предположить, что будет какой-нибудь скучный натюрморт из кувшина и яблока. Половина оценки будет складываться из домашнего задания. А тут можно развернуться, нарисовать то, что действительно умеешь и любишь. Лучше всего у Арины получались портреты, а точнее, мужские портреты. Филиппа она рисовала во всех ракурсах, не было только его лица крупным планом. За несколько дней до конкурса у Арины дозрел план — нарисовать его не по памяти и не мельком, а с натуры. Осталось только поговорить с самим натурщиком.          
               Арина выглянула в окно. Прямо под ней на террасе шёл самый настоящий концерт. Сидя на перилах, Тихон заведовал кассетником. Из открытой двери, словно язык из распахнутого рта, вывалилась длинная ковровая дорожка. На верхней ступеньке стояла Настя, замотанная в штору. Она открывала рот, кокетливо держа двумя пальцами расчёску, словно микрофон, иногда забывалась и перекрикивала поверх песни:          
               — Хапи нэйша. Ливилин хапи нэйша…          
               Перед террасой прямо на траве сидели зрители. Компания Лёшки заметно предела. Из одноклассников остались только девчонки. Сам Лёшка выглядел комично-непривычно с торчащими вверх волосами и бритыми висками. Вчера они с Филиппом оболванились под «Кар-мэн» машинкой для стрижки собак. Получилось коротко и неровно, пришлось Светлане Леопольдовне спасать ситуацию и достригать их на дому. Теперь ребята щеголяли модными причёсками, для полного образа не хватало только штанов-шаровар. Куртками-кожанками они уже обзавелись, а несколько дней назад в клетчатых сумках приехали и модные кроссовки с тремя белыми полосками.          
               Модный и благоухающий папиным одеколоном Лёшка сидел между верными поклонницами — сёстрами Погиба, обнимая сразу их обеих за плечи. Рядом с Филиппом сидела Ксюша, он не обнимал её, но периодически склонялся и что-то говорил на ушко. Она смеялась, но не поворачивалась, неотрывно смотрела самодеятельный концерт. Филипп жевал стебель василька и, глядя на Настю, периодически кивал, обозначая, что он слушает и не отвлекается. Песня закончилась, Тихон нажал паузу и начал аплодировать, за ним тут же повторили остальные зрители.          
               Филипп встал, откусив размочаленный хвост цветка, подал Насте руку и подарил василёк. Она сделала неуклюжий реверанс и приняла подарок. Филипп снова устроился на траве, но теперь рядом с ним оказалась Настя, Ксюше пришлось подвинуться. Настя плотно прижалась ногой к его бедру, уткнувшись носом в соцветие, опустила ресницы и снова выпала из реальности.          
               На сцену вышла Оля. Тихон поменял кассету и кивнул. Оля не пела, она танцевала, высоко подкидывая ноги под песню группы «Комбинация». Арина невольно повторила губами слова:          
               Два кусочека колбаски          
               У тебя лежали на столе.          
               Ты рассказывал мне сказки,          
               Только я не верила тебе.          
               Двигалась Оля пластично и красиво. Занятия танцами повлияли и на осанку, и на фигуру. Аплодировали ей искренне. Арина снова осмотрела поляну и, наткнувшись взглядом на Филиппа, вздохнула. Ему совершенно не шла эта причёска. Когда исчезли вьющиеся тёмные пряди, взгляду оголился синюшный затылок, шея стала казаться длиннее, а кадык — больше. Взял, зараза, и испортил портрет! Если он согласится позировать, она нарисует с натуры всё, кроме причёски. Причёску возьмёт из воспоминаний.          
               Филипп словно почувствовал её взгляд, поднял голову и кивнул. Арина застыла на секунду, а потом махнула рукой. Удивление стёрлось недоумением, а потом перекрылось любопытством. Арина жадно следила за сменой эмоций на его лице. Дождавшись окончания песни, он поднялся, потрепал Настю по макушке, что-то шепнул Ксюше. Обойдя кассетник, поднялся на террасу. Прежде чем отойти от окна, Арина увидела расстроенное лицо Настёны. Расчёска-микрофон дрожала в её руке. Судя по всему, Филипп покинул зрительный зал перед её выступлением.          
               Через несколько минут он, несмотря на распахнутую дверь, постучал о дверной косяк.          
               — Зачем ты меня звала?          
               Арина подошла к столу, кивнула на блокнот.          
               — Я решила участвовать в конкурсе.          
               — Это же хорошо. Молодец. — Филипп явно не понимал, при чём тут он.          
               — Там домашнее задание. Я хочу нарисовать портрет. Если получится сносно, буду участвовать, а если не получится, никому не скажу, что хотела.          
               — Так портрет чей? Мой, что ли?          
               — Твой. Только ты сейчас урод, конечно, с такой причёской. Как Лемох-бобик.          
               Филипп неожиданно рассмеялся, но глаза при этом блеснули как-то недобро, не обидой, а, скорее, злостью. Арина поняла, что зацепила его самолюбие, но, вместо того чтобы отступить, продолжила с привычной прямотой.          
               — Помешались на этой электрожопе. На башке посадочная площадка, будто над макушкой косой махнули.          
               — И как же ты такого бобика рисовать будешь?          
               — Так ты согласен?          
               Он задумался.          
               — Покажи ещё раз.          
               Арина открыла портрет Афганца, показала Ксюшу и Лёшку. Увидев портрет Настёны, Филипп улыбнулся.          
               — Какая она тут смешная. Лягушонок зеленоглазый. — Он поднял взгляд, поймав своё отражение в зеркале на дверце шкафа, провёл ладонью по щётке волос на голове и скривился. — Ладно.          
               — Спасибо! — Арина чуть ли не подпрыгнула на месте. — Только давай завтра, когда все в школу и на работу уйдут.          
               — Предлагаешь прогулять?          
               — Да.          
               — Завтра четвертная контрольная по алгебре. Давай я после первого урока отпрошусь и приду. Часа тебе хватит?          
               — Нет. Часа два нужно.          
               — На что я соглашаюсь, Арина? Только потому, что ты сестра моего лучшего друга.          
               — Или Настькина.          
               — Или Настькина, — не стал спорить Филипп.          
               Он уже хотел уйти, но Арина его остановила за руку.          
               — И ещё кое-что. Я видела у вас с Лёшкой карты.          
               — Карты?          
               — Ну, такие, чёрно-белые с людьми. Голыми.          
               Он удивлённо приподнял брови.          
               — А не маловата ли ты для них?          
               — Я завтра же отдам. Правда. Пары штук хватит, и можно где женщины и мужчины по отдельности.          
               — Посмотрим, — размыто ответил Филипп.          
               На следующий день он, как и обещал, пришёл после первого урока. Арина вообще в школу не ходила. Хотела пожаловаться на головную боль, но врать не пришлось. Настя проснулась с насморком и кашлем, и ей понадобилась сиделка. Напоив молоком с хреном и натерев барсучьим жиром, Арина уложила её спать в их общей с Олей спальне. Двери пришлось оставить открытыми. Ночами Настя до сих пор прибегала в кровать к родителям или к Веронике. Сопела, толкалась, плакала и вскакивала. Спала беспокойно и боялась темноты. К этому давно привыкли и, как только она приходила, приподнимали одеяло и пускали в тёплую постель.          
               Филипп прошёл в комнату, остановившись у окна, скинул на пол рюкзак.          
               — Где мне встать?          
               Оглядев спальню, Арина ткнула пальцем на кровать Веронички.          
               — Сюда. А я у окна буду. Там свет лучше.          
               — Да, кстати. Карты. — Он положил запакованную колоду на стол. Опустившись на клетчатое покрывало, откинулся на подставленные сзади руки.          
               — Что мне делать? Не двигаться?          
               Арина села на стул и положив раскрытый блокнот на колени, начала рисовать.          
               — Двигайся. Делай, что хочешь, но лучше молчи.          
               — Не знаешь, о чём со мной говорить?          
               Она подняла взгляд, намеренно долго и пристально смотрела в тёмные глаза Филиппа. Откровенно оглядела его и кивнула:          
               — Не представляю, как Настька с тобой общается. Неужели тебе с ней интересно? Она же мелочь.          
               — Настёна — это другое. — Он встал и достал из рюкзака кассетный плеер. Вынув из гнезда шнур, включил музыку.          
               Услышав вступление песни, Арина усмехнулась. Ну конечно, «Кар-мэн».          
               Почти полчаса они не разговаривали. Филипп без интереса разглядывал комнату, полистал открытую книгу Веронички «Анжелика — маркиза Ангелов», но в основном просто наблюдал за Ариной.          
               Сквозь музыку пробился тонкий голос:          
               — Я хочу пить.          
               Филипп выключил плеер и развернулся к распахнутой двери.          
               — О, Настюш, привет. Я не знал, что ты дома.          
               Арина вскочила и спрятала за спину блокнот.          
               — Ты почему не спишь?          
               — Не хочу. — Настя забралась на кровать и сразу же залезла на колени к Филиппу, обняла руками за шею и уткнулась лбом в его грудь.          
               Он погладил её по влажной спине.          
               — Ты чего такая горячая?          
               — Она заболела, — объяснила Арина и попыталась стащить Настю с кровати. — Пойдём, налью тебе воды, и посидишь ещё немного в спальне. Не хочешь спать, порисуй или поиграй с куклами.          
               Настя выдернула руку и ещё теснее прижалась к Филиппу.          
               — Не хочу рисовать. Можно я тут посижу? Я тихо.          
               Арина покачала головой, бросила вороватый взгляд на оставленный блокнот.          
               — Нельзя.          
               Филипп чуть отстранился от Насти, заправил за её уши растрёпанные волосы, легонько щёлкнул по носу.          
               — Она не помешает, правда, Настенька?          
               — Не помешаю. Правда, правда.          
               — Она всё расскажет. — Арина прижала блокнот к груди. — Про рисунок.          
               — Настя? Она точно умеет хранить секреты, знаешь, сколько моих хранит?          
               — Это твоих.          
               Арина снова села на стул, неуверенно открыла блокнот и продолжила рисовать. Филипп снова включил плеер, но поставил другую кассету, любимую Настину группу «Ася и Бася». Про воду все забыли, даже та, которая хотела пить. От Филиппа она не отходила, как и обещала, молча и тихо сидела рядом, слушая музыку и проговаривая знакомые слова. Теребила на его запястье массивные часы, щёлкая застёжкой, и водила пальцем по ладони, играя в «Чи-чи-сороку».          
               Спустя час Арина объявила, что закончила. Филипп привстал и протянул руку.          
               — Дай посмотреть.          
               — На, — без ломания сразу же согласилась Арина. Ей самой портрет очень понравился, один из лучших, что она рисовала. Дед Данил точно бы её похвалил.          
               Настя наклонилась над плечом Филиппа и, пока он молчал, тоже внимательно рассматривала рисунок. Через пару секунд повернулась к нему, пощупала нос, провела вдоль брови и тронула нижнюю губу.          
               — Ты.          
               Он сделал вид, что сейчас откусит ей палец.          
               — Ам!          
               Настя взвизгнула и отклонилась. Филипп принялся её щекотать одной свободной рукой. Арина молча наблюдала за их дурачествами без тени улыбки, ждала его слов как приговора. Наконец он протянул ей блокнот.          
               — Действительно я. Но причёска другая. И мне с ней реально лучше.          
               Арина улыбнулась и хотела уже поблагодарить за похвалу, но Филипп ещё не закончил.          
               — Ты самый настоящий художник. Сомневаюсь, что завтра будет хоть кто-нибудь равный тебе. Можно потом заберу портрет? Если ты не против, конечно.          
               Филипп и раньше при Арине раздавал комплименты другим девчонкам, учителям и даже продавцам в магазине, она видела, как его слова действуют на женщин, и была уверена, что уж она-то не какая-то размазня, чтобы растрогаться от похвалы, но сейчас не смогла сдержать расползающуюся улыбку. Ей хотелось сразу же начать рисовать ещё и ещё.          
               — Спасибо. И за то, что позировал, тоже.          
               — Честно говоря, это лестно, что ты меня выбрала. Так что тебе спасибо.          
               Арину вписали в список участников на первом уроке, а на последнем состоялся конкурс. Юных художников набралось двенадцать человек, большая часть из них посещали не только уроки изобразительного искусства, но и местную художественную школу. Арина оказалась самой младшей и самой нетитулованной. Её присутствию сначала удивились, но припомнили, что она неплохо справляется с «Молниями» и рука у неё набита как минимум на каллиграфию.          
               Конкурс художников, в отличие от спортивных состязаний, не пользовался популярностью, желающих поорать в поддержку и помахать самодельным плакатом не нашлось. В коридоре столпилась небольшая группа людей — друзья и знакомые, ожидающие окончания учебного дня. Само награждение планировали провести на последнем звонке вместе с вручением грамот за другие заслуги.          
               Поболеть за Арину пришли Филипп и Лёшка. Они забрали сопливую Настю из садика, но домой отвести не успели, привели её с собой. Чуть позже прибежали и Вероничка с Олей, последним пришёл Тихон, устроился на подоконнике и сразу же уткнулся в тетрис. В отличие от других, он не говорил напутственных реплик, не обнимал и не тряс за плечо, но присутствовал и молчаливо поддерживал.          
               Перед тем как уйти в класс, она вскинула вверх сжатый кулак:          
               — Я порву им задницы. Вот увидите.          
               — Арина! — возмутилась Вероничка.          
               — Вот это я понимаю, настрой! Так держать, сеструха! — Лёха хлопнул Филиппа по ладони и тоже поднял сжатый вверх кулак.          
               — Порви им задницы! — повторила Настя и засмеялась.          
               Вероничка в ужасе закрыла ладонью её рот, но, коснувшись влажного из-за насморка носа, тут же отдёрнула руку.          
               Участников рассадили в кабинете математики, по одному человеку за парту, вручили им чистые листы, карандаши каждый принёс свои. Сначала собрали заранее подготовленные работы. Ни одна из них не была подписана, чтобы баллы выставляли без привязки к именам и личным симпатиям. Арина отдала портрет Филиппа, перевернув его обратной стороной, и разложила на парте игольно-острые карандаши. Она волновалась, но внешне казалась спокойной, её нервное состояние проявлялось только в том, что с самого утра она грубила и огрызалась чуть больше, чем обычно. За завтраком Лёшку послала матом, на что он пригрозил рассказать деду Вите, тот ненавидел ругательства и мог достать ремень.          
               На первую парту поставили стул. А на него гипсовую часть колонны с завитушками, рядом положили яблоко — именно эту нелепую конструкцию требовалось нарисовать за сорок минут.          
               Арина быстро разметила лист, но на яблоке застопорилась. Пожалуй, никто не знал так много о яблоках, как их семья, но рисовать их она не любила. Её увлекали люди. На заднем плане у доски в ожидании замерла учительница. Сложив руки на груди, она оглядывала класс поверх очков и постукивала пальцами по предплечью. Арина растушевала пальцем бок яблока и набросала человеческий силуэт в клетчатой юбке. В итоге именно на учительницу сместился акцент рисунка. Когда оставалось несколько минут до звонка, Арина всё-таки дорисовала колонну и стул.          
               Ксюша справилась быстрее всех и, перевернув лист, положила на край парты. По звонку то же самое сделали и все остальные. Учительница прошлась по классу и собрала рисунки.          
               — Ожидайте. Через десять минут объявим результаты.          
               Арина вышла в коридор к родным. Они тут же набросились на неё с вопросами.          
               — Ну как?          
               — Трудно было?          
               — Успела?          
               — Ты победила? — простодушно поинтересовалась Настя.          
               — Сейчас узнаю. Они там баллы выставляют. А потом посмотрят, кому чего наставили, и сложат оценки за два задания.          
               — Это хорошо, что анонимно, — задумчиво протянул Лёшка. — А что ты дома нарисовала?          
               — Портрет.          
               — Чей?          
               — Человеческий, — размыто ответила Арина.          
               Филипп стоял немного в стороне рядом с Ксюшей, спрашивал у неё почти то же самое, но поглядывал на Арину. Когда их взгляды встретились, он подмигнул ей и улыбнулся.          
               Арина так и не узнала, какой рисунок принёс ей больше баллов: колонна или Филипп, но лучшей назвали именно её. Пожимая руку, учительница рисования удивлённо спросила:          
               — Как получилось, что с такими талантами ты у нас в редколлегии только на «Молниях» сидишь?          
               Арина не успела ответить, Лёшка и Тихон подхватили её на руки, Вероника кинулась обнимать. Настя и Оля бегали вокруг радостно визжащей людской кучи, создавая суету, и громко орали:          
               — Ура!          
               «Молнию» в этот раз рисовала Ксюша.          
               До самого вечера Арина чувствовала себя чуть ли не знаменитостью. Мама испекла яблочный пирог, Филипп подарил набор карандашей, во дворе Большого дома устроили танцы. А утром она вспомнила, что со вчерашнего дня не видела свой блокнот, в котором остался и портрет Филиппа, принёсший ей победу. Перерыла рюкзак, посмотрела в каждом учебнике, стянула покрывало с кровати и облазила в спальне каждый угол. Видимо, блокнот остался в школе, скорее всего, в классе математики, где проводился конкурс.          
               Утром она брела в школу в расстроенных чувствах и со смутным предощущением надвигающейся грозы. После первого же урока её вызвали к директору. Она была здесь один раз, из-за разбитого случайно окна, но, в принципе, не отличалась хулиганистостью и не напрашивалась на вразумительные беседы к Святоше. Такое прозвище дали директору старшеклассники.          
               Игнат Степанович был человеком старой закалки, консервативный до мозга костей остро верующий баптист, отец двух дочерей-подростков и сына-переростка по кличке Апостол Пётр. Тот выглядел на все сорок, нигде не работал, часто появлялся в школе и громко страдал от падения нравов. Когда мимо проходили старшеклассницы, он осуждающе качал головой и обзывался их блудницами.          
               Исчезающая школьная форма стала для Святоши личной болью. Он мог пройтись по коридору с линейкой и измерить длину юбки у девочек, за майки и джинсы прогонял домой переодеваться, а макияж заставлял смывать в школьном туалете обычным мылом. Больше всего его сердила повальная химическая завивка у старшеклассниц и привычка жевать жвачку. Он постоянно носил в карманах тетрадные листки, наполненные изъятыми комками резинки. Каждую перемену устраивал обход коридоров, заглядывал в классы. Если видел кого-то, двигающего челюстью, разворачивал листок и заставлял выплёвывать. На жвачках постоянно попадался Лёшка, благо учиться ему осталось всего один год и отчисления он не боялся. Арина же считалась благополучной и была на хорошем счету в редколлегии.          
               В кабинете уже сидели родители, а на столе перед ними лежал её раскрытый блокнот.          
               Благодаря колоде карт Филиппа, Арина наконец-то смогла заполнить «чёрную дыру». Теперь почти все портреты обнажённых людей имели явные половые признаки. В том числе Филипп. Его голого было особенно много, во всех ракурсах и планах. Но портрета-победителя не было.          
               Директор долго и пристально смотрел на Арину, транслируя всю степень своего разочарования и гнева, родители молчали, присмиревшие и пристыженные.          
               — Что это такое?          
               Она сглотнула.          
               — Рисунки.          
               — Как это понимать? — Директор взмахнул рукой, он не смог произнести вслух то, что вертелось у него на языке. — Ты их видела… без одежды?          
               Арина подошла к столу, опустила взгляд на блокнот, на одной странице был нарисован Филипп, сидящий на кровати Веронички, на другой — Афганец. Оба обнажённые.          
               — Нет. Просто нарисовала. Красиво же.          
               Мама вспыхнула:          
               — Арина!          
               — Что? Никого я не видела голым. Вообразила просто.          
               — Это непозволительно! — возмутился Игнат Степанович. — Это такая пошлость, такой стыд!          
               — Скажите это Рембрандту и Веласкесу.          
               Повисла тишина. Арина взяла блокнот и захлопнула его нарочито громко. Глядя на директора, повторила:          
               — Я никого не видела голым, а вы не имеете права брать мои вещи!          
               Она вышла из кабинета, не дожидаясь приговора об отчислении или диагноза, выставленного её художественным наклонностям. В класс не вернулась, сразу же направилась домой, точнее, в Живой сад. Разревелась наедине с яблоней деда Данила.          
               — Что они понимают! Это красота человеческого тела, а они — «пошлость»! Сами они пошлость! Пошлость и уродство. Фу, этого зародыша гориллы я бы точно не стала рисовать.          
               Яблоня качалась на ветру и шелестела бледно-зелёными листьями, цветы ещё не облетели и дарили аромат особенно остро. Пахло красками, мышами и перекипячённым борщом. Так всегда пахло в доме деда Данилы. Арина открыла блокнот, провела пальцем по обнажённой спине нарисованного Филиппа, погладила макушку улыбающейся графичной Настьки.          
               — Никому больше не покажу! И грамотой пусть своей подотрутся! Очень надо!          
               Шестой класс Арина закончила в старой школе, в седьмой пошла в новую. Она так и не узнала, как блокнот попал к директору и куда пропал портрет Филиппа. Афганца Святоша на всякий случай уволил. Но тот стал вести свою «драчивую» секцию на дому. Летом и в хорошую погоду прямо во дворе, а зимой — в гараже. Там учил всё так же падать, терпеть боль и не бояться бить в лицо.
Ты агрегат, Дуся, на сто киловатт.          
               Ты агрегат, Дуся, ты, Дуся, агрегат,          
               Ты агрегат, Дуся, на сто киловатт.          
               Ты агрегат, Дуся, ты, Дуся, агрегат,          
               Группа «Любэ»          
               1992 год          
               Арина едва успела накрыть блокнот полотенцем, прежде чем её окатило водой. Лёша тут же отбежал подальше и не успел получить пинок возмездия. Оглянувшись, он высунул язык и снова направил в сторону Арины струю из шланга. Студёные брызги веером ударили по деревянным перилам и, оросив траву у крыльца, впились в босые ноги.          
               Она поджала колени к груди.          
               — Дурак!          
               — Сама дура. Что ты там всё время строчишь?          
               — Не твоё дело!          
               Пришлось переместиться выше, на самую верхнюю ступеньку. На террасе стояли кресла с подушками, их точно не рискнут поливать. Бабушка всю душу за них вытрясет. Садовую мебель вынесли ещё в апреле, а покрывала спрятали меньше недели назад, с тех пор, как солнечный май прогнал студёные апрельские вечера. В воздухе витал чуть кисловатый аромат, яблони уже начали цвести, но пока ещё не перебили приторную сладость сирени и пионов. До окончания школы остался почти месяц, но уже не хотелось думать ни об учёбе, ни о контрольных. Не хотелось и не думалось. В их дворе постоянно развлекались друзья Лёшки, будто им тут не хватало Антоновского гвалта. Арине не нравился шум, но ей нравилось наблюдать.          
               Лёша тут же забыл про неё, выбрал новую жертву. Он единственный поливал из шланга, остальным ребятам досталось оружие меньшего калибра: бутылки из-под кефира, ковшики и полуторалитровые банки. По именам Арина знала не всех ребят, в компании брата постоянно появлялись новые лица. Неизменным оставался только Филипп. Именно его рисовала Арина последние десять минут. В семье Антоновых думали, что растёт юная поэтесса, и она не оспаривала эту версию. Пусть думают, что хотят, и не суют нос в её блокнот.          
               Оставив набросок незаконченным, Арина перелистнула страницу и начала рисовать Ксюшу. Рядом с Лёшей та появилась не так давно, выглядела старше и слегка прихрамывала. Месяц назад вообще перемещалась на костылях. Лёша называл её циркачкой. Несмотря на травму, в это легко верилось. Она была не просто спортивной, а жилистой и недокормленной, как кошки, которых регулярно таскала домой Настька.          
               Снова раздался визг. Филипп догнал Ксюшу и плеснул студёной водой. Сквозь белую футболку проступил бюстгальтер и рельефный пресс. Арина опустила взгляд на свой живот, выпирающий мягким валиком над поясом шорт. Она всегда была крупной, даже квадратной, и её вполне устраивала пушистая кость, но в последний год талия и бёдра сравнялись в обхвате. Как только начали приезжать «родственники на красных жигулях», лоб обзавёлся созвездием прыщей, и вещи, которые она донашивала за Лёшей и Тихоном, стали тесны в груди.          
               Арину злило, что она, как сказала бабушка Вася, «заневестилась». Теперь на заднем дворе лоскуты старой простыни с бежевыми разводами появлялись несколько раз в месяц. Больше всего Арина боялась шуток со стороны ядовитого Лёшки. Арина огрызалась больше всех сестёр, а потому и доставалось ей чаще. Он цеплял её за что угодно, но несколько дней в месяц вёл себя почти как джентльмен. В пятнадцать лет резко повзрослел и явно повторял за вежливым и тактичным Филиппом. Чего нельзя было сказать про Тихона. Как-то раз он в лоб спросил маму: что это за тряпки такие, не проще ли их выбросить, чем стирать?          
               Проще, конечно, было бы выбросить, но в их доме в таком количестве старые простыни не водились. Вероника женскую участь переносила стоически, нарочно упирала на свою взрослость и особенность, даже прикрывалась плохим самочувствием, отлынивая от работы по дому. Арина психовала и ненавидела своё тело. Ей хотелось бы выглядеть как Лёша или Филипп, а не как раскисший на солнце пластилин. Себя бы она точно не стала рисовать.          
               Двор снова огласил радостный визг. В этот раз Филипп догнал одноклассницу и, обхватив под грудью, грозил облить водой. Та не особо вырывалась, но для приличия ворчала и немного трепыхалась. Филипп налил ей за шиворот воды и сразу же отбежал. Уворачиваясь от расплаты, едва не наступил на Настю, но успел выровняться и подхватил её под мышки.          
               — Напросилась, Настёна. Идём купаться.          
               Он понёс её к Лёше, угрожая, что тот окатит из шланга. Настя громко и радостно визжала, но не пыталась высвободиться, послушно затихла в объятиях Филиппа, принимая участь и всецело ему доверяя.          
               В Лёшкиной компании она была единственным ребёнком. Вооружилась ведёрком из набора алюминиевой детской посуды и охотилась за Филиппом. К другим не подходила, разве что Лёшку пару раз обрызгала для конспирации. Вроде как со всеми играет.          
               Старшие девчонки кривились, когда внимание Филиппа переключалось на Настю. Но стоило им заикнуться, что мелкой тут не место, как он довольно грубо ответил:          
               — Ей как раз место. Настюху не трогать и не обижать.          
               Взгляд Арины остановился на Филиппе. Он тоже промок, пожалуй, сильнее всех. Сквозь футболку проступили очертания лопаток и цепочка позвонков. Арина снова открыла блокнот. Пока глаза запоминали детали, рука быстро чертила силуэт. Больше всего ей нравилось рисовать людей, самых разных, но треть страниц занимали именно мужские фигуры. С несвойственной возрасту рассудительностью она легко приняла тот факт, что Филипп ей нравится именно как натурщик. Он хорошо получался на рисунках и, что самое главное, был узнаваем. Это ничем не напоминало любовь Вероники к Белоусову. Скорее, походило на восхищение предметом искусства. Так же Арина смотрела на фотографии скульптуры Давида или дискобола, которые ей показывал дед Данил.          
               Она рисовала быстро и схематично, кое-что, скрытое одеждой, придумала сама. В мужском теле ей больше всего нравились кисти с выпирающими костяшками, ямочки на пояснице и шея сзади с чёткой линией стрижки. Пару раз она рисовала обнажённую натуру, но все наброски остались незаконченными. Живого голого мужчину Арина ни разу не видела, поэтому на её зарисовках в причинном месте зиял кукольный пах, не прикрытый фиговыми листочками. Черная дыра, притягивающая творческое любопытство Арины.          
               Судя по нескромным объятиям, некоторые девчонки во дворе знали, что скрывается в этой «дыре», а другие нарывались на это знание. Воздух искрил от бесстыдных взглядов и многозначительных улыбок, насытился феромонами и звенел от смеха. Арина хмыкнула: озабоченные приматы.          
               Зажав карандаш между страниц блокнота, она спрятала его под мышку и спустилась во двор. Обошла компанию вдоль забора и выскользнула на улицу. Через дорогу шла деловитая Селёдка, прямо за ней шагал Рэмбо и волочил за хвост карася. Видимо, с рыбалки вернулся дедушка Витя, только вряд ли он отдал такую большую рыбину по доброй воле. Скорее всего, бандит Рэмбо стащил её без спроса. Арина для острастки топнула ногой, но добычу не отобрала. Заслужил.          
               У дома Черных стояла «Волга», точнее, почти лежала, так сильно она был загружена. У открытого багажника суетился отец Филиппа — Станислав Робертович. Казалось, с Филиппом у них не было ни одной общей черты, но голоса звучали настолько похоже, что по телефону их часто путали. Станислав Робертович поздоровался кивком. Она кивнула в ответ и быстро отвернулась. Несмотря на то, что Филипп был частым гостем в их доме, с его родителями Антоновы практически не общались. Конфликта не было, во всяком случае, Арина о нём не знала, но стоило им столкнуться на улице или в школе, между ними повисала душная тягучая неловкость.          
               Если нужно было раздобыть что-то новое и иноземное, шли именно к ним. На местном рынке Черных держали несколько полосатых палаток, но «своим» продавали и на дому. Арина планировала раздобыть у них кепку с сеткой, а Лёшка жвачки-пластинки с каратистами. Судя по всему, привезли новый товар, а значит, нужно наведаться, пока сумки не увезли на точку. Сама Светлана Леопольдовна не носила то, что они продавали, и вообще делала вид, что к полосатым палаткам у моста не имеет никакого отношения. Новый бизнес мужа её явно смущал, как и раньше, она всем говорила, что он ведущий акционер консервного завода, а это всё в клетчатых сумках — посылки родственников из-за границы.          
               Захлопнув калитку, Арина едва не прищемила кривой хвост Пирату — Настька нашла его зимой у мусорных баков, откармливала из пипетки, и он, как ни странно, выжил. Во дворе Большого дома аромат цветущих яблонь ощущался ещё острее, даже рыбный дух не смог его перебить. На деревянном столике рядом с уличным краном бабушка Вася чистила рыбу. Головы бросала прямо на траву, коты тут же кидались на добычу и утробно рычали. Оля баламутила воду в ведре, гоняя самых мелких рыбёшек. Увидев Арину, подняла взгляд:          
               — Смотри, золотая рыба!          
               Арина чуть приостановилась, бросила взгляд в мутную воду. Среди мелких карпиков плавал колючий пучеглазый бычок. Оля смотрела на него заворожённо, видимо, дорисовав в воображении ему золотой хвост и волшебные свойства.          
               — Ариш, отнеси маме карасей на уху.          
               — Я не могу, позже.          
               — Ты в сад?          
               — Да.          
               Бабушка вздохнула, но промолчала. За последний месяц Арина не пропустила ни одного дня, словно на работу приходила к яблоне деда Данила. Он умер в апреле, но щуплый саженец уже зацвёл.          
               Углубившись в ряды деревьев, Арина торопливо обошла груши и сливы, но как только начался Живой сад, замедлилась. Остановившись у молодой яблони, тронула тонкий ствол пальцами и затихла. Ветви деревца напоминали узловатые пальцы с зажатыми в них кистями, а цветы пахли медовой гуашью.          
               Не все яблони были посажены на местах реальных захоронений. Точно Арина знала только про детей прадедушки Абрама. Пять яблонь, навсегда оставшихся юными деревцами, — пять детских могил. Сестра прабабушки тоже была похоронена здесь, насчёт остальных Арина не знала, да и не спрашивала. Большую часть родственников погребли на местном кладбище, но при посадке яблони обязательно использовали какую-то личную вещь. В корнях яблоньки деда Данила осталась ветошь в разводах краски. Ей он вытирал руки и кисти.          
               Арина судорожно всхлипнула. Глаза наполнились слезами. В их семье смерть не была причиной плакать, а она не просто плакала, ревела с соплями и слюнями. Захлёбывалась своим горем. Дед Данил был её единственным другом и единственным, кому она показывала свои рисунки. Он жил отшельником в посёлке Степном на углу улиц Кленовой и Отрадной. Из окон его дома открывался вид на кукурузное поле и закат. Когда-то, как дедушка Витя и дедушка Степан, он работал бригадиром в «Сад-Гиганте», но лет десять назад пьяный замёрз в сугробе, и ему ампутировали обе ноги ниже колена. Арина и не знала его ходячим обычным способом и пьяным никогда не видела.          
               По дому дед Данил передвигался на мягких подкладках, привязанных к ногам, а большую часть времени сидел. Сидел, курил вонючие самокрутки и рисовал. От сигарет его пальцы и зубы пожелтели, он выглядел неопрятно, разговаривал мало, но умел видеть волшебство в прожилках листьев и дождевых пузырях.          
               Прошлогодней зимой он сильно заболел, но наотрез отказался покидать Степной. Арина попала к нему в качестве временной сиделки. Сама вызвалась. С весны стала ездить по выходным на вахтовом автобусе, а летом чуть ли не каждый день. Папа завозил её с утра и забирал на обратной дороге из сада. Он работал трактористом, в зависимости от сезона менялась техника, которой он управлял, но чаще всего он участвовал в обрезке деревьев и подготовке рядов для посадки.          
               Больше года у Арины был друг. Он научил её рисовать и тонко затачивать карандаши, так что грифелем при желании можно было насквозь проткнуть не только муху, но и мышь. Ему было плевать, если Арина грубо выражалась, ходила лохматая и не ела в обед суп, главное, могла нарисовать влажный нос собаки и пыль в солнечном луче.          
               В кособоком саманном доме не было телевизора и радио, даже книжек не было, только краски и холсты. Но Арина предпочитала карандаши. Дед Данил рисовал гуашью, мосбытхимовскими тюбиками и даже её школьной акварелью, часто одну картину поверх другой. Были в его доме и пятислойные портреты. Сквозь розоватую пастельную кожу, будто сквозь дымку, проглядывали лица ранее запечатлённых людей.          
               После его смерти несколько холстов оказались в картинной галерее на Школьной улице, но большая часть переехала на их чердак. Хатку в Степном заколотили, решили в будущем выставить на продажу, если крыльцо и крыша окончательно не сгниют. Прямых наследников дед Данил не оставил.          
               Раскрыв блокнот, Арина подняла его перед собой и развернула к дереву.          
               — Это я Лёшку нарисовала. Он не всегда идиот, бывает и такой, интересный. А это… — не опуская блокнот, она перелистнула страницу, — это Француз. То есть Филипп Черных. Это он с Настькой выдувал самодельные мыльные пузыри.          
               Она опустила блокнот, посмотрела на собственный рисунок и вздохнула. Тут же нос защекотало яблочным воспоминанием, перед глазами промелькнуло серебристое от снега поле и рука, держащая смятую сигарету. Арина затаилась в надежде уловить ещё что-нибудь личное дедушкино, но воспоминание развеялось, словно туман. Вздохнув, она снова подняла блокнот.          
               — Это гармонь Лёхача без самого Лёхача. Он ещё в Москве. Звонил недавно с телеграфа. Вроде скоро вернётся. — Снова зашелестели страницы. — Это Селёдка…          
               За спиной раздался голос Филиппа:          
               — А это Афганец? Надо же! Похож.          
               Блокнот выпал из рук Арины прямо на траву. Филипп поднял его и бросил короткий взгляд на яблоню.          
               — Прости. Не хотел напугать.          
               — Что ты тут делаешь?          
               — Искал Настёну. Бабушка Вася сказала, что она в сад убежала.          
               — От тебя?          
               Филипп замялся.          
               — Кажется, она на Ксюшу обиделась.          
               Арина прижала закрытый блокнот к животу и замотала головой.          
               — Здесь её точно не было. Я не видела, — закончила она уже не так уверенно. Настёну она вполне могла проворонить, слишком глубоко погрузилась в воспоминания.          
               Филипп вгляделся в цветущие деревья.          
               — Может, в дом пошла.          
               — Может. — Арина смотрела на него снизу вверх, но при этом с вызовом, всем своим видом транслируя угрозу.          
               — Никому не говори.          
               — Что ты так красиво рисуешь? — Он едва улыбнулся. — Очень красиво. Ксюша в школьном конкурсе художников собирается участвовать, но ей до тебя далеко. Афганец один в один получился. Даже взгляд вооружённый.          
               — Спасибо, — нехотя выдавила она благодарность.          
               На краю сада мелькнул силуэт, Филипп сощурился.          
               — Кажется, нашлась моя пропажа.          
               Он осёкся, будто хотел что-то добавить, но промолчал и пошёл в сторону забора. Арина несколько минут смотрела ему вслед, пульс неспешно успокаивался, а с горячих щёк медленно сползал румянец.          
               Снова открыв блокнот, она нашла портрет Афганца. Придвинула ближе, отодвинула, повернула, попыталась представить, как увидел рисунок Филипп. Вроде бы похож. Точно похож. И не только из-за крюка вместо руки. Взгляд его, пронзительный и немигающий, в сочетании с улыбкой просто злодейский. Как сказал Филипп, «вооружённый». Афганцем звали тренера по рукопашном бою. Он действительно когда-то побывал в Афганистане и потерял там левую кисть.          
               Был в жизни Арины период, когда она назло родителям и моднице Вероничке пошла в «драчливую» секцию. Очень уж хотелось быть не как все и стать причиной озадаченных перешептываний. Родители вообще не отреагировали на её взбрык, даже порадовались, что она решила заняться спортом, а Вероничка была просто в ужасе. Ещё бы! Тренер — страшный безрукий монстр — заставлял отжиматься на кулаках и ругался матом. Афганец учил не приёмам, он их в принципе не знал, учил безопасно падать, не бояться бить в лицо и терпеть боль. Кроме Арины в секции занимались ещё две девчонки, обе пришли туда из-за её брата. Лёшка и Филипп попали к Афганцу четыре года назад. Их вполне устраивала бессистемная система обучения дворовой драке, гордо именуемой рукопашным боем.          
               Девчонки убежали после первой тренировки, Арина же задержалась и получила прозвище Дуся-агрегат. Она всё время ходила в синяках и ссадинах, через пару месяцев нарисовала всех подопечных Афганца и решила, что с неё хватит. Именно в полуподвальном зале она впервые обратила внимание, что Лёшка и Филипп не только у девчонок пользуются популярностью, с ними охотно дружили и другие ребята. Что-то в них было такое, притягивающее к ним людей. Вроде разные, но они дополняли друг друга. Лёшка отличался смешливостью и непоседливостью, ему не хватало налёта джентльменства, за который Филипп получил кличку Француз. Для того отодвинуть стул и придержать двери было нормой поведения, при девчонках он никогда не ругался матом, хотя точно умел, и всегда носил в кармане платок. Вдвоём они представляли собой оружие массового поражения девчоночьих сердец: загорелый, зеленоглазый блондин и бледнокожий черноглазый брюнет. Спортивные, драчливые и в джинсах, Лёшка в варёнках, а Филипп в модных чёрных.          
               Именно после тренировок Арина начала рисовать Филиппа чаще других и даже обнажённым, правда, с «чёрной дырой» в паху. Взгляд снова наткнулся на закрытую тетрадь, в голове зароились слова Филиппа про конкурс… Ксюша бездарность. Что она умеет⁈ Палка, палка, огуречик? Не дай бог ещё и выиграет. Она же в редколлегии, причём главная. А Арина у них сидит на «молниях» и по вызову. Её забирали с уроков, если требовалось срочно написать небольшое объявления о победе в конкурсе, соревнованиях или предметной олимпиаде. Кроме неё никто не умел выводить тушью буквы так аккуратно. И всё же Ксюша собиралась участвовать, а она нет.          
               Несколько дней Арина ходила суетливая и нервная. Будто не выключила утюг или забыла что-то важное, но не могла вспомнить, что именно. Рисовала всё чаще и больше, оставляла блокнот на столе в их общей с Вероникой спальне, со страхом, острым ожиданием и надеждой, что его откроют. Не хотела признаваться, надеялась, что её рисунки обнаружат, будто случайно. Но все настолько привыкли, что блокнот нельзя трогать, что сторонились его, как больного ветрянкой.          
               В первую очередь Арина рассчитывала на любопытство сестры. Вероничка несколько раз отбирала блокнот и угрожала, что откроет его, если Арина не сделает уборку в комнате самостоятельно. Но сейчас, получив возможность узнать, что скрывается под невзрачной зелёной обложкой, она почему-то обходила его стороной. Её накрыло первой влюблённостью, и она большую часть времени не думала ни о чем, кроме своего кудрявого Димы по прозвищу Лысый.          
               Один раз даже вернула нарочно подложенный на её кровать блокнот:          
               — Не ты потеряла? Рассеянный с улицы Бассейной! Смотри, если Лёшка найдёт, непременно сунет нос.          
               Но и Лёшка этого не сделал. Молча вернул, явно не открыв. Очень уж лицо было честное. Мысли о конкурсе преследовали неотступной тенью и роились в голове. В редколлегии она узнала, что уже набралось десять учеников, мнящих себя новыми Микеланджело. Все старше неё.          
               По правилам конкурса участники будут рисовать в течение часа, пока неизвестно, что именно. Но, зная учителя ИЗО, можно предположить, что будет какой-нибудь скучный натюрморт из кувшина и яблока. Половина оценки будет складываться из домашнего задания. А тут можно развернуться, нарисовать то, что действительно умеешь и любишь. Лучше всего у Арины получались портреты, а точнее, мужские портреты. Филиппа она рисовала во всех ракурсах, не было только его лица крупным планом. За несколько дней до конкурса у Арины дозрел план — нарисовать его не по памяти и не мельком, а с натуры. Осталось только поговорить с самим натурщиком.          
               Арина выглянула в окно. Прямо под ней на террасе шёл самый настоящий концерт. Сидя на перилах, Тихон заведовал кассетником. Из открытой двери, словно язык из распахнутого рта, вывалилась длинная ковровая дорожка. На верхней ступеньке стояла Настя, замотанная в штору. Она открывала рот, кокетливо держа двумя пальцами расчёску, словно микрофон, иногда забывалась и перекрикивала поверх песни:          
               — Хапи нэйша. Ливилин хапи нэйша…          
               Перед террасой прямо на траве сидели зрители. Компания Лёшки заметно предела. Из одноклассников остались только девчонки. Сам Лёшка выглядел комично-непривычно с торчащими вверх волосами и бритыми висками. Вчера они с Филиппом оболванились под «Кар-мэн» машинкой для стрижки собак. Получилось коротко и неровно, пришлось Светлане Леопольдовне спасать ситуацию и достригать их на дому. Теперь ребята щеголяли модными причёсками, для полного образа не хватало только штанов-шаровар. Куртками-кожанками они уже обзавелись, а несколько дней назад в клетчатых сумках приехали и модные кроссовки с тремя белыми полосками.          
               Модный и благоухающий папиным одеколоном Лёшка сидел между верными поклонницами — сёстрами Погиба, обнимая сразу их обеих за плечи. Рядом с Филиппом сидела Ксюша, он не обнимал её, но периодически склонялся и что-то говорил на ушко. Она смеялась, но не поворачивалась, неотрывно смотрела самодеятельный концерт. Филипп жевал стебель василька и, глядя на Настю, периодически кивал, обозначая, что он слушает и не отвлекается. Песня закончилась, Тихон нажал паузу и начал аплодировать, за ним тут же повторили остальные зрители.          
               Филипп встал, откусив размочаленный хвост цветка, подал Насте руку и подарил василёк. Она сделала неуклюжий реверанс и приняла подарок. Филипп снова устроился на траве, но теперь рядом с ним оказалась Настя, Ксюше пришлось подвинуться. Настя плотно прижалась ногой к его бедру, уткнувшись носом в соцветие, опустила ресницы и снова выпала из реальности.          
               На сцену вышла Оля. Тихон поменял кассету и кивнул. Оля не пела, она танцевала, высоко подкидывая ноги под песню группы «Комбинация». Арина невольно повторила губами слова:          
               Два кусочека колбаски          
               У тебя лежали на столе.          
               Ты рассказывал мне сказки,          
               Только я не верила тебе.          
               Двигалась Оля пластично и красиво. Занятия танцами повлияли и на осанку, и на фигуру. Аплодировали ей искренне. Арина снова осмотрела поляну и, наткнувшись взглядом на Филиппа, вздохнула. Ему совершенно не шла эта причёска. Когда исчезли вьющиеся тёмные пряди, взгляду оголился синюшный затылок, шея стала казаться длиннее, а кадык — больше. Взял, зараза, и испортил портрет! Если он согласится позировать, она нарисует с натуры всё, кроме причёски. Причёску возьмёт из воспоминаний.          
               Филипп словно почувствовал её взгляд, поднял голову и кивнул. Арина застыла на секунду, а потом махнула рукой. Удивление стёрлось недоумением, а потом перекрылось любопытством. Арина жадно следила за сменой эмоций на его лице. Дождавшись окончания песни, он поднялся, потрепал Настю по макушке, что-то шепнул Ксюше. Обойдя кассетник, поднялся на террасу. Прежде чем отойти от окна, Арина увидела расстроенное лицо Настёны. Расчёска-микрофон дрожала в её руке. Судя по всему, Филипп покинул зрительный зал перед её выступлением.          
               Через несколько минут он, несмотря на распахнутую дверь, постучал о дверной косяк.          
               — Зачем ты меня звала?          
               Арина подошла к столу, кивнула на блокнот.          
               — Я решила участвовать в конкурсе.          
               — Это же хорошо. Молодец. — Филипп явно не понимал, при чём тут он.          
               — Там домашнее задание. Я хочу нарисовать портрет. Если получится сносно, буду участвовать, а если не получится, никому не скажу, что хотела.          
               — Так портрет чей? Мой, что ли?          
               — Твой. Только ты сейчас урод, конечно, с такой причёской. Как Лемох-бобик.          
               Филипп неожиданно рассмеялся, но глаза при этом блеснули как-то недобро, не обидой, а, скорее, злостью. Арина поняла, что зацепила его самолюбие, но, вместо того чтобы отступить, продолжила с привычной прямотой.          
               — Помешались на этой электрожопе. На башке посадочная площадка, будто над макушкой косой махнули.          
               — И как же ты такого бобика рисовать будешь?          
               — Так ты согласен?          
               Он задумался.          
               — Покажи ещё раз.          
               Арина открыла портрет Афганца, показала Ксюшу и Лёшку. Увидев портрет Настёны, Филипп улыбнулся.          
               — Какая она тут смешная. Лягушонок зеленоглазый. — Он поднял взгляд, поймав своё отражение в зеркале на дверце шкафа, провёл ладонью по щётке волос на голове и скривился. — Ладно.          
               — Спасибо! — Арина чуть ли не подпрыгнула на месте. — Только давай завтра, когда все в школу и на работу уйдут.          
               — Предлагаешь прогулять?          
               — Да.          
               — Завтра четвертная контрольная по алгебре. Давай я после первого урока отпрошусь и приду. Часа тебе хватит?          
               — Нет. Часа два нужно.          
               — На что я соглашаюсь, Арина? Только потому, что ты сестра моего лучшего друга.          
               — Или Настькина.          
               — Или Настькина, — не стал спорить Филипп.          
               Он уже хотел уйти, но Арина его остановила за руку.          
               — И ещё кое-что. Я видела у вас с Лёшкой карты.          
               — Карты?          
               — Ну, такие, чёрно-белые с людьми. Голыми.          
               Он удивлённо приподнял брови.          
               — А не маловата ли ты для них?          
               — Я завтра же отдам. Правда. Пары штук хватит, и можно где женщины и мужчины по отдельности.          
               — Посмотрим, — размыто ответил Филипп.          
               На следующий день он, как и обещал, пришёл после первого урока. Арина вообще в школу не ходила. Хотела пожаловаться на головную боль, но врать не пришлось. Настя проснулась с насморком и кашлем, и ей понадобилась сиделка. Напоив молоком с хреном и натерев барсучьим жиром, Арина уложила её спать в их общей с Олей спальне. Двери пришлось оставить открытыми. Ночами Настя до сих пор прибегала в кровать к родителям или к Веронике. Сопела, толкалась, плакала и вскакивала. Спала беспокойно и боялась темноты. К этому давно привыкли и, как только она приходила, приподнимали одеяло и пускали в тёплую постель.          
               Филипп прошёл в комнату, остановившись у окна, скинул на пол рюкзак.          
               — Где мне встать?          
               Оглядев спальню, Арина ткнула пальцем на кровать Веронички.          
               — Сюда. А я у окна буду. Там свет лучше.          
               — Да, кстати. Карты. — Он положил запакованную колоду на стол. Опустившись на клетчатое покрывало, откинулся на подставленные сзади руки.          
               — Что мне делать? Не двигаться?          
               Арина села на стул и положив раскрытый блокнот на колени, начала рисовать.          
               — Двигайся. Делай, что хочешь, но лучше молчи.          
               — Не знаешь, о чём со мной говорить?          
               Она подняла взгляд, намеренно долго и пристально смотрела в тёмные глаза Филиппа. Откровенно оглядела его и кивнула:          
               — Не представляю, как Настька с тобой общается. Неужели тебе с ней интересно? Она же мелочь.          
               — Настёна — это другое. — Он встал и достал из рюкзака кассетный плеер. Вынув из гнезда шнур, включил музыку.          
               Услышав вступление песни, Арина усмехнулась. Ну конечно, «Кар-мэн».          
               Почти полчаса они не разговаривали. Филипп без интереса разглядывал комнату, полистал открытую книгу Веронички «Анжелика — маркиза Ангелов», но в основном просто наблюдал за Ариной.          
               Сквозь музыку пробился тонкий голос:          
               — Я хочу пить.          
               Филипп выключил плеер и развернулся к распахнутой двери.          
               — О, Настюш, привет. Я не знал, что ты дома.          
               Арина вскочила и спрятала за спину блокнот.          
               — Ты почему не спишь?          
               — Не хочу. — Настя забралась на кровать и сразу же залезла на колени к Филиппу, обняла руками за шею и уткнулась лбом в его грудь.          
               Он погладил её по влажной спине.          
               — Ты чего такая горячая?          
               — Она заболела, — объяснила Арина и попыталась стащить Настю с кровати. — Пойдём, налью тебе воды, и посидишь ещё немного в спальне. Не хочешь спать, порисуй или поиграй с куклами.          
               Настя выдернула руку и ещё теснее прижалась к Филиппу.          
               — Не хочу рисовать. Можно я тут посижу? Я тихо.          
               Арина покачала головой, бросила вороватый взгляд на оставленный блокнот.          
               — Нельзя.          
               Филипп чуть отстранился от Насти, заправил за её уши растрёпанные волосы, легонько щёлкнул по носу.          
               — Она не помешает, правда, Настенька?          
               — Не помешаю. Правда, правда.          
               — Она всё расскажет. — Арина прижала блокнот к груди. — Про рисунок.          
               — Настя? Она точно умеет хранить секреты, знаешь, сколько моих хранит?          
               — Это твоих.          
               Арина снова села на стул, неуверенно открыла блокнот и продолжила рисовать. Филипп снова включил плеер, но поставил другую кассету, любимую Настину группу «Ася и Бася». Про воду все забыли, даже та, которая хотела пить. От Филиппа она не отходила, как и обещала, молча и тихо сидела рядом, слушая музыку и проговаривая знакомые слова. Теребила на его запястье массивные часы, щёлкая застёжкой, и водила пальцем по ладони, играя в «Чи-чи-сороку».          
               Спустя час Арина объявила, что закончила. Филипп привстал и протянул руку.          
               — Дай посмотреть.          
               — На, — без ломания сразу же согласилась Арина. Ей самой портрет очень понравился, один из лучших, что она рисовала. Дед Данил точно бы её похвалил.          
               Настя наклонилась над плечом Филиппа и, пока он молчал, тоже внимательно рассматривала рисунок. Через пару секунд повернулась к нему, пощупала нос, провела вдоль брови и тронула нижнюю губу.          
               — Ты.          
               Он сделал вид, что сейчас откусит ей палец.          
               — Ам!          
               Настя взвизгнула и отклонилась. Филипп принялся её щекотать одной свободной рукой. Арина молча наблюдала за их дурачествами без тени улыбки, ждала его слов как приговора. Наконец он протянул ей блокнот.          
               — Действительно я. Но причёска другая. И мне с ней реально лучше.          
               Арина улыбнулась и хотела уже поблагодарить за похвалу, но Филипп ещё не закончил.          
               — Ты самый настоящий художник. Сомневаюсь, что завтра будет хоть кто-нибудь равный тебе. Можно потом заберу портрет? Если ты не против, конечно.          
               Филипп и раньше при Арине раздавал комплименты другим девчонкам, учителям и даже продавцам в магазине, она видела, как его слова действуют на женщин, и была уверена, что уж она-то не какая-то размазня, чтобы растрогаться от похвалы, но сейчас не смогла сдержать расползающуюся улыбку. Ей хотелось сразу же начать рисовать ещё и ещё.          
               — Спасибо. И за то, что позировал, тоже.          
               — Честно говоря, это лестно, что ты меня выбрала. Так что тебе спасибо.          
               Арину вписали в список участников на первом уроке, а на последнем состоялся конкурс. Юных художников набралось двенадцать человек, большая часть из них посещали не только уроки изобразительного искусства, но и местную художественную школу. Арина оказалась самой младшей и самой нетитулованной. Её присутствию сначала удивились, но припомнили, что она неплохо справляется с «Молниями» и рука у неё набита как минимум на каллиграфию.          
               Конкурс художников, в отличие от спортивных состязаний, не пользовался популярностью, желающих поорать в поддержку и помахать самодельным плакатом не нашлось. В коридоре столпилась небольшая группа людей — друзья и знакомые, ожидающие окончания учебного дня. Само награждение планировали провести на последнем звонке вместе с вручением грамот за другие заслуги.          
               Поболеть за Арину пришли Филипп и Лёшка. Они забрали сопливую Настю из садика, но домой отвести не успели, привели её с собой. Чуть позже прибежали и Вероничка с Олей, последним пришёл Тихон, устроился на подоконнике и сразу же уткнулся в тетрис. В отличие от других, он не говорил напутственных реплик, не обнимал и не тряс за плечо, но присутствовал и молчаливо поддерживал.          
               Перед тем как уйти в класс, она вскинула вверх сжатый кулак:          
               — Я порву им задницы. Вот увидите.          
               — Арина! — возмутилась Вероничка.          
               — Вот это я понимаю, настрой! Так держать, сеструха! — Лёха хлопнул Филиппа по ладони и тоже поднял сжатый вверх кулак.          
               — Порви им задницы! — повторила Настя и засмеялась.          
               Вероничка в ужасе закрыла ладонью её рот, но, коснувшись влажного из-за насморка носа, тут же отдёрнула руку.          
               Участников рассадили в кабинете математики, по одному человеку за парту, вручили им чистые листы, карандаши каждый принёс свои. Сначала собрали заранее подготовленные работы. Ни одна из них не была подписана, чтобы баллы выставляли без привязки к именам и личным симпатиям. Арина отдала портрет Филиппа, перевернув его обратной стороной, и разложила на парте игольно-острые карандаши. Она волновалась, но внешне казалась спокойной, её нервное состояние проявлялось только в том, что с самого утра она грубила и огрызалась чуть больше, чем обычно. За завтраком Лёшку послала матом, на что он пригрозил рассказать деду Вите, тот ненавидел ругательства и мог достать ремень.          
               На первую парту поставили стул. А на него гипсовую часть колонны с завитушками, рядом положили яблоко — именно эту нелепую конструкцию требовалось нарисовать за сорок минут.          
               Арина быстро разметила лист, но на яблоке застопорилась. Пожалуй, никто не знал так много о яблоках, как их семья, но рисовать их она не любила. Её увлекали люди. На заднем плане у доски в ожидании замерла учительница. Сложив руки на груди, она оглядывала класс поверх очков и постукивала пальцами по предплечью. Арина растушевала пальцем бок яблока и набросала человеческий силуэт в клетчатой юбке. В итоге именно на учительницу сместился акцент рисунка. Когда оставалось несколько минут до звонка, Арина всё-таки дорисовала колонну и стул.          
               Ксюша справилась быстрее всех и, перевернув лист, положила на край парты. По звонку то же самое сделали и все остальные. Учительница прошлась по классу и собрала рисунки.          
               — Ожидайте. Через десять минут объявим результаты.          
               Арина вышла в коридор к родным. Они тут же набросились на неё с вопросами.          
               — Ну как?          
               — Трудно было?          
               — Успела?          
               — Ты победила? — простодушно поинтересовалась Настя.          
               — Сейчас узнаю. Они там баллы выставляют. А потом посмотрят, кому чего наставили, и сложат оценки за два задания.          
               — Это хорошо, что анонимно, — задумчиво протянул Лёшка. — А что ты дома нарисовала?          
               — Портрет.          
               — Чей?          
               — Человеческий, — размыто ответила Арина.          
               Филипп стоял немного в стороне рядом с Ксюшей, спрашивал у неё почти то же самое, но поглядывал на Арину. Когда их взгляды встретились, он подмигнул ей и улыбнулся.          
               Арина так и не узнала, какой рисунок принёс ей больше баллов: колонна или Филипп, но лучшей назвали именно её. Пожимая руку, учительница рисования удивлённо спросила:          
               — Как получилось, что с такими талантами ты у нас в редколлегии только на «Молниях» сидишь?          
               Арина не успела ответить, Лёшка и Тихон подхватили её на руки, Вероника кинулась обнимать. Настя и Оля бегали вокруг радостно визжащей людской кучи, создавая суету, и громко орали:          
               — Ура!          
               «Молнию» в этот раз рисовала Ксюша.          
               До самого вечера Арина чувствовала себя чуть ли не знаменитостью. Мама испекла яблочный пирог, Филипп подарил набор карандашей, во дворе Большого дома устроили танцы. А утром она вспомнила, что со вчерашнего дня не видела свой блокнот, в котором остался и портрет Филиппа, принёсший ей победу. Перерыла рюкзак, посмотрела в каждом учебнике, стянула покрывало с кровати и облазила в спальне каждый угол. Видимо, блокнот остался в школе, скорее всего, в классе математики, где проводился конкурс.          
               Утром она брела в школу в расстроенных чувствах и со смутным предощущением надвигающейся грозы. После первого же урока её вызвали к директору. Она была здесь один раз, из-за разбитого случайно окна, но, в принципе, не отличалась хулиганистостью и не напрашивалась на вразумительные беседы к Святоше. Такое прозвище дали директору старшеклассники.          
               Игнат Степанович был человеком старой закалки, консервативный до мозга костей остро верующий баптист, отец двух дочерей-подростков и сына-переростка по кличке Апостол Пётр. Тот выглядел на все сорок, нигде не работал, часто появлялся в школе и громко страдал от падения нравов. Когда мимо проходили старшеклассницы, он осуждающе качал головой и обзывался их блудницами.          
               Исчезающая школьная форма стала для Святоши личной болью. Он мог пройтись по коридору с линейкой и измерить длину юбки у девочек, за майки и джинсы прогонял домой переодеваться, а макияж заставлял смывать в школьном туалете обычным мылом. Больше всего его сердила повальная химическая завивка у старшеклассниц и привычка жевать жвачку. Он постоянно носил в карманах тетрадные листки, наполненные изъятыми комками резинки. Каждую перемену устраивал обход коридоров, заглядывал в классы. Если видел кого-то, двигающего челюстью, разворачивал листок и заставлял выплёвывать. На жвачках постоянно попадался Лёшка, благо учиться ему осталось всего один год и отчисления он не боялся. Арина же считалась благополучной и была на хорошем счету в редколлегии.          
               В кабинете уже сидели родители, а на столе перед ними лежал её раскрытый блокнот.          
               Благодаря колоде карт Филиппа, Арина наконец-то смогла заполнить «чёрную дыру». Теперь почти все портреты обнажённых людей имели явные половые признаки. В том числе Филипп. Его голого было особенно много, во всех ракурсах и планах. Но портрета-победителя не было.          
               Директор долго и пристально смотрел на Арину, транслируя всю степень своего разочарования и гнева, родители молчали, присмиревшие и пристыженные.          
               — Что это такое?          
               Она сглотнула.          
               — Рисунки.          
               — Как это понимать? — Директор взмахнул рукой, он не смог произнести вслух то, что вертелось у него на языке. — Ты их видела… без одежды?          
               Арина подошла к столу, опустила взгляд на блокнот, на одной странице был нарисован Филипп, сидящий на кровати Веронички, на другой — Афганец. Оба обнажённые.          
               — Нет. Просто нарисовала. Красиво же.          
               Мама вспыхнула:          
               — Арина!          
               — Что? Никого я не видела голым. Вообразила просто.          
               — Это непозволительно! — возмутился Игнат Степанович. — Это такая пошлость, такой стыд!          
               — Скажите это Рембрандту и Веласкесу.          
               Повисла тишина. Арина взяла блокнот и захлопнула его нарочито громко. Глядя на директора, повторила:          
               — Я никого не видела голым, а вы не имеете права брать мои вещи!          
               Она вышла из кабинета, не дожидаясь приговора об отчислении или диагноза, выставленного её художественным наклонностям. В класс не вернулась, сразу же направилась домой, точнее, в Живой сад. Разревелась наедине с яблоней деда Данила.          
               — Что они понимают! Это красота человеческого тела, а они — «пошлость»! Сами они пошлость! Пошлость и уродство. Фу, этого зародыша гориллы я бы точно не стала рисовать.          
               Яблоня качалась на ветру и шелестела бледно-зелёными листьями, цветы ещё не облетели и дарили аромат особенно остро. Пахло красками, мышами и перекипячённым борщом. Так всегда пахло в доме деда Данилы. Арина открыла блокнот, провела пальцем по обнажённой спине нарисованного Филиппа, погладила макушку улыбающейся графичной Настьки.          
               — Никому больше не покажу! И грамотой пусть своей подотрутся! Очень надо!          
               Шестой класс Арина закончила в старой школе, в седьмой пошла в новую. Она так и не узнала, как блокнот попал к директору и куда пропал портрет Филиппа. Афганца Святоша на всякий случай уволил. Но тот стал вести свою «драчивую» секцию на дому. Летом и в хорошую погоду прямо во дворе, а зимой — в гараже. Там учил всё так же падать, терпеть боль и не бояться бить в лицо.
Ты агрегат, Дуся, на сто киловатт.
Ты агрегат, Дуся, ты, Дуся, агрегат,
Ты агрегат, Дуся, на сто киловатт.
Ты агрегат, Дуся, ты, Дуся, агрегат,
Группа «Любэ»
1992 год
Арина едва успела накрыть блокнот полотенцем, прежде чем её окатило водой. Лёша тут же отбежал подальше и не успел получить пинок возмездия. Оглянувшись, он высунул язык и снова направил в сторону Арины струю из шланга. Студёные брызги веером ударили по деревянным перилам и, оросив траву у крыльца, впились в босые ноги.
Она поджала колени к груди.
— Дурак!
— Сама дура. Что ты там всё время строчишь?
— Не твоё дело!
Пришлось переместиться выше, на самую верхнюю ступеньку. На террасе стояли кресла с подушками, их точно не рискнут поливать. Бабушка всю душу за них вытрясет. Садовую мебель вынесли ещё в апреле, а покрывала спрятали меньше недели назад, с тех пор, как солнечный май прогнал студёные апрельские вечера. В воздухе витал чуть кисловатый аромат, яблони уже начали цвести, но пока ещё не перебили приторную сладость сирени и пионов. До окончания школы остался почти месяц, но уже не хотелось думать ни об учёбе, ни о контрольных. Не хотелось и не думалось. В их дворе постоянно развлекались друзья Лёшки, будто им тут не хватало Антоновского гвалта. Арине не нравился шум, но ей нравилось наблюдать.
Лёша тут же забыл про неё, выбрал новую жертву. Он единственный поливал из шланга, остальным ребятам досталось оружие меньшего калибра: бутылки из-под кефира, ковшики и полуторалитровые банки. По именам Арина знала не всех ребят, в компании брата постоянно появлялись новые лица. Неизменным оставался только Филипп. Именно его рисовала Арина последние десять минут. В семье Антоновых думали, что растёт юная поэтесса, и она не оспаривала эту версию. Пусть думают, что хотят, и не суют нос в её блокнот.
Оставив набросок незаконченным, Арина перелистнула страницу и начала рисовать Ксюшу. Рядом с Лёшей та появилась не так давно, выглядела старше и слегка прихрамывала. Месяц назад вообще перемещалась на костылях. Лёша называл её циркачкой. Несмотря на травму, в это легко верилось. Она была не просто спортивной, а жилистой и недокормленной, как кошки, которых регулярно таскала домой Настька.
Снова раздался визг. Филипп догнал Ксюшу и плеснул студёной водой. Сквозь белую футболку проступил бюстгальтер и рельефный пресс. Арина опустила взгляд на свой живот, выпирающий мягким валиком над поясом шорт. Она всегда была крупной, даже квадратной, и её вполне устраивала пушистая кость, но в последний год талия и бёдра сравнялись в обхвате. Как только начали приезжать «родственники на красных жигулях», лоб обзавёлся созвездием прыщей, и вещи, которые она донашивала за Лёшей и Тихоном, стали тесны в груди.
Арину злило, что она, как сказала бабушка Вася, «заневестилась». Теперь на заднем дворе лоскуты старой простыни с бежевыми разводами появлялись несколько раз в месяц. Больше всего Арина боялась шуток со стороны ядовитого Лёшки. Арина огрызалась больше всех сестёр, а потому и доставалось ей чаще. Он цеплял её за что угодно, но несколько дней в месяц вёл себя почти как джентльмен. В пятнадцать лет резко повзрослел и явно повторял за вежливым и тактичным Филиппом. Чего нельзя было сказать про Тихона. Как-то раз он в лоб спросил маму: что это за тряпки такие, не проще ли их выбросить, чем стирать?
Проще, конечно, было бы выбросить, но в их доме в таком количестве старые простыни не водились. Вероника женскую участь переносила стоически, нарочно упирала на свою взрослость и особенность, даже прикрывалась плохим самочувствием, отлынивая от работы по дому. Арина психовала и ненавидела своё тело. Ей хотелось бы выглядеть как Лёша или Филипп, а не как раскисший на солнце пластилин. Себя бы она точно не стала рисовать.
Двор снова огласил радостный визг. В этот раз Филипп догнал одноклассницу и, обхватив под грудью, грозил облить водой. Та не особо вырывалась, но для приличия ворчала и немного трепыхалась. Филипп налил ей за шиворот воды и сразу же отбежал. Уворачиваясь от расплаты, едва не наступил на Настю, но успел выровняться и подхватил её под мышки.
— Напросилась, Настёна. Идём купаться.
Он понёс её к Лёше, угрожая, что тот окатит из шланга. Настя громко и радостно визжала, но не пыталась высвободиться, послушно затихла в объятиях Филиппа, принимая участь и всецело ему доверяя.
В Лёшкиной компании она была единственным ребёнком. Вооружилась ведёрком из набора алюминиевой детской посуды и охотилась за Филиппом. К другим не подходила, разве что Лёшку пару раз обрызгала для конспирации. Вроде как со всеми играет.
Старшие девчонки кривились, когда внимание Филиппа переключалось на Настю. Но стоило им заикнуться, что мелкой тут не место, как он довольно грубо ответил:
— Ей как раз место. Настюху не трогать и не обижать.
Взгляд Арины остановился на Филиппе. Он тоже промок, пожалуй, сильнее всех. Сквозь футболку проступили очертания лопаток и цепочка позвонков. Арина снова открыла блокнот. Пока глаза запоминали детали, рука быстро чертила силуэт. Больше всего ей нравилось рисовать людей, самых разных, но треть страниц занимали именно мужские фигуры. С несвойственной возрасту рассудительностью она легко приняла тот факт, что Филипп ей нравится именно как натурщик. Он хорошо получался на рисунках и, что самое главное, был узнаваем. Это ничем не напоминало любовь Вероники к Белоусову. Скорее, походило на восхищение предметом искусства. Так же Арина смотрела на фотографии скульптуры Давида или дискобола, которые ей показывал дед Данил.
Она рисовала быстро и схематично, кое-что, скрытое одеждой, придумала сама. В мужском теле ей больше всего нравились кисти с выпирающими костяшками, ямочки на пояснице и шея сзади с чёткой линией стрижки. Пару раз она рисовала обнажённую натуру, но все наброски остались незаконченными. Живого голого мужчину Арина ни разу не видела, поэтому на её зарисовках в причинном месте зиял кукольный пах, не прикрытый фиговыми листочками. Черная дыра, притягивающая творческое любопытство Арины.
Судя по нескромным объятиям, некоторые девчонки во дворе знали, что скрывается в этой «дыре», а другие нарывались на это знание. Воздух искрил от бесстыдных взглядов и многозначительных улыбок, насытился феромонами и звенел от смеха. Арина хмыкнула: озабоченные приматы.
Зажав карандаш между страниц блокнота, она спрятала его под мышку и спустилась во двор. Обошла компанию вдоль забора и выскользнула на улицу. Через дорогу шла деловитая Селёдка, прямо за ней шагал Рэмбо и волочил за хвост карася. Видимо, с рыбалки вернулся дедушка Витя, только вряд ли он отдал такую большую рыбину по доброй воле. Скорее всего, бандит Рэмбо стащил её без спроса. Арина для острастки топнула ногой, но добычу не отобрала. Заслужил.
У дома Черных стояла «Волга», точнее, почти лежала, так сильно она был загружена. У открытого багажника суетился отец Филиппа — Станислав Робертович. Казалось, с Филиппом у них не было ни одной общей черты, но голоса звучали настолько похоже, что по телефону их часто путали. Станислав Робертович поздоровался кивком. Она кивнула в ответ и быстро отвернулась. Несмотря на то, что Филипп был частым гостем в их доме, с его родителями Антоновы практически не общались. Конфликта не было, во всяком случае, Арина о нём не знала, но стоило им столкнуться на улице или в школе, между ними повисала душная тягучая неловкость.
Если нужно было раздобыть что-то новое и иноземное, шли именно к ним. На местном рынке Черных держали несколько полосатых палаток, но «своим» продавали и на дому. Арина планировала раздобыть у них кепку с сеткой, а Лёшка жвачки-пластинки с каратистами. Судя по всему, привезли новый товар, а значит, нужно наведаться, пока сумки не увезли на точку. Сама Светлана Леопольдовна не носила то, что они продавали, и вообще делала вид, что к полосатым палаткам у моста не имеет никакого отношения. Новый бизнес мужа её явно смущал, как и раньше, она всем говорила, что он ведущий акционер консервного завода, а это всё в клетчатых сумках — посылки родственников из-за границы.
Захлопнув калитку, Арина едва не прищемила кривой хвост Пирату — Настька нашла его зимой у мусорных баков, откармливала из пипетки, и он, как ни странно, выжил. Во дворе Большого дома аромат цветущих яблонь ощущался ещё острее, даже рыбный дух не смог его перебить. На деревянном столике рядом с уличным краном бабушка Вася чистила рыбу. Головы бросала прямо на траву, коты тут же кидались на добычу и утробно рычали. Оля баламутила воду в ведре, гоняя самых мелких рыбёшек. Увидев Арину, подняла взгляд:
— Смотри, золотая рыба!
Арина чуть приостановилась, бросила взгляд в мутную воду. Среди мелких карпиков плавал колючий пучеглазый бычок. Оля смотрела на него заворожённо, видимо, дорисовав в воображении ему золотой хвост и волшебные свойства.
— Ариш, отнеси маме карасей на уху.
— Я не могу, позже.
— Ты в сад?
— Да.
Бабушка вздохнула, но промолчала. За последний месяц Арина не пропустила ни одного дня, словно на работу приходила к яблоне деда Данила. Он умер в апреле, но щуплый саженец уже зацвёл.
Углубившись в ряды деревьев, Арина торопливо обошла груши и сливы, но как только начался Живой сад, замедлилась. Остановившись у молодой яблони, тронула тонкий ствол пальцами и затихла. Ветви деревца напоминали узловатые пальцы с зажатыми в них кистями, а цветы пахли медовой гуашью.
Не все яблони были посажены на местах реальных захоронений. Точно Арина знала только про детей прадедушки Абрама. Пять яблонь, навсегда оставшихся юными деревцами, — пять детских могил. Сестра прабабушки тоже была похоронена здесь, насчёт остальных Арина не знала, да и не спрашивала. Большую часть родственников погребли на местном кладбище, но при посадке яблони обязательно использовали какую-то личную вещь. В корнях яблоньки деда Данила осталась ветошь в разводах краски. Ей он вытирал руки и кисти.
Арина судорожно всхлипнула. Глаза наполнились слезами. В их семье смерть не была причиной плакать, а она не просто плакала, ревела с соплями и слюнями. Захлёбывалась своим горем. Дед Данил был её единственным другом и единственным, кому она показывала свои рисунки. Он жил отшельником в посёлке Степном на углу улиц Кленовой и Отрадной. Из окон его дома открывался вид на кукурузное поле и закат. Когда-то, как дедушка Витя и дедушка Степан, он работал бригадиром в «Сад-Гиганте», но лет десять назад пьяный замёрз в сугробе, и ему ампутировали обе ноги ниже колена. Арина и не знала его ходячим обычным способом и пьяным никогда не видела.
По дому дед Данил передвигался на мягких подкладках, привязанных к ногам, а большую часть времени сидел. Сидел, курил вонючие самокрутки и рисовал. От сигарет его пальцы и зубы пожелтели, он выглядел неопрятно, разговаривал мало, но умел видеть волшебство в прожилках листьев и дождевых пузырях.
Прошлогодней зимой он сильно заболел, но наотрез отказался покидать Степной. Арина попала к нему в качестве временной сиделки. Сама вызвалась. С весны стала ездить по выходным на вахтовом автобусе, а летом чуть ли не каждый день. Папа завозил её с утра и забирал на обратной дороге из сада. Он работал трактористом, в зависимости от сезона менялась техника, которой он управлял, но чаще всего он участвовал в обрезке деревьев и подготовке рядов для посадки.
Больше года у Арины был друг. Он научил её рисовать и тонко затачивать карандаши, так что грифелем при желании можно было насквозь проткнуть не только муху, но и мышь. Ему было плевать, если Арина грубо выражалась, ходила лохматая и не ела в обед суп, главное, могла нарисовать влажный нос собаки и пыль в солнечном луче.
В кособоком саманном доме не было телевизора и радио, даже книжек не было, только краски и холсты. Но Арина предпочитала карандаши. Дед Данил рисовал гуашью, мосбытхимовскими тюбиками и даже её школьной акварелью, часто одну картину поверх другой. Были в его доме и пятислойные портреты. Сквозь розоватую пастельную кожу, будто сквозь дымку, проглядывали лица ранее запечатлённых людей.
После его смерти несколько холстов оказались в картинной галерее на Школьной улице, но большая часть переехала на их чердак. Хатку в Степном заколотили, решили в будущем выставить на продажу, если крыльцо и крыша окончательно не сгниют. Прямых наследников дед Данил не оставил.
Раскрыв блокнот, Арина подняла его перед собой и развернула к дереву.
— Это я Лёшку нарисовала. Он не всегда идиот, бывает и такой, интересный. А это… — не опуская блокнот, она перелистнула страницу, — это Француз. То есть Филипп Черных. Это он с Настькой выдувал самодельные мыльные пузыри.
Она опустила блокнот, посмотрела на собственный рисунок и вздохнула. Тут же нос защекотало яблочным воспоминанием, перед глазами промелькнуло серебристое от снега поле и рука, держащая смятую сигарету. Арина затаилась в надежде уловить ещё что-нибудь личное дедушкино, но воспоминание развеялось, словно туман. Вздохнув, она снова подняла блокнот.
— Это гармонь Лёхача без самого Лёхача. Он ещё в Москве. Звонил недавно с телеграфа. Вроде скоро вернётся. — Снова зашелестели страницы. — Это Селёдка…
За спиной раздался голос Филиппа:
— А это Афганец? Надо же! Похож.
Блокнот выпал из рук Арины прямо на траву. Филипп поднял его и бросил короткий взгляд на яблоню.
— Прости. Не хотел напугать.
— Что ты тут делаешь?
— Искал Настёну. Бабушка Вася сказала, что она в сад убежала.
— От тебя?
Филипп замялся.
— Кажется, она на Ксюшу обиделась.
Арина прижала закрытый блокнот к животу и замотала головой.
— Здесь её точно не было. Я не видела, — закончила она уже не так уверенно. Настёну она вполне могла проворонить, слишком глубоко погрузилась в воспоминания.
Филипп вгляделся в цветущие деревья.
— Может, в дом пошла.
— Может. — Арина смотрела на него снизу вверх, но при этом с вызовом, всем своим видом транслируя угрозу.
— Никому не говори.
— Что ты так красиво рисуешь? — Он едва улыбнулся. — Очень красиво. Ксюша в школьном конкурсе художников собирается участвовать, но ей до тебя далеко. Афганец один в один получился. Даже взгляд вооружённый.
— Спасибо, — нехотя выдавила она благодарность.
На краю сада мелькнул силуэт, Филипп сощурился.
— Кажется, нашлась моя пропажа.
Он осёкся, будто хотел что-то добавить, но промолчал и пошёл в сторону забора. Арина несколько минут смотрела ему вслед, пульс неспешно успокаивался, а с горячих щёк медленно сползал румянец.
Снова открыв блокнот, она нашла портрет Афганца. Придвинула ближе, отодвинула, повернула, попыталась представить, как увидел рисунок Филипп. Вроде бы похож. Точно похож. И не только из-за крюка вместо руки. Взгляд его, пронзительный и немигающий, в сочетании с улыбкой просто злодейский. Как сказал Филипп, «вооружённый». Афганцем звали тренера по рукопашном бою. Он действительно когда-то побывал в Афганистане и потерял там левую кисть.
Был в жизни Арины период, когда она назло родителям и моднице Вероничке пошла в «драчливую» секцию. Очень уж хотелось быть не как все и стать причиной озадаченных перешептываний. Родители вообще не отреагировали на её взбрык, даже порадовались, что она решила заняться спортом, а Вероничка была просто в ужасе. Ещё бы! Тренер — страшный безрукий монстр — заставлял отжиматься на кулаках и ругался матом. Афганец учил не приёмам, он их в принципе не знал, учил безопасно падать, не бояться бить в лицо и терпеть боль. Кроме Арины в секции занимались ещё две девчонки, обе пришли туда из-за её брата. Лёшка и Филипп попали к Афганцу четыре года назад. Их вполне устраивала бессистемная система обучения дворовой драке, гордо именуемой рукопашным боем.
Девчонки убежали после первой тренировки, Арина же задержалась и получила прозвище Дуся-агрегат. Она всё время ходила в синяках и ссадинах, через пару месяцев нарисовала всех подопечных Афганца и решила, что с неё хватит. Именно в полуподвальном зале она впервые обратила внимание, что Лёшка и Филипп не только у девчонок пользуются популярностью, с ними охотно дружили и другие ребята. Что-то в них было такое, притягивающее к ним людей. Вроде разные, но они дополняли друг друга. Лёшка отличался смешливостью и непоседливостью, ему не хватало налёта джентльменства, за который Филипп получил кличку Француз. Для того отодвинуть стул и придержать двери было нормой поведения, при девчонках он никогда не ругался матом, хотя точно умел, и всегда носил в кармане платок. Вдвоём они представляли собой оружие массового поражения девчоночьих сердец: загорелый, зеленоглазый блондин и бледнокожий черноглазый брюнет. Спортивные, драчливые и в джинсах, Лёшка в варёнках, а Филипп в модных чёрных.
Именно после тренировок Арина начала рисовать Филиппа чаще других и даже обнажённым, правда, с «чёрной дырой» в паху. Взгляд снова наткнулся на закрытую тетрадь, в голове зароились слова Филиппа про конкурс… Ксюша бездарность. Что она умеет⁈ Палка, палка, огуречик? Не дай бог ещё и выиграет. Она же в редколлегии, причём главная. А Арина у них сидит на «молниях» и по вызову. Её забирали с уроков, если требовалось срочно написать небольшое объявления о победе в конкурсе, соревнованиях или предметной олимпиаде. Кроме неё никто не умел выводить тушью буквы так аккуратно. И всё же Ксюша собиралась участвовать, а она нет.
Несколько дней Арина ходила суетливая и нервная. Будто не выключила утюг или забыла что-то важное, но не могла вспомнить, что именно. Рисовала всё чаще и больше, оставляла блокнот на столе в их общей с Вероникой спальне, со страхом, острым ожиданием и надеждой, что его откроют. Не хотела признаваться, надеялась, что её рисунки обнаружат, будто случайно. Но все настолько привыкли, что блокнот нельзя трогать, что сторонились его, как больного ветрянкой.
В первую очередь Арина рассчитывала на любопытство сестры. Вероничка несколько раз отбирала блокнот и угрожала, что откроет его, если Арина не сделает уборку в комнате самостоятельно. Но сейчас, получив возможность узнать, что скрывается под невзрачной зелёной обложкой, она почему-то обходила его стороной. Её накрыло первой влюблённостью, и она большую часть времени не думала ни о чем, кроме своего кудрявого Димы по прозвищу Лысый.
Один раз даже вернула нарочно подложенный на её кровать блокнот:
— Не ты потеряла? Рассеянный с улицы Бассейной! Смотри, если Лёшка найдёт, непременно сунет нос.
Но и Лёшка этого не сделал. Молча вернул, явно не открыв. Очень уж лицо было честное. Мысли о конкурсе преследовали неотступной тенью и роились в голове. В редколлегии она узнала, что уже набралось десять учеников, мнящих себя новыми Микеланджело. Все старше неё.
По правилам конкурса участники будут рисовать в течение часа, пока неизвестно, что именно. Но, зная учителя ИЗО, можно предположить, что будет какой-нибудь скучный натюрморт из кувшина и яблока. Половина оценки будет складываться из домашнего задания. А тут можно развернуться, нарисовать то, что действительно умеешь и любишь. Лучше всего у Арины получались портреты, а точнее, мужские портреты. Филиппа она рисовала во всех ракурсах, не было только его лица крупным планом. За несколько дней до конкурса у Арины дозрел план — нарисовать его не по памяти и не мельком, а с натуры. Осталось только поговорить с самим натурщиком.
Арина выглянула в окно. Прямо под ней на террасе шёл самый настоящий концерт. Сидя на перилах, Тихон заведовал кассетником. Из открытой двери, словно язык из распахнутого рта, вывалилась длинная ковровая дорожка. На верхней ступеньке стояла Настя, замотанная в штору. Она открывала рот, кокетливо держа двумя пальцами расчёску, словно микрофон, иногда забывалась и перекрикивала поверх песни:
— Хапи нэйша. Ливилин хапи нэйша…
Перед террасой прямо на траве сидели зрители. Компания Лёшки заметно предела. Из одноклассников остались только девчонки. Сам Лёшка выглядел комично-непривычно с торчащими вверх волосами и бритыми висками. Вчера они с Филиппом оболванились под «Кар-мэн» машинкой для стрижки собак. Получилось коротко и неровно, пришлось Светлане Леопольдовне спасать ситуацию и достригать их на дому. Теперь ребята щеголяли модными причёсками, для полного образа не хватало только штанов-шаровар. Куртками-кожанками они уже обзавелись, а несколько дней назад в клетчатых сумках приехали и модные кроссовки с тремя белыми полосками.
Модный и благоухающий папиным одеколоном Лёшка сидел между верными поклонницами — сёстрами Погиба, обнимая сразу их обеих за плечи. Рядом с Филиппом сидела Ксюша, он не обнимал её, но периодически склонялся и что-то говорил на ушко. Она смеялась, но не поворачивалась, неотрывно смотрела самодеятельный концерт. Филипп жевал стебель василька и, глядя на Настю, периодически кивал, обозначая, что он слушает и не отвлекается. Песня закончилась, Тихон нажал паузу и начал аплодировать, за ним тут же повторили остальные зрители.
Филипп встал, откусив размочаленный хвост цветка, подал Насте руку и подарил василёк. Она сделала неуклюжий реверанс и приняла подарок. Филипп снова устроился на траве, но теперь рядом с ним оказалась Настя, Ксюше пришлось подвинуться. Настя плотно прижалась ногой к его бедру, уткнувшись носом в соцветие, опустила ресницы и снова выпала из реальности.
На сцену вышла Оля. Тихон поменял кассету и кивнул. Оля не пела, она танцевала, высоко подкидывая ноги под песню группы «Комбинация». Арина невольно повторила губами слова:
Два кусочека колбаски
У тебя лежали на столе.
Ты рассказывал мне сказки,
Только я не верила тебе.
Двигалась Оля пластично и красиво. Занятия танцами повлияли и на осанку, и на фигуру. Аплодировали ей искренне. Арина снова осмотрела поляну и, наткнувшись взглядом на Филиппа, вздохнула. Ему совершенно не шла эта причёска. Когда исчезли вьющиеся тёмные пряди, взгляду оголился синюшный затылок, шея стала казаться длиннее, а кадык — больше. Взял, зараза, и испортил портрет! Если он согласится позировать, она нарисует с натуры всё, кроме причёски. Причёску возьмёт из воспоминаний.
Филипп словно почувствовал её взгляд, поднял голову и кивнул. Арина застыла на секунду, а потом махнула рукой. Удивление стёрлось недоумением, а потом перекрылось любопытством. Арина жадно следила за сменой эмоций на его лице. Дождавшись окончания песни, он поднялся, потрепал Настю по макушке, что-то шепнул Ксюше. Обойдя кассетник, поднялся на террасу. Прежде чем отойти от окна, Арина увидела расстроенное лицо Настёны. Расчёска-микрофон дрожала в её руке. Судя по всему, Филипп покинул зрительный зал перед её выступлением.
Через несколько минут он, несмотря на распахнутую дверь, постучал о дверной косяк.
— Зачем ты меня звала?
Арина подошла к столу, кивнула на блокнот.
— Я решила участвовать в конкурсе.
— Это же хорошо. Молодец. — Филипп явно не понимал, при чём тут он.
— Там домашнее задание. Я хочу нарисовать портрет. Если получится сносно, буду участвовать, а если не получится, никому не скажу, что хотела.
— Так портрет чей? Мой, что ли?
— Твой. Только ты сейчас урод, конечно, с такой причёской. Как Лемох-бобик.
Филипп неожиданно рассмеялся, но глаза при этом блеснули как-то недобро, не обидой, а, скорее, злостью. Арина поняла, что зацепила его самолюбие, но, вместо того чтобы отступить, продолжила с привычной прямотой.
— Помешались на этой электрожопе. На башке посадочная площадка, будто над макушкой косой махнули.
— И как же ты такого бобика рисовать будешь?
— Так ты согласен?
Он задумался.
— Покажи ещё раз.
Арина открыла портрет Афганца, показала Ксюшу и Лёшку. Увидев портрет Настёны, Филипп улыбнулся.
— Какая она тут смешная. Лягушонок зеленоглазый. — Он поднял взгляд, поймав своё отражение в зеркале на дверце шкафа, провёл ладонью по щётке волос на голове и скривился. — Ладно.
— Спасибо! — Арина чуть ли не подпрыгнула на месте. — Только давай завтра, когда все в школу и на работу уйдут.
— Предлагаешь прогулять?
— Да.
— Завтра четвертная контрольная по алгебре. Давай я после первого урока отпрошусь и приду. Часа тебе хватит?
— Нет. Часа два нужно.
— На что я соглашаюсь, Арина? Только потому, что ты сестра моего лучшего друга.
— Или Настькина.
— Или Настькина, — не стал спорить Филипп.
Он уже хотел уйти, но Арина его остановила за руку.
— И ещё кое-что. Я видела у вас с Лёшкой карты.
— Карты?
— Ну, такие, чёрно-белые с людьми. Голыми.
Он удивлённо приподнял брови.
— А не маловата ли ты для них?
— Я завтра же отдам. Правда. Пары штук хватит, и можно где женщины и мужчины по отдельности.
— Посмотрим, — размыто ответил Филипп.
На следующий день он, как и обещал, пришёл после первого урока. Арина вообще в школу не ходила. Хотела пожаловаться на головную боль, но врать не пришлось. Настя проснулась с насморком и кашлем, и ей понадобилась сиделка. Напоив молоком с хреном и натерев барсучьим жиром, Арина уложила её спать в их общей с Олей спальне. Двери пришлось оставить открытыми. Ночами Настя до сих пор прибегала в кровать к родителям или к Веронике. Сопела, толкалась, плакала и вскакивала. Спала беспокойно и боялась темноты. К этому давно привыкли и, как только она приходила, приподнимали одеяло и пускали в тёплую постель.
Филипп прошёл в комнату, остановившись у окна, скинул на пол рюкзак.
— Где мне встать?
Оглядев спальню, Арина ткнула пальцем на кровать Веронички.
— Сюда. А я у окна буду. Там свет лучше.
— Да, кстати. Карты. — Он положил запакованную колоду на стол. Опустившись на клетчатое покрывало, откинулся на подставленные сзади руки.
— Что мне делать? Не двигаться?
Арина села на стул и положив раскрытый блокнот на колени, начала рисовать.
— Двигайся. Делай, что хочешь, но лучше молчи.
— Не знаешь, о чём со мной говорить?
Она подняла взгляд, намеренно долго и пристально смотрела в тёмные глаза Филиппа. Откровенно оглядела его и кивнула:
— Не представляю, как Настька с тобой общается. Неужели тебе с ней интересно? Она же мелочь.
— Настёна — это другое. — Он встал и достал из рюкзака кассетный плеер. Вынув из гнезда шнур, включил музыку.
Услышав вступление песни, Арина усмехнулась. Ну конечно, «Кар-мэн».
Почти полчаса они не разговаривали. Филипп без интереса разглядывал комнату, полистал открытую книгу Веронички «Анжелика — маркиза Ангелов», но в основном просто наблюдал за Ариной.
Сквозь музыку пробился тонкий голос:
— Я хочу пить.
Филипп выключил плеер и развернулся к распахнутой двери.
— О, Настюш, привет. Я не знал, что ты дома.
Арина вскочила и спрятала за спину блокнот.
— Ты почему не спишь?
— Не хочу. — Настя забралась на кровать и сразу же залезла на колени к Филиппу, обняла руками за шею и уткнулась лбом в его грудь.
Он погладил её по влажной спине.
— Ты чего такая горячая?
— Она заболела, — объяснила Арина и попыталась стащить Настю с кровати. — Пойдём, налью тебе воды, и посидишь ещё немного в спальне. Не хочешь спать, порисуй или поиграй с куклами.
Настя выдернула руку и ещё теснее прижалась к Филиппу.
— Не хочу рисовать. Можно я тут посижу? Я тихо.
Арина покачала головой, бросила вороватый взгляд на оставленный блокнот.
— Нельзя.
Филипп чуть отстранился от Насти, заправил за её уши растрёпанные волосы, легонько щёлкнул по носу.
— Она не помешает, правда, Настенька?
— Не помешаю. Правда, правда.
— Она всё расскажет. — Арина прижала блокнот к груди. — Про рисунок.
— Настя? Она точно умеет хранить секреты, знаешь, сколько моих хранит?
— Это твоих.
Арина снова села на стул, неуверенно открыла блокнот и продолжила рисовать. Филипп снова включил плеер, но поставил другую кассету, любимую Настину группу «Ася и Бася». Про воду все забыли, даже та, которая хотела пить. От Филиппа она не отходила, как и обещала, молча и тихо сидела рядом, слушая музыку и проговаривая знакомые слова. Теребила на его запястье массивные часы, щёлкая застёжкой, и водила пальцем по ладони, играя в «Чи-чи-сороку».
Спустя час Арина объявила, что закончила. Филипп привстал и протянул руку.
— Дай посмотреть.
— На, — без ломания сразу же согласилась Арина. Ей самой портрет очень понравился, один из лучших, что она рисовала. Дед Данил точно бы её похвалил.
Настя наклонилась над плечом Филиппа и, пока он молчал, тоже внимательно рассматривала рисунок. Через пару секунд повернулась к нему, пощупала нос, провела вдоль брови и тронула нижнюю губу.
— Ты.
Он сделал вид, что сейчас откусит ей палец.
— Ам!
Настя взвизгнула и отклонилась. Филипп принялся её щекотать одной свободной рукой. Арина молча наблюдала за их дурачествами без тени улыбки, ждала его слов как приговора. Наконец он протянул ей блокнот.
— Действительно я. Но причёска другая. И мне с ней реально лучше.
Арина улыбнулась и хотела уже поблагодарить за похвалу, но Филипп ещё не закончил.
— Ты самый настоящий художник. Сомневаюсь, что завтра будет хоть кто-нибудь равный тебе. Можно потом заберу портрет? Если ты не против, конечно.
Филипп и раньше при Арине раздавал комплименты другим девчонкам, учителям и даже продавцам в магазине, она видела, как его слова действуют на женщин, и была уверена, что уж она-то не какая-то размазня, чтобы растрогаться от похвалы, но сейчас не смогла сдержать расползающуюся улыбку. Ей хотелось сразу же начать рисовать ещё и ещё.
— Спасибо. И за то, что позировал, тоже.
— Честно говоря, это лестно, что ты меня выбрала. Так что тебе спасибо.
Арину вписали в список участников на первом уроке, а на последнем состоялся конкурс. Юных художников набралось двенадцать человек, большая часть из них посещали не только уроки изобразительного искусства, но и местную художественную школу. Арина оказалась самой младшей и самой нетитулованной. Её присутствию сначала удивились, но припомнили, что она неплохо справляется с «Молниями» и рука у неё набита как минимум на каллиграфию.
Конкурс художников, в отличие от спортивных состязаний, не пользовался популярностью, желающих поорать в поддержку и помахать самодельным плакатом не нашлось. В коридоре столпилась небольшая группа людей — друзья и знакомые, ожидающие окончания учебного дня. Само награждение планировали провести на последнем звонке вместе с вручением грамот за другие заслуги.
Поболеть за Арину пришли Филипп и Лёшка. Они забрали сопливую Настю из садика, но домой отвести не успели, привели её с собой. Чуть позже прибежали и Вероничка с Олей, последним пришёл Тихон, устроился на подоконнике и сразу же уткнулся в тетрис. В отличие от других, он не говорил напутственных реплик, не обнимал и не тряс за плечо, но присутствовал и молчаливо поддерживал.
Перед тем как уйти в класс, она вскинула вверх сжатый кулак:
— Я порву им задницы. Вот увидите.
— Арина! — возмутилась Вероничка.
— Вот это я понимаю, настрой! Так держать, сеструха! — Лёха хлопнул Филиппа по ладони и тоже поднял сжатый вверх кулак.
— Порви им задницы! — повторила Настя и засмеялась.
Вероничка в ужасе закрыла ладонью её рот, но, коснувшись влажного из-за насморка носа, тут же отдёрнула руку.
Участников рассадили в кабинете математики, по одному человеку за парту, вручили им чистые листы, карандаши каждый принёс свои. Сначала собрали заранее подготовленные работы. Ни одна из них не была подписана, чтобы баллы выставляли без привязки к именам и личным симпатиям. Арина отдала портрет Филиппа, перевернув его обратной стороной, и разложила на парте игольно-острые карандаши. Она волновалась, но внешне казалась спокойной, её нервное состояние проявлялось только в том, что с самого утра она грубила и огрызалась чуть больше, чем обычно. За завтраком Лёшку послала матом, на что он пригрозил рассказать деду Вите, тот ненавидел ругательства и мог достать ремень.
На первую парту поставили стул. А на него гипсовую часть колонны с завитушками, рядом положили яблоко — именно эту нелепую конструкцию требовалось нарисовать за сорок минут.
Арина быстро разметила лист, но на яблоке застопорилась. Пожалуй, никто не знал так много о яблоках, как их семья, но рисовать их она не любила. Её увлекали люди. На заднем плане у доски в ожидании замерла учительница. Сложив руки на груди, она оглядывала класс поверх очков и постукивала пальцами по предплечью. Арина растушевала пальцем бок яблока и набросала человеческий силуэт в клетчатой юбке. В итоге именно на учительницу сместился акцент рисунка. Когда оставалось несколько минут до звонка, Арина всё-таки дорисовала колонну и стул.
Ксюша справилась быстрее всех и, перевернув лист, положила на край парты. По звонку то же самое сделали и все остальные. Учительница прошлась по классу и собрала рисунки.
— Ожидайте. Через десять минут объявим результаты.
Арина вышла в коридор к родным. Они тут же набросились на неё с вопросами.
— Ну как?
— Трудно было?
— Успела?
— Ты победила? — простодушно поинтересовалась Настя.
— Сейчас узнаю. Они там баллы выставляют. А потом посмотрят, кому чего наставили, и сложат оценки за два задания.
— Это хорошо, что анонимно, — задумчиво протянул Лёшка. — А что ты дома нарисовала?
— Портрет.
— Чей?
— Человеческий, — размыто ответила Арина.
Филипп стоял немного в стороне рядом с Ксюшей, спрашивал у неё почти то же самое, но поглядывал на Арину. Когда их взгляды встретились, он подмигнул ей и улыбнулся.
Арина так и не узнала, какой рисунок принёс ей больше баллов: колонна или Филипп, но лучшей назвали именно её. Пожимая руку, учительница рисования удивлённо спросила:
— Как получилось, что с такими талантами ты у нас в редколлегии только на «Молниях» сидишь?
Арина не успела ответить, Лёшка и Тихон подхватили её на руки, Вероника кинулась обнимать. Настя и Оля бегали вокруг радостно визжащей людской кучи, создавая суету, и громко орали:
— Ура!
«Молнию» в этот раз рисовала Ксюша.
До самого вечера Арина чувствовала себя чуть ли не знаменитостью. Мама испекла яблочный пирог, Филипп подарил набор карандашей, во дворе Большого дома устроили танцы. А утром она вспомнила, что со вчерашнего дня не видела свой блокнот, в котором остался и портрет Филиппа, принёсший ей победу. Перерыла рюкзак, посмотрела в каждом учебнике, стянула покрывало с кровати и облазила в спальне каждый угол. Видимо, блокнот остался в школе, скорее всего, в классе математики, где проводился конкурс.
Утром она брела в школу в расстроенных чувствах и со смутным предощущением надвигающейся грозы. После первого же урока её вызвали к директору. Она была здесь один раз, из-за разбитого случайно окна, но, в принципе, не отличалась хулиганистостью и не напрашивалась на вразумительные беседы к Святоше. Такое прозвище дали директору старшеклассники.
Игнат Степанович был человеком старой закалки, консервативный до мозга костей остро верующий баптист, отец двух дочерей-подростков и сына-переростка по кличке Апостол Пётр. Тот выглядел на все сорок, нигде не работал, часто появлялся в школе и громко страдал от падения нравов. Когда мимо проходили старшеклассницы, он осуждающе качал головой и обзывался их блудницами.
Исчезающая школьная форма стала для Святоши личной болью. Он мог пройтись по коридору с линейкой и измерить длину юбки у девочек, за майки и джинсы прогонял домой переодеваться, а макияж заставлял смывать в школьном туалете обычным мылом. Больше всего его сердила повальная химическая завивка у старшеклассниц и привычка жевать жвачку. Он постоянно носил в карманах тетрадные листки, наполненные изъятыми комками резинки. Каждую перемену устраивал обход коридоров, заглядывал в классы. Если видел кого-то, двигающего челюстью, разворачивал листок и заставлял выплёвывать. На жвачках постоянно попадался Лёшка, благо учиться ему осталось всего один год и отчисления он не боялся. Арина же считалась благополучной и была на хорошем счету в редколлегии.
В кабинете уже сидели родители, а на столе перед ними лежал её раскрытый блокнот.
Благодаря колоде карт Филиппа, Арина наконец-то смогла заполнить «чёрную дыру». Теперь почти все портреты обнажённых людей имели явные половые признаки. В том числе Филипп. Его голого было особенно много, во всех ракурсах и планах. Но портрета-победителя не было.
Директор долго и пристально смотрел на Арину, транслируя всю степень своего разочарования и гнева, родители молчали, присмиревшие и пристыженные.
— Что это такое?
Она сглотнула.
— Рисунки.
— Как это понимать? — Директор взмахнул рукой, он не смог произнести вслух то, что вертелось у него на языке. — Ты их видела… без одежды?
Арина подошла к столу, опустила взгляд на блокнот, на одной странице был нарисован Филипп, сидящий на кровати Веронички, на другой — Афганец. Оба обнажённые.
— Нет. Просто нарисовала. Красиво же.
Мама вспыхнула:
— Арина!
— Что? Никого я не видела голым. Вообразила просто.
— Это непозволительно! — возмутился Игнат Степанович. — Это такая пошлость, такой стыд!
— Скажите это Рембрандту и Веласкесу.
Повисла тишина. Арина взяла блокнот и захлопнула его нарочито громко. Глядя на директора, повторила:
— Я никого не видела голым, а вы не имеете права брать мои вещи!
Она вышла из кабинета, не дожидаясь приговора об отчислении или диагноза, выставленного её художественным наклонностям. В класс не вернулась, сразу же направилась домой, точнее, в Живой сад. Разревелась наедине с яблоней деда Данила.
— Что они понимают! Это красота человеческого тела, а они — «пошлость»! Сами они пошлость! Пошлость и уродство. Фу, этого зародыша гориллы я бы точно не стала рисовать.
Яблоня качалась на ветру и шелестела бледно-зелёными листьями, цветы ещё не облетели и дарили аромат особенно остро. Пахло красками, мышами и перекипячённым борщом. Так всегда пахло в доме деда Данилы. Арина открыла блокнот, провела пальцем по обнажённой спине нарисованного Филиппа, погладила макушку улыбающейся графичной Настьки.
— Никому больше не покажу! И грамотой пусть своей подотрутся! Очень надо!
Шестой класс Арина закончила в старой школе, в седьмой пошла в новую. Она так и не узнала, как блокнот попал к директору и куда пропал портрет Филиппа. Афганца Святоша на всякий случай уволил. Но тот стал вести свою «драчивую» секцию на дому. Летом и в хорошую погоду прямо во дворе, а зимой — в гараже. Там учил всё так же падать, терпеть боль и не бояться бить в лицо.

----------

Глава 5 На нашу улицу в три дома

Ах, как хочется вернуться,          
               Ах, как хочется ворваться в городок.          
               На нашу улицу в три дома,          
               Где всё просто и знакомо, на денёк.          
               Анжелика Варум «Городок»          
               1993 год          
               И всё-таки цикорий не кофе. Даже пахнет по-другому, а в сочетании с молоком — натуральная бурда.          
               — Васюш, плесни кипятку, остыл. — Дед Витя откинулся на спинку стула и выглянул в окно. Раннее утро напоминало ночь, рассвет не обозначился даже тонкой светлой полоской, окно в доме через дорогу горело ярким квадратом.          
               — И Поля уже на кухне. Какая молодец. Хозяюшка.          
               Василиса тоже бросила взгляд на соседний дом.          
               — Хозяюшка. А помнишь, какая была манюня? Ты ещё против их свадьбы выступал, советовал ей подрасти?          
               — Ну так, куда ей со школы сразу в загс. Она и борщ-то варить не умела.          
               — Велика наука! А сейчас по дому всё может, козу доит и с Мишей в сад на обрезку ходит.          
               Коза и огород с чесноком на продажу появились в Доме молодых не от хорошей жизни. Но Полина стойко перенесла невзгоды, молча уничтожила любимый цветник и засадила освободившуюся территорию овощами. На участке Большого дома тоже появился огород и сетчатый вольер с домашней птицей. Выкорчевали часть деревьев, цветущих вхолостую, только Живой сад не тронули. Козу завела Василиса, но та чуть не объела яблоню деда Данила, и прожорливую тварь перевели в соседний двор. Зиму пережили благодаря закаткам и хозяйству, Поля пекла хлеб и шила на заказ, но всё больше в долг. Только Светлана Леопольдовна платила исправно. Страна рушилась и стонала. В отличие от других предприятий и колхозов, в «Сад-Гиганте» получку не задерживали, но цены так быстро росли, что денег катастрофически не хватало, продукты пропали с полок или перешли в статус дефицитных. «Сад-Гигант» держался до последнего, но эта зима стала для него роковой. Из-за подтопления и заморозков погибла почти половина деревьев. Больше всего пострадал основной зимний сорт — «Ренет Симиренко».          
               — Ну, с Мишей, положим, она в сад ходит, чтобы приглядывать за ним. До сих пор его ревнует к каждому столбу. — Оба замолчали, одновременно повернулись к окну. В жёлтом прямоугольнике мелькнул силуэт с чайником. — И вообще, это не я был против, а ты. Боялась, что из неё не получится путёвой жены.          
               — Я? Ты боялся.          
               — Ты.          
               В коридоре зашуршали шаги, и спор тут же утих.          
               — Доброе утро. — Тамара села на свободный стул, устало потёрла виски. — Ох вы и жаворонки. Я уже отвыкла вставать так рано.          
               Несколько дней назад она вернулась из Новороссийска. Мужчина в статусе немужа мужем так и не стал. Подробностей дед Витя ещё не знал. Видимо, дочка и Василиса ещё не перемыли кости этому «кобелю». Позже она в любом случае ему всё расскажет. Всегда рассказывала, даже то, что он предпочёл бы не знать. У жены никогда не было от него секретов.          
               Заканчивали завтракать практически молча, перекидывались короткими репликами, каждый думал о своём и досыпал на ходу. В такую промозглую рань валяться бы в тёплой кровати, а не собираться на работу.          
               С начала марта они вставали на два часа раньше, чем обычно, по ощущениям — ночью, и с нетерпением ждали, когда часы переведут на летнее время.          
               Закутавшись в старые стёганые куртки, они с сожалением оставили тёплый уютный дом. На улице столкнулись с Полей и Мишей. Он грел её объятиями и дышал в макушку. Яркое и прилюдное проявление любви принесла в их семью именно Поля. Они же с Васюшей никогда не нежничали на людях ни друг с другом, ни с детьми. Наблюдать за молодыми было неловко и одновременно завидно.          
               Поздоровались кивками и молча, расталкивая плечами темноту, побрели к Школьной улице. Вышли на обочину за несколько минут до того, как под аркой проехал вахтовый автобус. На единственном в семье Антоновых жигулёнке два года назад уехал Лёхач, в гараже остался только мотоцикл с коляской. Не подходящий для их многочисленного выводка транспорт годился разве что для рыбалки.          
               Уже четыре месяца в «Сад-Гиганте» работали без выходных, ненормированно, но при этом сидячих мест в автобусе не было. Каждое утро все работники исправно выходили на работу. Кто-то просто не умел сидеть без дела и следовал старой привычке, а кто-то спасал сад, считая его делом всей своей жизни. Дед Витя относился к последним.          
               Когда сад настигла беда, в поля вышли все, даже селекционеры и работники фруктохранилищ, в том числе Василиса-бухгалтер. Правда, с недавних пор не главный. Вырубали погибшие деревья, расчищали землю, удобряли и сажали новые яблони. Вставали рано, уходили по темноте. Некогда было страдать и плакать, нужно было выживать и восстанавливать хозяйство.          
               Когда рассвело, дед Витя с бригадой выкорчевывал погибшие яблони. Остановился передохнуть и оглядел застывшие в розовой дымке скелеты деревьев. Земля выглядела вылизанной и скользкой, только недавно сошла вода, трава ещё не проклюнулась. Некогда стройные яблоньки напоминали почерневший сухостой.          
               Подобное случалось не впервые. Зима 1954 года тоже выдалась на редкость морозной, тогда погибла треть сада, и казалось, не вернуть уже ни величия, ни плодородия. Но нет. Выстояли. И не просто выстояли — возродились. Чуть ли не каждый год «Сад-Гигант» бил рекорды урожайности. Росли, расширялись и вводили новые виды культур. Неожиданно хорошо пошла земляника, вот на ней они и вывезут сад, а может, вообще на грушах и сливах.          
               Он снова взялся за лопату и прикрикнул на бригаду:          
               — Хорош курить! Перерыв окончен.          
               — Погоди, Абрамович, не лютуй. Тебе тоже полезно послушать.          
               — Полезней лопатами работать, — отбрил дед Витя. Не любил он пустой болтовни и лени. Не позволял лениться ни бригаде, ни себе.          
               — У тебя же женское племя. Послухай. Маньяк на Протоке орудует. Девку нашли удушенную и испоганенную.          
               — Давно?          
               — Вчёра.          
               Дед Витя нахмурился. Беседу не поддержал, но запомнил, что нужно поговорить с Полей. Вечно Олюшка и Настя бегают без присмотра. А Вероничка вообще невеста-красавица, все парни Совхозного на неё облизываются. Пусть не ходят пока к реке.          
               За последние пять лет Славянск сильно изменился. И не в лучшую сторону. Раньше никогда не запирали двери, а сейчас ставили дополнительные замки и шпингалеты на калитки. Воровали масштабно и нагло: снимали с верёвок постельное белье, вскрывали сараи и тащили на металлолом всё, что не было приколочено. У них даже парочку курей украли и древнюю дерматиновую коляску с погнутыми колесами. На ней возили всех Антоновских младенцев, но больше не суждено: упёрли раритет. В городе то и дело вспыхивали драки со смертоубийствами, многие старые знакомые спились окончательно или уехали за лучшей жизнью в крупные города и в столицу.          
               Мысли тут же перескочили на непутёвого сына Лёхача. В последний раз он звонил в январе, обещал поучаствовать в спасении сада, но с тех пор от него не было вестей. В кого только уродился такой шумоголовый? Из всех детей самый неприколоченный к малой Родине.          
               Говорят, что любят всех одинаково, вот и Василиса так говорила. А он не соглашался. Любят одинаково сильно, но по-разному. Как их одинаково-то любить, если они такие непохожие? Миша не создавал проблем, и любовь к нему до сих пор теплая и спокойная. Он с детства вёл себя как маленький хозяин, что-то мастерил, помогал по дому. Любое дело в его руках спорилось, и всё у него было как надо. Как и положено, он построил дом, завёл семью. С радостью взял на себя бремя продолжателя рода.          
               Дочки росли симпатичными и превратились в красивых женщин. В них чётко просматривалась антоновская порода: светлые волосы, голубые глаза с зеленцой и стать, — но с замужеством долго не получалось. Лида наконец-то вышла замуж и даже родила, что едва не стоило ей жизни. А Тома так и осталась бобылихой. Раз в год влюблялась и надеялась, что новый кобель окажется тем самым прынцем. А они матросят и бросают. А всё потому, что гражданский брак никакой не брак. Сколько раз он Васюше говорил: что это популярное нынче сожительство не к добру. Мужик получил, что хотел, и сбежал. Нельзя так. Сначала печать, потом всё остальное. Хотя… Полька родила Лёшку через пять месяцев после свадьбы. Даже для недоношенного рановато. Но Поля исключение. Хорошая девочка, да и Миха не матрос. Семья у них настоящая. Вон сколько потомства нарожали!          
               А нынче разводятся постоянно. Мода какая-то на разводы. Празднуют их чуть ли не как свадьбу. И не стыдно им, что семью не спасли? Раньше такого не было. Если любовь хворала, лечили её, латали и удобряли. Она и расцветала. А сейчас, чуть что не так — развод и новая семья. Не хотят подстраиваться и уступать. Бодаются. С Васюшей тоже не всё гладко было. Она дама с характером. Он ведь любил её сестру Шуру. Та была старше и красивее. Она его и в армию провожала. Но не дождалась. А Васюша дождалась и письма ему писала, хотя он на неё раньше внимания не обращал. Именно в письмах они сблизились. Ни одного солдата в их части так не ждали, как она его. Преданная и любящая. «Такими людьми не разбрасываются», — сказал когда-то отец и был прав.          
               А Лёхач вообще как перекати-поле. Всё ему не сидится на месте и в семью не тянет. Удивительно, что сын рассудительного Мишки так похож на своего дядю. Может, потому что тоже Алексеем назвали? Хотя в Лёшке есть черта характера вообще не антоновская. Наверное, у Черных перенял. Не иначе, в их родословной потоптались евреи или цыгане, а может, и те и другие. Как бы Вася ни сердилась, но эта дружба полезная и для Лёшки, и для Филиппа. Да и семья неплохая. Не просто так Светлана Леопольдовна обшивается только у Поли да ещё в таких количествах, будто роту одевает. Знает, что молодым Антоновым деньги нужны.          
               Где же всё-таки пропадает Лёхач? «Сад-Гиганту» ещё одна пара рабочих рук точно не помешает. Хоть бы к концу весны вернулся или в начале лета.          
               Но Лёхач вернулся раньше. На следующее утро вошёл на кухню без звонка и без стука. Встал в дверном проёме и широко улыбнулся:          
               — Ну, привет, семья! Батя, матушка, встречайте блудного сына!          
               На несколько секунд повисла тишина. Первой отмерла Василиса, бросилась обнимать и причитать:          
               — Господи, худой какой! А это что? — Она повернула его голову, подставляя под свет лампы фиолетово-зеленый синяк на скуке. — И зуб… где зуб?          
               Лёхач намеренно широко улыбнулся, демонстрируя отверстие вместо правого клыка.          
               — Пустячина. Новый поставлю. Золотой!          
               Обнимали его долго, целовали крепко. Василиса настаивала, что ему нужно выспаться, отъесться и привести себя в порядок, но Лёхач воспротивился:          
               — Это потом. Сначала будем сад спасать. Без меня не справитесь.          
               С возвращением Лёхача расцвела весна. Дом снова наполнился переливами гармони, то и дело в гости приходили его старые друзья, приносили колбасу-кровянку, домашний сыр и тушёнку. Выпивали, пели песни и выслушивали истории о московских приключениях. Лёхач с удовольствием и не без гордости рассказывал, как его ограбили под Тамбовом, избили, едва жив остался, и домой он добирался на попутках: с дальнобойщиком, с челночниками, с какой-то шумной семьёй и даже самым настоящим киллером на чёрной «Мерседесе».          
               Спасать сад стало веселей. Лёшка и Филипп нашли в лице Лёхача кумира, подхватывали его столичные словечки и просили снова рассказать про драку на Красной площади и спасение чести дамы, чью фамилию нельзя называть, ибо она слишком известна.          
               Лёхач сплевывал через дырку от зуба и, принимая искушенный, бывалый вид, пересказывал интригующую историю про таинственную даму и про её жаркую благодарность. Если рядом не было детей, история обрастала пикантными подробностями. Лёхач покорил даже юного электроника Тихона. Пока все смотрели «Санта-Барбару» и обсуждали, выйдет ли Иден замуж за Круза, Тихон искал в журналах упоминания о «Чужом». Лёхач раздобыл кассету с вожделенным фильмом и простенький «видеоплеер». Филипп переписал кино у себя дома, и теперь чуть ли не каждый день из спальни Лёхача слышалось рычание инопланетного монстра. На сеанс периодически бегали все члены семьи, даже самые младшие внучки. Дед Витя тоже один раз заглянул, поглядел на зубастую тварину и решил, что «Любовь и голуби» интереснее.          
               Дед Витя наблюдал за активностью сына и не прекращал удивляться. Лёхач вставил золотую коронку, отъелся, зарумянился, благодаря ему в доме завелись дефицитные вкусности. Давно уже в семье Антоновых сладости мастерили самостоятельно. Заливая растопленный сахар в формочки, делали леденцы и пекли орешки. Любимым лакомством малышни была густая, как паста, варёная сгущенка. Случались и казусы, банки порой взрывались и живописно заляпывали потолок и стену. А Лёхач привез зефир в шоколаде и Yupi. Всё время где-то пропадал и при этом успевал работать в саду наравне со всеми.          
               К концу апреля рабочий график более или менее выровнялся, во всяком случае, стали появляться выходные. По воскресеньям почти все члены семьи спали чуть ли не до обеда. Но дед Витя привык вставать рано. Даже если не требовалось идти на работу, обходил хозяйство, аккуратно записывал в тетрадку температуру на градуснике и погоду, садился на крыльцо и курил. Иногда компанию ему составляла жена. Если животрепещущих новостей не случилось, они молчали, разглядывая двор и соседний дом-муравейник.          
               Тот словно жил в другом часовом поясе и даже в другом измерении. Жизнь там текла медленнее, но при этом кипела эмоциями и событиями. Вот такой парадокс. В Большом доме дни пролетали: за понедельником приходил июль, а после него сразу Новый год. Буквально вчера с раздражением и грустью он понял, что всё чаще вспоминает былое, произносит фразу «а помнишь…» и всё меньше строит планов.          
               Казалось, только вчера запустили поливочную систему с удобрениями, но Арине, родившейся в тот же год, стукнуло двенадцать. В шестидесятых с Василисой, будучи уже супругами, они вместе обрезали деревья. Так ловко у них получалось работать в паре! Тогда сорта были другие, сажали высокие яблони, меньше сотни на гектар. Она по верхам обрезала, а он снизу. Таскали от дерева к дереву тяжёлую деревянную лестницу. На ночь её оставляли в саду. Грязь на ней обмерзала, и она становилась ещё тяжелее. В день получалось «причесать» пять деревьев, не больше. Даже оставаясь с садом один на один, они с Васюшей не целовались и не обнимались. А Полинка с Мишей, когда были на сборе яблок, чуть ли не каждую минуту миловались.          
               Землянику больше не убирают картофелеуборочными машинами, а тогда в 1977 году они так радовались своей находчивости. И это было не два дня, а семнадцать лет назад!          
               Василиса тоже думала о чём-то невеселом и вечном, тяжело вздохнула.          
               — Миша не взял деньги у Станислава Робертовича. Зря, наверное.          
               — Что?          
               — Поля вчера рассказывала, что Черных предлагал им деньги, а Миша отказался.          
               Дед Витя веско кивнул.          
               — Правильно сделал. Негоже в должниках жить.          
               — Но… — неуверенно начала Василиса. — Деньги-то им нужны.          
               — Хлеб-соль есть, и то хорошо.          
               — А дети? Их одеть-обуть нужно. Младшие внуки всю зиму проходили в осенних куртках и двух свитерах, а Лёшка в брюках подстреленных, как Шурик, руки торчат из рукавов. Того и гляди форма треснет. Вымахал за зиму и Француза догнал.          
               — Это да. Лёхач лучше бы тратился не на леденцы и жвачки.          
               В Доме молодых хлопнула дверь, по ступенькам сбежала Полина. Пересекла дорогу и вошла во двор. Увидев на крыльце свекров, приостановилась.          
               — Доброе утро. Мам, у вас нитки жёлтые есть? Светлана Леопольдовна попросила укоротить крепдешиновую юбку, а я растяпа не посмотрела, есть ли нитки, и взяла работу. Она придёт через час, а у меня ничего не готово.          
               — Ещё одна юбка? — с сомнением уточнила Василиса и поймала такой же удивлённый взгляд деда Вити.          
               За последние полгода Светлана Леопольдовна уже три раза перешила весь гардероб и дважды укорачивала шубу. Причем в шубе из камышового кота её никто никогда не видел. Носила она только чёрную норку.          
               — Пойду погляжу, были вроде жёлтые. — Василиса ушла в дом.          
               Полина села на ещё тёплую ступеньку и нервно сжала край ситцевого платья. Дед Витя придавил ладонью её постукивающую ногу.          
               — Ты чего такая нервическая? Из-за Лёшки?          
               — Лёшки? — Полина удивилась, а потом нахмурилась. — Он что-то натворил?          
               — Вроде нет. Так не из-за него?          
               — За Тишку переживаю. Он же домашний у меня, тихий, всё в тетрисе сидит или у магнитофона, правда, с Филиппом последнее время много общается. Что-то они там задумали. Но мне не говорят.          
               — Так Филипп не чужак. Переживаешь почему?          
               Полина оглянулась на распахнутые двери, осмотрела притихший двор и, придвинувшись, прошептала:          
               — Я нашла у него деньги.          
               — Много?          
               — Не много. Но откуда они у него?          
               Дед Витя задумался.          
               — Может, Лёхач дал? Тихон в его спальне «Чужака» постоянно смотрит. — И додумал, но не произнёс: «Или у Филиппа занял».          
               — Если дал, то не страшно. А вдруг украл? Он такой скрытный, ничего не рассказывает. Но что-то тут нечисто. Меня давеча вызывали в школу, посоветовали сводить его к психологу. В классе он одиночка, ни с кем не дружит, ни в каких школьных мероприятиях не участвует.          
               Из дома вышла Василиса, протянула катушку ниток и села рядом. Она услышала конец разговора и сразу спросила главное:          
               — Это бесплатно?          
               — При школе бесплатно.          
               — Почему нет? Своди.          
               Для Василисы учителя и люди науки всегда были непререкаемыми авторитетами. Она соглашалась со всеми их советами и, если дети жаловались, вставала на сторону педагогов.          
               — Дурь какая, — возмутился дед Витя. — Зачем к психологу? Это он от безделья мается, слишком много у него свободного времени. В наше время психологов не было — и ничего. Выросли как-то нормальные и счастливые.          
               Полина не стала спорить, встала с крыльца и спустилась во двор.          
               — Ладно, я побежала. Нужно ещё юбку дошить. Оля к вам сегодня просилась, а Настя хотела «Чужого» у Лёхача посмотреть. Скоро придут.          
               Василиса радостно всплеснула руками.          
               — Пойду тогда оладушков к завтраку нажарю.          
               Дед Витя остался один. Вслушиваясь в звуки просыпающегося дома, обдумывал слова Полины о Тихоне. Да, внук молчаливый, не водился с другими ребятами, но, чтобы вести к мозгоправу, нужна причина весомее. Придумали тоже, в мозгах копаться. Нормальный он, просто некомпанейский. Не всем же шило в жопе выращивать. Хватит двух шиложопых.          
               Из невесёлых раздумий вывел Лёхач. Прошаркал разношенными тапками на веранду и с удовольствием потянулся. Он уже не выглядел худым, как месяц назад, но всё равно осталось в нём что-то от дворового кота, а взгляд искрил жаждой приключений. Не нравились эти искры деду Вите. То самое шило хоть и находилось в жопе, отражалось в зрачках.          
               — Доброе утро, бать.          
               — Доброе.          
               Устроившись на ступеньку ниже, Лёхач достал из кармана пачку сигарет.          
               — Дай огня.          
               Дед Витя подкурил сигарету и бросил потухшую спичку в консервную банку, выполняющую роль пепельницы. Лёхач зажал сигарету зубами и долго копался в карманах. Наконец, выудив из заднего кармана помятые деньги, раскрыл ладонь.          
               — У дома Черных вечером разгружалась «Волга». Возьмите мелким куртки, пока всё не раскупили.          
               Дед Витя нахмурился, тут же вспомнил разговор с Полиной о Тихоне.          
               — Откуда деньги, Лёх? Ограбил кого-то?          
               — Тю, бать, ты чего? Никого я не грабил. Так, должника одного потряс. Двух. Может, трёх. Бери. — Он встряхнул купюрами. — Олюшке и Настёне платья купите или куртки. Ходят в каких-то обносках.          
               — Почему Полине не дал?          
               — Потому что у неё Миха-дурачина. Он типа не терпит благотворительности. Царь какой! Я ему не чужой как бы. Благотворительность! Если ты купишь, возьмёт без вывертов. Порадуйте внучек.          
               — Понятно, — протянул дед Витя. — Куртки? Апрель на дворе.          
               — Просто Черных куртки вчера привезли, но можно и платья. — Он приостановился, продолжил возмущенно: — Бать, не грабил я никого! Не веришь, у Матани спроси. А ещё лучше у её мужа. Они сами мои должники и зубом мне долг вернули.          
               — Верю, — неуверенно произнёс дед Витя, хотя для себя ещё не решил.          
               После завтрака оладушками дед Витя усадил внучек в коляску мотоцикла и действительно отправился на рынок. С ними поехала и Василиса — эксперт в девчачьих платьишках. По рынку не бродили, сразу отправились к палаткам Черных. Матерчатые полосатые стенки в несколько слоев завешивали платья с кружевными отложными воротниками, спортивные костюмы с белыми полосками и куртки из кожзама.          
               Оля кинулась к ярким платьям:          
               — Какие красивые! Как у принцессы! Купи, бабуля! Купи!          
               Настя ринулась к похожему платью, только не розовому, а ярко-зелёному.          
               — А мне это. С яблочками.          
               Василиса пощупала тонкую дешевую ткань, цветы на воротнике держались на клею, и это самый клей беззастенчиво распластался по ткани неопрятными кляксами.          
               — Давай, может, куртки посмотрим.          
               — Так уже тепло, ба. А в платье я все лето буду ходить.          
               Они обе застыли, задрав несчастные лица с полными слёз глазами.          
               — Ну, пожалуйста, пожалуйста. Это самые красивые платья на свете.          
               Дед Витя махнул рукой и отошёл немного в сторону.          
               — Бабьё.          
               Продавец вытянул парочку мятых нарядов из сумки и всучил покупателям. Девочки мерили новые платья, стоя на картонках за тряпичной шторкой. Выбрали одинаковые, только разных цветов. Василиса нарочно взяла на пару размеров больше, чтобы покупка дожила и до Нового года, а пока утянут поясом и подвернут рукава. Денег хватило и на белые носочки с кружевами на манжетах.          
               Внучки щебетали без умолку, скакали вокруг и постоянно заглядывали в пакет с обновками, будто не верили, что им действительно купили наряды. Проходя мимо каморки сапожника, притихли и даже спрятались за Василисой. Матанин муж кивнул деду Вите, девочкам приветливо улыбнулся.          
               — Доброго дня.          
               — И тебе не хворать, — откликнулся дед Витя. С трудом подавил желание подойти и расспросить насчёт Лёхача. Удержался, не хотел показывать, что не верит сыну. А ведь он действительно не верил. Хотел бы, но не мог.          
               На выходе из рынка завернули в чебуречные. Последний раз дед Витя был тут почти год назад, но ничего не изменилось: ни запахи, ни обстановка. От металлических ларьков до стены молочного павильона натянули защитную сетку, под ней спрятались пластиковые столики и стулья. Вогнутые столешницы блестели жирными отпечатками пальцев, на стульях лежали затёртые мягкие подстилки, необходимые разве что зимой. Между ножек, обтекая их как вода, ходили бродячие коты и собаки, очень уж упитанные для бездомных, только худой безногий пёс балансировал на трёх лапах и жевал чебурек, жадно его заглатывая. Видимо, не успевал на раздачу еды.          
               Даже наевшись оладий, дед Витя не смог устоять перед ароматом жареных в масле чебуреков. Себе взял с мясом, а девочки попросили один на двоих с сыром и укропом. Василиса не ела, смотрела на них с осуждением и обидой:          
               — Можно подумать, голодные. Только час назад ели оладушки.          
               — Васюш, это другое. Считай, традиция — погуляв по рынку, есть чебуреки. Нигде нет таких вкусных.          
               — Из собак.          
               — Да хоть из собак. Попробуй.          
               — Не хочу. Взяли бы лучше мяса, я бы вам дома не хуже нажарила.          
               Дед Витя промолчал, укусил хрустящий румяный бок, сочащийся юшкой, и от удовольствия прикрыл глаза. Снова уплыл в воспоминания, в тот день, когда впервые попробовал чебурек. Удивительно, что ни вкус, ни форма с тех пор не изменились. Если у Антоновых была яблочная династия, то у Самарчан — чебуречная. И пусть столы в уличной забегаловке постоянно шатались, вместо салфеток предлагали оторвать клочок от рулона туалетной бумаги, вкуснее этих пузырчатых воздушных чебуреков он никогда и нигде не пробовал. Они были такие огромные, что выходили за края тарелки, хрустели и при этом оставались сочными. А пахли так, что заманивали в свои сети посетителей рынка и случайных прохожих.          
               Настя и Оля рвали один на двоих чебурек, растягивая его сырными нитями. У них была общая радость, настоящий праздник — поездка на мотоцикле, новые платья и покупное угощение, пусть даже и чебурек, которые они, в отличие от деда Вити, не особо любили.          
               Он наблюдал за ними с затаённой улыбкой. Последнее время девочки очень сдружились. Среди всех детей Михаила Оля по возрасту была ближе всех к младшенькой, они делили одну спальню, но именно в этом году стали не только сестрами, но и лучшими подружками. Оля готовила Настю к первому классу. Учила её писать, читать и танцевать. Они секретничали и вели один на двоих альбом. Настя рисовала, а Оля записывала стихи и отрывки из песен. Повторяя за Вероникой, завели себе анкету, правда, опрашивали в основном родственников. Дед Витя тоже поучаствовал, ответил на вопросы, поставившие его в тупик: кто его любимый актёр и какой у него любимый цвет? Тихонов, конечно. А цвет — синий, как весенне высокое небо над яблонями.          
               Филипп и сейчас постоянно появлялся в Доме молодых, Лёшка был его лучшим другом, но в свои приключения они Настю больше не брали. Нечего ей было делать на свиданиях и дискотеках. Настя явно страдала, что её отлучили от Филиппа, обижалась на него и провожала тоскливым взглядом.          
               Как только вернулись домой, Василиса увела девочек в дом мерить платья, а дед Витя ушёл в Живой сад. Яблони только начали цвести, пока ещё напоминали общипанных цыплят с голыми шеями. У яблони брата Данила дед Витя приостановился, провёл рукой по шершавому стволу и поздоровался. Это дерево ещё ни разу не плодоносило, но в семье единогласно решили, что яблоко достанется Арине.          
               Остановившись у тонких яблонь, дед Витя замер, опустив голову. К сёстрам он приходил каждую весну, в надежде увидеть в кисло-сладкой дымке лица родителей. Их воспоминания не отличались разнообразием, они умерли рано. До сих пор непонятно, что с ними стало. Раньше объясняли «младенческой» любую смерть детей до года.          
               Дед Витя прошёл вглубь сада к деревьям родителей и, встав между стволами, обнял их. На душе было муторно и неспокойно. Поездка на рынок и вкус чебуреков растормошили ностальгию и сизую застарелую тоску. Папа умер в победном сорок пятом, мама прожила без него всего год. Хоронила их старшая сестра Галина, здесь, в саду. А Галину хоронил он. В корнях яблони истлел её пуховый платок с запахом лаванды. Её яблоня до сих пор не дала ни одного плода, хотя была одной из самых старых и росла тут с шестьдесят четвёртого года.          
               Живой сад расходился от пяти яблонь, словно круги на воде, с каждым годом появлялось всё больше деревьев, хранящих воспоминания.          
               Услышав шаги и шелест платья, он не повернулся. Василиса приблизилась сзади и осторожно обняла его за плечи.          
               — Девочки ушли к Лёхачу хвастаться обновками и смотреть мультики.          
               — Настька же «Чужого» хотела?          
               — Я начало увидела и выключила. Такая гадость. Будет потом ночью вскакивать и лунатить. Она девочка мнительная, до сих пор к Михе и Поле в постель бегает.          
               — Да, это нехорошо. Не дело в родительской спальне спать.          
               Одновременно замолчали, вспомнили недавний откровенный разговор о том, почему у Полины, рожавшей, как кошка, каждые два года, после умершего в родах Серёжи больше не было детей. Дед Витя стал обладателем ответа на этот вопрос без своего желания. По давней привычке делиться всем на свете Васюша поведала, что в тот день, когда умер седьмой ребёнок, Поля что-то там такое сделала, чтоб больше не было. Точнее, сделали врачи, но по её просьбе.          
               Это знание тяготило деда Витю. Он не мог поддержать сына, когда тот делился мечтой ещё об одном ребёнке, молчал, чувствуя себя предателем. Он считал, что рожать нужно, сколько Бог даёт, грех идти против его воли. Теперь не получалось смотреть на сноху как раньше, но и объяснить свою перемену он не мог.          
               Послышался быстрый топот, тишину сада нарушили детские голоса:          
               — Ба, вот ты где! Ты обещала домики для кукол сделать.          
               — Мы уже карандаши приготовили и тетрадки.          
               Василиса отстранилась.          
               — Вы же мультики пошли смотреть.          
               — Так там не «Мишки Гамми», а пластилиновые, — объяснила Оля.          
               — Ладно, пойдёмте делать домики, — протянула она руку.          
               Оля тут же схватилась за неё, а Настя не сдвинулась. Не мигая смотрела на деда Витю. Когда Василиса и Оля ушли, она приблизилась к яблоне и провела по коре кончиками пальцев.          
               — Ты сейчас снова видел?          
               — Видел.          
               Настя протяжно вздохнула.          
               — А я не вижу. Ничего не вижу. Все видят, а я нет.          
               Дед Витя погладил её по взъерошенной макушке.          
               — Обязательно научишься.          
               — Когда?          
               — Давай завтра утром снова попробуем. Когда выпадает роса, запахи острее.          
               Настя кивнула и убежала за Олей в дом. Дед Витя смотрел ей вслед, пока она не скрылась за кустами сирени. Почему-то у Насти не получалось поймать яблоневое воспоминание, он учил, и Полина, и даже Оля, но яблони оставались для неё обычными деревьями, не раскрывали своё волшебство. Настя сердилась и плакала, переживала, что она ненастоящая Антонова и никогда не сможет вдохнуть подлинное воспоминание.          
               На следующее утро дед Витя забыл про обещание, на всю неделю закрутила работа. До сих пор выкорчевывали старые деревья, практически вручную. Мощные корни не так-то просто было достать из земли. Расчищенные участки готовили для закладки садов по новой технологии — интенсивной. Сажали по очень уплотнённым схемам, катастрофически не хватало посадочного материала, а собственный питомник был настолько мал, что не обеспечивал саженцами даже половину участков.          
               Судя по всему, и Настя забыла об утренней встрече, больше не напоминала о данном обещании.          
               В воскресенье после обеда увидел Олю в одиночестве и удивился:          
               — Где Настя?          
               — В Живом саду.          
               — Хорошо. Туда-то я и хотел её позвать.          
               По утрамбованной земляной дорожке он обогнул пышно цветущие кусты сирени, прошёл мимо сетчатой загородки с утками и сарая, у грядок приостановился, отметил, что хорошо взошёл лук и проклюнулся редис. Как только забрёл в Живой сад, услышал голоса. Настин тонкий и звонкий опознал сразу, а второй мужской — нет. Звучал он непривычно низко, но при этом мягко и даже ласково.          
               Стараясь не шуметь, дед Витя сделал ещё несколько шагов и остановился за яблоней сестры Галины. На расстеленной куртке под цветущим деревом деда Данила лежал Филипп. Одну руку закинул за голову, другой дирижировал в воздухе. Настя примостилась рядом, уложила голову ему на живот и тоже смотрела вверх.          
               Выслушав Филипа, почти плача повторила:          
               — Я не вижу. Ничего не вижу. Я бракованная.          
               — Ничего ты не бракованная. Это всё потому, что у тебя голова заполнена фантазиями, а нужно, наоборот, очистить её. Просто дышать и ни о чём не думать. Как перед сном.          
               — Я перед сном много думаю.          
               Филипп хмыкнул.          
               — О чём же?          
               Настя вытянула обе руки вверх и растопырила пальцы. Послеобеденные лучи солнца пронизывали макушку дерева, не слепили, тень от листьев ложилась на лица подвижными пятнами. Стоило ветру шелохнуть ветви, как тут же посыпались светло-розовые лепестки.          
               — Представляю, какой у меня будет большой-большой дом.          
               — Больше этого?          
               — Больше! — уверенно заявила Настя.          
               — Зачем тебе такая громадина?          
               — Там будет целая комната из мармелада, ещё одна — из шоколада, в одной будет батут, как в парке, одна — для кошек. Вчера у чебуречной я видела пёсика без лапы. Его тоже к себе заберу и морскую свинку из живого уголка. Ей там плохо.          
               — Ого, планы у тебя серьёзные.          
               Она шикнула, приложив палец к губам Филиппа.          
               — Я открою тебе страшную тайну. Никому не говори. Поклянись. — Филипп не отреагировал, и Настя снова повторила: — Самым дорогим поклянись.          
               — Клянусь.          
               — Чем?          
               — Нашей дружбой.          
               — Я вчера принесла котёнка. Спрятала в спальне и кормлю молоком.          
               Филипп поймал руку Насти, провёл пальцем по её ладони, будто играл в «Чи-чи-сороку».          
               — Селёдку два дня назад похоронили, а ты уже завела нового питомца.          
               Дед Витя удивился, он и не заметил, что пропала старая кошка. Оказывается, уже состоялись похороны.          
               — Знаешь, что я придумала? — Настя приподнялась, чтобы видеть лицо Филиппа. — Нужно и на могилках кошек что-нибудь сажать. И можно будет ловить их воспоминания. У них их знаешь сколько! У них вообще самая интересная жизнь.          
               — Что сажать?          
               Настя оглядела поляну.          
               — Васильки.          
               — А их сажают? Они вроде сами растут, как сорняки.          
               Настя снова легла на живот Филиппа          
               — Не знаю. Спрошу у мамы. Поможешь?          
               — Помогу. — Он погладил Настю по голове. — Ты лучше дыши, не болтай. А то никогда не поймаешь яблоневое воспоминание.          
               — А ты? Поймал?          
               — Сегодня нет. А так да, ловил.          
               Дед Витя нахмурился, отошёл от яблони и повернул обратно к дому. Он вообще не задумывался о том, что кто-то не из их семьи может поймать воспоминания. Оказывается, может. Хотя Филипп не чужак и не гость. Неудивительно, что Живой сад ему открылся. И всё равно ощущалось это раздражением и даже гневом, будто Филипп покусился на их личную святыню. Даже Настя не научилась пока дышать яблоневым ароматом, а он научился. Сам.
Ах, как хочется вернуться,          
               Ах, как хочется ворваться в городок.          
               На нашу улицу в три дома,          
               Где всё просто и знакомо, на денёк.          
               Анжелика Варум «Городок»          
               1993 год          
               И всё-таки цикорий не кофе. Даже пахнет по-другому, а в сочетании с молоком — натуральная бурда.          
               — Васюш, плесни кипятку, остыл. — Дед Витя откинулся на спинку стула и выглянул в окно. Раннее утро напоминало ночь, рассвет не обозначился даже тонкой светлой полоской, окно в доме через дорогу горело ярким квадратом.          
               — И Поля уже на кухне. Какая молодец. Хозяюшка.          
               Василиса тоже бросила взгляд на соседний дом.          
               — Хозяюшка. А помнишь, какая была манюня? Ты ещё против их свадьбы выступал, советовал ей подрасти?          
               — Ну так, куда ей со школы сразу в загс. Она и борщ-то варить не умела.          
               — Велика наука! А сейчас по дому всё может, козу доит и с Мишей в сад на обрезку ходит.          
               Коза и огород с чесноком на продажу появились в Доме молодых не от хорошей жизни. Но Полина стойко перенесла невзгоды, молча уничтожила любимый цветник и засадила освободившуюся территорию овощами. На участке Большого дома тоже появился огород и сетчатый вольер с домашней птицей. Выкорчевали часть деревьев, цветущих вхолостую, только Живой сад не тронули. Козу завела Василиса, но та чуть не объела яблоню деда Данила, и прожорливую тварь перевели в соседний двор. Зиму пережили благодаря закаткам и хозяйству, Поля пекла хлеб и шила на заказ, но всё больше в долг. Только Светлана Леопольдовна платила исправно. Страна рушилась и стонала. В отличие от других предприятий и колхозов, в «Сад-Гиганте» получку не задерживали, но цены так быстро росли, что денег катастрофически не хватало, продукты пропали с полок или перешли в статус дефицитных. «Сад-Гигант» держался до последнего, но эта зима стала для него роковой. Из-за подтопления и заморозков погибла почти половина деревьев. Больше всего пострадал основной зимний сорт — «Ренет Симиренко».          
               — Ну, с Мишей, положим, она в сад ходит, чтобы приглядывать за ним. До сих пор его ревнует к каждому столбу. — Оба замолчали, одновременно повернулись к окну. В жёлтом прямоугольнике мелькнул силуэт с чайником. — И вообще, это не я был против, а ты. Боялась, что из неё не получится путёвой жены.          
               — Я? Ты боялся.          
               — Ты.          
               В коридоре зашуршали шаги, и спор тут же утих.          
               — Доброе утро. — Тамара села на свободный стул, устало потёрла виски. — Ох вы и жаворонки. Я уже отвыкла вставать так рано.          
               Несколько дней назад она вернулась из Новороссийска. Мужчина в статусе немужа мужем так и не стал. Подробностей дед Витя ещё не знал. Видимо, дочка и Василиса ещё не перемыли кости этому «кобелю». Позже она в любом случае ему всё расскажет. Всегда рассказывала, даже то, что он предпочёл бы не знать. У жены никогда не было от него секретов.          
               Заканчивали завтракать практически молча, перекидывались короткими репликами, каждый думал о своём и досыпал на ходу. В такую промозглую рань валяться бы в тёплой кровати, а не собираться на работу.          
               С начала марта они вставали на два часа раньше, чем обычно, по ощущениям — ночью, и с нетерпением ждали, когда часы переведут на летнее время.          
               Закутавшись в старые стёганые куртки, они с сожалением оставили тёплый уютный дом. На улице столкнулись с Полей и Мишей. Он грел её объятиями и дышал в макушку. Яркое и прилюдное проявление любви принесла в их семью именно Поля. Они же с Васюшей никогда не нежничали на людях ни друг с другом, ни с детьми. Наблюдать за молодыми было неловко и одновременно завидно.          
               Поздоровались кивками и молча, расталкивая плечами темноту, побрели к Школьной улице. Вышли на обочину за несколько минут до того, как под аркой проехал вахтовый автобус. На единственном в семье Антоновых жигулёнке два года назад уехал Лёхач, в гараже остался только мотоцикл с коляской. Не подходящий для их многочисленного выводка транспорт годился разве что для рыбалки.          
               Уже четыре месяца в «Сад-Гиганте» работали без выходных, ненормированно, но при этом сидячих мест в автобусе не было. Каждое утро все работники исправно выходили на работу. Кто-то просто не умел сидеть без дела и следовал старой привычке, а кто-то спасал сад, считая его делом всей своей жизни. Дед Витя относился к последним.          
               Когда сад настигла беда, в поля вышли все, даже селекционеры и работники фруктохранилищ, в том числе Василиса-бухгалтер. Правда, с недавних пор не главный. Вырубали погибшие деревья, расчищали землю, удобряли и сажали новые яблони. Вставали рано, уходили по темноте. Некогда было страдать и плакать, нужно было выживать и восстанавливать хозяйство.          
               Когда рассвело, дед Витя с бригадой выкорчевывал погибшие яблони. Остановился передохнуть и оглядел застывшие в розовой дымке скелеты деревьев. Земля выглядела вылизанной и скользкой, только недавно сошла вода, трава ещё не проклюнулась. Некогда стройные яблоньки напоминали почерневший сухостой.          
               Подобное случалось не впервые. Зима 1954 года тоже выдалась на редкость морозной, тогда погибла треть сада, и казалось, не вернуть уже ни величия, ни плодородия. Но нет. Выстояли. И не просто выстояли — возродились. Чуть ли не каждый год «Сад-Гигант» бил рекорды урожайности. Росли, расширялись и вводили новые виды культур. Неожиданно хорошо пошла земляника, вот на ней они и вывезут сад, а может, вообще на грушах и сливах.          
               Он снова взялся за лопату и прикрикнул на бригаду:          
               — Хорош курить! Перерыв окончен.          
               — Погоди, Абрамович, не лютуй. Тебе тоже полезно послушать.          
               — Полезней лопатами работать, — отбрил дед Витя. Не любил он пустой болтовни и лени. Не позволял лениться ни бригаде, ни себе.          
               — У тебя же женское племя. Послухай. Маньяк на Протоке орудует. Девку нашли удушенную и испоганенную.          
               — Давно?          
               — Вчёра.          
               Дед Витя нахмурился. Беседу не поддержал, но запомнил, что нужно поговорить с Полей. Вечно Олюшка и Настя бегают без присмотра. А Вероничка вообще невеста-красавица, все парни Совхозного на неё облизываются. Пусть не ходят пока к реке.          
               За последние пять лет Славянск сильно изменился. И не в лучшую сторону. Раньше никогда не запирали двери, а сейчас ставили дополнительные замки и шпингалеты на калитки. Воровали масштабно и нагло: снимали с верёвок постельное белье, вскрывали сараи и тащили на металлолом всё, что не было приколочено. У них даже парочку курей украли и древнюю дерматиновую коляску с погнутыми колесами. На ней возили всех Антоновских младенцев, но больше не суждено: упёрли раритет. В городе то и дело вспыхивали драки со смертоубийствами, многие старые знакомые спились окончательно или уехали за лучшей жизнью в крупные города и в столицу.          
               Мысли тут же перескочили на непутёвого сына Лёхача. В последний раз он звонил в январе, обещал поучаствовать в спасении сада, но с тех пор от него не было вестей. В кого только уродился такой шумоголовый? Из всех детей самый неприколоченный к малой Родине.          
               Говорят, что любят всех одинаково, вот и Василиса так говорила. А он не соглашался. Любят одинаково сильно, но по-разному. Как их одинаково-то любить, если они такие непохожие? Миша не создавал проблем, и любовь к нему до сих пор теплая и спокойная. Он с детства вёл себя как маленький хозяин, что-то мастерил, помогал по дому. Любое дело в его руках спорилось, и всё у него было как надо. Как и положено, он построил дом, завёл семью. С радостью взял на себя бремя продолжателя рода.          
               Дочки росли симпатичными и превратились в красивых женщин. В них чётко просматривалась антоновская порода: светлые волосы, голубые глаза с зеленцой и стать, — но с замужеством долго не получалось. Лида наконец-то вышла замуж и даже родила, что едва не стоило ей жизни. А Тома так и осталась бобылихой. Раз в год влюблялась и надеялась, что новый кобель окажется тем самым прынцем. А они матросят и бросают. А всё потому, что гражданский брак никакой не брак. Сколько раз он Васюше говорил: что это популярное нынче сожительство не к добру. Мужик получил, что хотел, и сбежал. Нельзя так. Сначала печать, потом всё остальное. Хотя… Полька родила Лёшку через пять месяцев после свадьбы. Даже для недоношенного рановато. Но Поля исключение. Хорошая девочка, да и Миха не матрос. Семья у них настоящая. Вон сколько потомства нарожали!          
               А нынче разводятся постоянно. Мода какая-то на разводы. Празднуют их чуть ли не как свадьбу. И не стыдно им, что семью не спасли? Раньше такого не было. Если любовь хворала, лечили её, латали и удобряли. Она и расцветала. А сейчас, чуть что не так — развод и новая семья. Не хотят подстраиваться и уступать. Бодаются. С Васюшей тоже не всё гладко было. Она дама с характером. Он ведь любил её сестру Шуру. Та была старше и красивее. Она его и в армию провожала. Но не дождалась. А Васюша дождалась и письма ему писала, хотя он на неё раньше внимания не обращал. Именно в письмах они сблизились. Ни одного солдата в их части так не ждали, как она его. Преданная и любящая. «Такими людьми не разбрасываются», — сказал когда-то отец и был прав.          
               А Лёхач вообще как перекати-поле. Всё ему не сидится на месте и в семью не тянет. Удивительно, что сын рассудительного Мишки так похож на своего дядю. Может, потому что тоже Алексеем назвали? Хотя в Лёшке есть черта характера вообще не антоновская. Наверное, у Черных перенял. Не иначе, в их родословной потоптались евреи или цыгане, а может, и те и другие. Как бы Вася ни сердилась, но эта дружба полезная и для Лёшки, и для Филиппа. Да и семья неплохая. Не просто так Светлана Леопольдовна обшивается только у Поли да ещё в таких количествах, будто роту одевает. Знает, что молодым Антоновым деньги нужны.          
               Где же всё-таки пропадает Лёхач? «Сад-Гиганту» ещё одна пара рабочих рук точно не помешает. Хоть бы к концу весны вернулся или в начале лета.          
               Но Лёхач вернулся раньше. На следующее утро вошёл на кухню без звонка и без стука. Встал в дверном проёме и широко улыбнулся:          
               — Ну, привет, семья! Батя, матушка, встречайте блудного сына!          
               На несколько секунд повисла тишина. Первой отмерла Василиса, бросилась обнимать и причитать:          
               — Господи, худой какой! А это что? — Она повернула его голову, подставляя под свет лампы фиолетово-зеленый синяк на скуке. — И зуб… где зуб?          
               Лёхач намеренно широко улыбнулся, демонстрируя отверстие вместо правого клыка.          
               — Пустячина. Новый поставлю. Золотой!          
               Обнимали его долго, целовали крепко. Василиса настаивала, что ему нужно выспаться, отъесться и привести себя в порядок, но Лёхач воспротивился:          
               — Это потом. Сначала будем сад спасать. Без меня не справитесь.          
               С возвращением Лёхача расцвела весна. Дом снова наполнился переливами гармони, то и дело в гости приходили его старые друзья, приносили колбасу-кровянку, домашний сыр и тушёнку. Выпивали, пели песни и выслушивали истории о московских приключениях. Лёхач с удовольствием и не без гордости рассказывал, как его ограбили под Тамбовом, избили, едва жив остался, и домой он добирался на попутках: с дальнобойщиком, с челночниками, с какой-то шумной семьёй и даже самым настоящим киллером на чёрной «Мерседесе».          
               Спасать сад стало веселей. Лёшка и Филипп нашли в лице Лёхача кумира, подхватывали его столичные словечки и просили снова рассказать про драку на Красной площади и спасение чести дамы, чью фамилию нельзя называть, ибо она слишком известна.          
               Лёхач сплевывал через дырку от зуба и, принимая искушенный, бывалый вид, пересказывал интригующую историю про таинственную даму и про её жаркую благодарность. Если рядом не было детей, история обрастала пикантными подробностями. Лёхач покорил даже юного электроника Тихона. Пока все смотрели «Санта-Барбару» и обсуждали, выйдет ли Иден замуж за Круза, Тихон искал в журналах упоминания о «Чужом». Лёхач раздобыл кассету с вожделенным фильмом и простенький «видеоплеер». Филипп переписал кино у себя дома, и теперь чуть ли не каждый день из спальни Лёхача слышалось рычание инопланетного монстра. На сеанс периодически бегали все члены семьи, даже самые младшие внучки. Дед Витя тоже один раз заглянул, поглядел на зубастую тварину и решил, что «Любовь и голуби» интереснее.          
               Дед Витя наблюдал за активностью сына и не прекращал удивляться. Лёхач вставил золотую коронку, отъелся, зарумянился, благодаря ему в доме завелись дефицитные вкусности. Давно уже в семье Антоновых сладости мастерили самостоятельно. Заливая растопленный сахар в формочки, делали леденцы и пекли орешки. Любимым лакомством малышни была густая, как паста, варёная сгущенка. Случались и казусы, банки порой взрывались и живописно заляпывали потолок и стену. А Лёхач привез зефир в шоколаде и Yupi. Всё время где-то пропадал и при этом успевал работать в саду наравне со всеми.          
               К концу апреля рабочий график более или менее выровнялся, во всяком случае, стали появляться выходные. По воскресеньям почти все члены семьи спали чуть ли не до обеда. Но дед Витя привык вставать рано. Даже если не требовалось идти на работу, обходил хозяйство, аккуратно записывал в тетрадку температуру на градуснике и погоду, садился на крыльцо и курил. Иногда компанию ему составляла жена. Если животрепещущих новостей не случилось, они молчали, разглядывая двор и соседний дом-муравейник.          
               Тот словно жил в другом часовом поясе и даже в другом измерении. Жизнь там текла медленнее, но при этом кипела эмоциями и событиями. Вот такой парадокс. В Большом доме дни пролетали: за понедельником приходил июль, а после него сразу Новый год. Буквально вчера с раздражением и грустью он понял, что всё чаще вспоминает былое, произносит фразу «а помнишь…» и всё меньше строит планов.          
               Казалось, только вчера запустили поливочную систему с удобрениями, но Арине, родившейся в тот же год, стукнуло двенадцать. В шестидесятых с Василисой, будучи уже супругами, они вместе обрезали деревья. Так ловко у них получалось работать в паре! Тогда сорта были другие, сажали высокие яблони, меньше сотни на гектар. Она по верхам обрезала, а он снизу. Таскали от дерева к дереву тяжёлую деревянную лестницу. На ночь её оставляли в саду. Грязь на ней обмерзала, и она становилась ещё тяжелее. В день получалось «причесать» пять деревьев, не больше. Даже оставаясь с садом один на один, они с Васюшей не целовались и не обнимались. А Полинка с Мишей, когда были на сборе яблок, чуть ли не каждую минуту миловались.          
               Землянику больше не убирают картофелеуборочными машинами, а тогда в 1977 году они так радовались своей находчивости. И это было не два дня, а семнадцать лет назад!          
               Василиса тоже думала о чём-то невеселом и вечном, тяжело вздохнула.          
               — Миша не взял деньги у Станислава Робертовича. Зря, наверное.          
               — Что?          
               — Поля вчера рассказывала, что Черных предлагал им деньги, а Миша отказался.          
               Дед Витя веско кивнул.          
               — Правильно сделал. Негоже в должниках жить.          
               — Но… — неуверенно начала Василиса. — Деньги-то им нужны.          
               — Хлеб-соль есть, и то хорошо.          
               — А дети? Их одеть-обуть нужно. Младшие внуки всю зиму проходили в осенних куртках и двух свитерах, а Лёшка в брюках подстреленных, как Шурик, руки торчат из рукавов. Того и гляди форма треснет. Вымахал за зиму и Француза догнал.          
               — Это да. Лёхач лучше бы тратился не на леденцы и жвачки.          
               В Доме молодых хлопнула дверь, по ступенькам сбежала Полина. Пересекла дорогу и вошла во двор. Увидев на крыльце свекров, приостановилась.          
               — Доброе утро. Мам, у вас нитки жёлтые есть? Светлана Леопольдовна попросила укоротить крепдешиновую юбку, а я растяпа не посмотрела, есть ли нитки, и взяла работу. Она придёт через час, а у меня ничего не готово.          
               — Ещё одна юбка? — с сомнением уточнила Василиса и поймала такой же удивлённый взгляд деда Вити.          
               За последние полгода Светлана Леопольдовна уже три раза перешила весь гардероб и дважды укорачивала шубу. Причем в шубе из камышового кота её никто никогда не видел. Носила она только чёрную норку.          
               — Пойду погляжу, были вроде жёлтые. — Василиса ушла в дом.          
               Полина села на ещё тёплую ступеньку и нервно сжала край ситцевого платья. Дед Витя придавил ладонью её постукивающую ногу.          
               — Ты чего такая нервическая? Из-за Лёшки?          
               — Лёшки? — Полина удивилась, а потом нахмурилась. — Он что-то натворил?          
               — Вроде нет. Так не из-за него?          
               — За Тишку переживаю. Он же домашний у меня, тихий, всё в тетрисе сидит или у магнитофона, правда, с Филиппом последнее время много общается. Что-то они там задумали. Но мне не говорят.          
               — Так Филипп не чужак. Переживаешь почему?          
               Полина оглянулась на распахнутые двери, осмотрела притихший двор и, придвинувшись, прошептала:          
               — Я нашла у него деньги.          
               — Много?          
               — Не много. Но откуда они у него?          
               Дед Витя задумался.          
               — Может, Лёхач дал? Тихон в его спальне «Чужака» постоянно смотрит. — И додумал, но не произнёс: «Или у Филиппа занял».          
               — Если дал, то не страшно. А вдруг украл? Он такой скрытный, ничего не рассказывает. Но что-то тут нечисто. Меня давеча вызывали в школу, посоветовали сводить его к психологу. В классе он одиночка, ни с кем не дружит, ни в каких школьных мероприятиях не участвует.          
               Из дома вышла Василиса, протянула катушку ниток и села рядом. Она услышала конец разговора и сразу спросила главное:          
               — Это бесплатно?          
               — При школе бесплатно.          
               — Почему нет? Своди.          
               Для Василисы учителя и люди науки всегда были непререкаемыми авторитетами. Она соглашалась со всеми их советами и, если дети жаловались, вставала на сторону педагогов.          
               — Дурь какая, — возмутился дед Витя. — Зачем к психологу? Это он от безделья мается, слишком много у него свободного времени. В наше время психологов не было — и ничего. Выросли как-то нормальные и счастливые.          
               Полина не стала спорить, встала с крыльца и спустилась во двор.          
               — Ладно, я побежала. Нужно ещё юбку дошить. Оля к вам сегодня просилась, а Настя хотела «Чужого» у Лёхача посмотреть. Скоро придут.          
               Василиса радостно всплеснула руками.          
               — Пойду тогда оладушков к завтраку нажарю.          
               Дед Витя остался один. Вслушиваясь в звуки просыпающегося дома, обдумывал слова Полины о Тихоне. Да, внук молчаливый, не водился с другими ребятами, но, чтобы вести к мозгоправу, нужна причина весомее. Придумали тоже, в мозгах копаться. Нормальный он, просто некомпанейский. Не всем же шило в жопе выращивать. Хватит двух шиложопых.          
               Из невесёлых раздумий вывел Лёхач. Прошаркал разношенными тапками на веранду и с удовольствием потянулся. Он уже не выглядел худым, как месяц назад, но всё равно осталось в нём что-то от дворового кота, а взгляд искрил жаждой приключений. Не нравились эти искры деду Вите. То самое шило хоть и находилось в жопе, отражалось в зрачках.          
               — Доброе утро, бать.          
               — Доброе.          
               Устроившись на ступеньку ниже, Лёхач достал из кармана пачку сигарет.          
               — Дай огня.          
               Дед Витя подкурил сигарету и бросил потухшую спичку в консервную банку, выполняющую роль пепельницы. Лёхач зажал сигарету зубами и долго копался в карманах. Наконец, выудив из заднего кармана помятые деньги, раскрыл ладонь.          
               — У дома Черных вечером разгружалась «Волга». Возьмите мелким куртки, пока всё не раскупили.          
               Дед Витя нахмурился, тут же вспомнил разговор с Полиной о Тихоне.          
               — Откуда деньги, Лёх? Ограбил кого-то?          
               — Тю, бать, ты чего? Никого я не грабил. Так, должника одного потряс. Двух. Может, трёх. Бери. — Он встряхнул купюрами. — Олюшке и Настёне платья купите или куртки. Ходят в каких-то обносках.          
               — Почему Полине не дал?          
               — Потому что у неё Миха-дурачина. Он типа не терпит благотворительности. Царь какой! Я ему не чужой как бы. Благотворительность! Если ты купишь, возьмёт без вывертов. Порадуйте внучек.          
               — Понятно, — протянул дед Витя. — Куртки? Апрель на дворе.          
               — Просто Черных куртки вчера привезли, но можно и платья. — Он приостановился, продолжил возмущенно: — Бать, не грабил я никого! Не веришь, у Матани спроси. А ещё лучше у её мужа. Они сами мои должники и зубом мне долг вернули.          
               — Верю, — неуверенно произнёс дед Витя, хотя для себя ещё не решил.          
               После завтрака оладушками дед Витя усадил внучек в коляску мотоцикла и действительно отправился на рынок. С ними поехала и Василиса — эксперт в девчачьих платьишках. По рынку не бродили, сразу отправились к палаткам Черных. Матерчатые полосатые стенки в несколько слоев завешивали платья с кружевными отложными воротниками, спортивные костюмы с белыми полосками и куртки из кожзама.          
               Оля кинулась к ярким платьям:          
               — Какие красивые! Как у принцессы! Купи, бабуля! Купи!          
               Настя ринулась к похожему платью, только не розовому, а ярко-зелёному.          
               — А мне это. С яблочками.          
               Василиса пощупала тонкую дешевую ткань, цветы на воротнике держались на клею, и это самый клей беззастенчиво распластался по ткани неопрятными кляксами.          
               — Давай, может, куртки посмотрим.          
               — Так уже тепло, ба. А в платье я все лето буду ходить.          
               Они обе застыли, задрав несчастные лица с полными слёз глазами.          
               — Ну, пожалуйста, пожалуйста. Это самые красивые платья на свете.          
               Дед Витя махнул рукой и отошёл немного в сторону.          
               — Бабьё.          
               Продавец вытянул парочку мятых нарядов из сумки и всучил покупателям. Девочки мерили новые платья, стоя на картонках за тряпичной шторкой. Выбрали одинаковые, только разных цветов. Василиса нарочно взяла на пару размеров больше, чтобы покупка дожила и до Нового года, а пока утянут поясом и подвернут рукава. Денег хватило и на белые носочки с кружевами на манжетах.          
               Внучки щебетали без умолку, скакали вокруг и постоянно заглядывали в пакет с обновками, будто не верили, что им действительно купили наряды. Проходя мимо каморки сапожника, притихли и даже спрятались за Василисой. Матанин муж кивнул деду Вите, девочкам приветливо улыбнулся.          
               — Доброго дня.          
               — И тебе не хворать, — откликнулся дед Витя. С трудом подавил желание подойти и расспросить насчёт Лёхача. Удержался, не хотел показывать, что не верит сыну. А ведь он действительно не верил. Хотел бы, но не мог.          
               На выходе из рынка завернули в чебуречные. Последний раз дед Витя был тут почти год назад, но ничего не изменилось: ни запахи, ни обстановка. От металлических ларьков до стены молочного павильона натянули защитную сетку, под ней спрятались пластиковые столики и стулья. Вогнутые столешницы блестели жирными отпечатками пальцев, на стульях лежали затёртые мягкие подстилки, необходимые разве что зимой. Между ножек, обтекая их как вода, ходили бродячие коты и собаки, очень уж упитанные для бездомных, только худой безногий пёс балансировал на трёх лапах и жевал чебурек, жадно его заглатывая. Видимо, не успевал на раздачу еды.          
               Даже наевшись оладий, дед Витя не смог устоять перед ароматом жареных в масле чебуреков. Себе взял с мясом, а девочки попросили один на двоих с сыром и укропом. Василиса не ела, смотрела на них с осуждением и обидой:          
               — Можно подумать, голодные. Только час назад ели оладушки.          
               — Васюш, это другое. Считай, традиция — погуляв по рынку, есть чебуреки. Нигде нет таких вкусных.          
               — Из собак.          
               — Да хоть из собак. Попробуй.          
               — Не хочу. Взяли бы лучше мяса, я бы вам дома не хуже нажарила.          
               Дед Витя промолчал, укусил хрустящий румяный бок, сочащийся юшкой, и от удовольствия прикрыл глаза. Снова уплыл в воспоминания, в тот день, когда впервые попробовал чебурек. Удивительно, что ни вкус, ни форма с тех пор не изменились. Если у Антоновых была яблочная династия, то у Самарчан — чебуречная. И пусть столы в уличной забегаловке постоянно шатались, вместо салфеток предлагали оторвать клочок от рулона туалетной бумаги, вкуснее этих пузырчатых воздушных чебуреков он никогда и нигде не пробовал. Они были такие огромные, что выходили за края тарелки, хрустели и при этом оставались сочными. А пахли так, что заманивали в свои сети посетителей рынка и случайных прохожих.          
               Настя и Оля рвали один на двоих чебурек, растягивая его сырными нитями. У них была общая радость, настоящий праздник — поездка на мотоцикле, новые платья и покупное угощение, пусть даже и чебурек, которые они, в отличие от деда Вити, не особо любили.          
               Он наблюдал за ними с затаённой улыбкой. Последнее время девочки очень сдружились. Среди всех детей Михаила Оля по возрасту была ближе всех к младшенькой, они делили одну спальню, но именно в этом году стали не только сестрами, но и лучшими подружками. Оля готовила Настю к первому классу. Учила её писать, читать и танцевать. Они секретничали и вели один на двоих альбом. Настя рисовала, а Оля записывала стихи и отрывки из песен. Повторяя за Вероникой, завели себе анкету, правда, опрашивали в основном родственников. Дед Витя тоже поучаствовал, ответил на вопросы, поставившие его в тупик: кто его любимый актёр и какой у него любимый цвет? Тихонов, конечно. А цвет — синий, как весенне высокое небо над яблонями.          
               Филипп и сейчас постоянно появлялся в Доме молодых, Лёшка был его лучшим другом, но в свои приключения они Настю больше не брали. Нечего ей было делать на свиданиях и дискотеках. Настя явно страдала, что её отлучили от Филиппа, обижалась на него и провожала тоскливым взглядом.          
               Как только вернулись домой, Василиса увела девочек в дом мерить платья, а дед Витя ушёл в Живой сад. Яблони только начали цвести, пока ещё напоминали общипанных цыплят с голыми шеями. У яблони брата Данила дед Витя приостановился, провёл рукой по шершавому стволу и поздоровался. Это дерево ещё ни разу не плодоносило, но в семье единогласно решили, что яблоко достанется Арине.          
               Остановившись у тонких яблонь, дед Витя замер, опустив голову. К сёстрам он приходил каждую весну, в надежде увидеть в кисло-сладкой дымке лица родителей. Их воспоминания не отличались разнообразием, они умерли рано. До сих пор непонятно, что с ними стало. Раньше объясняли «младенческой» любую смерть детей до года.          
               Дед Витя прошёл вглубь сада к деревьям родителей и, встав между стволами, обнял их. На душе было муторно и неспокойно. Поездка на рынок и вкус чебуреков растормошили ностальгию и сизую застарелую тоску. Папа умер в победном сорок пятом, мама прожила без него всего год. Хоронила их старшая сестра Галина, здесь, в саду. А Галину хоронил он. В корнях яблони истлел её пуховый платок с запахом лаванды. Её яблоня до сих пор не дала ни одного плода, хотя была одной из самых старых и росла тут с шестьдесят четвёртого года.          
               Живой сад расходился от пяти яблонь, словно круги на воде, с каждым годом появлялось всё больше деревьев, хранящих воспоминания.          
               Услышав шаги и шелест платья, он не повернулся. Василиса приблизилась сзади и осторожно обняла его за плечи.          
               — Девочки ушли к Лёхачу хвастаться обновками и смотреть мультики.          
               — Настька же «Чужого» хотела?          
               — Я начало увидела и выключила. Такая гадость. Будет потом ночью вскакивать и лунатить. Она девочка мнительная, до сих пор к Михе и Поле в постель бегает.          
               — Да, это нехорошо. Не дело в родительской спальне спать.          
               Одновременно замолчали, вспомнили недавний откровенный разговор о том, почему у Полины, рожавшей, как кошка, каждые два года, после умершего в родах Серёжи больше не было детей. Дед Витя стал обладателем ответа на этот вопрос без своего желания. По давней привычке делиться всем на свете Васюша поведала, что в тот день, когда умер седьмой ребёнок, Поля что-то там такое сделала, чтоб больше не было. Точнее, сделали врачи, но по её просьбе.          
               Это знание тяготило деда Витю. Он не мог поддержать сына, когда тот делился мечтой ещё об одном ребёнке, молчал, чувствуя себя предателем. Он считал, что рожать нужно, сколько Бог даёт, грех идти против его воли. Теперь не получалось смотреть на сноху как раньше, но и объяснить свою перемену он не мог.          
               Послышался быстрый топот, тишину сада нарушили детские голоса:          
               — Ба, вот ты где! Ты обещала домики для кукол сделать.          
               — Мы уже карандаши приготовили и тетрадки.          
               Василиса отстранилась.          
               — Вы же мультики пошли смотреть.          
               — Так там не «Мишки Гамми», а пластилиновые, — объяснила Оля.          
               — Ладно, пойдёмте делать домики, — протянула она руку.          
               Оля тут же схватилась за неё, а Настя не сдвинулась. Не мигая смотрела на деда Витю. Когда Василиса и Оля ушли, она приблизилась к яблоне и провела по коре кончиками пальцев.          
               — Ты сейчас снова видел?          
               — Видел.          
               Настя протяжно вздохнула.          
               — А я не вижу. Ничего не вижу. Все видят, а я нет.          
               Дед Витя погладил её по взъерошенной макушке.          
               — Обязательно научишься.          
               — Когда?          
               — Давай завтра утром снова попробуем. Когда выпадает роса, запахи острее.          
               Настя кивнула и убежала за Олей в дом. Дед Витя смотрел ей вслед, пока она не скрылась за кустами сирени. Почему-то у Насти не получалось поймать яблоневое воспоминание, он учил, и Полина, и даже Оля, но яблони оставались для неё обычными деревьями, не раскрывали своё волшебство. Настя сердилась и плакала, переживала, что она ненастоящая Антонова и никогда не сможет вдохнуть подлинное воспоминание.          
               На следующее утро дед Витя забыл про обещание, на всю неделю закрутила работа. До сих пор выкорчевывали старые деревья, практически вручную. Мощные корни не так-то просто было достать из земли. Расчищенные участки готовили для закладки садов по новой технологии — интенсивной. Сажали по очень уплотнённым схемам, катастрофически не хватало посадочного материала, а собственный питомник был настолько мал, что не обеспечивал саженцами даже половину участков.          
               Судя по всему, и Настя забыла об утренней встрече, больше не напоминала о данном обещании.          
               В воскресенье после обеда увидел Олю в одиночестве и удивился:          
               — Где Настя?          
               — В Живом саду.          
               — Хорошо. Туда-то я и хотел её позвать.          
               По утрамбованной земляной дорожке он обогнул пышно цветущие кусты сирени, прошёл мимо сетчатой загородки с утками и сарая, у грядок приостановился, отметил, что хорошо взошёл лук и проклюнулся редис. Как только забрёл в Живой сад, услышал голоса. Настин тонкий и звонкий опознал сразу, а второй мужской — нет. Звучал он непривычно низко, но при этом мягко и даже ласково.          
               Стараясь не шуметь, дед Витя сделал ещё несколько шагов и остановился за яблоней сестры Галины. На расстеленной куртке под цветущим деревом деда Данила лежал Филипп. Одну руку закинул за голову, другой дирижировал в воздухе. Настя примостилась рядом, уложила голову ему на живот и тоже смотрела вверх.          
               Выслушав Филипа, почти плача повторила:          
               — Я не вижу. Ничего не вижу. Я бракованная.          
               — Ничего ты не бракованная. Это всё потому, что у тебя голова заполнена фантазиями, а нужно, наоборот, очистить её. Просто дышать и ни о чём не думать. Как перед сном.          
               — Я перед сном много думаю.          
               Филипп хмыкнул.          
               — О чём же?          
               Настя вытянула обе руки вверх и растопырила пальцы. Послеобеденные лучи солнца пронизывали макушку дерева, не слепили, тень от листьев ложилась на лица подвижными пятнами. Стоило ветру шелохнуть ветви, как тут же посыпались светло-розовые лепестки.          
               — Представляю, какой у меня будет большой-большой дом.          
               — Больше этого?          
               — Больше! — уверенно заявила Настя.          
               — Зачем тебе такая громадина?          
               — Там будет целая комната из мармелада, ещё одна — из шоколада, в одной будет батут, как в парке, одна — для кошек. Вчера у чебуречной я видела пёсика без лапы. Его тоже к себе заберу и морскую свинку из живого уголка. Ей там плохо.          
               — Ого, планы у тебя серьёзные.          
               Она шикнула, приложив палец к губам Филиппа.          
               — Я открою тебе страшную тайну. Никому не говори. Поклянись. — Филипп не отреагировал, и Настя снова повторила: — Самым дорогим поклянись.          
               — Клянусь.          
               — Чем?          
               — Нашей дружбой.          
               — Я вчера принесла котёнка. Спрятала в спальне и кормлю молоком.          
               Филипп поймал руку Насти, провёл пальцем по её ладони, будто играл в «Чи-чи-сороку».          
               — Селёдку два дня назад похоронили, а ты уже завела нового питомца.          
               Дед Витя удивился, он и не заметил, что пропала старая кошка. Оказывается, уже состоялись похороны.          
               — Знаешь, что я придумала? — Настя приподнялась, чтобы видеть лицо Филиппа. — Нужно и на могилках кошек что-нибудь сажать. И можно будет ловить их воспоминания. У них их знаешь сколько! У них вообще самая интересная жизнь.          
               — Что сажать?          
               Настя оглядела поляну.          
               — Васильки.          
               — А их сажают? Они вроде сами растут, как сорняки.          
               Настя снова легла на живот Филиппа          
               — Не знаю. Спрошу у мамы. Поможешь?          
               — Помогу. — Он погладил Настю по голове. — Ты лучше дыши, не болтай. А то никогда не поймаешь яблоневое воспоминание.          
               — А ты? Поймал?          
               — Сегодня нет. А так да, ловил.          
               Дед Витя нахмурился, отошёл от яблони и повернул обратно к дому. Он вообще не задумывался о том, что кто-то не из их семьи может поймать воспоминания. Оказывается, может. Хотя Филипп не чужак и не гость. Неудивительно, что Живой сад ему открылся. И всё равно ощущалось это раздражением и даже гневом, будто Филипп покусился на их личную святыню. Даже Настя не научилась пока дышать яблоневым ароматом, а он научился. Сам.
Ах, как хочется вернуться,
Ах, как хочется ворваться в городок.
На нашу улицу в три дома,
Где всё просто и знакомо, на денёк.
Анжелика Варум «Городок»
1993 год
И всё-таки цикорий не кофе. Даже пахнет по-другому, а в сочетании с молоком — натуральная бурда.
— Васюш, плесни кипятку, остыл. — Дед Витя откинулся на спинку стула и выглянул в окно. Раннее утро напоминало ночь, рассвет не обозначился даже тонкой светлой полоской, окно в доме через дорогу горело ярким квадратом.
— И Поля уже на кухне. Какая молодец. Хозяюшка.
Василиса тоже бросила взгляд на соседний дом.
— Хозяюшка. А помнишь, какая была манюня? Ты ещё против их свадьбы выступал, советовал ей подрасти?
— Ну так, куда ей со школы сразу в загс. Она и борщ-то варить не умела.
— Велика наука! А сейчас по дому всё может, козу доит и с Мишей в сад на обрезку ходит.
Коза и огород с чесноком на продажу появились в Доме молодых не от хорошей жизни. Но Полина стойко перенесла невзгоды, молча уничтожила любимый цветник и засадила освободившуюся территорию овощами. На участке Большого дома тоже появился огород и сетчатый вольер с домашней птицей. Выкорчевали часть деревьев, цветущих вхолостую, только Живой сад не тронули. Козу завела Василиса, но та чуть не объела яблоню деда Данила, и прожорливую тварь перевели в соседний двор. Зиму пережили благодаря закаткам и хозяйству, Поля пекла хлеб и шила на заказ, но всё больше в долг. Только Светлана Леопольдовна платила исправно. Страна рушилась и стонала. В отличие от других предприятий и колхозов, в «Сад-Гиганте» получку не задерживали, но цены так быстро росли, что денег катастрофически не хватало, продукты пропали с полок или перешли в статус дефицитных. «Сад-Гигант» держался до последнего, но эта зима стала для него роковой. Из-за подтопления и заморозков погибла почти половина деревьев. Больше всего пострадал основной зимний сорт — «Ренет Симиренко».
— Ну, с Мишей, положим, она в сад ходит, чтобы приглядывать за ним. До сих пор его ревнует к каждому столбу. — Оба замолчали, одновременно повернулись к окну. В жёлтом прямоугольнике мелькнул силуэт с чайником. — И вообще, это не я был против, а ты. Боялась, что из неё не получится путёвой жены.
— Я? Ты боялся.
— Ты.
В коридоре зашуршали шаги, и спор тут же утих.
— Доброе утро. — Тамара села на свободный стул, устало потёрла виски. — Ох вы и жаворонки. Я уже отвыкла вставать так рано.
Несколько дней назад она вернулась из Новороссийска. Мужчина в статусе немужа мужем так и не стал. Подробностей дед Витя ещё не знал. Видимо, дочка и Василиса ещё не перемыли кости этому «кобелю». Позже она в любом случае ему всё расскажет. Всегда рассказывала, даже то, что он предпочёл бы не знать. У жены никогда не было от него секретов.
Заканчивали завтракать практически молча, перекидывались короткими репликами, каждый думал о своём и досыпал на ходу. В такую промозглую рань валяться бы в тёплой кровати, а не собираться на работу.
С начала марта они вставали на два часа раньше, чем обычно, по ощущениям — ночью, и с нетерпением ждали, когда часы переведут на летнее время.
Закутавшись в старые стёганые куртки, они с сожалением оставили тёплый уютный дом. На улице столкнулись с Полей и Мишей. Он грел её объятиями и дышал в макушку. Яркое и прилюдное проявление любви принесла в их семью именно Поля. Они же с Васюшей никогда не нежничали на людях ни друг с другом, ни с детьми. Наблюдать за молодыми было неловко и одновременно завидно.
Поздоровались кивками и молча, расталкивая плечами темноту, побрели к Школьной улице. Вышли на обочину за несколько минут до того, как под аркой проехал вахтовый автобус. На единственном в семье Антоновых жигулёнке два года назад уехал Лёхач, в гараже остался только мотоцикл с коляской. Не подходящий для их многочисленного выводка транспорт годился разве что для рыбалки.
Уже четыре месяца в «Сад-Гиганте» работали без выходных, ненормированно, но при этом сидячих мест в автобусе не было. Каждое утро все работники исправно выходили на работу. Кто-то просто не умел сидеть без дела и следовал старой привычке, а кто-то спасал сад, считая его делом всей своей жизни. Дед Витя относился к последним.
Когда сад настигла беда, в поля вышли все, даже селекционеры и работники фруктохранилищ, в том числе Василиса-бухгалтер. Правда, с недавних пор не главный. Вырубали погибшие деревья, расчищали землю, удобряли и сажали новые яблони. Вставали рано, уходили по темноте. Некогда было страдать и плакать, нужно было выживать и восстанавливать хозяйство.
Когда рассвело, дед Витя с бригадой выкорчевывал погибшие яблони. Остановился передохнуть и оглядел застывшие в розовой дымке скелеты деревьев. Земля выглядела вылизанной и скользкой, только недавно сошла вода, трава ещё не проклюнулась. Некогда стройные яблоньки напоминали почерневший сухостой.
Подобное случалось не впервые. Зима 1954 года тоже выдалась на редкость морозной, тогда погибла треть сада, и казалось, не вернуть уже ни величия, ни плодородия. Но нет. Выстояли. И не просто выстояли — возродились. Чуть ли не каждый год «Сад-Гигант» бил рекорды урожайности. Росли, расширялись и вводили новые виды культур. Неожиданно хорошо пошла земляника, вот на ней они и вывезут сад, а может, вообще на грушах и сливах.
Он снова взялся за лопату и прикрикнул на бригаду:
— Хорош курить! Перерыв окончен.
— Погоди, Абрамович, не лютуй. Тебе тоже полезно послушать.
— Полезней лопатами работать, — отбрил дед Витя. Не любил он пустой болтовни и лени. Не позволял лениться ни бригаде, ни себе.
— У тебя же женское племя. Послухай. Маньяк на Протоке орудует. Девку нашли удушенную и испоганенную.
— Давно?
— Вчёра.
Дед Витя нахмурился. Беседу не поддержал, но запомнил, что нужно поговорить с Полей. Вечно Олюшка и Настя бегают без присмотра. А Вероничка вообще невеста-красавица, все парни Совхозного на неё облизываются. Пусть не ходят пока к реке.
За последние пять лет Славянск сильно изменился. И не в лучшую сторону. Раньше никогда не запирали двери, а сейчас ставили дополнительные замки и шпингалеты на калитки. Воровали масштабно и нагло: снимали с верёвок постельное белье, вскрывали сараи и тащили на металлолом всё, что не было приколочено. У них даже парочку курей украли и древнюю дерматиновую коляску с погнутыми колесами. На ней возили всех Антоновских младенцев, но больше не суждено: упёрли раритет. В городе то и дело вспыхивали драки со смертоубийствами, многие старые знакомые спились окончательно или уехали за лучшей жизнью в крупные города и в столицу.
Мысли тут же перескочили на непутёвого сына Лёхача. В последний раз он звонил в январе, обещал поучаствовать в спасении сада, но с тех пор от него не было вестей. В кого только уродился такой шумоголовый? Из всех детей самый неприколоченный к малой Родине.
Говорят, что любят всех одинаково, вот и Василиса так говорила. А он не соглашался. Любят одинаково сильно, но по-разному. Как их одинаково-то любить, если они такие непохожие? Миша не создавал проблем, и любовь к нему до сих пор теплая и спокойная. Он с детства вёл себя как маленький хозяин, что-то мастерил, помогал по дому. Любое дело в его руках спорилось, и всё у него было как надо. Как и положено, он построил дом, завёл семью. С радостью взял на себя бремя продолжателя рода.
Дочки росли симпатичными и превратились в красивых женщин. В них чётко просматривалась антоновская порода: светлые волосы, голубые глаза с зеленцой и стать, — но с замужеством долго не получалось. Лида наконец-то вышла замуж и даже родила, что едва не стоило ей жизни. А Тома так и осталась бобылихой. Раз в год влюблялась и надеялась, что новый кобель окажется тем самым прынцем. А они матросят и бросают. А всё потому, что гражданский брак никакой не брак. Сколько раз он Васюше говорил: что это популярное нынче сожительство не к добру. Мужик получил, что хотел, и сбежал. Нельзя так. Сначала печать, потом всё остальное. Хотя… Полька родила Лёшку через пять месяцев после свадьбы. Даже для недоношенного рановато. Но Поля исключение. Хорошая девочка, да и Миха не матрос. Семья у них настоящая. Вон сколько потомства нарожали!
А нынче разводятся постоянно. Мода какая-то на разводы. Празднуют их чуть ли не как свадьбу. И не стыдно им, что семью не спасли? Раньше такого не было. Если любовь хворала, лечили её, латали и удобряли. Она и расцветала. А сейчас, чуть что не так — развод и новая семья. Не хотят подстраиваться и уступать. Бодаются. С Васюшей тоже не всё гладко было. Она дама с характером. Он ведь любил её сестру Шуру. Та была старше и красивее. Она его и в армию провожала. Но не дождалась. А Васюша дождалась и письма ему писала, хотя он на неё раньше внимания не обращал. Именно в письмах они сблизились. Ни одного солдата в их части так не ждали, как она его. Преданная и любящая. «Такими людьми не разбрасываются», — сказал когда-то отец и был прав.
А Лёхач вообще как перекати-поле. Всё ему не сидится на месте и в семью не тянет. Удивительно, что сын рассудительного Мишки так похож на своего дядю. Может, потому что тоже Алексеем назвали? Хотя в Лёшке есть черта характера вообще не антоновская. Наверное, у Черных перенял. Не иначе, в их родословной потоптались евреи или цыгане, а может, и те и другие. Как бы Вася ни сердилась, но эта дружба полезная и для Лёшки, и для Филиппа. Да и семья неплохая. Не просто так Светлана Леопольдовна обшивается только у Поли да ещё в таких количествах, будто роту одевает. Знает, что молодым Антоновым деньги нужны.
Где же всё-таки пропадает Лёхач? «Сад-Гиганту» ещё одна пара рабочих рук точно не помешает. Хоть бы к концу весны вернулся или в начале лета.
Но Лёхач вернулся раньше. На следующее утро вошёл на кухню без звонка и без стука. Встал в дверном проёме и широко улыбнулся:
— Ну, привет, семья! Батя, матушка, встречайте блудного сына!
На несколько секунд повисла тишина. Первой отмерла Василиса, бросилась обнимать и причитать:
— Господи, худой какой! А это что? — Она повернула его голову, подставляя под свет лампы фиолетово-зеленый синяк на скуке. — И зуб… где зуб?
Лёхач намеренно широко улыбнулся, демонстрируя отверстие вместо правого клыка.
— Пустячина. Новый поставлю. Золотой!
Обнимали его долго, целовали крепко. Василиса настаивала, что ему нужно выспаться, отъесться и привести себя в порядок, но Лёхач воспротивился:
— Это потом. Сначала будем сад спасать. Без меня не справитесь.
С возвращением Лёхача расцвела весна. Дом снова наполнился переливами гармони, то и дело в гости приходили его старые друзья, приносили колбасу-кровянку, домашний сыр и тушёнку. Выпивали, пели песни и выслушивали истории о московских приключениях. Лёхач с удовольствием и не без гордости рассказывал, как его ограбили под Тамбовом, избили, едва жив остался, и домой он добирался на попутках: с дальнобойщиком, с челночниками, с какой-то шумной семьёй и даже самым настоящим киллером на чёрной «Мерседесе».
Спасать сад стало веселей. Лёшка и Филипп нашли в лице Лёхача кумира, подхватывали его столичные словечки и просили снова рассказать про драку на Красной площади и спасение чести дамы, чью фамилию нельзя называть, ибо она слишком известна.
Лёхач сплевывал через дырку от зуба и, принимая искушенный, бывалый вид, пересказывал интригующую историю про таинственную даму и про её жаркую благодарность. Если рядом не было детей, история обрастала пикантными подробностями. Лёхач покорил даже юного электроника Тихона. Пока все смотрели «Санта-Барбару» и обсуждали, выйдет ли Иден замуж за Круза, Тихон искал в журналах упоминания о «Чужом». Лёхач раздобыл кассету с вожделенным фильмом и простенький «видеоплеер». Филипп переписал кино у себя дома, и теперь чуть ли не каждый день из спальни Лёхача слышалось рычание инопланетного монстра. На сеанс периодически бегали все члены семьи, даже самые младшие внучки. Дед Витя тоже один раз заглянул, поглядел на зубастую тварину и решил, что «Любовь и голуби» интереснее.
Дед Витя наблюдал за активностью сына и не прекращал удивляться. Лёхач вставил золотую коронку, отъелся, зарумянился, благодаря ему в доме завелись дефицитные вкусности. Давно уже в семье Антоновых сладости мастерили самостоятельно. Заливая растопленный сахар в формочки, делали леденцы и пекли орешки. Любимым лакомством малышни была густая, как паста, варёная сгущенка. Случались и казусы, банки порой взрывались и живописно заляпывали потолок и стену. А Лёхач привез зефир в шоколаде и Yupi. Всё время где-то пропадал и при этом успевал работать в саду наравне со всеми.
К концу апреля рабочий график более или менее выровнялся, во всяком случае, стали появляться выходные. По воскресеньям почти все члены семьи спали чуть ли не до обеда. Но дед Витя привык вставать рано. Даже если не требовалось идти на работу, обходил хозяйство, аккуратно записывал в тетрадку температуру на градуснике и погоду, садился на крыльцо и курил. Иногда компанию ему составляла жена. Если животрепещущих новостей не случилось, они молчали, разглядывая двор и соседний дом-муравейник.
Тот словно жил в другом часовом поясе и даже в другом измерении. Жизнь там текла медленнее, но при этом кипела эмоциями и событиями. Вот такой парадокс. В Большом доме дни пролетали: за понедельником приходил июль, а после него сразу Новый год. Буквально вчера с раздражением и грустью он понял, что всё чаще вспоминает былое, произносит фразу «а помнишь…» и всё меньше строит планов.
Казалось, только вчера запустили поливочную систему с удобрениями, но Арине, родившейся в тот же год, стукнуло двенадцать. В шестидесятых с Василисой, будучи уже супругами, они вместе обрезали деревья. Так ловко у них получалось работать в паре! Тогда сорта были другие, сажали высокие яблони, меньше сотни на гектар. Она по верхам обрезала, а он снизу. Таскали от дерева к дереву тяжёлую деревянную лестницу. На ночь её оставляли в саду. Грязь на ней обмерзала, и она становилась ещё тяжелее. В день получалось «причесать» пять деревьев, не больше. Даже оставаясь с садом один на один, они с Васюшей не целовались и не обнимались. А Полинка с Мишей, когда были на сборе яблок, чуть ли не каждую минуту миловались.
Землянику больше не убирают картофелеуборочными машинами, а тогда в 1977 году они так радовались своей находчивости. И это было не два дня, а семнадцать лет назад!
Василиса тоже думала о чём-то невеселом и вечном, тяжело вздохнула.
— Миша не взял деньги у Станислава Робертовича. Зря, наверное.
— Что?
— Поля вчера рассказывала, что Черных предлагал им деньги, а Миша отказался.
Дед Витя веско кивнул.
— Правильно сделал. Негоже в должниках жить.
— Но… — неуверенно начала Василиса. — Деньги-то им нужны.
— Хлеб-соль есть, и то хорошо.
— А дети? Их одеть-обуть нужно. Младшие внуки всю зиму проходили в осенних куртках и двух свитерах, а Лёшка в брюках подстреленных, как Шурик, руки торчат из рукавов. Того и гляди форма треснет. Вымахал за зиму и Француза догнал.
— Это да. Лёхач лучше бы тратился не на леденцы и жвачки.
В Доме молодых хлопнула дверь, по ступенькам сбежала Полина. Пересекла дорогу и вошла во двор. Увидев на крыльце свекров, приостановилась.
— Доброе утро. Мам, у вас нитки жёлтые есть? Светлана Леопольдовна попросила укоротить крепдешиновую юбку, а я растяпа не посмотрела, есть ли нитки, и взяла работу. Она придёт через час, а у меня ничего не готово.
— Ещё одна юбка? — с сомнением уточнила Василиса и поймала такой же удивлённый взгляд деда Вити.
За последние полгода Светлана Леопольдовна уже три раза перешила весь гардероб и дважды укорачивала шубу. Причем в шубе из камышового кота её никто никогда не видел. Носила она только чёрную норку.
— Пойду погляжу, были вроде жёлтые. — Василиса ушла в дом.
Полина села на ещё тёплую ступеньку и нервно сжала край ситцевого платья. Дед Витя придавил ладонью её постукивающую ногу.
— Ты чего такая нервическая? Из-за Лёшки?
— Лёшки? — Полина удивилась, а потом нахмурилась. — Он что-то натворил?
— Вроде нет. Так не из-за него?
— За Тишку переживаю. Он же домашний у меня, тихий, всё в тетрисе сидит или у магнитофона, правда, с Филиппом последнее время много общается. Что-то они там задумали. Но мне не говорят.
— Так Филипп не чужак. Переживаешь почему?
Полина оглянулась на распахнутые двери, осмотрела притихший двор и, придвинувшись, прошептала:
— Я нашла у него деньги.
— Много?
— Не много. Но откуда они у него?
Дед Витя задумался.
— Может, Лёхач дал? Тихон в его спальне «Чужака» постоянно смотрит. — И додумал, но не произнёс: «Или у Филиппа занял».
— Если дал, то не страшно. А вдруг украл? Он такой скрытный, ничего не рассказывает. Но что-то тут нечисто. Меня давеча вызывали в школу, посоветовали сводить его к психологу. В классе он одиночка, ни с кем не дружит, ни в каких школьных мероприятиях не участвует.
Из дома вышла Василиса, протянула катушку ниток и села рядом. Она услышала конец разговора и сразу спросила главное:
— Это бесплатно?
— При школе бесплатно.
— Почему нет? Своди.
Для Василисы учителя и люди науки всегда были непререкаемыми авторитетами. Она соглашалась со всеми их советами и, если дети жаловались, вставала на сторону педагогов.
— Дурь какая, — возмутился дед Витя. — Зачем к психологу? Это он от безделья мается, слишком много у него свободного времени. В наше время психологов не было — и ничего. Выросли как-то нормальные и счастливые.
Полина не стала спорить, встала с крыльца и спустилась во двор.
— Ладно, я побежала. Нужно ещё юбку дошить. Оля к вам сегодня просилась, а Настя хотела «Чужого» у Лёхача посмотреть. Скоро придут.
Василиса радостно всплеснула руками.
— Пойду тогда оладушков к завтраку нажарю.
Дед Витя остался один. Вслушиваясь в звуки просыпающегося дома, обдумывал слова Полины о Тихоне. Да, внук молчаливый, не водился с другими ребятами, но, чтобы вести к мозгоправу, нужна причина весомее. Придумали тоже, в мозгах копаться. Нормальный он, просто некомпанейский. Не всем же шило в жопе выращивать. Хватит двух шиложопых.
Из невесёлых раздумий вывел Лёхач. Прошаркал разношенными тапками на веранду и с удовольствием потянулся. Он уже не выглядел худым, как месяц назад, но всё равно осталось в нём что-то от дворового кота, а взгляд искрил жаждой приключений. Не нравились эти искры деду Вите. То самое шило хоть и находилось в жопе, отражалось в зрачках.
— Доброе утро, бать.
— Доброе.
Устроившись на ступеньку ниже, Лёхач достал из кармана пачку сигарет.
— Дай огня.
Дед Витя подкурил сигарету и бросил потухшую спичку в консервную банку, выполняющую роль пепельницы. Лёхач зажал сигарету зубами и долго копался в карманах. Наконец, выудив из заднего кармана помятые деньги, раскрыл ладонь.
— У дома Черных вечером разгружалась «Волга». Возьмите мелким куртки, пока всё не раскупили.
Дед Витя нахмурился, тут же вспомнил разговор с Полиной о Тихоне.
— Откуда деньги, Лёх? Ограбил кого-то?
— Тю, бать, ты чего? Никого я не грабил. Так, должника одного потряс. Двух. Может, трёх. Бери. — Он встряхнул купюрами. — Олюшке и Настёне платья купите или куртки. Ходят в каких-то обносках.
— Почему Полине не дал?
— Потому что у неё Миха-дурачина. Он типа не терпит благотворительности. Царь какой! Я ему не чужой как бы. Благотворительность! Если ты купишь, возьмёт без вывертов. Порадуйте внучек.
— Понятно, — протянул дед Витя. — Куртки? Апрель на дворе.
— Просто Черных куртки вчера привезли, но можно и платья. — Он приостановился, продолжил возмущенно: — Бать, не грабил я никого! Не веришь, у Матани спроси. А ещё лучше у её мужа. Они сами мои должники и зубом мне долг вернули.
— Верю, — неуверенно произнёс дед Витя, хотя для себя ещё не решил.
После завтрака оладушками дед Витя усадил внучек в коляску мотоцикла и действительно отправился на рынок. С ними поехала и Василиса — эксперт в девчачьих платьишках. По рынку не бродили, сразу отправились к палаткам Черных. Матерчатые полосатые стенки в несколько слоев завешивали платья с кружевными отложными воротниками, спортивные костюмы с белыми полосками и куртки из кожзама.
Оля кинулась к ярким платьям:
— Какие красивые! Как у принцессы! Купи, бабуля! Купи!
Настя ринулась к похожему платью, только не розовому, а ярко-зелёному.
— А мне это. С яблочками.
Василиса пощупала тонкую дешевую ткань, цветы на воротнике держались на клею, и это самый клей беззастенчиво распластался по ткани неопрятными кляксами.
— Давай, может, куртки посмотрим.
— Так уже тепло, ба. А в платье я все лето буду ходить.
Они обе застыли, задрав несчастные лица с полными слёз глазами.
— Ну, пожалуйста, пожалуйста. Это самые красивые платья на свете.
Дед Витя махнул рукой и отошёл немного в сторону.
— Бабьё.
Продавец вытянул парочку мятых нарядов из сумки и всучил покупателям. Девочки мерили новые платья, стоя на картонках за тряпичной шторкой. Выбрали одинаковые, только разных цветов. Василиса нарочно взяла на пару размеров больше, чтобы покупка дожила и до Нового года, а пока утянут поясом и подвернут рукава. Денег хватило и на белые носочки с кружевами на манжетах.
Внучки щебетали без умолку, скакали вокруг и постоянно заглядывали в пакет с обновками, будто не верили, что им действительно купили наряды. Проходя мимо каморки сапожника, притихли и даже спрятались за Василисой. Матанин муж кивнул деду Вите, девочкам приветливо улыбнулся.
— Доброго дня.
— И тебе не хворать, — откликнулся дед Витя. С трудом подавил желание подойти и расспросить насчёт Лёхача. Удержался, не хотел показывать, что не верит сыну. А ведь он действительно не верил. Хотел бы, но не мог.
На выходе из рынка завернули в чебуречные. Последний раз дед Витя был тут почти год назад, но ничего не изменилось: ни запахи, ни обстановка. От металлических ларьков до стены молочного павильона натянули защитную сетку, под ней спрятались пластиковые столики и стулья. Вогнутые столешницы блестели жирными отпечатками пальцев, на стульях лежали затёртые мягкие подстилки, необходимые разве что зимой. Между ножек, обтекая их как вода, ходили бродячие коты и собаки, очень уж упитанные для бездомных, только худой безногий пёс балансировал на трёх лапах и жевал чебурек, жадно его заглатывая. Видимо, не успевал на раздачу еды.
Даже наевшись оладий, дед Витя не смог устоять перед ароматом жареных в масле чебуреков. Себе взял с мясом, а девочки попросили один на двоих с сыром и укропом. Василиса не ела, смотрела на них с осуждением и обидой:
— Можно подумать, голодные. Только час назад ели оладушки.
— Васюш, это другое. Считай, традиция — погуляв по рынку, есть чебуреки. Нигде нет таких вкусных.
— Из собак.
— Да хоть из собак. Попробуй.
— Не хочу. Взяли бы лучше мяса, я бы вам дома не хуже нажарила.
Дед Витя промолчал, укусил хрустящий румяный бок, сочащийся юшкой, и от удовольствия прикрыл глаза. Снова уплыл в воспоминания, в тот день, когда впервые попробовал чебурек. Удивительно, что ни вкус, ни форма с тех пор не изменились. Если у Антоновых была яблочная династия, то у Самарчан — чебуречная. И пусть столы в уличной забегаловке постоянно шатались, вместо салфеток предлагали оторвать клочок от рулона туалетной бумаги, вкуснее этих пузырчатых воздушных чебуреков он никогда и нигде не пробовал. Они были такие огромные, что выходили за края тарелки, хрустели и при этом оставались сочными. А пахли так, что заманивали в свои сети посетителей рынка и случайных прохожих.
Настя и Оля рвали один на двоих чебурек, растягивая его сырными нитями. У них была общая радость, настоящий праздник — поездка на мотоцикле, новые платья и покупное угощение, пусть даже и чебурек, которые они, в отличие от деда Вити, не особо любили.
Он наблюдал за ними с затаённой улыбкой. Последнее время девочки очень сдружились. Среди всех детей Михаила Оля по возрасту была ближе всех к младшенькой, они делили одну спальню, но именно в этом году стали не только сестрами, но и лучшими подружками. Оля готовила Настю к первому классу. Учила её писать, читать и танцевать. Они секретничали и вели один на двоих альбом. Настя рисовала, а Оля записывала стихи и отрывки из песен. Повторяя за Вероникой, завели себе анкету, правда, опрашивали в основном родственников. Дед Витя тоже поучаствовал, ответил на вопросы, поставившие его в тупик: кто его любимый актёр и какой у него любимый цвет? Тихонов, конечно. А цвет — синий, как весенне высокое небо над яблонями.
Филипп и сейчас постоянно появлялся в Доме молодых, Лёшка был его лучшим другом, но в свои приключения они Настю больше не брали. Нечего ей было делать на свиданиях и дискотеках. Настя явно страдала, что её отлучили от Филиппа, обижалась на него и провожала тоскливым взглядом.
Как только вернулись домой, Василиса увела девочек в дом мерить платья, а дед Витя ушёл в Живой сад. Яблони только начали цвести, пока ещё напоминали общипанных цыплят с голыми шеями. У яблони брата Данила дед Витя приостановился, провёл рукой по шершавому стволу и поздоровался. Это дерево ещё ни разу не плодоносило, но в семье единогласно решили, что яблоко достанется Арине.
Остановившись у тонких яблонь, дед Витя замер, опустив голову. К сёстрам он приходил каждую весну, в надежде увидеть в кисло-сладкой дымке лица родителей. Их воспоминания не отличались разнообразием, они умерли рано. До сих пор непонятно, что с ними стало. Раньше объясняли «младенческой» любую смерть детей до года.
Дед Витя прошёл вглубь сада к деревьям родителей и, встав между стволами, обнял их. На душе было муторно и неспокойно. Поездка на рынок и вкус чебуреков растормошили ностальгию и сизую застарелую тоску. Папа умер в победном сорок пятом, мама прожила без него всего год. Хоронила их старшая сестра Галина, здесь, в саду. А Галину хоронил он. В корнях яблони истлел её пуховый платок с запахом лаванды. Её яблоня до сих пор не дала ни одного плода, хотя была одной из самых старых и росла тут с шестьдесят четвёртого года.
Живой сад расходился от пяти яблонь, словно круги на воде, с каждым годом появлялось всё больше деревьев, хранящих воспоминания.
Услышав шаги и шелест платья, он не повернулся. Василиса приблизилась сзади и осторожно обняла его за плечи.
— Девочки ушли к Лёхачу хвастаться обновками и смотреть мультики.
— Настька же «Чужого» хотела?
— Я начало увидела и выключила. Такая гадость. Будет потом ночью вскакивать и лунатить. Она девочка мнительная, до сих пор к Михе и Поле в постель бегает.
— Да, это нехорошо. Не дело в родительской спальне спать.
Одновременно замолчали, вспомнили недавний откровенный разговор о том, почему у Полины, рожавшей, как кошка, каждые два года, после умершего в родах Серёжи больше не было детей. Дед Витя стал обладателем ответа на этот вопрос без своего желания. По давней привычке делиться всем на свете Васюша поведала, что в тот день, когда умер седьмой ребёнок, Поля что-то там такое сделала, чтоб больше не было. Точнее, сделали врачи, но по её просьбе.
Это знание тяготило деда Витю. Он не мог поддержать сына, когда тот делился мечтой ещё об одном ребёнке, молчал, чувствуя себя предателем. Он считал, что рожать нужно, сколько Бог даёт, грех идти против его воли. Теперь не получалось смотреть на сноху как раньше, но и объяснить свою перемену он не мог.
Послышался быстрый топот, тишину сада нарушили детские голоса:
— Ба, вот ты где! Ты обещала домики для кукол сделать.
— Мы уже карандаши приготовили и тетрадки.
Василиса отстранилась.
— Вы же мультики пошли смотреть.
— Так там не «Мишки Гамми», а пластилиновые, — объяснила Оля.
— Ладно, пойдёмте делать домики, — протянула она руку.
Оля тут же схватилась за неё, а Настя не сдвинулась. Не мигая смотрела на деда Витю. Когда Василиса и Оля ушли, она приблизилась к яблоне и провела по коре кончиками пальцев.
— Ты сейчас снова видел?
— Видел.
Настя протяжно вздохнула.
— А я не вижу. Ничего не вижу. Все видят, а я нет.
Дед Витя погладил её по взъерошенной макушке.
— Обязательно научишься.
— Когда?
— Давай завтра утром снова попробуем. Когда выпадает роса, запахи острее.
Настя кивнула и убежала за Олей в дом. Дед Витя смотрел ей вслед, пока она не скрылась за кустами сирени. Почему-то у Насти не получалось поймать яблоневое воспоминание, он учил, и Полина, и даже Оля, но яблони оставались для неё обычными деревьями, не раскрывали своё волшебство. Настя сердилась и плакала, переживала, что она ненастоящая Антонова и никогда не сможет вдохнуть подлинное воспоминание.
На следующее утро дед Витя забыл про обещание, на всю неделю закрутила работа. До сих пор выкорчевывали старые деревья, практически вручную. Мощные корни не так-то просто было достать из земли. Расчищенные участки готовили для закладки садов по новой технологии — интенсивной. Сажали по очень уплотнённым схемам, катастрофически не хватало посадочного материала, а собственный питомник был настолько мал, что не обеспечивал саженцами даже половину участков.
Судя по всему, и Настя забыла об утренней встрече, больше не напоминала о данном обещании.
В воскресенье после обеда увидел Олю в одиночестве и удивился:
— Где Настя?
— В Живом саду.
— Хорошо. Туда-то я и хотел её позвать.
По утрамбованной земляной дорожке он обогнул пышно цветущие кусты сирени, прошёл мимо сетчатой загородки с утками и сарая, у грядок приостановился, отметил, что хорошо взошёл лук и проклюнулся редис. Как только забрёл в Живой сад, услышал голоса. Настин тонкий и звонкий опознал сразу, а второй мужской — нет. Звучал он непривычно низко, но при этом мягко и даже ласково.
Стараясь не шуметь, дед Витя сделал ещё несколько шагов и остановился за яблоней сестры Галины. На расстеленной куртке под цветущим деревом деда Данила лежал Филипп. Одну руку закинул за голову, другой дирижировал в воздухе. Настя примостилась рядом, уложила голову ему на живот и тоже смотрела вверх.
Выслушав Филипа, почти плача повторила:
— Я не вижу. Ничего не вижу. Я бракованная.
— Ничего ты не бракованная. Это всё потому, что у тебя голова заполнена фантазиями, а нужно, наоборот, очистить её. Просто дышать и ни о чём не думать. Как перед сном.
— Я перед сном много думаю.
Филипп хмыкнул.
— О чём же?
Настя вытянула обе руки вверх и растопырила пальцы. Послеобеденные лучи солнца пронизывали макушку дерева, не слепили, тень от листьев ложилась на лица подвижными пятнами. Стоило ветру шелохнуть ветви, как тут же посыпались светло-розовые лепестки.
— Представляю, какой у меня будет большой-большой дом.
— Больше этого?
— Больше! — уверенно заявила Настя.
— Зачем тебе такая громадина?
— Там будет целая комната из мармелада, ещё одна — из шоколада, в одной будет батут, как в парке, одна — для кошек. Вчера у чебуречной я видела пёсика без лапы. Его тоже к себе заберу и морскую свинку из живого уголка. Ей там плохо.
— Ого, планы у тебя серьёзные.
Она шикнула, приложив палец к губам Филиппа.
— Я открою тебе страшную тайну. Никому не говори. Поклянись. — Филипп не отреагировал, и Настя снова повторила: — Самым дорогим поклянись.
— Клянусь.
— Чем?
— Нашей дружбой.
— Я вчера принесла котёнка. Спрятала в спальне и кормлю молоком.
Филипп поймал руку Насти, провёл пальцем по её ладони, будто играл в «Чи-чи-сороку».
— Селёдку два дня назад похоронили, а ты уже завела нового питомца.
Дед Витя удивился, он и не заметил, что пропала старая кошка. Оказывается, уже состоялись похороны.
— Знаешь, что я придумала? — Настя приподнялась, чтобы видеть лицо Филиппа. — Нужно и на могилках кошек что-нибудь сажать. И можно будет ловить их воспоминания. У них их знаешь сколько! У них вообще самая интересная жизнь.
— Что сажать?
Настя оглядела поляну.
— Васильки.
— А их сажают? Они вроде сами растут, как сорняки.
Настя снова легла на живот Филиппа
— Не знаю. Спрошу у мамы. Поможешь?
— Помогу. — Он погладил Настю по голове. — Ты лучше дыши, не болтай. А то никогда не поймаешь яблоневое воспоминание.
— А ты? Поймал?
— Сегодня нет. А так да, ловил.
Дед Витя нахмурился, отошёл от яблони и повернул обратно к дому. Он вообще не задумывался о том, что кто-то не из их семьи может поймать воспоминания. Оказывается, может. Хотя Филипп не чужак и не гость. Неудивительно, что Живой сад ему открылся. И всё равно ощущалось это раздражением и даже гневом, будто Филипп покусился на их личную святыню. Даже Настя не научилась пока дышать яблоневым ароматом, а он научился. Сам.

----------

Глава 6 Осень, я давно с тобою не был

Что такое осень? Это небо.          
               Плачущее небо под ногами.          
               В лужах разлетаются птицы с облаками,          
               Осень, я давно с тобою не был          
               Группа «ДДТ»          
               1995 год          
               Осень.          
               Галина любила её такую, желтопузенькую и сытую. Где-то «багрец и золото», а на Кубани, скорее зелень, с вкраплениями янтаря. Но яблоневые сады желтели по-особенному. Бывало, листья опадали и на голых ветках ярко, словно лампочки, горел лимонный «Ренет Симиренко» и канареечный «Голден Делишес».          
               В октябре воздух становился прозрачным, пах кострами, мокрой землёй и прелой листвой. Чуть подгнившая падалица благоухала как забродивший сироп, охмеляла людей и манила ос.          
               Осень — время собирать урожай и подводить итоги.          
               Витька ходил по двору важный, суетливо-деятельный, утром успел раздать задания и прикрикнуть на внуков. Не терпел, когда сидели без дела. И с возрастом эта непримиримость только обострилась. Он не любил и не умел отдыхать, рано повзрослел. Видит Бог, она старалась заменить ему родителей. Не уезжала из дома, пока он не женился, отвергла троих женихов, чтобы его не покидать. И сейчас она снова рядом, но ненадолго. Пока на её дереве зреет яблоко.          
               Закончив собирать облетевшие листья в кучу, он отставил грабли и пошёл в Живой сад. Проходя мимо Галины, едва не зацепил её плечом. Не увидел, но почувствовал. Вздрогнув, повёл плечами, будто поймал спиной сквозняк. Он остановился напротив яблони, протянул руку к яблоку, но не коснулся, отдёрнул и даже спрятал в карман.          
               — Всё ждёшь? Спелое уже.          
               Витя оглянулся, дождался, когда Василиса приблизится, и только потом ответил:          
               — Не хочу днём, перед сном приду. Такая суета, все отвлекают и болтают. Тишины хочу.          
               — А ты знаешь, как это будет?          
               — Галина рассказывала. Она съела яблоко мамы. Это очень остро, будто ты сам всё это проживаешь. Лучше без свидетелей.          
               — Я всё жду яблоко Шуры, — вздохнула Василиса.          
               Галина наблюдала за их беседой, стоя позади, и тоже смотрела на яблоко, наливное, с аппетитной красной щёчкой. Что ж, сегодня Витя заглянет в её прошлое. Пусть увидит, как она жила с мужем, не знала любви и тепла, тосковала по родному дому, как хотела вернуться в Славянск и трусила уйти. Боялась осуждения соседей и жалости родных.          
               Василиса осторожно погладила Витю по плечу.          
               — Если хочешь, я буду рядом.          
               Он накрыл её руку своей ладонью.          
               — Знаю, Васюш, ты всегда рядом.          
               Галина отступила назад. Хотя они её не видели, наблюдать их беседу было неловко. Оставив их наедине, она вышла во двор, а потом пересекла дорогу и заглянула в Дом молодых. За дни, пока зрело её яблоко, она познакомилась со своими двоюродными внуками и племянником Мишкой. Его она знала ещё пацаненком-первоклассником. Сейчас он напоминал Витю, только черты лица сложились мягче, он больше улыбался и чаще целовал жену.          
               В детстве было у него необычное увлечение: он постоянно переделывал слова, одеяло — в одеялково, ковёр — в коврей, — с возрастом эта странная привычка не исчезла. Он до сих пор так разговаривал, добавлял окончания или заменял слово похожим по звучанию. Каламбурил не всегда удачно, но Полина ни разу не упрекнула его в плохом чувстве юмора, смотрела на него завороженно и влюбленно, будто они только познакомились, искренне смеялась над всеми его шутками и постоянно к нему ластилась.          
               Первое время Галина наблюдала за ними со смешанными чувствами стыда и зависти. Ей хотелось вот так же любить, так же встречать мужа поцелуем и вечером держать за руку. Она вышла замуж в тот же год, когда женился Витя, и уехала в станицу Анастасиевскую. С мужем ей не повезло. Пил, бил, гулял и всё время вспоминал свою первую любовь. Попрекал, что она, Галина, не такая, как лучшая на свете Мария Багирокова. После кодирования зажили почти нормальной семьей. Но протянули недолго, очень скоро всё вернулось на круги своя. Не жили, а мучились. Детей не случилось, что стало ещё одной причиной для ссор. Единственной отрадой Галины был птичник с курочками: цесарками, брамами и рыжими карликовыми несушками. С ними она разговаривала и сама, обливаясь слезами, их рубила. Инфаркт настиг её за приготовлением обеда. Она даже не поняла, что произошло, оседая на пол, переживала, что капуста в борще переварится.          
               Двери в Доме молодых распахнули настежь, окна на первом этаже тоже открыли, сняли шторы и вынесли на террасу многочисленные горшки с цветами. Михаил собирал метёлкой паутину, а Полина натирала газетой стекло.          
               — Лёшка в зале подметает, девчонок я заставила мыть свою спальню. Потом перейдут на первый этаж.          
               — А мелкие домик разобрали?          
               Полина задумалась:          
               — Я отправила к ним Вероничку. Пора пылесборник сносить.          
               Галина поднялась на террасу и немного послушала беседу. В воскресенье затеяли генеральную уборку и привлекли к традиционному мероприятию всю семью. В Большом доме подобного обычая не было. Уборкой занимались только женщины. Видимо, это новшество тоже привнесла Полина, а может, и создала.          
               Михаил собрал паутину в углу террасы и выпусти на волю жирного осеннего паука.          
               — Нужно хрустальского из сервантеса протереть.          
               — Это потом. Я вряд ли успею. — Полина смахнула со лба влажные волосы. — Только второе окно мою, а ещё пирог с яблоками печь, девочкам обещала «Птичье молоко» приготовить.          
               Из раскрытого окна послышался голос Лёшки:          
               — Мам, мы с Филом хотели вечером в клуб сходить.          
               Миша опустил метёлку.          
               — Вот закончишь и пойдёшь. Пусть Фил помогает. Может, успеете.          
               Полина оглянулась на сына:          
               — А пирог как же? Я же пирог буду печь. Стол в саду поставим.          
               — Оставьте мне кусочек, если что.          
               Михаил недовольно покачал головой, а Полина нахмурилась, но промолчала.          
               Вооружившись лохматым веником, Лёшка чистил в зале ковёр, чтобы не пылить, сбрызнул водой. Махал активно, но постоянно отвлекался на включенный телевизор. На РТР шёл «Футбол без границ».          
               Галина не любила футбол и не понимала азарта, с которым мужчины болели за любимые команды, сдабривая просмотр пивом. Может, потому что её муж был поклонником этой игры? В нетрезвом виде всегда распускал руки.          
               Оставив Лёшку в зале, она поднялась на второй этаж. Тут тоже кипела уборка. Двери девчоночьих спален были распахнуты настежь. Арина сидела прямо на полу и перебирала свои старые рисунки. Перед ней стоял фруктовый деревянный ящик, в него она опускала альбомы и блокноты, которые хотела сохранить, остальные небрежно складывала в кособокую стопку.          
               Вероника собрала в разноцветный ком пыльные шторы и остановилась рядом с сестрой.          
               — О, это же мой Димка! Хороший рисунок, ты что, его на макулатуру отложила?          
               Арина хмыкнула.          
               — Некрасивый. Слишком похож на оригинал.          
               Галина затаилась, ожидая ссоры, но Вероника не распознала сарказма.          
               — Мне отдай.          
               — Тогда его нужно запаять в целлофановый пакет. Обслюнявишь.          
               — Вот ты злюка, Ариша. — Рисунок она не взяла, перехватила шторы удобнее и вышла в коридор.          
               Галина проводила её взглядом. Старшая дочка Михаила могла посоперничать с первыми красавицами страны за звание Мисс Россия. Рост, длинные волосы, осанка — всё в ней было гармонично и красиво. При этом она не производила впечатления принцессы, оторванной от реальности. Статная, видная, но такая… земная, что ли. Вероника легко представлялась на кухне в кружевном переднике и с лялькой на руках. Её красота была домашней, а не хищной.          
               Как ни странно, Арина казалась старше Вероники, видимо, из-за полноты и манеры одеваться. Она носила настолько короткую стрижку, что на затылке волосы топорщились ёжиком. Даже Лёшка стригся не так кардинально и аккуратно укладывал вихры. Арину же внешность не волновала. Что дома, что в школу она одевалась в широкие джинсы, явно мужского покроя, и Лёхину рубашку. Объёмную грудь прятала под слоями растянутых кофт и футболок. Предпочитала удобство, а не красоту.          
               Арина постоянно рисовала, разбрасывала по дому карандаши, восковые мелки, краски, обои вдоль лестницы напоминали сказочный сад, а стёкла в серванте переливались витражными красками. Она небрежно собирала в школу портфель, могла не почистить зубы, но никогда не забывала свой блокнот, с ним она вообще не расставалась.          
               Галина как-то заглянула в блокнот и потеряла дар речи. Арина, безусловно, была одаренной девочкой и умела смотреть глубоко. Очень глубоко. Как минимум под одежду. Чаще всего она рисовала обнажённых людей, но без лиц, даже без голов. А если рисовала портреты, то только по плечи. Поначалу фраппированная бесстыдством внучки Галина невзлюбила её. Но чем больше наблюдала, тем сильнее проникалась искренностью и талантом. Правда, к сквернословию так и не привыкла. Раньше за такое били по губам и мыли рот с мылом. Родители Арину ругали, да только толку от этого не было.          
               Обойдя внучку, Галина вышла из комнаты, заглянула в соседнюю спальню. Там шла борьба за сохранение гигантского «пылесборника». Вероника ещё не дошла до стиральной машинки, прижимая к груди комок пыльных штор, ругала младших сестёр:          
               — Что вы тут устроили? Чёрт ногу сломит. Мама сказала всё убрать.          
               Настя и Оля стояли перед ней решительные и воинственные. Грудью защищали шалаш из одеял и подушек. В узкой спальне между их кроватями совсем не осталось свободного места, края покрывал лежали на столе, придавленные стопками книг. Больше месяца девочки делали уроки на кухне или лёжа на полу в коридоре.          
               — Ну, пожалуйста, Акчинорев!          
               — Ещё на недельку, — жалостливо протянула Настя, сложив ладошки. — Мы потом сами всё уберём.          
               — Правда-правда, — добавила Оля.          
               Выглядели они умильно и на удивление похоже. Посмотрев сказку «Королевство кривых зеркал» стали одинаково одеваться и называться Оля и Яло. Теперь Настя откликалась только на новую форму имени. Родителей они называли амам и апап, и все родственники получили зеркальные прозвища.          
               Вероника ушла, а девчонки заговорщически переглянулись и ринулись в шалаш. Убирать его, конечно же, не стали. Галина наблюдала за ними с особой теплотой. Младшие внучки за эту неделю стали у неё любимицами. На первый взгляд похожие внешне, характерами они различались, как рассвет и сумрак. Настя умела наблюдать. Редкое свойство для ребёнка. Наблюдать и радоваться жизни. Она избегала любых конфликтов, не умела за себя постоять, если на неё повышали голос, застывала, как припадочная коза. Но если дело касалось кого-то из семьи или Филиппа, тут же бросалась на защиту, как маленький бойцовский петушок.          
               Оле досталась творческая искра. Она звонко пела, пластично танцевала и могла обаять кого угодно, даже директора школы. В семье её называли куклой или Олюшкой. Её красота была не домашней, как у Вероники, а сочной и волшебной. Оля мечтала поехать на «Утреннюю звезду», покорить жюри и пожать руку Юрию Николаеву. В школе она участвовала в концертах самодеятельности, читала со сцены стихи Настиного сочинения и не собирала замечания от учителей. Её любили и ставили в пример.          
               Настя тоже занималась танцами, но безрезультатно, не держала осанку и косолапила, если и участвовала в школьных постановках, то в качестве декоратора и пажа «принеси-подай». Олю она искренне обожала и не обижалась, если ту при ней хвалили.          
               Через открытое окно долетали голоса Полины и Миши, на первом этаже бормотал телевизор, Вероника в коридоре говорила по телефону, громко обсуждала с кем-то синтезатор, которой можно выиграть на передаче «До шестнадцати и старше», Арина включила радио. Сквозь какофонию звуков пробился голос Оли и смех Насти.          
               Рассказать вам сказку?          
               Как дед насрал в коляску.          
               И поставил в уголок,          
               Чтоб никто не уволок…          
               Настя хрюкнула, а Оля продолжила:          
               Баба думала малина,          
               Откусила половину…          
               Галина осуждающе покачала головой. Внучки частенько распевали подобные куплеты и сами же заливались смехом. При взрослых пели песни из мультфильмов, а наедине развлекались дворовым творчеством, которое приносили домой Арина или старший брат.          
               По лестнице поднялся Лёшка, замер на верхней ступеньке и громко крикнул:          
               — Настька, там твой «Чёрный плащ» начинается!          
               Девчонки тут же выбрались из домика и кинулись на первый этаж, на ходу отвечая ему строчкой из мультфильма: «Только свистни, он появится!»          
               Галина осталась с Вероникой. Пыльный комок из штор она так и не донесла до стиральной машины. Говорила по телефону, накручивая кудрявый провод на палец, и улыбалась:          
               — А завтра встретимся?          
               Невидимый собеседник произнёс что-то, вызвавшее у неё смущённую улыбку.          
               — Сегодня уборка. Вряд ли отпустят. Всё пока.          
               Из трубки вылетело всего одно слово, Вероника зарделась и расцвела.          
               — И я тебя люблю.          
               Галина тоже расплылась в улыбке, будто это ей признались в любви. Открылась последняя в коридоре дверь, и она направилась в спальню Тихона. Вообще-то комната принадлежала двум братьям, но если Лёшка приходил среди ночи, то спал на террасе. Часто вообще заявлялся под утро, переполненный кипучей энергией юности. С тех пор как поступил в техникум, домой он приходил, только чтобы поесть и переодеться.          
               В спальне царствовал Тихон. Создал свой электронно-технический мир. Полки ломились от всевозможных деталей, батареек, лампочек и инструментов. Не прекращая, жужжал видеомагнитофон, переписывающий один за другим боевики и ужастики. Уже год как в спальне работал подпольный цех по копированию иностранных фильмов и музыки. Придумал это Филипп, а воплотил Тихон. В воздухе пахло канифолью, жженым пластиком и залежавшимися носками.          
               Тихон оглядел пустой коридор и громко чихнул.          
               — Мам, я, кажется, градусник разбил!          
               Повисла тишина, в которой фраза из мультфильма прозвучала на удивление громко: «Я ужас, летящий на крыльях ночи!». Нарастающий топот множества ног напоминал лавину — на второй этаж хлынула вся семья.          
               Лёшка прибежал первым, оперся о ручку веника и печально заключил:          
               — Ну всё, дом придётся сносить.          
               Полина влетела в тёмную душную комнату и огляделась.          
               — Где он?          
               — На подоконнике.          
               — Все выйдите на первый этаж, Миш, неси хозяйственное мыло и соду. — Она приложила ладонь ко лбу Тихона: — Ты как?          
               — Лучше.          
               — Иди, ляг в зале на диване. Лёшка там уже подмёл.          
               — Генеральная уборка отменяется? — обрадовалась Арина.          
               — Ещё чего! Лёш, вы с Вероникой протрите сервиз в серванте, Оля и Настя…          
               — Оля и Яло, — тут же поправила Настя.          
               — Оля и Яло, закончите мыть люстру, висюлины я уже сняла и засыпала содой. На второй этаж не поднимайтесь.          
               Получив задания, Антоновы снова разбрелись по дому. Галина спустилась на первый этаж следом за Вероникой и Лёшкой. В серванте не только стояла посуда, но и лежали старые альбомы. Если их откроют и полистают, она сможет посмотреть фотографии.          
               Так и получилось. На втором блюдце Вероника бросила взгляд на велюровую обложку и забыла про посуду. Страницы листала медленно, смотрела на снимки, но говорила вообще о другом.          
               — Лёш, скажи мне не как мужчина, я красивая?          
               — Да, — не колеблясь, откликнулся Лёшка. — Чего это ты вдруг спрашиваешь? Лысый твой, что ли, ослеп?          
               Вероника возмущённо фыркнула:          
               — Ничего он не ослеп. Просто, иногда такое ощущение, что он увиливает от встреч.          
               — А вы целовались?          
               — Конечно!          
               — Я имею в виду в губы, — усмехнулся Лёшка.          
               Повисла пауза. Вероника вгляделась в уходящий в кухню коридор и нехотя призналась:          
               — Нет.          
               — Не хочешь?          
               Она пожала плечами.          
               — Хочу. Каринка говорила, что ты в этом хорошо разбираешься.          
               Лёшка едва не вскочил.          
               — Погибиха говорила? Зато она не разбирается. Целоваться с ней, все равно что есть холодную вареную кукурузу. Уж лучше с её сестрой. В общем, не парься. Это не на велике кататься. Проще и приятнее. Просто целуешь и всё. Вместе учитесь. Лысый точно ещё салага. А вообще, он нам с Филом не нравится. Дружит с Давидом Авакян.          
               Вероника захлопнула альбом:          
               — Филиппу? Не вам решать, кого мне любить. Вон Настька с детского сада с Ануш Авакян дружит и ничего. Ей можно.          
               — Да не психуй. Никто же не вмешивается, гуляйте. Но допоздна с ним не ходи. Он за тебя постоять не сможет, ещё и сам по роже выхватит.          
               Вероника покраснела от гнева, но ответить не успела. О косяк входной двери постучал Филипп. Он стоял в проёме, смотрел на них, но не входил, ждал приглашения. Галина остановила на нём взгляд и невольно подобралась. Не то чтобы Филипп ей не нравился, но взгляд у него был некомфортный, давящий, а улыбка неуловимая. А ещё она видела, как он дерётся. Драчунов Галина не любила и боялась. Буквально вчера ночью на дороге в тени необлетевших каштанов произошла потасовка. Лёшка и Филипп схлестнулись с незнакомыми ребятами, на вид гораздо старше них. Дрались тихо, молча и как-то страшно. Сегодня оба надели рубашки с длинными рукавами и избегали объятий. Про драку знала только Галина, судя по всему, случилось это не впервые.          
               В юности она сторонилась таких, как Лёшка и Филипп, терялась рядом с ними и чувствовала себя неуютно. Слишком заметные и самоуверенные. Может, поэтому ей так нравилась маленькая курочка Настя. С ней она чувствовала родство, её жалела и понимала. В семье, где Бог так щедро наделил внешностью и талантами других братьев и сестёр, Настёна казалась обычной и неприметной.          
               За день до ночной драки Галина ходила к реке. Там компания Лёшки устроила посиделки у костра. Юную Галину на такие мероприятия никогда не звали. И теперь ей выпала возможность посмотреть, как это бывает. И Лёшка, и Филипп играли на гитарах. То по очереди, то вместе. Пели дворовые песни о вечной любви, крепкой дружбе и подлых изменах. В ход шли «Петлюра», «Кино» и «Алиса». Не меньшей популярностью пользовались композиции про Афганистан. На них девчонки рыдали, а потом становились покладистыми и ласковыми.          
               Галина слушала, хотя такие песни не любила, смотрела не на гитаристов, а на очарованных девушек. Лёшка вёл себя смелее и нахальнее, шутил грубовато, флиртовал беззастенчиво, в общем, брал крепость штурмом. Действовал прямолинейно, но эффективно. В тот же вечер под сенью каштанов целовался с одной из девушек.          
               Филипп действовал тоньше, но его подход выглядел опаснее. Чтобы девушкам было удобнее, постелил на бревно свою куртку, когда они спускались к реке, каждой подал руку, очищал от чёрной корки запечённую картошку, разливал пиво, подкидывал в огонь дрова. Вроде бы не делал ничего особенного, но девчонки откровенно млели от его джентльменства, как позже сказал Лёшка: дамы поплыли.          
               Будучи взрослой и, самое главное, наблюдательницей, а не участницей, Галина жалела наивных влюблённых дурочек и понимала, чего добиваются восемнадцатилетние ребята. Прогулки под луной точно не были конечной целью. А девочки зачарованно и предсказуемо попадались в расставленные сети. Ночная драка стала следствием этих посиделок, видимо, Лёшка или Филипп покусились на потоптанных другими петухами курочек.          
               Получив разрешение, Филипп зашёл в дом. Вероника усмехнулась.          
               — Ты, как вампир, без приглашения не входишь. Ещё и в чёрном постоянно, бледный такой, загадочный тип.          
               Филипп усмехнулся.          
               — Люблю кусать за шеи юных дев. Кстати, где самая юная?          
               — Яло?          
               — Она всё ещё Яло?          
               — Ага. — Лёшка достал из серванта второй тяжёлый альбом и, уложив на колени, ласково погладил обложку. — На кухне висюлины от люстры моет.          
               Галина обошла Веронику и встала за плечом Лёшки. Она знала этот альбом — большой семейный. В него Мишка вклеил фотографии с её свадьбы.          
               Филипп ушёл, Вероника тоже отложила влажную тряпку, и они принялись листать картонные страницы с фигурной перфорацией. Галина увлеклась разглядыванием снимков, забыла, что у неё остался всего один день. Встрепенулась, когда Лёшка захлопнул альбом и оглядел выпотрошенные полки.          
               — Блин, ещё треть серванта! Мы тут до Нового года будем убираться.          
               Взяв почти сухую тряпку, Вероника вскочила.          
               — Я так точно не успею к Диме. С этими альбомами, как с книжками и старыми вещами. Главное, не открывать и не мерить.          
               Последнюю реплику Галина не расслышала, пересекла кухню и вышла на улицу. Перейдя дорогу, вернулась в Большой дом. Мотоцикла во дворе не было, видимо, Виктор уехал на рыбалку. Василиса суетилась на кухне, крупными дольками резала яблоки и пританцовывала под мелодию из радио. Ещё одна большая чашка ароматно булькала на плите, на поверхности сиропа надувались и лопались янтарные пузыри, выпуска на волю яблоневый аромат.          
               Галина снова вернулась во двор. Прошла вдоль палисадника с цветущими остроконечными георгинами и уловила голоса: мужской и детский. За Живым садом у самого забора, землю густо покрывали синие васильки. На лазурной поляне обнаружились Настя и Филипп.          
               Воткнув ветку в холмик сырой земли, она нанизала на неё тетрадный клетчатый лист.          
               Филипп склонился над могилкой и, сощурившись, прочитал:          
               — Жан-Клод? Ты назвала утёнка Жан-Клод?          
               Настя не смутилась, оглядела неровную землю, сверкающую синими головками васильков. На обломанных ветках ещё не истлели обрывки бумаги с иностранным именами актеров или артистов. В Живом саду Настя завела собственное кладбище домашних животных. Она обожала куриный бульон, но если цыплёнок погибал не от топора и не попадал на стол, хоронила его со всеми почестями. Филипп помогал ей, копал могилки и пересаживал васильки, вытирал с её щёк слезы. Цветы очень быстро распространились на весь сад, уютно чувствовали себя в тени яблонь и буйно цвели между их корней.          
               Настя опустилась на пятки и сложила руки.          
               — Спи сладко, Жан-Клод, я тебя никогда не забуду, ты был хорошим утёнком.          
               Филипп сидел рядом, молча поглаживал её по спине. Выждав несколько минут положенной скорби, поднялся сам и поднял Настю.          
               — Пойдём.          
               Она кивнула. Сделала пару шагов и остановилась у молодой яблони с разновеликими и разноцветными листьями. Это дерево бросало вызов всему саду и походило одновременно на карликовый дуб и на айву. Настя всхлипнула, развернулась к Филиппу и, уткнувшись лицом в его живот, обняла за талию. Плакала так горько, будто похоронила одновременно всех своих питомцев.          
               Филипп гладил её по макушке и не моргая смотрел на яблоню.          
               — Как же несправедливо, что первое воспоминание тебе досталось такое.          
               Галина смотрела на них, закусив губу и стиснув руками край кофты. За эту неделю она не один раз слышала трагичную историю. От Вити, Михаила и от самой Насти, научившейся ловить яблоневые воспоминания на дереве Лёхача.          
               В прошлом он был десантником, когда начался конфликт с Чечнёй, естественно, решил, что без него не обойдутся. Поднял старые связи и сбежал туда, где вершатся судьбы. В Новый год Антоновы резали салаты и дышали мандариновым ароматом, а он участвовал в штурме Грозного в составе группировки «Северо-восток». И хотя отряду Рохлина удалось закрепиться в городе и захватить консервный завод, Лёхач навсегда остался где-то там, на берегу реки Сунжа.          
               Он обещал, что обязательно вернётся, и действительно вернулся, быстрее, чем обещал. Вместе с саженцем в студёную февральскую землю закопали ветошь, которой он протирал гармонь. А сама гармонь переехала на чердак.          
               Весной Филипп учил Настю дышать яблоневым ароматом, и впервые у неё это получилось, но после этого она снова начала бегать в постель к родителям и безутешно реветь ночами. В кисло-сладкой дымке увидела горящую машину, стремительно тающий снег и услышала стрекот автомата. Воспоминание длилось секунд десять, но вместило в себя весь ужас и боль умирающего Лёхача, понимающего, что весну он уже не увидит.          
               Филипп чуть отстранился, взял Настю за плечи и притворно улыбнулся.          
               — У меня для тебя сюрприз. Ты же хотела мыльные пузыри.          
               Настя судорожно вздохнула, размазала по лицу слёзы и кивнула.          
               — Хотела.          
               Филипп достал из кармана пластиковый цилиндрический флакончик. Опустился перед Настей на колени и открутил крышку. Первые пузыри осыпались кляксами, но следующая партия взметнулась вверх переливающимися шарами. Настя забрала у него палочку и тоже дунула. Её пузыри получились мелкими, словно россыпь гороха. Сверкая радугой, тяжёлыми каплями осели на траву. Филипп вылил немного мыльной жидкости на Настину ладонь и размазал по коже до кончиков пальцев.          
               — Держи чудо.          
               Выдув огромный переливчатый шар, аккуратно опустил его на её ладошку и только потом убрал палочку.          
               Настя завороженно смотрела на собственное отражение в тонкой мыльной стенке, перевела восторженный взгляд на Филиппа и улыбнулась.          
               — Чудо!          
               Галина покачала головой. Ох и Филипп. Конечно, приятно, когда ты для кого-то кумир и божество, но нельзя же так приручать? Или ты не читал «Маленького принца»? Не смей обижать Настьку. Ты теперь навсегда ей роднее родного.          
               Оставив их в саду, она вернулась в дом к Василисе. Та закончила закатывать варенье и испекла яблочный пирог. Возвратился с рыбалки Витя. Раздал скудный улов котам, угостил зубастой щучкой Туза.          
               Василиса сняла фартук и взяла блюдо с пирогом.          
               — Пойдём. Полина наверняка сегодня не успела замесить тесто. А у них традиция.          
               Втроём они перешли дорогу и вошли во двор. У террасы уже распахнул крылья стол-раскладушка, покрытый белой простыней. Из стеклянного графина в самом центре столешницы топорщился букет васильков, прямо на столе лежали яблоки и блестящие вычищенные до блеска ложки. На террасу вышла уставшая взлохмаченная Полина. Увидев свёкров, она улыбнулась.          
               — Пирог! Надо же, — тут же засуетилась, — чайник закипел, правда, у нас на десерт только печенье, но вкусное «Топлёное молоко».          
               Василиса поставила на стол блюдо.          
               — Пойдём, помогу принести чашки.          
               Очень быстро вокруг стола собралась вся семья плюс Филипп — привой на семейном древе Антоновых. Он остался с Лёшкой, в клуб на танцы они так и не пошли. Весь день внуки пытались увильнуть от уборки и торопились убежать по своим делам, но вечером сидели за столом, баюкая в руках чашки с горячим чаем.          
               К вечеру резко похолодало, и если солнечный день принадлежал лету, то сумерки явно просочились из октября. Пришлось достать пледы и кофты. Настя сидела рядом с Филиппом, укутавшись в его рубашку, и катала по столу пустой флакончик из-под мыльных пузырей. Галина наблюдала за их чаепитием, пока Витя не поднялся из-за стола.          
               — Ладно, мне пора.          
               Василиса чуть приподнялась.          
               — Пойти с тобой?          
               — Нет. Я сам.          
               А вот Галина пошла. Вместе, чуть ли не касаясь плечами, они вошли в тёмный яблоневый сад. Запах прелой листвы усилился, звуки отдалились, утонули в ночном влажном тумане. Виктор с опаской приблизился к дереву и сорвал единственное яблоко. Приложив к щеке, застыл. Галина обняла его и уткнулась лбом в плечо. Весь день она ощущала себя бесплотным ветерком, но сейчас явственно чувствовала тепло и даже колючесть шерстяной рубашки брата.          
               Виктор судорожно вздохнул.          
               — Галочка, я скучаю.          
               — Я тоже скучаю. У тебя такая хорошая семья. Такие талантливые внуки, а Мишка так на тебя похож. Род Антоновых не просто продолжается, он цветёт.          
               Виктор вздохнул и улыбнулся, будто услышал её слова.          
               — Что же ты мне покажешь?          
               Галина поцеловала брата в щёку и обхватила руками за плечи. Пока зрело яблоко, она хотела показать, как ей плохо жилось с мужем, как она тосковала по Большому дому, но сейчас решила поделиться самым тёплым и добрым воспоминанием: их семья за столом, ещё живы родители и Данил. Они пьют травяной чай, смеются, мечтают и строят планы…          
               Большой дом полон голосов, и вся жизнь ещё впереди.
Что такое осень? Это небо.          
               Плачущее небо под ногами.          
               В лужах разлетаются птицы с облаками,          
               Осень, я давно с тобою не был          
               Группа «ДДТ»          
               1995 год          
               Осень.          
               Галина любила её такую, желтопузенькую и сытую. Где-то «багрец и золото», а на Кубани, скорее зелень, с вкраплениями янтаря. Но яблоневые сады желтели по-особенному. Бывало, листья опадали и на голых ветках ярко, словно лампочки, горел лимонный «Ренет Симиренко» и канареечный «Голден Делишес».          
               В октябре воздух становился прозрачным, пах кострами, мокрой землёй и прелой листвой. Чуть подгнившая падалица благоухала как забродивший сироп, охмеляла людей и манила ос.          
               Осень — время собирать урожай и подводить итоги.          
               Витька ходил по двору важный, суетливо-деятельный, утром успел раздать задания и прикрикнуть на внуков. Не терпел, когда сидели без дела. И с возрастом эта непримиримость только обострилась. Он не любил и не умел отдыхать, рано повзрослел. Видит Бог, она старалась заменить ему родителей. Не уезжала из дома, пока он не женился, отвергла троих женихов, чтобы его не покидать. И сейчас она снова рядом, но ненадолго. Пока на её дереве зреет яблоко.          
               Закончив собирать облетевшие листья в кучу, он отставил грабли и пошёл в Живой сад. Проходя мимо Галины, едва не зацепил её плечом. Не увидел, но почувствовал. Вздрогнув, повёл плечами, будто поймал спиной сквозняк. Он остановился напротив яблони, протянул руку к яблоку, но не коснулся, отдёрнул и даже спрятал в карман.          
               — Всё ждёшь? Спелое уже.          
               Витя оглянулся, дождался, когда Василиса приблизится, и только потом ответил:          
               — Не хочу днём, перед сном приду. Такая суета, все отвлекают и болтают. Тишины хочу.          
               — А ты знаешь, как это будет?          
               — Галина рассказывала. Она съела яблоко мамы. Это очень остро, будто ты сам всё это проживаешь. Лучше без свидетелей.          
               — Я всё жду яблоко Шуры, — вздохнула Василиса.          
               Галина наблюдала за их беседой, стоя позади, и тоже смотрела на яблоко, наливное, с аппетитной красной щёчкой. Что ж, сегодня Витя заглянет в её прошлое. Пусть увидит, как она жила с мужем, не знала любви и тепла, тосковала по родному дому, как хотела вернуться в Славянск и трусила уйти. Боялась осуждения соседей и жалости родных.          
               Василиса осторожно погладила Витю по плечу.          
               — Если хочешь, я буду рядом.          
               Он накрыл её руку своей ладонью.          
               — Знаю, Васюш, ты всегда рядом.          
               Галина отступила назад. Хотя они её не видели, наблюдать их беседу было неловко. Оставив их наедине, она вышла во двор, а потом пересекла дорогу и заглянула в Дом молодых. За дни, пока зрело её яблоко, она познакомилась со своими двоюродными внуками и племянником Мишкой. Его она знала ещё пацаненком-первоклассником. Сейчас он напоминал Витю, только черты лица сложились мягче, он больше улыбался и чаще целовал жену.          
               В детстве было у него необычное увлечение: он постоянно переделывал слова, одеяло — в одеялково, ковёр — в коврей, — с возрастом эта странная привычка не исчезла. Он до сих пор так разговаривал, добавлял окончания или заменял слово похожим по звучанию. Каламбурил не всегда удачно, но Полина ни разу не упрекнула его в плохом чувстве юмора, смотрела на него завороженно и влюбленно, будто они только познакомились, искренне смеялась над всеми его шутками и постоянно к нему ластилась.          
               Первое время Галина наблюдала за ними со смешанными чувствами стыда и зависти. Ей хотелось вот так же любить, так же встречать мужа поцелуем и вечером держать за руку. Она вышла замуж в тот же год, когда женился Витя, и уехала в станицу Анастасиевскую. С мужем ей не повезло. Пил, бил, гулял и всё время вспоминал свою первую любовь. Попрекал, что она, Галина, не такая, как лучшая на свете Мария Багирокова. После кодирования зажили почти нормальной семьей. Но протянули недолго, очень скоро всё вернулось на круги своя. Не жили, а мучились. Детей не случилось, что стало ещё одной причиной для ссор. Единственной отрадой Галины был птичник с курочками: цесарками, брамами и рыжими карликовыми несушками. С ними она разговаривала и сама, обливаясь слезами, их рубила. Инфаркт настиг её за приготовлением обеда. Она даже не поняла, что произошло, оседая на пол, переживала, что капуста в борще переварится.          
               Двери в Доме молодых распахнули настежь, окна на первом этаже тоже открыли, сняли шторы и вынесли на террасу многочисленные горшки с цветами. Михаил собирал метёлкой паутину, а Полина натирала газетой стекло.          
               — Лёшка в зале подметает, девчонок я заставила мыть свою спальню. Потом перейдут на первый этаж.          
               — А мелкие домик разобрали?          
               Полина задумалась:          
               — Я отправила к ним Вероничку. Пора пылесборник сносить.          
               Галина поднялась на террасу и немного послушала беседу. В воскресенье затеяли генеральную уборку и привлекли к традиционному мероприятию всю семью. В Большом доме подобного обычая не было. Уборкой занимались только женщины. Видимо, это новшество тоже привнесла Полина, а может, и создала.          
               Михаил собрал паутину в углу террасы и выпусти на волю жирного осеннего паука.          
               — Нужно хрустальского из сервантеса протереть.          
               — Это потом. Я вряд ли успею. — Полина смахнула со лба влажные волосы. — Только второе окно мою, а ещё пирог с яблоками печь, девочкам обещала «Птичье молоко» приготовить.          
               Из раскрытого окна послышался голос Лёшки:          
               — Мам, мы с Филом хотели вечером в клуб сходить.          
               Миша опустил метёлку.          
               — Вот закончишь и пойдёшь. Пусть Фил помогает. Может, успеете.          
               Полина оглянулась на сына:          
               — А пирог как же? Я же пирог буду печь. Стол в саду поставим.          
               — Оставьте мне кусочек, если что.          
               Михаил недовольно покачал головой, а Полина нахмурилась, но промолчала.          
               Вооружившись лохматым веником, Лёшка чистил в зале ковёр, чтобы не пылить, сбрызнул водой. Махал активно, но постоянно отвлекался на включенный телевизор. На РТР шёл «Футбол без границ».          
               Галина не любила футбол и не понимала азарта, с которым мужчины болели за любимые команды, сдабривая просмотр пивом. Может, потому что её муж был поклонником этой игры? В нетрезвом виде всегда распускал руки.          
               Оставив Лёшку в зале, она поднялась на второй этаж. Тут тоже кипела уборка. Двери девчоночьих спален были распахнуты настежь. Арина сидела прямо на полу и перебирала свои старые рисунки. Перед ней стоял фруктовый деревянный ящик, в него она опускала альбомы и блокноты, которые хотела сохранить, остальные небрежно складывала в кособокую стопку.          
               Вероника собрала в разноцветный ком пыльные шторы и остановилась рядом с сестрой.          
               — О, это же мой Димка! Хороший рисунок, ты что, его на макулатуру отложила?          
               Арина хмыкнула.          
               — Некрасивый. Слишком похож на оригинал.          
               Галина затаилась, ожидая ссоры, но Вероника не распознала сарказма.          
               — Мне отдай.          
               — Тогда его нужно запаять в целлофановый пакет. Обслюнявишь.          
               — Вот ты злюка, Ариша. — Рисунок она не взяла, перехватила шторы удобнее и вышла в коридор.          
               Галина проводила её взглядом. Старшая дочка Михаила могла посоперничать с первыми красавицами страны за звание Мисс Россия. Рост, длинные волосы, осанка — всё в ней было гармонично и красиво. При этом она не производила впечатления принцессы, оторванной от реальности. Статная, видная, но такая… земная, что ли. Вероника легко представлялась на кухне в кружевном переднике и с лялькой на руках. Её красота была домашней, а не хищной.          
               Как ни странно, Арина казалась старше Вероники, видимо, из-за полноты и манеры одеваться. Она носила настолько короткую стрижку, что на затылке волосы топорщились ёжиком. Даже Лёшка стригся не так кардинально и аккуратно укладывал вихры. Арину же внешность не волновала. Что дома, что в школу она одевалась в широкие джинсы, явно мужского покроя, и Лёхину рубашку. Объёмную грудь прятала под слоями растянутых кофт и футболок. Предпочитала удобство, а не красоту.          
               Арина постоянно рисовала, разбрасывала по дому карандаши, восковые мелки, краски, обои вдоль лестницы напоминали сказочный сад, а стёкла в серванте переливались витражными красками. Она небрежно собирала в школу портфель, могла не почистить зубы, но никогда не забывала свой блокнот, с ним она вообще не расставалась.          
               Галина как-то заглянула в блокнот и потеряла дар речи. Арина, безусловно, была одаренной девочкой и умела смотреть глубоко. Очень глубоко. Как минимум под одежду. Чаще всего она рисовала обнажённых людей, но без лиц, даже без голов. А если рисовала портреты, то только по плечи. Поначалу фраппированная бесстыдством внучки Галина невзлюбила её. Но чем больше наблюдала, тем сильнее проникалась искренностью и талантом. Правда, к сквернословию так и не привыкла. Раньше за такое били по губам и мыли рот с мылом. Родители Арину ругали, да только толку от этого не было.          
               Обойдя внучку, Галина вышла из комнаты, заглянула в соседнюю спальню. Там шла борьба за сохранение гигантского «пылесборника». Вероника ещё не дошла до стиральной машинки, прижимая к груди комок пыльных штор, ругала младших сестёр:          
               — Что вы тут устроили? Чёрт ногу сломит. Мама сказала всё убрать.          
               Настя и Оля стояли перед ней решительные и воинственные. Грудью защищали шалаш из одеял и подушек. В узкой спальне между их кроватями совсем не осталось свободного места, края покрывал лежали на столе, придавленные стопками книг. Больше месяца девочки делали уроки на кухне или лёжа на полу в коридоре.          
               — Ну, пожалуйста, Акчинорев!          
               — Ещё на недельку, — жалостливо протянула Настя, сложив ладошки. — Мы потом сами всё уберём.          
               — Правда-правда, — добавила Оля.          
               Выглядели они умильно и на удивление похоже. Посмотрев сказку «Королевство кривых зеркал» стали одинаково одеваться и называться Оля и Яло. Теперь Настя откликалась только на новую форму имени. Родителей они называли амам и апап, и все родственники получили зеркальные прозвища.          
               Вероника ушла, а девчонки заговорщически переглянулись и ринулись в шалаш. Убирать его, конечно же, не стали. Галина наблюдала за ними с особой теплотой. Младшие внучки за эту неделю стали у неё любимицами. На первый взгляд похожие внешне, характерами они различались, как рассвет и сумрак. Настя умела наблюдать. Редкое свойство для ребёнка. Наблюдать и радоваться жизни. Она избегала любых конфликтов, не умела за себя постоять, если на неё повышали голос, застывала, как припадочная коза. Но если дело касалось кого-то из семьи или Филиппа, тут же бросалась на защиту, как маленький бойцовский петушок.          
               Оле досталась творческая искра. Она звонко пела, пластично танцевала и могла обаять кого угодно, даже директора школы. В семье её называли куклой или Олюшкой. Её красота была не домашней, как у Вероники, а сочной и волшебной. Оля мечтала поехать на «Утреннюю звезду», покорить жюри и пожать руку Юрию Николаеву. В школе она участвовала в концертах самодеятельности, читала со сцены стихи Настиного сочинения и не собирала замечания от учителей. Её любили и ставили в пример.          
               Настя тоже занималась танцами, но безрезультатно, не держала осанку и косолапила, если и участвовала в школьных постановках, то в качестве декоратора и пажа «принеси-подай». Олю она искренне обожала и не обижалась, если ту при ней хвалили.          
               Через открытое окно долетали голоса Полины и Миши, на первом этаже бормотал телевизор, Вероника в коридоре говорила по телефону, громко обсуждала с кем-то синтезатор, которой можно выиграть на передаче «До шестнадцати и старше», Арина включила радио. Сквозь какофонию звуков пробился голос Оли и смех Насти.          
               Рассказать вам сказку?          
               Как дед насрал в коляску.          
               И поставил в уголок,          
               Чтоб никто не уволок…          
               Настя хрюкнула, а Оля продолжила:          
               Баба думала малина,          
               Откусила половину…          
               Галина осуждающе покачала головой. Внучки частенько распевали подобные куплеты и сами же заливались смехом. При взрослых пели песни из мультфильмов, а наедине развлекались дворовым творчеством, которое приносили домой Арина или старший брат.          
               По лестнице поднялся Лёшка, замер на верхней ступеньке и громко крикнул:          
               — Настька, там твой «Чёрный плащ» начинается!          
               Девчонки тут же выбрались из домика и кинулись на первый этаж, на ходу отвечая ему строчкой из мультфильма: «Только свистни, он появится!»          
               Галина осталась с Вероникой. Пыльный комок из штор она так и не донесла до стиральной машины. Говорила по телефону, накручивая кудрявый провод на палец, и улыбалась:          
               — А завтра встретимся?          
               Невидимый собеседник произнёс что-то, вызвавшее у неё смущённую улыбку.          
               — Сегодня уборка. Вряд ли отпустят. Всё пока.          
               Из трубки вылетело всего одно слово, Вероника зарделась и расцвела.          
               — И я тебя люблю.          
               Галина тоже расплылась в улыбке, будто это ей признались в любви. Открылась последняя в коридоре дверь, и она направилась в спальню Тихона. Вообще-то комната принадлежала двум братьям, но если Лёшка приходил среди ночи, то спал на террасе. Часто вообще заявлялся под утро, переполненный кипучей энергией юности. С тех пор как поступил в техникум, домой он приходил, только чтобы поесть и переодеться.          
               В спальне царствовал Тихон. Создал свой электронно-технический мир. Полки ломились от всевозможных деталей, батареек, лампочек и инструментов. Не прекращая, жужжал видеомагнитофон, переписывающий один за другим боевики и ужастики. Уже год как в спальне работал подпольный цех по копированию иностранных фильмов и музыки. Придумал это Филипп, а воплотил Тихон. В воздухе пахло канифолью, жженым пластиком и залежавшимися носками.          
               Тихон оглядел пустой коридор и громко чихнул.          
               — Мам, я, кажется, градусник разбил!          
               Повисла тишина, в которой фраза из мультфильма прозвучала на удивление громко: «Я ужас, летящий на крыльях ночи!». Нарастающий топот множества ног напоминал лавину — на второй этаж хлынула вся семья.          
               Лёшка прибежал первым, оперся о ручку веника и печально заключил:          
               — Ну всё, дом придётся сносить.          
               Полина влетела в тёмную душную комнату и огляделась.          
               — Где он?          
               — На подоконнике.          
               — Все выйдите на первый этаж, Миш, неси хозяйственное мыло и соду. — Она приложила ладонь ко лбу Тихона: — Ты как?          
               — Лучше.          
               — Иди, ляг в зале на диване. Лёшка там уже подмёл.          
               — Генеральная уборка отменяется? — обрадовалась Арина.          
               — Ещё чего! Лёш, вы с Вероникой протрите сервиз в серванте, Оля и Настя…          
               — Оля и Яло, — тут же поправила Настя.          
               — Оля и Яло, закончите мыть люстру, висюлины я уже сняла и засыпала содой. На второй этаж не поднимайтесь.          
               Получив задания, Антоновы снова разбрелись по дому. Галина спустилась на первый этаж следом за Вероникой и Лёшкой. В серванте не только стояла посуда, но и лежали старые альбомы. Если их откроют и полистают, она сможет посмотреть фотографии.          
               Так и получилось. На втором блюдце Вероника бросила взгляд на велюровую обложку и забыла про посуду. Страницы листала медленно, смотрела на снимки, но говорила вообще о другом.          
               — Лёш, скажи мне не как мужчина, я красивая?          
               — Да, — не колеблясь, откликнулся Лёшка. — Чего это ты вдруг спрашиваешь? Лысый твой, что ли, ослеп?          
               Вероника возмущённо фыркнула:          
               — Ничего он не ослеп. Просто, иногда такое ощущение, что он увиливает от встреч.          
               — А вы целовались?          
               — Конечно!          
               — Я имею в виду в губы, — усмехнулся Лёшка.          
               Повисла пауза. Вероника вгляделась в уходящий в кухню коридор и нехотя призналась:          
               — Нет.          
               — Не хочешь?          
               Она пожала плечами.          
               — Хочу. Каринка говорила, что ты в этом хорошо разбираешься.          
               Лёшка едва не вскочил.          
               — Погибиха говорила? Зато она не разбирается. Целоваться с ней, все равно что есть холодную вареную кукурузу. Уж лучше с её сестрой. В общем, не парься. Это не на велике кататься. Проще и приятнее. Просто целуешь и всё. Вместе учитесь. Лысый точно ещё салага. А вообще, он нам с Филом не нравится. Дружит с Давидом Авакян.          
               Вероника захлопнула альбом:          
               — Филиппу? Не вам решать, кого мне любить. Вон Настька с детского сада с Ануш Авакян дружит и ничего. Ей можно.          
               — Да не психуй. Никто же не вмешивается, гуляйте. Но допоздна с ним не ходи. Он за тебя постоять не сможет, ещё и сам по роже выхватит.          
               Вероника покраснела от гнева, но ответить не успела. О косяк входной двери постучал Филипп. Он стоял в проёме, смотрел на них, но не входил, ждал приглашения. Галина остановила на нём взгляд и невольно подобралась. Не то чтобы Филипп ей не нравился, но взгляд у него был некомфортный, давящий, а улыбка неуловимая. А ещё она видела, как он дерётся. Драчунов Галина не любила и боялась. Буквально вчера ночью на дороге в тени необлетевших каштанов произошла потасовка. Лёшка и Филипп схлестнулись с незнакомыми ребятами, на вид гораздо старше них. Дрались тихо, молча и как-то страшно. Сегодня оба надели рубашки с длинными рукавами и избегали объятий. Про драку знала только Галина, судя по всему, случилось это не впервые.          
               В юности она сторонилась таких, как Лёшка и Филипп, терялась рядом с ними и чувствовала себя неуютно. Слишком заметные и самоуверенные. Может, поэтому ей так нравилась маленькая курочка Настя. С ней она чувствовала родство, её жалела и понимала. В семье, где Бог так щедро наделил внешностью и талантами других братьев и сестёр, Настёна казалась обычной и неприметной.          
               За день до ночной драки Галина ходила к реке. Там компания Лёшки устроила посиделки у костра. Юную Галину на такие мероприятия никогда не звали. И теперь ей выпала возможность посмотреть, как это бывает. И Лёшка, и Филипп играли на гитарах. То по очереди, то вместе. Пели дворовые песни о вечной любви, крепкой дружбе и подлых изменах. В ход шли «Петлюра», «Кино» и «Алиса». Не меньшей популярностью пользовались композиции про Афганистан. На них девчонки рыдали, а потом становились покладистыми и ласковыми.          
               Галина слушала, хотя такие песни не любила, смотрела не на гитаристов, а на очарованных девушек. Лёшка вёл себя смелее и нахальнее, шутил грубовато, флиртовал беззастенчиво, в общем, брал крепость штурмом. Действовал прямолинейно, но эффективно. В тот же вечер под сенью каштанов целовался с одной из девушек.          
               Филипп действовал тоньше, но его подход выглядел опаснее. Чтобы девушкам было удобнее, постелил на бревно свою куртку, когда они спускались к реке, каждой подал руку, очищал от чёрной корки запечённую картошку, разливал пиво, подкидывал в огонь дрова. Вроде бы не делал ничего особенного, но девчонки откровенно млели от его джентльменства, как позже сказал Лёшка: дамы поплыли.          
               Будучи взрослой и, самое главное, наблюдательницей, а не участницей, Галина жалела наивных влюблённых дурочек и понимала, чего добиваются восемнадцатилетние ребята. Прогулки под луной точно не были конечной целью. А девочки зачарованно и предсказуемо попадались в расставленные сети. Ночная драка стала следствием этих посиделок, видимо, Лёшка или Филипп покусились на потоптанных другими петухами курочек.          
               Получив разрешение, Филипп зашёл в дом. Вероника усмехнулась.          
               — Ты, как вампир, без приглашения не входишь. Ещё и в чёрном постоянно, бледный такой, загадочный тип.          
               Филипп усмехнулся.          
               — Люблю кусать за шеи юных дев. Кстати, где самая юная?          
               — Яло?          
               — Она всё ещё Яло?          
               — Ага. — Лёшка достал из серванта второй тяжёлый альбом и, уложив на колени, ласково погладил обложку. — На кухне висюлины от люстры моет.          
               Галина обошла Веронику и встала за плечом Лёшки. Она знала этот альбом — большой семейный. В него Мишка вклеил фотографии с её свадьбы.          
               Филипп ушёл, Вероника тоже отложила влажную тряпку, и они принялись листать картонные страницы с фигурной перфорацией. Галина увлеклась разглядыванием снимков, забыла, что у неё остался всего один день. Встрепенулась, когда Лёшка захлопнул альбом и оглядел выпотрошенные полки.          
               — Блин, ещё треть серванта! Мы тут до Нового года будем убираться.          
               Взяв почти сухую тряпку, Вероника вскочила.          
               — Я так точно не успею к Диме. С этими альбомами, как с книжками и старыми вещами. Главное, не открывать и не мерить.          
               Последнюю реплику Галина не расслышала, пересекла кухню и вышла на улицу. Перейдя дорогу, вернулась в Большой дом. Мотоцикла во дворе не было, видимо, Виктор уехал на рыбалку. Василиса суетилась на кухне, крупными дольками резала яблоки и пританцовывала под мелодию из радио. Ещё одна большая чашка ароматно булькала на плите, на поверхности сиропа надувались и лопались янтарные пузыри, выпуска на волю яблоневый аромат.          
               Галина снова вернулась во двор. Прошла вдоль палисадника с цветущими остроконечными георгинами и уловила голоса: мужской и детский. За Живым садом у самого забора, землю густо покрывали синие васильки. На лазурной поляне обнаружились Настя и Филипп.          
               Воткнув ветку в холмик сырой земли, она нанизала на неё тетрадный клетчатый лист.          
               Филипп склонился над могилкой и, сощурившись, прочитал:          
               — Жан-Клод? Ты назвала утёнка Жан-Клод?          
               Настя не смутилась, оглядела неровную землю, сверкающую синими головками васильков. На обломанных ветках ещё не истлели обрывки бумаги с иностранным именами актеров или артистов. В Живом саду Настя завела собственное кладбище домашних животных. Она обожала куриный бульон, но если цыплёнок погибал не от топора и не попадал на стол, хоронила его со всеми почестями. Филипп помогал ей, копал могилки и пересаживал васильки, вытирал с её щёк слезы. Цветы очень быстро распространились на весь сад, уютно чувствовали себя в тени яблонь и буйно цвели между их корней.          
               Настя опустилась на пятки и сложила руки.          
               — Спи сладко, Жан-Клод, я тебя никогда не забуду, ты был хорошим утёнком.          
               Филипп сидел рядом, молча поглаживал её по спине. Выждав несколько минут положенной скорби, поднялся сам и поднял Настю.          
               — Пойдём.          
               Она кивнула. Сделала пару шагов и остановилась у молодой яблони с разновеликими и разноцветными листьями. Это дерево бросало вызов всему саду и походило одновременно на карликовый дуб и на айву. Настя всхлипнула, развернулась к Филиппу и, уткнувшись лицом в его живот, обняла за талию. Плакала так горько, будто похоронила одновременно всех своих питомцев.          
               Филипп гладил её по макушке и не моргая смотрел на яблоню.          
               — Как же несправедливо, что первое воспоминание тебе досталось такое.          
               Галина смотрела на них, закусив губу и стиснув руками край кофты. За эту неделю она не один раз слышала трагичную историю. От Вити, Михаила и от самой Насти, научившейся ловить яблоневые воспоминания на дереве Лёхача.          
               В прошлом он был десантником, когда начался конфликт с Чечнёй, естественно, решил, что без него не обойдутся. Поднял старые связи и сбежал туда, где вершатся судьбы. В Новый год Антоновы резали салаты и дышали мандариновым ароматом, а он участвовал в штурме Грозного в составе группировки «Северо-восток». И хотя отряду Рохлина удалось закрепиться в городе и захватить консервный завод, Лёхач навсегда остался где-то там, на берегу реки Сунжа.          
               Он обещал, что обязательно вернётся, и действительно вернулся, быстрее, чем обещал. Вместе с саженцем в студёную февральскую землю закопали ветошь, которой он протирал гармонь. А сама гармонь переехала на чердак.          
               Весной Филипп учил Настю дышать яблоневым ароматом, и впервые у неё это получилось, но после этого она снова начала бегать в постель к родителям и безутешно реветь ночами. В кисло-сладкой дымке увидела горящую машину, стремительно тающий снег и услышала стрекот автомата. Воспоминание длилось секунд десять, но вместило в себя весь ужас и боль умирающего Лёхача, понимающего, что весну он уже не увидит.          
               Филипп чуть отстранился, взял Настю за плечи и притворно улыбнулся.          
               — У меня для тебя сюрприз. Ты же хотела мыльные пузыри.          
               Настя судорожно вздохнула, размазала по лицу слёзы и кивнула.          
               — Хотела.          
               Филипп достал из кармана пластиковый цилиндрический флакончик. Опустился перед Настей на колени и открутил крышку. Первые пузыри осыпались кляксами, но следующая партия взметнулась вверх переливающимися шарами. Настя забрала у него палочку и тоже дунула. Её пузыри получились мелкими, словно россыпь гороха. Сверкая радугой, тяжёлыми каплями осели на траву. Филипп вылил немного мыльной жидкости на Настину ладонь и размазал по коже до кончиков пальцев.          
               — Держи чудо.          
               Выдув огромный переливчатый шар, аккуратно опустил его на её ладошку и только потом убрал палочку.          
               Настя завороженно смотрела на собственное отражение в тонкой мыльной стенке, перевела восторженный взгляд на Филиппа и улыбнулась.          
               — Чудо!          
               Галина покачала головой. Ох и Филипп. Конечно, приятно, когда ты для кого-то кумир и божество, но нельзя же так приручать? Или ты не читал «Маленького принца»? Не смей обижать Настьку. Ты теперь навсегда ей роднее родного.          
               Оставив их в саду, она вернулась в дом к Василисе. Та закончила закатывать варенье и испекла яблочный пирог. Возвратился с рыбалки Витя. Раздал скудный улов котам, угостил зубастой щучкой Туза.          
               Василиса сняла фартук и взяла блюдо с пирогом.          
               — Пойдём. Полина наверняка сегодня не успела замесить тесто. А у них традиция.          
               Втроём они перешли дорогу и вошли во двор. У террасы уже распахнул крылья стол-раскладушка, покрытый белой простыней. Из стеклянного графина в самом центре столешницы топорщился букет васильков, прямо на столе лежали яблоки и блестящие вычищенные до блеска ложки. На террасу вышла уставшая взлохмаченная Полина. Увидев свёкров, она улыбнулась.          
               — Пирог! Надо же, — тут же засуетилась, — чайник закипел, правда, у нас на десерт только печенье, но вкусное «Топлёное молоко».          
               Василиса поставила на стол блюдо.          
               — Пойдём, помогу принести чашки.          
               Очень быстро вокруг стола собралась вся семья плюс Филипп — привой на семейном древе Антоновых. Он остался с Лёшкой, в клуб на танцы они так и не пошли. Весь день внуки пытались увильнуть от уборки и торопились убежать по своим делам, но вечером сидели за столом, баюкая в руках чашки с горячим чаем.          
               К вечеру резко похолодало, и если солнечный день принадлежал лету, то сумерки явно просочились из октября. Пришлось достать пледы и кофты. Настя сидела рядом с Филиппом, укутавшись в его рубашку, и катала по столу пустой флакончик из-под мыльных пузырей. Галина наблюдала за их чаепитием, пока Витя не поднялся из-за стола.          
               — Ладно, мне пора.          
               Василиса чуть приподнялась.          
               — Пойти с тобой?          
               — Нет. Я сам.          
               А вот Галина пошла. Вместе, чуть ли не касаясь плечами, они вошли в тёмный яблоневый сад. Запах прелой листвы усилился, звуки отдалились, утонули в ночном влажном тумане. Виктор с опаской приблизился к дереву и сорвал единственное яблоко. Приложив к щеке, застыл. Галина обняла его и уткнулась лбом в плечо. Весь день она ощущала себя бесплотным ветерком, но сейчас явственно чувствовала тепло и даже колючесть шерстяной рубашки брата.          
               Виктор судорожно вздохнул.          
               — Галочка, я скучаю.          
               — Я тоже скучаю. У тебя такая хорошая семья. Такие талантливые внуки, а Мишка так на тебя похож. Род Антоновых не просто продолжается, он цветёт.          
               Виктор вздохнул и улыбнулся, будто услышал её слова.          
               — Что же ты мне покажешь?          
               Галина поцеловала брата в щёку и обхватила руками за плечи. Пока зрело яблоко, она хотела показать, как ей плохо жилось с мужем, как она тосковала по Большому дому, но сейчас решила поделиться самым тёплым и добрым воспоминанием: их семья за столом, ещё живы родители и Данил. Они пьют травяной чай, смеются, мечтают и строят планы…          
               Большой дом полон голосов, и вся жизнь ещё впереди.
Что такое осень? Это небо.
Плачущее небо под ногами.
В лужах разлетаются птицы с облаками,
Осень, я давно с тобою не был
Группа «ДДТ»
1995 год
Осень.
Галина любила её такую, желтопузенькую и сытую. Где-то «багрец и золото», а на Кубани, скорее зелень, с вкраплениями янтаря. Но яблоневые сады желтели по-особенному. Бывало, листья опадали и на голых ветках ярко, словно лампочки, горел лимонный «Ренет Симиренко» и канареечный «Голден Делишес».
В октябре воздух становился прозрачным, пах кострами, мокрой землёй и прелой листвой. Чуть подгнившая падалица благоухала как забродивший сироп, охмеляла людей и манила ос.
Осень — время собирать урожай и подводить итоги.
Витька ходил по двору важный, суетливо-деятельный, утром успел раздать задания и прикрикнуть на внуков. Не терпел, когда сидели без дела. И с возрастом эта непримиримость только обострилась. Он не любил и не умел отдыхать, рано повзрослел. Видит Бог, она старалась заменить ему родителей. Не уезжала из дома, пока он не женился, отвергла троих женихов, чтобы его не покидать. И сейчас она снова рядом, но ненадолго. Пока на её дереве зреет яблоко.
Закончив собирать облетевшие листья в кучу, он отставил грабли и пошёл в Живой сад. Проходя мимо Галины, едва не зацепил её плечом. Не увидел, но почувствовал. Вздрогнув, повёл плечами, будто поймал спиной сквозняк. Он остановился напротив яблони, протянул руку к яблоку, но не коснулся, отдёрнул и даже спрятал в карман.
— Всё ждёшь? Спелое уже.
Витя оглянулся, дождался, когда Василиса приблизится, и только потом ответил:
— Не хочу днём, перед сном приду. Такая суета, все отвлекают и болтают. Тишины хочу.
— А ты знаешь, как это будет?
— Галина рассказывала. Она съела яблоко мамы. Это очень остро, будто ты сам всё это проживаешь. Лучше без свидетелей.
— Я всё жду яблоко Шуры, — вздохнула Василиса.
Галина наблюдала за их беседой, стоя позади, и тоже смотрела на яблоко, наливное, с аппетитной красной щёчкой. Что ж, сегодня Витя заглянет в её прошлое. Пусть увидит, как она жила с мужем, не знала любви и тепла, тосковала по родному дому, как хотела вернуться в Славянск и трусила уйти. Боялась осуждения соседей и жалости родных.
Василиса осторожно погладила Витю по плечу.
— Если хочешь, я буду рядом.
Он накрыл её руку своей ладонью.
— Знаю, Васюш, ты всегда рядом.
Галина отступила назад. Хотя они её не видели, наблюдать их беседу было неловко. Оставив их наедине, она вышла во двор, а потом пересекла дорогу и заглянула в Дом молодых. За дни, пока зрело её яблоко, она познакомилась со своими двоюродными внуками и племянником Мишкой. Его она знала ещё пацаненком-первоклассником. Сейчас он напоминал Витю, только черты лица сложились мягче, он больше улыбался и чаще целовал жену.
В детстве было у него необычное увлечение: он постоянно переделывал слова, одеяло — в одеялково, ковёр — в коврей, — с возрастом эта странная привычка не исчезла. Он до сих пор так разговаривал, добавлял окончания или заменял слово похожим по звучанию. Каламбурил не всегда удачно, но Полина ни разу не упрекнула его в плохом чувстве юмора, смотрела на него завороженно и влюбленно, будто они только познакомились, искренне смеялась над всеми его шутками и постоянно к нему ластилась.
Первое время Галина наблюдала за ними со смешанными чувствами стыда и зависти. Ей хотелось вот так же любить, так же встречать мужа поцелуем и вечером держать за руку. Она вышла замуж в тот же год, когда женился Витя, и уехала в станицу Анастасиевскую. С мужем ей не повезло. Пил, бил, гулял и всё время вспоминал свою первую любовь. Попрекал, что она, Галина, не такая, как лучшая на свете Мария Багирокова. После кодирования зажили почти нормальной семьей. Но протянули недолго, очень скоро всё вернулось на круги своя. Не жили, а мучились. Детей не случилось, что стало ещё одной причиной для ссор. Единственной отрадой Галины был птичник с курочками: цесарками, брамами и рыжими карликовыми несушками. С ними она разговаривала и сама, обливаясь слезами, их рубила. Инфаркт настиг её за приготовлением обеда. Она даже не поняла, что произошло, оседая на пол, переживала, что капуста в борще переварится.
Двери в Доме молодых распахнули настежь, окна на первом этаже тоже открыли, сняли шторы и вынесли на террасу многочисленные горшки с цветами. Михаил собирал метёлкой паутину, а Полина натирала газетой стекло.
— Лёшка в зале подметает, девчонок я заставила мыть свою спальню. Потом перейдут на первый этаж.
— А мелкие домик разобрали?
Полина задумалась:
— Я отправила к ним Вероничку. Пора пылесборник сносить.
Галина поднялась на террасу и немного послушала беседу. В воскресенье затеяли генеральную уборку и привлекли к традиционному мероприятию всю семью. В Большом доме подобного обычая не было. Уборкой занимались только женщины. Видимо, это новшество тоже привнесла Полина, а может, и создала.
Михаил собрал паутину в углу террасы и выпусти на волю жирного осеннего паука.
— Нужно хрустальского из сервантеса протереть.
— Это потом. Я вряд ли успею. — Полина смахнула со лба влажные волосы. — Только второе окно мою, а ещё пирог с яблоками печь, девочкам обещала «Птичье молоко» приготовить.
Из раскрытого окна послышался голос Лёшки:
— Мам, мы с Филом хотели вечером в клуб сходить.
Миша опустил метёлку.
— Вот закончишь и пойдёшь. Пусть Фил помогает. Может, успеете.
Полина оглянулась на сына:
— А пирог как же? Я же пирог буду печь. Стол в саду поставим.
— Оставьте мне кусочек, если что.
Михаил недовольно покачал головой, а Полина нахмурилась, но промолчала.
Вооружившись лохматым веником, Лёшка чистил в зале ковёр, чтобы не пылить, сбрызнул водой. Махал активно, но постоянно отвлекался на включенный телевизор. На РТР шёл «Футбол без границ».
Галина не любила футбол и не понимала азарта, с которым мужчины болели за любимые команды, сдабривая просмотр пивом. Может, потому что её муж был поклонником этой игры? В нетрезвом виде всегда распускал руки.
Оставив Лёшку в зале, она поднялась на второй этаж. Тут тоже кипела уборка. Двери девчоночьих спален были распахнуты настежь. Арина сидела прямо на полу и перебирала свои старые рисунки. Перед ней стоял фруктовый деревянный ящик, в него она опускала альбомы и блокноты, которые хотела сохранить, остальные небрежно складывала в кособокую стопку.
Вероника собрала в разноцветный ком пыльные шторы и остановилась рядом с сестрой.
— О, это же мой Димка! Хороший рисунок, ты что, его на макулатуру отложила?
Арина хмыкнула.
— Некрасивый. Слишком похож на оригинал.
Галина затаилась, ожидая ссоры, но Вероника не распознала сарказма.
— Мне отдай.
— Тогда его нужно запаять в целлофановый пакет. Обслюнявишь.
— Вот ты злюка, Ариша. — Рисунок она не взяла, перехватила шторы удобнее и вышла в коридор.
Галина проводила её взглядом. Старшая дочка Михаила могла посоперничать с первыми красавицами страны за звание Мисс Россия. Рост, длинные волосы, осанка — всё в ней было гармонично и красиво. При этом она не производила впечатления принцессы, оторванной от реальности. Статная, видная, но такая… земная, что ли. Вероника легко представлялась на кухне в кружевном переднике и с лялькой на руках. Её красота была домашней, а не хищной.
Как ни странно, Арина казалась старше Вероники, видимо, из-за полноты и манеры одеваться. Она носила настолько короткую стрижку, что на затылке волосы топорщились ёжиком. Даже Лёшка стригся не так кардинально и аккуратно укладывал вихры. Арину же внешность не волновала. Что дома, что в школу она одевалась в широкие джинсы, явно мужского покроя, и Лёхину рубашку. Объёмную грудь прятала под слоями растянутых кофт и футболок. Предпочитала удобство, а не красоту.
Арина постоянно рисовала, разбрасывала по дому карандаши, восковые мелки, краски, обои вдоль лестницы напоминали сказочный сад, а стёкла в серванте переливались витражными красками. Она небрежно собирала в школу портфель, могла не почистить зубы, но никогда не забывала свой блокнот, с ним она вообще не расставалась.
Галина как-то заглянула в блокнот и потеряла дар речи. Арина, безусловно, была одаренной девочкой и умела смотреть глубоко. Очень глубоко. Как минимум под одежду. Чаще всего она рисовала обнажённых людей, но без лиц, даже без голов. А если рисовала портреты, то только по плечи. Поначалу фраппированная бесстыдством внучки Галина невзлюбила её. Но чем больше наблюдала, тем сильнее проникалась искренностью и талантом. Правда, к сквернословию так и не привыкла. Раньше за такое били по губам и мыли рот с мылом. Родители Арину ругали, да только толку от этого не было.
Обойдя внучку, Галина вышла из комнаты, заглянула в соседнюю спальню. Там шла борьба за сохранение гигантского «пылесборника». Вероника ещё не дошла до стиральной машинки, прижимая к груди комок пыльных штор, ругала младших сестёр:
— Что вы тут устроили? Чёрт ногу сломит. Мама сказала всё убрать.
Настя и Оля стояли перед ней решительные и воинственные. Грудью защищали шалаш из одеял и подушек. В узкой спальне между их кроватями совсем не осталось свободного места, края покрывал лежали на столе, придавленные стопками книг. Больше месяца девочки делали уроки на кухне или лёжа на полу в коридоре.
— Ну, пожалуйста, Акчинорев!
— Ещё на недельку, — жалостливо протянула Настя, сложив ладошки. — Мы потом сами всё уберём.
— Правда-правда, — добавила Оля.
Выглядели они умильно и на удивление похоже. Посмотрев сказку «Королевство кривых зеркал» стали одинаково одеваться и называться Оля и Яло. Теперь Настя откликалась только на новую форму имени. Родителей они называли амам и апап, и все родственники получили зеркальные прозвища.
Вероника ушла, а девчонки заговорщически переглянулись и ринулись в шалаш. Убирать его, конечно же, не стали. Галина наблюдала за ними с особой теплотой. Младшие внучки за эту неделю стали у неё любимицами. На первый взгляд похожие внешне, характерами они различались, как рассвет и сумрак. Настя умела наблюдать. Редкое свойство для ребёнка. Наблюдать и радоваться жизни. Она избегала любых конфликтов, не умела за себя постоять, если на неё повышали голос, застывала, как припадочная коза. Но если дело касалось кого-то из семьи или Филиппа, тут же бросалась на защиту, как маленький бойцовский петушок.
Оле досталась творческая искра. Она звонко пела, пластично танцевала и могла обаять кого угодно, даже директора школы. В семье её называли куклой или Олюшкой. Её красота была не домашней, как у Вероники, а сочной и волшебной. Оля мечтала поехать на «Утреннюю звезду», покорить жюри и пожать руку Юрию Николаеву. В школе она участвовала в концертах самодеятельности, читала со сцены стихи Настиного сочинения и не собирала замечания от учителей. Её любили и ставили в пример.
Настя тоже занималась танцами, но безрезультатно, не держала осанку и косолапила, если и участвовала в школьных постановках, то в качестве декоратора и пажа «принеси-подай». Олю она искренне обожала и не обижалась, если ту при ней хвалили.
Через открытое окно долетали голоса Полины и Миши, на первом этаже бормотал телевизор, Вероника в коридоре говорила по телефону, громко обсуждала с кем-то синтезатор, которой можно выиграть на передаче «До шестнадцати и старше», Арина включила радио. Сквозь какофонию звуков пробился голос Оли и смех Насти.
Рассказать вам сказку?
Как дед насрал в коляску.
И поставил в уголок,
Чтоб никто не уволок…
Настя хрюкнула, а Оля продолжила:
Баба думала малина,
Откусила половину…
Галина осуждающе покачала головой. Внучки частенько распевали подобные куплеты и сами же заливались смехом. При взрослых пели песни из мультфильмов, а наедине развлекались дворовым творчеством, которое приносили домой Арина или старший брат.
По лестнице поднялся Лёшка, замер на верхней ступеньке и громко крикнул:
— Настька, там твой «Чёрный плащ» начинается!
Девчонки тут же выбрались из домика и кинулись на первый этаж, на ходу отвечая ему строчкой из мультфильма: «Только свистни, он появится!»
Галина осталась с Вероникой. Пыльный комок из штор она так и не донесла до стиральной машины. Говорила по телефону, накручивая кудрявый провод на палец, и улыбалась:
— А завтра встретимся?
Невидимый собеседник произнёс что-то, вызвавшее у неё смущённую улыбку.
— Сегодня уборка. Вряд ли отпустят. Всё пока.
Из трубки вылетело всего одно слово, Вероника зарделась и расцвела.
— И я тебя люблю.
Галина тоже расплылась в улыбке, будто это ей признались в любви. Открылась последняя в коридоре дверь, и она направилась в спальню Тихона. Вообще-то комната принадлежала двум братьям, но если Лёшка приходил среди ночи, то спал на террасе. Часто вообще заявлялся под утро, переполненный кипучей энергией юности. С тех пор как поступил в техникум, домой он приходил, только чтобы поесть и переодеться.
В спальне царствовал Тихон. Создал свой электронно-технический мир. Полки ломились от всевозможных деталей, батареек, лампочек и инструментов. Не прекращая, жужжал видеомагнитофон, переписывающий один за другим боевики и ужастики. Уже год как в спальне работал подпольный цех по копированию иностранных фильмов и музыки. Придумал это Филипп, а воплотил Тихон. В воздухе пахло канифолью, жженым пластиком и залежавшимися носками.
Тихон оглядел пустой коридор и громко чихнул.
— Мам, я, кажется, градусник разбил!
Повисла тишина, в которой фраза из мультфильма прозвучала на удивление громко: «Я ужас, летящий на крыльях ночи!». Нарастающий топот множества ног напоминал лавину — на второй этаж хлынула вся семья.
Лёшка прибежал первым, оперся о ручку веника и печально заключил:
— Ну всё, дом придётся сносить.
Полина влетела в тёмную душную комнату и огляделась.
— Где он?
— На подоконнике.
— Все выйдите на первый этаж, Миш, неси хозяйственное мыло и соду. — Она приложила ладонь ко лбу Тихона: — Ты как?
— Лучше.
— Иди, ляг в зале на диване. Лёшка там уже подмёл.
— Генеральная уборка отменяется? — обрадовалась Арина.
— Ещё чего! Лёш, вы с Вероникой протрите сервиз в серванте, Оля и Настя…
— Оля и Яло, — тут же поправила Настя.
— Оля и Яло, закончите мыть люстру, висюлины я уже сняла и засыпала содой. На второй этаж не поднимайтесь.
Получив задания, Антоновы снова разбрелись по дому. Галина спустилась на первый этаж следом за Вероникой и Лёшкой. В серванте не только стояла посуда, но и лежали старые альбомы. Если их откроют и полистают, она сможет посмотреть фотографии.
Так и получилось. На втором блюдце Вероника бросила взгляд на велюровую обложку и забыла про посуду. Страницы листала медленно, смотрела на снимки, но говорила вообще о другом.
— Лёш, скажи мне не как мужчина, я красивая?
— Да, — не колеблясь, откликнулся Лёшка. — Чего это ты вдруг спрашиваешь? Лысый твой, что ли, ослеп?
Вероника возмущённо фыркнула:
— Ничего он не ослеп. Просто, иногда такое ощущение, что он увиливает от встреч.
— А вы целовались?
— Конечно!
— Я имею в виду в губы, — усмехнулся Лёшка.
Повисла пауза. Вероника вгляделась в уходящий в кухню коридор и нехотя призналась:
— Нет.
— Не хочешь?
Она пожала плечами.
— Хочу. Каринка говорила, что ты в этом хорошо разбираешься.
Лёшка едва не вскочил.
— Погибиха говорила? Зато она не разбирается. Целоваться с ней, все равно что есть холодную вареную кукурузу. Уж лучше с её сестрой. В общем, не парься. Это не на велике кататься. Проще и приятнее. Просто целуешь и всё. Вместе учитесь. Лысый точно ещё салага. А вообще, он нам с Филом не нравится. Дружит с Давидом Авакян.
Вероника захлопнула альбом:
— Филиппу? Не вам решать, кого мне любить. Вон Настька с детского сада с Ануш Авакян дружит и ничего. Ей можно.
— Да не психуй. Никто же не вмешивается, гуляйте. Но допоздна с ним не ходи. Он за тебя постоять не сможет, ещё и сам по роже выхватит.
Вероника покраснела от гнева, но ответить не успела. О косяк входной двери постучал Филипп. Он стоял в проёме, смотрел на них, но не входил, ждал приглашения. Галина остановила на нём взгляд и невольно подобралась. Не то чтобы Филипп ей не нравился, но взгляд у него был некомфортный, давящий, а улыбка неуловимая. А ещё она видела, как он дерётся. Драчунов Галина не любила и боялась. Буквально вчера ночью на дороге в тени необлетевших каштанов произошла потасовка. Лёшка и Филипп схлестнулись с незнакомыми ребятами, на вид гораздо старше них. Дрались тихо, молча и как-то страшно. Сегодня оба надели рубашки с длинными рукавами и избегали объятий. Про драку знала только Галина, судя по всему, случилось это не впервые.
В юности она сторонилась таких, как Лёшка и Филипп, терялась рядом с ними и чувствовала себя неуютно. Слишком заметные и самоуверенные. Может, поэтому ей так нравилась маленькая курочка Настя. С ней она чувствовала родство, её жалела и понимала. В семье, где Бог так щедро наделил внешностью и талантами других братьев и сестёр, Настёна казалась обычной и неприметной.
За день до ночной драки Галина ходила к реке. Там компания Лёшки устроила посиделки у костра. Юную Галину на такие мероприятия никогда не звали. И теперь ей выпала возможность посмотреть, как это бывает. И Лёшка, и Филипп играли на гитарах. То по очереди, то вместе. Пели дворовые песни о вечной любви, крепкой дружбе и подлых изменах. В ход шли «Петлюра», «Кино» и «Алиса». Не меньшей популярностью пользовались композиции про Афганистан. На них девчонки рыдали, а потом становились покладистыми и ласковыми.
Галина слушала, хотя такие песни не любила, смотрела не на гитаристов, а на очарованных девушек. Лёшка вёл себя смелее и нахальнее, шутил грубовато, флиртовал беззастенчиво, в общем, брал крепость штурмом. Действовал прямолинейно, но эффективно. В тот же вечер под сенью каштанов целовался с одной из девушек.
Филипп действовал тоньше, но его подход выглядел опаснее. Чтобы девушкам было удобнее, постелил на бревно свою куртку, когда они спускались к реке, каждой подал руку, очищал от чёрной корки запечённую картошку, разливал пиво, подкидывал в огонь дрова. Вроде бы не делал ничего особенного, но девчонки откровенно млели от его джентльменства, как позже сказал Лёшка: дамы поплыли.
Будучи взрослой и, самое главное, наблюдательницей, а не участницей, Галина жалела наивных влюблённых дурочек и понимала, чего добиваются восемнадцатилетние ребята. Прогулки под луной точно не были конечной целью. А девочки зачарованно и предсказуемо попадались в расставленные сети. Ночная драка стала следствием этих посиделок, видимо, Лёшка или Филипп покусились на потоптанных другими петухами курочек.
Получив разрешение, Филипп зашёл в дом. Вероника усмехнулась.
— Ты, как вампир, без приглашения не входишь. Ещё и в чёрном постоянно, бледный такой, загадочный тип.
Филипп усмехнулся.
— Люблю кусать за шеи юных дев. Кстати, где самая юная?
— Яло?
— Она всё ещё Яло?
— Ага. — Лёшка достал из серванта второй тяжёлый альбом и, уложив на колени, ласково погладил обложку. — На кухне висюлины от люстры моет.
Галина обошла Веронику и встала за плечом Лёшки. Она знала этот альбом — большой семейный. В него Мишка вклеил фотографии с её свадьбы.
Филипп ушёл, Вероника тоже отложила влажную тряпку, и они принялись листать картонные страницы с фигурной перфорацией. Галина увлеклась разглядыванием снимков, забыла, что у неё остался всего один день. Встрепенулась, когда Лёшка захлопнул альбом и оглядел выпотрошенные полки.
— Блин, ещё треть серванта! Мы тут до Нового года будем убираться.
Взяв почти сухую тряпку, Вероника вскочила.
— Я так точно не успею к Диме. С этими альбомами, как с книжками и старыми вещами. Главное, не открывать и не мерить.
Последнюю реплику Галина не расслышала, пересекла кухню и вышла на улицу. Перейдя дорогу, вернулась в Большой дом. Мотоцикла во дворе не было, видимо, Виктор уехал на рыбалку. Василиса суетилась на кухне, крупными дольками резала яблоки и пританцовывала под мелодию из радио. Ещё одна большая чашка ароматно булькала на плите, на поверхности сиропа надувались и лопались янтарные пузыри, выпуска на волю яблоневый аромат.
Галина снова вернулась во двор. Прошла вдоль палисадника с цветущими остроконечными георгинами и уловила голоса: мужской и детский. За Живым садом у самого забора, землю густо покрывали синие васильки. На лазурной поляне обнаружились Настя и Филипп.
Воткнув ветку в холмик сырой земли, она нанизала на неё тетрадный клетчатый лист.
Филипп склонился над могилкой и, сощурившись, прочитал:
— Жан-Клод? Ты назвала утёнка Жан-Клод?
Настя не смутилась, оглядела неровную землю, сверкающую синими головками васильков. На обломанных ветках ещё не истлели обрывки бумаги с иностранным именами актеров или артистов. В Живом саду Настя завела собственное кладбище домашних животных. Она обожала куриный бульон, но если цыплёнок погибал не от топора и не попадал на стол, хоронила его со всеми почестями. Филипп помогал ей, копал могилки и пересаживал васильки, вытирал с её щёк слезы. Цветы очень быстро распространились на весь сад, уютно чувствовали себя в тени яблонь и буйно цвели между их корней.
Настя опустилась на пятки и сложила руки.
— Спи сладко, Жан-Клод, я тебя никогда не забуду, ты был хорошим утёнком.
Филипп сидел рядом, молча поглаживал её по спине. Выждав несколько минут положенной скорби, поднялся сам и поднял Настю.
— Пойдём.
Она кивнула. Сделала пару шагов и остановилась у молодой яблони с разновеликими и разноцветными листьями. Это дерево бросало вызов всему саду и походило одновременно на карликовый дуб и на айву. Настя всхлипнула, развернулась к Филиппу и, уткнувшись лицом в его живот, обняла за талию. Плакала так горько, будто похоронила одновременно всех своих питомцев.
Филипп гладил её по макушке и не моргая смотрел на яблоню.
— Как же несправедливо, что первое воспоминание тебе досталось такое.
Галина смотрела на них, закусив губу и стиснув руками край кофты. За эту неделю она не один раз слышала трагичную историю. От Вити, Михаила и от самой Насти, научившейся ловить яблоневые воспоминания на дереве Лёхача.
В прошлом он был десантником, когда начался конфликт с Чечнёй, естественно, решил, что без него не обойдутся. Поднял старые связи и сбежал туда, где вершатся судьбы. В Новый год Антоновы резали салаты и дышали мандариновым ароматом, а он участвовал в штурме Грозного в составе группировки «Северо-восток». И хотя отряду Рохлина удалось закрепиться в городе и захватить консервный завод, Лёхач навсегда остался где-то там, на берегу реки Сунжа.
Он обещал, что обязательно вернётся, и действительно вернулся, быстрее, чем обещал. Вместе с саженцем в студёную февральскую землю закопали ветошь, которой он протирал гармонь. А сама гармонь переехала на чердак.
Весной Филипп учил Настю дышать яблоневым ароматом, и впервые у неё это получилось, но после этого она снова начала бегать в постель к родителям и безутешно реветь ночами. В кисло-сладкой дымке увидела горящую машину, стремительно тающий снег и услышала стрекот автомата. Воспоминание длилось секунд десять, но вместило в себя весь ужас и боль умирающего Лёхача, понимающего, что весну он уже не увидит.
Филипп чуть отстранился, взял Настю за плечи и притворно улыбнулся.
— У меня для тебя сюрприз. Ты же хотела мыльные пузыри.
Настя судорожно вздохнула, размазала по лицу слёзы и кивнула.
— Хотела.
Филипп достал из кармана пластиковый цилиндрический флакончик. Опустился перед Настей на колени и открутил крышку. Первые пузыри осыпались кляксами, но следующая партия взметнулась вверх переливающимися шарами. Настя забрала у него палочку и тоже дунула. Её пузыри получились мелкими, словно россыпь гороха. Сверкая радугой, тяжёлыми каплями осели на траву. Филипп вылил немного мыльной жидкости на Настину ладонь и размазал по коже до кончиков пальцев.
— Держи чудо.
Выдув огромный переливчатый шар, аккуратно опустил его на её ладошку и только потом убрал палочку.
Настя завороженно смотрела на собственное отражение в тонкой мыльной стенке, перевела восторженный взгляд на Филиппа и улыбнулась.
— Чудо!
Галина покачала головой. Ох и Филипп. Конечно, приятно, когда ты для кого-то кумир и божество, но нельзя же так приручать? Или ты не читал «Маленького принца»? Не смей обижать Настьку. Ты теперь навсегда ей роднее родного.
Оставив их в саду, она вернулась в дом к Василисе. Та закончила закатывать варенье и испекла яблочный пирог. Возвратился с рыбалки Витя. Раздал скудный улов котам, угостил зубастой щучкой Туза.
Василиса сняла фартук и взяла блюдо с пирогом.
— Пойдём. Полина наверняка сегодня не успела замесить тесто. А у них традиция.
Втроём они перешли дорогу и вошли во двор. У террасы уже распахнул крылья стол-раскладушка, покрытый белой простыней. Из стеклянного графина в самом центре столешницы топорщился букет васильков, прямо на столе лежали яблоки и блестящие вычищенные до блеска ложки. На террасу вышла уставшая взлохмаченная Полина. Увидев свёкров, она улыбнулась.
— Пирог! Надо же, — тут же засуетилась, — чайник закипел, правда, у нас на десерт только печенье, но вкусное «Топлёное молоко».
Василиса поставила на стол блюдо.
— Пойдём, помогу принести чашки.
Очень быстро вокруг стола собралась вся семья плюс Филипп — привой на семейном древе Антоновых. Он остался с Лёшкой, в клуб на танцы они так и не пошли. Весь день внуки пытались увильнуть от уборки и торопились убежать по своим делам, но вечером сидели за столом, баюкая в руках чашки с горячим чаем.
К вечеру резко похолодало, и если солнечный день принадлежал лету, то сумерки явно просочились из октября. Пришлось достать пледы и кофты. Настя сидела рядом с Филиппом, укутавшись в его рубашку, и катала по столу пустой флакончик из-под мыльных пузырей. Галина наблюдала за их чаепитием, пока Витя не поднялся из-за стола.
— Ладно, мне пора.
Василиса чуть приподнялась.
— Пойти с тобой?
— Нет. Я сам.
А вот Галина пошла. Вместе, чуть ли не касаясь плечами, они вошли в тёмный яблоневый сад. Запах прелой листвы усилился, звуки отдалились, утонули в ночном влажном тумане. Виктор с опаской приблизился к дереву и сорвал единственное яблоко. Приложив к щеке, застыл. Галина обняла его и уткнулась лбом в плечо. Весь день она ощущала себя бесплотным ветерком, но сейчас явственно чувствовала тепло и даже колючесть шерстяной рубашки брата.
Виктор судорожно вздохнул.
— Галочка, я скучаю.
— Я тоже скучаю. У тебя такая хорошая семья. Такие талантливые внуки, а Мишка так на тебя похож. Род Антоновых не просто продолжается, он цветёт.
Виктор вздохнул и улыбнулся, будто услышал её слова.
— Что же ты мне покажешь?
Галина поцеловала брата в щёку и обхватила руками за плечи. Пока зрело яблоко, она хотела показать, как ей плохо жилось с мужем, как она тосковала по Большому дому, но сейчас решила поделиться самым тёплым и добрым воспоминанием: их семья за столом, ещё живы родители и Данил. Они пьют травяной чай, смеются, мечтают и строят планы…
Большой дом полон голосов, и вся жизнь ещё впереди.

----------

Глава 7 Я за тебя молюсь

Я за тебя молюсь, я за тебя боюсь.          
               И слышу я, мой бог, твой каждый вздох.          
               Я за тебя молюсь и слёз я не стыжусь.          
               Прощай, судьба хранит тебя.          
               Больше ничего, больше ничего.          
               Лайма Вайкуле «Я за тебя молюсь»          
               1996 год          
               Михаил проснулся среди ночи, оттого что спине стало зябко. Он пошарил ладонью по кровати в поисках покрывала, повернулся на другой бок и едва не придавил Настю. Она зависла на самом краю постели и, свернувшись калачиком, горько плакала. Закрыв рот ладонью, изо всех сил сдерживала рвущиеся наружу рыдания, но икота прорывалась гулкими спазмами и проходила дрожью по всему телу.          
               — Насть, ты чего опять?          
               Через Михаила перегнулась сонная Полина, перетянула дочку на свою сторону и, прижав к себе, обняла.          
               — Тишь, тишь… это сон.          
               — Его убили. — Настя икнула. — Когда деда курицу рубит, крови меньше, и когда Туза машина сбила, тоже меньше было.          
               Полина погладила Настю по спине, поймала уже не сонный взгляд Михаила и печально улыбнулась.          
               — Это сон. С Лёшкой всё хорошо.          
               Настя судорожно и протяжно вздохнула.          
               — Не Лёшку, Филиппа убили.          
               Михаил приподнялся, включив прикроватную лампу, нащупал на тумбочке стакан с водой и подал Насте.          
               — Жив-живёхонек твой Француз. Ты же только вчера письмо от него получила. Всё с ним в порядке.          
               Настя резко затихла, будто нажали на кнопку, отключающую плач.          
               — Да?          
               — Конечно. И он не в Чечне. Так что не разводи тут сырость. Спи.          
               Полина перевернула подушку, чтобы влажная наволочка оказалась с обратной стороны, уложила Настю и снова обняла. Михаил выключил лампу и тоже лёг. В рассеянном свете луны увидел блестящие неподвижные глаза жены, она умела плакать беззвучно. Нащупав её руку, он погладил пальцы. Скорее всего, её посетила та же невеселая мысль. Письмо пришло вчера, но отправлено было две недели назад. За это время и с Лёшкой, и с Филиппом могло случиться всё что угодно. При детях новости не включали, но в Большом доме радио не замолкало, и, естественно, все знали, что в августе в Грозном случилась настоящая мясорубка, до сих пор по улицам собирали погибших солдат, и ещё треть пропали без вести.          
               Лёшка и Филипп попали в весенний призыв. Принесли повестки в гробовом молчании. Полина тут же развила бурную деятельность, кинулась искать все больничные справки и выписки, доказывающие, что розовощекому Алексею с косой саженью в плечах нельзя служить. В детстве он страдал плоскостопием, болел гастритом и до сих пор не перенёс ветрянку. Лёшка остановил её и сказал, что всё равно пойдёт в армию. Светлана Леопольдовна тоже пыталась «отмазать» сына и сделала бы это — связи мужа позволяли, — но не позволил Филипп.          
               Они для себя всё решили. Как обычно вдвоём.          
               Поняв, что армии не избежать, Михаил пошёл домой к родителям Филиппа. На дорогой кухне с лакированной столешницей они обменялись рукопожатиями. Светлана Леопольдовна выглядела больной и бледной, как натуральная аристократка. В будний день вышла встречать в отглаженном платье и с причёской. Угощали Михаила чаем и шоколадными конфетами. На второй чашке чая решили, что провожать будут во дворе Большого дома. Курей и уток зарежут Антоновы, они же поставят на стол домашнюю наливку и вино. Всё остальное взяли на себя родители Филиппа.          
               Когда Михаил уходил, Светлана Леопольдовна коснулась его руки холодными тонкими пальцами:          
               — Может, мы без их ведома разберёмся с этой проблемой? У Станислава есть связи. Они даже не узнают, просто с «девятки» их вернут обратно.          
               — Лёшка уже всё решил. И Филипп тоже.          
               — Сейчас не время демонстрировать ослиную упёртость.          
               Михаил вздохнул, невольно сжал пальцы в кулак. Рядом с Черных он чувствовал себя неуютно и неуверенно, но своего мнения не изменил.          
               — Нельзя вмешиваться, если они узнают, мы их потеряем, и не на два года, а навсегда.          
               Больше эту тему не поднимали.          
               Официальных приглашений не рассылали и никого не звали, но провожающих пришло столько, что пришлось доставлять столы, а стулья брать у соседей. Танцевали, пили, целовались и клялись в вечной любви. Веселье выглядело излишне звонким и ярким — постановочным, словно играли актеры не из первого состава и не в лучших костюмах. То тут, то там в стороне от весёлого гвалта кто-то украдкой вытирал слёзы.          
               Настя весь вечер просидела рядом с Филиппом. То самое платье, купленное на рынке три года назад, наконец, в девять лет, стало ей впору. Но воротник обтрепался, и обвалились чахлые пластиковые цветы. На их место Полина пришила кружева и обновила поясок. Празднично наряженная Настя выглядела самой несчастной, а рядом с Филиппом ещё и неуместно юной.          
               Ни у Француза, ни у Лёшки не было официальной пары. Они оба чуть ли не в один день расстались с сёстрами Погиба. Прямо заявили, чтобы их не ждали и не писали, что не помешало Карине и Маше прийти на проводы и реветь громче всех сразу по двум причинам. Бессердечные будущие солдаты покидали их на два года, отняв право официально ждать.          
               Когда их увозили из части, у Насти случилась истерика. Она вырвалась из рук Полины и побежала за автобусом. Еле догнали, а потом несколько дней успокаивали. Хотя при детях старались не кошмарить, Настя знала, что армия — это то самое место, где умер Лёхач. Она научилась ловить яблоневые воспоминания и видела разные, в том числе добрые и счастливые, но первое страшное отпечаталось в памяти жгучим клеймом.          
               Больше трёх месяцев Настя писала письма. Обычно одно — общее для брата и Филиппа. Вкладывала рисунки, вырезки из журналов и сухоцветы. Послания получались пухлыми, на почте на них клеили в два раза больше марок, чем на письма остальных членов семьи. Полина вздыхала и покупала новую стопку конвертов.          
               С того дня, как Лёшка ушёл в армию, Настя ни ночи не спала в своей постели. Чаще всего пролезала в кровать к Оле или приходила к Вероничке, после самых жутких кошмаров прибегала в родительскую кровать. Её не прогоняли и не стыдили, ждали, когда она справится с кошмарами или повзрослеет настолько, что научится прятать страхи в мокрой от слёз подушке.          
               После бессонной ночи Михаил едва не опоздал на работу. Выключил будильник и на минутку прикрыл глаза. Как оказалось, прикрыл на полчаса. Благо Полина проснулась, чтобы приготовить завтрак Виталику, и перебудила весь дом.          
               Обычно Михаил уходил раньше всех. Вместе с родителями на вахте добирался до второго отделения. Возвращался не всегда с ними, чаще всего с другими шоферами. Работы было много, переоборудовали машинный парк, гусеничные тракторы заменяли колесными, в основном отечественными или белорусскими. Оказалось, старая техника не приспособлена для работы в интенсивных садах. Закупили новую зарубежную, но и её приходилось переделывать под местные условия, благо хватало своих кулибиных, так появились мини-контейнеровозы, гербицидники, косилки. Другой назревшей проблемой стала разрушенная после реконструкции садов оросительная система. Напрашивался не просто капитальный ремонт, а строительство центральной насосной станции. Для этого требовались немалые деньги, которых в хозяйстве просто не было. Еще не восстановились после заморозков 1993 года, безудержная инфляция сжирала прибыль, российские питомники, с которыми сотрудничал «Сад-Гигант», пришли в упадок.          
               В сентябре начался сбор урожая, и внезапно появилась ещё одна проблема. Раньше на этот период приглашали временных работников: студентов и даже школьников. Но их вряд ли можно было назвать ответственными сборщиками. Они кидались яблоками, надкусывали и оставляли испорченные плоды прямо на деревьях, уносили с собой целые рюкзаки яблок.          
               На работу начали нанимать гастарбайтеров из ближнего зарубежья. Поползли слухи, что приезжие отнимают работу у местных. Мнения разделились. Михаил считал, что это правильный подход. Рабочих рук на сборе урожая всегда не хватало. Молдаване и украинцы справлялись гораздо лучше незаинтересованных в работе студентов. Старшее поколение противилось. Даже в семье Антоновых на этом фоне случился разлад. Обитатели Большого дома выступали против гастарбайтеров, упирали не только на «украденную» у местных работу, но и на то, что с появлением приезжих стало совсем страшно и небезопасно на улицах.          
               И без того в стране творилось непонятное. Выживали больше, чем жили. Очень не хватало Лёшки. С ним можно было обсудить мужские вопросы, сыграть в шахматы и доверить самых младших в семье. Настю он буквально вырастил. Он и Филипп.          
               Михаил хотел ещё одного сына, и его мечта осуществилась извилистым путём — в их семье появился тихий странный Виталик. Полине он приходился племянником — единственным ребёнком её младшего брата Кости. Имя его жены всё время вылетало из головы, и обычно её называли Виталиковой мамой. Непутёвые молодые родители отправились на заработки в Москву, оставив трёхлетнего мальчишку на попечение Антоновым.          
               Костя нашёл работу быстро и удачно — уже полгода возил на белой «Волге» то ли депутата, то ли бандита. Виталикова мама устроилась горничной в гостиницу. Сначала они звонили и даже присылали деньги, обещали забрать сына, как только найдут нормальную съемную квартиру, но уже несколько месяцев не было ни денег, ни звонков. Полину устраивало, что они не забирают Виталика. Костя отличался легкомысленностью и жену нашёл себе под стать — безответственную кукушку. Ребёнку точно лучше переждать кочевой период в нормальном доме и регулярно питаться.          
               Виталика оформили в детский сад, одели в старые вещи Насти, содрав с них девчоночьи признаки в виде цветов или бантиков. На кухне появился стул со стопкой книжек, чтобы самый младший член семьи доставал до стола. Хотя в Виталике не было ни капли Антоновской крови, он легко вписался в большую семью и почти сразу назвал Полину мамой. И это было единственное слово, которое он произнёс.          
               Михаил не мог понять, что с ним не так. Не косой, не кривой — обычный ребёнок, но никогда не смотрел в глаза, не любил, когда к нему прикасались, и всё время молчал. Виталик мог часами играть с костяными счётами, подолгу наблюдал за муравьями и сосредоточенно раскладывал пуговицы по спичечным коробкам. А месяц назад он забрёл в комнату Тихона и нашёл свой личный рай. Теперь, возвращаясь из садика, сразу же шёл в спальню брата. Увлечённо и всё так же молча раскладывал на полках детали, батарейки и гайки. Ему нравилось разбирать предметы по размерам, цветам и даже фактурам. Он расфасовывал переписанные кассеты по коробкам и выравнивал их в идеально ровные стопки.          
               Неожиданно именно Тихон стал основным добытчиком в семье Антоновых. Переписанные кассеты он таскал на рынок мужу Матани, забирал новые пустые и свою долю. Доля получалась небольшая, но регулярная, в отличие от зарплат старших Антоновых. Перед уходом в армию Лёшка и Филипп договорились, что их маленький нелегальный бизнес продолжит именно Тихон. Как и раньше, он переписывал аудио и видеокассеты, но теперь сам и относил их в каморку сапожнику.          
               Вечерами Тихон караулил на радио свежие песни и записывал новинки. Такие кассеты ценились больше растиражированных фильмов или переписанных сборников. Теперь у Тихона появился персональный помощник Виталик. Вечный бардак в комнате разделился на ровные кучки, из недр металлолома показалась тумбочка, давно вычеркнутая из списка мебели.          
               Полина радовалась, что ребёнок при деле и не лезет в опасные места. То и дело до Производственной улицы долетали нехорошие новости: кого-то ограбили, кого-то убили, на Протоке опять объявился насильник. Детям запретили гулять у реки в одиночестве, с младшими провели беседу о «нехороших дядях, предлагающих конфеты», да и сами старались поздно вечером не ходить. Фонари у обочин давно не горели, и короткая улочка, засаженная каштанами и орехами, превратилась в запущенный парк.          
               Когда спустя месяц пришло письмо от Лёшки, Михаил вздохнул с облегчением. Значит, жив и не в Чечне. Конверт был непривычно толстым, такие пухлые отправляла только Настя. Лёшка же присылал тощие короткие письма, больше похожие на отписки. Но не в этот раз. В конверте лежало общее письмо для семьи, отдельное для Михаила и ещё один заклеенный конверт. Пока Полина читала вслух излишне радостное послание Лёшки, Михаил отошёл к окну и развернул листок.          
                           Бать, привет. Матери это письмо не показывай. Мы тут с Филом немного влипли. Побуянили и схлестнулись с сержантами. Теперь этот косяк нужно замять. Заклеенный конверт отдай Жану, он тебе даст денег. Может, не сразу. Как отдаст, иди на почту. Кому отправить, я написал ниже. Не злись и не переживай. Уже всё порешали, осталось только заплатить. И не говори родителям Фила.                    
               Михаил дочитал письмо и сразу же спрятал в карман. С наигранной улыбкой принялся слушать зачитываемое вслух письмо, а в голове вертелась неуместная мысль: оказывается, Матаниного мужа зовут Жан.          
               В тот же день Настя получила персональное письмо от Филиппа, разрисованное простым карандашом и разбавленное стихами. Полдня она скакала по дому, прижимая к груди конверт. Оле дала почитать, остальным показывала, не выпуская из рук.          
               Арина оценила карандашные цветы:          
               — Надо же. Похожи на ромашки и тюльпаны. Не знала, что Француз умеет рисовать.          
               Вероничка присмотрелась к столбику коротких строк:          
               — Что за стихи такие? Его?          
               Настя спрятала письмо. Замотала головой.          
               — Не его. Чужие.          
               Михаил своё письмо от сына тоже спрятал и ни слова о нём не сказал Полине. Утром вместо работы отправился на рынок. Походил, подышал чебуречным духом и только потом повернул к каморке сапожника. Жан увидел его ещё издалека, не улыбаясь, кивнул. Пока Михаил приближался, смотрел не моргая, перестал прибивать набойку и выпрямился.          
               Взгляд у него был неприятный, пытливый и слишком пронзительный. На смуглом морщинистом лице голубые глаза казались нарисованными и ненастоящими.          
               Когда цыган заговорил, мелькнул золотой зуб.          
               — Доброе утро.          
               — Доброе. — Михаил протянул письмо и отступил. — От Лёшки. Вам.          
               Жан вскрыл конверт, долго водил глазами по строчкам и шевелил губами. Подняв взгляд, веско кивнул:          
               — Завтра принесу к вам домой.          
               Михаил собрался уходить, но Жан его остановил и достал мятые купюры.          
               — Это Тихону за вчерашние кассеты.          
               Деньги брать не хотелось, Михаил засунул их в карман, не поблагодарив. Молча вышел из узкой каморки, пропахшей гуталином и дубленой кожей. Не нравились ему мутные схемы и нелегальный заработок сына. Мучали неприятные догадки. Почему Лёшка и Филипп за помощью обратились именно к цыгану? Какие у них ним могут быть общие дела? И за что он им дал такую большую сумму денег? Долг? Заработок? Как вообще они связаны?          
               К сожалению, Михаил не мог поделиться с женой опасениями и догадками. Раньше, если он что-то и скрывал от Полины, это не касалось семьи, утаивал мелочи в виде небольшой попойки с друзьями или припрятанной на чёрный день заначки. Правда, заначки закончились ещё три года назад.          
               В субботу с самого утра Михаил ждал Матаниного мужа. Почти час сидел на крыльце, потом ещё час караулил у окна. В итоге ушёл на кухню к Полине.          
               Она замешивала тесто для хлеба и одновременно готовила суп с чудным названием затирка. Этот суп обожали все дети, но больше всех сама Полина, правда, не за вкус. Он быстро готовился и ничего не стоил, яйцами снабжали хохлатые несушки, они же становились наваристым бульоном.          
               Настя сидела за столом, старательно разрисовывала цветными карандашами очередное письмо. Виталик лепил из остатков теста животных, сосредоточенно катал по столу липкую дрожжевую колбасу. Иногда поворачивался на звуки радио и на голос Полины.          
               — После хлеба испечём и твои поделки. Что это? Змейка?          
               Виталик мотнул головой. Полина присмотрелась.          
               — А, это кошечка! Какая длинная.          
               Михаил усмехнулся, но промолчал. Шнурок из теста ничем не напоминал кошку. Радио выдало две песни подряд, а сразу за ними утренний выпуск новостей. Михаил отставил кружку в сторону, озабоченно нахмурился.          
               — Слышала, Майкл Джексон приезжал?          
               Полина отвлеклась от теста.          
               — Куда?          
               — К нам. В Москву.          
               Настя отложила зеленый карандаш, наслюнявила кончик синего и начала рисовать васильки. Михаил взял затупившийся чёрный карандаш и принялся его точить. Стружки осыпались на стол острыми пластинками. Виталик отложил тесто, начал собирать деревянную шелуху. Михаил чуть не зацепил его руку острым ножом. Погрозив пальцем, потрепал по голове и продолжил разговор:          
               — Это они нарочно делают, чтобы отвлечь людей от того, что на самом деле важно. От Чечни, от лживых выборов, от беспомощной милиции. Ещё и смертную казнь отменили. Будем теперь кормить преступников.          
               Бросив короткий взгляд на Настю, Полина осторожно напомнила:          
               — Миш, не при детях.          
               — Что не при детях? Пусть знают. Сколько я говорил, что нельзя ходить поздно, а они всё равно на Протоку бегают. Вон, два дня назад девушку у подъезда зарезали. У самых дверей, она не успела войти, так и осталась на ступеньках. И этого маньяка никто не ищет. А если найдут, дадут крышу над головой и кормить будут за счёт государства.          
               Накрыв тесто полотенцем, Полина вытерла руки и, обняв Михаила, чмокнула в щёку.          
               — Поймают его, обязательно поймают.          
               После прогноза погоды началась песня, Настя перестала рисовать и прислушалась к словам:          
               Я за тебя молюсь, я за тебя боюсь…          
               — Мам, а почему мы не молимся?          
               Михаил поймал растерянный взгляд Полины. Поторопился объяснить:          
               — Ну, мы не ходим в церковь. Не приучили.          
               Его крестили, давно и практически тайно, остались размытые воспоминания с душным запахом ладана о монотонном речитативе священника и слепящей позолоте икон. В их семье не принято было ходить в церковь. Вера в Бога проявлялась только в вечерней молитве, больше похожей на пожелание спокойной ночи: «Спать ложусь, крестом крещусь. Ангелы-хранители, храните мою душу». Эта молитва осталась в Большом доме, в их дом не переехала. За бытовые привычки, в том числе вечерние ритуалы, отвечала Полина, а она не отличалась набожностью.          
               Настя дослушала песню и попросила:          
               — Можно я буду молиться?          
               — Можно.          
               — А как это делать?          
               Полина вздохнула, снова посмотрела на Михаила, ища у него подсказки.          
               — Просто говори, как с нами. Обычно просят помощи для тех, кто тебе дорог.          
               Настя кивнула и собрала карандаши.          
               — Всё, дописала.          
               — Оставь на подоконнике. После обеда отнесу на почту со всеми письмами.          
               Михаил надеялся, что во второй половине дня в отделении будет меньше народу, и он без свидетелей отправит не только письма, но и почтовый перевод. Полина снова вернулась к тесту, по радио началась песня. Во дворе залаяла Пальма — дворняга с примесью овчарочьей крови, принесённая Настей полгода назад. У ворот мелькнула смоляная макушка Жана. Михаил торопливо поднялся.          
               — Это ко мне.          
               Полина проводила его недоуменным взглядом, она узнала Матаниного мужа и удивилась его визиту.          
               На улице, прямо на дороге, детвора играла в мяч, Тихон сидел на пеньке и плавил бычок от сигареты. Лепил его на кайму подошвы и прижимал торцом спичечного коробка. У младших дочек вся обувь украсилась коричневыми кляксами, они ловко чиркали спичками прямо по краю подошвы и спорили, у кого получается круче. За украденные спички их регулярно ругали, но скорее для профилактики, потому что так положено: «спички детям не игрушка».          
               Во дворе Большого дома собирали опавшую листву. Михаил кивнул отцу и открыл калитку, пропуская странного гостя во двор.          
               Жан протянул конверт.          
               — Тут немного больше. Часть переведи Алексею на сигареты.          
               — Он же не курит, — удивился Михаил.          
               — Сигареты в армии, считай, валюта.          
               Всучив газетный сверток, он собрался уходить, но Михаил остановил его вопросом.          
               — За что такие деньги? В долг?          
               — Частично. Ребята мне очень помогли. Как — не скажу. Это наше с ними дело. Придут из армии, договоримся, а не придут, с тебя спрашивать долг не буду.          
               Михаил нахмурился. Неприятный холодок прошёлся по спине сквозняком.          
               — Что-то незаконное?          
               — Плохо ты знаешь своего сына.          
               — Сына я хорошо знаю и Француза тоже, — отрезал Михаил, — потому и переживаю.          
               Жан усмехнулся.          
               — Ну, как хочешь, переживай. Жене не позволяй волноваться.          
               Обернувшись, Михаил увидел в окне кухни Полину. Она наблюдала за ними, округлив от удивления глаза. Никогда раньше она не видела Матаниного мужа вне сапожной мастерской, он сросся с ней, как кентавр с лошадиной половиной.          
               Михаил проводил взглядом Жана, собрал все письма и ушёл на почту. Пока бродил в городе, придумал для жены достоверное объяснение. Якобы Жан отправил для Лёшки письмо и немного денег. Решил помочь, ведь у них общее дело по продаже кассет.          
               Полина удивилась, но поверила. Замаскировать можно даже горячую ложь, если подать её с гарниром из правды. А потом они так жарко целовались, что у Михаила всё вылетело из головы. Даже после семи беременностей, с растяжками на груди и пополневшими бёдрами Поля оставалась для него самой желанной женщиной. Ему нравилась, что она никогда не отказывала ему в ласках, а чаще ластилась сама. Уединялись они и днём, и вечером, и далеко не всегда в спальне. Ночью частенько прибегала Настя, и на нежности в лунном свете пришлось временно наложить запрет.          
               Вечером, проходя мимо спальни младших дочек, Михаил услышал тихий, прерываемый вздохами шепот. Заглянул в комнату и застыл. Настя стояла на коленях перед окном, сложив ладошки у груди, и шептала:          
               — Боженька, миленький, сделай так, чтобы Филипп и, конечно, Лёшка вернулись живыми и здоровыми. Пусть там у него всё будет хорошо. Пусть хорошо кормят, не кусают его клопы и не заставляют мыть полы зубной щёткой. И Лёшку тоже. Пусть все письма доходят и его не бьют. Его нельзя бить. Он тогда становится сумасшедший. И Лёшку пусть тоже не бьют.          
               Она вздохнула, опустилась на пятки и добавила:          
               — Пусть в Живом саду никогда не появится его яблоня.
Я за тебя молюсь, я за тебя боюсь.          
               И слышу я, мой бог, твой каждый вздох.          
               Я за тебя молюсь и слёз я не стыжусь.          
               Прощай, судьба хранит тебя.          
               Больше ничего, больше ничего.          
               Лайма Вайкуле «Я за тебя молюсь»          
               1996 год          
               Михаил проснулся среди ночи, оттого что спине стало зябко. Он пошарил ладонью по кровати в поисках покрывала, повернулся на другой бок и едва не придавил Настю. Она зависла на самом краю постели и, свернувшись калачиком, горько плакала. Закрыв рот ладонью, изо всех сил сдерживала рвущиеся наружу рыдания, но икота прорывалась гулкими спазмами и проходила дрожью по всему телу.          
               — Насть, ты чего опять?          
               Через Михаила перегнулась сонная Полина, перетянула дочку на свою сторону и, прижав к себе, обняла.          
               — Тишь, тишь… это сон.          
               — Его убили. — Настя икнула. — Когда деда курицу рубит, крови меньше, и когда Туза машина сбила, тоже меньше было.          
               Полина погладила Настю по спине, поймала уже не сонный взгляд Михаила и печально улыбнулась.          
               — Это сон. С Лёшкой всё хорошо.          
               Настя судорожно и протяжно вздохнула.          
               — Не Лёшку, Филиппа убили.          
               Михаил приподнялся, включив прикроватную лампу, нащупал на тумбочке стакан с водой и подал Насте.          
               — Жив-живёхонек твой Француз. Ты же только вчера письмо от него получила. Всё с ним в порядке.          
               Настя резко затихла, будто нажали на кнопку, отключающую плач.          
               — Да?          
               — Конечно. И он не в Чечне. Так что не разводи тут сырость. Спи.          
               Полина перевернула подушку, чтобы влажная наволочка оказалась с обратной стороны, уложила Настю и снова обняла. Михаил выключил лампу и тоже лёг. В рассеянном свете луны увидел блестящие неподвижные глаза жены, она умела плакать беззвучно. Нащупав её руку, он погладил пальцы. Скорее всего, её посетила та же невеселая мысль. Письмо пришло вчера, но отправлено было две недели назад. За это время и с Лёшкой, и с Филиппом могло случиться всё что угодно. При детях новости не включали, но в Большом доме радио не замолкало, и, естественно, все знали, что в августе в Грозном случилась настоящая мясорубка, до сих пор по улицам собирали погибших солдат, и ещё треть пропали без вести.          
               Лёшка и Филипп попали в весенний призыв. Принесли повестки в гробовом молчании. Полина тут же развила бурную деятельность, кинулась искать все больничные справки и выписки, доказывающие, что розовощекому Алексею с косой саженью в плечах нельзя служить. В детстве он страдал плоскостопием, болел гастритом и до сих пор не перенёс ветрянку. Лёшка остановил её и сказал, что всё равно пойдёт в армию. Светлана Леопольдовна тоже пыталась «отмазать» сына и сделала бы это — связи мужа позволяли, — но не позволил Филипп.          
               Они для себя всё решили. Как обычно вдвоём.          
               Поняв, что армии не избежать, Михаил пошёл домой к родителям Филиппа. На дорогой кухне с лакированной столешницей они обменялись рукопожатиями. Светлана Леопольдовна выглядела больной и бледной, как натуральная аристократка. В будний день вышла встречать в отглаженном платье и с причёской. Угощали Михаила чаем и шоколадными конфетами. На второй чашке чая решили, что провожать будут во дворе Большого дома. Курей и уток зарежут Антоновы, они же поставят на стол домашнюю наливку и вино. Всё остальное взяли на себя родители Филиппа.          
               Когда Михаил уходил, Светлана Леопольдовна коснулась его руки холодными тонкими пальцами:          
               — Может, мы без их ведома разберёмся с этой проблемой? У Станислава есть связи. Они даже не узнают, просто с «девятки» их вернут обратно.          
               — Лёшка уже всё решил. И Филипп тоже.          
               — Сейчас не время демонстрировать ослиную упёртость.          
               Михаил вздохнул, невольно сжал пальцы в кулак. Рядом с Черных он чувствовал себя неуютно и неуверенно, но своего мнения не изменил.          
               — Нельзя вмешиваться, если они узнают, мы их потеряем, и не на два года, а навсегда.          
               Больше эту тему не поднимали.          
               Официальных приглашений не рассылали и никого не звали, но провожающих пришло столько, что пришлось доставлять столы, а стулья брать у соседей. Танцевали, пили, целовались и клялись в вечной любви. Веселье выглядело излишне звонким и ярким — постановочным, словно играли актеры не из первого состава и не в лучших костюмах. То тут, то там в стороне от весёлого гвалта кто-то украдкой вытирал слёзы.          
               Настя весь вечер просидела рядом с Филиппом. То самое платье, купленное на рынке три года назад, наконец, в девять лет, стало ей впору. Но воротник обтрепался, и обвалились чахлые пластиковые цветы. На их место Полина пришила кружева и обновила поясок. Празднично наряженная Настя выглядела самой несчастной, а рядом с Филиппом ещё и неуместно юной.          
               Ни у Француза, ни у Лёшки не было официальной пары. Они оба чуть ли не в один день расстались с сёстрами Погиба. Прямо заявили, чтобы их не ждали и не писали, что не помешало Карине и Маше прийти на проводы и реветь громче всех сразу по двум причинам. Бессердечные будущие солдаты покидали их на два года, отняв право официально ждать.          
               Когда их увозили из части, у Насти случилась истерика. Она вырвалась из рук Полины и побежала за автобусом. Еле догнали, а потом несколько дней успокаивали. Хотя при детях старались не кошмарить, Настя знала, что армия — это то самое место, где умер Лёхач. Она научилась ловить яблоневые воспоминания и видела разные, в том числе добрые и счастливые, но первое страшное отпечаталось в памяти жгучим клеймом.          
               Больше трёх месяцев Настя писала письма. Обычно одно — общее для брата и Филиппа. Вкладывала рисунки, вырезки из журналов и сухоцветы. Послания получались пухлыми, на почте на них клеили в два раза больше марок, чем на письма остальных членов семьи. Полина вздыхала и покупала новую стопку конвертов.          
               С того дня, как Лёшка ушёл в армию, Настя ни ночи не спала в своей постели. Чаще всего пролезала в кровать к Оле или приходила к Вероничке, после самых жутких кошмаров прибегала в родительскую кровать. Её не прогоняли и не стыдили, ждали, когда она справится с кошмарами или повзрослеет настолько, что научится прятать страхи в мокрой от слёз подушке.          
               После бессонной ночи Михаил едва не опоздал на работу. Выключил будильник и на минутку прикрыл глаза. Как оказалось, прикрыл на полчаса. Благо Полина проснулась, чтобы приготовить завтрак Виталику, и перебудила весь дом.          
               Обычно Михаил уходил раньше всех. Вместе с родителями на вахте добирался до второго отделения. Возвращался не всегда с ними, чаще всего с другими шоферами. Работы было много, переоборудовали машинный парк, гусеничные тракторы заменяли колесными, в основном отечественными или белорусскими. Оказалось, старая техника не приспособлена для работы в интенсивных садах. Закупили новую зарубежную, но и её приходилось переделывать под местные условия, благо хватало своих кулибиных, так появились мини-контейнеровозы, гербицидники, косилки. Другой назревшей проблемой стала разрушенная после реконструкции садов оросительная система. Напрашивался не просто капитальный ремонт, а строительство центральной насосной станции. Для этого требовались немалые деньги, которых в хозяйстве просто не было. Еще не восстановились после заморозков 1993 года, безудержная инфляция сжирала прибыль, российские питомники, с которыми сотрудничал «Сад-Гигант», пришли в упадок.          
               В сентябре начался сбор урожая, и внезапно появилась ещё одна проблема. Раньше на этот период приглашали временных работников: студентов и даже школьников. Но их вряд ли можно было назвать ответственными сборщиками. Они кидались яблоками, надкусывали и оставляли испорченные плоды прямо на деревьях, уносили с собой целые рюкзаки яблок.          
               На работу начали нанимать гастарбайтеров из ближнего зарубежья. Поползли слухи, что приезжие отнимают работу у местных. Мнения разделились. Михаил считал, что это правильный подход. Рабочих рук на сборе урожая всегда не хватало. Молдаване и украинцы справлялись гораздо лучше незаинтересованных в работе студентов. Старшее поколение противилось. Даже в семье Антоновых на этом фоне случился разлад. Обитатели Большого дома выступали против гастарбайтеров, упирали не только на «украденную» у местных работу, но и на то, что с появлением приезжих стало совсем страшно и небезопасно на улицах.          
               И без того в стране творилось непонятное. Выживали больше, чем жили. Очень не хватало Лёшки. С ним можно было обсудить мужские вопросы, сыграть в шахматы и доверить самых младших в семье. Настю он буквально вырастил. Он и Филипп.          
               Михаил хотел ещё одного сына, и его мечта осуществилась извилистым путём — в их семье появился тихий странный Виталик. Полине он приходился племянником — единственным ребёнком её младшего брата Кости. Имя его жены всё время вылетало из головы, и обычно её называли Виталиковой мамой. Непутёвые молодые родители отправились на заработки в Москву, оставив трёхлетнего мальчишку на попечение Антоновым.          
               Костя нашёл работу быстро и удачно — уже полгода возил на белой «Волге» то ли депутата, то ли бандита. Виталикова мама устроилась горничной в гостиницу. Сначала они звонили и даже присылали деньги, обещали забрать сына, как только найдут нормальную съемную квартиру, но уже несколько месяцев не было ни денег, ни звонков. Полину устраивало, что они не забирают Виталика. Костя отличался легкомысленностью и жену нашёл себе под стать — безответственную кукушку. Ребёнку точно лучше переждать кочевой период в нормальном доме и регулярно питаться.          
               Виталика оформили в детский сад, одели в старые вещи Насти, содрав с них девчоночьи признаки в виде цветов или бантиков. На кухне появился стул со стопкой книжек, чтобы самый младший член семьи доставал до стола. Хотя в Виталике не было ни капли Антоновской крови, он легко вписался в большую семью и почти сразу назвал Полину мамой. И это было единственное слово, которое он произнёс.          
               Михаил не мог понять, что с ним не так. Не косой, не кривой — обычный ребёнок, но никогда не смотрел в глаза, не любил, когда к нему прикасались, и всё время молчал. Виталик мог часами играть с костяными счётами, подолгу наблюдал за муравьями и сосредоточенно раскладывал пуговицы по спичечным коробкам. А месяц назад он забрёл в комнату Тихона и нашёл свой личный рай. Теперь, возвращаясь из садика, сразу же шёл в спальню брата. Увлечённо и всё так же молча раскладывал на полках детали, батарейки и гайки. Ему нравилось разбирать предметы по размерам, цветам и даже фактурам. Он расфасовывал переписанные кассеты по коробкам и выравнивал их в идеально ровные стопки.          
               Неожиданно именно Тихон стал основным добытчиком в семье Антоновых. Переписанные кассеты он таскал на рынок мужу Матани, забирал новые пустые и свою долю. Доля получалась небольшая, но регулярная, в отличие от зарплат старших Антоновых. Перед уходом в армию Лёшка и Филипп договорились, что их маленький нелегальный бизнес продолжит именно Тихон. Как и раньше, он переписывал аудио и видеокассеты, но теперь сам и относил их в каморку сапожнику.          
               Вечерами Тихон караулил на радио свежие песни и записывал новинки. Такие кассеты ценились больше растиражированных фильмов или переписанных сборников. Теперь у Тихона появился персональный помощник Виталик. Вечный бардак в комнате разделился на ровные кучки, из недр металлолома показалась тумбочка, давно вычеркнутая из списка мебели.          
               Полина радовалась, что ребёнок при деле и не лезет в опасные места. То и дело до Производственной улицы долетали нехорошие новости: кого-то ограбили, кого-то убили, на Протоке опять объявился насильник. Детям запретили гулять у реки в одиночестве, с младшими провели беседу о «нехороших дядях, предлагающих конфеты», да и сами старались поздно вечером не ходить. Фонари у обочин давно не горели, и короткая улочка, засаженная каштанами и орехами, превратилась в запущенный парк.          
               Когда спустя месяц пришло письмо от Лёшки, Михаил вздохнул с облегчением. Значит, жив и не в Чечне. Конверт был непривычно толстым, такие пухлые отправляла только Настя. Лёшка же присылал тощие короткие письма, больше похожие на отписки. Но не в этот раз. В конверте лежало общее письмо для семьи, отдельное для Михаила и ещё один заклеенный конверт. Пока Полина читала вслух излишне радостное послание Лёшки, Михаил отошёл к окну и развернул листок.          
                           Бать, привет. Матери это письмо не показывай. Мы тут с Филом немного влипли. Побуянили и схлестнулись с сержантами. Теперь этот косяк нужно замять. Заклеенный конверт отдай Жану, он тебе даст денег. Может, не сразу. Как отдаст, иди на почту. Кому отправить, я написал ниже. Не злись и не переживай. Уже всё порешали, осталось только заплатить. И не говори родителям Фила.                    
               Михаил дочитал письмо и сразу же спрятал в карман. С наигранной улыбкой принялся слушать зачитываемое вслух письмо, а в голове вертелась неуместная мысль: оказывается, Матаниного мужа зовут Жан.          
               В тот же день Настя получила персональное письмо от Филиппа, разрисованное простым карандашом и разбавленное стихами. Полдня она скакала по дому, прижимая к груди конверт. Оле дала почитать, остальным показывала, не выпуская из рук.          
               Арина оценила карандашные цветы:          
               — Надо же. Похожи на ромашки и тюльпаны. Не знала, что Француз умеет рисовать.          
               Вероничка присмотрелась к столбику коротких строк:          
               — Что за стихи такие? Его?          
               Настя спрятала письмо. Замотала головой.          
               — Не его. Чужие.          
               Михаил своё письмо от сына тоже спрятал и ни слова о нём не сказал Полине. Утром вместо работы отправился на рынок. Походил, подышал чебуречным духом и только потом повернул к каморке сапожника. Жан увидел его ещё издалека, не улыбаясь, кивнул. Пока Михаил приближался, смотрел не моргая, перестал прибивать набойку и выпрямился.          
               Взгляд у него был неприятный, пытливый и слишком пронзительный. На смуглом морщинистом лице голубые глаза казались нарисованными и ненастоящими.          
               Когда цыган заговорил, мелькнул золотой зуб.          
               — Доброе утро.          
               — Доброе. — Михаил протянул письмо и отступил. — От Лёшки. Вам.          
               Жан вскрыл конверт, долго водил глазами по строчкам и шевелил губами. Подняв взгляд, веско кивнул:          
               — Завтра принесу к вам домой.          
               Михаил собрался уходить, но Жан его остановил и достал мятые купюры.          
               — Это Тихону за вчерашние кассеты.          
               Деньги брать не хотелось, Михаил засунул их в карман, не поблагодарив. Молча вышел из узкой каморки, пропахшей гуталином и дубленой кожей. Не нравились ему мутные схемы и нелегальный заработок сына. Мучали неприятные догадки. Почему Лёшка и Филипп за помощью обратились именно к цыгану? Какие у них ним могут быть общие дела? И за что он им дал такую большую сумму денег? Долг? Заработок? Как вообще они связаны?          
               К сожалению, Михаил не мог поделиться с женой опасениями и догадками. Раньше, если он что-то и скрывал от Полины, это не касалось семьи, утаивал мелочи в виде небольшой попойки с друзьями или припрятанной на чёрный день заначки. Правда, заначки закончились ещё три года назад.          
               В субботу с самого утра Михаил ждал Матаниного мужа. Почти час сидел на крыльце, потом ещё час караулил у окна. В итоге ушёл на кухню к Полине.          
               Она замешивала тесто для хлеба и одновременно готовила суп с чудным названием затирка. Этот суп обожали все дети, но больше всех сама Полина, правда, не за вкус. Он быстро готовился и ничего не стоил, яйцами снабжали хохлатые несушки, они же становились наваристым бульоном.          
               Настя сидела за столом, старательно разрисовывала цветными карандашами очередное письмо. Виталик лепил из остатков теста животных, сосредоточенно катал по столу липкую дрожжевую колбасу. Иногда поворачивался на звуки радио и на голос Полины.          
               — После хлеба испечём и твои поделки. Что это? Змейка?          
               Виталик мотнул головой. Полина присмотрелась.          
               — А, это кошечка! Какая длинная.          
               Михаил усмехнулся, но промолчал. Шнурок из теста ничем не напоминал кошку. Радио выдало две песни подряд, а сразу за ними утренний выпуск новостей. Михаил отставил кружку в сторону, озабоченно нахмурился.          
               — Слышала, Майкл Джексон приезжал?          
               Полина отвлеклась от теста.          
               — Куда?          
               — К нам. В Москву.          
               Настя отложила зеленый карандаш, наслюнявила кончик синего и начала рисовать васильки. Михаил взял затупившийся чёрный карандаш и принялся его точить. Стружки осыпались на стол острыми пластинками. Виталик отложил тесто, начал собирать деревянную шелуху. Михаил чуть не зацепил его руку острым ножом. Погрозив пальцем, потрепал по голове и продолжил разговор:          
               — Это они нарочно делают, чтобы отвлечь людей от того, что на самом деле важно. От Чечни, от лживых выборов, от беспомощной милиции. Ещё и смертную казнь отменили. Будем теперь кормить преступников.          
               Бросив короткий взгляд на Настю, Полина осторожно напомнила:          
               — Миш, не при детях.          
               — Что не при детях? Пусть знают. Сколько я говорил, что нельзя ходить поздно, а они всё равно на Протоку бегают. Вон, два дня назад девушку у подъезда зарезали. У самых дверей, она не успела войти, так и осталась на ступеньках. И этого маньяка никто не ищет. А если найдут, дадут крышу над головой и кормить будут за счёт государства.          
               Накрыв тесто полотенцем, Полина вытерла руки и, обняв Михаила, чмокнула в щёку.          
               — Поймают его, обязательно поймают.          
               После прогноза погоды началась песня, Настя перестала рисовать и прислушалась к словам:          
               Я за тебя молюсь, я за тебя боюсь…          
               — Мам, а почему мы не молимся?          
               Михаил поймал растерянный взгляд Полины. Поторопился объяснить:          
               — Ну, мы не ходим в церковь. Не приучили.          
               Его крестили, давно и практически тайно, остались размытые воспоминания с душным запахом ладана о монотонном речитативе священника и слепящей позолоте икон. В их семье не принято было ходить в церковь. Вера в Бога проявлялась только в вечерней молитве, больше похожей на пожелание спокойной ночи: «Спать ложусь, крестом крещусь. Ангелы-хранители, храните мою душу». Эта молитва осталась в Большом доме, в их дом не переехала. За бытовые привычки, в том числе вечерние ритуалы, отвечала Полина, а она не отличалась набожностью.          
               Настя дослушала песню и попросила:          
               — Можно я буду молиться?          
               — Можно.          
               — А как это делать?          
               Полина вздохнула, снова посмотрела на Михаила, ища у него подсказки.          
               — Просто говори, как с нами. Обычно просят помощи для тех, кто тебе дорог.          
               Настя кивнула и собрала карандаши.          
               — Всё, дописала.          
               — Оставь на подоконнике. После обеда отнесу на почту со всеми письмами.          
               Михаил надеялся, что во второй половине дня в отделении будет меньше народу, и он без свидетелей отправит не только письма, но и почтовый перевод. Полина снова вернулась к тесту, по радио началась песня. Во дворе залаяла Пальма — дворняга с примесью овчарочьей крови, принесённая Настей полгода назад. У ворот мелькнула смоляная макушка Жана. Михаил торопливо поднялся.          
               — Это ко мне.          
               Полина проводила его недоуменным взглядом, она узнала Матаниного мужа и удивилась его визиту.          
               На улице, прямо на дороге, детвора играла в мяч, Тихон сидел на пеньке и плавил бычок от сигареты. Лепил его на кайму подошвы и прижимал торцом спичечного коробка. У младших дочек вся обувь украсилась коричневыми кляксами, они ловко чиркали спичками прямо по краю подошвы и спорили, у кого получается круче. За украденные спички их регулярно ругали, но скорее для профилактики, потому что так положено: «спички детям не игрушка».          
               Во дворе Большого дома собирали опавшую листву. Михаил кивнул отцу и открыл калитку, пропуская странного гостя во двор.          
               Жан протянул конверт.          
               — Тут немного больше. Часть переведи Алексею на сигареты.          
               — Он же не курит, — удивился Михаил.          
               — Сигареты в армии, считай, валюта.          
               Всучив газетный сверток, он собрался уходить, но Михаил остановил его вопросом.          
               — За что такие деньги? В долг?          
               — Частично. Ребята мне очень помогли. Как — не скажу. Это наше с ними дело. Придут из армии, договоримся, а не придут, с тебя спрашивать долг не буду.          
               Михаил нахмурился. Неприятный холодок прошёлся по спине сквозняком.          
               — Что-то незаконное?          
               — Плохо ты знаешь своего сына.          
               — Сына я хорошо знаю и Француза тоже, — отрезал Михаил, — потому и переживаю.          
               Жан усмехнулся.          
               — Ну, как хочешь, переживай. Жене не позволяй волноваться.          
               Обернувшись, Михаил увидел в окне кухни Полину. Она наблюдала за ними, округлив от удивления глаза. Никогда раньше она не видела Матаниного мужа вне сапожной мастерской, он сросся с ней, как кентавр с лошадиной половиной.          
               Михаил проводил взглядом Жана, собрал все письма и ушёл на почту. Пока бродил в городе, придумал для жены достоверное объяснение. Якобы Жан отправил для Лёшки письмо и немного денег. Решил помочь, ведь у них общее дело по продаже кассет.          
               Полина удивилась, но поверила. Замаскировать можно даже горячую ложь, если подать её с гарниром из правды. А потом они так жарко целовались, что у Михаила всё вылетело из головы. Даже после семи беременностей, с растяжками на груди и пополневшими бёдрами Поля оставалась для него самой желанной женщиной. Ему нравилась, что она никогда не отказывала ему в ласках, а чаще ластилась сама. Уединялись они и днём, и вечером, и далеко не всегда в спальне. Ночью частенько прибегала Настя, и на нежности в лунном свете пришлось временно наложить запрет.          
               Вечером, проходя мимо спальни младших дочек, Михаил услышал тихий, прерываемый вздохами шепот. Заглянул в комнату и застыл. Настя стояла на коленях перед окном, сложив ладошки у груди, и шептала:          
               — Боженька, миленький, сделай так, чтобы Филипп и, конечно, Лёшка вернулись живыми и здоровыми. Пусть там у него всё будет хорошо. Пусть хорошо кормят, не кусают его клопы и не заставляют мыть полы зубной щёткой. И Лёшку тоже. Пусть все письма доходят и его не бьют. Его нельзя бить. Он тогда становится сумасшедший. И Лёшку пусть тоже не бьют.          
               Она вздохнула, опустилась на пятки и добавила:          
               — Пусть в Живом саду никогда не появится его яблоня.
Я за тебя молюсь, я за тебя боюсь.
И слышу я, мой бог, твой каждый вздох.
Я за тебя молюсь и слёз я не стыжусь.
Прощай, судьба хранит тебя.
Больше ничего, больше ничего.
Лайма Вайкуле «Я за тебя молюсь»
1996 год
Михаил проснулся среди ночи, оттого что спине стало зябко. Он пошарил ладонью по кровати в поисках покрывала, повернулся на другой бок и едва не придавил Настю. Она зависла на самом краю постели и, свернувшись калачиком, горько плакала. Закрыв рот ладонью, изо всех сил сдерживала рвущиеся наружу рыдания, но икота прорывалась гулкими спазмами и проходила дрожью по всему телу.
— Насть, ты чего опять?
Через Михаила перегнулась сонная Полина, перетянула дочку на свою сторону и, прижав к себе, обняла.
— Тишь, тишь… это сон.
— Его убили. — Настя икнула. — Когда деда курицу рубит, крови меньше, и когда Туза машина сбила, тоже меньше было.
Полина погладила Настю по спине, поймала уже не сонный взгляд Михаила и печально улыбнулась.
— Это сон. С Лёшкой всё хорошо.
Настя судорожно и протяжно вздохнула.
— Не Лёшку, Филиппа убили.
Михаил приподнялся, включив прикроватную лампу, нащупал на тумбочке стакан с водой и подал Насте.
— Жив-живёхонек твой Француз. Ты же только вчера письмо от него получила. Всё с ним в порядке.
Настя резко затихла, будто нажали на кнопку, отключающую плач.
— Да?
— Конечно. И он не в Чечне. Так что не разводи тут сырость. Спи.
Полина перевернула подушку, чтобы влажная наволочка оказалась с обратной стороны, уложила Настю и снова обняла. Михаил выключил лампу и тоже лёг. В рассеянном свете луны увидел блестящие неподвижные глаза жены, она умела плакать беззвучно. Нащупав её руку, он погладил пальцы. Скорее всего, её посетила та же невеселая мысль. Письмо пришло вчера, но отправлено было две недели назад. За это время и с Лёшкой, и с Филиппом могло случиться всё что угодно. При детях новости не включали, но в Большом доме радио не замолкало, и, естественно, все знали, что в августе в Грозном случилась настоящая мясорубка, до сих пор по улицам собирали погибших солдат, и ещё треть пропали без вести.
Лёшка и Филипп попали в весенний призыв. Принесли повестки в гробовом молчании. Полина тут же развила бурную деятельность, кинулась искать все больничные справки и выписки, доказывающие, что розовощекому Алексею с косой саженью в плечах нельзя служить. В детстве он страдал плоскостопием, болел гастритом и до сих пор не перенёс ветрянку. Лёшка остановил её и сказал, что всё равно пойдёт в армию. Светлана Леопольдовна тоже пыталась «отмазать» сына и сделала бы это — связи мужа позволяли, — но не позволил Филипп.
Они для себя всё решили. Как обычно вдвоём.
Поняв, что армии не избежать, Михаил пошёл домой к родителям Филиппа. На дорогой кухне с лакированной столешницей они обменялись рукопожатиями. Светлана Леопольдовна выглядела больной и бледной, как натуральная аристократка. В будний день вышла встречать в отглаженном платье и с причёской. Угощали Михаила чаем и шоколадными конфетами. На второй чашке чая решили, что провожать будут во дворе Большого дома. Курей и уток зарежут Антоновы, они же поставят на стол домашнюю наливку и вино. Всё остальное взяли на себя родители Филиппа.
Когда Михаил уходил, Светлана Леопольдовна коснулась его руки холодными тонкими пальцами:
— Может, мы без их ведома разберёмся с этой проблемой? У Станислава есть связи. Они даже не узнают, просто с «девятки» их вернут обратно.
— Лёшка уже всё решил. И Филипп тоже.
— Сейчас не время демонстрировать ослиную упёртость.
Михаил вздохнул, невольно сжал пальцы в кулак. Рядом с Черных он чувствовал себя неуютно и неуверенно, но своего мнения не изменил.
— Нельзя вмешиваться, если они узнают, мы их потеряем, и не на два года, а навсегда.
Больше эту тему не поднимали.
Официальных приглашений не рассылали и никого не звали, но провожающих пришло столько, что пришлось доставлять столы, а стулья брать у соседей. Танцевали, пили, целовались и клялись в вечной любви. Веселье выглядело излишне звонким и ярким — постановочным, словно играли актеры не из первого состава и не в лучших костюмах. То тут, то там в стороне от весёлого гвалта кто-то украдкой вытирал слёзы.
Настя весь вечер просидела рядом с Филиппом. То самое платье, купленное на рынке три года назад, наконец, в девять лет, стало ей впору. Но воротник обтрепался, и обвалились чахлые пластиковые цветы. На их место Полина пришила кружева и обновила поясок. Празднично наряженная Настя выглядела самой несчастной, а рядом с Филиппом ещё и неуместно юной.
Ни у Француза, ни у Лёшки не было официальной пары. Они оба чуть ли не в один день расстались с сёстрами Погиба. Прямо заявили, чтобы их не ждали и не писали, что не помешало Карине и Маше прийти на проводы и реветь громче всех сразу по двум причинам. Бессердечные будущие солдаты покидали их на два года, отняв право официально ждать.
Когда их увозили из части, у Насти случилась истерика. Она вырвалась из рук Полины и побежала за автобусом. Еле догнали, а потом несколько дней успокаивали. Хотя при детях старались не кошмарить, Настя знала, что армия — это то самое место, где умер Лёхач. Она научилась ловить яблоневые воспоминания и видела разные, в том числе добрые и счастливые, но первое страшное отпечаталось в памяти жгучим клеймом.
Больше трёх месяцев Настя писала письма. Обычно одно — общее для брата и Филиппа. Вкладывала рисунки, вырезки из журналов и сухоцветы. Послания получались пухлыми, на почте на них клеили в два раза больше марок, чем на письма остальных членов семьи. Полина вздыхала и покупала новую стопку конвертов.
С того дня, как Лёшка ушёл в армию, Настя ни ночи не спала в своей постели. Чаще всего пролезала в кровать к Оле или приходила к Вероничке, после самых жутких кошмаров прибегала в родительскую кровать. Её не прогоняли и не стыдили, ждали, когда она справится с кошмарами или повзрослеет настолько, что научится прятать страхи в мокрой от слёз подушке.
После бессонной ночи Михаил едва не опоздал на работу. Выключил будильник и на минутку прикрыл глаза. Как оказалось, прикрыл на полчаса. Благо Полина проснулась, чтобы приготовить завтрак Виталику, и перебудила весь дом.
Обычно Михаил уходил раньше всех. Вместе с родителями на вахте добирался до второго отделения. Возвращался не всегда с ними, чаще всего с другими шоферами. Работы было много, переоборудовали машинный парк, гусеничные тракторы заменяли колесными, в основном отечественными или белорусскими. Оказалось, старая техника не приспособлена для работы в интенсивных садах. Закупили новую зарубежную, но и её приходилось переделывать под местные условия, благо хватало своих кулибиных, так появились мини-контейнеровозы, гербицидники, косилки. Другой назревшей проблемой стала разрушенная после реконструкции садов оросительная система. Напрашивался не просто капитальный ремонт, а строительство центральной насосной станции. Для этого требовались немалые деньги, которых в хозяйстве просто не было. Еще не восстановились после заморозков 1993 года, безудержная инфляция сжирала прибыль, российские питомники, с которыми сотрудничал «Сад-Гигант», пришли в упадок.
В сентябре начался сбор урожая, и внезапно появилась ещё одна проблема. Раньше на этот период приглашали временных работников: студентов и даже школьников. Но их вряд ли можно было назвать ответственными сборщиками. Они кидались яблоками, надкусывали и оставляли испорченные плоды прямо на деревьях, уносили с собой целые рюкзаки яблок.
На работу начали нанимать гастарбайтеров из ближнего зарубежья. Поползли слухи, что приезжие отнимают работу у местных. Мнения разделились. Михаил считал, что это правильный подход. Рабочих рук на сборе урожая всегда не хватало. Молдаване и украинцы справлялись гораздо лучше незаинтересованных в работе студентов. Старшее поколение противилось. Даже в семье Антоновых на этом фоне случился разлад. Обитатели Большого дома выступали против гастарбайтеров, упирали не только на «украденную» у местных работу, но и на то, что с появлением приезжих стало совсем страшно и небезопасно на улицах.
И без того в стране творилось непонятное. Выживали больше, чем жили. Очень не хватало Лёшки. С ним можно было обсудить мужские вопросы, сыграть в шахматы и доверить самых младших в семье. Настю он буквально вырастил. Он и Филипп.
Михаил хотел ещё одного сына, и его мечта осуществилась извилистым путём — в их семье появился тихий странный Виталик. Полине он приходился племянником — единственным ребёнком её младшего брата Кости. Имя его жены всё время вылетало из головы, и обычно её называли Виталиковой мамой. Непутёвые молодые родители отправились на заработки в Москву, оставив трёхлетнего мальчишку на попечение Антоновым.
Костя нашёл работу быстро и удачно — уже полгода возил на белой «Волге» то ли депутата, то ли бандита. Виталикова мама устроилась горничной в гостиницу. Сначала они звонили и даже присылали деньги, обещали забрать сына, как только найдут нормальную съемную квартиру, но уже несколько месяцев не было ни денег, ни звонков. Полину устраивало, что они не забирают Виталика. Костя отличался легкомысленностью и жену нашёл себе под стать — безответственную кукушку. Ребёнку точно лучше переждать кочевой период в нормальном доме и регулярно питаться.
Виталика оформили в детский сад, одели в старые вещи Насти, содрав с них девчоночьи признаки в виде цветов или бантиков. На кухне появился стул со стопкой книжек, чтобы самый младший член семьи доставал до стола. Хотя в Виталике не было ни капли Антоновской крови, он легко вписался в большую семью и почти сразу назвал Полину мамой. И это было единственное слово, которое он произнёс.
Михаил не мог понять, что с ним не так. Не косой, не кривой — обычный ребёнок, но никогда не смотрел в глаза, не любил, когда к нему прикасались, и всё время молчал. Виталик мог часами играть с костяными счётами, подолгу наблюдал за муравьями и сосредоточенно раскладывал пуговицы по спичечным коробкам. А месяц назад он забрёл в комнату Тихона и нашёл свой личный рай. Теперь, возвращаясь из садика, сразу же шёл в спальню брата. Увлечённо и всё так же молча раскладывал на полках детали, батарейки и гайки. Ему нравилось разбирать предметы по размерам, цветам и даже фактурам. Он расфасовывал переписанные кассеты по коробкам и выравнивал их в идеально ровные стопки.
Неожиданно именно Тихон стал основным добытчиком в семье Антоновых. Переписанные кассеты он таскал на рынок мужу Матани, забирал новые пустые и свою долю. Доля получалась небольшая, но регулярная, в отличие от зарплат старших Антоновых. Перед уходом в армию Лёшка и Филипп договорились, что их маленький нелегальный бизнес продолжит именно Тихон. Как и раньше, он переписывал аудио и видеокассеты, но теперь сам и относил их в каморку сапожнику.
Вечерами Тихон караулил на радио свежие песни и записывал новинки. Такие кассеты ценились больше растиражированных фильмов или переписанных сборников. Теперь у Тихона появился персональный помощник Виталик. Вечный бардак в комнате разделился на ровные кучки, из недр металлолома показалась тумбочка, давно вычеркнутая из списка мебели.
Полина радовалась, что ребёнок при деле и не лезет в опасные места. То и дело до Производственной улицы долетали нехорошие новости: кого-то ограбили, кого-то убили, на Протоке опять объявился насильник. Детям запретили гулять у реки в одиночестве, с младшими провели беседу о «нехороших дядях, предлагающих конфеты», да и сами старались поздно вечером не ходить. Фонари у обочин давно не горели, и короткая улочка, засаженная каштанами и орехами, превратилась в запущенный парк.
Когда спустя месяц пришло письмо от Лёшки, Михаил вздохнул с облегчением. Значит, жив и не в Чечне. Конверт был непривычно толстым, такие пухлые отправляла только Настя. Лёшка же присылал тощие короткие письма, больше похожие на отписки. Но не в этот раз. В конверте лежало общее письмо для семьи, отдельное для Михаила и ещё один заклеенный конверт. Пока Полина читала вслух излишне радостное послание Лёшки, Михаил отошёл к окну и развернул листок.
Бать, привет. Матери это письмо не показывай. Мы тут с Филом немного влипли. Побуянили и схлестнулись с сержантами. Теперь этот косяк нужно замять. Заклеенный конверт отдай Жану, он тебе даст денег. Может, не сразу. Как отдаст, иди на почту. Кому отправить, я написал ниже. Не злись и не переживай. Уже всё порешали, осталось только заплатить. И не говори родителям Фила.
Михаил дочитал письмо и сразу же спрятал в карман. С наигранной улыбкой принялся слушать зачитываемое вслух письмо, а в голове вертелась неуместная мысль: оказывается, Матаниного мужа зовут Жан.
В тот же день Настя получила персональное письмо от Филиппа, разрисованное простым карандашом и разбавленное стихами. Полдня она скакала по дому, прижимая к груди конверт. Оле дала почитать, остальным показывала, не выпуская из рук.
Арина оценила карандашные цветы:
— Надо же. Похожи на ромашки и тюльпаны. Не знала, что Француз умеет рисовать.
Вероничка присмотрелась к столбику коротких строк:
— Что за стихи такие? Его?
Настя спрятала письмо. Замотала головой.
— Не его. Чужие.
Михаил своё письмо от сына тоже спрятал и ни слова о нём не сказал Полине. Утром вместо работы отправился на рынок. Походил, подышал чебуречным духом и только потом повернул к каморке сапожника. Жан увидел его ещё издалека, не улыбаясь, кивнул. Пока Михаил приближался, смотрел не моргая, перестал прибивать набойку и выпрямился.
Взгляд у него был неприятный, пытливый и слишком пронзительный. На смуглом морщинистом лице голубые глаза казались нарисованными и ненастоящими.
Когда цыган заговорил, мелькнул золотой зуб.
— Доброе утро.
— Доброе. — Михаил протянул письмо и отступил. — От Лёшки. Вам.
Жан вскрыл конверт, долго водил глазами по строчкам и шевелил губами. Подняв взгляд, веско кивнул:
— Завтра принесу к вам домой.
Михаил собрался уходить, но Жан его остановил и достал мятые купюры.
— Это Тихону за вчерашние кассеты.
Деньги брать не хотелось, Михаил засунул их в карман, не поблагодарив. Молча вышел из узкой каморки, пропахшей гуталином и дубленой кожей. Не нравились ему мутные схемы и нелегальный заработок сына. Мучали неприятные догадки. Почему Лёшка и Филипп за помощью обратились именно к цыгану? Какие у них ним могут быть общие дела? И за что он им дал такую большую сумму денег? Долг? Заработок? Как вообще они связаны?
К сожалению, Михаил не мог поделиться с женой опасениями и догадками. Раньше, если он что-то и скрывал от Полины, это не касалось семьи, утаивал мелочи в виде небольшой попойки с друзьями или припрятанной на чёрный день заначки. Правда, заначки закончились ещё три года назад.
В субботу с самого утра Михаил ждал Матаниного мужа. Почти час сидел на крыльце, потом ещё час караулил у окна. В итоге ушёл на кухню к Полине.
Она замешивала тесто для хлеба и одновременно готовила суп с чудным названием затирка. Этот суп обожали все дети, но больше всех сама Полина, правда, не за вкус. Он быстро готовился и ничего не стоил, яйцами снабжали хохлатые несушки, они же становились наваристым бульоном.
Настя сидела за столом, старательно разрисовывала цветными карандашами очередное письмо. Виталик лепил из остатков теста животных, сосредоточенно катал по столу липкую дрожжевую колбасу. Иногда поворачивался на звуки радио и на голос Полины.
— После хлеба испечём и твои поделки. Что это? Змейка?
Виталик мотнул головой. Полина присмотрелась.
— А, это кошечка! Какая длинная.
Михаил усмехнулся, но промолчал. Шнурок из теста ничем не напоминал кошку. Радио выдало две песни подряд, а сразу за ними утренний выпуск новостей. Михаил отставил кружку в сторону, озабоченно нахмурился.
— Слышала, Майкл Джексон приезжал?
Полина отвлеклась от теста.
— Куда?
— К нам. В Москву.
Настя отложила зеленый карандаш, наслюнявила кончик синего и начала рисовать васильки. Михаил взял затупившийся чёрный карандаш и принялся его точить. Стружки осыпались на стол острыми пластинками. Виталик отложил тесто, начал собирать деревянную шелуху. Михаил чуть не зацепил его руку острым ножом. Погрозив пальцем, потрепал по голове и продолжил разговор:
— Это они нарочно делают, чтобы отвлечь людей от того, что на самом деле важно. От Чечни, от лживых выборов, от беспомощной милиции. Ещё и смертную казнь отменили. Будем теперь кормить преступников.
Бросив короткий взгляд на Настю, Полина осторожно напомнила:
— Миш, не при детях.
— Что не при детях? Пусть знают. Сколько я говорил, что нельзя ходить поздно, а они всё равно на Протоку бегают. Вон, два дня назад девушку у подъезда зарезали. У самых дверей, она не успела войти, так и осталась на ступеньках. И этого маньяка никто не ищет. А если найдут, дадут крышу над головой и кормить будут за счёт государства.
Накрыв тесто полотенцем, Полина вытерла руки и, обняв Михаила, чмокнула в щёку.
— Поймают его, обязательно поймают.
После прогноза погоды началась песня, Настя перестала рисовать и прислушалась к словам:
Я за тебя молюсь, я за тебя боюсь…
— Мам, а почему мы не молимся?
Михаил поймал растерянный взгляд Полины. Поторопился объяснить:
— Ну, мы не ходим в церковь. Не приучили.
Его крестили, давно и практически тайно, остались размытые воспоминания с душным запахом ладана о монотонном речитативе священника и слепящей позолоте икон. В их семье не принято было ходить в церковь. Вера в Бога проявлялась только в вечерней молитве, больше похожей на пожелание спокойной ночи: «Спать ложусь, крестом крещусь. Ангелы-хранители, храните мою душу». Эта молитва осталась в Большом доме, в их дом не переехала. За бытовые привычки, в том числе вечерние ритуалы, отвечала Полина, а она не отличалась набожностью.
Настя дослушала песню и попросила:
— Можно я буду молиться?
— Можно.
— А как это делать?
Полина вздохнула, снова посмотрела на Михаила, ища у него подсказки.
— Просто говори, как с нами. Обычно просят помощи для тех, кто тебе дорог.
Настя кивнула и собрала карандаши.
— Всё, дописала.
— Оставь на подоконнике. После обеда отнесу на почту со всеми письмами.
Михаил надеялся, что во второй половине дня в отделении будет меньше народу, и он без свидетелей отправит не только письма, но и почтовый перевод. Полина снова вернулась к тесту, по радио началась песня. Во дворе залаяла Пальма — дворняга с примесью овчарочьей крови, принесённая Настей полгода назад. У ворот мелькнула смоляная макушка Жана. Михаил торопливо поднялся.
— Это ко мне.
Полина проводила его недоуменным взглядом, она узнала Матаниного мужа и удивилась его визиту.
На улице, прямо на дороге, детвора играла в мяч, Тихон сидел на пеньке и плавил бычок от сигареты. Лепил его на кайму подошвы и прижимал торцом спичечного коробка. У младших дочек вся обувь украсилась коричневыми кляксами, они ловко чиркали спичками прямо по краю подошвы и спорили, у кого получается круче. За украденные спички их регулярно ругали, но скорее для профилактики, потому что так положено: «спички детям не игрушка».
Во дворе Большого дома собирали опавшую листву. Михаил кивнул отцу и открыл калитку, пропуская странного гостя во двор.
Жан протянул конверт.
— Тут немного больше. Часть переведи Алексею на сигареты.
— Он же не курит, — удивился Михаил.
— Сигареты в армии, считай, валюта.
Всучив газетный сверток, он собрался уходить, но Михаил остановил его вопросом.
— За что такие деньги? В долг?
— Частично. Ребята мне очень помогли. Как — не скажу. Это наше с ними дело. Придут из армии, договоримся, а не придут, с тебя спрашивать долг не буду.
Михаил нахмурился. Неприятный холодок прошёлся по спине сквозняком.
— Что-то незаконное?
— Плохо ты знаешь своего сына.
— Сына я хорошо знаю и Француза тоже, — отрезал Михаил, — потому и переживаю.
Жан усмехнулся.
— Ну, как хочешь, переживай. Жене не позволяй волноваться.
Обернувшись, Михаил увидел в окне кухни Полину. Она наблюдала за ними, округлив от удивления глаза. Никогда раньше она не видела Матаниного мужа вне сапожной мастерской, он сросся с ней, как кентавр с лошадиной половиной.
Михаил проводил взглядом Жана, собрал все письма и ушёл на почту. Пока бродил в городе, придумал для жены достоверное объяснение. Якобы Жан отправил для Лёшки письмо и немного денег. Решил помочь, ведь у них общее дело по продаже кассет.
Полина удивилась, но поверила. Замаскировать можно даже горячую ложь, если подать её с гарниром из правды. А потом они так жарко целовались, что у Михаила всё вылетело из головы. Даже после семи беременностей, с растяжками на груди и пополневшими бёдрами Поля оставалась для него самой желанной женщиной. Ему нравилась, что она никогда не отказывала ему в ласках, а чаще ластилась сама. Уединялись они и днём, и вечером, и далеко не всегда в спальне. Ночью частенько прибегала Настя, и на нежности в лунном свете пришлось временно наложить запрет.
Вечером, проходя мимо спальни младших дочек, Михаил услышал тихий, прерываемый вздохами шепот. Заглянул в комнату и застыл. Настя стояла на коленях перед окном, сложив ладошки у груди, и шептала:
— Боженька, миленький, сделай так, чтобы Филипп и, конечно, Лёшка вернулись живыми и здоровыми. Пусть там у него всё будет хорошо. Пусть хорошо кормят, не кусают его клопы и не заставляют мыть полы зубной щёткой. И Лёшку тоже. Пусть все письма доходят и его не бьют. Его нельзя бить. Он тогда становится сумасшедший. И Лёшку пусть тоже не бьют.
Она вздохнула, опустилась на пятки и добавила:
— Пусть в Живом саду никогда не появится его яблоня.

----------

Глава 8 Просто дети стали старше

Кукла Маша, кукла Даша,          
               Просто дети стали старше,          
               Просто-просто все мы подросли.          
               Группа «Иванушки-International»          
               1997 год          
               Из-за июльской духоты окно в комнату распахнули настежь, кружевной тюль едва шевелился, словно залетевшее на огонёк ленивое привидение. В спальне было многолюдно. На расправленной двуспальной кровати собралась девчоночья компания в пижамах и самодельных бумажных папильотках.          
               Полина переводила взгляд с одной дочери на другую, иногда засматривалась и теряла нить беседы. Смеялась и переспрашивала, а потом снова уплывала мыслями в прошлое, а иногда и в будущее.          
               Такие посиделки они устраивали, когда Миша уходил в ночную смену. Несколько месяцев назад он взял подработку охранником и теперь два раза в неделю делал вид, что не спит то на первом, то на втором отделении.          
               Они насушили сухариков с чесноком, заварили чай и испекли шарлотку. Угощения расставили на столешнице от старого детского столика. Как на подносе, Полина доставила его в спальню и уложила столик прямо на кровать поверх одеяла. Дочки устроились вокруг импровизированного стола, угощались и неспешно беседовали. Первыми обычно засыпали младшие. Вот и сейчас, чаепитие ещё не закончилось, а Настя уже посапывала, уложив голову на колени Оле.          
               — Мам, давай завтра пастилы наделаем, пока абрикосы не отошли, — предложила Вероничка.          
               — Давай. По нашему фирменному антоновскому рецепту. — Полина усмехнулась. Их фирменный рецепт заключался в том, что они использовали только абрикосы и сушили с помощью солнца.          
               Вероника потянулась за сухариками, но Арина небольно шлёпнула её по руке.          
               — Куда ты на ночь столько жрёшь? Дима твой, придурок, только за внешность тебя и любит. Раскабанеешь, сразу бросит.          
               — Кто бы говорил, — откликнулась Вероника и окинула сестру красноречивым взглядом.          
               В шестнадцать Арина перестала полнеть, но лишний вес начал мигрировать по её телу и женственно округлять фигуру. Как бы она ни старалась выглядеть грубо и мужиковато, сквозь Лёшкины рубашки проступала пышная грудь, а широкие джинсы очень аппетитно обтягивали округлые бёдра.          
               — Ариш, может, в следующем году всё-таки пойдёшь в художку? Для поступления пригодится.          
               — Кто ж меня сейчас возьмёт? Набор я просрала ещё в десять лет.          
               — Арина. — Полина по привычке одёрнула дочку, но уже не надеялась, что та перестанет изъясняться как портовый грузчик.          
               — Я вообще не хочу поступать ни на что, связанное с творчеством. Начнут учить, тыкать носом. Хрен с два! Пойду в сад сборщиком или на обрезку. Там всегда рук не хватает.          
               Полина промолчала. Время уговорить Арину ещё есть, а вот с Вероничкой нужно поторопиться.          
               — Теперь даже не нужно уезжать из Славянска. У нас открылся филиал педагогического института. — Она посмотрела на Веронику. — Это если ты в техникум не хочешь или в ПУ.          
               — Я вообще-то жду от Димки предложения.          
               У Оли сверкнули глаза.          
               — Предложения?          
               Вероника коротко кивнула и опустила взгляд.          
               — Мне кажется, он скоро позовёт меня замуж.          
               Арина хмыкнула, а Оля тут же кинулась обнимать сестру.          
               — Вероничка, я так за тебя рада!          
               От крика Настя заёрзала и приоткрыла глаза, широко зевнув, недовольно пробормотала:          
               — Уже утро?          
               Полина уложила её голову на колени и погладила по рогаликам из бумажек.          
               — Спи, спи. Ночь ещё.          
               Полина присмотрелась к старшей дочери, та выглядела озабоченной, а в последнее время какой-то пугливой. До сегодняшнего вечера в странном поведении Веронички она обвиняла Диму, может, поссорились, всякое бывает между влюбленными. Но, как оказалось, парень тут ни при чём. Дочку тревожило что-то другое.          
               Арина доела последний кусок шарлотки, откинулась на подушки и громко рыгнула, даже не прикрыв ладонью рот. Все одновременно наградили её осуждающими взглядами. Оля собрала тарелки и переставила на подоконник. Полина наблюдала за ней с восхищением и гордостью. Такая она складно-ладная, хорошенькая и при этом не воображуля. К сожалению, красота часто идет в комплекте с гордыней, но Оля не подцепила вирус зазнайства, хотя цену себе знала. Конечно, видела, что её младшая сестра не душа компании, волновалась и везде брала её с собой.          
               Полина погладила спящую Настю по плечу, задумчиво улыбнулась. Детство покидало её голенастое, непропорциональное тело, с каждым днём в ней оставалось всё меньше ребёнка. Черты лица потеряли мягкость и округлость, ноги и руки вытянулись, нос заострился. Она ещё не перешла черту, как Оля, но была на пути к ней. Что-то такое среднее, переходное, как утёнок, у которого вылез пух, а перья ещё не отросли.          
               Как же изменились дочки! А были такими милыми малышками.          
               Полина вздохнула и инстинктивно приложила ладонь к животу. Она лишила себя возможности снова стать мамой. После смерти новорождённого Сергея и подумать не могла о том, чтобы опять забеременеть. Но тогда она не знала, что пожалеет. А теперь всё чаще возвращалась к мысли, что совершила непоправимое. Миша хотел ребёнка и сильно переживал, что больше у них не получается. Целовал её в живот, вспоминал, как наливалась молоком её грудь, и выпячивался пупок. Как ни странно, ему очень нравились беременные метаморфозы её тела.          
               Неприятная мысль клюнула в лоб. А вдруг он не охранником устроился? А нашёл себе непустоцветную женщину? Полина резко села, мотнула головой. Год назад она практически уверилась, что у него появилась любовница. Миша явно что-то от неё скрывал, неожиданно начал общаться с Матаниным мужем, ходил задумчивый и озабоченный. Она тогда еле пережила эти несколько месяцев, но потом вроде вернулся прежний смешливый Мишка, любитель странных шуток-самосмеек.          
               Оля встревоженно заглянуло в лицо:          
               — Мам, всё в порядке?          
               — Да, да. Задумалась просто. — Полина погладила Олю по щеке. — Время так быстро идёт. Вероничка выйдет замуж, потом Ариша…          
               — Чего это я замуж выйду? Делать мне там нечего. Домострой какой-то.          
               Арина нарочно провоцировала на споры, с двенадцати лет постоянно говорила, что ненавидит детей и никогда не пойдёт в загс. К этому так привыкли, что с ней не спорили, хотя Полина считала, что она перерастет период бунтарства и, конечно же, заведёт семью.          
               Вероничка придвинулась ближе и положила голову Полине на плечо.          
               — Мам, расскажи ещё раз про вас с папой?          
               — Я же рассказывала.          
               — Давно. Я не помню подробностей.          
               Оля заинтересовалась.          
               — А я не знаю. Нам с Настей не рассказывала, мы раньше считались маленькими.          
               Полина замялась. Некоторые детали собственной биографии смущали, ей бы не хотелось, чтобы дочки так рано повзрослели. Время сейчас другое, пусть сначала получат хорошее образование. А потом можно и замуж. Один раз и на всю жизнь.          
               Она оглядела ожидающие лица дочек и начала:          
               — Я без ума влюбилась в вашего папу ещё до того, как он ушёл в армию. Тогда мне было четырнадцать — мелочь пузатая. Он в мою сторону не смотрел. Но я ждала его. Сама себе слово дала. Наши родители общались, папа мой работал под началом деда Вити, а мама на пчелином хозяйстве у деда Стёпы. Но они не знали, что у меня всё серьёзно, хотя я маме сразу призналась: люблю Антонова и буду его женой. Когда Миша вернулся из армии, все девчонки в округе засуетились — видный жених, ещё и дом строил. Кстати «Сад-Гигант» помогал с закупкой материалов, у нас таких денег не водилось. Пошла я, значит, на танцы. Это был июль. Мне только шестнадцать стукнуло. Мишке — на четыре года больше. Я сама его пригласила. Это сейчас нормально, даже современно, а раньше не принято было девушке самой активничать. А после танцев, по дороге домой, я его догнала и сказала, что люблю.          
               Полина приостановилась, насладилась ошарашенным видом дочерей. Даже Настя проснулась, не встала, но смотрела на неё совершенно не сонными изумлёнными глазами.          
               — Ого. Смелая ты, мам.          
               — Скорее, сумасшедшая. Влюблённая и сумасшедшая.          
               — А дальше, что? — поторопила Оля.          
               — Что-что? Миша промолчал. Я ревела три ночи. Обычно летом помогала маме на пасеке, но в тот год попросилась в сад к Мише. Ох, мама меня ругала. Сказала, что гордости у меня нет. Нельзя быть такой навязчивой. А я не могла без него. Хотя бы видеть, слышать его голос. В августе мы вместе собирали сливы, в сентябре — яблоки, потом на фасовке и на обрезке постоянно были рядом. Он сначала поглядывал в мою сторону, потом мы начали общаться, потом он мои вёдра носил, а я смеялась над его шутками. Знаете, как это важно, когда не только тепло и уютно, но и смешно с любимым?          
               — А потом?          
               — Потом мы поженились.          
               — Всё?          
               — Всё, — усмехнулась Полина. — Я до сих пор люблю вашего папу больше всех на свете.          
               Арина хитро сощурилась.          
               — Мам, Лёшка в августе родился, а замуж ты вышла в марте.          
               Полина немного смутилась.          
               — Ты уже взрослая девочка, наверняка понимаешь, что происходит между мужчиной и женщиной. Твой папа не первый встречный и не абы кто. Да, под венец я пошла не невинной, но первым мужчиной был он. Свадьбу сыграли во дворе Большого дома. Подарков надарили! Шкаф, перину, посуду, до сих пор тарелки из того набора стоят в серванте. Сначала было тяжело: Лёшка был маленький, дом ещё не достроили. Первое время жили у свёкров, потом переехали сюда. Вероничка, наверное, помнит, как обитали в одной комнате — в зале, спали на матрасе на полу, готовили на электрической печке там же, а в остальных комнатах шёл ремонт. Штукатурили, красили.          
               — Помню. Стены были белые, без обоев, с трафаретным рисунком цветов.          
               — Да, обоев не было. Долго жили как на стройке. — Она поймала взгляд Арины. — Одно время даже простенькой люстры не болталось, на потолке висела голая лампочка, а когда Ариша родилась, второй этаж закончили. А когда Настя появилась, уже и террасу достроили.          
               — Мам, а больно рожать? — Настя приподнялась на локте, смотрела прямо и взволнованно.          
               — Боль… её можно вытерпеть. И это такое счастье. — Полина обняла за плечи ближайших дочек. — Любую боль за такое счастье можно вынести.          
               Арина хмыкнула.          
               — Это ты специально говоришь, чтобы мы не труханули раньше времени. А то мы не видели, как наши кошки котятся. Будто их кишками наружу выворачивает. Повезло Ольке, рожать не придётся.          
               — Ариш, как ты можешь так говорить. Повезло! Какое уж тут везение.          
               — Ну, ты, Арина, ляпнула, — покачала головой Вероничка.          
               Полина не считала это везением, скорее, самой настоящей трагедией и винила, конечно же, себя. Это случилось под Новый год. Оля пожаловалась на боль в животе, Полина дала ей таблетку и отправила полежать. Но боль не прошла, только немного утихла. Несколько дней Оля выглядела вялой и бледной. А двадцатого декабря потеряла сознание. На скорой её отвезли в Краснодар, в тот же день прооперировали. Жизнь спасли, но за спасение пришлось дорого заплатить. Во время операции пришлось удалить матку. Позже, восстанавливая события того месяца, нашли отправную точку трагедии. На репетиции во время выполнения одного из элементов Оля получила в живот удар ногой. Она отдышалась и продолжила танцевать. Дома никому не пожаловалась и ходила в школу, хотя чувствовала себя с каждым днём всё хуже.          
               В стационаре Оля пролежала три недели. Все эти дни Полина провела с ней, спала на стуле или на диванчике в фойе. Сопровождающему не выделялась отдельная кровать. Казалось, Оля и не поняла, что случилось и чем это обернётся в будущем, она больше переживала из-за шрама на животе и пропущенного новогоднего выступления в ДК. А Полина ревела. Уходила в сад или к реке и ревела. Она винила себя в том, что сразу не обратилась в больницу, думала, просто у дочки так болезненно устанавливается цикл. А ещё её неотступно мучила мысль о том, что это её кара за то, что она после родов Сережи перевязала трубы. В Бога она не верила, раньше не верила, теперь же боялась, что он её наказал и за неверие, и за поступок.          
               Она не могла обсудить свои страхи с Мишей, мучилась в одиночестве и казнила себя. Один раз проговорилась свекрови и до сих пор об этом жалела. Свекровь её не осудила, обняла и понимающе сказала: «Шесть детей вам вполне достаточно».          
               Болтали ещё около часа. Настя и Оля крепко уснули в родительской кровати, Арина нашла в себе силы переползти в соседнюю комнату. Вероника собрала грязную посуду на деревянную столешницу и пошла на кухню. Полина спускалась следом и несла остывший чайник. На лестнице Вероника остановилась, и Полина едва не врезалась в её спину.          
               — Что-то случилось?          
               Вероника бросила взгляд через плечо и снова отвернулась. Спросила, глядя перед собой:          
               — Мам, а мужчина почувствует, первый он у девушки или нет?          
               — Почувствовать не может. Это, скорее, видно по поведению, и обычно бывает кровь.          
               — Но не всегда?          
               — Не всегда.          
               Больше ничего не добавив, Вероничка спустилась на первый этаж и сразу повернула к кухне. Полина проводила её растерянным взглядом. Что ж, кажется, брак с Димой уже дело решенное, и, видимо, они давно вышли за рамки поцелуев. Ей Дима нравился, а вот Лёшке — нет. Он даже в письме попросил, чтобы приглядывали за Вероничкой и не выдавали замуж, пока он в армии.          
               Когда утром Полина уходила на работу, все ещё спали. Миша уже вернулся и расположился в зале. Обычно после ночной смены он спал до обеда, а потом ехал в тракторный парк. Вечером ложился раньше обычного, чтобы выспаться перед следующим рабочим днём.          
               Уже четыре года Полина работала в питомнике. После губительных заморозков в конце девяносто третьего и в начале девяносто четвёртого «Сад-Гигант» не только перешел на интенсивные сады, но и сменил сортовой состав. В прошлом остались яблони семейства синапов и «Розмарин белый», появились сорта зарубежной селекции: «Гала», «Фуджи», «Голдэн». Сначала саженцы закупали в Югославии и Молдавии, но больше всего в Италии, оттуда даже приезжали специалисты, чтобы делиться опытом. В «Саде-Гиганте» катастрофически не хватало саженцев, поэтому решили увеличить площади собственных питомников. Когда набирали работников, Полина вызвалась не раздумывая, ей очень хотелось поучаствовать в возрождении сада и увидеть настоящих итальянцев.          
               Переход на интенсивную систему посадки и новые сорта дал результат. Молодые яблоньки начали плодоносить уже на третий год, пришлось даже реконструировать фруктохранилища под новые объёмы урожая. Полина не ушла из питомника, прижилась там, как зарубежные привои в маточниках. Ей нравилось прививать новые сорта и наблюдать, как они растут.          
               Вероника больше не подходила с неудобными вопросами, но Полина приглядывала за ней, как и советовал Лёшка. В конце ноября расслабилась и перестала ждать подвоха, но однажды пришла домой и застала дочек в истерике. Не плакала только Арина, но и у той глаза выглядели воспалёнными.          
               Полина бросила сумку на пол и не разуваясь вбежала в комнату:          
               — Господи, что случилось? Лёшка? Что с Лёшкой?          
               Оля протяжно всхлипнула:          
               — Ему не хватило места на двери!          
               — Кому? Какой двери?          
               — Джеку не хватило места. Он замёрз насмерть в ледяной воде, — пояснила Арина и указала рукой на телевизор.          
               По чёрному экрану под душераздирающую песню медленно скользили титры.          
               — Фильм? — Она оглядела комнату и нашла взглядом присмиревшего Тихона. — Что за жуткий фильм ты им включил? Ревут всей семьёй. Напугали меня до инфаркта.          
               — «Титаник». Между прочим, снял тот же режиссёр, что и «Терминатора».          
               — Да? Настя после него месяц ночами вскакивала. Что там? Спрут? Акула гигантская?          
               — Мам, ты чё? Титаник — это же корабль, который затонул.          
               — Чтобы я больше об этом фильме не слышала. Устроили коллективный потоп.          
               Но не слышать о «Титанике» не получилось. Леонардо ди Каприо проник в их дом и сначала поселился на футболках, а потом захватил обложки тетрадей и дневников. Заглавная песня постоянно играла из комнаты Оли и Насти, они пели её перед зеркалом дуэтом. Правда, английским владели плохо и пели, как слышали, коверкая слова. Однажды Полина поймала себя на том, что тоже напевает прилипчивый мотив «Май харт вил гоу он…»          
               При ней «Титаник» больше не включали, но Полина могла бы поспорить, что смотрели. И не один раз. Очень уж ловко перебрасывались фразами из фильма, знали наизусть диалоги и разыгрывали их по ролям. Настя загорелась идеей высчитать, можно ли было спасти Джека и поместился ли бы он на той злополучной двери рядом с Роуз? Она всегда остро переживала несправедливость и плохие концовки мультфильмов, сказок и книг. Придумывала альтернативные финалы, где добро обязательно побеждало, а зло уползало в небытие, поверженное и пристыженное. Так она поженила русалочку и принца, спасла Бима и не позволила сгореть в камине оловянному солдатику и его танцовщице. В её мире всё всегда заканчивалось хорошо.          
               Даже в письме Филиппу она написала про дверь из «Титаника» и спросила его мнения. Ответ получила спустя две недели утром, но конверт при всех не открыла, спрятала и ждала до вечера.          
               Вся семья уселась перед телевизором в зале, кто-то на диване, кто-то прямо на полу. На «Поле-чудес» отправилась Нина Каратаева — упаковщица с первого отделения. Оригинальный кроссворд придумывали чуть ли не всем «Садом-Гигантом», и, когда он прошёл отбор, собирали её в поездку тщательно и долго: надавали яблок, банок с закатками, книгу, посвященную Славянску-на-Кубани, и отрепетировали песню. Теперь затаились перед экраном в предвкушении зрелища. Но Насти среди ожидающих не было.          
               Полина нашла её на веранде, укутанную в «семейное выходное пальто», больше похожее на шинель. Оно висело в прихожей на ближайшем к двери крючке, когда-то принадлежало дедушке Вите. Теперь его надевали все, если ненадолго выходили во двор: покормить котов, насыпать зерна курам, забрать газеты из почтового ящика. Настя сидела на кресле, поджав ноги, в одной руке держала письмо, другой стягивала широкий воротник. Воздух острил и казался студёным. Шуршащая прелость осени сменилась слюдяным налётом и оглушающей тишиной.          
               Полина застегнула накинутую впопыхах куртку и накинула капюшон.          
               — Ты чего тут одна? Дубарь такой, а ты без шапки.          
               — Филипп тоже сказал, что Джек мог поместиться. Я ему в письме зарисовала, как на стоп-кадре было.          
               — Ну, поместился бы, допустим. — Полина прошла на террасу и встала напротив Насти. — Но дверь двоих бы не выдержала. Утонули бы оба.          
               Настя замотала головой.          
               — Тогда нужно было по очереди лежать. А Роуз просто позволила ему умереть. Это… это несправедливо. Он такой хороший… был. Несправедливо. Нечестно! — почти выкрикнула Настя. — Лучше бы жених её утонул. Злой и мерзкий человечишка.          
               Полина погладила Настю по голове, опустила взгляд на её замёрзшую дрожащую руку.          
               — Зябко, кажется, снег срывается… — помолчала несколько секунд и сказала, убеждая больше себя, чем дочку: — Мне кажется, существует карма. Ему ещё прилетит по макушке бумеранг.          
               — Кому?          
               — Этому мерзкому человечишке.          
               — В фильме не прилетел.          
               — Может, это за кадром осталось. Я уверена, что всё плохое догоняет своего создателя.          
               Настя спрятала письмо под пальто и встала.          
               — А почему тогда хорошее не догоняет? Почему плохое возвращается, а хорошее нет?          
               Полина растерялась, не нашлась с ответом, Настя ушла в дом, оставив её в раздрае и в раздумьях. А ведь правда, почему плохое случается с хорошими людьми? Слишком взрослая для Насти мысль и слишком неприятная. Полине не хотелось об этом думать, получалось несправедливо и больно.          
               Почему погибли её родители? За что, вот так, двое в один день? Почему неисправный газовый баллон достался именно им? Вспоминая подробности несчастного случая, Полина приходила к выводу, что она тоже предпочла бы умереть с Мишей в один день. Её сёстры противились посадке яблонь, не верили в волшебство и не умели вдыхать воспоминания. Но Полина настояла, и спустя полгода после похорон в Живом саду появились два деревца.          
               Почему Лёхач погиб? Он же был хороший? Или только для них? Для Кати точно не хороший. Бросил её и уехал. А сколько таких Кать у него было? С их точки зрения, он тот ещё гад. Как взвешивается эта самая хорошесть, на каких весах? Получается, она относительна? Относительно кого-то. А бывает абсолютная хорошесть? Существуют же такие правильные во все времена понятия, как щедрость, преданность, доброта. Они же абсолютные. А как быть со справедливостью? Она, выходит, относительная и двусторонняя, и ты просто выбираешь, чью сторону поддерживаешь и чья правда тебе ближе.          
               Колкая снежинка опустилась на кончик носа. Полина вздрогнула и часто заморгала. Она и не заметила, что пошёл снег. Первый снег. Тихий и боязливый. Разглядывала мелкие снежинки, мерцающие в свете окон, пока не закончилась передача «Поле чудес».          
               Уложив детей спать, она приступила к привычному обходу дома. Передвигаясь из комнаты в комнату, собирала вещи и выравнивала пляшущую мебель, перекинула через предплечье кофту, колготки, непарный носок, забытое влажное полотенце. Отнесла два стакана воды в спальню Веронички и Арины. Они всегда ночью просили пить. Приоткрыла двери в комнату младших дочек, разбавляя темноту. Настя боялась спать с плотно закрытой дверью. В спальне Тихона задержалась. С тех пор как там стал жить Виталик, исчез кавардак, появились новые игрушки, а стены украсились картинами из собранных пазлов.          
               Полина села на край кровати и погладила влажные волосы Виталика. Во сне он всегда сильно потел, сырела даже простыня, но он не мог спать, не укрывшись. Прятался под одеялом, как в норке. Однажды после стирки одеяло не успело просохнуть, и у Виталика случилась натуральная истерика. К вещам Виталик привязывался ещё больше, чем к людям.          
               Когда Полина поправила задравшуюся до лопаток пижаму, Виталик всхрапнул и перевернулся на спину. Днём к себе не подпускал, только ночью позволял проявить нежность и обнять. От мысли о том, что Костя вернётся и заберёт сына, Полину бросало в дрожь. Пусть лучше дальше зарабатывает в Москве свои миллионы и не звонит.          
               Может, Виталик и есть её прощение, её бумеранг? Она потеряла Серёжу и не может иметь детей, но судьба подарила ей сына. А что хорошо для его родителей уже неважно. Пусть она будет относительно хорошей, но абсолютно счастливой.
Кукла Маша, кукла Даша,          
               Просто дети стали старше,          
               Просто-просто все мы подросли.          
               Группа «Иванушки-International»          
               1997 год          
               Из-за июльской духоты окно в комнату распахнули настежь, кружевной тюль едва шевелился, словно залетевшее на огонёк ленивое привидение. В спальне было многолюдно. На расправленной двуспальной кровати собралась девчоночья компания в пижамах и самодельных бумажных папильотках.          
               Полина переводила взгляд с одной дочери на другую, иногда засматривалась и теряла нить беседы. Смеялась и переспрашивала, а потом снова уплывала мыслями в прошлое, а иногда и в будущее.          
               Такие посиделки они устраивали, когда Миша уходил в ночную смену. Несколько месяцев назад он взял подработку охранником и теперь два раза в неделю делал вид, что не спит то на первом, то на втором отделении.          
               Они насушили сухариков с чесноком, заварили чай и испекли шарлотку. Угощения расставили на столешнице от старого детского столика. Как на подносе, Полина доставила его в спальню и уложила столик прямо на кровать поверх одеяла. Дочки устроились вокруг импровизированного стола, угощались и неспешно беседовали. Первыми обычно засыпали младшие. Вот и сейчас, чаепитие ещё не закончилось, а Настя уже посапывала, уложив голову на колени Оле.          
               — Мам, давай завтра пастилы наделаем, пока абрикосы не отошли, — предложила Вероничка.          
               — Давай. По нашему фирменному антоновскому рецепту. — Полина усмехнулась. Их фирменный рецепт заключался в том, что они использовали только абрикосы и сушили с помощью солнца.          
               Вероника потянулась за сухариками, но Арина небольно шлёпнула её по руке.          
               — Куда ты на ночь столько жрёшь? Дима твой, придурок, только за внешность тебя и любит. Раскабанеешь, сразу бросит.          
               — Кто бы говорил, — откликнулась Вероника и окинула сестру красноречивым взглядом.          
               В шестнадцать Арина перестала полнеть, но лишний вес начал мигрировать по её телу и женственно округлять фигуру. Как бы она ни старалась выглядеть грубо и мужиковато, сквозь Лёшкины рубашки проступала пышная грудь, а широкие джинсы очень аппетитно обтягивали округлые бёдра.          
               — Ариш, может, в следующем году всё-таки пойдёшь в художку? Для поступления пригодится.          
               — Кто ж меня сейчас возьмёт? Набор я просрала ещё в десять лет.          
               — Арина. — Полина по привычке одёрнула дочку, но уже не надеялась, что та перестанет изъясняться как портовый грузчик.          
               — Я вообще не хочу поступать ни на что, связанное с творчеством. Начнут учить, тыкать носом. Хрен с два! Пойду в сад сборщиком или на обрезку. Там всегда рук не хватает.          
               Полина промолчала. Время уговорить Арину ещё есть, а вот с Вероничкой нужно поторопиться.          
               — Теперь даже не нужно уезжать из Славянска. У нас открылся филиал педагогического института. — Она посмотрела на Веронику. — Это если ты в техникум не хочешь или в ПУ.          
               — Я вообще-то жду от Димки предложения.          
               У Оли сверкнули глаза.          
               — Предложения?          
               Вероника коротко кивнула и опустила взгляд.          
               — Мне кажется, он скоро позовёт меня замуж.          
               Арина хмыкнула, а Оля тут же кинулась обнимать сестру.          
               — Вероничка, я так за тебя рада!          
               От крика Настя заёрзала и приоткрыла глаза, широко зевнув, недовольно пробормотала:          
               — Уже утро?          
               Полина уложила её голову на колени и погладила по рогаликам из бумажек.          
               — Спи, спи. Ночь ещё.          
               Полина присмотрелась к старшей дочери, та выглядела озабоченной, а в последнее время какой-то пугливой. До сегодняшнего вечера в странном поведении Веронички она обвиняла Диму, может, поссорились, всякое бывает между влюбленными. Но, как оказалось, парень тут ни при чём. Дочку тревожило что-то другое.          
               Арина доела последний кусок шарлотки, откинулась на подушки и громко рыгнула, даже не прикрыв ладонью рот. Все одновременно наградили её осуждающими взглядами. Оля собрала тарелки и переставила на подоконник. Полина наблюдала за ней с восхищением и гордостью. Такая она складно-ладная, хорошенькая и при этом не воображуля. К сожалению, красота часто идет в комплекте с гордыней, но Оля не подцепила вирус зазнайства, хотя цену себе знала. Конечно, видела, что её младшая сестра не душа компании, волновалась и везде брала её с собой.          
               Полина погладила спящую Настю по плечу, задумчиво улыбнулась. Детство покидало её голенастое, непропорциональное тело, с каждым днём в ней оставалось всё меньше ребёнка. Черты лица потеряли мягкость и округлость, ноги и руки вытянулись, нос заострился. Она ещё не перешла черту, как Оля, но была на пути к ней. Что-то такое среднее, переходное, как утёнок, у которого вылез пух, а перья ещё не отросли.          
               Как же изменились дочки! А были такими милыми малышками.          
               Полина вздохнула и инстинктивно приложила ладонь к животу. Она лишила себя возможности снова стать мамой. После смерти новорождённого Сергея и подумать не могла о том, чтобы опять забеременеть. Но тогда она не знала, что пожалеет. А теперь всё чаще возвращалась к мысли, что совершила непоправимое. Миша хотел ребёнка и сильно переживал, что больше у них не получается. Целовал её в живот, вспоминал, как наливалась молоком её грудь, и выпячивался пупок. Как ни странно, ему очень нравились беременные метаморфозы её тела.          
               Неприятная мысль клюнула в лоб. А вдруг он не охранником устроился? А нашёл себе непустоцветную женщину? Полина резко села, мотнула головой. Год назад она практически уверилась, что у него появилась любовница. Миша явно что-то от неё скрывал, неожиданно начал общаться с Матаниным мужем, ходил задумчивый и озабоченный. Она тогда еле пережила эти несколько месяцев, но потом вроде вернулся прежний смешливый Мишка, любитель странных шуток-самосмеек.          
               Оля встревоженно заглянуло в лицо:          
               — Мам, всё в порядке?          
               — Да, да. Задумалась просто. — Полина погладила Олю по щеке. — Время так быстро идёт. Вероничка выйдет замуж, потом Ариша…          
               — Чего это я замуж выйду? Делать мне там нечего. Домострой какой-то.          
               Арина нарочно провоцировала на споры, с двенадцати лет постоянно говорила, что ненавидит детей и никогда не пойдёт в загс. К этому так привыкли, что с ней не спорили, хотя Полина считала, что она перерастет период бунтарства и, конечно же, заведёт семью.          
               Вероничка придвинулась ближе и положила голову Полине на плечо.          
               — Мам, расскажи ещё раз про вас с папой?          
               — Я же рассказывала.          
               — Давно. Я не помню подробностей.          
               Оля заинтересовалась.          
               — А я не знаю. Нам с Настей не рассказывала, мы раньше считались маленькими.          
               Полина замялась. Некоторые детали собственной биографии смущали, ей бы не хотелось, чтобы дочки так рано повзрослели. Время сейчас другое, пусть сначала получат хорошее образование. А потом можно и замуж. Один раз и на всю жизнь.          
               Она оглядела ожидающие лица дочек и начала:          
               — Я без ума влюбилась в вашего папу ещё до того, как он ушёл в армию. Тогда мне было четырнадцать — мелочь пузатая. Он в мою сторону не смотрел. Но я ждала его. Сама себе слово дала. Наши родители общались, папа мой работал под началом деда Вити, а мама на пчелином хозяйстве у деда Стёпы. Но они не знали, что у меня всё серьёзно, хотя я маме сразу призналась: люблю Антонова и буду его женой. Когда Миша вернулся из армии, все девчонки в округе засуетились — видный жених, ещё и дом строил. Кстати «Сад-Гигант» помогал с закупкой материалов, у нас таких денег не водилось. Пошла я, значит, на танцы. Это был июль. Мне только шестнадцать стукнуло. Мишке — на четыре года больше. Я сама его пригласила. Это сейчас нормально, даже современно, а раньше не принято было девушке самой активничать. А после танцев, по дороге домой, я его догнала и сказала, что люблю.          
               Полина приостановилась, насладилась ошарашенным видом дочерей. Даже Настя проснулась, не встала, но смотрела на неё совершенно не сонными изумлёнными глазами.          
               — Ого. Смелая ты, мам.          
               — Скорее, сумасшедшая. Влюблённая и сумасшедшая.          
               — А дальше, что? — поторопила Оля.          
               — Что-что? Миша промолчал. Я ревела три ночи. Обычно летом помогала маме на пасеке, но в тот год попросилась в сад к Мише. Ох, мама меня ругала. Сказала, что гордости у меня нет. Нельзя быть такой навязчивой. А я не могла без него. Хотя бы видеть, слышать его голос. В августе мы вместе собирали сливы, в сентябре — яблоки, потом на фасовке и на обрезке постоянно были рядом. Он сначала поглядывал в мою сторону, потом мы начали общаться, потом он мои вёдра носил, а я смеялась над его шутками. Знаете, как это важно, когда не только тепло и уютно, но и смешно с любимым?          
               — А потом?          
               — Потом мы поженились.          
               — Всё?          
               — Всё, — усмехнулась Полина. — Я до сих пор люблю вашего папу больше всех на свете.          
               Арина хитро сощурилась.          
               — Мам, Лёшка в августе родился, а замуж ты вышла в марте.          
               Полина немного смутилась.          
               — Ты уже взрослая девочка, наверняка понимаешь, что происходит между мужчиной и женщиной. Твой папа не первый встречный и не абы кто. Да, под венец я пошла не невинной, но первым мужчиной был он. Свадьбу сыграли во дворе Большого дома. Подарков надарили! Шкаф, перину, посуду, до сих пор тарелки из того набора стоят в серванте. Сначала было тяжело: Лёшка был маленький, дом ещё не достроили. Первое время жили у свёкров, потом переехали сюда. Вероничка, наверное, помнит, как обитали в одной комнате — в зале, спали на матрасе на полу, готовили на электрической печке там же, а в остальных комнатах шёл ремонт. Штукатурили, красили.          
               — Помню. Стены были белые, без обоев, с трафаретным рисунком цветов.          
               — Да, обоев не было. Долго жили как на стройке. — Она поймала взгляд Арины. — Одно время даже простенькой люстры не болталось, на потолке висела голая лампочка, а когда Ариша родилась, второй этаж закончили. А когда Настя появилась, уже и террасу достроили.          
               — Мам, а больно рожать? — Настя приподнялась на локте, смотрела прямо и взволнованно.          
               — Боль… её можно вытерпеть. И это такое счастье. — Полина обняла за плечи ближайших дочек. — Любую боль за такое счастье можно вынести.          
               Арина хмыкнула.          
               — Это ты специально говоришь, чтобы мы не труханули раньше времени. А то мы не видели, как наши кошки котятся. Будто их кишками наружу выворачивает. Повезло Ольке, рожать не придётся.          
               — Ариш, как ты можешь так говорить. Повезло! Какое уж тут везение.          
               — Ну, ты, Арина, ляпнула, — покачала головой Вероничка.          
               Полина не считала это везением, скорее, самой настоящей трагедией и винила, конечно же, себя. Это случилось под Новый год. Оля пожаловалась на боль в животе, Полина дала ей таблетку и отправила полежать. Но боль не прошла, только немного утихла. Несколько дней Оля выглядела вялой и бледной. А двадцатого декабря потеряла сознание. На скорой её отвезли в Краснодар, в тот же день прооперировали. Жизнь спасли, но за спасение пришлось дорого заплатить. Во время операции пришлось удалить матку. Позже, восстанавливая события того месяца, нашли отправную точку трагедии. На репетиции во время выполнения одного из элементов Оля получила в живот удар ногой. Она отдышалась и продолжила танцевать. Дома никому не пожаловалась и ходила в школу, хотя чувствовала себя с каждым днём всё хуже.          
               В стационаре Оля пролежала три недели. Все эти дни Полина провела с ней, спала на стуле или на диванчике в фойе. Сопровождающему не выделялась отдельная кровать. Казалось, Оля и не поняла, что случилось и чем это обернётся в будущем, она больше переживала из-за шрама на животе и пропущенного новогоднего выступления в ДК. А Полина ревела. Уходила в сад или к реке и ревела. Она винила себя в том, что сразу не обратилась в больницу, думала, просто у дочки так болезненно устанавливается цикл. А ещё её неотступно мучила мысль о том, что это её кара за то, что она после родов Сережи перевязала трубы. В Бога она не верила, раньше не верила, теперь же боялась, что он её наказал и за неверие, и за поступок.          
               Она не могла обсудить свои страхи с Мишей, мучилась в одиночестве и казнила себя. Один раз проговорилась свекрови и до сих пор об этом жалела. Свекровь её не осудила, обняла и понимающе сказала: «Шесть детей вам вполне достаточно».          
               Болтали ещё около часа. Настя и Оля крепко уснули в родительской кровати, Арина нашла в себе силы переползти в соседнюю комнату. Вероника собрала грязную посуду на деревянную столешницу и пошла на кухню. Полина спускалась следом и несла остывший чайник. На лестнице Вероника остановилась, и Полина едва не врезалась в её спину.          
               — Что-то случилось?          
               Вероника бросила взгляд через плечо и снова отвернулась. Спросила, глядя перед собой:          
               — Мам, а мужчина почувствует, первый он у девушки или нет?          
               — Почувствовать не может. Это, скорее, видно по поведению, и обычно бывает кровь.          
               — Но не всегда?          
               — Не всегда.          
               Больше ничего не добавив, Вероничка спустилась на первый этаж и сразу повернула к кухне. Полина проводила её растерянным взглядом. Что ж, кажется, брак с Димой уже дело решенное, и, видимо, они давно вышли за рамки поцелуев. Ей Дима нравился, а вот Лёшке — нет. Он даже в письме попросил, чтобы приглядывали за Вероничкой и не выдавали замуж, пока он в армии.          
               Когда утром Полина уходила на работу, все ещё спали. Миша уже вернулся и расположился в зале. Обычно после ночной смены он спал до обеда, а потом ехал в тракторный парк. Вечером ложился раньше обычного, чтобы выспаться перед следующим рабочим днём.          
               Уже четыре года Полина работала в питомнике. После губительных заморозков в конце девяносто третьего и в начале девяносто четвёртого «Сад-Гигант» не только перешел на интенсивные сады, но и сменил сортовой состав. В прошлом остались яблони семейства синапов и «Розмарин белый», появились сорта зарубежной селекции: «Гала», «Фуджи», «Голдэн». Сначала саженцы закупали в Югославии и Молдавии, но больше всего в Италии, оттуда даже приезжали специалисты, чтобы делиться опытом. В «Саде-Гиганте» катастрофически не хватало саженцев, поэтому решили увеличить площади собственных питомников. Когда набирали работников, Полина вызвалась не раздумывая, ей очень хотелось поучаствовать в возрождении сада и увидеть настоящих итальянцев.          
               Переход на интенсивную систему посадки и новые сорта дал результат. Молодые яблоньки начали плодоносить уже на третий год, пришлось даже реконструировать фруктохранилища под новые объёмы урожая. Полина не ушла из питомника, прижилась там, как зарубежные привои в маточниках. Ей нравилось прививать новые сорта и наблюдать, как они растут.          
               Вероника больше не подходила с неудобными вопросами, но Полина приглядывала за ней, как и советовал Лёшка. В конце ноября расслабилась и перестала ждать подвоха, но однажды пришла домой и застала дочек в истерике. Не плакала только Арина, но и у той глаза выглядели воспалёнными.          
               Полина бросила сумку на пол и не разуваясь вбежала в комнату:          
               — Господи, что случилось? Лёшка? Что с Лёшкой?          
               Оля протяжно всхлипнула:          
               — Ему не хватило места на двери!          
               — Кому? Какой двери?          
               — Джеку не хватило места. Он замёрз насмерть в ледяной воде, — пояснила Арина и указала рукой на телевизор.          
               По чёрному экрану под душераздирающую песню медленно скользили титры.          
               — Фильм? — Она оглядела комнату и нашла взглядом присмиревшего Тихона. — Что за жуткий фильм ты им включил? Ревут всей семьёй. Напугали меня до инфаркта.          
               — «Титаник». Между прочим, снял тот же режиссёр, что и «Терминатора».          
               — Да? Настя после него месяц ночами вскакивала. Что там? Спрут? Акула гигантская?          
               — Мам, ты чё? Титаник — это же корабль, который затонул.          
               — Чтобы я больше об этом фильме не слышала. Устроили коллективный потоп.          
               Но не слышать о «Титанике» не получилось. Леонардо ди Каприо проник в их дом и сначала поселился на футболках, а потом захватил обложки тетрадей и дневников. Заглавная песня постоянно играла из комнаты Оли и Насти, они пели её перед зеркалом дуэтом. Правда, английским владели плохо и пели, как слышали, коверкая слова. Однажды Полина поймала себя на том, что тоже напевает прилипчивый мотив «Май харт вил гоу он…»          
               При ней «Титаник» больше не включали, но Полина могла бы поспорить, что смотрели. И не один раз. Очень уж ловко перебрасывались фразами из фильма, знали наизусть диалоги и разыгрывали их по ролям. Настя загорелась идеей высчитать, можно ли было спасти Джека и поместился ли бы он на той злополучной двери рядом с Роуз? Она всегда остро переживала несправедливость и плохие концовки мультфильмов, сказок и книг. Придумывала альтернативные финалы, где добро обязательно побеждало, а зло уползало в небытие, поверженное и пристыженное. Так она поженила русалочку и принца, спасла Бима и не позволила сгореть в камине оловянному солдатику и его танцовщице. В её мире всё всегда заканчивалось хорошо.          
               Даже в письме Филиппу она написала про дверь из «Титаника» и спросила его мнения. Ответ получила спустя две недели утром, но конверт при всех не открыла, спрятала и ждала до вечера.          
               Вся семья уселась перед телевизором в зале, кто-то на диване, кто-то прямо на полу. На «Поле-чудес» отправилась Нина Каратаева — упаковщица с первого отделения. Оригинальный кроссворд придумывали чуть ли не всем «Садом-Гигантом», и, когда он прошёл отбор, собирали её в поездку тщательно и долго: надавали яблок, банок с закатками, книгу, посвященную Славянску-на-Кубани, и отрепетировали песню. Теперь затаились перед экраном в предвкушении зрелища. Но Насти среди ожидающих не было.          
               Полина нашла её на веранде, укутанную в «семейное выходное пальто», больше похожее на шинель. Оно висело в прихожей на ближайшем к двери крючке, когда-то принадлежало дедушке Вите. Теперь его надевали все, если ненадолго выходили во двор: покормить котов, насыпать зерна курам, забрать газеты из почтового ящика. Настя сидела на кресле, поджав ноги, в одной руке держала письмо, другой стягивала широкий воротник. Воздух острил и казался студёным. Шуршащая прелость осени сменилась слюдяным налётом и оглушающей тишиной.          
               Полина застегнула накинутую впопыхах куртку и накинула капюшон.          
               — Ты чего тут одна? Дубарь такой, а ты без шапки.          
               — Филипп тоже сказал, что Джек мог поместиться. Я ему в письме зарисовала, как на стоп-кадре было.          
               — Ну, поместился бы, допустим. — Полина прошла на террасу и встала напротив Насти. — Но дверь двоих бы не выдержала. Утонули бы оба.          
               Настя замотала головой.          
               — Тогда нужно было по очереди лежать. А Роуз просто позволила ему умереть. Это… это несправедливо. Он такой хороший… был. Несправедливо. Нечестно! — почти выкрикнула Настя. — Лучше бы жених её утонул. Злой и мерзкий человечишка.          
               Полина погладила Настю по голове, опустила взгляд на её замёрзшую дрожащую руку.          
               — Зябко, кажется, снег срывается… — помолчала несколько секунд и сказала, убеждая больше себя, чем дочку: — Мне кажется, существует карма. Ему ещё прилетит по макушке бумеранг.          
               — Кому?          
               — Этому мерзкому человечишке.          
               — В фильме не прилетел.          
               — Может, это за кадром осталось. Я уверена, что всё плохое догоняет своего создателя.          
               Настя спрятала письмо под пальто и встала.          
               — А почему тогда хорошее не догоняет? Почему плохое возвращается, а хорошее нет?          
               Полина растерялась, не нашлась с ответом, Настя ушла в дом, оставив её в раздрае и в раздумьях. А ведь правда, почему плохое случается с хорошими людьми? Слишком взрослая для Насти мысль и слишком неприятная. Полине не хотелось об этом думать, получалось несправедливо и больно.          
               Почему погибли её родители? За что, вот так, двое в один день? Почему неисправный газовый баллон достался именно им? Вспоминая подробности несчастного случая, Полина приходила к выводу, что она тоже предпочла бы умереть с Мишей в один день. Её сёстры противились посадке яблонь, не верили в волшебство и не умели вдыхать воспоминания. Но Полина настояла, и спустя полгода после похорон в Живом саду появились два деревца.          
               Почему Лёхач погиб? Он же был хороший? Или только для них? Для Кати точно не хороший. Бросил её и уехал. А сколько таких Кать у него было? С их точки зрения, он тот ещё гад. Как взвешивается эта самая хорошесть, на каких весах? Получается, она относительна? Относительно кого-то. А бывает абсолютная хорошесть? Существуют же такие правильные во все времена понятия, как щедрость, преданность, доброта. Они же абсолютные. А как быть со справедливостью? Она, выходит, относительная и двусторонняя, и ты просто выбираешь, чью сторону поддерживаешь и чья правда тебе ближе.          
               Колкая снежинка опустилась на кончик носа. Полина вздрогнула и часто заморгала. Она и не заметила, что пошёл снег. Первый снег. Тихий и боязливый. Разглядывала мелкие снежинки, мерцающие в свете окон, пока не закончилась передача «Поле чудес».          
               Уложив детей спать, она приступила к привычному обходу дома. Передвигаясь из комнаты в комнату, собирала вещи и выравнивала пляшущую мебель, перекинула через предплечье кофту, колготки, непарный носок, забытое влажное полотенце. Отнесла два стакана воды в спальню Веронички и Арины. Они всегда ночью просили пить. Приоткрыла двери в комнату младших дочек, разбавляя темноту. Настя боялась спать с плотно закрытой дверью. В спальне Тихона задержалась. С тех пор как там стал жить Виталик, исчез кавардак, появились новые игрушки, а стены украсились картинами из собранных пазлов.          
               Полина села на край кровати и погладила влажные волосы Виталика. Во сне он всегда сильно потел, сырела даже простыня, но он не мог спать, не укрывшись. Прятался под одеялом, как в норке. Однажды после стирки одеяло не успело просохнуть, и у Виталика случилась натуральная истерика. К вещам Виталик привязывался ещё больше, чем к людям.          
               Когда Полина поправила задравшуюся до лопаток пижаму, Виталик всхрапнул и перевернулся на спину. Днём к себе не подпускал, только ночью позволял проявить нежность и обнять. От мысли о том, что Костя вернётся и заберёт сына, Полину бросало в дрожь. Пусть лучше дальше зарабатывает в Москве свои миллионы и не звонит.          
               Может, Виталик и есть её прощение, её бумеранг? Она потеряла Серёжу и не может иметь детей, но судьба подарила ей сына. А что хорошо для его родителей уже неважно. Пусть она будет относительно хорошей, но абсолютно счастливой.
Кукла Маша, кукла Даша,
Просто дети стали старше,
Просто-просто все мы подросли.
Группа «Иванушки-International»
1997 год
Из-за июльской духоты окно в комнату распахнули настежь, кружевной тюль едва шевелился, словно залетевшее на огонёк ленивое привидение. В спальне было многолюдно. На расправленной двуспальной кровати собралась девчоночья компания в пижамах и самодельных бумажных папильотках.
Полина переводила взгляд с одной дочери на другую, иногда засматривалась и теряла нить беседы. Смеялась и переспрашивала, а потом снова уплывала мыслями в прошлое, а иногда и в будущее.
Такие посиделки они устраивали, когда Миша уходил в ночную смену. Несколько месяцев назад он взял подработку охранником и теперь два раза в неделю делал вид, что не спит то на первом, то на втором отделении.
Они насушили сухариков с чесноком, заварили чай и испекли шарлотку. Угощения расставили на столешнице от старого детского столика. Как на подносе, Полина доставила его в спальню и уложила столик прямо на кровать поверх одеяла. Дочки устроились вокруг импровизированного стола, угощались и неспешно беседовали. Первыми обычно засыпали младшие. Вот и сейчас, чаепитие ещё не закончилось, а Настя уже посапывала, уложив голову на колени Оле.
— Мам, давай завтра пастилы наделаем, пока абрикосы не отошли, — предложила Вероничка.
— Давай. По нашему фирменному антоновскому рецепту. — Полина усмехнулась. Их фирменный рецепт заключался в том, что они использовали только абрикосы и сушили с помощью солнца.
Вероника потянулась за сухариками, но Арина небольно шлёпнула её по руке.
— Куда ты на ночь столько жрёшь? Дима твой, придурок, только за внешность тебя и любит. Раскабанеешь, сразу бросит.
— Кто бы говорил, — откликнулась Вероника и окинула сестру красноречивым взглядом.
В шестнадцать Арина перестала полнеть, но лишний вес начал мигрировать по её телу и женственно округлять фигуру. Как бы она ни старалась выглядеть грубо и мужиковато, сквозь Лёшкины рубашки проступала пышная грудь, а широкие джинсы очень аппетитно обтягивали округлые бёдра.
— Ариш, может, в следующем году всё-таки пойдёшь в художку? Для поступления пригодится.
— Кто ж меня сейчас возьмёт? Набор я просрала ещё в десять лет.
— Арина. — Полина по привычке одёрнула дочку, но уже не надеялась, что та перестанет изъясняться как портовый грузчик.
— Я вообще не хочу поступать ни на что, связанное с творчеством. Начнут учить, тыкать носом. Хрен с два! Пойду в сад сборщиком или на обрезку. Там всегда рук не хватает.
Полина промолчала. Время уговорить Арину ещё есть, а вот с Вероничкой нужно поторопиться.
— Теперь даже не нужно уезжать из Славянска. У нас открылся филиал педагогического института. — Она посмотрела на Веронику. — Это если ты в техникум не хочешь или в ПУ.
— Я вообще-то жду от Димки предложения.
У Оли сверкнули глаза.
— Предложения?
Вероника коротко кивнула и опустила взгляд.
— Мне кажется, он скоро позовёт меня замуж.
Арина хмыкнула, а Оля тут же кинулась обнимать сестру.
— Вероничка, я так за тебя рада!
От крика Настя заёрзала и приоткрыла глаза, широко зевнув, недовольно пробормотала:
— Уже утро?
Полина уложила её голову на колени и погладила по рогаликам из бумажек.
— Спи, спи. Ночь ещё.
Полина присмотрелась к старшей дочери, та выглядела озабоченной, а в последнее время какой-то пугливой. До сегодняшнего вечера в странном поведении Веронички она обвиняла Диму, может, поссорились, всякое бывает между влюбленными. Но, как оказалось, парень тут ни при чём. Дочку тревожило что-то другое.
Арина доела последний кусок шарлотки, откинулась на подушки и громко рыгнула, даже не прикрыв ладонью рот. Все одновременно наградили её осуждающими взглядами. Оля собрала тарелки и переставила на подоконник. Полина наблюдала за ней с восхищением и гордостью. Такая она складно-ладная, хорошенькая и при этом не воображуля. К сожалению, красота часто идет в комплекте с гордыней, но Оля не подцепила вирус зазнайства, хотя цену себе знала. Конечно, видела, что её младшая сестра не душа компании, волновалась и везде брала её с собой.
Полина погладила спящую Настю по плечу, задумчиво улыбнулась. Детство покидало её голенастое, непропорциональное тело, с каждым днём в ней оставалось всё меньше ребёнка. Черты лица потеряли мягкость и округлость, ноги и руки вытянулись, нос заострился. Она ещё не перешла черту, как Оля, но была на пути к ней. Что-то такое среднее, переходное, как утёнок, у которого вылез пух, а перья ещё не отросли.
Как же изменились дочки! А были такими милыми малышками.
Полина вздохнула и инстинктивно приложила ладонь к животу. Она лишила себя возможности снова стать мамой. После смерти новорождённого Сергея и подумать не могла о том, чтобы опять забеременеть. Но тогда она не знала, что пожалеет. А теперь всё чаще возвращалась к мысли, что совершила непоправимое. Миша хотел ребёнка и сильно переживал, что больше у них не получается. Целовал её в живот, вспоминал, как наливалась молоком её грудь, и выпячивался пупок. Как ни странно, ему очень нравились беременные метаморфозы её тела.
Неприятная мысль клюнула в лоб. А вдруг он не охранником устроился? А нашёл себе непустоцветную женщину? Полина резко села, мотнула головой. Год назад она практически уверилась, что у него появилась любовница. Миша явно что-то от неё скрывал, неожиданно начал общаться с Матаниным мужем, ходил задумчивый и озабоченный. Она тогда еле пережила эти несколько месяцев, но потом вроде вернулся прежний смешливый Мишка, любитель странных шуток-самосмеек.
Оля встревоженно заглянуло в лицо:
— Мам, всё в порядке?
— Да, да. Задумалась просто. — Полина погладила Олю по щеке. — Время так быстро идёт. Вероничка выйдет замуж, потом Ариша…
— Чего это я замуж выйду? Делать мне там нечего. Домострой какой-то.
Арина нарочно провоцировала на споры, с двенадцати лет постоянно говорила, что ненавидит детей и никогда не пойдёт в загс. К этому так привыкли, что с ней не спорили, хотя Полина считала, что она перерастет период бунтарства и, конечно же, заведёт семью.
Вероничка придвинулась ближе и положила голову Полине на плечо.
— Мам, расскажи ещё раз про вас с папой?
— Я же рассказывала.
— Давно. Я не помню подробностей.
Оля заинтересовалась.
— А я не знаю. Нам с Настей не рассказывала, мы раньше считались маленькими.
Полина замялась. Некоторые детали собственной биографии смущали, ей бы не хотелось, чтобы дочки так рано повзрослели. Время сейчас другое, пусть сначала получат хорошее образование. А потом можно и замуж. Один раз и на всю жизнь.
Она оглядела ожидающие лица дочек и начала:
— Я без ума влюбилась в вашего папу ещё до того, как он ушёл в армию. Тогда мне было четырнадцать — мелочь пузатая. Он в мою сторону не смотрел. Но я ждала его. Сама себе слово дала. Наши родители общались, папа мой работал под началом деда Вити, а мама на пчелином хозяйстве у деда Стёпы. Но они не знали, что у меня всё серьёзно, хотя я маме сразу призналась: люблю Антонова и буду его женой. Когда Миша вернулся из армии, все девчонки в округе засуетились — видный жених, ещё и дом строил. Кстати «Сад-Гигант» помогал с закупкой материалов, у нас таких денег не водилось. Пошла я, значит, на танцы. Это был июль. Мне только шестнадцать стукнуло. Мишке — на четыре года больше. Я сама его пригласила. Это сейчас нормально, даже современно, а раньше не принято было девушке самой активничать. А после танцев, по дороге домой, я его догнала и сказала, что люблю.
Полина приостановилась, насладилась ошарашенным видом дочерей. Даже Настя проснулась, не встала, но смотрела на неё совершенно не сонными изумлёнными глазами.
— Ого. Смелая ты, мам.
— Скорее, сумасшедшая. Влюблённая и сумасшедшая.
— А дальше, что? — поторопила Оля.
— Что-что? Миша промолчал. Я ревела три ночи. Обычно летом помогала маме на пасеке, но в тот год попросилась в сад к Мише. Ох, мама меня ругала. Сказала, что гордости у меня нет. Нельзя быть такой навязчивой. А я не могла без него. Хотя бы видеть, слышать его голос. В августе мы вместе собирали сливы, в сентябре — яблоки, потом на фасовке и на обрезке постоянно были рядом. Он сначала поглядывал в мою сторону, потом мы начали общаться, потом он мои вёдра носил, а я смеялась над его шутками. Знаете, как это важно, когда не только тепло и уютно, но и смешно с любимым?
— А потом?
— Потом мы поженились.
— Всё?
— Всё, — усмехнулась Полина. — Я до сих пор люблю вашего папу больше всех на свете.
Арина хитро сощурилась.
— Мам, Лёшка в августе родился, а замуж ты вышла в марте.
Полина немного смутилась.
— Ты уже взрослая девочка, наверняка понимаешь, что происходит между мужчиной и женщиной. Твой папа не первый встречный и не абы кто. Да, под венец я пошла не невинной, но первым мужчиной был он. Свадьбу сыграли во дворе Большого дома. Подарков надарили! Шкаф, перину, посуду, до сих пор тарелки из того набора стоят в серванте. Сначала было тяжело: Лёшка был маленький, дом ещё не достроили. Первое время жили у свёкров, потом переехали сюда. Вероничка, наверное, помнит, как обитали в одной комнате — в зале, спали на матрасе на полу, готовили на электрической печке там же, а в остальных комнатах шёл ремонт. Штукатурили, красили.
— Помню. Стены были белые, без обоев, с трафаретным рисунком цветов.
— Да, обоев не было. Долго жили как на стройке. — Она поймала взгляд Арины. — Одно время даже простенькой люстры не болталось, на потолке висела голая лампочка, а когда Ариша родилась, второй этаж закончили. А когда Настя появилась, уже и террасу достроили.
— Мам, а больно рожать? — Настя приподнялась на локте, смотрела прямо и взволнованно.
— Боль… её можно вытерпеть. И это такое счастье. — Полина обняла за плечи ближайших дочек. — Любую боль за такое счастье можно вынести.
Арина хмыкнула.
— Это ты специально говоришь, чтобы мы не труханули раньше времени. А то мы не видели, как наши кошки котятся. Будто их кишками наружу выворачивает. Повезло Ольке, рожать не придётся.
— Ариш, как ты можешь так говорить. Повезло! Какое уж тут везение.
— Ну, ты, Арина, ляпнула, — покачала головой Вероничка.
Полина не считала это везением, скорее, самой настоящей трагедией и винила, конечно же, себя. Это случилось под Новый год. Оля пожаловалась на боль в животе, Полина дала ей таблетку и отправила полежать. Но боль не прошла, только немного утихла. Несколько дней Оля выглядела вялой и бледной. А двадцатого декабря потеряла сознание. На скорой её отвезли в Краснодар, в тот же день прооперировали. Жизнь спасли, но за спасение пришлось дорого заплатить. Во время операции пришлось удалить матку. Позже, восстанавливая события того месяца, нашли отправную точку трагедии. На репетиции во время выполнения одного из элементов Оля получила в живот удар ногой. Она отдышалась и продолжила танцевать. Дома никому не пожаловалась и ходила в школу, хотя чувствовала себя с каждым днём всё хуже.
В стационаре Оля пролежала три недели. Все эти дни Полина провела с ней, спала на стуле или на диванчике в фойе. Сопровождающему не выделялась отдельная кровать. Казалось, Оля и не поняла, что случилось и чем это обернётся в будущем, она больше переживала из-за шрама на животе и пропущенного новогоднего выступления в ДК. А Полина ревела. Уходила в сад или к реке и ревела. Она винила себя в том, что сразу не обратилась в больницу, думала, просто у дочки так болезненно устанавливается цикл. А ещё её неотступно мучила мысль о том, что это её кара за то, что она после родов Сережи перевязала трубы. В Бога она не верила, раньше не верила, теперь же боялась, что он её наказал и за неверие, и за поступок.
Она не могла обсудить свои страхи с Мишей, мучилась в одиночестве и казнила себя. Один раз проговорилась свекрови и до сих пор об этом жалела. Свекровь её не осудила, обняла и понимающе сказала: «Шесть детей вам вполне достаточно».
Болтали ещё около часа. Настя и Оля крепко уснули в родительской кровати, Арина нашла в себе силы переползти в соседнюю комнату. Вероника собрала грязную посуду на деревянную столешницу и пошла на кухню. Полина спускалась следом и несла остывший чайник. На лестнице Вероника остановилась, и Полина едва не врезалась в её спину.
— Что-то случилось?
Вероника бросила взгляд через плечо и снова отвернулась. Спросила, глядя перед собой:
— Мам, а мужчина почувствует, первый он у девушки или нет?
— Почувствовать не может. Это, скорее, видно по поведению, и обычно бывает кровь.
— Но не всегда?
— Не всегда.
Больше ничего не добавив, Вероничка спустилась на первый этаж и сразу повернула к кухне. Полина проводила её растерянным взглядом. Что ж, кажется, брак с Димой уже дело решенное, и, видимо, они давно вышли за рамки поцелуев. Ей Дима нравился, а вот Лёшке — нет. Он даже в письме попросил, чтобы приглядывали за Вероничкой и не выдавали замуж, пока он в армии.
Когда утром Полина уходила на работу, все ещё спали. Миша уже вернулся и расположился в зале. Обычно после ночной смены он спал до обеда, а потом ехал в тракторный парк. Вечером ложился раньше обычного, чтобы выспаться перед следующим рабочим днём.
Уже четыре года Полина работала в питомнике. После губительных заморозков в конце девяносто третьего и в начале девяносто четвёртого «Сад-Гигант» не только перешел на интенсивные сады, но и сменил сортовой состав. В прошлом остались яблони семейства синапов и «Розмарин белый», появились сорта зарубежной селекции: «Гала», «Фуджи», «Голдэн». Сначала саженцы закупали в Югославии и Молдавии, но больше всего в Италии, оттуда даже приезжали специалисты, чтобы делиться опытом. В «Саде-Гиганте» катастрофически не хватало саженцев, поэтому решили увеличить площади собственных питомников. Когда набирали работников, Полина вызвалась не раздумывая, ей очень хотелось поучаствовать в возрождении сада и увидеть настоящих итальянцев.
Переход на интенсивную систему посадки и новые сорта дал результат. Молодые яблоньки начали плодоносить уже на третий год, пришлось даже реконструировать фруктохранилища под новые объёмы урожая. Полина не ушла из питомника, прижилась там, как зарубежные привои в маточниках. Ей нравилось прививать новые сорта и наблюдать, как они растут.
Вероника больше не подходила с неудобными вопросами, но Полина приглядывала за ней, как и советовал Лёшка. В конце ноября расслабилась и перестала ждать подвоха, но однажды пришла домой и застала дочек в истерике. Не плакала только Арина, но и у той глаза выглядели воспалёнными.
Полина бросила сумку на пол и не разуваясь вбежала в комнату:
— Господи, что случилось? Лёшка? Что с Лёшкой?
Оля протяжно всхлипнула:
— Ему не хватило места на двери!
— Кому? Какой двери?
— Джеку не хватило места. Он замёрз насмерть в ледяной воде, — пояснила Арина и указала рукой на телевизор.
По чёрному экрану под душераздирающую песню медленно скользили титры.
— Фильм? — Она оглядела комнату и нашла взглядом присмиревшего Тихона. — Что за жуткий фильм ты им включил? Ревут всей семьёй. Напугали меня до инфаркта.
— «Титаник». Между прочим, снял тот же режиссёр, что и «Терминатора».
— Да? Настя после него месяц ночами вскакивала. Что там? Спрут? Акула гигантская?
— Мам, ты чё? Титаник — это же корабль, который затонул.
— Чтобы я больше об этом фильме не слышала. Устроили коллективный потоп.
Но не слышать о «Титанике» не получилось. Леонардо ди Каприо проник в их дом и сначала поселился на футболках, а потом захватил обложки тетрадей и дневников. Заглавная песня постоянно играла из комнаты Оли и Насти, они пели её перед зеркалом дуэтом. Правда, английским владели плохо и пели, как слышали, коверкая слова. Однажды Полина поймала себя на том, что тоже напевает прилипчивый мотив «Май харт вил гоу он…»
При ней «Титаник» больше не включали, но Полина могла бы поспорить, что смотрели. И не один раз. Очень уж ловко перебрасывались фразами из фильма, знали наизусть диалоги и разыгрывали их по ролям. Настя загорелась идеей высчитать, можно ли было спасти Джека и поместился ли бы он на той злополучной двери рядом с Роуз? Она всегда остро переживала несправедливость и плохие концовки мультфильмов, сказок и книг. Придумывала альтернативные финалы, где добро обязательно побеждало, а зло уползало в небытие, поверженное и пристыженное. Так она поженила русалочку и принца, спасла Бима и не позволила сгореть в камине оловянному солдатику и его танцовщице. В её мире всё всегда заканчивалось хорошо.
Даже в письме Филиппу она написала про дверь из «Титаника» и спросила его мнения. Ответ получила спустя две недели утром, но конверт при всех не открыла, спрятала и ждала до вечера.
Вся семья уселась перед телевизором в зале, кто-то на диване, кто-то прямо на полу. На «Поле-чудес» отправилась Нина Каратаева — упаковщица с первого отделения. Оригинальный кроссворд придумывали чуть ли не всем «Садом-Гигантом», и, когда он прошёл отбор, собирали её в поездку тщательно и долго: надавали яблок, банок с закатками, книгу, посвященную Славянску-на-Кубани, и отрепетировали песню. Теперь затаились перед экраном в предвкушении зрелища. Но Насти среди ожидающих не было.
Полина нашла её на веранде, укутанную в «семейное выходное пальто», больше похожее на шинель. Оно висело в прихожей на ближайшем к двери крючке, когда-то принадлежало дедушке Вите. Теперь его надевали все, если ненадолго выходили во двор: покормить котов, насыпать зерна курам, забрать газеты из почтового ящика. Настя сидела на кресле, поджав ноги, в одной руке держала письмо, другой стягивала широкий воротник. Воздух острил и казался студёным. Шуршащая прелость осени сменилась слюдяным налётом и оглушающей тишиной.
Полина застегнула накинутую впопыхах куртку и накинула капюшон.
— Ты чего тут одна? Дубарь такой, а ты без шапки.
— Филипп тоже сказал, что Джек мог поместиться. Я ему в письме зарисовала, как на стоп-кадре было.
— Ну, поместился бы, допустим. — Полина прошла на террасу и встала напротив Насти. — Но дверь двоих бы не выдержала. Утонули бы оба.
Настя замотала головой.
— Тогда нужно было по очереди лежать. А Роуз просто позволила ему умереть. Это… это несправедливо. Он такой хороший… был. Несправедливо. Нечестно! — почти выкрикнула Настя. — Лучше бы жених её утонул. Злой и мерзкий человечишка.
Полина погладила Настю по голове, опустила взгляд на её замёрзшую дрожащую руку.
— Зябко, кажется, снег срывается… — помолчала несколько секунд и сказала, убеждая больше себя, чем дочку: — Мне кажется, существует карма. Ему ещё прилетит по макушке бумеранг.
— Кому?
— Этому мерзкому человечишке.
— В фильме не прилетел.
— Может, это за кадром осталось. Я уверена, что всё плохое догоняет своего создателя.
Настя спрятала письмо под пальто и встала.
— А почему тогда хорошее не догоняет? Почему плохое возвращается, а хорошее нет?
Полина растерялась, не нашлась с ответом, Настя ушла в дом, оставив её в раздрае и в раздумьях. А ведь правда, почему плохое случается с хорошими людьми? Слишком взрослая для Насти мысль и слишком неприятная. Полине не хотелось об этом думать, получалось несправедливо и больно.
Почему погибли её родители? За что, вот так, двое в один день? Почему неисправный газовый баллон достался именно им? Вспоминая подробности несчастного случая, Полина приходила к выводу, что она тоже предпочла бы умереть с Мишей в один день. Её сёстры противились посадке яблонь, не верили в волшебство и не умели вдыхать воспоминания. Но Полина настояла, и спустя полгода после похорон в Живом саду появились два деревца.
Почему Лёхач погиб? Он же был хороший? Или только для них? Для Кати точно не хороший. Бросил её и уехал. А сколько таких Кать у него было? С их точки зрения, он тот ещё гад. Как взвешивается эта самая хорошесть, на каких весах? Получается, она относительна? Относительно кого-то. А бывает абсолютная хорошесть? Существуют же такие правильные во все времена понятия, как щедрость, преданность, доброта. Они же абсолютные. А как быть со справедливостью? Она, выходит, относительная и двусторонняя, и ты просто выбираешь, чью сторону поддерживаешь и чья правда тебе ближе.
Колкая снежинка опустилась на кончик носа. Полина вздрогнула и часто заморгала. Она и не заметила, что пошёл снег. Первый снег. Тихий и боязливый. Разглядывала мелкие снежинки, мерцающие в свете окон, пока не закончилась передача «Поле чудес».
Уложив детей спать, она приступила к привычному обходу дома. Передвигаясь из комнаты в комнату, собирала вещи и выравнивала пляшущую мебель, перекинула через предплечье кофту, колготки, непарный носок, забытое влажное полотенце. Отнесла два стакана воды в спальню Веронички и Арины. Они всегда ночью просили пить. Приоткрыла двери в комнату младших дочек, разбавляя темноту. Настя боялась спать с плотно закрытой дверью. В спальне Тихона задержалась. С тех пор как там стал жить Виталик, исчез кавардак, появились новые игрушки, а стены украсились картинами из собранных пазлов.
Полина села на край кровати и погладила влажные волосы Виталика. Во сне он всегда сильно потел, сырела даже простыня, но он не мог спать, не укрывшись. Прятался под одеялом, как в норке. Однажды после стирки одеяло не успело просохнуть, и у Виталика случилась натуральная истерика. К вещам Виталик привязывался ещё больше, чем к людям.
Когда Полина поправила задравшуюся до лопаток пижаму, Виталик всхрапнул и перевернулся на спину. Днём к себе не подпускал, только ночью позволял проявить нежность и обнять. От мысли о том, что Костя вернётся и заберёт сына, Полину бросало в дрожь. Пусть лучше дальше зарабатывает в Москве свои миллионы и не звонит.
Может, Виталик и есть её прощение, её бумеранг? Она потеряла Серёжу и не может иметь детей, но судьба подарила ей сына. А что хорошо для его родителей уже неважно. Пусть она будет относительно хорошей, но абсолютно счастливой.

----------

Глава 9 Я — это ты, ты — это я

Лето прошло, и наступили холода.          
               Но всё равно мне нужна ты одна.          
               Вряд ли поймёт тот, кто не любит и не ждёт,          
               А за окном снег идёт, снег идёт, но…          
               Мурат Насыров          
               1999 год          
               Оказывается, новорожденные дети, пускающие пузыри, обладают характером. Видят нечётко, совсем не говорят, лежат неподвижной колбаской, но уже демонстрируют нрав. Хотя нрав был только у Демида, у Платона, скорее, ровное хорошее настроение. Вероника склонилась над кроваткой и улыбнулась. Двойняшки, но такие разные. Платон — маленький розовощекий пухляш с белесыми бровями и ресницами. Чуть тронешь пальцем, сразу появляется красное пятно. Лицо простое, открытое и незатейливое. Так и хочется его назвать колхозничком. Демид смуглый, чернобровый и спинка мохнатая, как у котёнка. Глазищи чёрные, а лицо интересное, иноземное. Натуральный черкес. И ни один из них не похож на своего отца.          
               Ей так хотелось затискать детей, но они крепко спали, и она разглядывала их малюсенькие носы и уши, похожие на розовые пельмешки. Ждала и ловила малейший намёк на пробуждение.          
               Имена сыновьям она придумала ещё в детстве, когда играла в куклы. Муж не спорил. Казалось, ему всё равно, назови она их хоть Совок и Тапок. Главное, у детей была его фамилия, и молодая семья поселилась отдельно от родителей. Это условие он поставил сразу, несмотря на то, что Антоновы предложили свободные комнаты в Большом доме. Вероника согласилась с супругом. Ей хотелось свить своё гнездо, быть единственной хозяйкой и завести собственные традиции. Теперь она Петрова, а не Антонова. Мужняя жена и молодая мама двойняшек. В роду Антоновых уже рождались двойни. У дяди Лёхача был брат, он родился слабеньким и не выжил, у прабабушки Клавы тоже была сестра-близнец. Она навсегда осталась в концлагере. Вероничка их обеих никогда не видела, они умерли задолго до её рождения. Но дед Витя о них рассказывал, сидя у их яблонь в Живом саду.          
               Петровы уехали не далеко, остались в городе и поселились за сад-гигантовской Аркой, разделяющей Славянск и посёлок Совхозный, в саманном старом домике, доставшемся мужу в наследство от бездетной тётки. Этот дом два года стоял нежилой, дряхлел и покрывался паутиной. Вероника почти год приводила его в порядок: драила, белила, красила. Перед родами дошила шторы и завела кошку. Точнее, кошку завела для неё Настя, назвала её Торпедой и повесила на шею красный бант, скрывающий облезлую после лишая шею.          
               Мама и бабушка приезжали каждую неделю, помогали по хозяйству, привозили котлеты и домашнюю лапшу и каждый раз намекали, что двери двух Антоновских домов для неё всегда открыты. Вероника благодарила за помощь и напоминала, что она теперь Петрова. Жена и мать. И вообще, ей прекрасно живётся в новом доме. Пусть он косой, окна в одно стекло и потолки низкие, зато свой.          
               Жаль, пока нет коляски, чтобы гулять с детьми на улице. Семейную раритетную увели из сарая в начале девяностых. Настя была последней, кто на ней катался. Не имея возможности оставить детей, Вероника наблюдала жизнь из окна. Погода стояла снежно-хрустящая и солнечная, непривычная для кубанского февраля. Впервые за зиму выпал настоящий пышный снег, а не колючая манка. Притоптанные дорожки так и влекли гулять.          
               Мимо прошёл сгорбленный лохматый мужик, приостановился, оглядел их дом сощуренным взглядом, словно искал, чем поживиться. Вероника невольно отпрянула, хотя через тюль он не мог её разглядеть. Ну её, эту коляску! Нехорошее время для прогулок: и бандюки развелись, и гастарбайтеры распоясались. То и дело в отделениях вспыхивали недовольства и драки.          
               Платон закряхтел и приоткрыл глаза. Вероника решила, что это сигнал, можно брать его на руки и тискать. Мама говорила, что она не понимает своего счастья. Дети ей достались спокойные, спят хорошо и подолгу, нужно радоваться и пользоваться возможностью заниматься своими делами.          
               Вероника и занималась. Успевала и поспать, и приготовить обед, и выдраить до блеска небольшой домик. Будучи беременной, она доучилась до зимней сессии и взяла академический отпуск. Планировала вернуться в институт через год и всё-таки получить специальность учителя начальных классов. Поступала без желания, по маминой указке, но в процессе втянулась и училась с удовольствием.          
               Вероничка готовилась к замужеству чуть ли не с тринадцати лет, долгожданное предложение получила за месяц до того, как Лёшка вернулся из армии. А потом всё пошло не по плану. Свадьбу сыграли в начале июня, только под венец её повёл не Дима, а Сергей. Его лучший друг. А в остальном всё случилось, как она рисовала в мечтах.          
               Она обещала, что дождется старшего брата и дождалась. Лёшка и Филипп гуляли на её свадьбе в дембельской форме и перетянули на себя добрую часть внимания. Отвлекали гостей и веселили, пока она каждую секунду мечтала провалиться сквозь землю. Заученно объясняла свою угрюмость усталостью и машинально принимала поздравления.          
               Что ж, она хотела собственную семью. Осталось только сделать эту семью счастливой.          
               Хлопнула дверь, с работы вернулся Сергей.          
               — Вера, накрывай на стол!          
               Послышался топот, шелест пакета и глухой перестук алюминиевых банок. По пятницам он приходил немного раньше и почти всегда навеселе. Когда они гуляли в одной компании, он часто выпивал, но раньше это не беспокоило, молодой, весёлый и не её муж. Но, став супругой, Вероника поняла, что это не просто допинг для весёлого настроения, а образ жизни. На работу Сергей всегда ходил трезвым, его ценили, как хорошего специалиста, но вечером за ужином выпивал одну-две бутылки пива, а по пятницам отмечал окончание рабочей недели пивом покрепче, баночной «Балтикой девяткой» или «Охотой».          
               Несколько раз Вероника заводила неприятный разговор. Чувствовала себя неловко из-за того, что вообще поднимает эту тему и вроде как обвиняет. Сергей отшучивался и неделю заканчивал ужин чаем. Даже в пьяном виде он никогда не становился агрессивным и не поднимал на неё руку. И она уверяла себя, что его пристрастие к пиву — это просто невинная пищевая привычка. Да вот только пьяный Сергей был ей неприятен до отвращения.          
               Он не буянил, не повышал голос, был безобидным и даже весёлым. Но в нетрезвом виде мог сходить под себя или уснуть со следами рвоты на одежде. Естественно, пьяным Вероника Сергея к себе не подпускала даже для объятий. После брачной ночи почти сразу забеременела и избавилась от обязанности исполнять супружеский долг.          
               Удерживая Платона одной рукой, она выставила на стол хлеб и плов, хотела набрать воду в чайник, но увидела, как Сергей достал из пакета пару банок пива.          
               — У меня свой чай.          
               — Серёж, я же просила. Да и дети не любят, когда от тебя пахнет алкоголем.          
               — Вер, ну какой это алкоголь? Водица, почти святая. А детям вообще всё равно. Они меня даже не узнают ещё, да, Демид?          
               — Платон.          
               — Ну, Платон. Подрастут, буду с ними мужскими делами заниматься. Я и рыбу могу ловить, и футбол гонять. Скучно не будет.          
               Вероничка оставила чайник на столе и ушла в другую комнату. Пока возилась с детьми, думала, как справиться с «невредной пищевой привычкой» мужа. Может, попросить совета у мамы? Но как же стыдно признаваться, что Сергей пьёт, а она оказывается не так уж и счастлива в браке. Перед Сергеем она всё время чувствовала себя виноватой за нелюбовь. В благодарность старалась быть образцовой женой: всегда хорошо выглядела, вкусно готовила и лишний раз не спорила.          
               Платон снова уснул, Демид ещё кряхтел и таращился чернющими глазами в сторону окна. Вероничка тоже перевела взгляд. На подоконнике в несколько рядов стояли пустые банки из-под пива, некоторые целые, но большая часть напоминала металлические цветы. Настя и Оля, бывая у неё в гостях, вырезали из банок пепельницы. Располосовывали металл и накручивали ленты на карандаши. Получалось красиво.          
               — Нравится?          
               Демид, естественно, не ответил. Вероника включила радио и легла между детьми. Пока играла музыка, а потом и шла передача по заявкам, из кухни несколько раз донёсся хлопок открываемой банки.          
               Она смотрела на низкий потолок с трещиной посередине и прокручивала в голове события прошлой весны. Как так вообще получилось, что Дима — первая и единственная любовь — бросил её чуть ли не перед свадьбой? Она никогда ему этого не простит. Не простит и не забудет. Предложение его другу Вероника сделала сама. Не из желания отомстить и удержать лицо, скорее, от отчаяния. О симпатии Сергея она всегда знала. Но, будучи лучшим другом Димы, он держал дистанцию, только смотрел очень уж красноречиво. Согласился жениться сразу, но его дружба с Димой, естественно, рухнула. А у Веронички рухнула жизнь.          
               После шести месяцев самоедства и тоски она твёрдо решила стать счастливой. Назло всем. У неё теперь самая настоящая семья, дети, дом. Сергей не плохой человек. Его обещают повысить на хлебозаводе, он любит её и детей, а с пивом они что-нибудь придумают. В конце концов, не наркоман и не вор, а пиво не водка.          
               До родов Вероника дважды в месяц приезжала в Большой дом навестить дедушку Стёпу. Все члены семьи по очереди развлекали его, читая газеты и беседуя, правда, разговоры эти больше напоминали монологи. В июле у дедушки Стёпы случился инсульт. Отнялась правая половина тела и речь. Ему выделили комнату дяди Лёхача и постоянно навещали, не давали скучать. Жена дедушки умерла ещё в 1978 году, а единственный сын перебрался в США. Писал письма, но последнее время всё реже. О проблемах со здоровьем отца ему, конечно, написали, но ответ ещё не вернулся из-за океана.          
               До инсульта дедушка Стёпа жил в поселке Садовом, был бригадиром, а потом пчеловодом. Его кочующая пасека путешествовала по всем отделениям, после цветения садов, обычно перемещалась на разнотравье и поля подсолнечника. Он обожал цветущие деревья и сладкое жужжащее одиночество. Раз в год, обычно после первого медосбора, приезжал в Большой дом, трепал за щёки двоюродных внуков и привозил от «зайчика» большую трёхлитровую банку мёда.          
               Зимой мёд засахаривался и превращался в шершавый сладкий камень. Они скребли его ложками и рассасывали медовую стружку. Пчелиный воск дедушка Стёпа продавал Матане, на нём она отливала испуг, из него же мастерила свечи. В детстве Вероника думала, что эти свечи «испуганные» и содержат страхи тех, кому Матаня гадала. Она до сих пор помнила эти страшилки. Лёшка и Француз обожали пугать малышню, зажигали свечи и в свете пляшущих огоньков корчили жуткие рожи.          
               К поездке Вероника готовилась с самого утра. Собирала вещи и постоянно поглядывала в окно. Когда напротив дома остановилась чёрная иномарка, она не сразу сообразила, что это за ней. За рулём был Француз, а на переднем сиденье — Лёшка. Он помог погрузить вещи и взял Демида, укутанного в тёплые пелёнки, ей достался розовощекий Платон. Всю дорогу Вероника уговаривала себя, что едет навестить дедушку Стёпу. Она злилась, что её так влечёт домой, что она никак не может оторваться от антоновского родового древа и тянется душой и сердцем к Живому саду.          
               Её ждали. На террасу высыпала вся семья, из Большого дома пришли бабушка и дедушка. Тут же забрали детей и принялись сюсюкать:          
               — Демидушка, какой котик смугленький.          
               — А Платон ну вылитый Мишка в детстве, и глазюки серо-зелёные, антоновские.          
               Дед Витя скривился.          
               — Тьфу, что за имена такие?          
               Арина оглядела улицу:          
               — А муж твой где?          
               — На работе. Он за мной вечером приедет.          
               — Хорошо, Миша куру зарубил, положу вам свежего мяса и яиц.          
               Засуетились, усадили пить чай. Вероника оглядывалась, искала беспокойным взглядом детей. Полина непритворно оскорбилась:          
               — Ты напоминаешь Селёдку. Когда её котят на руки брали, она шипела и царапалась.          
               — Непривычно как-то, — оправдалась Вероничка.          
               Настя придвинула к ней тарелку с поджаристыми вафлями.          
               — Попробуй. Это я сделала. Тебе.          
               — Спасибо.          
               Вероника ела и благодарила. Её ждали, готовились к встрече, старались угодить и скучали.          
               После плотного обеда она оставила детей маме и пошла в Большой дом, навестить дедушку Стёпу. Он не спал, увидев её, моргнул и скосил взгляд на тумбочку. Вероника взяла «Аргументы и Факты», но не села, бегло оглядела комнату, переставила на комоде стакан и графин, выровняла кружевную салфетку.          
               — Как у вас настроение? Что сегодня читаем? — Она принялась листать газету, когда дедушка Стёпа кивнул, остановилась. — Фигурное катание? Ну ладно.          
               Победителем в мужском одиночном катании стал 18-летний чемпион Европы и мира прошлого года Алексей Ягудин. Кроме него за первое место боролись ещё два представителя питерской школы фигурного катания — Алексей Урманов и Евгений Плющенко.          
               Читая статью, Вероничка бродила по комнате, останавливалась, неосознанно поправляла то стул, то покрывало, у окна выровняла складки штор и перескочила взглядом с одной статьи на другую, в этот раз о футболе. На улице снова пошёл снег, крупный, как слипшийся тополиный пух. На фоне белых сугробов ярко выделялось чёрное пальто Филиппа и алая куртка Насти. Они вдвоём лепили снеговика. Уже соединили два шара, Филипп катал последний для головы, а Настя всовывала в снежную руку ветку. Они переговаривались и смеялись. Филипп скатал снежок и бросил в спину Насти, попал в помпон на шапке. Она отряхнулась, скатала ответный снаряд и отомстила — попала ему в живот. Про безголового снеговика забыли, начали обкидываться снежками, перебегая от укрытия к укрытию.          
               Вероника добралась до последней строчки на странице, но от окна не отошла, с улыбкой наблюдала за дуракавалянием на улице. После армии Филипп не просто вырос, а, как сказал дед Витя, возмужал. Сейчас он ещё меньше походил на своего отца. Станислав Робертович, поседел, но до сих пор вспенивал вокруг себя суматоху, всё время что-то решал, куда-то несся и что-то организовывал. Филипп, наоборот, казался спокойным и самоуверенным, если его отец бежал к цели быстро мелкими шагами, вздымая пыль, то Филипп шагал широко, оставляя чёткие следы.          
               Отодвинув тюль, Вероника помахала им рукой, но они так увлеклись игрой, что не заметили её. Надо же, в воспоминаниях Вероники Настя и Филипп всегда были вместе. Он вообще давно стал частью Антоновых. Но больше всего её удивила сама мысль о том, что она думает о них как о другой семье, не своей. Не «мы» и «нас», а «они» и «их». Филипп теперь больше Антонов, чем она сама.          
               Когда дед Стёпа уснул, Вероника сложила газету и вышла из комнаты. Застегнула куртку под самое горло, надела шапку и спустилась во двор. На неё смотрел пухлый снеговик с ярко-оранжевой морковкой, торчащей из середины второго шара. Голову так и не долепили. Ни Насти, ни Филиппа поблизости не оказалось. Скорее всего, они уже сушили на батарее мокрые рукавицы и пили чай с фирменной антоновской шарлоткой.          
               Вероника обошла дом и по протоптанной в снегу узкой тропинке устремилась в Живой сад. Лёшку она увидела, едва прошла загородки для курей и сарай, он стоял напротив яблони дяди Лёхача и задумчиво курил. Услышав хруст снега, обернулся и выпустил облако дыма в её сторону. Промолчал.          
               Вероника встала рядом, практически касаясь плечом его плеча.          
               — Ты куришь?          
               — В армии начал. Брошу. — Он сделал пару затяжек и действительно выбросил окурок. — Это все Жан виноват. Сигареты блоками слал.          
               Вероника никогда не лезла в дела старшего брата, но рискнула спросить:          
               — Что у вас с ним?          
               Лёшка хмыкнул.          
               — Бизнес. Не парься. Он нас сильно выручил. Но на этом всё. Пора плыть дальше.          
               — А с Афганцем? — осторожно поинтересовалась Вероника. После армии Лёшка и Филипп вернулись в его гараж и продолжили постигать мордобойную науку.          
               — Дружба. Мировой мужик.          
               — Мама говорит, вы с Французом постоянно где-то пропадаете, что-то творите, но при этом нигде не работаете.          
               — Чего это мы не работаем⁈ — возмутился Лёшка. — Летом меня здорово мотало-болтало. Никак не мог найти себе место. Сложно объяснить. Я вроде здесь, а мыслями весь там, просыпаться в своей кровати странно и непривычно, слишком удобно, все время ощущение, будто что-то забыл и куда-то опаздываю. Всё не так. Хоть снова возвращайся в армию. Я поэтому на землянику пошёл, к яблоням подойти не мог. Будто кощунство какое-то прикасаться к ним не любя. Звучит, наверное, бредово, да?          
               — Я понимаю. — Вероника обхватила Лёшку за руку и склонила голову к его плечу. — А сейчас как?          
               — Лучше. Гораздо лучше. Фил тоже вроде заземлился.          
               Последняя фраза удивила Веронику, ей казалось, Филипп из тех, кто всегда знает, чего хочет, и стремительно идёт к своей цели.          
               — Видела, он купил машину.          
               — Батя ему купил. — В голосе проскользнула тщательно скрываемая зависть. — Станислав Робертович везунчик. Успел до августа потратиться. Купил Филу бэху и землю у озера в каком-то богом забытом хуторе, и меня уговорил вложить деньги в участок там же, правда, поменьше. Лучше бы я тачку взял. Да хоть девятку! Не представляю, что делать с этим камышовым Клондайком. Но, с другой стороны, хоть что-то. Я хотел ещё акции продать, но он посоветовал придержать. Зря. Теперь это просто бумажки.          
               — Акции? — Для Веронички все эти разговоры звучали как тарабарщина с уроков математики: всё равно что логарифмы и косинусы. Она не разбиралась в биржевых махинациях, понятия не имела, как и в чём хранить деньги. Кто-то скупал ваучеры, кто-то приобретал доллары, а она радовалась, если покупала масло на два рублей дешевле, чем на предыдущей неделе. — А вообще, чем думаешь заниматься? В Сад пойдёшь?          
               — Пойду. На землянику. Есть у меня мыслишка, но пока оставлю её при себе. Выгорит — узнаешь. Не выгорит, буду зажигать в другом месте.          
               — А почему ты сказал про Черных «успел до августа»?          
               Лёшка озадаченно нахмурился.          
               — Ну, в августе же дефолт был.          
               — А-а-а. Я не знала. Точнее, не заметила.          
               Лёшка обнял Веронику за плечи, усмехнулся.          
               — Понятно, что не заметила, у тебя как раз случился муж. Я так и не понял, куда пропал Лысый и почему Серёга? Ты вроде с ним не гуляла? Пока я прохлаждался на службе, у тебя появилась новая любовь?          
               Вероника боялась этого вопроса. До сегодняшнего дня Лёшка держал мысли при себе, но, видимо, настало время откровений. Она хотела свернуть с темы или отшутиться, но неожиданно застыла и онемела. По горлу прокатился колючий ком, руки задрожали, она сглотнула, стараясь удержать рвущиеся наружу рыдания. Лёшка обнял её и этим жестом случайно открыл слёзные шлюзы.          
               Она рыдала громко и по-детски некрасиво, захлёбываясь слезами, икала и глотала студёный воздух большими порциями. Брат обнимал её и похлопывал по спине, будто ребёнка.          
               Уловив промежуток в истерике, чуть отстранился и начальственно приказал:          
               — Рассказывай.          
               Вероника конвульсивно вздохнула и призналась:          
               — Он сказал, что не может жениться на испорченной.          
               — На испорченной?          
               Она уткнулась лицом в пропахшую сигаретным дымом Лёшкину куртку. Не хотела вспоминать, не хотела говорить. Стыдно. Больно. Она сама не могла объяснить, как с ней могло такое приключиться? Говорили ей не ходить вечером у реки!          
               — Я сама виновата. Нужно было оттолкнуть, ударить, убежать, а я просто застыла, окоченела.          
               — Кто?          
               — Я испугалась, Лёш. Он сказал, просто проведёт меня до дома, опасно же одной гулять. А потом схватил и повалил на траву. Я так испугалась. Думала, а если это он, тот убийца, что зарезал женщину у подъезда или придушил девчонку у Протоки, пусть лучше насилует, но не убивает. И я просто… просто не оттолкнула. Я ему позволила. — Она снова заплакала. Боялась поднять голову и увидеть в глазах брата осуждение, а ещё хуже — отвращение. — Я даже не кричала.          
               — Кто? — повторил вопрос Лёшка.          
               — Апостол.          
               — Сын Святоши? — удивился Алексей.          
               Она кивнула.          
               — Я сама виновата. Нужно было сопротивляться. Что-то делать, кричать, кусаться, а я слабая трусиха, я ему позволила.          
               — Б****, я его убью, а Дима твой — говно. Хорошо, что проплыло мимо.          
               Вероника сделала шаг назад, её ещё трясло, голос не слушался, но истерика уже отступила. Лёшка не смотрел в её сторону. Глядя на яблоню дяди Лёхача, произнес со злой решительностью:          
               — Я это так не оставлю.          
               Вероника не на шутку испугалась:          
               — Пожалуйста, не надо, не делай ничего. Я вышла замуж. Я счастлива. — Она схватила Лёшку за воротник. — Зачем я только тебе рассказала!          
               Алексей отцепил от куртки её пальцы.          
               — Дети чьи?          
               — Сергея.          
               — Точно?          
               — Сам посчитай!          
               — Ну, хоть тут обошлось. — Он слабо улыбнулся. — Иди домой, мелкота точно уже проснулась, а сиськи молочной ни у кого больше нет. Не думай больше об этом. Я разберусь.          
               — Лёш, не надо. Я умоляю тебя. Не вмешивайся.          
               — Не буду, — легко пообещал Алексей.          
               Вероника не поверила ему, но поклясться не потребовала. В глубине души надеялась, что он отомстит и Диме, и Апостолу, но боялась, что история её позора выплывет наружу, а ведь она только справилась, только поверила, что может быть счастливой.          
               После беседы с Лёшкой она неделю ходила растерянная и пугливая. Даже пивную привычку Сергея оставила в покое. Боялась плохих новостей. Но мама и бабушка вели себя как обычно, Арина привычно злословила, а Лёшка с того дня её ни разу не навестил.          
               После выходных, едва Сергей уехал на работу, на Школьную улицу повернул автомобиль Филиппа. Вероника наблюдала за его приближением у окна, прижимая к себе сонного Платона. Первой из салона выбралась Настя и кинулась к входной двери, Филипп остался у машины. Зашёл чуть позже с новенькой коляской, рассчитанной сразу на двух младенцев.          
               Вероника растерялась.          
               — Ой, это мне?          
               Филипп занёс сумки-переноски.          
               — Ты уже выросла из этого транспорта. Не тебе. Детям.          
               Настя засмеялась и ринулась к подоконнику.          
               — О, новые баночки. Можно порезать?          
               — Режь. Ножницы на подоконнике в стакане с карандашами.          
               Пока Филипп возился с коляской и надувал колеса. Настя увлечённо мастерила из пивных банок новые пепельницы. Вероника уложила детей спать и занялась обедом. Перед Филиппом ей было неудобно за скудную обстановку и откровенную бедность. Она себя успокаивала только тем, что у неё все чистенько и аккуратненько. Накормит она их самым вкусным супом. Разбавляя напряжённую тишину, приглушённо болтало радио. Закончился гороскоп, начался выпуск новостей. Вероника не прислушивалась и не обратила бы внимания на слова радиоведущего, если бы Настя не спросила:          
               — Почему платье Моники Левински — это улика?          
               Вероника перехватила удивлённый взгляд Филиппа, залилась румянцем, а Филипп рассмеялся.          
               — Потому что деБилл Клинтон. — Он прикрутил колесо и крутанул, проверяя, нужно ли смазать. — Включи на «Хит-ФМ», я его в машине постоянно слушаю.          
               Переключив станцию, Вероника разлила суп по тарелкам и нарезала хлеб. Пока они обедали, шла передача по заявкам. Филипп ел с большим аппетитом, комнату не разглядывал, но Вероника могла бы поклясться, что заметил все трещины потолке и потёртости на линолеуме.          
               — Блин, мы у тебя весь суп сожрали. Прости.          
               — Я специально маленькую кастрюльку приготовила, чтобы завтра новый сварить.          
               Филипп нахмурился.          
               — Нет холодильника?          
               Вероника смутилась и поспешила оправдаться:          
               — Не поэтому. Сергей любит свежий. А холодильник сейчас и не нужен. Можно и на улицу вынести, там мороз.          
               — Вкусно. Я вкусные супы только у вас и ел. Моя мама их вообще не умеет готовить. А у тебя, пожалуй, самый вкусный рассольник. Везунчик твой Серёга, такую жену отхватил.          
               Румянец тут же залил лицо Вероники. Комплимент прозвучал настолько бесхитростно, а подкрепленный пустой тарелкой очень походил на правду.          
               Закончив обед чаем, Филипп подал Насте куртку и подтолкнул в спину:          
               — Нам пора, я обещал Настюшку на танцы завести.          
               — Пепельницы свои забери. — Вероника кинулась к подоконнику и сгребла порезанные банки. — У меня уже склад.          
               — Давай сюда. Я возьму. — Филипп перехватил алюминиевые поделки. — Отвезу Афганцу. У него много курящих ребят, пригодятся.          
               — Он до сих пор тренирует?          
               Филипп открыл заднюю дверцу, пропустил Настю в салон.          
               — Ага. Его уроки очень в армии пригодились.          
               — Правильно падать и бить в лицо?          
               — Терпеть боль.          
               Спустя две недели бэха Филиппа снова повернула на Школьную улицу. Но в этот раз он приехал без Насти. Вероника увидела его в окно и кинулась переодеваться из халата в домашнее платье. Успела переплести волосы и поставила на плиту чайник.          
               Дверь скрипнула и распахнулась. Сначала показался эмалированный бок небольшого холодильника, а потом кудрявая смоляная макушка Филиппа.          
               — Куда ставить?          
               — Это что, холодильник?          
               — Скорее, пробник холодильника. Мелкота из сарая моих родителей. Надеюсь, работает.          
               Вероника отступила в сторону, пропуская Филиппа с тяжёлой ношей на кухню, и указала рукой в дальний угол комнаты:          
               — Туда, к окну.          
               Опустив холодильник, Филипп выпрямился и поправил задравшуюся футболку.          
               — Сейчас полки вставлю и проверю морозилку.          
               Пока он занимался холодильником, Вероника готовила обед. Поглядывала на него тайком, удивляясь собственным мыслям. Она всегда видела в нём только брата, но не могла не признать, что Филипп привлекательный мужчина, даже, пожалуй, красивый. Он обладал способностью носить обычную чёрную водолазку как смокинг, умел внимательно слушать и пользоваться словами благодарности. Но при этом он её пугал. Было в нём что-то тёмное, после армии это ощущение усилилось, периодически темнота плескалась в его глазах и таилась в линии сомкнутых губ. Лёшка не рассказывал подробностей о службе, но Вероника подозревала, что в Чечне они всё-таки побывали, и точно не туристами.          
               Раньше она не оставалась наедине с Филиппом так надолго и неожиданно поняла, что ей неловко, впервые в голову прокралась мысль: «Что скажут соседи?» Машина у Черных приметная.          
               Филипп словно почувствовал её напряжение, махнул рукой в сторону подоконника.          
               — Добавь звука.          
               Вероника отложила тёрку и подкрутила колесо громкости на радио. Музыка заиграла громче, через две песни началась передача по заявкам. Вероника резала капусту для салата и не вслушивалась, пока ведущий не начал читать письмо от Насти из Славянска. Филипп выпрямился, отложил отвёртку и повернулся к радио.          
               «…передаёт привет всем, кого знает, и всем, кого любит, а особенно сестрам, братьям и Филиппу и просит поставить для него песню Мурата Насырова, — ведущий замялся, продолжил ещё более радостно и бодро: — К сожалению, этой песни у нас нет, но есть другая этого же исполнителя „Мальчик хочет в Тамбов“».          
               Заиграла весёлая мелодия, Вероника застыла с ножом, глядя на Филиппа. Он улыбался широко и искренне.          
               — Слышала?          
               — Да, Настя.          
               — Ну даёт!          
               Вероника заправила салат маслом и достала хлеб.          
               — Обед готов.          
               — У меня тоже всё готово. Вроде работает. Где можно руки помыть?          
               Обедали молча, под песни радио. Смешливость после Настиного письма слетела с Филиппа без следа, из ванной комнаты он вернулся в другом настроении, собранный и серьёзный. Вероника не могла понять, что случилось. Ела без аппетита и прятала настороженный взгляд. Проснулись дети. Демид взвизгнул, а Платон закряхтел. Вероника вскочила, у двери остановилась и торопливо поблагодарила гостя:          
               — Спасибо тебе за холодильник, тарелку оставь, пожалуйста, в раковине.          
               Она забежала в соседнюю комнату и сазу же кинулась к кровати. Судя по мокрым пеленкам, оба сына описались. Вероника принялась разматывать Демида. Услышав шаги за спиной, вздрогнула и едва не закричала.          
               — Господи, нельзя же так пугать! Я думала, ты ушёл.          
               Филипп встал рядом, несколько секунд молча смотрел на младенцев.          
               — В общем так, ты ни в чем не виновата. Апостол — тот самый насильник, который душил на Протоке девушек. Если бы ты начала сопротивляться, он и тебя бы убил.          
               Вероника дёрнулась, будто получила по голове качелями, руки с мокрой пеленкой застыли на весу, щёки загорелись гневливо-стыдливым румянцем.          
               — Лёшка рассказал?          
               — Рассказал. Пока мы не знаем, как это доказать, но это он.          
               Вероника икнула, задрожала, но не заплакала, вместо неё заревели дети. Громко, безутешно. Вероника взяла их на руки и крепко прижала к груди.          
               — Я просила его не вмешиваться! Просила не рассказывать!          
               — Всё, забудь. Это уже не твоя проблема. — Он дошёл до двери, оглянулся и неожиданно улыбнулся: — Почему они у тебя такие разные? Как ты говоришь, колхозничек и черкес? Точно же. Удивительно.          
               Забыть Вероника не смогла. Постоянно думала о словах Филиппа и о его обещании разобраться. Закончился снежный кусачий февраль, проклюнулись первые подснежники, но ни Лёшка, ни Филипп больше не приезжал на Школьную улицу. Каждый день Вероника выходила с детьми на прогулку. Надевала каблуки, укладывала волосы и красила губы, хотела соответствовать новенькой модной коляске цвета аквамарин.          
               В пятницу погуляла раньше, чтобы успеть приготовить ужин. Сергей пришёл с работы уже нетрезвый, не разуваясь, прошаркал грязными ботинками на кухню и плюхнулся на табурет.          
               — Слышала, Афганца повязали?          
               — За что? — Вероника медленно осела на стул, от дурного предчувствия похолодело в животе.          
               — Он Апостола, сына Святоши, прибил и сам пришёл в участок сдаваться.          
               — Насмерть?          
               — Насмерть.          
               По радио заканчивалась передача по заявкам, но ни Вероника, ни Сергей её не слушали. Ведущий бодро дочитал очередное письмо постоянной слушательницы:          
               «А у нас снова Настя из Славянска с просьбой поставить песню Мурата Насырова. Ну что ж, Настя, мы можем выполнить твою просьбу. В нашей фонотеке теперь есть всё!»          
               После длинного проигрыша послышался голос Мурата Насырова:          
               Я — это ты, ты — это я,          
               И никого не надо нам…
Лето прошло, и наступили холода.          
               Но всё равно мне нужна ты одна.          
               Вряд ли поймёт тот, кто не любит и не ждёт,          
               А за окном снег идёт, снег идёт, но…          
               Мурат Насыров          
               1999 год          
               Оказывается, новорожденные дети, пускающие пузыри, обладают характером. Видят нечётко, совсем не говорят, лежат неподвижной колбаской, но уже демонстрируют нрав. Хотя нрав был только у Демида, у Платона, скорее, ровное хорошее настроение. Вероника склонилась над кроваткой и улыбнулась. Двойняшки, но такие разные. Платон — маленький розовощекий пухляш с белесыми бровями и ресницами. Чуть тронешь пальцем, сразу появляется красное пятно. Лицо простое, открытое и незатейливое. Так и хочется его назвать колхозничком. Демид смуглый, чернобровый и спинка мохнатая, как у котёнка. Глазищи чёрные, а лицо интересное, иноземное. Натуральный черкес. И ни один из них не похож на своего отца.          
               Ей так хотелось затискать детей, но они крепко спали, и она разглядывала их малюсенькие носы и уши, похожие на розовые пельмешки. Ждала и ловила малейший намёк на пробуждение.          
               Имена сыновьям она придумала ещё в детстве, когда играла в куклы. Муж не спорил. Казалось, ему всё равно, назови она их хоть Совок и Тапок. Главное, у детей была его фамилия, и молодая семья поселилась отдельно от родителей. Это условие он поставил сразу, несмотря на то, что Антоновы предложили свободные комнаты в Большом доме. Вероника согласилась с супругом. Ей хотелось свить своё гнездо, быть единственной хозяйкой и завести собственные традиции. Теперь она Петрова, а не Антонова. Мужняя жена и молодая мама двойняшек. В роду Антоновых уже рождались двойни. У дяди Лёхача был брат, он родился слабеньким и не выжил, у прабабушки Клавы тоже была сестра-близнец. Она навсегда осталась в концлагере. Вероничка их обеих никогда не видела, они умерли задолго до её рождения. Но дед Витя о них рассказывал, сидя у их яблонь в Живом саду.          
               Петровы уехали не далеко, остались в городе и поселились за сад-гигантовской Аркой, разделяющей Славянск и посёлок Совхозный, в саманном старом домике, доставшемся мужу в наследство от бездетной тётки. Этот дом два года стоял нежилой, дряхлел и покрывался паутиной. Вероника почти год приводила его в порядок: драила, белила, красила. Перед родами дошила шторы и завела кошку. Точнее, кошку завела для неё Настя, назвала её Торпедой и повесила на шею красный бант, скрывающий облезлую после лишая шею.          
               Мама и бабушка приезжали каждую неделю, помогали по хозяйству, привозили котлеты и домашнюю лапшу и каждый раз намекали, что двери двух Антоновских домов для неё всегда открыты. Вероника благодарила за помощь и напоминала, что она теперь Петрова. Жена и мать. И вообще, ей прекрасно живётся в новом доме. Пусть он косой, окна в одно стекло и потолки низкие, зато свой.          
               Жаль, пока нет коляски, чтобы гулять с детьми на улице. Семейную раритетную увели из сарая в начале девяностых. Настя была последней, кто на ней катался. Не имея возможности оставить детей, Вероника наблюдала жизнь из окна. Погода стояла снежно-хрустящая и солнечная, непривычная для кубанского февраля. Впервые за зиму выпал настоящий пышный снег, а не колючая манка. Притоптанные дорожки так и влекли гулять.          
               Мимо прошёл сгорбленный лохматый мужик, приостановился, оглядел их дом сощуренным взглядом, словно искал, чем поживиться. Вероника невольно отпрянула, хотя через тюль он не мог её разглядеть. Ну её, эту коляску! Нехорошее время для прогулок: и бандюки развелись, и гастарбайтеры распоясались. То и дело в отделениях вспыхивали недовольства и драки.          
               Платон закряхтел и приоткрыл глаза. Вероника решила, что это сигнал, можно брать его на руки и тискать. Мама говорила, что она не понимает своего счастья. Дети ей достались спокойные, спят хорошо и подолгу, нужно радоваться и пользоваться возможностью заниматься своими делами.          
               Вероника и занималась. Успевала и поспать, и приготовить обед, и выдраить до блеска небольшой домик. Будучи беременной, она доучилась до зимней сессии и взяла академический отпуск. Планировала вернуться в институт через год и всё-таки получить специальность учителя начальных классов. Поступала без желания, по маминой указке, но в процессе втянулась и училась с удовольствием.          
               Вероничка готовилась к замужеству чуть ли не с тринадцати лет, долгожданное предложение получила за месяц до того, как Лёшка вернулся из армии. А потом всё пошло не по плану. Свадьбу сыграли в начале июня, только под венец её повёл не Дима, а Сергей. Его лучший друг. А в остальном всё случилось, как она рисовала в мечтах.          
               Она обещала, что дождется старшего брата и дождалась. Лёшка и Филипп гуляли на её свадьбе в дембельской форме и перетянули на себя добрую часть внимания. Отвлекали гостей и веселили, пока она каждую секунду мечтала провалиться сквозь землю. Заученно объясняла свою угрюмость усталостью и машинально принимала поздравления.          
               Что ж, она хотела собственную семью. Осталось только сделать эту семью счастливой.          
               Хлопнула дверь, с работы вернулся Сергей.          
               — Вера, накрывай на стол!          
               Послышался топот, шелест пакета и глухой перестук алюминиевых банок. По пятницам он приходил немного раньше и почти всегда навеселе. Когда они гуляли в одной компании, он часто выпивал, но раньше это не беспокоило, молодой, весёлый и не её муж. Но, став супругой, Вероника поняла, что это не просто допинг для весёлого настроения, а образ жизни. На работу Сергей всегда ходил трезвым, его ценили, как хорошего специалиста, но вечером за ужином выпивал одну-две бутылки пива, а по пятницам отмечал окончание рабочей недели пивом покрепче, баночной «Балтикой девяткой» или «Охотой».          
               Несколько раз Вероника заводила неприятный разговор. Чувствовала себя неловко из-за того, что вообще поднимает эту тему и вроде как обвиняет. Сергей отшучивался и неделю заканчивал ужин чаем. Даже в пьяном виде он никогда не становился агрессивным и не поднимал на неё руку. И она уверяла себя, что его пристрастие к пиву — это просто невинная пищевая привычка. Да вот только пьяный Сергей был ей неприятен до отвращения.          
               Он не буянил, не повышал голос, был безобидным и даже весёлым. Но в нетрезвом виде мог сходить под себя или уснуть со следами рвоты на одежде. Естественно, пьяным Вероника Сергея к себе не подпускала даже для объятий. После брачной ночи почти сразу забеременела и избавилась от обязанности исполнять супружеский долг.          
               Удерживая Платона одной рукой, она выставила на стол хлеб и плов, хотела набрать воду в чайник, но увидела, как Сергей достал из пакета пару банок пива.          
               — У меня свой чай.          
               — Серёж, я же просила. Да и дети не любят, когда от тебя пахнет алкоголем.          
               — Вер, ну какой это алкоголь? Водица, почти святая. А детям вообще всё равно. Они меня даже не узнают ещё, да, Демид?          
               — Платон.          
               — Ну, Платон. Подрастут, буду с ними мужскими делами заниматься. Я и рыбу могу ловить, и футбол гонять. Скучно не будет.          
               Вероничка оставила чайник на столе и ушла в другую комнату. Пока возилась с детьми, думала, как справиться с «невредной пищевой привычкой» мужа. Может, попросить совета у мамы? Но как же стыдно признаваться, что Сергей пьёт, а она оказывается не так уж и счастлива в браке. Перед Сергеем она всё время чувствовала себя виноватой за нелюбовь. В благодарность старалась быть образцовой женой: всегда хорошо выглядела, вкусно готовила и лишний раз не спорила.          
               Платон снова уснул, Демид ещё кряхтел и таращился чернющими глазами в сторону окна. Вероничка тоже перевела взгляд. На подоконнике в несколько рядов стояли пустые банки из-под пива, некоторые целые, но большая часть напоминала металлические цветы. Настя и Оля, бывая у неё в гостях, вырезали из банок пепельницы. Располосовывали металл и накручивали ленты на карандаши. Получалось красиво.          
               — Нравится?          
               Демид, естественно, не ответил. Вероника включила радио и легла между детьми. Пока играла музыка, а потом и шла передача по заявкам, из кухни несколько раз донёсся хлопок открываемой банки.          
               Она смотрела на низкий потолок с трещиной посередине и прокручивала в голове события прошлой весны. Как так вообще получилось, что Дима — первая и единственная любовь — бросил её чуть ли не перед свадьбой? Она никогда ему этого не простит. Не простит и не забудет. Предложение его другу Вероника сделала сама. Не из желания отомстить и удержать лицо, скорее, от отчаяния. О симпатии Сергея она всегда знала. Но, будучи лучшим другом Димы, он держал дистанцию, только смотрел очень уж красноречиво. Согласился жениться сразу, но его дружба с Димой, естественно, рухнула. А у Веронички рухнула жизнь.          
               После шести месяцев самоедства и тоски она твёрдо решила стать счастливой. Назло всем. У неё теперь самая настоящая семья, дети, дом. Сергей не плохой человек. Его обещают повысить на хлебозаводе, он любит её и детей, а с пивом они что-нибудь придумают. В конце концов, не наркоман и не вор, а пиво не водка.          
               До родов Вероника дважды в месяц приезжала в Большой дом навестить дедушку Стёпу. Все члены семьи по очереди развлекали его, читая газеты и беседуя, правда, разговоры эти больше напоминали монологи. В июле у дедушки Стёпы случился инсульт. Отнялась правая половина тела и речь. Ему выделили комнату дяди Лёхача и постоянно навещали, не давали скучать. Жена дедушки умерла ещё в 1978 году, а единственный сын перебрался в США. Писал письма, но последнее время всё реже. О проблемах со здоровьем отца ему, конечно, написали, но ответ ещё не вернулся из-за океана.          
               До инсульта дедушка Стёпа жил в поселке Садовом, был бригадиром, а потом пчеловодом. Его кочующая пасека путешествовала по всем отделениям, после цветения садов, обычно перемещалась на разнотравье и поля подсолнечника. Он обожал цветущие деревья и сладкое жужжащее одиночество. Раз в год, обычно после первого медосбора, приезжал в Большой дом, трепал за щёки двоюродных внуков и привозил от «зайчика» большую трёхлитровую банку мёда.          
               Зимой мёд засахаривался и превращался в шершавый сладкий камень. Они скребли его ложками и рассасывали медовую стружку. Пчелиный воск дедушка Стёпа продавал Матане, на нём она отливала испуг, из него же мастерила свечи. В детстве Вероника думала, что эти свечи «испуганные» и содержат страхи тех, кому Матаня гадала. Она до сих пор помнила эти страшилки. Лёшка и Француз обожали пугать малышню, зажигали свечи и в свете пляшущих огоньков корчили жуткие рожи.          
               К поездке Вероника готовилась с самого утра. Собирала вещи и постоянно поглядывала в окно. Когда напротив дома остановилась чёрная иномарка, она не сразу сообразила, что это за ней. За рулём был Француз, а на переднем сиденье — Лёшка. Он помог погрузить вещи и взял Демида, укутанного в тёплые пелёнки, ей достался розовощекий Платон. Всю дорогу Вероника уговаривала себя, что едет навестить дедушку Стёпу. Она злилась, что её так влечёт домой, что она никак не может оторваться от антоновского родового древа и тянется душой и сердцем к Живому саду.          
               Её ждали. На террасу высыпала вся семья, из Большого дома пришли бабушка и дедушка. Тут же забрали детей и принялись сюсюкать:          
               — Демидушка, какой котик смугленький.          
               — А Платон ну вылитый Мишка в детстве, и глазюки серо-зелёные, антоновские.          
               Дед Витя скривился.          
               — Тьфу, что за имена такие?          
               Арина оглядела улицу:          
               — А муж твой где?          
               — На работе. Он за мной вечером приедет.          
               — Хорошо, Миша куру зарубил, положу вам свежего мяса и яиц.          
               Засуетились, усадили пить чай. Вероника оглядывалась, искала беспокойным взглядом детей. Полина непритворно оскорбилась:          
               — Ты напоминаешь Селёдку. Когда её котят на руки брали, она шипела и царапалась.          
               — Непривычно как-то, — оправдалась Вероничка.          
               Настя придвинула к ней тарелку с поджаристыми вафлями.          
               — Попробуй. Это я сделала. Тебе.          
               — Спасибо.          
               Вероника ела и благодарила. Её ждали, готовились к встрече, старались угодить и скучали.          
               После плотного обеда она оставила детей маме и пошла в Большой дом, навестить дедушку Стёпу. Он не спал, увидев её, моргнул и скосил взгляд на тумбочку. Вероника взяла «Аргументы и Факты», но не села, бегло оглядела комнату, переставила на комоде стакан и графин, выровняла кружевную салфетку.          
               — Как у вас настроение? Что сегодня читаем? — Она принялась листать газету, когда дедушка Стёпа кивнул, остановилась. — Фигурное катание? Ну ладно.          
               Победителем в мужском одиночном катании стал 18-летний чемпион Европы и мира прошлого года Алексей Ягудин. Кроме него за первое место боролись ещё два представителя питерской школы фигурного катания — Алексей Урманов и Евгений Плющенко.          
               Читая статью, Вероничка бродила по комнате, останавливалась, неосознанно поправляла то стул, то покрывало, у окна выровняла складки штор и перескочила взглядом с одной статьи на другую, в этот раз о футболе. На улице снова пошёл снег, крупный, как слипшийся тополиный пух. На фоне белых сугробов ярко выделялось чёрное пальто Филиппа и алая куртка Насти. Они вдвоём лепили снеговика. Уже соединили два шара, Филипп катал последний для головы, а Настя всовывала в снежную руку ветку. Они переговаривались и смеялись. Филипп скатал снежок и бросил в спину Насти, попал в помпон на шапке. Она отряхнулась, скатала ответный снаряд и отомстила — попала ему в живот. Про безголового снеговика забыли, начали обкидываться снежками, перебегая от укрытия к укрытию.          
               Вероника добралась до последней строчки на странице, но от окна не отошла, с улыбкой наблюдала за дуракавалянием на улице. После армии Филипп не просто вырос, а, как сказал дед Витя, возмужал. Сейчас он ещё меньше походил на своего отца. Станислав Робертович, поседел, но до сих пор вспенивал вокруг себя суматоху, всё время что-то решал, куда-то несся и что-то организовывал. Филипп, наоборот, казался спокойным и самоуверенным, если его отец бежал к цели быстро мелкими шагами, вздымая пыль, то Филипп шагал широко, оставляя чёткие следы.          
               Отодвинув тюль, Вероника помахала им рукой, но они так увлеклись игрой, что не заметили её. Надо же, в воспоминаниях Вероники Настя и Филипп всегда были вместе. Он вообще давно стал частью Антоновых. Но больше всего её удивила сама мысль о том, что она думает о них как о другой семье, не своей. Не «мы» и «нас», а «они» и «их». Филипп теперь больше Антонов, чем она сама.          
               Когда дед Стёпа уснул, Вероника сложила газету и вышла из комнаты. Застегнула куртку под самое горло, надела шапку и спустилась во двор. На неё смотрел пухлый снеговик с ярко-оранжевой морковкой, торчащей из середины второго шара. Голову так и не долепили. Ни Насти, ни Филиппа поблизости не оказалось. Скорее всего, они уже сушили на батарее мокрые рукавицы и пили чай с фирменной антоновской шарлоткой.          
               Вероника обошла дом и по протоптанной в снегу узкой тропинке устремилась в Живой сад. Лёшку она увидела, едва прошла загородки для курей и сарай, он стоял напротив яблони дяди Лёхача и задумчиво курил. Услышав хруст снега, обернулся и выпустил облако дыма в её сторону. Промолчал.          
               Вероника встала рядом, практически касаясь плечом его плеча.          
               — Ты куришь?          
               — В армии начал. Брошу. — Он сделал пару затяжек и действительно выбросил окурок. — Это все Жан виноват. Сигареты блоками слал.          
               Вероника никогда не лезла в дела старшего брата, но рискнула спросить:          
               — Что у вас с ним?          
               Лёшка хмыкнул.          
               — Бизнес. Не парься. Он нас сильно выручил. Но на этом всё. Пора плыть дальше.          
               — А с Афганцем? — осторожно поинтересовалась Вероника. После армии Лёшка и Филипп вернулись в его гараж и продолжили постигать мордобойную науку.          
               — Дружба. Мировой мужик.          
               — Мама говорит, вы с Французом постоянно где-то пропадаете, что-то творите, но при этом нигде не работаете.          
               — Чего это мы не работаем⁈ — возмутился Лёшка. — Летом меня здорово мотало-болтало. Никак не мог найти себе место. Сложно объяснить. Я вроде здесь, а мыслями весь там, просыпаться в своей кровати странно и непривычно, слишком удобно, все время ощущение, будто что-то забыл и куда-то опаздываю. Всё не так. Хоть снова возвращайся в армию. Я поэтому на землянику пошёл, к яблоням подойти не мог. Будто кощунство какое-то прикасаться к ним не любя. Звучит, наверное, бредово, да?          
               — Я понимаю. — Вероника обхватила Лёшку за руку и склонила голову к его плечу. — А сейчас как?          
               — Лучше. Гораздо лучше. Фил тоже вроде заземлился.          
               Последняя фраза удивила Веронику, ей казалось, Филипп из тех, кто всегда знает, чего хочет, и стремительно идёт к своей цели.          
               — Видела, он купил машину.          
               — Батя ему купил. — В голосе проскользнула тщательно скрываемая зависть. — Станислав Робертович везунчик. Успел до августа потратиться. Купил Филу бэху и землю у озера в каком-то богом забытом хуторе, и меня уговорил вложить деньги в участок там же, правда, поменьше. Лучше бы я тачку взял. Да хоть девятку! Не представляю, что делать с этим камышовым Клондайком. Но, с другой стороны, хоть что-то. Я хотел ещё акции продать, но он посоветовал придержать. Зря. Теперь это просто бумажки.          
               — Акции? — Для Веронички все эти разговоры звучали как тарабарщина с уроков математики: всё равно что логарифмы и косинусы. Она не разбиралась в биржевых махинациях, понятия не имела, как и в чём хранить деньги. Кто-то скупал ваучеры, кто-то приобретал доллары, а она радовалась, если покупала масло на два рублей дешевле, чем на предыдущей неделе. — А вообще, чем думаешь заниматься? В Сад пойдёшь?          
               — Пойду. На землянику. Есть у меня мыслишка, но пока оставлю её при себе. Выгорит — узнаешь. Не выгорит, буду зажигать в другом месте.          
               — А почему ты сказал про Черных «успел до августа»?          
               Лёшка озадаченно нахмурился.          
               — Ну, в августе же дефолт был.          
               — А-а-а. Я не знала. Точнее, не заметила.          
               Лёшка обнял Веронику за плечи, усмехнулся.          
               — Понятно, что не заметила, у тебя как раз случился муж. Я так и не понял, куда пропал Лысый и почему Серёга? Ты вроде с ним не гуляла? Пока я прохлаждался на службе, у тебя появилась новая любовь?          
               Вероника боялась этого вопроса. До сегодняшнего дня Лёшка держал мысли при себе, но, видимо, настало время откровений. Она хотела свернуть с темы или отшутиться, но неожиданно застыла и онемела. По горлу прокатился колючий ком, руки задрожали, она сглотнула, стараясь удержать рвущиеся наружу рыдания. Лёшка обнял её и этим жестом случайно открыл слёзные шлюзы.          
               Она рыдала громко и по-детски некрасиво, захлёбываясь слезами, икала и глотала студёный воздух большими порциями. Брат обнимал её и похлопывал по спине, будто ребёнка.          
               Уловив промежуток в истерике, чуть отстранился и начальственно приказал:          
               — Рассказывай.          
               Вероника конвульсивно вздохнула и призналась:          
               — Он сказал, что не может жениться на испорченной.          
               — На испорченной?          
               Она уткнулась лицом в пропахшую сигаретным дымом Лёшкину куртку. Не хотела вспоминать, не хотела говорить. Стыдно. Больно. Она сама не могла объяснить, как с ней могло такое приключиться? Говорили ей не ходить вечером у реки!          
               — Я сама виновата. Нужно было оттолкнуть, ударить, убежать, а я просто застыла, окоченела.          
               — Кто?          
               — Я испугалась, Лёш. Он сказал, просто проведёт меня до дома, опасно же одной гулять. А потом схватил и повалил на траву. Я так испугалась. Думала, а если это он, тот убийца, что зарезал женщину у подъезда или придушил девчонку у Протоки, пусть лучше насилует, но не убивает. И я просто… просто не оттолкнула. Я ему позволила. — Она снова заплакала. Боялась поднять голову и увидеть в глазах брата осуждение, а ещё хуже — отвращение. — Я даже не кричала.          
               — Кто? — повторил вопрос Лёшка.          
               — Апостол.          
               — Сын Святоши? — удивился Алексей.          
               Она кивнула.          
               — Я сама виновата. Нужно было сопротивляться. Что-то делать, кричать, кусаться, а я слабая трусиха, я ему позволила.          
               — Б****, я его убью, а Дима твой — говно. Хорошо, что проплыло мимо.          
               Вероника сделала шаг назад, её ещё трясло, голос не слушался, но истерика уже отступила. Лёшка не смотрел в её сторону. Глядя на яблоню дяди Лёхача, произнес со злой решительностью:          
               — Я это так не оставлю.          
               Вероника не на шутку испугалась:          
               — Пожалуйста, не надо, не делай ничего. Я вышла замуж. Я счастлива. — Она схватила Лёшку за воротник. — Зачем я только тебе рассказала!          
               Алексей отцепил от куртки её пальцы.          
               — Дети чьи?          
               — Сергея.          
               — Точно?          
               — Сам посчитай!          
               — Ну, хоть тут обошлось. — Он слабо улыбнулся. — Иди домой, мелкота точно уже проснулась, а сиськи молочной ни у кого больше нет. Не думай больше об этом. Я разберусь.          
               — Лёш, не надо. Я умоляю тебя. Не вмешивайся.          
               — Не буду, — легко пообещал Алексей.          
               Вероника не поверила ему, но поклясться не потребовала. В глубине души надеялась, что он отомстит и Диме, и Апостолу, но боялась, что история её позора выплывет наружу, а ведь она только справилась, только поверила, что может быть счастливой.          
               После беседы с Лёшкой она неделю ходила растерянная и пугливая. Даже пивную привычку Сергея оставила в покое. Боялась плохих новостей. Но мама и бабушка вели себя как обычно, Арина привычно злословила, а Лёшка с того дня её ни разу не навестил.          
               После выходных, едва Сергей уехал на работу, на Школьную улицу повернул автомобиль Филиппа. Вероника наблюдала за его приближением у окна, прижимая к себе сонного Платона. Первой из салона выбралась Настя и кинулась к входной двери, Филипп остался у машины. Зашёл чуть позже с новенькой коляской, рассчитанной сразу на двух младенцев.          
               Вероника растерялась.          
               — Ой, это мне?          
               Филипп занёс сумки-переноски.          
               — Ты уже выросла из этого транспорта. Не тебе. Детям.          
               Настя засмеялась и ринулась к подоконнику.          
               — О, новые баночки. Можно порезать?          
               — Режь. Ножницы на подоконнике в стакане с карандашами.          
               Пока Филипп возился с коляской и надувал колеса. Настя увлечённо мастерила из пивных банок новые пепельницы. Вероника уложила детей спать и занялась обедом. Перед Филиппом ей было неудобно за скудную обстановку и откровенную бедность. Она себя успокаивала только тем, что у неё все чистенько и аккуратненько. Накормит она их самым вкусным супом. Разбавляя напряжённую тишину, приглушённо болтало радио. Закончился гороскоп, начался выпуск новостей. Вероника не прислушивалась и не обратила бы внимания на слова радиоведущего, если бы Настя не спросила:          
               — Почему платье Моники Левински — это улика?          
               Вероника перехватила удивлённый взгляд Филиппа, залилась румянцем, а Филипп рассмеялся.          
               — Потому что деБилл Клинтон. — Он прикрутил колесо и крутанул, проверяя, нужно ли смазать. — Включи на «Хит-ФМ», я его в машине постоянно слушаю.          
               Переключив станцию, Вероника разлила суп по тарелкам и нарезала хлеб. Пока они обедали, шла передача по заявкам. Филипп ел с большим аппетитом, комнату не разглядывал, но Вероника могла бы поклясться, что заметил все трещины потолке и потёртости на линолеуме.          
               — Блин, мы у тебя весь суп сожрали. Прости.          
               — Я специально маленькую кастрюльку приготовила, чтобы завтра новый сварить.          
               Филипп нахмурился.          
               — Нет холодильника?          
               Вероника смутилась и поспешила оправдаться:          
               — Не поэтому. Сергей любит свежий. А холодильник сейчас и не нужен. Можно и на улицу вынести, там мороз.          
               — Вкусно. Я вкусные супы только у вас и ел. Моя мама их вообще не умеет готовить. А у тебя, пожалуй, самый вкусный рассольник. Везунчик твой Серёга, такую жену отхватил.          
               Румянец тут же залил лицо Вероники. Комплимент прозвучал настолько бесхитростно, а подкрепленный пустой тарелкой очень походил на правду.          
               Закончив обед чаем, Филипп подал Насте куртку и подтолкнул в спину:          
               — Нам пора, я обещал Настюшку на танцы завести.          
               — Пепельницы свои забери. — Вероника кинулась к подоконнику и сгребла порезанные банки. — У меня уже склад.          
               — Давай сюда. Я возьму. — Филипп перехватил алюминиевые поделки. — Отвезу Афганцу. У него много курящих ребят, пригодятся.          
               — Он до сих пор тренирует?          
               Филипп открыл заднюю дверцу, пропустил Настю в салон.          
               — Ага. Его уроки очень в армии пригодились.          
               — Правильно падать и бить в лицо?          
               — Терпеть боль.          
               Спустя две недели бэха Филиппа снова повернула на Школьную улицу. Но в этот раз он приехал без Насти. Вероника увидела его в окно и кинулась переодеваться из халата в домашнее платье. Успела переплести волосы и поставила на плиту чайник.          
               Дверь скрипнула и распахнулась. Сначала показался эмалированный бок небольшого холодильника, а потом кудрявая смоляная макушка Филиппа.          
               — Куда ставить?          
               — Это что, холодильник?          
               — Скорее, пробник холодильника. Мелкота из сарая моих родителей. Надеюсь, работает.          
               Вероника отступила в сторону, пропуская Филиппа с тяжёлой ношей на кухню, и указала рукой в дальний угол комнаты:          
               — Туда, к окну.          
               Опустив холодильник, Филипп выпрямился и поправил задравшуюся футболку.          
               — Сейчас полки вставлю и проверю морозилку.          
               Пока он занимался холодильником, Вероника готовила обед. Поглядывала на него тайком, удивляясь собственным мыслям. Она всегда видела в нём только брата, но не могла не признать, что Филипп привлекательный мужчина, даже, пожалуй, красивый. Он обладал способностью носить обычную чёрную водолазку как смокинг, умел внимательно слушать и пользоваться словами благодарности. Но при этом он её пугал. Было в нём что-то тёмное, после армии это ощущение усилилось, периодически темнота плескалась в его глазах и таилась в линии сомкнутых губ. Лёшка не рассказывал подробностей о службе, но Вероника подозревала, что в Чечне они всё-таки побывали, и точно не туристами.          
               Раньше она не оставалась наедине с Филиппом так надолго и неожиданно поняла, что ей неловко, впервые в голову прокралась мысль: «Что скажут соседи?» Машина у Черных приметная.          
               Филипп словно почувствовал её напряжение, махнул рукой в сторону подоконника.          
               — Добавь звука.          
               Вероника отложила тёрку и подкрутила колесо громкости на радио. Музыка заиграла громче, через две песни началась передача по заявкам. Вероника резала капусту для салата и не вслушивалась, пока ведущий не начал читать письмо от Насти из Славянска. Филипп выпрямился, отложил отвёртку и повернулся к радио.          
               «…передаёт привет всем, кого знает, и всем, кого любит, а особенно сестрам, братьям и Филиппу и просит поставить для него песню Мурата Насырова, — ведущий замялся, продолжил ещё более радостно и бодро: — К сожалению, этой песни у нас нет, но есть другая этого же исполнителя „Мальчик хочет в Тамбов“».          
               Заиграла весёлая мелодия, Вероника застыла с ножом, глядя на Филиппа. Он улыбался широко и искренне.          
               — Слышала?          
               — Да, Настя.          
               — Ну даёт!          
               Вероника заправила салат маслом и достала хлеб.          
               — Обед готов.          
               — У меня тоже всё готово. Вроде работает. Где можно руки помыть?          
               Обедали молча, под песни радио. Смешливость после Настиного письма слетела с Филиппа без следа, из ванной комнаты он вернулся в другом настроении, собранный и серьёзный. Вероника не могла понять, что случилось. Ела без аппетита и прятала настороженный взгляд. Проснулись дети. Демид взвизгнул, а Платон закряхтел. Вероника вскочила, у двери остановилась и торопливо поблагодарила гостя:          
               — Спасибо тебе за холодильник, тарелку оставь, пожалуйста, в раковине.          
               Она забежала в соседнюю комнату и сазу же кинулась к кровати. Судя по мокрым пеленкам, оба сына описались. Вероника принялась разматывать Демида. Услышав шаги за спиной, вздрогнула и едва не закричала.          
               — Господи, нельзя же так пугать! Я думала, ты ушёл.          
               Филипп встал рядом, несколько секунд молча смотрел на младенцев.          
               — В общем так, ты ни в чем не виновата. Апостол — тот самый насильник, который душил на Протоке девушек. Если бы ты начала сопротивляться, он и тебя бы убил.          
               Вероника дёрнулась, будто получила по голове качелями, руки с мокрой пеленкой застыли на весу, щёки загорелись гневливо-стыдливым румянцем.          
               — Лёшка рассказал?          
               — Рассказал. Пока мы не знаем, как это доказать, но это он.          
               Вероника икнула, задрожала, но не заплакала, вместо неё заревели дети. Громко, безутешно. Вероника взяла их на руки и крепко прижала к груди.          
               — Я просила его не вмешиваться! Просила не рассказывать!          
               — Всё, забудь. Это уже не твоя проблема. — Он дошёл до двери, оглянулся и неожиданно улыбнулся: — Почему они у тебя такие разные? Как ты говоришь, колхозничек и черкес? Точно же. Удивительно.          
               Забыть Вероника не смогла. Постоянно думала о словах Филиппа и о его обещании разобраться. Закончился снежный кусачий февраль, проклюнулись первые подснежники, но ни Лёшка, ни Филипп больше не приезжал на Школьную улицу. Каждый день Вероника выходила с детьми на прогулку. Надевала каблуки, укладывала волосы и красила губы, хотела соответствовать новенькой модной коляске цвета аквамарин.          
               В пятницу погуляла раньше, чтобы успеть приготовить ужин. Сергей пришёл с работы уже нетрезвый, не разуваясь, прошаркал грязными ботинками на кухню и плюхнулся на табурет.          
               — Слышала, Афганца повязали?          
               — За что? — Вероника медленно осела на стул, от дурного предчувствия похолодело в животе.          
               — Он Апостола, сына Святоши, прибил и сам пришёл в участок сдаваться.          
               — Насмерть?          
               — Насмерть.          
               По радио заканчивалась передача по заявкам, но ни Вероника, ни Сергей её не слушали. Ведущий бодро дочитал очередное письмо постоянной слушательницы:          
               «А у нас снова Настя из Славянска с просьбой поставить песню Мурата Насырова. Ну что ж, Настя, мы можем выполнить твою просьбу. В нашей фонотеке теперь есть всё!»          
               После длинного проигрыша послышался голос Мурата Насырова:          
               Я — это ты, ты — это я,          
               И никого не надо нам…
Лето прошло, и наступили холода.
Но всё равно мне нужна ты одна.
Вряд ли поймёт тот, кто не любит и не ждёт,
А за окном снег идёт, снег идёт, но…
Мурат Насыров
1999 год
Оказывается, новорожденные дети, пускающие пузыри, обладают характером. Видят нечётко, совсем не говорят, лежат неподвижной колбаской, но уже демонстрируют нрав. Хотя нрав был только у Демида, у Платона, скорее, ровное хорошее настроение. Вероника склонилась над кроваткой и улыбнулась. Двойняшки, но такие разные. Платон — маленький розовощекий пухляш с белесыми бровями и ресницами. Чуть тронешь пальцем, сразу появляется красное пятно. Лицо простое, открытое и незатейливое. Так и хочется его назвать колхозничком. Демид смуглый, чернобровый и спинка мохнатая, как у котёнка. Глазищи чёрные, а лицо интересное, иноземное. Натуральный черкес. И ни один из них не похож на своего отца.
Ей так хотелось затискать детей, но они крепко спали, и она разглядывала их малюсенькие носы и уши, похожие на розовые пельмешки. Ждала и ловила малейший намёк на пробуждение.
Имена сыновьям она придумала ещё в детстве, когда играла в куклы. Муж не спорил. Казалось, ему всё равно, назови она их хоть Совок и Тапок. Главное, у детей была его фамилия, и молодая семья поселилась отдельно от родителей. Это условие он поставил сразу, несмотря на то, что Антоновы предложили свободные комнаты в Большом доме. Вероника согласилась с супругом. Ей хотелось свить своё гнездо, быть единственной хозяйкой и завести собственные традиции. Теперь она Петрова, а не Антонова. Мужняя жена и молодая мама двойняшек. В роду Антоновых уже рождались двойни. У дяди Лёхача был брат, он родился слабеньким и не выжил, у прабабушки Клавы тоже была сестра-близнец. Она навсегда осталась в концлагере. Вероничка их обеих никогда не видела, они умерли задолго до её рождения. Но дед Витя о них рассказывал, сидя у их яблонь в Живом саду.
Петровы уехали не далеко, остались в городе и поселились за сад-гигантовской Аркой, разделяющей Славянск и посёлок Совхозный, в саманном старом домике, доставшемся мужу в наследство от бездетной тётки. Этот дом два года стоял нежилой, дряхлел и покрывался паутиной. Вероника почти год приводила его в порядок: драила, белила, красила. Перед родами дошила шторы и завела кошку. Точнее, кошку завела для неё Настя, назвала её Торпедой и повесила на шею красный бант, скрывающий облезлую после лишая шею.
Мама и бабушка приезжали каждую неделю, помогали по хозяйству, привозили котлеты и домашнюю лапшу и каждый раз намекали, что двери двух Антоновских домов для неё всегда открыты. Вероника благодарила за помощь и напоминала, что она теперь Петрова. Жена и мать. И вообще, ей прекрасно живётся в новом доме. Пусть он косой, окна в одно стекло и потолки низкие, зато свой.
Жаль, пока нет коляски, чтобы гулять с детьми на улице. Семейную раритетную увели из сарая в начале девяностых. Настя была последней, кто на ней катался. Не имея возможности оставить детей, Вероника наблюдала жизнь из окна. Погода стояла снежно-хрустящая и солнечная, непривычная для кубанского февраля. Впервые за зиму выпал настоящий пышный снег, а не колючая манка. Притоптанные дорожки так и влекли гулять.
Мимо прошёл сгорбленный лохматый мужик, приостановился, оглядел их дом сощуренным взглядом, словно искал, чем поживиться. Вероника невольно отпрянула, хотя через тюль он не мог её разглядеть. Ну её, эту коляску! Нехорошее время для прогулок: и бандюки развелись, и гастарбайтеры распоясались. То и дело в отделениях вспыхивали недовольства и драки.
Платон закряхтел и приоткрыл глаза. Вероника решила, что это сигнал, можно брать его на руки и тискать. Мама говорила, что она не понимает своего счастья. Дети ей достались спокойные, спят хорошо и подолгу, нужно радоваться и пользоваться возможностью заниматься своими делами.
Вероника и занималась. Успевала и поспать, и приготовить обед, и выдраить до блеска небольшой домик. Будучи беременной, она доучилась до зимней сессии и взяла академический отпуск. Планировала вернуться в институт через год и всё-таки получить специальность учителя начальных классов. Поступала без желания, по маминой указке, но в процессе втянулась и училась с удовольствием.
Вероничка готовилась к замужеству чуть ли не с тринадцати лет, долгожданное предложение получила за месяц до того, как Лёшка вернулся из армии. А потом всё пошло не по плану. Свадьбу сыграли в начале июня, только под венец её повёл не Дима, а Сергей. Его лучший друг. А в остальном всё случилось, как она рисовала в мечтах.
Она обещала, что дождется старшего брата и дождалась. Лёшка и Филипп гуляли на её свадьбе в дембельской форме и перетянули на себя добрую часть внимания. Отвлекали гостей и веселили, пока она каждую секунду мечтала провалиться сквозь землю. Заученно объясняла свою угрюмость усталостью и машинально принимала поздравления.
Что ж, она хотела собственную семью. Осталось только сделать эту семью счастливой.
Хлопнула дверь, с работы вернулся Сергей.
— Вера, накрывай на стол!
Послышался топот, шелест пакета и глухой перестук алюминиевых банок. По пятницам он приходил немного раньше и почти всегда навеселе. Когда они гуляли в одной компании, он часто выпивал, но раньше это не беспокоило, молодой, весёлый и не её муж. Но, став супругой, Вероника поняла, что это не просто допинг для весёлого настроения, а образ жизни. На работу Сергей всегда ходил трезвым, его ценили, как хорошего специалиста, но вечером за ужином выпивал одну-две бутылки пива, а по пятницам отмечал окончание рабочей недели пивом покрепче, баночной «Балтикой девяткой» или «Охотой».
Несколько раз Вероника заводила неприятный разговор. Чувствовала себя неловко из-за того, что вообще поднимает эту тему и вроде как обвиняет. Сергей отшучивался и неделю заканчивал ужин чаем. Даже в пьяном виде он никогда не становился агрессивным и не поднимал на неё руку. И она уверяла себя, что его пристрастие к пиву — это просто невинная пищевая привычка. Да вот только пьяный Сергей был ей неприятен до отвращения.
Он не буянил, не повышал голос, был безобидным и даже весёлым. Но в нетрезвом виде мог сходить под себя или уснуть со следами рвоты на одежде. Естественно, пьяным Вероника Сергея к себе не подпускала даже для объятий. После брачной ночи почти сразу забеременела и избавилась от обязанности исполнять супружеский долг.
Удерживая Платона одной рукой, она выставила на стол хлеб и плов, хотела набрать воду в чайник, но увидела, как Сергей достал из пакета пару банок пива.
— У меня свой чай.
— Серёж, я же просила. Да и дети не любят, когда от тебя пахнет алкоголем.
— Вер, ну какой это алкоголь? Водица, почти святая. А детям вообще всё равно. Они меня даже не узнают ещё, да, Демид?
— Платон.
— Ну, Платон. Подрастут, буду с ними мужскими делами заниматься. Я и рыбу могу ловить, и футбол гонять. Скучно не будет.
Вероничка оставила чайник на столе и ушла в другую комнату. Пока возилась с детьми, думала, как справиться с «невредной пищевой привычкой» мужа. Может, попросить совета у мамы? Но как же стыдно признаваться, что Сергей пьёт, а она оказывается не так уж и счастлива в браке. Перед Сергеем она всё время чувствовала себя виноватой за нелюбовь. В благодарность старалась быть образцовой женой: всегда хорошо выглядела, вкусно готовила и лишний раз не спорила.
Платон снова уснул, Демид ещё кряхтел и таращился чернющими глазами в сторону окна. Вероничка тоже перевела взгляд. На подоконнике в несколько рядов стояли пустые банки из-под пива, некоторые целые, но большая часть напоминала металлические цветы. Настя и Оля, бывая у неё в гостях, вырезали из банок пепельницы. Располосовывали металл и накручивали ленты на карандаши. Получалось красиво.
— Нравится?
Демид, естественно, не ответил. Вероника включила радио и легла между детьми. Пока играла музыка, а потом и шла передача по заявкам, из кухни несколько раз донёсся хлопок открываемой банки.
Она смотрела на низкий потолок с трещиной посередине и прокручивала в голове события прошлой весны. Как так вообще получилось, что Дима — первая и единственная любовь — бросил её чуть ли не перед свадьбой? Она никогда ему этого не простит. Не простит и не забудет. Предложение его другу Вероника сделала сама. Не из желания отомстить и удержать лицо, скорее, от отчаяния. О симпатии Сергея она всегда знала. Но, будучи лучшим другом Димы, он держал дистанцию, только смотрел очень уж красноречиво. Согласился жениться сразу, но его дружба с Димой, естественно, рухнула. А у Веронички рухнула жизнь.
После шести месяцев самоедства и тоски она твёрдо решила стать счастливой. Назло всем. У неё теперь самая настоящая семья, дети, дом. Сергей не плохой человек. Его обещают повысить на хлебозаводе, он любит её и детей, а с пивом они что-нибудь придумают. В конце концов, не наркоман и не вор, а пиво не водка.
До родов Вероника дважды в месяц приезжала в Большой дом навестить дедушку Стёпу. Все члены семьи по очереди развлекали его, читая газеты и беседуя, правда, разговоры эти больше напоминали монологи. В июле у дедушки Стёпы случился инсульт. Отнялась правая половина тела и речь. Ему выделили комнату дяди Лёхача и постоянно навещали, не давали скучать. Жена дедушки умерла ещё в 1978 году, а единственный сын перебрался в США. Писал письма, но последнее время всё реже. О проблемах со здоровьем отца ему, конечно, написали, но ответ ещё не вернулся из-за океана.
До инсульта дедушка Стёпа жил в поселке Садовом, был бригадиром, а потом пчеловодом. Его кочующая пасека путешествовала по всем отделениям, после цветения садов, обычно перемещалась на разнотравье и поля подсолнечника. Он обожал цветущие деревья и сладкое жужжащее одиночество. Раз в год, обычно после первого медосбора, приезжал в Большой дом, трепал за щёки двоюродных внуков и привозил от «зайчика» большую трёхлитровую банку мёда.
Зимой мёд засахаривался и превращался в шершавый сладкий камень. Они скребли его ложками и рассасывали медовую стружку. Пчелиный воск дедушка Стёпа продавал Матане, на нём она отливала испуг, из него же мастерила свечи. В детстве Вероника думала, что эти свечи «испуганные» и содержат страхи тех, кому Матаня гадала. Она до сих пор помнила эти страшилки. Лёшка и Француз обожали пугать малышню, зажигали свечи и в свете пляшущих огоньков корчили жуткие рожи.
К поездке Вероника готовилась с самого утра. Собирала вещи и постоянно поглядывала в окно. Когда напротив дома остановилась чёрная иномарка, она не сразу сообразила, что это за ней. За рулём был Француз, а на переднем сиденье — Лёшка. Он помог погрузить вещи и взял Демида, укутанного в тёплые пелёнки, ей достался розовощекий Платон. Всю дорогу Вероника уговаривала себя, что едет навестить дедушку Стёпу. Она злилась, что её так влечёт домой, что она никак не может оторваться от антоновского родового древа и тянется душой и сердцем к Живому саду.
Её ждали. На террасу высыпала вся семья, из Большого дома пришли бабушка и дедушка. Тут же забрали детей и принялись сюсюкать:
— Демидушка, какой котик смугленький.
— А Платон ну вылитый Мишка в детстве, и глазюки серо-зелёные, антоновские.
Дед Витя скривился.
— Тьфу, что за имена такие?
Арина оглядела улицу:
— А муж твой где?
— На работе. Он за мной вечером приедет.
— Хорошо, Миша куру зарубил, положу вам свежего мяса и яиц.
Засуетились, усадили пить чай. Вероника оглядывалась, искала беспокойным взглядом детей. Полина непритворно оскорбилась:
— Ты напоминаешь Селёдку. Когда её котят на руки брали, она шипела и царапалась.
— Непривычно как-то, — оправдалась Вероничка.
Настя придвинула к ней тарелку с поджаристыми вафлями.
— Попробуй. Это я сделала. Тебе.
— Спасибо.
Вероника ела и благодарила. Её ждали, готовились к встрече, старались угодить и скучали.
После плотного обеда она оставила детей маме и пошла в Большой дом, навестить дедушку Стёпу. Он не спал, увидев её, моргнул и скосил взгляд на тумбочку. Вероника взяла «Аргументы и Факты», но не села, бегло оглядела комнату, переставила на комоде стакан и графин, выровняла кружевную салфетку.
— Как у вас настроение? Что сегодня читаем? — Она принялась листать газету, когда дедушка Стёпа кивнул, остановилась. — Фигурное катание? Ну ладно.
Победителем в мужском одиночном катании стал 18-летний чемпион Европы и мира прошлого года Алексей Ягудин. Кроме него за первое место боролись ещё два представителя питерской школы фигурного катания — Алексей Урманов и Евгений Плющенко.
Читая статью, Вероничка бродила по комнате, останавливалась, неосознанно поправляла то стул, то покрывало, у окна выровняла складки штор и перескочила взглядом с одной статьи на другую, в этот раз о футболе. На улице снова пошёл снег, крупный, как слипшийся тополиный пух. На фоне белых сугробов ярко выделялось чёрное пальто Филиппа и алая куртка Насти. Они вдвоём лепили снеговика. Уже соединили два шара, Филипп катал последний для головы, а Настя всовывала в снежную руку ветку. Они переговаривались и смеялись. Филипп скатал снежок и бросил в спину Насти, попал в помпон на шапке. Она отряхнулась, скатала ответный снаряд и отомстила — попала ему в живот. Про безголового снеговика забыли, начали обкидываться снежками, перебегая от укрытия к укрытию.
Вероника добралась до последней строчки на странице, но от окна не отошла, с улыбкой наблюдала за дуракавалянием на улице. После армии Филипп не просто вырос, а, как сказал дед Витя, возмужал. Сейчас он ещё меньше походил на своего отца. Станислав Робертович, поседел, но до сих пор вспенивал вокруг себя суматоху, всё время что-то решал, куда-то несся и что-то организовывал. Филипп, наоборот, казался спокойным и самоуверенным, если его отец бежал к цели быстро мелкими шагами, вздымая пыль, то Филипп шагал широко, оставляя чёткие следы.
Отодвинув тюль, Вероника помахала им рукой, но они так увлеклись игрой, что не заметили её. Надо же, в воспоминаниях Вероники Настя и Филипп всегда были вместе. Он вообще давно стал частью Антоновых. Но больше всего её удивила сама мысль о том, что она думает о них как о другой семье, не своей. Не «мы» и «нас», а «они» и «их». Филипп теперь больше Антонов, чем она сама.
Когда дед Стёпа уснул, Вероника сложила газету и вышла из комнаты. Застегнула куртку под самое горло, надела шапку и спустилась во двор. На неё смотрел пухлый снеговик с ярко-оранжевой морковкой, торчащей из середины второго шара. Голову так и не долепили. Ни Насти, ни Филиппа поблизости не оказалось. Скорее всего, они уже сушили на батарее мокрые рукавицы и пили чай с фирменной антоновской шарлоткой.
Вероника обошла дом и по протоптанной в снегу узкой тропинке устремилась в Живой сад. Лёшку она увидела, едва прошла загородки для курей и сарай, он стоял напротив яблони дяди Лёхача и задумчиво курил. Услышав хруст снега, обернулся и выпустил облако дыма в её сторону. Промолчал.
Вероника встала рядом, практически касаясь плечом его плеча.
— Ты куришь?
— В армии начал. Брошу. — Он сделал пару затяжек и действительно выбросил окурок. — Это все Жан виноват. Сигареты блоками слал.
Вероника никогда не лезла в дела старшего брата, но рискнула спросить:
— Что у вас с ним?
Лёшка хмыкнул.
— Бизнес. Не парься. Он нас сильно выручил. Но на этом всё. Пора плыть дальше.
— А с Афганцем? — осторожно поинтересовалась Вероника. После армии Лёшка и Филипп вернулись в его гараж и продолжили постигать мордобойную науку.
— Дружба. Мировой мужик.
— Мама говорит, вы с Французом постоянно где-то пропадаете, что-то творите, но при этом нигде не работаете.
— Чего это мы не работаем⁈ — возмутился Лёшка. — Летом меня здорово мотало-болтало. Никак не мог найти себе место. Сложно объяснить. Я вроде здесь, а мыслями весь там, просыпаться в своей кровати странно и непривычно, слишком удобно, все время ощущение, будто что-то забыл и куда-то опаздываю. Всё не так. Хоть снова возвращайся в армию. Я поэтому на землянику пошёл, к яблоням подойти не мог. Будто кощунство какое-то прикасаться к ним не любя. Звучит, наверное, бредово, да?
— Я понимаю. — Вероника обхватила Лёшку за руку и склонила голову к его плечу. — А сейчас как?
— Лучше. Гораздо лучше. Фил тоже вроде заземлился.
Последняя фраза удивила Веронику, ей казалось, Филипп из тех, кто всегда знает, чего хочет, и стремительно идёт к своей цели.
— Видела, он купил машину.
— Батя ему купил. — В голосе проскользнула тщательно скрываемая зависть. — Станислав Робертович везунчик. Успел до августа потратиться. Купил Филу бэху и землю у озера в каком-то богом забытом хуторе, и меня уговорил вложить деньги в участок там же, правда, поменьше. Лучше бы я тачку взял. Да хоть девятку! Не представляю, что делать с этим камышовым Клондайком. Но, с другой стороны, хоть что-то. Я хотел ещё акции продать, но он посоветовал придержать. Зря. Теперь это просто бумажки.
— Акции? — Для Веронички все эти разговоры звучали как тарабарщина с уроков математики: всё равно что логарифмы и косинусы. Она не разбиралась в биржевых махинациях, понятия не имела, как и в чём хранить деньги. Кто-то скупал ваучеры, кто-то приобретал доллары, а она радовалась, если покупала масло на два рублей дешевле, чем на предыдущей неделе. — А вообще, чем думаешь заниматься? В Сад пойдёшь?
— Пойду. На землянику. Есть у меня мыслишка, но пока оставлю её при себе. Выгорит — узнаешь. Не выгорит, буду зажигать в другом месте.
— А почему ты сказал про Черных «успел до августа»?
Лёшка озадаченно нахмурился.
— Ну, в августе же дефолт был.
— А-а-а. Я не знала. Точнее, не заметила.
Лёшка обнял Веронику за плечи, усмехнулся.
— Понятно, что не заметила, у тебя как раз случился муж. Я так и не понял, куда пропал Лысый и почему Серёга? Ты вроде с ним не гуляла? Пока я прохлаждался на службе, у тебя появилась новая любовь?
Вероника боялась этого вопроса. До сегодняшнего дня Лёшка держал мысли при себе, но, видимо, настало время откровений. Она хотела свернуть с темы или отшутиться, но неожиданно застыла и онемела. По горлу прокатился колючий ком, руки задрожали, она сглотнула, стараясь удержать рвущиеся наружу рыдания. Лёшка обнял её и этим жестом случайно открыл слёзные шлюзы.
Она рыдала громко и по-детски некрасиво, захлёбываясь слезами, икала и глотала студёный воздух большими порциями. Брат обнимал её и похлопывал по спине, будто ребёнка.
Уловив промежуток в истерике, чуть отстранился и начальственно приказал:
— Рассказывай.
Вероника конвульсивно вздохнула и призналась:
— Он сказал, что не может жениться на испорченной.
— На испорченной?
Она уткнулась лицом в пропахшую сигаретным дымом Лёшкину куртку. Не хотела вспоминать, не хотела говорить. Стыдно. Больно. Она сама не могла объяснить, как с ней могло такое приключиться? Говорили ей не ходить вечером у реки!
— Я сама виновата. Нужно было оттолкнуть, ударить, убежать, а я просто застыла, окоченела.
— Кто?
— Я испугалась, Лёш. Он сказал, просто проведёт меня до дома, опасно же одной гулять. А потом схватил и повалил на траву. Я так испугалась. Думала, а если это он, тот убийца, что зарезал женщину у подъезда или придушил девчонку у Протоки, пусть лучше насилует, но не убивает. И я просто… просто не оттолкнула. Я ему позволила. — Она снова заплакала. Боялась поднять голову и увидеть в глазах брата осуждение, а ещё хуже — отвращение. — Я даже не кричала.
— Кто? — повторил вопрос Лёшка.
— Апостол.
— Сын Святоши? — удивился Алексей.
Она кивнула.
— Я сама виновата. Нужно было сопротивляться. Что-то делать, кричать, кусаться, а я слабая трусиха, я ему позволила.
— Б****, я его убью, а Дима твой — говно. Хорошо, что проплыло мимо.
Вероника сделала шаг назад, её ещё трясло, голос не слушался, но истерика уже отступила. Лёшка не смотрел в её сторону. Глядя на яблоню дяди Лёхача, произнес со злой решительностью:
— Я это так не оставлю.
Вероника не на шутку испугалась:
— Пожалуйста, не надо, не делай ничего. Я вышла замуж. Я счастлива. — Она схватила Лёшку за воротник. — Зачем я только тебе рассказала!
Алексей отцепил от куртки её пальцы.
— Дети чьи?
— Сергея.
— Точно?
— Сам посчитай!
— Ну, хоть тут обошлось. — Он слабо улыбнулся. — Иди домой, мелкота точно уже проснулась, а сиськи молочной ни у кого больше нет. Не думай больше об этом. Я разберусь.
— Лёш, не надо. Я умоляю тебя. Не вмешивайся.
— Не буду, — легко пообещал Алексей.
Вероника не поверила ему, но поклясться не потребовала. В глубине души надеялась, что он отомстит и Диме, и Апостолу, но боялась, что история её позора выплывет наружу, а ведь она только справилась, только поверила, что может быть счастливой.
После беседы с Лёшкой она неделю ходила растерянная и пугливая. Даже пивную привычку Сергея оставила в покое. Боялась плохих новостей. Но мама и бабушка вели себя как обычно, Арина привычно злословила, а Лёшка с того дня её ни разу не навестил.
После выходных, едва Сергей уехал на работу, на Школьную улицу повернул автомобиль Филиппа. Вероника наблюдала за его приближением у окна, прижимая к себе сонного Платона. Первой из салона выбралась Настя и кинулась к входной двери, Филипп остался у машины. Зашёл чуть позже с новенькой коляской, рассчитанной сразу на двух младенцев.
Вероника растерялась.
— Ой, это мне?
Филипп занёс сумки-переноски.
— Ты уже выросла из этого транспорта. Не тебе. Детям.
Настя засмеялась и ринулась к подоконнику.
— О, новые баночки. Можно порезать?
— Режь. Ножницы на подоконнике в стакане с карандашами.
Пока Филипп возился с коляской и надувал колеса. Настя увлечённо мастерила из пивных банок новые пепельницы. Вероника уложила детей спать и занялась обедом. Перед Филиппом ей было неудобно за скудную обстановку и откровенную бедность. Она себя успокаивала только тем, что у неё все чистенько и аккуратненько. Накормит она их самым вкусным супом. Разбавляя напряжённую тишину, приглушённо болтало радио. Закончился гороскоп, начался выпуск новостей. Вероника не прислушивалась и не обратила бы внимания на слова радиоведущего, если бы Настя не спросила:
— Почему платье Моники Левински — это улика?
Вероника перехватила удивлённый взгляд Филиппа, залилась румянцем, а Филипп рассмеялся.
— Потому что деБилл Клинтон. — Он прикрутил колесо и крутанул, проверяя, нужно ли смазать. — Включи на «Хит-ФМ», я его в машине постоянно слушаю.
Переключив станцию, Вероника разлила суп по тарелкам и нарезала хлеб. Пока они обедали, шла передача по заявкам. Филипп ел с большим аппетитом, комнату не разглядывал, но Вероника могла бы поклясться, что заметил все трещины потолке и потёртости на линолеуме.
— Блин, мы у тебя весь суп сожрали. Прости.
— Я специально маленькую кастрюльку приготовила, чтобы завтра новый сварить.
Филипп нахмурился.
— Нет холодильника?
Вероника смутилась и поспешила оправдаться:
— Не поэтому. Сергей любит свежий. А холодильник сейчас и не нужен. Можно и на улицу вынести, там мороз.
— Вкусно. Я вкусные супы только у вас и ел. Моя мама их вообще не умеет готовить. А у тебя, пожалуй, самый вкусный рассольник. Везунчик твой Серёга, такую жену отхватил.
Румянец тут же залил лицо Вероники. Комплимент прозвучал настолько бесхитростно, а подкрепленный пустой тарелкой очень походил на правду.
Закончив обед чаем, Филипп подал Насте куртку и подтолкнул в спину:
— Нам пора, я обещал Настюшку на танцы завести.
— Пепельницы свои забери. — Вероника кинулась к подоконнику и сгребла порезанные банки. — У меня уже склад.
— Давай сюда. Я возьму. — Филипп перехватил алюминиевые поделки. — Отвезу Афганцу. У него много курящих ребят, пригодятся.
— Он до сих пор тренирует?
Филипп открыл заднюю дверцу, пропустил Настю в салон.
— Ага. Его уроки очень в армии пригодились.
— Правильно падать и бить в лицо?
— Терпеть боль.
Спустя две недели бэха Филиппа снова повернула на Школьную улицу. Но в этот раз он приехал без Насти. Вероника увидела его в окно и кинулась переодеваться из халата в домашнее платье. Успела переплести волосы и поставила на плиту чайник.
Дверь скрипнула и распахнулась. Сначала показался эмалированный бок небольшого холодильника, а потом кудрявая смоляная макушка Филиппа.
— Куда ставить?
— Это что, холодильник?
— Скорее, пробник холодильника. Мелкота из сарая моих родителей. Надеюсь, работает.
Вероника отступила в сторону, пропуская Филиппа с тяжёлой ношей на кухню, и указала рукой в дальний угол комнаты:
— Туда, к окну.
Опустив холодильник, Филипп выпрямился и поправил задравшуюся футболку.
— Сейчас полки вставлю и проверю морозилку.
Пока он занимался холодильником, Вероника готовила обед. Поглядывала на него тайком, удивляясь собственным мыслям. Она всегда видела в нём только брата, но не могла не признать, что Филипп привлекательный мужчина, даже, пожалуй, красивый. Он обладал способностью носить обычную чёрную водолазку как смокинг, умел внимательно слушать и пользоваться словами благодарности. Но при этом он её пугал. Было в нём что-то тёмное, после армии это ощущение усилилось, периодически темнота плескалась в его глазах и таилась в линии сомкнутых губ. Лёшка не рассказывал подробностей о службе, но Вероника подозревала, что в Чечне они всё-таки побывали, и точно не туристами.
Раньше она не оставалась наедине с Филиппом так надолго и неожиданно поняла, что ей неловко, впервые в голову прокралась мысль: «Что скажут соседи?» Машина у Черных приметная.
Филипп словно почувствовал её напряжение, махнул рукой в сторону подоконника.
— Добавь звука.
Вероника отложила тёрку и подкрутила колесо громкости на радио. Музыка заиграла громче, через две песни началась передача по заявкам. Вероника резала капусту для салата и не вслушивалась, пока ведущий не начал читать письмо от Насти из Славянска. Филипп выпрямился, отложил отвёртку и повернулся к радио.
«…передаёт привет всем, кого знает, и всем, кого любит, а особенно сестрам, братьям и Филиппу и просит поставить для него песню Мурата Насырова, — ведущий замялся, продолжил ещё более радостно и бодро: — К сожалению, этой песни у нас нет, но есть другая этого же исполнителя „Мальчик хочет в Тамбов“».
Заиграла весёлая мелодия, Вероника застыла с ножом, глядя на Филиппа. Он улыбался широко и искренне.
— Слышала?
— Да, Настя.
— Ну даёт!
Вероника заправила салат маслом и достала хлеб.
— Обед готов.
— У меня тоже всё готово. Вроде работает. Где можно руки помыть?
Обедали молча, под песни радио. Смешливость после Настиного письма слетела с Филиппа без следа, из ванной комнаты он вернулся в другом настроении, собранный и серьёзный. Вероника не могла понять, что случилось. Ела без аппетита и прятала настороженный взгляд. Проснулись дети. Демид взвизгнул, а Платон закряхтел. Вероника вскочила, у двери остановилась и торопливо поблагодарила гостя:
— Спасибо тебе за холодильник, тарелку оставь, пожалуйста, в раковине.
Она забежала в соседнюю комнату и сазу же кинулась к кровати. Судя по мокрым пеленкам, оба сына описались. Вероника принялась разматывать Демида. Услышав шаги за спиной, вздрогнула и едва не закричала.
— Господи, нельзя же так пугать! Я думала, ты ушёл.
Филипп встал рядом, несколько секунд молча смотрел на младенцев.
— В общем так, ты ни в чем не виновата. Апостол — тот самый насильник, который душил на Протоке девушек. Если бы ты начала сопротивляться, он и тебя бы убил.
Вероника дёрнулась, будто получила по голове качелями, руки с мокрой пеленкой застыли на весу, щёки загорелись гневливо-стыдливым румянцем.
— Лёшка рассказал?
— Рассказал. Пока мы не знаем, как это доказать, но это он.
Вероника икнула, задрожала, но не заплакала, вместо неё заревели дети. Громко, безутешно. Вероника взяла их на руки и крепко прижала к груди.
— Я просила его не вмешиваться! Просила не рассказывать!
— Всё, забудь. Это уже не твоя проблема. — Он дошёл до двери, оглянулся и неожиданно улыбнулся: — Почему они у тебя такие разные? Как ты говоришь, колхозничек и черкес? Точно же. Удивительно.
Забыть Вероника не смогла. Постоянно думала о словах Филиппа и о его обещании разобраться. Закончился снежный кусачий февраль, проклюнулись первые подснежники, но ни Лёшка, ни Филипп больше не приезжал на Школьную улицу. Каждый день Вероника выходила с детьми на прогулку. Надевала каблуки, укладывала волосы и красила губы, хотела соответствовать новенькой модной коляске цвета аквамарин.
В пятницу погуляла раньше, чтобы успеть приготовить ужин. Сергей пришёл с работы уже нетрезвый, не разуваясь, прошаркал грязными ботинками на кухню и плюхнулся на табурет.
— Слышала, Афганца повязали?
— За что? — Вероника медленно осела на стул, от дурного предчувствия похолодело в животе.
— Он Апостола, сына Святоши, прибил и сам пришёл в участок сдаваться.
— Насмерть?
— Насмерть.
По радио заканчивалась передача по заявкам, но ни Вероника, ни Сергей её не слушали. Ведущий бодро дочитал очередное письмо постоянной слушательницы:
«А у нас снова Настя из Славянска с просьбой поставить песню Мурата Насырова. Ну что ж, Настя, мы можем выполнить твою просьбу. В нашей фонотеке теперь есть всё!»
После длинного проигрыша послышался голос Мурата Насырова:
Я — это ты, ты — это я,
И никого не надо нам…

----------

Глава 10 Голая, довольная луна

Я сам себе и небо и Луна,          
               Голая, довольная Луна          
               Долгая дорога, да и то не моя…          
               Группа «АукцЫон»          
               2000 год          
               Как хорошо, что май заканчивается, и цветы на яблонях в бесовском саду почти облетели. И просто замечательно, что дерево Кости зацветёт только в следующем году. Лана не верила в коллективный бред Антоновых, будто весной можно поймать воспоминания умерших родственников, но всё же опасалась. Чем чёрт не шутит. Вдруг кто-то станет свидетелем одной из их ссор. Орали оба, но родственнички, ожидаемо, встанут на сторону Кости. Конечно, не они с ним жили! Ей достались его слюнтяйство, вечный скулёж, безалаберность. Да он даже кружку за собой не мыл, в одних трусах мог ходить неделю.          
               Их брак точно нельзя было назвать образцовым, но все же какое-то время они считали себя счастливыми, оба не хотели жить в маленьком провинциальном Славянске и сбежали в столицу за лучшей долей. В Москве почти сразу разошлись, точнее, по документам оставались мужем и женой, даже жили в одной квартире — меньше и проще платить, но фактически жили каждый своей жизнью. Он работал водителем у воротилы средней паршивости, а мнил себя чуть ли не правой рукой мафиози, она же перебивалась случайными заработками, пока не попала в дом к бизнесмену в качестве горничной, после чего быстро перешла в разряд любовниц. С увольнением получила приличные отступные. Всё мечтала съехать и зажить по-новому, но не пришлось. В девяносто седьмом Костя вышел из машины купить своему боссу пачку сигарет, и его зарезали у ларька. Украли пустую барсетку и облезшую кроличью шапку.          
               Тратиться на похороны не потребовалось, Костин начальник оплатил самый дешевый гроб и место на кладбище. На могиле она была один раз, в тот самый день, когда Костю похоронили. Всплакнула, оставила две гвоздики и вычеркнула из памяти. Не вспомнила бы и о Виталике, если бы не узнала о льготах для матерей-одиночек. Самое время вернуть сына. Виталик уже не малыш, за которым нужно убирать горшок и подтирать слюни, значит, хлопот с ним не будет.          
               Она представила, как он будет приносить ей поделки из школы, как будет хвастаться друзьям, что «вот та красивая тётя — моя мама», на родительских собраниях мужья располневших клуш будут думать, что она сестра Виталика. А если он увлечётся спортом, она станет возить его на соревнования, может, даже в Европу, а тренер всё будет удивляться, что она рожала, ведь фигура у неё как у восемнадцатилетней.          
               Воображаемые картины взрослого материнства выглядели весьма привлекательно. Лана купила билет на поезд, собрала по комнате всё, что когда-то принадлежало Косте, и отправилась на родину в середине мая. Она планировала изумить и восхитить местную неизбалованную красотой публику. Уезжала она деревенской лохушкой без маникюра, в джинсах, заправленных в сапоги, с кубанским говором, а вернулась стройной и ухоженной цыпочкой, умеющей отличать Dior от китайской подделки и знающей вкус настоящего краба, а не палочек.          
               С вокзала Лана сразу же направилась на Производственную улицу, таксист с ней безбожно заигрывал и осыпал комплиментами, решил, что она актриса или певица.          
               — Где-то я вас видел. Наверное, по телевизору.          
               — Всё может быть.          
               — Точно! Передача ещё была про смену тысячелетий. Майя предсказали…          
               Лана раздраженно фыркнула:          
               — Господи, только не это! — Ей порядком надоели разговоры про конец света. Все словно с ума сошли с этим Миллениумом.          
               Таксист тут же поддержал её возмущение:          
               — Да, надоели до жути! Это я так, к слову. И всё-таки вы артистка, да? — И сам же ответил: — Да! Я так и знал.          
               Она не стала его разубеждать, оплатила поездку крупной купюрой, барски бросив через плечо:          
               — Сдачи не надо.          
               Остановившись перед домом младших Антоновых, Лана наскоро обновила макияж и сбрызнула волосы духами. В последний раз она видела многочисленных родственников Кости полным составом на собственной свадьбе, Полину и Михаила позже, когда родился Виталик. С тех пор прошло восемь лет. Их дети, наверное, подросли, а Полина окончательно обабилась и постарела. Немудрено — столько рожать. Уже тогда её фигура поплыла, а сейчас, скорее всего, она превратилась в натуральную бабулю. Сколько ей? Лет сорок? Интересно, а старшее поколение ещё не вымерло? Лана оглянулась на дом через улицу, который почему-то называли Большим, хотя он уступал в размерах соседнему. Оба здания выглядели не просто жилыми, а ухоженными. Заборы белели свежей покраской, окна сверкали, а палисадники пестрели разноцветными тюльпанами. «Или не вымерли, или продали», — подытожила Лана.          
               Толкнув калитку, она пересекла двор и поднялась по ступенькам на террасу. Постучала в двери и замерла в ожидании. Заготовила вежливую, чуть снисходительную улыбку и приветственную речь, но, когда дверь распахнулась, всё вылетело из головы. Перед ней предстала румяная, пышущая зрелой красотой Полина. Цветастый приталенный сарафан облегал её чуть пополневшую, но аппетитную фигуру, в распущенных по плечам волосах не проглядывало не единого седого волоска.          
               Лана растерялась.          
               — Добрый день.          
               Полина недоуменно сощурилась, оглядела короткую юбку, ноги на каблуках и остановила взгляд на нескромно распахнутом вороте рубашки.          
               — Вы, наверное, к… Лёше?          
               — Привет. Вообще-то к тебе. К вам.          
               — Светлана? — На лице Полины удивление сменилось узнаванием, а потом снова удивлением. Она отступила, приглашая войти.          
               — Ты так изменилась! Ещё и брюнетка.          
               — Лана. Можно Лана. Я привыкла к такому обращению.          
               В прихожую вышел Михаил, тоже поздоровался. Полина вытянула шею и оглядела двор за спиной Ланы.          
               — А Костя где?          
               — В смысле где? — Лана растерялась. — Умер. Ещё три года назад.          
               Она зашла в дом и протянула сумку.          
               — Тут его вещи. Мелочь разная: ежедневник, перчатки, диски. Я подумала, ты захочешь забрать.          
               Если бы Михаил не подхватил Полину, она бы упала в обморок. Лицо побелело, а кожа на шее и груди, наоборот, пошла красными пятнами. Она прижала ладонь к губам и конвульсивно вздохнула.          
               — Как умер?          
               Михаил приобнял жену и повел на кухню. Оглянувшись, бросил Лане:          
               — Проходи в зал. Накапаю Поле валерьянки, и всё расскажешь подробнее.          
               В день приезда нормального разговора не получилось. Полина дважды пыталась упасть в обморок. Распаковывая сумку с вещами брата, ревела не прекращая. Даже над ручкой, высохшей и давно не пишущей. А Лана наблюдала за ней со смесью брезгливости и жалости. Прошло уже три года, всё давно отболело и забылось. Не хотелось даже мысленно возвращаться в ту зиму.          
               Найдя ежедневник, Полина пролистала его и снова расплакалась. Михаил напоил её снотворным и уложил в кровать. Когда вернулся на кухню, Лана кратко пересказала, что лучилось с Костей.          
               — Да уж, ситуация, — вздохнул Михаил, оглядел нарядную Лану. — Ты где остановилась?          
               — Нигде. Я к вам прямо с вокзала.          
               — Можешь остаться пока у нас. В комнате Арины есть свободная кровать.          
               — Да я всего на пару дней. Вообще-то я за Виталиком.          
               На следующий день Лана проснулась поздно. Живот свело голодными судорогами, и она вспомнила, что не поужинала. Полина забыла об обязанностях хорошей хозяйки, вчера ей было не до того. Переодевшись в свежие вещи, Лана нанесла легкий макияж и спустилась на первый этаж. Услышав голоса, затаилась, двинулась в сторону звуков нарочно медленно и тихо. Подкралась к кухне и затихла в метре от двери. Полину она узнала сразу, та уже не плакала, но голос ещё звучал влажно, сочился слезами, а второй женский голос показался незнакомым и явно возрастным.          
               — Это я виновата, — призналась Полина.          
               — Не говори глупостей. Ты-то тут при чём?          
               Полина всхлипнула.          
               — Я так не хотела, чтобы они забирали Виталика. Переживала, что Костя вернётся и увезёт его в Москву. — Она затихла. Судя по звуку, поставила на стол кружку. — Он не вернётся. Никогда не вернётся.          
               — Ты не виновата. Даже у нас жульё развелось, а в Москве бандиты вообще пировали. Косте просто не повезло, попался кому-то под горячую руку.          
               Послышался судорожный вздох.          
               — Три года! Три года, как его убили, а я радовалась, что он не пишет и не требует сына.          
               Всё-таки она не выдержала и расплакалась.          
               Лана отступила на несколько шагов назад и нарочно пошла громко, будто только спустилась на первый этаж. Зайдя в комнату, поздоровалась:          
               — Доброе утро.          
               За столом сидела Полина и незнакомая женщина с седым пучком на макушке. Прямая, строгая и широкоплечая. Несмотря на ранее время, пили они не чай. В воздухе витал аромат алкоголя.          
               Женщины смутились и одновременно поздоровались.          
               — Садись, ты, наверное, голодная? — Полина засуетилась, переставила с подоконника тарелку с гренками, достала из холодильника маслёнку. Когда, она хотела зажечь огонь под чайником, Лана её остановила.          
               — Можно мне тоже не чай.          
               Незнакомка налила в пустой стакан яблочное вино и сразу же представилась:          
               — Василиса Александровна. Мама Миши.          
               Не чокаясь выпили, Лана потянулась за хлебом, поймала пытливый взгляд Василисы Александровны.          
               — Почему ты не написала, не сказала, что Костя умер?          
               — Так я писала! — оскорбилась Лана. — Писала и не один раз. Но никто не ответил. Я обиделась на Полину, решила, что ей плевать на брата. Потом про похороны писала. И тоже тишина.          
               Полина вздохнула.          
               — Не приходило письмо.          
               Лана возмущенно вскочила.          
               — И посылки не было? Я Виталику отправляла вкусности и вещи.          
               Василиса Александровна недоверчиво свела брови, но промолчала, а Лана поняла, что эту тему лучше дальше не развивать.          
               — Может, на почте затерялись, — предположила Полина. — Отправлю в субботу Мишку. Пусть поспрашивает в нашем отделении.          
               — Да, может, там. Пусть сходит, — поддержала идею Лана.          
               Снова разлили по стаканам вино.          
               Опьянели все трое, разговорились, принялись вспоминать, как познакомились со своими мужьями. Лана удивилась, что примерная многодетная мама Полина оказалась той ещё профурсеткой. Оказывается, она соблазнила Михаила, будучи чуть ли не школьницей, забеременела до свадьбы и в семнадцать уже родила.          
               Василиса Александровна тоже поделилась историей замужества. Рассказывала задумчиво и немного печально, глядя куда-то в верхний угол комнаты:          
               — Витю любила моя старшая сестра Шура. Она его в армию провожала… а я его отбила. Письма, которые он ей писал, прятала, если она писала — не доносила до почты. А сама ему писала чуть ли не каждый день. Через полгода он перестал Шурке писать. Я ей намекнула, что он её не вспоминает, посоветовала найти нового постоянного жениха. Вода камень точит. Капля по капле убедила её, что прекращение переписки и есть расставание. Витя вернулся из армии уже ко мне, а не к ней. А Шура так и не вышла замуж.          
               Полина громко икнула и прикрыла ладонью рот.          
               — Я не знала.          
               — Так я и не рассказывала. Стыдно было. — Василиса Александровна встала, начала убирать со стола посуду. — Шуры давно нет в живых, уже неважно. Но мне всё равно стыдно.          
               Василиса Александровна отвернулась к окну, явно пожалела о своей говорливости. Лана тут же придумала себе историю большой любви, не хотелось на фоне Полины и её свекрови выглядеть неинтересной.          
               — Костя долго меня добивался, на водонапорную башню залезал, прыгал с железнодорожного моста, гонял по встречке. Ох, сколько безумств для меня сделал. Это он так доказывал, что любит.          
               — Какой ужас! — испуганно охнула Полина.          
               — Вот, я не выдержала и сдалась, чтобы он не покалечился. — Лана опустила взгляд на ежедневник Кости, лежащий на столе между стаканов, и добавила с протяжным вздохом: — Как же я его любила. До сих пор одна, не могу его забыть.          
               Бутылка опустела, они вместе убрали со стола и разошлись по комнатам протрезветь, а вечером Михаил привёз из «Сад-Гиганта» саженец «Глостера». В Живом саду появилось новое дерево. Под его корни закопали тот самый ежедневник. Во время посадки Полина тихо плакала, глядя на неё, Лана тоже пустила слезу. Рыдала искренне, оплакивала свою несчастную судьбу, загубленную в злополучном замужестве юность.          
               Пара дней в гостях растянулась на неделю. Лана намеревалась покрасоваться перед провинциальной публикой, забрать сына и уехать. Но её планы изменились, причем дважды, и она задержалась почти до конца мая.          
               За дни, проведённые в доме Антоновых, Лана познакомилась со всеми членами семьи и наконец-то запомнила их имена. В соседней комнате обитали шумные и суетливые подростки — младшие дочки Полины. У тринадцатилетней Насти было лицо человека, верящего в деда Мороза, простое, незатейливое, симметрично-скучное. Если над ней поколдовать косметикой, изменить причёску, будет приятная моська. Просто приятная. На фоне сестры она проигрывала по всем фронтам. Оля Лану заинтриговала. Из таких, как она, вырастают настоящие красавицы, чей путь усыпан разбитыми сердцами поклонников. Лана себя относила к этой же категории, но завидовала юности Оли. Двадцать восемь лет всё же не пятнадцать.          
               В спальне девчонок постоянно орала музыка, правда, не отличалась разнообразием. Настя фанатела от Backstreet Boys, а Оля — от NSYNC. Стены комнаты плотно покрывали постеры, свободные обои остались только у окна. Лана вообще не отличала эти группы. Песни похожие и морды одинаково смазливые. Не представляла, как можно жить в комнате, когда на тебя отовсюду смотрит множество глаз. К девчонкам постоянно приходили подружки, но чаще других — Настины одноклассницы: кареглазая скромная армяночка Ануш и говорливая крупноротая Вика.          
               В спальне Арины не было этой проблемы, неуютно было по другой причине. Хозяйка комнаты сразу её не возлюбила и не делала секрета из своей антипатии. Смотрела зло и недоверчиво, намеренно игнорировала, а если и разговаривала, то всегда грубила. Один раз своим вопросом подпортила настроение за целых полчаса.          
               Не отрывая взгляда от блокнота, Арина ехидно заметила:          
               — Лёшка и Филипп два года из армии письма писали. Ни одно не потерялось.          
               — Может, и потерялись, просто вы не знаете.          
               — И посылка, говоришь, не доехала? А что там было?          
               — Игрушки.          
               — Надо же. А маме ты говорила, что вещи.          
               — Вещи там тоже были.          
               Поначалу Лану радовало, что Арина ей тыкает, вроде как принимает за ровесницу, но сейчас эта фамильярность злила. Ты гляди, какая смелая нашлась, ни кожи, ни рожи. Точнее, и рожи, и кожи слишком много — бегемот. Арина уже год как закончила одиннадцатый класс, но никуда не поступила, днём подрабатывала в «Сад-Гиганте», а всё остальное время рисовала.          
               Знакомство с самой старшей сестрой тоже не порадовало. Вероника осыпала комплиментами её одежду и прическу, но, к сожалению, была слишком красивой. Её вежливость и симпатия раздражали. Уж лучше бы кусалась, как Арина, а не пыталась подружиться.          
               Вероника привезла с собой сыновей — мелких крикунов. Хорошо, что пробыли они недолго и гуляли в основном во дворе, пока Лана от душного солнца пряталась в доме. Жара стояла совсем не весенняя. Кондиционера ни в одной комнате не было, спасал только домашний охлаждённый компот и шумный вентилятор.          
               С Тихоном Лана познакомилась в тот же день, когда решила, что пора прижать к груди родного сына. Ребята жили в одной комнате и выходили из неё редко. Их спальня произвела ошеломляющее впечатление. В зале шипел и доживал свои дни старенький телевизор, на кухне работало архаическое радио, Антоновы пользовались городским дисковым телефоном, но в комнате у Тихона обнаружилось три компьютера и ещё куча непонятной, но явно дорогой техники. Лана опешила. Неужели никто в семье не знает, что это всё стоит как десять зарплат главы семейства? И чем таким занимается семнадцатилетний Тихон, что может себе позволить всё это хакерское богатство?          
               Михаил объяснил, что он хорошо ремонтирует компьютеры, набирает на заказ текст, чинит всякое разное, переписывает музыку и фильмы. В царстве техники перед одним из экранов обнаружился и её сын. Когда она позвала, он не повернулся. Ни на третий, ни на пятый раз. Лана решила, что не расслышал, но позже узнала, что это не единственная его странность.          
               Полина назвала его особенным ребёнком, Михаил — умником-разумником, но Лана поняла, что так они смягчают банальную истину: её сын дурачок. Он не смотрел в глаза и не подпускал к себе никого, кроме Полины. С Тихоном общался без слов, словно они компьютеры, соединенные проводами. С остальными беседовал, но неохотно, говорил отрывисто, глядя в другую сторону, и выдавал кучу лишней информации.          
               Мечты Ланы о счастливом материнстве рухнули, не успев достроиться флигелями надежд. Как она будет водить его на секции? Как будет хвастаться перед другими мамочками? Да её засмеют! Будут говорить, что она родила дебила. А ведь ему семь лет, и в любом случае нужно идти в школу. Позор не скрыть.          
               После знакомства с сыном она решила, что пора возвращаться в Москву, и желательно так повернуть ситуацию, чтобы её бегство выглядело как благородство. Будто, оставляя Виталика, она делает Полине одолжение. Пусть та умоляет не забирать сына, а Лана сжалится и решит, что так будет лучше для него, хотя её материнское сердце разрывается от боли. И тут появились Лёшка с Филиппом, и Ланины планы изменились во второй раз. Нет, Виталика она не заберёт, но, пожалуй, задержится.          
               Лёшку он помнила шестнадцатилетним подростком, нахальным, симпатичным, но всё же подростком. Он перерос отца на голову, раздался в плечах и обзавёлся обворожительной улыбкой.          
               — Какие гости! А я тебя, кстати, помню. — Лёшка окинул её бесстыжим взглядом. Она не смутилась, встретившись с ним глазами, слегка прикусила губу.          
               Его друг не уступал в интересности. Лана сразу оценила его наручные часы и чёрную футболку, элегантную в своей простоте.          
               Филипп не проявил такой явной заинтересованности, чем заинтриговал ещё сильнее. Поздоровался сдержанно и перевёл взгляд на лестницу, ведущую на второй этаж. По ней мчалась Настя. Брата едва не снесла, застыла как вкопанная перед Филиппом.          
               — Привет!          
               Он потрепал её по макушке и сам же пригладил вздыбленные волосы.          
               — Привет, Настёна.          
               — Вас не было десять дней!          
               — Дела, — лаконично объяснил Филипп. — Ладно, мне пора. Дома ещё не был. Зашёл поздороваться.          
               Лана проводила его пристальным взглядом и усмехнулась, сделав открытие: симметричная невзрачная Настя влюблена в загадочного друга Лёшки. Но никто, даже сам Филипп, этого не видит.          
               Лана планировала обкатать на Лёшке свою харизму, но он поужинал и почти сразу заснул в зале. Видимо, устал с дороги.          
               Послушав разговоры и понаблюдав, Лана быстро выяснила, что Филипп по прозвищу Француз единственный сын состоятельных родителей и, судя по всему, при деньгах. Чем конкретно он занимается, узнать не удалось, но, если там серьёзный бизнес, может, и не придётся возвращаться в Москву.          
               Утром, когда Антоновы разбрелись в школу и на работу, а Виталик в детский сад, Лана решила немного поохотиться. Дома остался только Тихон, но он спрятался в своей спальне и уткнулся в монитор компьютера, всё равно что ушёл.          
               Лана умела соблазнять и давно разгадала самый короткий путь к сердцу мужчины. Нет, не через желудок, как думают страшненькие дурочки, а через друга объекта соблазнения. Если Лёшка начнет о ней говорить, Француз тоже обратит внимание. Мужчины всегда замечают самочку, которую хотят другие самцы.          
               Надев на голое тело лёгкий шелковый халат, Лана оглядела себя в зеркало и добавила пару штрихов: распустила волосы, нанесла на шею пару капель духов и чуть увеличила зону декольте.          
               Лёшка обнаружился на кухне в компании радио и чашки кофе. Прежде чем он завершил разговор по телефону, она уловила одну фразу, подарившую надежду, что сейчас появится и главный объект охоты.          
               — Приходи, сейчас и обсудим.          
               Он отодвинул сотовый в сторону, и Лана разглядела модель: «Нокия 3310». Надо же, у Антонова мобильный, не такой уж и колхозник.          
               — Доброе утро.          
               Она обошла стол и сразу же направилась к плите. Немного повозилась с ручкой, чтобы он успел оценить вид сзади.          
               Лёшка ожидаемо присвистнул.          
               — Доброе. Сделай и мне чаю. И Филу. Он сейчас заглянет.          
               Пока Лана наливала чай и нарезала хлеб, Лёшка откровенно на неё пялился, бродил жарким взглядом по груди и ногам, это льстило и немного настораживало. Не ожидала она такой прыти, тем более он младше, хоть бы чуть-чуть смутился и покраснел.          
               В дверь постучали. Лёшка откинулся на спинку и, вытянув шею, крикнул в коридор:          
               — Входи, я на кухне!          
               Пока Филипп шёл через прихожую и зал, Лана нарочно отвернулась и занялась бутербродами.          
               Он поздоровался с её спиной.          
               — Здравствуйте.          
               — Можно «привет» и на «ты». Бутерброд будешь?          
               — Только чай. — Он отодвинул стул, положил на стол свой мобильный, абсолютно идентичный Лёшкиному. Не обращая внимания на Лану, сразу перешёл к делу. — Нужно взять ещё клубники. Разобрали. Огурцы я купил в Полтавской у частника. У него и помидоры по хорошей цене.          
               — Зелень бери. Мелочь, но ходовая.          
               Лана налила чай и открыла холодильник. Делая вид, что увлечена разглядыванием его содержимого, вслушивалась в разговор. Деловые мужчины её всегда возбуждали, а такие привлекательные и сочные — вдвойне.          
               — Я переманил бухгалтера у отца. — Филипп сделал глоток и потянулся за сахаром. — Она будет заниматься и магазином, и базой, если хочешь, потом и твою возьмёт под крыло.          
               — Юзефовна? Умная тётка. Буду иметь в виду.          
               Лана решила, что пора обратить на себя внимание. Села на свободный стул и, уперев локти в столешницу, обхватила кружку двумя руками.          
               — Куда можно в Славянске сходить? Приличное что-нибудь есть?          
               — Ты ж тут выросла, — хмыкнул Лёшка. — «Зелёнка» работает, в «Алькоре» можно потусить, по выходным бывает дискотека в ДК.          
               — Негусто. — Лана откинулась на спинку стула, позволяя оценить грудь в распахнувшемся вороте халата. — Но лучше чем ничего. Вы туда ходите?          
               — Некогда, — отбрил Филипп. — Налейте, пожалуйста, ещё чаю.          
               — Я же просила на «ты».          
               — Не привык старшим тыкать.          
               Выполнив просьбу, Лану ушла. Не хотела, что бы её злость испортила спектакль. Филипп не поддавался на провокацию, тем интереснее его соблазнять.          
               На следующий день Лана узнала о поездке в Краснодар на машине Филиппа. Он вызвался отвезти Олю на рынок за платьем для последнего звонка. По дискотекам ему, значит, некогда ходить, а по «Вишнякам» гулять — пожалуйста! С Олей напросилась и Настя, а Лана убедила обеих, что без неё им просто не обойтись.          
               Выехали рано, Лана заняла место рядом с водителем, девчонки сели сзади. Настя расположилась прямо за Филиппом. Обхватив подголовник, склонилась к нему так низко, что чуть не коснулась носом виска:          
               — А можно мы заедем в музыкальный магазин? В Краснодаре точно есть «Миллениум».          
               — Конечно. Заедем.          
               — Ура!          
               Лана скосила на Филиппа взгляд. Его особенное отношение к Насте слишком уж явно бросалось в глаза, хоть и не имело любовного оттенка.          
               Мотор автомобиля заурчал, Филипп защёлкнул ремень и достал очки, Лана тут же отметила, что стекляшки не превратили его в «ботаника». Строгая чёрная оправа добавила возраста и солидности.          
               Всю дорогу слушали попеременно то Backstreet Boys, то NSYNC. Некоторые песни по два раза. Девчонки громко орали слова любимых песен и танцевали сидя. Лана наблюдала за ними со снисходительной улыбкой, всё ждала, когда Филиппу надоест и он включит что-нибудь другое или хотя бы убавит громкость, но он слушал попсу и даже местами подпевал.          
               На рынке не задержались, Лана только углубилась в ряды, как Оля объявила, что нашла то самое платье. Натянула светло-розовый наряд и застыла в ожидании вердикта. Настя охнула:          
               — Олечка, какая же ты красивая! Принцесса.          
               Филипп скептически приподнял бровь.          
               — Сидит хорошо, но цвет… — Он повернулся к продавщице. — Есть другой?          
               Нашлось ещё два оттенка. Оля померила небесно-голубое и подбежала к зеркалу.          
               — Ну как?          
               — К глазам подходит. Тебе идёт.          
               Купили голубое. Филипп отошёл от палатки, осмотрел толпу вокруг себя. Не найдя Настю, оглянулся. Она осталась в палатке, рассматривала платье, точно такое же, как у Оли, только бледно-зелёное.          
               Ничего не сказала, выпустила из пальцев скользкую ткань и отошла на шаг назад. Филипп достал кошелёк.          
               — Это тоже берём.          
               Настя завизжала и кинулась обнимать Филиппа. Повисла на его шее и от избытка чувств расцеловала в подбородок и скулы.          
               Лана восхищённо охнула. Ну, даёт сопля зелёная! Мелкая, невзрачная, а как хитро развела на платье. Ещё и под предлогом благодарности потискала объект обожания.          
               После рынка заехали в кафе. Обычное, без претензий, но уютное. Настя и Оля щебетали без умолку, постоянно восхищались и не преставали удивляться.          
               — Погляди, у них менюшка книжкой!          
               — А салфетки как красиво сложены!          
               Филипп заказал пиццу, на десерт эклеры. Когда принесли заказ, хлынула вторая волна восторгов.          
               — Сыр так тянется!          
               — Пахнет просто офигенно!          
               Лана, наблюдая за их суетой, не выдержала:          
               — Можно подумать, вы в кафе никогда не были.          
               Настя и Оля переглянулись.          
               — Были в «Красной шапочке».          
               — Разве это кафе? Столовка.          
               Казалось, «Красная шапочка» существовала всегда. Почти у всех славянцев были фотографии на фоне этого кафе и любимое блюдо из их скудного меню. Костя водил туда Лану на первое свидание.          
               В праздники там было принято есть мороженое с шоколадной посыпкой и горячий бутерброд. Он хоть и назывался бутербродом, подавался всегда в разобранном виде: подогретый ломтик хлеба, морковка, пара кусочков солёного огурца и три вида соуса: майонез, горчица, кетчуп поверх дешевой «бумажной» сосиски. Выбор пирожных был разнообразнее, но самым популярным многие годы оставалась невзрачная «Картошка».          
               Филипп периодически отвлекался, говорил по телефону, что-то обсуждал, не торопил их, хотя сам спешил. Лана видела, что он не просто расплатился, но и оставил официантке чаевые. Что ж, баллы он набирал с поразительной скоростью, но, к сожалению, делал вид, что её не замечает, и постоянно унизительно выкал. Лана не форсировала события, наблюдала и ждала. На её стороне внешность и постельный опыт. Она умеет такое, о чем в этом захолустье и не слышали. После секса с ней мужчины не могли видеть своих скучных жен и всегда возвращались к ней.          
               Возможность продолжить охоту на Француза выпала уже на следующий день. За завтраком Лёшка проговорился, что они поедут с Филиппом в соседний хутор посмотреть, как продвигается стройка, и она убедила взять её с собой.          
               Узнав, что Лана тоже едет, Филипп промолчал, но его недовольство читалось и в потемневшем взгляде, и в резких жестах. Лана устроилась на заднем сиденье по центру и выставила на обозрение голые коленки. В этот раз слушали другую музыку. Лёшка вынул из бардачка кассету с саундтреками к фильму «Брат-2». Сначала зазвучали фразы из фильма, потом вступила мелодия. Некоторые песни были на слуху, Лана их слышала по радио и в проезжающих машинах.          
               Я мог бы выпить море,          
               Я мог бы стать другим,          
               Вечно молодым,          
               Вечно пьяным.          
               Я мог бы стать рекой,          
               Быть тёмною водой,          
               Вечно молодой,          
               Вечно пьяный.          
               В сторону Ланы не смотрели, словно её в салоне и не было. Сквозь музыку прорывалась их беседа. Лана не всё слышала и не всё поняла, но уловила общий смысл. Филипп предлагал Лёшке купить его акции, но тот не хотел их брать, увиливал, упирал на то, что их и так много и ценности в них никакой. В итоге сговорились, что Лёшка купит половину акций и даст деньги, которые откладывал на машину. Получается, выпендрёжник Филипп на самом деле не при деньгах, раз занимает у Лёшки? От Полины Лана узнала, что у них общее дело — фермерский магазин. Не ахти какой бизнес. Она сомневалась, что это прибыльно и уж точно не престижно. Недалеко они ушли от колхозников Антоновых.          
               Асфальтированная дорога сменилась грунтовкой, они проехали лесок и повернули на отсыпанную щебнем широкую тропу. Попетляли в полях и упёрлись в широкие деревянные ворота. Автомобиль просигналил пару раз, и ворота гостеприимно распахнулись. За ними оказалась огороженная частная территория, засаженная плакучими ивами. Сквозь ветви деревьев поблескивала вода, вдоль травянистых берегов расположились деревянные недостроенные беседки. Чуть дальше виднелись домики, тоже разной степени готовности. Где-то не хватало крыши, где-то возвели только каркас. По территории бродили строители, перекрикивали стук молотков, жужжание пилы.          
               Филипп загнал машину на утрамбованную площадку и ушёл, ничего не сказав. Лёшка вспомнил про вежливость:          
               — Хочешь, погуляй пока у воды. Через пару часов поедем обратно. Сейчас порешаю вопросы, и вернёмся домой с Павловичем. Филипп останется тут.          
               Лана понятия не имела, кто такой Павлович и какие вопросы будет решать Лёшка. Стройка в глуши её не интересовала. Красиво, мило, но какая же дыра! Даже не Славянск, а хутор. Другое дело — загородный отдых под Москвой. Туда съезжаются сливки общества, здесь — бюджетный досуг для неимущих. У рабочих Лана выяснила, что строят базу отдыха для любителей рыбалки, название уже есть — «Ивовая роща». Озеро оказалось не озером вовсе, а несколькими рукотворными прудами, их уже зарыбили и облагородили берега. Стройку оплачивал Филипп — это было его детище, но не вся территория была его собственностью. Один пруд, довольно большой, но с меньшим участком земли, принадлежал Лёшке, там домики не ставили, соорудили широкую пристань и одну большую беседку. Что там будет, никто не знал, Лёшка намеренно интриговал.          
               Лана побродила по берегу, прошлась между домиков. Строили на совесть. Единственный законченный домик напоминал шале с острой крышей и терраской. У одного из прудов возводили баню, рядом вырыли глубокую квадратную яму, видимо, будущий бассейн. Оставив стройку позади, Лана вышла к идеально овальному озерцу, у берега плавали шайбы зеленых листьев. То ли лотосы, то ли кувшинки. Лана никогда их не различала, особенно, когда они не цвели.          
               У длинных мостков покачивались весельные лодки, там и обнаружился Филипп. Он стоял по колено в воде, в высоких сапогах и без футболки, распутывал верёвку, ведущую к одной из лодок. Лану он заметил, но промолчал и не обернулся. Она рассматривала его спину, шею, плечи. Последний её любовник был в два раза старше, в костюме выглядел неплохо, но без своего «Армани» производил удручающее впечатление. Филипп не был безусым юнцом, его тело сохранило гибкость, но уже обрело силу. Его хотелось разглядывать, изучать… и трогать.          
               Кожа у Филиппа была настолько бледная, что через неё проступал рисунок сосудов, и терялись белёсые полоски шрамов. Но один самый большой рубец под правой лопаткой выделялся отчетливо. Возможно, рана, после которой появилась длинная изломанная линия, едва не стоила Филиппу жизни.          
               Этот контраст умного взгляда и грубого, почти колхозного вида, разжигал в Лане диковинные эмоции. Оказалось брезентовые штаны, заправленные в сапоги в комплекте гладковыбритым интеллигентным лицом, обладают сногсшибательным эффектом, бьют сразу по всем фантазиям. Тут тебе и неотёсанный тракторист, и начитанный профессор.          
               Филипп затянул распутанную верёвку и выбрался на берег. Попытался обойти Лану, но она сделала шаг в сторону и преградила путь. Положив ладонь на его грудь, провела вверх к шее, царапнула длинным ногтем ключицу. Подошла ещё ближе и глубоко вдохнула. Филипп вспотел, и сейчас от него пахло не одеколоном, а тиной, травой и… здоровым, молодым мужчиной. Лана потянулась губами его щеке, но, когда оставалась пара миллиметров, Филипп отклонился.          
               — У воды сыро, простудитесь, будет кости ломить.          
               Лана опешила настолько, что не нашлась с ответом. Он опять намекнул на её возраст! Да она выглядит младше него. Колхозник, а гонору, будто принц какой.          
               Пока она кипела от гнева, Филипп скрылся за ивами. Лана вышла на тропинку, ведущую к недостроенным шале, и направилась в сторону ворот. У одного из домиков её окликнули:          
               — Лан, погоди. Сейчас поедем.          
               Она обернулась, увидела в оконном проеме Лёшку. Он курил, выдувая дым кольцами. При этом не хвастался, а просто развлекался.          
               Поднявшись по ступенькам, Лана вошла в единственную пока комнату без крыши. Пахло смолой и деревом. Лёшка чуть подвинулся, позволяя ей встать у окна.          
               — Смотри, какой вид обалденный. — Он обвёл рукой сверкающий бликами пруд с широкой пристанью и зелёную поляну.          
               — Так себе, если честно. Богом забытое место. Что это вообще будет?          
               Лёшка сощурился, Лана увидела, что слова его задели, но не подумала извиниться или смягчить фразу. В конце концов, это правда.          
               Он затушил окурок и выбросил в окно.          
               — У Фила будет база отдыха «Ивовая роща», у меня — другое. Пока не скажу.          
               — А магазин ваш?          
               — Магазин — это способ заработать на это «другое». Возможно, ещё парочку точек откроем. Неожиданно хорошо пошло.          
               — И всё же глушь та ещё. Не планируешь хотя бы в Краснодар перебраться?          
               Лана повела плечом, тонкая бретелька топа соскочила и заскользила по коже. Лёшка тут же уцепился за неё взглядом. Его глаза потемнели. Он медленно переместился за её спину, обхватил ладонями бёдра и притиснулся вплотную.          
               — Мне и тут хорошо.          
               Когда он задрал на ней юбку, Лана не сопротивлялась, чуть наклонилась и упёрлась локтями в подоконник. Хотела напомнить про защиту, но услышала шелест фольги и расслабилась. Такие, как Лёшка, всегда с собой носят презервативы. Не то чтобы она сейчас хотела секса, точнее, не с ним, но это лучше, чем ничего.          
               Всё произошло быстро, торопливо, абсолютно неромантично, хотя из окна действительно открывался красивый вид. Застегнув джинсы, Лёшка похлопал её по обнажённой ягодице.          
               — Поехали. Павлович уже у ворот.          
               Обычно после секса у Ланы появлялась власть над мужчиной. Она это очень чётко ощущала и видела, за какие ниточки дергать, чтобы получить желаемое. Но бывало и вот так. Как с Лёшкой. Он переспал с ней, оставив ощущение, что не привязал, а оттолкнул.          
               В дороге они не разговаривали, снова в салоне звучали саундтреки из «Брата». Высадив Лану у дома Антоновых, Лёшка уехал вместе с Павловичем, а она, злая и обиженная, вернулась в спальню Арины. Дождавшись вечера, надела своё лучшее платье, туфли на каблуках и отправилась в «Зелёнку». Там можно было не только потанцевать, но и утопить печаль-тоску. Оставшаяся часть дня стёрлась из памяти. Вроде танцевала, пила, веселилась на всю катушку, но как очутилась дома, не помнила.          
               Утром она открыла глаза и удивлённо уставилась на компьютер, чуть скосила взгляд и увидела ещё два. Экраны темнели чёрными квадратами, но принтер шелестел, заглатывая бумагу. Лана проморгалась и тряхнула головой: узнала комнату Тихона. Она приподнялась на локтях и увидела на соседней кровати Полину. Та сидела, сложив руки на груди. Сосредоточенная и сердитая.          
               — Я думаю, тебе нужно уехать.          
               Лана приподняла покрывало, увидела, что на ней нет одежды, и закусила губу.          
               — Что я тут делаю?          
               — Вот именно, что ты тут делаешь? Утром зашла в комнату ребят и увидела тебя с Тихоном в обнимку, абсолютно голых!          
               Лана зажала пальцами виски.          
               — Господи, не ори ты так.          
               В памяти начали проступать события ночи. Так это был Тихон! То-то она думала, что за неумёха и торопыга.          
               — С вами в одной комнате спал Виталик. Вас ничего не смутило?          
               Лана нахмурилась. Виталика она не помнила, и точно не думала о нём вчера.          
               — Где он сейчас?          
               — На кухне.          
               — А Тихон?          
               — А Тихон уверен, что теперь должен на тебе жениться.          
               Лана села, придерживая покрывало.          
               — Нет уж, спасибо. — Она оглядела ковёр и нашла своё платье. — Я уеду. Билет уже купила.          
               Полина осуждающе покачала головой.          
               — Как ты могла?          
               — Что могла? Тихон твой, может, на всю жизнь остался бы девственником, если бы не я. Успокойся и выйди, мне надо одеться. Кто-нибудь видел меня тут? Кроме Виталика?          
               — Нет.          
               — Если никто не узнает, я оставлю тебе сына.          
               Полина не ответила. Вышла из комнаты и плотно закрыла дверь.          
               Билет Лана действительно купила, но, если бы выгорело с Филиппом, сдала бы обратно в кассу. Приняв душ, она переоделась и снова легла, теперь уже в спальне Арины, в тяжёлой голове мысли прокручивались медленно и со скрипом, аппетита не было. На билете стояла завтрашняя дата, а значит, ей все равно придётся провести день в доме Антоновых и, скорее всего, поговорить с Тихоном. Придумал жениться! Сутулый, худосочный девственник… хотя теперь уже нет.          
               Лана сказалась больной и не выходила до самого вечера. Даже выспалась. Проснулась на закате от громкой музыки и смеха. Во дворе шумели и веселились. Лана добрела до подоконника и выглянула из окна. Перед домом на поляне давали концерт младшие дочки Полины. Они танцевали в белых шторах под мелодию из сериала «Дикий ангел», приподнимали самодельные платья, оголяя ноги, и крутили бёдрами не хуже, чем Наталия Орейро. Филипп снимал их на камеру. Перемещался вокруг, пятился спиной и ловил лучшие ракурсы. Тут же бегали сыновья Вероники, путались под ногами и громко визжали. Настя поднялась на террасу и, продолжая размахивать подолом из тюля, начала пускаться по ступенькам. Филипп тут же навёл на неё камеру и снимал каждый её шаг, отступая назад. Потом опустился на колено и снял её немного снизу. Настя послала в камеру воздушный поцелуй и смущенно улыбнулась.          
               Лана скривилась: дурдом. И Полина ещё её обвиняет? У неё под носом младшая дочка втюрилась во взрослого мужика, а они умиляются, ещё и на камеру снимают это безобразие. Дурочка Настя. Наивная дурочка. Такие, как Француз, не влюбляются в симметричных скучных мышек.          
               Ранним утром на поезд Лану провожала только Полина. Приехали на такси, в молчании вышли на перрон. Ночь в спальне Тихона больше не обсуждали.          
               Людей на вокзале почти не было. На скамейке сидела парочка, они миловались и тихо переговаривались. В тени с клетчатыми баулами стоял мужичок, он узнал Полину и поздоровался. Она кивнула ему в ответ, улыбнулась, но, когда перевела взгляд на Лану, улыбка тут же сползла с лица.          
               — Ты ещё приедешь?          
               — Спрашивай прямо: заберу ли я Виталика?          
               — Заберёшь?          
               Лана ответила не сразу, хотелось помучить Полину неизвестностью.          
               — Нет, но отказываться от него не буду. По документам он мой сын.          
               Полина шумно выдохнула.          
               — Хорошей тебе дороги.          
               — Спасибо.          
               Диспетчер объявил проходящий поезд из Анапы в Москву. Под грохот колёс и оглушающий гудок к платформе прибыл состав. На перрон спустилась проводница, а за ней начали выходить пассажиры. Лана подхватила чемодан, нашла взглядом Полину. Та стояла обездвиженная и удивлённая, не моргая смотрела на женщину и ребёнка, выходящих из вагона. Мальчишка — ровесник Виталика, может, чуть старше. Смуглый, зеленоглазый и улыбчивый, совершенно не похожий на свою спутницу, кареглазую кругленькую брюнетку, судя по всему, маму. Он спрыгнул с последней ступеньки и собрался бежать, но женщина тут же цапнула его за руку:          
               — Алексей, стой! Куда летишь? Рюкзак забыл!          
               Полина качнулась, будто её толкнуло в спину ветром, прошептала имя:          
               — Катя?          
               Лана же ухмыльнулась: надо же! Ещё один Лёшка и, кстати, похож на Антоновых.
Я сам себе и небо и Луна,          
               Голая, довольная Луна          
               Долгая дорога, да и то не моя…          
               Группа «АукцЫон»          
               2000 год          
               Как хорошо, что май заканчивается, и цветы на яблонях в бесовском саду почти облетели. И просто замечательно, что дерево Кости зацветёт только в следующем году. Лана не верила в коллективный бред Антоновых, будто весной можно поймать воспоминания умерших родственников, но всё же опасалась. Чем чёрт не шутит. Вдруг кто-то станет свидетелем одной из их ссор. Орали оба, но родственнички, ожидаемо, встанут на сторону Кости. Конечно, не они с ним жили! Ей достались его слюнтяйство, вечный скулёж, безалаберность. Да он даже кружку за собой не мыл, в одних трусах мог ходить неделю.          
               Их брак точно нельзя было назвать образцовым, но все же какое-то время они считали себя счастливыми, оба не хотели жить в маленьком провинциальном Славянске и сбежали в столицу за лучшей долей. В Москве почти сразу разошлись, точнее, по документам оставались мужем и женой, даже жили в одной квартире — меньше и проще платить, но фактически жили каждый своей жизнью. Он работал водителем у воротилы средней паршивости, а мнил себя чуть ли не правой рукой мафиози, она же перебивалась случайными заработками, пока не попала в дом к бизнесмену в качестве горничной, после чего быстро перешла в разряд любовниц. С увольнением получила приличные отступные. Всё мечтала съехать и зажить по-новому, но не пришлось. В девяносто седьмом Костя вышел из машины купить своему боссу пачку сигарет, и его зарезали у ларька. Украли пустую барсетку и облезшую кроличью шапку.          
               Тратиться на похороны не потребовалось, Костин начальник оплатил самый дешевый гроб и место на кладбище. На могиле она была один раз, в тот самый день, когда Костю похоронили. Всплакнула, оставила две гвоздики и вычеркнула из памяти. Не вспомнила бы и о Виталике, если бы не узнала о льготах для матерей-одиночек. Самое время вернуть сына. Виталик уже не малыш, за которым нужно убирать горшок и подтирать слюни, значит, хлопот с ним не будет.          
               Она представила, как он будет приносить ей поделки из школы, как будет хвастаться друзьям, что «вот та красивая тётя — моя мама», на родительских собраниях мужья располневших клуш будут думать, что она сестра Виталика. А если он увлечётся спортом, она станет возить его на соревнования, может, даже в Европу, а тренер всё будет удивляться, что она рожала, ведь фигура у неё как у восемнадцатилетней.          
               Воображаемые картины взрослого материнства выглядели весьма привлекательно. Лана купила билет на поезд, собрала по комнате всё, что когда-то принадлежало Косте, и отправилась на родину в середине мая. Она планировала изумить и восхитить местную неизбалованную красотой публику. Уезжала она деревенской лохушкой без маникюра, в джинсах, заправленных в сапоги, с кубанским говором, а вернулась стройной и ухоженной цыпочкой, умеющей отличать Dior от китайской подделки и знающей вкус настоящего краба, а не палочек.          
               С вокзала Лана сразу же направилась на Производственную улицу, таксист с ней безбожно заигрывал и осыпал комплиментами, решил, что она актриса или певица.          
               — Где-то я вас видел. Наверное, по телевизору.          
               — Всё может быть.          
               — Точно! Передача ещё была про смену тысячелетий. Майя предсказали…          
               Лана раздраженно фыркнула:          
               — Господи, только не это! — Ей порядком надоели разговоры про конец света. Все словно с ума сошли с этим Миллениумом.          
               Таксист тут же поддержал её возмущение:          
               — Да, надоели до жути! Это я так, к слову. И всё-таки вы артистка, да? — И сам же ответил: — Да! Я так и знал.          
               Она не стала его разубеждать, оплатила поездку крупной купюрой, барски бросив через плечо:          
               — Сдачи не надо.          
               Остановившись перед домом младших Антоновых, Лана наскоро обновила макияж и сбрызнула волосы духами. В последний раз она видела многочисленных родственников Кости полным составом на собственной свадьбе, Полину и Михаила позже, когда родился Виталик. С тех пор прошло восемь лет. Их дети, наверное, подросли, а Полина окончательно обабилась и постарела. Немудрено — столько рожать. Уже тогда её фигура поплыла, а сейчас, скорее всего, она превратилась в натуральную бабулю. Сколько ей? Лет сорок? Интересно, а старшее поколение ещё не вымерло? Лана оглянулась на дом через улицу, который почему-то называли Большим, хотя он уступал в размерах соседнему. Оба здания выглядели не просто жилыми, а ухоженными. Заборы белели свежей покраской, окна сверкали, а палисадники пестрели разноцветными тюльпанами. «Или не вымерли, или продали», — подытожила Лана.          
               Толкнув калитку, она пересекла двор и поднялась по ступенькам на террасу. Постучала в двери и замерла в ожидании. Заготовила вежливую, чуть снисходительную улыбку и приветственную речь, но, когда дверь распахнулась, всё вылетело из головы. Перед ней предстала румяная, пышущая зрелой красотой Полина. Цветастый приталенный сарафан облегал её чуть пополневшую, но аппетитную фигуру, в распущенных по плечам волосах не проглядывало не единого седого волоска.          
               Лана растерялась.          
               — Добрый день.          
               Полина недоуменно сощурилась, оглядела короткую юбку, ноги на каблуках и остановила взгляд на нескромно распахнутом вороте рубашки.          
               — Вы, наверное, к… Лёше?          
               — Привет. Вообще-то к тебе. К вам.          
               — Светлана? — На лице Полины удивление сменилось узнаванием, а потом снова удивлением. Она отступила, приглашая войти.          
               — Ты так изменилась! Ещё и брюнетка.          
               — Лана. Можно Лана. Я привыкла к такому обращению.          
               В прихожую вышел Михаил, тоже поздоровался. Полина вытянула шею и оглядела двор за спиной Ланы.          
               — А Костя где?          
               — В смысле где? — Лана растерялась. — Умер. Ещё три года назад.          
               Она зашла в дом и протянула сумку.          
               — Тут его вещи. Мелочь разная: ежедневник, перчатки, диски. Я подумала, ты захочешь забрать.          
               Если бы Михаил не подхватил Полину, она бы упала в обморок. Лицо побелело, а кожа на шее и груди, наоборот, пошла красными пятнами. Она прижала ладонь к губам и конвульсивно вздохнула.          
               — Как умер?          
               Михаил приобнял жену и повел на кухню. Оглянувшись, бросил Лане:          
               — Проходи в зал. Накапаю Поле валерьянки, и всё расскажешь подробнее.          
               В день приезда нормального разговора не получилось. Полина дважды пыталась упасть в обморок. Распаковывая сумку с вещами брата, ревела не прекращая. Даже над ручкой, высохшей и давно не пишущей. А Лана наблюдала за ней со смесью брезгливости и жалости. Прошло уже три года, всё давно отболело и забылось. Не хотелось даже мысленно возвращаться в ту зиму.          
               Найдя ежедневник, Полина пролистала его и снова расплакалась. Михаил напоил её снотворным и уложил в кровать. Когда вернулся на кухню, Лана кратко пересказала, что лучилось с Костей.          
               — Да уж, ситуация, — вздохнул Михаил, оглядел нарядную Лану. — Ты где остановилась?          
               — Нигде. Я к вам прямо с вокзала.          
               — Можешь остаться пока у нас. В комнате Арины есть свободная кровать.          
               — Да я всего на пару дней. Вообще-то я за Виталиком.          
               На следующий день Лана проснулась поздно. Живот свело голодными судорогами, и она вспомнила, что не поужинала. Полина забыла об обязанностях хорошей хозяйки, вчера ей было не до того. Переодевшись в свежие вещи, Лана нанесла легкий макияж и спустилась на первый этаж. Услышав голоса, затаилась, двинулась в сторону звуков нарочно медленно и тихо. Подкралась к кухне и затихла в метре от двери. Полину она узнала сразу, та уже не плакала, но голос ещё звучал влажно, сочился слезами, а второй женский голос показался незнакомым и явно возрастным.          
               — Это я виновата, — призналась Полина.          
               — Не говори глупостей. Ты-то тут при чём?          
               Полина всхлипнула.          
               — Я так не хотела, чтобы они забирали Виталика. Переживала, что Костя вернётся и увезёт его в Москву. — Она затихла. Судя по звуку, поставила на стол кружку. — Он не вернётся. Никогда не вернётся.          
               — Ты не виновата. Даже у нас жульё развелось, а в Москве бандиты вообще пировали. Косте просто не повезло, попался кому-то под горячую руку.          
               Послышался судорожный вздох.          
               — Три года! Три года, как его убили, а я радовалась, что он не пишет и не требует сына.          
               Всё-таки она не выдержала и расплакалась.          
               Лана отступила на несколько шагов назад и нарочно пошла громко, будто только спустилась на первый этаж. Зайдя в комнату, поздоровалась:          
               — Доброе утро.          
               За столом сидела Полина и незнакомая женщина с седым пучком на макушке. Прямая, строгая и широкоплечая. Несмотря на ранее время, пили они не чай. В воздухе витал аромат алкоголя.          
               Женщины смутились и одновременно поздоровались.          
               — Садись, ты, наверное, голодная? — Полина засуетилась, переставила с подоконника тарелку с гренками, достала из холодильника маслёнку. Когда, она хотела зажечь огонь под чайником, Лана её остановила.          
               — Можно мне тоже не чай.          
               Незнакомка налила в пустой стакан яблочное вино и сразу же представилась:          
               — Василиса Александровна. Мама Миши.          
               Не чокаясь выпили, Лана потянулась за хлебом, поймала пытливый взгляд Василисы Александровны.          
               — Почему ты не написала, не сказала, что Костя умер?          
               — Так я писала! — оскорбилась Лана. — Писала и не один раз. Но никто не ответил. Я обиделась на Полину, решила, что ей плевать на брата. Потом про похороны писала. И тоже тишина.          
               Полина вздохнула.          
               — Не приходило письмо.          
               Лана возмущенно вскочила.          
               — И посылки не было? Я Виталику отправляла вкусности и вещи.          
               Василиса Александровна недоверчиво свела брови, но промолчала, а Лана поняла, что эту тему лучше дальше не развивать.          
               — Может, на почте затерялись, — предположила Полина. — Отправлю в субботу Мишку. Пусть поспрашивает в нашем отделении.          
               — Да, может, там. Пусть сходит, — поддержала идею Лана.          
               Снова разлили по стаканам вино.          
               Опьянели все трое, разговорились, принялись вспоминать, как познакомились со своими мужьями. Лана удивилась, что примерная многодетная мама Полина оказалась той ещё профурсеткой. Оказывается, она соблазнила Михаила, будучи чуть ли не школьницей, забеременела до свадьбы и в семнадцать уже родила.          
               Василиса Александровна тоже поделилась историей замужества. Рассказывала задумчиво и немного печально, глядя куда-то в верхний угол комнаты:          
               — Витю любила моя старшая сестра Шура. Она его в армию провожала… а я его отбила. Письма, которые он ей писал, прятала, если она писала — не доносила до почты. А сама ему писала чуть ли не каждый день. Через полгода он перестал Шурке писать. Я ей намекнула, что он её не вспоминает, посоветовала найти нового постоянного жениха. Вода камень точит. Капля по капле убедила её, что прекращение переписки и есть расставание. Витя вернулся из армии уже ко мне, а не к ней. А Шура так и не вышла замуж.          
               Полина громко икнула и прикрыла ладонью рот.          
               — Я не знала.          
               — Так я и не рассказывала. Стыдно было. — Василиса Александровна встала, начала убирать со стола посуду. — Шуры давно нет в живых, уже неважно. Но мне всё равно стыдно.          
               Василиса Александровна отвернулась к окну, явно пожалела о своей говорливости. Лана тут же придумала себе историю большой любви, не хотелось на фоне Полины и её свекрови выглядеть неинтересной.          
               — Костя долго меня добивался, на водонапорную башню залезал, прыгал с железнодорожного моста, гонял по встречке. Ох, сколько безумств для меня сделал. Это он так доказывал, что любит.          
               — Какой ужас! — испуганно охнула Полина.          
               — Вот, я не выдержала и сдалась, чтобы он не покалечился. — Лана опустила взгляд на ежедневник Кости, лежащий на столе между стаканов, и добавила с протяжным вздохом: — Как же я его любила. До сих пор одна, не могу его забыть.          
               Бутылка опустела, они вместе убрали со стола и разошлись по комнатам протрезветь, а вечером Михаил привёз из «Сад-Гиганта» саженец «Глостера». В Живом саду появилось новое дерево. Под его корни закопали тот самый ежедневник. Во время посадки Полина тихо плакала, глядя на неё, Лана тоже пустила слезу. Рыдала искренне, оплакивала свою несчастную судьбу, загубленную в злополучном замужестве юность.          
               Пара дней в гостях растянулась на неделю. Лана намеревалась покрасоваться перед провинциальной публикой, забрать сына и уехать. Но её планы изменились, причем дважды, и она задержалась почти до конца мая.          
               За дни, проведённые в доме Антоновых, Лана познакомилась со всеми членами семьи и наконец-то запомнила их имена. В соседней комнате обитали шумные и суетливые подростки — младшие дочки Полины. У тринадцатилетней Насти было лицо человека, верящего в деда Мороза, простое, незатейливое, симметрично-скучное. Если над ней поколдовать косметикой, изменить причёску, будет приятная моська. Просто приятная. На фоне сестры она проигрывала по всем фронтам. Оля Лану заинтриговала. Из таких, как она, вырастают настоящие красавицы, чей путь усыпан разбитыми сердцами поклонников. Лана себя относила к этой же категории, но завидовала юности Оли. Двадцать восемь лет всё же не пятнадцать.          
               В спальне девчонок постоянно орала музыка, правда, не отличалась разнообразием. Настя фанатела от Backstreet Boys, а Оля — от NSYNC. Стены комнаты плотно покрывали постеры, свободные обои остались только у окна. Лана вообще не отличала эти группы. Песни похожие и морды одинаково смазливые. Не представляла, как можно жить в комнате, когда на тебя отовсюду смотрит множество глаз. К девчонкам постоянно приходили подружки, но чаще других — Настины одноклассницы: кареглазая скромная армяночка Ануш и говорливая крупноротая Вика.          
               В спальне Арины не было этой проблемы, неуютно было по другой причине. Хозяйка комнаты сразу её не возлюбила и не делала секрета из своей антипатии. Смотрела зло и недоверчиво, намеренно игнорировала, а если и разговаривала, то всегда грубила. Один раз своим вопросом подпортила настроение за целых полчаса.          
               Не отрывая взгляда от блокнота, Арина ехидно заметила:          
               — Лёшка и Филипп два года из армии письма писали. Ни одно не потерялось.          
               — Может, и потерялись, просто вы не знаете.          
               — И посылка, говоришь, не доехала? А что там было?          
               — Игрушки.          
               — Надо же. А маме ты говорила, что вещи.          
               — Вещи там тоже были.          
               Поначалу Лану радовало, что Арина ей тыкает, вроде как принимает за ровесницу, но сейчас эта фамильярность злила. Ты гляди, какая смелая нашлась, ни кожи, ни рожи. Точнее, и рожи, и кожи слишком много — бегемот. Арина уже год как закончила одиннадцатый класс, но никуда не поступила, днём подрабатывала в «Сад-Гиганте», а всё остальное время рисовала.          
               Знакомство с самой старшей сестрой тоже не порадовало. Вероника осыпала комплиментами её одежду и прическу, но, к сожалению, была слишком красивой. Её вежливость и симпатия раздражали. Уж лучше бы кусалась, как Арина, а не пыталась подружиться.          
               Вероника привезла с собой сыновей — мелких крикунов. Хорошо, что пробыли они недолго и гуляли в основном во дворе, пока Лана от душного солнца пряталась в доме. Жара стояла совсем не весенняя. Кондиционера ни в одной комнате не было, спасал только домашний охлаждённый компот и шумный вентилятор.          
               С Тихоном Лана познакомилась в тот же день, когда решила, что пора прижать к груди родного сына. Ребята жили в одной комнате и выходили из неё редко. Их спальня произвела ошеломляющее впечатление. В зале шипел и доживал свои дни старенький телевизор, на кухне работало архаическое радио, Антоновы пользовались городским дисковым телефоном, но в комнате у Тихона обнаружилось три компьютера и ещё куча непонятной, но явно дорогой техники. Лана опешила. Неужели никто в семье не знает, что это всё стоит как десять зарплат главы семейства? И чем таким занимается семнадцатилетний Тихон, что может себе позволить всё это хакерское богатство?          
               Михаил объяснил, что он хорошо ремонтирует компьютеры, набирает на заказ текст, чинит всякое разное, переписывает музыку и фильмы. В царстве техники перед одним из экранов обнаружился и её сын. Когда она позвала, он не повернулся. Ни на третий, ни на пятый раз. Лана решила, что не расслышал, но позже узнала, что это не единственная его странность.          
               Полина назвала его особенным ребёнком, Михаил — умником-разумником, но Лана поняла, что так они смягчают банальную истину: её сын дурачок. Он не смотрел в глаза и не подпускал к себе никого, кроме Полины. С Тихоном общался без слов, словно они компьютеры, соединенные проводами. С остальными беседовал, но неохотно, говорил отрывисто, глядя в другую сторону, и выдавал кучу лишней информации.          
               Мечты Ланы о счастливом материнстве рухнули, не успев достроиться флигелями надежд. Как она будет водить его на секции? Как будет хвастаться перед другими мамочками? Да её засмеют! Будут говорить, что она родила дебила. А ведь ему семь лет, и в любом случае нужно идти в школу. Позор не скрыть.          
               После знакомства с сыном она решила, что пора возвращаться в Москву, и желательно так повернуть ситуацию, чтобы её бегство выглядело как благородство. Будто, оставляя Виталика, она делает Полине одолжение. Пусть та умоляет не забирать сына, а Лана сжалится и решит, что так будет лучше для него, хотя её материнское сердце разрывается от боли. И тут появились Лёшка с Филиппом, и Ланины планы изменились во второй раз. Нет, Виталика она не заберёт, но, пожалуй, задержится.          
               Лёшку он помнила шестнадцатилетним подростком, нахальным, симпатичным, но всё же подростком. Он перерос отца на голову, раздался в плечах и обзавёлся обворожительной улыбкой.          
               — Какие гости! А я тебя, кстати, помню. — Лёшка окинул её бесстыжим взглядом. Она не смутилась, встретившись с ним глазами, слегка прикусила губу.          
               Его друг не уступал в интересности. Лана сразу оценила его наручные часы и чёрную футболку, элегантную в своей простоте.          
               Филипп не проявил такой явной заинтересованности, чем заинтриговал ещё сильнее. Поздоровался сдержанно и перевёл взгляд на лестницу, ведущую на второй этаж. По ней мчалась Настя. Брата едва не снесла, застыла как вкопанная перед Филиппом.          
               — Привет!          
               Он потрепал её по макушке и сам же пригладил вздыбленные волосы.          
               — Привет, Настёна.          
               — Вас не было десять дней!          
               — Дела, — лаконично объяснил Филипп. — Ладно, мне пора. Дома ещё не был. Зашёл поздороваться.          
               Лана проводила его пристальным взглядом и усмехнулась, сделав открытие: симметричная невзрачная Настя влюблена в загадочного друга Лёшки. Но никто, даже сам Филипп, этого не видит.          
               Лана планировала обкатать на Лёшке свою харизму, но он поужинал и почти сразу заснул в зале. Видимо, устал с дороги.          
               Послушав разговоры и понаблюдав, Лана быстро выяснила, что Филипп по прозвищу Француз единственный сын состоятельных родителей и, судя по всему, при деньгах. Чем конкретно он занимается, узнать не удалось, но, если там серьёзный бизнес, может, и не придётся возвращаться в Москву.          
               Утром, когда Антоновы разбрелись в школу и на работу, а Виталик в детский сад, Лана решила немного поохотиться. Дома остался только Тихон, но он спрятался в своей спальне и уткнулся в монитор компьютера, всё равно что ушёл.          
               Лана умела соблазнять и давно разгадала самый короткий путь к сердцу мужчины. Нет, не через желудок, как думают страшненькие дурочки, а через друга объекта соблазнения. Если Лёшка начнет о ней говорить, Француз тоже обратит внимание. Мужчины всегда замечают самочку, которую хотят другие самцы.          
               Надев на голое тело лёгкий шелковый халат, Лана оглядела себя в зеркало и добавила пару штрихов: распустила волосы, нанесла на шею пару капель духов и чуть увеличила зону декольте.          
               Лёшка обнаружился на кухне в компании радио и чашки кофе. Прежде чем он завершил разговор по телефону, она уловила одну фразу, подарившую надежду, что сейчас появится и главный объект охоты.          
               — Приходи, сейчас и обсудим.          
               Он отодвинул сотовый в сторону, и Лана разглядела модель: «Нокия 3310». Надо же, у Антонова мобильный, не такой уж и колхозник.          
               — Доброе утро.          
               Она обошла стол и сразу же направилась к плите. Немного повозилась с ручкой, чтобы он успел оценить вид сзади.          
               Лёшка ожидаемо присвистнул.          
               — Доброе. Сделай и мне чаю. И Филу. Он сейчас заглянет.          
               Пока Лана наливала чай и нарезала хлеб, Лёшка откровенно на неё пялился, бродил жарким взглядом по груди и ногам, это льстило и немного настораживало. Не ожидала она такой прыти, тем более он младше, хоть бы чуть-чуть смутился и покраснел.          
               В дверь постучали. Лёшка откинулся на спинку и, вытянув шею, крикнул в коридор:          
               — Входи, я на кухне!          
               Пока Филипп шёл через прихожую и зал, Лана нарочно отвернулась и занялась бутербродами.          
               Он поздоровался с её спиной.          
               — Здравствуйте.          
               — Можно «привет» и на «ты». Бутерброд будешь?          
               — Только чай. — Он отодвинул стул, положил на стол свой мобильный, абсолютно идентичный Лёшкиному. Не обращая внимания на Лану, сразу перешёл к делу. — Нужно взять ещё клубники. Разобрали. Огурцы я купил в Полтавской у частника. У него и помидоры по хорошей цене.          
               — Зелень бери. Мелочь, но ходовая.          
               Лана налила чай и открыла холодильник. Делая вид, что увлечена разглядыванием его содержимого, вслушивалась в разговор. Деловые мужчины её всегда возбуждали, а такие привлекательные и сочные — вдвойне.          
               — Я переманил бухгалтера у отца. — Филипп сделал глоток и потянулся за сахаром. — Она будет заниматься и магазином, и базой, если хочешь, потом и твою возьмёт под крыло.          
               — Юзефовна? Умная тётка. Буду иметь в виду.          
               Лана решила, что пора обратить на себя внимание. Села на свободный стул и, уперев локти в столешницу, обхватила кружку двумя руками.          
               — Куда можно в Славянске сходить? Приличное что-нибудь есть?          
               — Ты ж тут выросла, — хмыкнул Лёшка. — «Зелёнка» работает, в «Алькоре» можно потусить, по выходным бывает дискотека в ДК.          
               — Негусто. — Лана откинулась на спинку стула, позволяя оценить грудь в распахнувшемся вороте халата. — Но лучше чем ничего. Вы туда ходите?          
               — Некогда, — отбрил Филипп. — Налейте, пожалуйста, ещё чаю.          
               — Я же просила на «ты».          
               — Не привык старшим тыкать.          
               Выполнив просьбу, Лану ушла. Не хотела, что бы её злость испортила спектакль. Филипп не поддавался на провокацию, тем интереснее его соблазнять.          
               На следующий день Лана узнала о поездке в Краснодар на машине Филиппа. Он вызвался отвезти Олю на рынок за платьем для последнего звонка. По дискотекам ему, значит, некогда ходить, а по «Вишнякам» гулять — пожалуйста! С Олей напросилась и Настя, а Лана убедила обеих, что без неё им просто не обойтись.          
               Выехали рано, Лана заняла место рядом с водителем, девчонки сели сзади. Настя расположилась прямо за Филиппом. Обхватив подголовник, склонилась к нему так низко, что чуть не коснулась носом виска:          
               — А можно мы заедем в музыкальный магазин? В Краснодаре точно есть «Миллениум».          
               — Конечно. Заедем.          
               — Ура!          
               Лана скосила на Филиппа взгляд. Его особенное отношение к Насте слишком уж явно бросалось в глаза, хоть и не имело любовного оттенка.          
               Мотор автомобиля заурчал, Филипп защёлкнул ремень и достал очки, Лана тут же отметила, что стекляшки не превратили его в «ботаника». Строгая чёрная оправа добавила возраста и солидности.          
               Всю дорогу слушали попеременно то Backstreet Boys, то NSYNC. Некоторые песни по два раза. Девчонки громко орали слова любимых песен и танцевали сидя. Лана наблюдала за ними со снисходительной улыбкой, всё ждала, когда Филиппу надоест и он включит что-нибудь другое или хотя бы убавит громкость, но он слушал попсу и даже местами подпевал.          
               На рынке не задержались, Лана только углубилась в ряды, как Оля объявила, что нашла то самое платье. Натянула светло-розовый наряд и застыла в ожидании вердикта. Настя охнула:          
               — Олечка, какая же ты красивая! Принцесса.          
               Филипп скептически приподнял бровь.          
               — Сидит хорошо, но цвет… — Он повернулся к продавщице. — Есть другой?          
               Нашлось ещё два оттенка. Оля померила небесно-голубое и подбежала к зеркалу.          
               — Ну как?          
               — К глазам подходит. Тебе идёт.          
               Купили голубое. Филипп отошёл от палатки, осмотрел толпу вокруг себя. Не найдя Настю, оглянулся. Она осталась в палатке, рассматривала платье, точно такое же, как у Оли, только бледно-зелёное.          
               Ничего не сказала, выпустила из пальцев скользкую ткань и отошла на шаг назад. Филипп достал кошелёк.          
               — Это тоже берём.          
               Настя завизжала и кинулась обнимать Филиппа. Повисла на его шее и от избытка чувств расцеловала в подбородок и скулы.          
               Лана восхищённо охнула. Ну, даёт сопля зелёная! Мелкая, невзрачная, а как хитро развела на платье. Ещё и под предлогом благодарности потискала объект обожания.          
               После рынка заехали в кафе. Обычное, без претензий, но уютное. Настя и Оля щебетали без умолку, постоянно восхищались и не преставали удивляться.          
               — Погляди, у них менюшка книжкой!          
               — А салфетки как красиво сложены!          
               Филипп заказал пиццу, на десерт эклеры. Когда принесли заказ, хлынула вторая волна восторгов.          
               — Сыр так тянется!          
               — Пахнет просто офигенно!          
               Лана, наблюдая за их суетой, не выдержала:          
               — Можно подумать, вы в кафе никогда не были.          
               Настя и Оля переглянулись.          
               — Были в «Красной шапочке».          
               — Разве это кафе? Столовка.          
               Казалось, «Красная шапочка» существовала всегда. Почти у всех славянцев были фотографии на фоне этого кафе и любимое блюдо из их скудного меню. Костя водил туда Лану на первое свидание.          
               В праздники там было принято есть мороженое с шоколадной посыпкой и горячий бутерброд. Он хоть и назывался бутербродом, подавался всегда в разобранном виде: подогретый ломтик хлеба, морковка, пара кусочков солёного огурца и три вида соуса: майонез, горчица, кетчуп поверх дешевой «бумажной» сосиски. Выбор пирожных был разнообразнее, но самым популярным многие годы оставалась невзрачная «Картошка».          
               Филипп периодически отвлекался, говорил по телефону, что-то обсуждал, не торопил их, хотя сам спешил. Лана видела, что он не просто расплатился, но и оставил официантке чаевые. Что ж, баллы он набирал с поразительной скоростью, но, к сожалению, делал вид, что её не замечает, и постоянно унизительно выкал. Лана не форсировала события, наблюдала и ждала. На её стороне внешность и постельный опыт. Она умеет такое, о чем в этом захолустье и не слышали. После секса с ней мужчины не могли видеть своих скучных жен и всегда возвращались к ней.          
               Возможность продолжить охоту на Француза выпала уже на следующий день. За завтраком Лёшка проговорился, что они поедут с Филиппом в соседний хутор посмотреть, как продвигается стройка, и она убедила взять её с собой.          
               Узнав, что Лана тоже едет, Филипп промолчал, но его недовольство читалось и в потемневшем взгляде, и в резких жестах. Лана устроилась на заднем сиденье по центру и выставила на обозрение голые коленки. В этот раз слушали другую музыку. Лёшка вынул из бардачка кассету с саундтреками к фильму «Брат-2». Сначала зазвучали фразы из фильма, потом вступила мелодия. Некоторые песни были на слуху, Лана их слышала по радио и в проезжающих машинах.          
               Я мог бы выпить море,          
               Я мог бы стать другим,          
               Вечно молодым,          
               Вечно пьяным.          
               Я мог бы стать рекой,          
               Быть тёмною водой,          
               Вечно молодой,          
               Вечно пьяный.          
               В сторону Ланы не смотрели, словно её в салоне и не было. Сквозь музыку прорывалась их беседа. Лана не всё слышала и не всё поняла, но уловила общий смысл. Филипп предлагал Лёшке купить его акции, но тот не хотел их брать, увиливал, упирал на то, что их и так много и ценности в них никакой. В итоге сговорились, что Лёшка купит половину акций и даст деньги, которые откладывал на машину. Получается, выпендрёжник Филипп на самом деле не при деньгах, раз занимает у Лёшки? От Полины Лана узнала, что у них общее дело — фермерский магазин. Не ахти какой бизнес. Она сомневалась, что это прибыльно и уж точно не престижно. Недалеко они ушли от колхозников Антоновых.          
               Асфальтированная дорога сменилась грунтовкой, они проехали лесок и повернули на отсыпанную щебнем широкую тропу. Попетляли в полях и упёрлись в широкие деревянные ворота. Автомобиль просигналил пару раз, и ворота гостеприимно распахнулись. За ними оказалась огороженная частная территория, засаженная плакучими ивами. Сквозь ветви деревьев поблескивала вода, вдоль травянистых берегов расположились деревянные недостроенные беседки. Чуть дальше виднелись домики, тоже разной степени готовности. Где-то не хватало крыши, где-то возвели только каркас. По территории бродили строители, перекрикивали стук молотков, жужжание пилы.          
               Филипп загнал машину на утрамбованную площадку и ушёл, ничего не сказав. Лёшка вспомнил про вежливость:          
               — Хочешь, погуляй пока у воды. Через пару часов поедем обратно. Сейчас порешаю вопросы, и вернёмся домой с Павловичем. Филипп останется тут.          
               Лана понятия не имела, кто такой Павлович и какие вопросы будет решать Лёшка. Стройка в глуши её не интересовала. Красиво, мило, но какая же дыра! Даже не Славянск, а хутор. Другое дело — загородный отдых под Москвой. Туда съезжаются сливки общества, здесь — бюджетный досуг для неимущих. У рабочих Лана выяснила, что строят базу отдыха для любителей рыбалки, название уже есть — «Ивовая роща». Озеро оказалось не озером вовсе, а несколькими рукотворными прудами, их уже зарыбили и облагородили берега. Стройку оплачивал Филипп — это было его детище, но не вся территория была его собственностью. Один пруд, довольно большой, но с меньшим участком земли, принадлежал Лёшке, там домики не ставили, соорудили широкую пристань и одну большую беседку. Что там будет, никто не знал, Лёшка намеренно интриговал.          
               Лана побродила по берегу, прошлась между домиков. Строили на совесть. Единственный законченный домик напоминал шале с острой крышей и терраской. У одного из прудов возводили баню, рядом вырыли глубокую квадратную яму, видимо, будущий бассейн. Оставив стройку позади, Лана вышла к идеально овальному озерцу, у берега плавали шайбы зеленых листьев. То ли лотосы, то ли кувшинки. Лана никогда их не различала, особенно, когда они не цвели.          
               У длинных мостков покачивались весельные лодки, там и обнаружился Филипп. Он стоял по колено в воде, в высоких сапогах и без футболки, распутывал верёвку, ведущую к одной из лодок. Лану он заметил, но промолчал и не обернулся. Она рассматривала его спину, шею, плечи. Последний её любовник был в два раза старше, в костюме выглядел неплохо, но без своего «Армани» производил удручающее впечатление. Филипп не был безусым юнцом, его тело сохранило гибкость, но уже обрело силу. Его хотелось разглядывать, изучать… и трогать.          
               Кожа у Филиппа была настолько бледная, что через неё проступал рисунок сосудов, и терялись белёсые полоски шрамов. Но один самый большой рубец под правой лопаткой выделялся отчетливо. Возможно, рана, после которой появилась длинная изломанная линия, едва не стоила Филиппу жизни.          
               Этот контраст умного взгляда и грубого, почти колхозного вида, разжигал в Лане диковинные эмоции. Оказалось брезентовые штаны, заправленные в сапоги в комплекте гладковыбритым интеллигентным лицом, обладают сногсшибательным эффектом, бьют сразу по всем фантазиям. Тут тебе и неотёсанный тракторист, и начитанный профессор.          
               Филипп затянул распутанную верёвку и выбрался на берег. Попытался обойти Лану, но она сделала шаг в сторону и преградила путь. Положив ладонь на его грудь, провела вверх к шее, царапнула длинным ногтем ключицу. Подошла ещё ближе и глубоко вдохнула. Филипп вспотел, и сейчас от него пахло не одеколоном, а тиной, травой и… здоровым, молодым мужчиной. Лана потянулась губами его щеке, но, когда оставалась пара миллиметров, Филипп отклонился.          
               — У воды сыро, простудитесь, будет кости ломить.          
               Лана опешила настолько, что не нашлась с ответом. Он опять намекнул на её возраст! Да она выглядит младше него. Колхозник, а гонору, будто принц какой.          
               Пока она кипела от гнева, Филипп скрылся за ивами. Лана вышла на тропинку, ведущую к недостроенным шале, и направилась в сторону ворот. У одного из домиков её окликнули:          
               — Лан, погоди. Сейчас поедем.          
               Она обернулась, увидела в оконном проеме Лёшку. Он курил, выдувая дым кольцами. При этом не хвастался, а просто развлекался.          
               Поднявшись по ступенькам, Лана вошла в единственную пока комнату без крыши. Пахло смолой и деревом. Лёшка чуть подвинулся, позволяя ей встать у окна.          
               — Смотри, какой вид обалденный. — Он обвёл рукой сверкающий бликами пруд с широкой пристанью и зелёную поляну.          
               — Так себе, если честно. Богом забытое место. Что это вообще будет?          
               Лёшка сощурился, Лана увидела, что слова его задели, но не подумала извиниться или смягчить фразу. В конце концов, это правда.          
               Он затушил окурок и выбросил в окно.          
               — У Фила будет база отдыха «Ивовая роща», у меня — другое. Пока не скажу.          
               — А магазин ваш?          
               — Магазин — это способ заработать на это «другое». Возможно, ещё парочку точек откроем. Неожиданно хорошо пошло.          
               — И всё же глушь та ещё. Не планируешь хотя бы в Краснодар перебраться?          
               Лана повела плечом, тонкая бретелька топа соскочила и заскользила по коже. Лёшка тут же уцепился за неё взглядом. Его глаза потемнели. Он медленно переместился за её спину, обхватил ладонями бёдра и притиснулся вплотную.          
               — Мне и тут хорошо.          
               Когда он задрал на ней юбку, Лана не сопротивлялась, чуть наклонилась и упёрлась локтями в подоконник. Хотела напомнить про защиту, но услышала шелест фольги и расслабилась. Такие, как Лёшка, всегда с собой носят презервативы. Не то чтобы она сейчас хотела секса, точнее, не с ним, но это лучше, чем ничего.          
               Всё произошло быстро, торопливо, абсолютно неромантично, хотя из окна действительно открывался красивый вид. Застегнув джинсы, Лёшка похлопал её по обнажённой ягодице.          
               — Поехали. Павлович уже у ворот.          
               Обычно после секса у Ланы появлялась власть над мужчиной. Она это очень чётко ощущала и видела, за какие ниточки дергать, чтобы получить желаемое. Но бывало и вот так. Как с Лёшкой. Он переспал с ней, оставив ощущение, что не привязал, а оттолкнул.          
               В дороге они не разговаривали, снова в салоне звучали саундтреки из «Брата». Высадив Лану у дома Антоновых, Лёшка уехал вместе с Павловичем, а она, злая и обиженная, вернулась в спальню Арины. Дождавшись вечера, надела своё лучшее платье, туфли на каблуках и отправилась в «Зелёнку». Там можно было не только потанцевать, но и утопить печаль-тоску. Оставшаяся часть дня стёрлась из памяти. Вроде танцевала, пила, веселилась на всю катушку, но как очутилась дома, не помнила.          
               Утром она открыла глаза и удивлённо уставилась на компьютер, чуть скосила взгляд и увидела ещё два. Экраны темнели чёрными квадратами, но принтер шелестел, заглатывая бумагу. Лана проморгалась и тряхнула головой: узнала комнату Тихона. Она приподнялась на локтях и увидела на соседней кровати Полину. Та сидела, сложив руки на груди. Сосредоточенная и сердитая.          
               — Я думаю, тебе нужно уехать.          
               Лана приподняла покрывало, увидела, что на ней нет одежды, и закусила губу.          
               — Что я тут делаю?          
               — Вот именно, что ты тут делаешь? Утром зашла в комнату ребят и увидела тебя с Тихоном в обнимку, абсолютно голых!          
               Лана зажала пальцами виски.          
               — Господи, не ори ты так.          
               В памяти начали проступать события ночи. Так это был Тихон! То-то она думала, что за неумёха и торопыга.          
               — С вами в одной комнате спал Виталик. Вас ничего не смутило?          
               Лана нахмурилась. Виталика она не помнила, и точно не думала о нём вчера.          
               — Где он сейчас?          
               — На кухне.          
               — А Тихон?          
               — А Тихон уверен, что теперь должен на тебе жениться.          
               Лана села, придерживая покрывало.          
               — Нет уж, спасибо. — Она оглядела ковёр и нашла своё платье. — Я уеду. Билет уже купила.          
               Полина осуждающе покачала головой.          
               — Как ты могла?          
               — Что могла? Тихон твой, может, на всю жизнь остался бы девственником, если бы не я. Успокойся и выйди, мне надо одеться. Кто-нибудь видел меня тут? Кроме Виталика?          
               — Нет.          
               — Если никто не узнает, я оставлю тебе сына.          
               Полина не ответила. Вышла из комнаты и плотно закрыла дверь.          
               Билет Лана действительно купила, но, если бы выгорело с Филиппом, сдала бы обратно в кассу. Приняв душ, она переоделась и снова легла, теперь уже в спальне Арины, в тяжёлой голове мысли прокручивались медленно и со скрипом, аппетита не было. На билете стояла завтрашняя дата, а значит, ей все равно придётся провести день в доме Антоновых и, скорее всего, поговорить с Тихоном. Придумал жениться! Сутулый, худосочный девственник… хотя теперь уже нет.          
               Лана сказалась больной и не выходила до самого вечера. Даже выспалась. Проснулась на закате от громкой музыки и смеха. Во дворе шумели и веселились. Лана добрела до подоконника и выглянула из окна. Перед домом на поляне давали концерт младшие дочки Полины. Они танцевали в белых шторах под мелодию из сериала «Дикий ангел», приподнимали самодельные платья, оголяя ноги, и крутили бёдрами не хуже, чем Наталия Орейро. Филипп снимал их на камеру. Перемещался вокруг, пятился спиной и ловил лучшие ракурсы. Тут же бегали сыновья Вероники, путались под ногами и громко визжали. Настя поднялась на террасу и, продолжая размахивать подолом из тюля, начала пускаться по ступенькам. Филипп тут же навёл на неё камеру и снимал каждый её шаг, отступая назад. Потом опустился на колено и снял её немного снизу. Настя послала в камеру воздушный поцелуй и смущенно улыбнулась.          
               Лана скривилась: дурдом. И Полина ещё её обвиняет? У неё под носом младшая дочка втюрилась во взрослого мужика, а они умиляются, ещё и на камеру снимают это безобразие. Дурочка Настя. Наивная дурочка. Такие, как Француз, не влюбляются в симметричных скучных мышек.          
               Ранним утром на поезд Лану провожала только Полина. Приехали на такси, в молчании вышли на перрон. Ночь в спальне Тихона больше не обсуждали.          
               Людей на вокзале почти не было. На скамейке сидела парочка, они миловались и тихо переговаривались. В тени с клетчатыми баулами стоял мужичок, он узнал Полину и поздоровался. Она кивнула ему в ответ, улыбнулась, но, когда перевела взгляд на Лану, улыбка тут же сползла с лица.          
               — Ты ещё приедешь?          
               — Спрашивай прямо: заберу ли я Виталика?          
               — Заберёшь?          
               Лана ответила не сразу, хотелось помучить Полину неизвестностью.          
               — Нет, но отказываться от него не буду. По документам он мой сын.          
               Полина шумно выдохнула.          
               — Хорошей тебе дороги.          
               — Спасибо.          
               Диспетчер объявил проходящий поезд из Анапы в Москву. Под грохот колёс и оглушающий гудок к платформе прибыл состав. На перрон спустилась проводница, а за ней начали выходить пассажиры. Лана подхватила чемодан, нашла взглядом Полину. Та стояла обездвиженная и удивлённая, не моргая смотрела на женщину и ребёнка, выходящих из вагона. Мальчишка — ровесник Виталика, может, чуть старше. Смуглый, зеленоглазый и улыбчивый, совершенно не похожий на свою спутницу, кареглазую кругленькую брюнетку, судя по всему, маму. Он спрыгнул с последней ступеньки и собрался бежать, но женщина тут же цапнула его за руку:          
               — Алексей, стой! Куда летишь? Рюкзак забыл!          
               Полина качнулась, будто её толкнуло в спину ветром, прошептала имя:          
               — Катя?          
               Лана же ухмыльнулась: надо же! Ещё один Лёшка и, кстати, похож на Антоновых.
Я сам себе и небо и Луна,
Голая, довольная Луна
Долгая дорога, да и то не моя…
Группа «АукцЫон»
2000 год
Как хорошо, что май заканчивается, и цветы на яблонях в бесовском саду почти облетели. И просто замечательно, что дерево Кости зацветёт только в следующем году. Лана не верила в коллективный бред Антоновых, будто весной можно поймать воспоминания умерших родственников, но всё же опасалась. Чем чёрт не шутит. Вдруг кто-то станет свидетелем одной из их ссор. Орали оба, но родственнички, ожидаемо, встанут на сторону Кости. Конечно, не они с ним жили! Ей достались его слюнтяйство, вечный скулёж, безалаберность. Да он даже кружку за собой не мыл, в одних трусах мог ходить неделю.
Их брак точно нельзя было назвать образцовым, но все же какое-то время они считали себя счастливыми, оба не хотели жить в маленьком провинциальном Славянске и сбежали в столицу за лучшей долей. В Москве почти сразу разошлись, точнее, по документам оставались мужем и женой, даже жили в одной квартире — меньше и проще платить, но фактически жили каждый своей жизнью. Он работал водителем у воротилы средней паршивости, а мнил себя чуть ли не правой рукой мафиози, она же перебивалась случайными заработками, пока не попала в дом к бизнесмену в качестве горничной, после чего быстро перешла в разряд любовниц. С увольнением получила приличные отступные. Всё мечтала съехать и зажить по-новому, но не пришлось. В девяносто седьмом Костя вышел из машины купить своему боссу пачку сигарет, и его зарезали у ларька. Украли пустую барсетку и облезшую кроличью шапку.
Тратиться на похороны не потребовалось, Костин начальник оплатил самый дешевый гроб и место на кладбище. На могиле она была один раз, в тот самый день, когда Костю похоронили. Всплакнула, оставила две гвоздики и вычеркнула из памяти. Не вспомнила бы и о Виталике, если бы не узнала о льготах для матерей-одиночек. Самое время вернуть сына. Виталик уже не малыш, за которым нужно убирать горшок и подтирать слюни, значит, хлопот с ним не будет.
Она представила, как он будет приносить ей поделки из школы, как будет хвастаться друзьям, что «вот та красивая тётя — моя мама», на родительских собраниях мужья располневших клуш будут думать, что она сестра Виталика. А если он увлечётся спортом, она станет возить его на соревнования, может, даже в Европу, а тренер всё будет удивляться, что она рожала, ведь фигура у неё как у восемнадцатилетней.
Воображаемые картины взрослого материнства выглядели весьма привлекательно. Лана купила билет на поезд, собрала по комнате всё, что когда-то принадлежало Косте, и отправилась на родину в середине мая. Она планировала изумить и восхитить местную неизбалованную красотой публику. Уезжала она деревенской лохушкой без маникюра, в джинсах, заправленных в сапоги, с кубанским говором, а вернулась стройной и ухоженной цыпочкой, умеющей отличать Dior от китайской подделки и знающей вкус настоящего краба, а не палочек.
С вокзала Лана сразу же направилась на Производственную улицу, таксист с ней безбожно заигрывал и осыпал комплиментами, решил, что она актриса или певица.
— Где-то я вас видел. Наверное, по телевизору.
— Всё может быть.
— Точно! Передача ещё была про смену тысячелетий. Майя предсказали…
Лана раздраженно фыркнула:
— Господи, только не это! — Ей порядком надоели разговоры про конец света. Все словно с ума сошли с этим Миллениумом.
Таксист тут же поддержал её возмущение:
— Да, надоели до жути! Это я так, к слову. И всё-таки вы артистка, да? — И сам же ответил: — Да! Я так и знал.
Она не стала его разубеждать, оплатила поездку крупной купюрой, барски бросив через плечо:
— Сдачи не надо.
Остановившись перед домом младших Антоновых, Лана наскоро обновила макияж и сбрызнула волосы духами. В последний раз она видела многочисленных родственников Кости полным составом на собственной свадьбе, Полину и Михаила позже, когда родился Виталик. С тех пор прошло восемь лет. Их дети, наверное, подросли, а Полина окончательно обабилась и постарела. Немудрено — столько рожать. Уже тогда её фигура поплыла, а сейчас, скорее всего, она превратилась в натуральную бабулю. Сколько ей? Лет сорок? Интересно, а старшее поколение ещё не вымерло? Лана оглянулась на дом через улицу, который почему-то называли Большим, хотя он уступал в размерах соседнему. Оба здания выглядели не просто жилыми, а ухоженными. Заборы белели свежей покраской, окна сверкали, а палисадники пестрели разноцветными тюльпанами. «Или не вымерли, или продали», — подытожила Лана.
Толкнув калитку, она пересекла двор и поднялась по ступенькам на террасу. Постучала в двери и замерла в ожидании. Заготовила вежливую, чуть снисходительную улыбку и приветственную речь, но, когда дверь распахнулась, всё вылетело из головы. Перед ней предстала румяная, пышущая зрелой красотой Полина. Цветастый приталенный сарафан облегал её чуть пополневшую, но аппетитную фигуру, в распущенных по плечам волосах не проглядывало не единого седого волоска.
Лана растерялась.
— Добрый день.
Полина недоуменно сощурилась, оглядела короткую юбку, ноги на каблуках и остановила взгляд на нескромно распахнутом вороте рубашки.
— Вы, наверное, к… Лёше?
— Привет. Вообще-то к тебе. К вам.
— Светлана? — На лице Полины удивление сменилось узнаванием, а потом снова удивлением. Она отступила, приглашая войти.
— Ты так изменилась! Ещё и брюнетка.
— Лана. Можно Лана. Я привыкла к такому обращению.
В прихожую вышел Михаил, тоже поздоровался. Полина вытянула шею и оглядела двор за спиной Ланы.
— А Костя где?
— В смысле где? — Лана растерялась. — Умер. Ещё три года назад.
Она зашла в дом и протянула сумку.
— Тут его вещи. Мелочь разная: ежедневник, перчатки, диски. Я подумала, ты захочешь забрать.
Если бы Михаил не подхватил Полину, она бы упала в обморок. Лицо побелело, а кожа на шее и груди, наоборот, пошла красными пятнами. Она прижала ладонь к губам и конвульсивно вздохнула.
— Как умер?
Михаил приобнял жену и повел на кухню. Оглянувшись, бросил Лане:
— Проходи в зал. Накапаю Поле валерьянки, и всё расскажешь подробнее.
В день приезда нормального разговора не получилось. Полина дважды пыталась упасть в обморок. Распаковывая сумку с вещами брата, ревела не прекращая. Даже над ручкой, высохшей и давно не пишущей. А Лана наблюдала за ней со смесью брезгливости и жалости. Прошло уже три года, всё давно отболело и забылось. Не хотелось даже мысленно возвращаться в ту зиму.
Найдя ежедневник, Полина пролистала его и снова расплакалась. Михаил напоил её снотворным и уложил в кровать. Когда вернулся на кухню, Лана кратко пересказала, что лучилось с Костей.
— Да уж, ситуация, — вздохнул Михаил, оглядел нарядную Лану. — Ты где остановилась?
— Нигде. Я к вам прямо с вокзала.
— Можешь остаться пока у нас. В комнате Арины есть свободная кровать.
— Да я всего на пару дней. Вообще-то я за Виталиком.
На следующий день Лана проснулась поздно. Живот свело голодными судорогами, и она вспомнила, что не поужинала. Полина забыла об обязанностях хорошей хозяйки, вчера ей было не до того. Переодевшись в свежие вещи, Лана нанесла легкий макияж и спустилась на первый этаж. Услышав голоса, затаилась, двинулась в сторону звуков нарочно медленно и тихо. Подкралась к кухне и затихла в метре от двери. Полину она узнала сразу, та уже не плакала, но голос ещё звучал влажно, сочился слезами, а второй женский голос показался незнакомым и явно возрастным.
— Это я виновата, — призналась Полина.
— Не говори глупостей. Ты-то тут при чём?
Полина всхлипнула.
— Я так не хотела, чтобы они забирали Виталика. Переживала, что Костя вернётся и увезёт его в Москву. — Она затихла. Судя по звуку, поставила на стол кружку. — Он не вернётся. Никогда не вернётся.
— Ты не виновата. Даже у нас жульё развелось, а в Москве бандиты вообще пировали. Косте просто не повезло, попался кому-то под горячую руку.
Послышался судорожный вздох.
— Три года! Три года, как его убили, а я радовалась, что он не пишет и не требует сына.
Всё-таки она не выдержала и расплакалась.
Лана отступила на несколько шагов назад и нарочно пошла громко, будто только спустилась на первый этаж. Зайдя в комнату, поздоровалась:
— Доброе утро.
За столом сидела Полина и незнакомая женщина с седым пучком на макушке. Прямая, строгая и широкоплечая. Несмотря на ранее время, пили они не чай. В воздухе витал аромат алкоголя.
Женщины смутились и одновременно поздоровались.
— Садись, ты, наверное, голодная? — Полина засуетилась, переставила с подоконника тарелку с гренками, достала из холодильника маслёнку. Когда, она хотела зажечь огонь под чайником, Лана её остановила.
— Можно мне тоже не чай.
Незнакомка налила в пустой стакан яблочное вино и сразу же представилась:
— Василиса Александровна. Мама Миши.
Не чокаясь выпили, Лана потянулась за хлебом, поймала пытливый взгляд Василисы Александровны.
— Почему ты не написала, не сказала, что Костя умер?
— Так я писала! — оскорбилась Лана. — Писала и не один раз. Но никто не ответил. Я обиделась на Полину, решила, что ей плевать на брата. Потом про похороны писала. И тоже тишина.
Полина вздохнула.
— Не приходило письмо.
Лана возмущенно вскочила.
— И посылки не было? Я Виталику отправляла вкусности и вещи.
Василиса Александровна недоверчиво свела брови, но промолчала, а Лана поняла, что эту тему лучше дальше не развивать.
— Может, на почте затерялись, — предположила Полина. — Отправлю в субботу Мишку. Пусть поспрашивает в нашем отделении.
— Да, может, там. Пусть сходит, — поддержала идею Лана.
Снова разлили по стаканам вино.
Опьянели все трое, разговорились, принялись вспоминать, как познакомились со своими мужьями. Лана удивилась, что примерная многодетная мама Полина оказалась той ещё профурсеткой. Оказывается, она соблазнила Михаила, будучи чуть ли не школьницей, забеременела до свадьбы и в семнадцать уже родила.
Василиса Александровна тоже поделилась историей замужества. Рассказывала задумчиво и немного печально, глядя куда-то в верхний угол комнаты:
— Витю любила моя старшая сестра Шура. Она его в армию провожала… а я его отбила. Письма, которые он ей писал, прятала, если она писала — не доносила до почты. А сама ему писала чуть ли не каждый день. Через полгода он перестал Шурке писать. Я ей намекнула, что он её не вспоминает, посоветовала найти нового постоянного жениха. Вода камень точит. Капля по капле убедила её, что прекращение переписки и есть расставание. Витя вернулся из армии уже ко мне, а не к ней. А Шура так и не вышла замуж.
Полина громко икнула и прикрыла ладонью рот.
— Я не знала.
— Так я и не рассказывала. Стыдно было. — Василиса Александровна встала, начала убирать со стола посуду. — Шуры давно нет в живых, уже неважно. Но мне всё равно стыдно.
Василиса Александровна отвернулась к окну, явно пожалела о своей говорливости. Лана тут же придумала себе историю большой любви, не хотелось на фоне Полины и её свекрови выглядеть неинтересной.
— Костя долго меня добивался, на водонапорную башню залезал, прыгал с железнодорожного моста, гонял по встречке. Ох, сколько безумств для меня сделал. Это он так доказывал, что любит.
— Какой ужас! — испуганно охнула Полина.
— Вот, я не выдержала и сдалась, чтобы он не покалечился. — Лана опустила взгляд на ежедневник Кости, лежащий на столе между стаканов, и добавила с протяжным вздохом: — Как же я его любила. До сих пор одна, не могу его забыть.
Бутылка опустела, они вместе убрали со стола и разошлись по комнатам протрезветь, а вечером Михаил привёз из «Сад-Гиганта» саженец «Глостера». В Живом саду появилось новое дерево. Под его корни закопали тот самый ежедневник. Во время посадки Полина тихо плакала, глядя на неё, Лана тоже пустила слезу. Рыдала искренне, оплакивала свою несчастную судьбу, загубленную в злополучном замужестве юность.
Пара дней в гостях растянулась на неделю. Лана намеревалась покрасоваться перед провинциальной публикой, забрать сына и уехать. Но её планы изменились, причем дважды, и она задержалась почти до конца мая.
За дни, проведённые в доме Антоновых, Лана познакомилась со всеми членами семьи и наконец-то запомнила их имена. В соседней комнате обитали шумные и суетливые подростки — младшие дочки Полины. У тринадцатилетней Насти было лицо человека, верящего в деда Мороза, простое, незатейливое, симметрично-скучное. Если над ней поколдовать косметикой, изменить причёску, будет приятная моська. Просто приятная. На фоне сестры она проигрывала по всем фронтам. Оля Лану заинтриговала. Из таких, как она, вырастают настоящие красавицы, чей путь усыпан разбитыми сердцами поклонников. Лана себя относила к этой же категории, но завидовала юности Оли. Двадцать восемь лет всё же не пятнадцать.
В спальне девчонок постоянно орала музыка, правда, не отличалась разнообразием. Настя фанатела от Backstreet Boys, а Оля — от NSYNC. Стены комнаты плотно покрывали постеры, свободные обои остались только у окна. Лана вообще не отличала эти группы. Песни похожие и морды одинаково смазливые. Не представляла, как можно жить в комнате, когда на тебя отовсюду смотрит множество глаз. К девчонкам постоянно приходили подружки, но чаще других — Настины одноклассницы: кареглазая скромная армяночка Ануш и говорливая крупноротая Вика.
В спальне Арины не было этой проблемы, неуютно было по другой причине. Хозяйка комнаты сразу её не возлюбила и не делала секрета из своей антипатии. Смотрела зло и недоверчиво, намеренно игнорировала, а если и разговаривала, то всегда грубила. Один раз своим вопросом подпортила настроение за целых полчаса.
Не отрывая взгляда от блокнота, Арина ехидно заметила:
— Лёшка и Филипп два года из армии письма писали. Ни одно не потерялось.
— Может, и потерялись, просто вы не знаете.
— И посылка, говоришь, не доехала? А что там было?
— Игрушки.
— Надо же. А маме ты говорила, что вещи.
— Вещи там тоже были.
Поначалу Лану радовало, что Арина ей тыкает, вроде как принимает за ровесницу, но сейчас эта фамильярность злила. Ты гляди, какая смелая нашлась, ни кожи, ни рожи. Точнее, и рожи, и кожи слишком много — бегемот. Арина уже год как закончила одиннадцатый класс, но никуда не поступила, днём подрабатывала в «Сад-Гиганте», а всё остальное время рисовала.
Знакомство с самой старшей сестрой тоже не порадовало. Вероника осыпала комплиментами её одежду и прическу, но, к сожалению, была слишком красивой. Её вежливость и симпатия раздражали. Уж лучше бы кусалась, как Арина, а не пыталась подружиться.
Вероника привезла с собой сыновей — мелких крикунов. Хорошо, что пробыли они недолго и гуляли в основном во дворе, пока Лана от душного солнца пряталась в доме. Жара стояла совсем не весенняя. Кондиционера ни в одной комнате не было, спасал только домашний охлаждённый компот и шумный вентилятор.
С Тихоном Лана познакомилась в тот же день, когда решила, что пора прижать к груди родного сына. Ребята жили в одной комнате и выходили из неё редко. Их спальня произвела ошеломляющее впечатление. В зале шипел и доживал свои дни старенький телевизор, на кухне работало архаическое радио, Антоновы пользовались городским дисковым телефоном, но в комнате у Тихона обнаружилось три компьютера и ещё куча непонятной, но явно дорогой техники. Лана опешила. Неужели никто в семье не знает, что это всё стоит как десять зарплат главы семейства? И чем таким занимается семнадцатилетний Тихон, что может себе позволить всё это хакерское богатство?
Михаил объяснил, что он хорошо ремонтирует компьютеры, набирает на заказ текст, чинит всякое разное, переписывает музыку и фильмы. В царстве техники перед одним из экранов обнаружился и её сын. Когда она позвала, он не повернулся. Ни на третий, ни на пятый раз. Лана решила, что не расслышал, но позже узнала, что это не единственная его странность.
Полина назвала его особенным ребёнком, Михаил — умником-разумником, но Лана поняла, что так они смягчают банальную истину: её сын дурачок. Он не смотрел в глаза и не подпускал к себе никого, кроме Полины. С Тихоном общался без слов, словно они компьютеры, соединенные проводами. С остальными беседовал, но неохотно, говорил отрывисто, глядя в другую сторону, и выдавал кучу лишней информации.
Мечты Ланы о счастливом материнстве рухнули, не успев достроиться флигелями надежд. Как она будет водить его на секции? Как будет хвастаться перед другими мамочками? Да её засмеют! Будут говорить, что она родила дебила. А ведь ему семь лет, и в любом случае нужно идти в школу. Позор не скрыть.
После знакомства с сыном она решила, что пора возвращаться в Москву, и желательно так повернуть ситуацию, чтобы её бегство выглядело как благородство. Будто, оставляя Виталика, она делает Полине одолжение. Пусть та умоляет не забирать сына, а Лана сжалится и решит, что так будет лучше для него, хотя её материнское сердце разрывается от боли. И тут появились Лёшка с Филиппом, и Ланины планы изменились во второй раз. Нет, Виталика она не заберёт, но, пожалуй, задержится.
Лёшку он помнила шестнадцатилетним подростком, нахальным, симпатичным, но всё же подростком. Он перерос отца на голову, раздался в плечах и обзавёлся обворожительной улыбкой.
— Какие гости! А я тебя, кстати, помню. — Лёшка окинул её бесстыжим взглядом. Она не смутилась, встретившись с ним глазами, слегка прикусила губу.
Его друг не уступал в интересности. Лана сразу оценила его наручные часы и чёрную футболку, элегантную в своей простоте.
Филипп не проявил такой явной заинтересованности, чем заинтриговал ещё сильнее. Поздоровался сдержанно и перевёл взгляд на лестницу, ведущую на второй этаж. По ней мчалась Настя. Брата едва не снесла, застыла как вкопанная перед Филиппом.
— Привет!
Он потрепал её по макушке и сам же пригладил вздыбленные волосы.
— Привет, Настёна.
— Вас не было десять дней!
— Дела, — лаконично объяснил Филипп. — Ладно, мне пора. Дома ещё не был. Зашёл поздороваться.
Лана проводила его пристальным взглядом и усмехнулась, сделав открытие: симметричная невзрачная Настя влюблена в загадочного друга Лёшки. Но никто, даже сам Филипп, этого не видит.
Лана планировала обкатать на Лёшке свою харизму, но он поужинал и почти сразу заснул в зале. Видимо, устал с дороги.
Послушав разговоры и понаблюдав, Лана быстро выяснила, что Филипп по прозвищу Француз единственный сын состоятельных родителей и, судя по всему, при деньгах. Чем конкретно он занимается, узнать не удалось, но, если там серьёзный бизнес, может, и не придётся возвращаться в Москву.
Утром, когда Антоновы разбрелись в школу и на работу, а Виталик в детский сад, Лана решила немного поохотиться. Дома остался только Тихон, но он спрятался в своей спальне и уткнулся в монитор компьютера, всё равно что ушёл.
Лана умела соблазнять и давно разгадала самый короткий путь к сердцу мужчины. Нет, не через желудок, как думают страшненькие дурочки, а через друга объекта соблазнения. Если Лёшка начнет о ней говорить, Француз тоже обратит внимание. Мужчины всегда замечают самочку, которую хотят другие самцы.
Надев на голое тело лёгкий шелковый халат, Лана оглядела себя в зеркало и добавила пару штрихов: распустила волосы, нанесла на шею пару капель духов и чуть увеличила зону декольте.
Лёшка обнаружился на кухне в компании радио и чашки кофе. Прежде чем он завершил разговор по телефону, она уловила одну фразу, подарившую надежду, что сейчас появится и главный объект охоты.
— Приходи, сейчас и обсудим.
Он отодвинул сотовый в сторону, и Лана разглядела модель: «Нокия 3310». Надо же, у Антонова мобильный, не такой уж и колхозник.
— Доброе утро.
Она обошла стол и сразу же направилась к плите. Немного повозилась с ручкой, чтобы он успел оценить вид сзади.
Лёшка ожидаемо присвистнул.
— Доброе. Сделай и мне чаю. И Филу. Он сейчас заглянет.
Пока Лана наливала чай и нарезала хлеб, Лёшка откровенно на неё пялился, бродил жарким взглядом по груди и ногам, это льстило и немного настораживало. Не ожидала она такой прыти, тем более он младше, хоть бы чуть-чуть смутился и покраснел.
В дверь постучали. Лёшка откинулся на спинку и, вытянув шею, крикнул в коридор:
— Входи, я на кухне!
Пока Филипп шёл через прихожую и зал, Лана нарочно отвернулась и занялась бутербродами.
Он поздоровался с её спиной.
— Здравствуйте.
— Можно «привет» и на «ты». Бутерброд будешь?
— Только чай. — Он отодвинул стул, положил на стол свой мобильный, абсолютно идентичный Лёшкиному. Не обращая внимания на Лану, сразу перешёл к делу. — Нужно взять ещё клубники. Разобрали. Огурцы я купил в Полтавской у частника. У него и помидоры по хорошей цене.
— Зелень бери. Мелочь, но ходовая.
Лана налила чай и открыла холодильник. Делая вид, что увлечена разглядыванием его содержимого, вслушивалась в разговор. Деловые мужчины её всегда возбуждали, а такие привлекательные и сочные — вдвойне.
— Я переманил бухгалтера у отца. — Филипп сделал глоток и потянулся за сахаром. — Она будет заниматься и магазином, и базой, если хочешь, потом и твою возьмёт под крыло.
— Юзефовна? Умная тётка. Буду иметь в виду.
Лана решила, что пора обратить на себя внимание. Села на свободный стул и, уперев локти в столешницу, обхватила кружку двумя руками.
— Куда можно в Славянске сходить? Приличное что-нибудь есть?
— Ты ж тут выросла, — хмыкнул Лёшка. — «Зелёнка» работает, в «Алькоре» можно потусить, по выходным бывает дискотека в ДК.
— Негусто. — Лана откинулась на спинку стула, позволяя оценить грудь в распахнувшемся вороте халата. — Но лучше чем ничего. Вы туда ходите?
— Некогда, — отбрил Филипп. — Налейте, пожалуйста, ещё чаю.
— Я же просила на «ты».
— Не привык старшим тыкать.
Выполнив просьбу, Лану ушла. Не хотела, что бы её злость испортила спектакль. Филипп не поддавался на провокацию, тем интереснее его соблазнять.
На следующий день Лана узнала о поездке в Краснодар на машине Филиппа. Он вызвался отвезти Олю на рынок за платьем для последнего звонка. По дискотекам ему, значит, некогда ходить, а по «Вишнякам» гулять — пожалуйста! С Олей напросилась и Настя, а Лана убедила обеих, что без неё им просто не обойтись.
Выехали рано, Лана заняла место рядом с водителем, девчонки сели сзади. Настя расположилась прямо за Филиппом. Обхватив подголовник, склонилась к нему так низко, что чуть не коснулась носом виска:
— А можно мы заедем в музыкальный магазин? В Краснодаре точно есть «Миллениум».
— Конечно. Заедем.
— Ура!
Лана скосила на Филиппа взгляд. Его особенное отношение к Насте слишком уж явно бросалось в глаза, хоть и не имело любовного оттенка.
Мотор автомобиля заурчал, Филипп защёлкнул ремень и достал очки, Лана тут же отметила, что стекляшки не превратили его в «ботаника». Строгая чёрная оправа добавила возраста и солидности.
Всю дорогу слушали попеременно то Backstreet Boys, то NSYNC. Некоторые песни по два раза. Девчонки громко орали слова любимых песен и танцевали сидя. Лана наблюдала за ними со снисходительной улыбкой, всё ждала, когда Филиппу надоест и он включит что-нибудь другое или хотя бы убавит громкость, но он слушал попсу и даже местами подпевал.
На рынке не задержались, Лана только углубилась в ряды, как Оля объявила, что нашла то самое платье. Натянула светло-розовый наряд и застыла в ожидании вердикта. Настя охнула:
— Олечка, какая же ты красивая! Принцесса.
Филипп скептически приподнял бровь.
— Сидит хорошо, но цвет… — Он повернулся к продавщице. — Есть другой?
Нашлось ещё два оттенка. Оля померила небесно-голубое и подбежала к зеркалу.
— Ну как?
— К глазам подходит. Тебе идёт.
Купили голубое. Филипп отошёл от палатки, осмотрел толпу вокруг себя. Не найдя Настю, оглянулся. Она осталась в палатке, рассматривала платье, точно такое же, как у Оли, только бледно-зелёное.
Ничего не сказала, выпустила из пальцев скользкую ткань и отошла на шаг назад. Филипп достал кошелёк.
— Это тоже берём.
Настя завизжала и кинулась обнимать Филиппа. Повисла на его шее и от избытка чувств расцеловала в подбородок и скулы.
Лана восхищённо охнула. Ну, даёт сопля зелёная! Мелкая, невзрачная, а как хитро развела на платье. Ещё и под предлогом благодарности потискала объект обожания.
После рынка заехали в кафе. Обычное, без претензий, но уютное. Настя и Оля щебетали без умолку, постоянно восхищались и не преставали удивляться.
— Погляди, у них менюшка книжкой!
— А салфетки как красиво сложены!
Филипп заказал пиццу, на десерт эклеры. Когда принесли заказ, хлынула вторая волна восторгов.
— Сыр так тянется!
— Пахнет просто офигенно!
Лана, наблюдая за их суетой, не выдержала:
— Можно подумать, вы в кафе никогда не были.
Настя и Оля переглянулись.
— Были в «Красной шапочке».
— Разве это кафе? Столовка.
Казалось, «Красная шапочка» существовала всегда. Почти у всех славянцев были фотографии на фоне этого кафе и любимое блюдо из их скудного меню. Костя водил туда Лану на первое свидание.
В праздники там было принято есть мороженое с шоколадной посыпкой и горячий бутерброд. Он хоть и назывался бутербродом, подавался всегда в разобранном виде: подогретый ломтик хлеба, морковка, пара кусочков солёного огурца и три вида соуса: майонез, горчица, кетчуп поверх дешевой «бумажной» сосиски. Выбор пирожных был разнообразнее, но самым популярным многие годы оставалась невзрачная «Картошка».
Филипп периодически отвлекался, говорил по телефону, что-то обсуждал, не торопил их, хотя сам спешил. Лана видела, что он не просто расплатился, но и оставил официантке чаевые. Что ж, баллы он набирал с поразительной скоростью, но, к сожалению, делал вид, что её не замечает, и постоянно унизительно выкал. Лана не форсировала события, наблюдала и ждала. На её стороне внешность и постельный опыт. Она умеет такое, о чем в этом захолустье и не слышали. После секса с ней мужчины не могли видеть своих скучных жен и всегда возвращались к ней.
Возможность продолжить охоту на Француза выпала уже на следующий день. За завтраком Лёшка проговорился, что они поедут с Филиппом в соседний хутор посмотреть, как продвигается стройка, и она убедила взять её с собой.
Узнав, что Лана тоже едет, Филипп промолчал, но его недовольство читалось и в потемневшем взгляде, и в резких жестах. Лана устроилась на заднем сиденье по центру и выставила на обозрение голые коленки. В этот раз слушали другую музыку. Лёшка вынул из бардачка кассету с саундтреками к фильму «Брат-2». Сначала зазвучали фразы из фильма, потом вступила мелодия. Некоторые песни были на слуху, Лана их слышала по радио и в проезжающих машинах.
Я мог бы выпить море,
Я мог бы стать другим,
Вечно молодым,
Вечно пьяным.
Я мог бы стать рекой,
Быть тёмною водой,
Вечно молодой,
Вечно пьяный.
В сторону Ланы не смотрели, словно её в салоне и не было. Сквозь музыку прорывалась их беседа. Лана не всё слышала и не всё поняла, но уловила общий смысл. Филипп предлагал Лёшке купить его акции, но тот не хотел их брать, увиливал, упирал на то, что их и так много и ценности в них никакой. В итоге сговорились, что Лёшка купит половину акций и даст деньги, которые откладывал на машину. Получается, выпендрёжник Филипп на самом деле не при деньгах, раз занимает у Лёшки? От Полины Лана узнала, что у них общее дело — фермерский магазин. Не ахти какой бизнес. Она сомневалась, что это прибыльно и уж точно не престижно. Недалеко они ушли от колхозников Антоновых.
Асфальтированная дорога сменилась грунтовкой, они проехали лесок и повернули на отсыпанную щебнем широкую тропу. Попетляли в полях и упёрлись в широкие деревянные ворота. Автомобиль просигналил пару раз, и ворота гостеприимно распахнулись. За ними оказалась огороженная частная территория, засаженная плакучими ивами. Сквозь ветви деревьев поблескивала вода, вдоль травянистых берегов расположились деревянные недостроенные беседки. Чуть дальше виднелись домики, тоже разной степени готовности. Где-то не хватало крыши, где-то возвели только каркас. По территории бродили строители, перекрикивали стук молотков, жужжание пилы.
Филипп загнал машину на утрамбованную площадку и ушёл, ничего не сказав. Лёшка вспомнил про вежливость:
— Хочешь, погуляй пока у воды. Через пару часов поедем обратно. Сейчас порешаю вопросы, и вернёмся домой с Павловичем. Филипп останется тут.
Лана понятия не имела, кто такой Павлович и какие вопросы будет решать Лёшка. Стройка в глуши её не интересовала. Красиво, мило, но какая же дыра! Даже не Славянск, а хутор. Другое дело — загородный отдых под Москвой. Туда съезжаются сливки общества, здесь — бюджетный досуг для неимущих. У рабочих Лана выяснила, что строят базу отдыха для любителей рыбалки, название уже есть — «Ивовая роща». Озеро оказалось не озером вовсе, а несколькими рукотворными прудами, их уже зарыбили и облагородили берега. Стройку оплачивал Филипп — это было его детище, но не вся территория была его собственностью. Один пруд, довольно большой, но с меньшим участком земли, принадлежал Лёшке, там домики не ставили, соорудили широкую пристань и одну большую беседку. Что там будет, никто не знал, Лёшка намеренно интриговал.
Лана побродила по берегу, прошлась между домиков. Строили на совесть. Единственный законченный домик напоминал шале с острой крышей и терраской. У одного из прудов возводили баню, рядом вырыли глубокую квадратную яму, видимо, будущий бассейн. Оставив стройку позади, Лана вышла к идеально овальному озерцу, у берега плавали шайбы зеленых листьев. То ли лотосы, то ли кувшинки. Лана никогда их не различала, особенно, когда они не цвели.
У длинных мостков покачивались весельные лодки, там и обнаружился Филипп. Он стоял по колено в воде, в высоких сапогах и без футболки, распутывал верёвку, ведущую к одной из лодок. Лану он заметил, но промолчал и не обернулся. Она рассматривала его спину, шею, плечи. Последний её любовник был в два раза старше, в костюме выглядел неплохо, но без своего «Армани» производил удручающее впечатление. Филипп не был безусым юнцом, его тело сохранило гибкость, но уже обрело силу. Его хотелось разглядывать, изучать… и трогать.
Кожа у Филиппа была настолько бледная, что через неё проступал рисунок сосудов, и терялись белёсые полоски шрамов. Но один самый большой рубец под правой лопаткой выделялся отчетливо. Возможно, рана, после которой появилась длинная изломанная линия, едва не стоила Филиппу жизни.
Этот контраст умного взгляда и грубого, почти колхозного вида, разжигал в Лане диковинные эмоции. Оказалось брезентовые штаны, заправленные в сапоги в комплекте гладковыбритым интеллигентным лицом, обладают сногсшибательным эффектом, бьют сразу по всем фантазиям. Тут тебе и неотёсанный тракторист, и начитанный профессор.
Филипп затянул распутанную верёвку и выбрался на берег. Попытался обойти Лану, но она сделала шаг в сторону и преградила путь. Положив ладонь на его грудь, провела вверх к шее, царапнула длинным ногтем ключицу. Подошла ещё ближе и глубоко вдохнула. Филипп вспотел, и сейчас от него пахло не одеколоном, а тиной, травой и… здоровым, молодым мужчиной. Лана потянулась губами его щеке, но, когда оставалась пара миллиметров, Филипп отклонился.
— У воды сыро, простудитесь, будет кости ломить.
Лана опешила настолько, что не нашлась с ответом. Он опять намекнул на её возраст! Да она выглядит младше него. Колхозник, а гонору, будто принц какой.
Пока она кипела от гнева, Филипп скрылся за ивами. Лана вышла на тропинку, ведущую к недостроенным шале, и направилась в сторону ворот. У одного из домиков её окликнули:
— Лан, погоди. Сейчас поедем.
Она обернулась, увидела в оконном проеме Лёшку. Он курил, выдувая дым кольцами. При этом не хвастался, а просто развлекался.
Поднявшись по ступенькам, Лана вошла в единственную пока комнату без крыши. Пахло смолой и деревом. Лёшка чуть подвинулся, позволяя ей встать у окна.
— Смотри, какой вид обалденный. — Он обвёл рукой сверкающий бликами пруд с широкой пристанью и зелёную поляну.
— Так себе, если честно. Богом забытое место. Что это вообще будет?
Лёшка сощурился, Лана увидела, что слова его задели, но не подумала извиниться или смягчить фразу. В конце концов, это правда.
Он затушил окурок и выбросил в окно.
— У Фила будет база отдыха «Ивовая роща», у меня — другое. Пока не скажу.
— А магазин ваш?
— Магазин — это способ заработать на это «другое». Возможно, ещё парочку точек откроем. Неожиданно хорошо пошло.
— И всё же глушь та ещё. Не планируешь хотя бы в Краснодар перебраться?
Лана повела плечом, тонкая бретелька топа соскочила и заскользила по коже. Лёшка тут же уцепился за неё взглядом. Его глаза потемнели. Он медленно переместился за её спину, обхватил ладонями бёдра и притиснулся вплотную.
— Мне и тут хорошо.
Когда он задрал на ней юбку, Лана не сопротивлялась, чуть наклонилась и упёрлась локтями в подоконник. Хотела напомнить про защиту, но услышала шелест фольги и расслабилась. Такие, как Лёшка, всегда с собой носят презервативы. Не то чтобы она сейчас хотела секса, точнее, не с ним, но это лучше, чем ничего.
Всё произошло быстро, торопливо, абсолютно неромантично, хотя из окна действительно открывался красивый вид. Застегнув джинсы, Лёшка похлопал её по обнажённой ягодице.
— Поехали. Павлович уже у ворот.
Обычно после секса у Ланы появлялась власть над мужчиной. Она это очень чётко ощущала и видела, за какие ниточки дергать, чтобы получить желаемое. Но бывало и вот так. Как с Лёшкой. Он переспал с ней, оставив ощущение, что не привязал, а оттолкнул.
В дороге они не разговаривали, снова в салоне звучали саундтреки из «Брата». Высадив Лану у дома Антоновых, Лёшка уехал вместе с Павловичем, а она, злая и обиженная, вернулась в спальню Арины. Дождавшись вечера, надела своё лучшее платье, туфли на каблуках и отправилась в «Зелёнку». Там можно было не только потанцевать, но и утопить печаль-тоску. Оставшаяся часть дня стёрлась из памяти. Вроде танцевала, пила, веселилась на всю катушку, но как очутилась дома, не помнила.
Утром она открыла глаза и удивлённо уставилась на компьютер, чуть скосила взгляд и увидела ещё два. Экраны темнели чёрными квадратами, но принтер шелестел, заглатывая бумагу. Лана проморгалась и тряхнула головой: узнала комнату Тихона. Она приподнялась на локтях и увидела на соседней кровати Полину. Та сидела, сложив руки на груди. Сосредоточенная и сердитая.
— Я думаю, тебе нужно уехать.
Лана приподняла покрывало, увидела, что на ней нет одежды, и закусила губу.
— Что я тут делаю?
— Вот именно, что ты тут делаешь? Утром зашла в комнату ребят и увидела тебя с Тихоном в обнимку, абсолютно голых!
Лана зажала пальцами виски.
— Господи, не ори ты так.
В памяти начали проступать события ночи. Так это был Тихон! То-то она думала, что за неумёха и торопыга.
— С вами в одной комнате спал Виталик. Вас ничего не смутило?
Лана нахмурилась. Виталика она не помнила, и точно не думала о нём вчера.
— Где он сейчас?
— На кухне.
— А Тихон?
— А Тихон уверен, что теперь должен на тебе жениться.
Лана села, придерживая покрывало.
— Нет уж, спасибо. — Она оглядела ковёр и нашла своё платье. — Я уеду. Билет уже купила.
Полина осуждающе покачала головой.
— Как ты могла?
— Что могла? Тихон твой, может, на всю жизнь остался бы девственником, если бы не я. Успокойся и выйди, мне надо одеться. Кто-нибудь видел меня тут? Кроме Виталика?
— Нет.
— Если никто не узнает, я оставлю тебе сына.
Полина не ответила. Вышла из комнаты и плотно закрыла дверь.
Билет Лана действительно купила, но, если бы выгорело с Филиппом, сдала бы обратно в кассу. Приняв душ, она переоделась и снова легла, теперь уже в спальне Арины, в тяжёлой голове мысли прокручивались медленно и со скрипом, аппетита не было. На билете стояла завтрашняя дата, а значит, ей все равно придётся провести день в доме Антоновых и, скорее всего, поговорить с Тихоном. Придумал жениться! Сутулый, худосочный девственник… хотя теперь уже нет.
Лана сказалась больной и не выходила до самого вечера. Даже выспалась. Проснулась на закате от громкой музыки и смеха. Во дворе шумели и веселились. Лана добрела до подоконника и выглянула из окна. Перед домом на поляне давали концерт младшие дочки Полины. Они танцевали в белых шторах под мелодию из сериала «Дикий ангел», приподнимали самодельные платья, оголяя ноги, и крутили бёдрами не хуже, чем Наталия Орейро. Филипп снимал их на камеру. Перемещался вокруг, пятился спиной и ловил лучшие ракурсы. Тут же бегали сыновья Вероники, путались под ногами и громко визжали. Настя поднялась на террасу и, продолжая размахивать подолом из тюля, начала пускаться по ступенькам. Филипп тут же навёл на неё камеру и снимал каждый её шаг, отступая назад. Потом опустился на колено и снял её немного снизу. Настя послала в камеру воздушный поцелуй и смущенно улыбнулась.
Лана скривилась: дурдом. И Полина ещё её обвиняет? У неё под носом младшая дочка втюрилась во взрослого мужика, а они умиляются, ещё и на камеру снимают это безобразие. Дурочка Настя. Наивная дурочка. Такие, как Француз, не влюбляются в симметричных скучных мышек.
Ранним утром на поезд Лану провожала только Полина. Приехали на такси, в молчании вышли на перрон. Ночь в спальне Тихона больше не обсуждали.
Людей на вокзале почти не было. На скамейке сидела парочка, они миловались и тихо переговаривались. В тени с клетчатыми баулами стоял мужичок, он узнал Полину и поздоровался. Она кивнула ему в ответ, улыбнулась, но, когда перевела взгляд на Лану, улыбка тут же сползла с лица.
— Ты ещё приедешь?
— Спрашивай прямо: заберу ли я Виталика?
— Заберёшь?
Лана ответила не сразу, хотелось помучить Полину неизвестностью.
— Нет, но отказываться от него не буду. По документам он мой сын.
Полина шумно выдохнула.
— Хорошей тебе дороги.
— Спасибо.
Диспетчер объявил проходящий поезд из Анапы в Москву. Под грохот колёс и оглушающий гудок к платформе прибыл состав. На перрон спустилась проводница, а за ней начали выходить пассажиры. Лана подхватила чемодан, нашла взглядом Полину. Та стояла обездвиженная и удивлённая, не моргая смотрела на женщину и ребёнка, выходящих из вагона. Мальчишка — ровесник Виталика, может, чуть старше. Смуглый, зеленоглазый и улыбчивый, совершенно не похожий на свою спутницу, кареглазую кругленькую брюнетку, судя по всему, маму. Он спрыгнул с последней ступеньки и собрался бежать, но женщина тут же цапнула его за руку:
— Алексей, стой! Куда летишь? Рюкзак забыл!
Полина качнулась, будто её толкнуло в спину ветром, прошептала имя:
— Катя?
Лана же ухмыльнулась: надо же! Ещё один Лёшка и, кстати, похож на Антоновых.

----------

Глава 11 Все очень непросто

Но ты уже взрослый,          
               У нас в квартире другие пластинки.          
               Другие вопросы,          
               Твои девчонки как с картинки          
               Группа «Краски»          
               2002 год          
               Впервые Тамара возвращалась домой, не поджав хвост, а с гордо поднятой головой. Раньше, стоило очередному мужчине её бросить, как она неслась в отчий дом зализывать раны. Теперь же она едет навестить семью, угостить родных самым лучшим шоколадным тортом и раздать подарки. В сорок девять лет она наконец поняла, что для счастья ей не нужна пара. Может, другие в принципе ополовиненные, поэтому и ищут недостающую часть, а она цельная, самодостаточная личность.          
               С детьми не сложилось, ну и не надо. Хотя детей Тамара любила, но лучше на расстоянии и дозированно. Обожала навещать племянников и играть роль «любимой богатой тётушки». Всегда привозила гостинцы Мишкиным великовозрастным карапузам.          
               Вся её сознательная жизнь была связана с «Сад-Гигантом», куда бы она ни уезжала, всегда к нему возвращалась. Чаще всего работала на сборке, обрезке и фасовке. Нарочно выбирала что-то временное, чтобы в случае удачного замужества всё бросить и уехать с милым на край света. Мужчины менялись. Увозили её из Славянска, но почему-то вдалеке от города их симпатия истаивала, и она вновь оставалась одна.          
               Последний ухажёр познакомил её с Новороссийском, и Тамара впервые влюбилась не в человека, а в город. Когда жених растворился в воздухе, она по привычке вернулась в Большой дом, но во снах видела бирюзовую громаду Чёрного моря, гигантские равнодушные корабли и горную стену в бухте. Её тянуло обратно, к морю, но не в солнечно-уютную Анапу, а в пыльно-цементный строгий Новороссийск.          
               В последний приезд в Славянске Тамара пробыла недолго. Вернулась к морю и решила остаться в Новороссийске навсегда. Сначала снимала комнату в старом общежитии, но уже год, как была счастливой хозяйкой двухкомнатной квартиры в новой высотке. Из окна виднелся порт с рассекающими блестящую гладь кораблями и катерами. А заработала она на собственный угол и на прозвище «любимой богатой тётушки» выпечкой.          
               Тамара никогда не училась в кулинарном техникуме, не ходила на специализированные курсы. В Большом доме готовила нечасто, а пекла ещё реже, но в новой жизни выбрала для себя новое хобби, ставшее и работой, и призванием. Тамара пекла пироги и готовила торты, по слухам, самые вкусные на всём побережье от Адлера до Анапы. Готовила строго по рецептам, только один она переработала под себя и дала ему название «Яблочные слёзы». В семье Антоновых регулярно готовили шарлотку с яблоками и творожную запеканку, а она объединила эти два блюда в одно и добавила сверху взбитые белки, получилось что-то среднее между двумя десертами, на вид очень праздничное и воздушное. Когда горячий пирог остывал, в складках белых пиков появлялась янтарная роса — те самая яблочные слёзы. Выглядело это удивительно красиво и даже трогательно. Натуральный плачущий пирог.          
               Середина сентября в Новороссийске выдалась ветреной, а вечерами не по сезону студёной, в Славянске же продолжалось душное лето, каштаны на Производственной улице чуть пожухли, орехи, наоборот, стояли сочные и разлапистые, хвастались обильным урожаем. Тамара приехала рано утром, уже через час в Большом доме было не протолкнуться. Прибежали все поколения Антоновых, приехала Вероника с детьми, чуть позже из «Ивовой рощи» вернулся Лёшка в компании Филиппа. Большую часть времени они жили именно там.          
               Привезённый шоколадный торт съели в тот же день, но Тамара обещала научить выпекать свой фирменный пирог «Яблочные слёзы». Для кулинарного урока выделили ближайшее воскресенье. Мужчины уехали на рыбалку, Полина и Василиса занялись уборкой. На кухне в Большом доме вокруг стола собрались племянницы и Виталик. Он принёс музыкальные диски и остался чистить яблоки. Надели фартуки и включили магнитофон. Тамара руководила процессом и одновременно расспрашивала племянниц о планах на жизнь. Роль взрослой советчицы ей определённо нравилась.          
               — Олюшка, что ты думаешь после школы делать? Тебе же год всего остался.          
               Оля перестала смешивать творог с сахаром, подняла взгляд.          
               — Меня зовут в ДК, вести кружок танцев. Я смогу не только сама выступать, но и учить. Поступлю в наш педагогический, у них в этом году открылся факультет физкультуры, а может пойду в медицинское училище.          
               Настя отделила белки, желтки переложила в творог, который перемешивала Оля. Тамара скомандовала:          
               — Белки пока убери в холодильник, и венчик тоже. — Проводила взглядом Настю и задумалась. Младшая племянница за последний год повзрослела, но не выросла, осталась самой маленькой из сестёр, брови и ресницы наконец-то потемнели, и лицо больше не казалось невыразительным и тусклым. Бледная кожа украсилась веснушками на носу и скулах, но самой яркой деталью остались серо-зелёные глаза, почти всегда изумлённые и внимательные. — Настюш, а ты чем планируешь заниматься?          
               — Я только в девятый перешла. Времени ещё много, что-нибудь придумаю.          
               — Это кажется, что много. Не успеешь оглянуться, как прозвенит последний звонок. Мысли же есть насчёт будущего? Вон Арина рисует, может в художественный пойдёт…          
               — Не пойдёт, — перебила Арина. — Класть я хотела на их правила и требования. Я поеду в Питер. Летом накопила деньжат, чуть ещё подсобираю и адьё. Там художник один берёт учеников. К нему попадают только талантливые счастливчики, и он дерёт с них три шкуры. Это намного лучше, чем пять лет малевать натюрморты.          
               Вчера за ужином Полина рассказала, что Арина всё лето провела на набережной Анапы. Рисовала на заказ портреты и шаржи. Парочку морских пейзажей привезла домой. Сейчас они висели в зале над диваном. Море на них дышало и вздымало сизые волны. Одну картинку племянница подарила ей — штормовую, с сердитой чайкой на переднем лане.          
               Тамара снова вернулась к Насте.          
               — Вот видишь, Арина — художница, Олюшка — танцует, Вероничка — вся в семье, у неё малышня. А ты?          
               Настя отложила ложку и задумалась.          
               — Я хожу на танцы, но танцую не очень, тренер меня постоянно ругает за криволапость. Рисую тоже плохо, отвратительно пою.          
               — Не всем людям даны творческие таланты, — смягчилась Тамара. — Я вот свой обнаружила в муке.          
               Настя взяла со стола ещё не очищенное яблоко. Покрутила его, ловя блики то розовым бочком, то жёлтым. Вдохнула свежий кисло-сладкий аромат «Августы».          
               — Я хочу в сад.          
               — «Гигант»?          
               — Да, хочу выращивать яблоньки, изучать новые сорта и как это… селекцией заниматься.          
               Арина громко и саркастично хмыкнула:          
               — Тебе не надоело?          
               — Не надоело.          
               Тамара присмотрелась к Насте внимательнее. Может, именно ей предстоит продолжить яблочную династию? Миша тоже любит сад и работает там чуть ли не за идею, папа до сих пор, даже на пенсии, работает бригадиром, не даёт никому спуску, за помятое яблоко может лишить премии. Его боятся и уважают.          
               Оля закончила утрамбовывать стаканом песочное тесто и, отодвинув форму, отряхнула руки.          
               — Готово. Начинку засыпать?          
               — Можно один пирог сделать позже, специально для ребят, чтобы до ужина не остыл, — предложила Тамара.          
               Девчонки переглянулись и заулыбались. Тамара заметила их многозначительные перешёптывания.          
               — Чего это вы такие загадочные? Лёшка, что ли, жениться надумал?          
               — Скорее Тихон. Он девочку сегодня повёл на дискотеку. И это уже третье свидание.          
               — Какую такую девочку?          
               — Младшую Меньшовых.          
               — А, хорошая семья. Надо же, Варя так выросла, что по свиданкам уже ходит. Рада за Тихона. Давайте тогда сделаем разу два пирога. Лёшка приедет на чай?          
               Арина засмеялась:          
               — Этот проглот пироги не пропустит!          
               — Вот, ему уже жена должна их печь. Взрослый мужик.          
               И снова переглядки. Арина объяснила за всех в своей грубой манере:          
               — За ним Машка Погибиха так и бегает, что до армии, что после. А он вольный ветер, короче, бабник с пожаром в трусах. Тем более машину купил. Не до баб ему сейчас, он свою «Волгу» целует и облизывает.          
               Тамара осуждающе покачала головой. Ох и Лёшка. Пора бы уже остепениться. Вот придёт на пироги, она с ним побеседует.          
               Как ни странно, на чаепитие Лёшка не пришёл и Филипп тоже. Значит, уехали куда-то вместе. Да и Тихон загулял. Время близилось к одиннадцати, а его всё ещё не было. Сидели на террасе, кутаясь в тонкие пледы, и грелись тёплым чаем. Пироги получились на славу, на том, что украшала Настя, яблочных слёз почему-то оказалось больше.          
               У ворот резко взвизгнула тормозами серебристая «Волга». Лёшка толкнул калитку и бегом пересёк двор. Оглядев уютную компанию, нахмурился:          
               — Тихон где?          
               — Он же с Варей на набережной гуляет?          
               У калитки показался Филипп. Кивком поздоровался, но не зашёл, Лёшка почти бегом вернулся к машине. Оба запрыгнули в салон и умчали в темноту, оставив на террасе ошеломлённых Антоновых.          
               — Что это было?          
               — Зачем им Тихон?          
               Мишка встал, накинул куртку и снял с крючка над дверью ключи от мотоцикла.          
               — Поеду в город, узнаю.          
               Полина тут же подскочила. Схватила его за руку.          
               — Я с тобой!          
               — Сиди. Рано паниковать. Приеду и всё расскажу.          
               Пока Михаила не было, снова поставили чайник. С террасы не уходили, ждали. Тамара подбадривала племянниц, пыталась отвлечь беседой, но они не отрывали напряженных взглядов от улицы и прислушивались к каждому звуку.          
               Через несколько часов Михаил вернулся, заглушил мотоцикл, но не слез с сиденья и позвал Полину:          
               — Возьми документы Тихона и деньги.          
               Пока Полина бегала в дом, девчонки окружили «Урал», Тамара тоже подошла.          
               — Что случилось? Что-то с Тишей?          
               — В Славянске погром. Наши схлестнулись с мужиками из армянского аула. Вроде как зарезали на дискотеке русского парнишку. Ну и началось. Сейчас драки на улицах, бьют окна в кафе и магазинах, принадлежащих армянам. Сидите дома. Опасно. Непонятно где милиция бродит.          
               Тамара тронула его за рукав.          
               — А Тихон что?          
               — В больнице, ему проломили голову. Жив.          
               Полина услышала последнюю фразу, закусила губу, но не расплакалась. Мотоцикл взревел, но, прежде чем они уехали, Настя спросила:          
               — А Лёшка и Филипп где?          
               — Там. Два идиота, вечно везде лезут. Без них, конечно, не разберутся.          
               Оставшись за старшую, Тамара быстро организовала племянниц: вместе убрали с террасы следы вечерних посиделок, но по дому не разбрелись, собрались в зале. Включили телевизор, но его бормотание никто не слушал. Любая беседа тут же затухала, думали все об одном и том же.          
               Первой не выдержала Арина:          
               — Насть, позвони Ануш Авакян. Может, она что-то знает.          
               — Час ночи уже. Куда звонить? Людей только будить, и не факт, что она знает, — засомневалась Тамара.          
               Настя кинулась к телефону в коридоре и торопливо набрала номер подружки. Прижав трубку к уху, слушала гудки и наматывала провод на палец. После трёх неудачных попыток бросила трубку на рычаг.          
               — Не отвечают.          
               В нервном напряжении просидели ещё час. Наконец во дворе послышалось рычание «Урала», хлопнула дверь. Все вскочили, но не сдвинулись с места, замерли на середине действия. В зал вошёл Миша, оглядел застывшие лица и слабо улыбнулся.          
               — Тихон жив. Полина осталась с ним до утра. А там видно будет. Синяк на полбашки, но он в сознании, правда, заикается сильно. Ничего толком не рассказывает. Когда началась драка, они с Варей сидели в «Алькоре». Там же были Лёшка и Филипп. Они участвовали в потасовке, а Тихон попал в замес.          
               — Варя как? — спросила Оля.          
               — Слава богу, дома. Её не тронули.          
               Настя медленно осела на кресло.          
               — А Лёшка и Филипп где?          
               — Не знаю. На улицах продолжаются драки. Утром будет ясно. Ложитесь спать. Нечего караулить ночь.          
               Тамара видела, что Миша злится и что-то не договаривает. Когда он пошёл на кухню, последовала за ним. Непривычно было видеть смешливого брата-балагура таким серьёзным.          
               — Миш…          
               Он оглянулся, оглядел пустой коридор за её спиной.          
               — Я думаю, там Лёшка с Филом влезли в потасовку, возможно, они стали зачинщиками побоища и беспорядков на улице. А Тихону всадили за то, что он Антонов. Вечно у них были тёрки с аульскими, а после Чечни оба стали взрывные, особенно Филипп. Афганец их выдрессировал. Со сломанными руками будут драться, не чувствуя боли.          
               Тамара прикрыла рот ладонью, судорожно вздохнула.          
               — Господи.          
               — Ладно, иди спать и девочек уложи. Я попробую Виталика успокоить. Он за Тихона сильно переживает.          
               — Ох, я про него забыла. Пока нянчилась с девчонками, он ушёл в спальню, там и остался.          
               Тамара уложила всех. Всех, кроме Насти. Та осталась в зале у окна и отказалась идти в кровать.          
               — Я буду тут. Если что, лягу на диване.          
               — Насть, своим бдением ты ничего не изменишь. Голова будет болеть, не выспишься.          
               — Изменю. По телевизору говорили: мысль материальна. Я буду думать, что всё у них хорошо, и они вернутся.          
               Тамара выключила свет, несколько минут разглядывала тёмный неподвижный силуэт на фоне окна. Вздохнула, но уговаривать не стала.          
               Утро началось со стука в дверь. Тамара приподняла голову, оглядела кухню расфокусированным взглядом. Вчера она заснула прямо за столом. Не ушла в свою спальню в Большом доме, осталась присматривать за девочками, точнее, за одной, неспящей племянницей. Тамара приподнялась, кое-как выпрямилась, шея и спина занемели от неудобной позы. Она направилась в прихожую навстречу внезапному гостю, но Настя её опередила. Распахнув дверь, замерла в проёме. Тамара остановилась в коридоре и разглядела за подсвеченной утренним солнцем фигурой Насти её подружку, высокую чернобровую Ануш. Говорили тихо, но очень отчётливо и сердито.          
               — Ты мне больше не подруга.          
               — Ах так. Значит, и ты мне не подруга, — тут же ответила Настя.          
               — Твой брат чуть не убил моего отца. Его друг избил моего дядю.          
               — Тихон тоже в больнице, — откликнулась Настя.          
               — После такого я не могу с тобой дружить.          
               — Зачем тогда пришла?          
               Ануш кинула в ноги Насте пухлый пакет и отошла на шаг назад.          
               — Тут вещи, которыми мы обменивались, и твои подарки. — Развернулась и торопливо спустилась по ступенькам во двор.          
               Настя молча смотрела в спину уходящей подруге. Пнув пакет, оставила его у дверей и снова заняла пост у окна. У неё было две подруги: Ануш и Вика, — обе родом из сопливой поры люлек и какао пенкой. Правда, одноклассницы всегда были на втором месте после Оли. Теперь же осталась одна подруга.          
               Тамара приготовила завтрак и позвала всех на кухню. Когда расселись вокруг стола, вернулись Лёшка и Филипп. Настя первая их увидела и выбежала навстречу. Распахнув двери, преградила дорогу. Оглядела их побитые, но почему-то весёлые лица и неожиданно кинулась на Филиппа с кулаками. Ничего не говорила, только била куда придётся и громко ревела. Филипп растерялся, молча принимал удары, не пытаясь защититься, но его плотно сжатые губы побелели.          
               Лёшка попытался оттащить Настю и тоже получил парочку болезненных тычков.          
               — Тю, сумасшедшая. Прекрати. Мы и так побитые.          
               Настя вырвалась, толкнула сначала Лёшку, потом Филиппа и выбежала на улицу, пересекла дорогу и скрылась во дворе Большого дома. Тамара стояла на ступеньках и видела, что Настя не пошла в дом, а, оббежав здание, скрылась в яблоневом саду.          
               На террасу вышел Михаил, окинул взглядом сына и коротко бросил:          
               — Приведи себя в порядок. — Филиппу достался ещё один сердитый и недовольный взгляд. — И ты тоже. Маме такой не показывайся.          
               Тихона выписали через два дня под наблюдение. К счастью, обошлось без сотрясения, хотя на порванную кожу пришлось наложить швы, а для этого обрили полголовы. Выглядел он больным, перепуганным и пожёванным. Сразу же спрятался в своей спальне и лёг на кровать лицом к стене. Тамара заходила к нему. Ни о чем не спрашивала, гладила по плечу, ощущая, как под её рукой дрожит его плечо. Про Варю он не спрашивал, узнал от Полины, что с ней всё в порядке, и попросил не открывать, если придёт навестить. Его ни для кого нет.          
               Старшее поколение собралось на кухне в Большом доме, ели обычную шарлотку без «слёз».          
               Полина сделала глоток чая, словно оправдываясь, объяснила:          
               — Он сильно испугался. Лёшка — драчун, а для Тихона это натуральный ужас. Он домашний мальчик и не привык махать кулаками.          
               — Да уж, драчун, — сердито перебил Михаил. — Тихона могли и убить. И не только его.          
               Василиса Александровна и дед Витя переглянулись.          
               — Здоровые лбы, вроде как бизнесмены. Магазин у них, база эта, а полезли в драку, как щенки-переростки.          
               — Лёшка очень похож на Лёхача, — вздохнула Тамара. — Тому тоже до всего было дело. Не умел в стороне стоять.          
               Трагично вздохнули и уткнулись в чашки с чаем.          
               На кухню заглянула Арина.          
               — Битые морды приехали на Филином автомобиле без лобового стекла. Выглядят пристыженными, и синяки уже не такие красочные.          
               Тамара встала, за ней поднялась Полина.          
               — Ладно уж, покормлю их.          
               — А я тогда испеку им «Яблочные слёзы». В четверг уезжаю, а они и не пробовали мой фирменный пирог.          
               — Может, лучше обычную шарлотку? Слёз нам и так хватило.          
               Все разошлись, Тамара осталась на кухне. Смешивая тесто, обдумывала события недели. Из головы не выходила злая-презлая Настя, бьющая Филиппа и Лёшку кулаками с таким остервенением, что к заработанным накануне синякам добавились новые, не менее болючие. Почему-то её взрыв выглядел неожиданным и каким-то нехарактерным именно для Насти. Словно залаяла кошка или зацвёл старый верстак.          
               Окно кухни выходило на задний двор, тот угол участка, где начинался Живой сад, отсюда было видно только зимой, когда деревья около дома бесстыдно оголялись. Под окном прошла Настя. Тамара приблизилась к узорчатой шторе вплотную и разглядела в руках племянницы чёрного собачонка. Настя села на траву и прижала к груди щенка. Судя по всему, где-то подобрала нового питомца. В Доме молодых уже жил трёхногий пёс, слепая собака и беспородный щенок. Кошек в принципе не считали. Видимо, поэтому Настя принесла свою находку тайно за Большой дом, боялась, что её отругают за новую живность.          
               По траве прошелестели шаги, из-за дома вышел Филипп. Увидев Настю, направился к ней. Молча опустился рядом на траву. Осторожно погладил щенка по голове, чуть придвинулся и погладил уже смелее. Тамара наблюдала за ними немного сверху, видела их макушки, светлую и тёмную, их руки, скользящие по лохматой спинке щенка. Они ничего не говорили, но Тамара явственно ощутила, что застала момент примирения. Филипп без слов попросил прощения, Настя безмолвно его простила.          
               Пирог ели на улице за большим столом, накрытым белой скатертью. Приехала и Вероника с сыновьями, но без мужа. Тамара машинально отметила, что уже год не видела Сергея. Раньше он привозил всю семью Петровых, но в последние встречи Вероника добиралась с детьми на такси. Тихон тоже выбрался из берлоги. Сидел понурый, вздрагивал от резких звуков и постоянно поглядывал на калитку.          
               Лешка и Филипп старательно изображали раскаяние, напоминали бойцовых петухов, изрядно пощипанных, но довольных победой. У Француза была разбита губа, когда он улыбался, кожа трескалась и сочилась кровь, левая щека пестрела ссадинами. Лёшка щеголял двойным синяком, фингал напоминал фиолетовую бабочку, раскинувшую крылья под обоими глазами. Они казались излишне возбуждёнными, изо всех сил сдерживали бурлящую энергию и делали вид, что им очень жаль.          
               Покинув чайное застолье, Тамара побрела в Живой сад. Впервые за эти дни нашла время, чтобы навестить яблони дяди Данила и тёти Галины. Год назад к ним добавилось деревце дяди Стёпы. После инсульта он так и не восстановился. Умер тихо, в окружении родственников и продолжил своё существование яблоней. Тамара прошла вглубь сада, сквозь листву заметила жёлтое пятнышко. Пригляделась и удивлённо охнула: на яблоне тёти Шуры зрело яблоко. Видимо, его ещё не заметили. Обычно, если в Живом саду начинало плодоносить дерево, об этом говорили и заранее выбирали, кому достанется воспоминание. Яблоко Шуры ждала Василиса.          
               Сняв с плеч шаль, Тамара постелила её на траву и села напротив яблони дедушки Абрама. «Кальвиль» казался древним, кора покрылась наростами, ветки напоминали артритные узловатые пальцы. При этом каждую весну его яблоня зацветала самой первой, будто давала отмашку всему саду: пора! Цвела пышно и самозабвенно, окутывала ароматом даже соседний двор, лепестки на цветках напоминали тонкую старческую кожу и, облетая, очень быстро жухли и тускнели. Его яблоко Тамара съела, будучи ребёнком. Случайно. Яблоко оставили на столе, а она решила, что оно самое обычное.          
               Воспоминания пятилетнего возраста давно потонули в дымке, но то, особенное, осталось ярким и отчётливым, будто случилось с ней, причём не так давно. Дедушка Абрам прошёл войну, точнее, не дошёл, умер за месяц до дня победы, но его воспоминание не было военным, оно касалось яблонь. Когда он был в числе тех, кто закладывал «Сад-Гигант».          
               В яблоневом видении он принимал на Протоке саженцы и укладывал на телегу. Дороги ещё не построили, доставляли молодые деревца на катерах, по реке. Тогда и техники практически не было, всё возили на лошадях, из инструментов лопата, вилы да тяпка. Работа напоминала каторжную и оценивалась в трудоднях, но при этом Тамара совершенно точно ощущала, что дедушка счастлив. Счастлив быть при деле, счастлив, что есть работа, он нужен и не одинок.          
               Дедушка Абрам был детдомовцем. Подкинули его на вокзал, замотав в тряпицу с вышивкой, указывающей на родину подкидыша — Тулу. Он не только заложил Живой сад, но и в принципе основал их род. Фамилию ему дали в честь сорта яблок, выведенного в Туле — духовитой антоновки. В их семье это было своеобразной шуткой. В «Сад-Гиганте» антоновку не выращивали, но она там всегда присутствовала в виде семьи Антоновых. Семейное древо укрепилось, разветвилось и дало плоды. Отец много рассказывал об основании сада и о своих родителях, но Тамара никогда не видела их, знала только яблонями, не представляла, как жили раньше, пока не съела то самое яблоко. Ей хватило фрагмента, чтобы ощутить эмоции и настроение дедушки. Он был полон сил, воодушевлён и строил смелые планы. Война эти планы разметала кровавыми брызгами.          
               Тамара так глубоко погрузилась в мысли, что не заметила, как рядом с ней на шаль опустилась Вероника. Откинула длинные волосы за плечи и подняла лицо к небу. Задумчивым взглядом разглядывала пухлые облака с серыми брюшками.          
               Вероника выглядела уставшей и постаревшей. Тамара отметила круги под глазами и потухший взгляд.          
               — Хулиганы тебя отпустили?          
               — Ага. Им не до меня сейчас. Мама им подарила водяные пистолеты.          
               — Не лето уже. Промокнут, заболеют.          
               — Днём тепло. Не заболеют.          
               Вероника вздохнула по-бабьи тяжело и протяжно. Тамара решилась на прямой вопрос:          
               — С мужем не ладится?          
               — Пьёт он, тёть. Думала спасу его, отучу, вылечу. А он не хочет спасаться.          
               — Не бьёт?          
               — Не бьёт. Бил бы, ушла бы сразу.          
               — Любишь?          
               Вероники повернулась, наградила пристальным взглядом и с вызовом прямо призналась:          
               — Не люблю. И никогда не любила.          
               — Что ж тогда с нелюбимым себя губишь и детей? Ещё и пьющим.          
               — Я подала на развод. Боюсь сказать родителям, особенно деду Вите. Для него развод — самый большой грех.          
               — Папу я возьму на себя. А мама тебя поддержит, не переживай.          
               — Правда?          
               — Конечно! — Тамара обняла племянницу за плечи и неожиданно предложила: — А поехали со мной в Новороссийск? У меня квартира своя. И для пацанов комната найдётся. Вылечу тебя морем и воздушными эклерами. Поехали.          
               Предложение явно огорошило Веронику, но думала она недолго.          
               — А поехали!          
               Пришлось Тамаре немного задержаться. Вероника собрала вещи и поставила всех в известность, семьи Петровых больше не существует. Накануне путешествия перевезла вещи и детей в Большой дом. Оттуда и уезжали ранним сентябрьским утром. И не только они. За день до поездки Арина объявила, что летит в Питер. Лёшка дал ей недостающую сумму, а привередливый художник одобрил её кандидатуру. Она тоже вызвала такси, но не в Новороссийск, а до вокзала. Улетала в Санкт-Петербург из аэропорта Краснодара.          
               Обе машины приехали одновременно. Арина всех расцеловала и, закинув на плечо рюкзак, запрыгнула в такси. Уезжала чуть ли не налегке, сказала, что в новую жизнь не хочет тащить старое барахло. Всё, что нужно, купит там.          
               Во вторую машину сели Тамара и Вероника с детьми. А до этого долго прощались и укладывали вещи в багажник. Когда машина отъезжала, Тамара оглянулась. Смотрела в окно на отдаляющиеся силуэты родителей и Мишкиной семьи и едва сдерживала слёзы. Так странно было видеть рядом с ним всего троих детей: Олю, Настю и Виталика. Тихон не вышел провожать, заперся в своей берлоге, а Лёшка расцеловался и улетел на серебристой «Волге» решать важные дела. Спонсировав мечту сестры, он остался без денег, поэтому помчался снова их зарабатывать.          
               Тамара тряхнула головой и отвернулась. Это нормально. Всё идёт своим чередом. Дети вырастают и разлетаются из гнезда. Большой дом давно не большой, в нём остались только пожилые родители, а из Дома молодых постепенно выветривается молодость.
Но ты уже взрослый,          
               У нас в квартире другие пластинки.          
               Другие вопросы,          
               Твои девчонки как с картинки          
               Группа «Краски»          
               2002 год          
               Впервые Тамара возвращалась домой, не поджав хвост, а с гордо поднятой головой. Раньше, стоило очередному мужчине её бросить, как она неслась в отчий дом зализывать раны. Теперь же она едет навестить семью, угостить родных самым лучшим шоколадным тортом и раздать подарки. В сорок девять лет она наконец поняла, что для счастья ей не нужна пара. Может, другие в принципе ополовиненные, поэтому и ищут недостающую часть, а она цельная, самодостаточная личность.          
               С детьми не сложилось, ну и не надо. Хотя детей Тамара любила, но лучше на расстоянии и дозированно. Обожала навещать племянников и играть роль «любимой богатой тётушки». Всегда привозила гостинцы Мишкиным великовозрастным карапузам.          
               Вся её сознательная жизнь была связана с «Сад-Гигантом», куда бы она ни уезжала, всегда к нему возвращалась. Чаще всего работала на сборке, обрезке и фасовке. Нарочно выбирала что-то временное, чтобы в случае удачного замужества всё бросить и уехать с милым на край света. Мужчины менялись. Увозили её из Славянска, но почему-то вдалеке от города их симпатия истаивала, и она вновь оставалась одна.          
               Последний ухажёр познакомил её с Новороссийском, и Тамара впервые влюбилась не в человека, а в город. Когда жених растворился в воздухе, она по привычке вернулась в Большой дом, но во снах видела бирюзовую громаду Чёрного моря, гигантские равнодушные корабли и горную стену в бухте. Её тянуло обратно, к морю, но не в солнечно-уютную Анапу, а в пыльно-цементный строгий Новороссийск.          
               В последний приезд в Славянске Тамара пробыла недолго. Вернулась к морю и решила остаться в Новороссийске навсегда. Сначала снимала комнату в старом общежитии, но уже год, как была счастливой хозяйкой двухкомнатной квартиры в новой высотке. Из окна виднелся порт с рассекающими блестящую гладь кораблями и катерами. А заработала она на собственный угол и на прозвище «любимой богатой тётушки» выпечкой.          
               Тамара никогда не училась в кулинарном техникуме, не ходила на специализированные курсы. В Большом доме готовила нечасто, а пекла ещё реже, но в новой жизни выбрала для себя новое хобби, ставшее и работой, и призванием. Тамара пекла пироги и готовила торты, по слухам, самые вкусные на всём побережье от Адлера до Анапы. Готовила строго по рецептам, только один она переработала под себя и дала ему название «Яблочные слёзы». В семье Антоновых регулярно готовили шарлотку с яблоками и творожную запеканку, а она объединила эти два блюда в одно и добавила сверху взбитые белки, получилось что-то среднее между двумя десертами, на вид очень праздничное и воздушное. Когда горячий пирог остывал, в складках белых пиков появлялась янтарная роса — те самая яблочные слёзы. Выглядело это удивительно красиво и даже трогательно. Натуральный плачущий пирог.          
               Середина сентября в Новороссийске выдалась ветреной, а вечерами не по сезону студёной, в Славянске же продолжалось душное лето, каштаны на Производственной улице чуть пожухли, орехи, наоборот, стояли сочные и разлапистые, хвастались обильным урожаем. Тамара приехала рано утром, уже через час в Большом доме было не протолкнуться. Прибежали все поколения Антоновых, приехала Вероника с детьми, чуть позже из «Ивовой рощи» вернулся Лёшка в компании Филиппа. Большую часть времени они жили именно там.          
               Привезённый шоколадный торт съели в тот же день, но Тамара обещала научить выпекать свой фирменный пирог «Яблочные слёзы». Для кулинарного урока выделили ближайшее воскресенье. Мужчины уехали на рыбалку, Полина и Василиса занялись уборкой. На кухне в Большом доме вокруг стола собрались племянницы и Виталик. Он принёс музыкальные диски и остался чистить яблоки. Надели фартуки и включили магнитофон. Тамара руководила процессом и одновременно расспрашивала племянниц о планах на жизнь. Роль взрослой советчицы ей определённо нравилась.          
               — Олюшка, что ты думаешь после школы делать? Тебе же год всего остался.          
               Оля перестала смешивать творог с сахаром, подняла взгляд.          
               — Меня зовут в ДК, вести кружок танцев. Я смогу не только сама выступать, но и учить. Поступлю в наш педагогический, у них в этом году открылся факультет физкультуры, а может пойду в медицинское училище.          
               Настя отделила белки, желтки переложила в творог, который перемешивала Оля. Тамара скомандовала:          
               — Белки пока убери в холодильник, и венчик тоже. — Проводила взглядом Настю и задумалась. Младшая племянница за последний год повзрослела, но не выросла, осталась самой маленькой из сестёр, брови и ресницы наконец-то потемнели, и лицо больше не казалось невыразительным и тусклым. Бледная кожа украсилась веснушками на носу и скулах, но самой яркой деталью остались серо-зелёные глаза, почти всегда изумлённые и внимательные. — Настюш, а ты чем планируешь заниматься?          
               — Я только в девятый перешла. Времени ещё много, что-нибудь придумаю.          
               — Это кажется, что много. Не успеешь оглянуться, как прозвенит последний звонок. Мысли же есть насчёт будущего? Вон Арина рисует, может в художественный пойдёт…          
               — Не пойдёт, — перебила Арина. — Класть я хотела на их правила и требования. Я поеду в Питер. Летом накопила деньжат, чуть ещё подсобираю и адьё. Там художник один берёт учеников. К нему попадают только талантливые счастливчики, и он дерёт с них три шкуры. Это намного лучше, чем пять лет малевать натюрморты.          
               Вчера за ужином Полина рассказала, что Арина всё лето провела на набережной Анапы. Рисовала на заказ портреты и шаржи. Парочку морских пейзажей привезла домой. Сейчас они висели в зале над диваном. Море на них дышало и вздымало сизые волны. Одну картинку племянница подарила ей — штормовую, с сердитой чайкой на переднем лане.          
               Тамара снова вернулась к Насте.          
               — Вот видишь, Арина — художница, Олюшка — танцует, Вероничка — вся в семье, у неё малышня. А ты?          
               Настя отложила ложку и задумалась.          
               — Я хожу на танцы, но танцую не очень, тренер меня постоянно ругает за криволапость. Рисую тоже плохо, отвратительно пою.          
               — Не всем людям даны творческие таланты, — смягчилась Тамара. — Я вот свой обнаружила в муке.          
               Настя взяла со стола ещё не очищенное яблоко. Покрутила его, ловя блики то розовым бочком, то жёлтым. Вдохнула свежий кисло-сладкий аромат «Августы».          
               — Я хочу в сад.          
               — «Гигант»?          
               — Да, хочу выращивать яблоньки, изучать новые сорта и как это… селекцией заниматься.          
               Арина громко и саркастично хмыкнула:          
               — Тебе не надоело?          
               — Не надоело.          
               Тамара присмотрелась к Насте внимательнее. Может, именно ей предстоит продолжить яблочную династию? Миша тоже любит сад и работает там чуть ли не за идею, папа до сих пор, даже на пенсии, работает бригадиром, не даёт никому спуску, за помятое яблоко может лишить премии. Его боятся и уважают.          
               Оля закончила утрамбовывать стаканом песочное тесто и, отодвинув форму, отряхнула руки.          
               — Готово. Начинку засыпать?          
               — Можно один пирог сделать позже, специально для ребят, чтобы до ужина не остыл, — предложила Тамара.          
               Девчонки переглянулись и заулыбались. Тамара заметила их многозначительные перешёптывания.          
               — Чего это вы такие загадочные? Лёшка, что ли, жениться надумал?          
               — Скорее Тихон. Он девочку сегодня повёл на дискотеку. И это уже третье свидание.          
               — Какую такую девочку?          
               — Младшую Меньшовых.          
               — А, хорошая семья. Надо же, Варя так выросла, что по свиданкам уже ходит. Рада за Тихона. Давайте тогда сделаем разу два пирога. Лёшка приедет на чай?          
               Арина засмеялась:          
               — Этот проглот пироги не пропустит!          
               — Вот, ему уже жена должна их печь. Взрослый мужик.          
               И снова переглядки. Арина объяснила за всех в своей грубой манере:          
               — За ним Машка Погибиха так и бегает, что до армии, что после. А он вольный ветер, короче, бабник с пожаром в трусах. Тем более машину купил. Не до баб ему сейчас, он свою «Волгу» целует и облизывает.          
               Тамара осуждающе покачала головой. Ох и Лёшка. Пора бы уже остепениться. Вот придёт на пироги, она с ним побеседует.          
               Как ни странно, на чаепитие Лёшка не пришёл и Филипп тоже. Значит, уехали куда-то вместе. Да и Тихон загулял. Время близилось к одиннадцати, а его всё ещё не было. Сидели на террасе, кутаясь в тонкие пледы, и грелись тёплым чаем. Пироги получились на славу, на том, что украшала Настя, яблочных слёз почему-то оказалось больше.          
               У ворот резко взвизгнула тормозами серебристая «Волга». Лёшка толкнул калитку и бегом пересёк двор. Оглядев уютную компанию, нахмурился:          
               — Тихон где?          
               — Он же с Варей на набережной гуляет?          
               У калитки показался Филипп. Кивком поздоровался, но не зашёл, Лёшка почти бегом вернулся к машине. Оба запрыгнули в салон и умчали в темноту, оставив на террасе ошеломлённых Антоновых.          
               — Что это было?          
               — Зачем им Тихон?          
               Мишка встал, накинул куртку и снял с крючка над дверью ключи от мотоцикла.          
               — Поеду в город, узнаю.          
               Полина тут же подскочила. Схватила его за руку.          
               — Я с тобой!          
               — Сиди. Рано паниковать. Приеду и всё расскажу.          
               Пока Михаила не было, снова поставили чайник. С террасы не уходили, ждали. Тамара подбадривала племянниц, пыталась отвлечь беседой, но они не отрывали напряженных взглядов от улицы и прислушивались к каждому звуку.          
               Через несколько часов Михаил вернулся, заглушил мотоцикл, но не слез с сиденья и позвал Полину:          
               — Возьми документы Тихона и деньги.          
               Пока Полина бегала в дом, девчонки окружили «Урал», Тамара тоже подошла.          
               — Что случилось? Что-то с Тишей?          
               — В Славянске погром. Наши схлестнулись с мужиками из армянского аула. Вроде как зарезали на дискотеке русского парнишку. Ну и началось. Сейчас драки на улицах, бьют окна в кафе и магазинах, принадлежащих армянам. Сидите дома. Опасно. Непонятно где милиция бродит.          
               Тамара тронула его за рукав.          
               — А Тихон что?          
               — В больнице, ему проломили голову. Жив.          
               Полина услышала последнюю фразу, закусила губу, но не расплакалась. Мотоцикл взревел, но, прежде чем они уехали, Настя спросила:          
               — А Лёшка и Филипп где?          
               — Там. Два идиота, вечно везде лезут. Без них, конечно, не разберутся.          
               Оставшись за старшую, Тамара быстро организовала племянниц: вместе убрали с террасы следы вечерних посиделок, но по дому не разбрелись, собрались в зале. Включили телевизор, но его бормотание никто не слушал. Любая беседа тут же затухала, думали все об одном и том же.          
               Первой не выдержала Арина:          
               — Насть, позвони Ануш Авакян. Может, она что-то знает.          
               — Час ночи уже. Куда звонить? Людей только будить, и не факт, что она знает, — засомневалась Тамара.          
               Настя кинулась к телефону в коридоре и торопливо набрала номер подружки. Прижав трубку к уху, слушала гудки и наматывала провод на палец. После трёх неудачных попыток бросила трубку на рычаг.          
               — Не отвечают.          
               В нервном напряжении просидели ещё час. Наконец во дворе послышалось рычание «Урала», хлопнула дверь. Все вскочили, но не сдвинулись с места, замерли на середине действия. В зал вошёл Миша, оглядел застывшие лица и слабо улыбнулся.          
               — Тихон жив. Полина осталась с ним до утра. А там видно будет. Синяк на полбашки, но он в сознании, правда, заикается сильно. Ничего толком не рассказывает. Когда началась драка, они с Варей сидели в «Алькоре». Там же были Лёшка и Филипп. Они участвовали в потасовке, а Тихон попал в замес.          
               — Варя как? — спросила Оля.          
               — Слава богу, дома. Её не тронули.          
               Настя медленно осела на кресло.          
               — А Лёшка и Филипп где?          
               — Не знаю. На улицах продолжаются драки. Утром будет ясно. Ложитесь спать. Нечего караулить ночь.          
               Тамара видела, что Миша злится и что-то не договаривает. Когда он пошёл на кухню, последовала за ним. Непривычно было видеть смешливого брата-балагура таким серьёзным.          
               — Миш…          
               Он оглянулся, оглядел пустой коридор за её спиной.          
               — Я думаю, там Лёшка с Филом влезли в потасовку, возможно, они стали зачинщиками побоища и беспорядков на улице. А Тихону всадили за то, что он Антонов. Вечно у них были тёрки с аульскими, а после Чечни оба стали взрывные, особенно Филипп. Афганец их выдрессировал. Со сломанными руками будут драться, не чувствуя боли.          
               Тамара прикрыла рот ладонью, судорожно вздохнула.          
               — Господи.          
               — Ладно, иди спать и девочек уложи. Я попробую Виталика успокоить. Он за Тихона сильно переживает.          
               — Ох, я про него забыла. Пока нянчилась с девчонками, он ушёл в спальню, там и остался.          
               Тамара уложила всех. Всех, кроме Насти. Та осталась в зале у окна и отказалась идти в кровать.          
               — Я буду тут. Если что, лягу на диване.          
               — Насть, своим бдением ты ничего не изменишь. Голова будет болеть, не выспишься.          
               — Изменю. По телевизору говорили: мысль материальна. Я буду думать, что всё у них хорошо, и они вернутся.          
               Тамара выключила свет, несколько минут разглядывала тёмный неподвижный силуэт на фоне окна. Вздохнула, но уговаривать не стала.          
               Утро началось со стука в дверь. Тамара приподняла голову, оглядела кухню расфокусированным взглядом. Вчера она заснула прямо за столом. Не ушла в свою спальню в Большом доме, осталась присматривать за девочками, точнее, за одной, неспящей племянницей. Тамара приподнялась, кое-как выпрямилась, шея и спина занемели от неудобной позы. Она направилась в прихожую навстречу внезапному гостю, но Настя её опередила. Распахнув дверь, замерла в проёме. Тамара остановилась в коридоре и разглядела за подсвеченной утренним солнцем фигурой Насти её подружку, высокую чернобровую Ануш. Говорили тихо, но очень отчётливо и сердито.          
               — Ты мне больше не подруга.          
               — Ах так. Значит, и ты мне не подруга, — тут же ответила Настя.          
               — Твой брат чуть не убил моего отца. Его друг избил моего дядю.          
               — Тихон тоже в больнице, — откликнулась Настя.          
               — После такого я не могу с тобой дружить.          
               — Зачем тогда пришла?          
               Ануш кинула в ноги Насте пухлый пакет и отошла на шаг назад.          
               — Тут вещи, которыми мы обменивались, и твои подарки. — Развернулась и торопливо спустилась по ступенькам во двор.          
               Настя молча смотрела в спину уходящей подруге. Пнув пакет, оставила его у дверей и снова заняла пост у окна. У неё было две подруги: Ануш и Вика, — обе родом из сопливой поры люлек и какао пенкой. Правда, одноклассницы всегда были на втором месте после Оли. Теперь же осталась одна подруга.          
               Тамара приготовила завтрак и позвала всех на кухню. Когда расселись вокруг стола, вернулись Лёшка и Филипп. Настя первая их увидела и выбежала навстречу. Распахнув двери, преградила дорогу. Оглядела их побитые, но почему-то весёлые лица и неожиданно кинулась на Филиппа с кулаками. Ничего не говорила, только била куда придётся и громко ревела. Филипп растерялся, молча принимал удары, не пытаясь защититься, но его плотно сжатые губы побелели.          
               Лёшка попытался оттащить Настю и тоже получил парочку болезненных тычков.          
               — Тю, сумасшедшая. Прекрати. Мы и так побитые.          
               Настя вырвалась, толкнула сначала Лёшку, потом Филиппа и выбежала на улицу, пересекла дорогу и скрылась во дворе Большого дома. Тамара стояла на ступеньках и видела, что Настя не пошла в дом, а, оббежав здание, скрылась в яблоневом саду.          
               На террасу вышел Михаил, окинул взглядом сына и коротко бросил:          
               — Приведи себя в порядок. — Филиппу достался ещё один сердитый и недовольный взгляд. — И ты тоже. Маме такой не показывайся.          
               Тихона выписали через два дня под наблюдение. К счастью, обошлось без сотрясения, хотя на порванную кожу пришлось наложить швы, а для этого обрили полголовы. Выглядел он больным, перепуганным и пожёванным. Сразу же спрятался в своей спальне и лёг на кровать лицом к стене. Тамара заходила к нему. Ни о чем не спрашивала, гладила по плечу, ощущая, как под её рукой дрожит его плечо. Про Варю он не спрашивал, узнал от Полины, что с ней всё в порядке, и попросил не открывать, если придёт навестить. Его ни для кого нет.          
               Старшее поколение собралось на кухне в Большом доме, ели обычную шарлотку без «слёз».          
               Полина сделала глоток чая, словно оправдываясь, объяснила:          
               — Он сильно испугался. Лёшка — драчун, а для Тихона это натуральный ужас. Он домашний мальчик и не привык махать кулаками.          
               — Да уж, драчун, — сердито перебил Михаил. — Тихона могли и убить. И не только его.          
               Василиса Александровна и дед Витя переглянулись.          
               — Здоровые лбы, вроде как бизнесмены. Магазин у них, база эта, а полезли в драку, как щенки-переростки.          
               — Лёшка очень похож на Лёхача, — вздохнула Тамара. — Тому тоже до всего было дело. Не умел в стороне стоять.          
               Трагично вздохнули и уткнулись в чашки с чаем.          
               На кухню заглянула Арина.          
               — Битые морды приехали на Филином автомобиле без лобового стекла. Выглядят пристыженными, и синяки уже не такие красочные.          
               Тамара встала, за ней поднялась Полина.          
               — Ладно уж, покормлю их.          
               — А я тогда испеку им «Яблочные слёзы». В четверг уезжаю, а они и не пробовали мой фирменный пирог.          
               — Может, лучше обычную шарлотку? Слёз нам и так хватило.          
               Все разошлись, Тамара осталась на кухне. Смешивая тесто, обдумывала события недели. Из головы не выходила злая-презлая Настя, бьющая Филиппа и Лёшку кулаками с таким остервенением, что к заработанным накануне синякам добавились новые, не менее болючие. Почему-то её взрыв выглядел неожиданным и каким-то нехарактерным именно для Насти. Словно залаяла кошка или зацвёл старый верстак.          
               Окно кухни выходило на задний двор, тот угол участка, где начинался Живой сад, отсюда было видно только зимой, когда деревья около дома бесстыдно оголялись. Под окном прошла Настя. Тамара приблизилась к узорчатой шторе вплотную и разглядела в руках племянницы чёрного собачонка. Настя села на траву и прижала к груди щенка. Судя по всему, где-то подобрала нового питомца. В Доме молодых уже жил трёхногий пёс, слепая собака и беспородный щенок. Кошек в принципе не считали. Видимо, поэтому Настя принесла свою находку тайно за Большой дом, боялась, что её отругают за новую живность.          
               По траве прошелестели шаги, из-за дома вышел Филипп. Увидев Настю, направился к ней. Молча опустился рядом на траву. Осторожно погладил щенка по голове, чуть придвинулся и погладил уже смелее. Тамара наблюдала за ними немного сверху, видела их макушки, светлую и тёмную, их руки, скользящие по лохматой спинке щенка. Они ничего не говорили, но Тамара явственно ощутила, что застала момент примирения. Филипп без слов попросил прощения, Настя безмолвно его простила.          
               Пирог ели на улице за большим столом, накрытым белой скатертью. Приехала и Вероника с сыновьями, но без мужа. Тамара машинально отметила, что уже год не видела Сергея. Раньше он привозил всю семью Петровых, но в последние встречи Вероника добиралась с детьми на такси. Тихон тоже выбрался из берлоги. Сидел понурый, вздрагивал от резких звуков и постоянно поглядывал на калитку.          
               Лешка и Филипп старательно изображали раскаяние, напоминали бойцовых петухов, изрядно пощипанных, но довольных победой. У Француза была разбита губа, когда он улыбался, кожа трескалась и сочилась кровь, левая щека пестрела ссадинами. Лёшка щеголял двойным синяком, фингал напоминал фиолетовую бабочку, раскинувшую крылья под обоими глазами. Они казались излишне возбуждёнными, изо всех сил сдерживали бурлящую энергию и делали вид, что им очень жаль.          
               Покинув чайное застолье, Тамара побрела в Живой сад. Впервые за эти дни нашла время, чтобы навестить яблони дяди Данила и тёти Галины. Год назад к ним добавилось деревце дяди Стёпы. После инсульта он так и не восстановился. Умер тихо, в окружении родственников и продолжил своё существование яблоней. Тамара прошла вглубь сада, сквозь листву заметила жёлтое пятнышко. Пригляделась и удивлённо охнула: на яблоне тёти Шуры зрело яблоко. Видимо, его ещё не заметили. Обычно, если в Живом саду начинало плодоносить дерево, об этом говорили и заранее выбирали, кому достанется воспоминание. Яблоко Шуры ждала Василиса.          
               Сняв с плеч шаль, Тамара постелила её на траву и села напротив яблони дедушки Абрама. «Кальвиль» казался древним, кора покрылась наростами, ветки напоминали артритные узловатые пальцы. При этом каждую весну его яблоня зацветала самой первой, будто давала отмашку всему саду: пора! Цвела пышно и самозабвенно, окутывала ароматом даже соседний двор, лепестки на цветках напоминали тонкую старческую кожу и, облетая, очень быстро жухли и тускнели. Его яблоко Тамара съела, будучи ребёнком. Случайно. Яблоко оставили на столе, а она решила, что оно самое обычное.          
               Воспоминания пятилетнего возраста давно потонули в дымке, но то, особенное, осталось ярким и отчётливым, будто случилось с ней, причём не так давно. Дедушка Абрам прошёл войну, точнее, не дошёл, умер за месяц до дня победы, но его воспоминание не было военным, оно касалось яблонь. Когда он был в числе тех, кто закладывал «Сад-Гигант».          
               В яблоневом видении он принимал на Протоке саженцы и укладывал на телегу. Дороги ещё не построили, доставляли молодые деревца на катерах, по реке. Тогда и техники практически не было, всё возили на лошадях, из инструментов лопата, вилы да тяпка. Работа напоминала каторжную и оценивалась в трудоднях, но при этом Тамара совершенно точно ощущала, что дедушка счастлив. Счастлив быть при деле, счастлив, что есть работа, он нужен и не одинок.          
               Дедушка Абрам был детдомовцем. Подкинули его на вокзал, замотав в тряпицу с вышивкой, указывающей на родину подкидыша — Тулу. Он не только заложил Живой сад, но и в принципе основал их род. Фамилию ему дали в честь сорта яблок, выведенного в Туле — духовитой антоновки. В их семье это было своеобразной шуткой. В «Сад-Гиганте» антоновку не выращивали, но она там всегда присутствовала в виде семьи Антоновых. Семейное древо укрепилось, разветвилось и дало плоды. Отец много рассказывал об основании сада и о своих родителях, но Тамара никогда не видела их, знала только яблонями, не представляла, как жили раньше, пока не съела то самое яблоко. Ей хватило фрагмента, чтобы ощутить эмоции и настроение дедушки. Он был полон сил, воодушевлён и строил смелые планы. Война эти планы разметала кровавыми брызгами.          
               Тамара так глубоко погрузилась в мысли, что не заметила, как рядом с ней на шаль опустилась Вероника. Откинула длинные волосы за плечи и подняла лицо к небу. Задумчивым взглядом разглядывала пухлые облака с серыми брюшками.          
               Вероника выглядела уставшей и постаревшей. Тамара отметила круги под глазами и потухший взгляд.          
               — Хулиганы тебя отпустили?          
               — Ага. Им не до меня сейчас. Мама им подарила водяные пистолеты.          
               — Не лето уже. Промокнут, заболеют.          
               — Днём тепло. Не заболеют.          
               Вероника вздохнула по-бабьи тяжело и протяжно. Тамара решилась на прямой вопрос:          
               — С мужем не ладится?          
               — Пьёт он, тёть. Думала спасу его, отучу, вылечу. А он не хочет спасаться.          
               — Не бьёт?          
               — Не бьёт. Бил бы, ушла бы сразу.          
               — Любишь?          
               Вероники повернулась, наградила пристальным взглядом и с вызовом прямо призналась:          
               — Не люблю. И никогда не любила.          
               — Что ж тогда с нелюбимым себя губишь и детей? Ещё и пьющим.          
               — Я подала на развод. Боюсь сказать родителям, особенно деду Вите. Для него развод — самый большой грех.          
               — Папу я возьму на себя. А мама тебя поддержит, не переживай.          
               — Правда?          
               — Конечно! — Тамара обняла племянницу за плечи и неожиданно предложила: — А поехали со мной в Новороссийск? У меня квартира своя. И для пацанов комната найдётся. Вылечу тебя морем и воздушными эклерами. Поехали.          
               Предложение явно огорошило Веронику, но думала она недолго.          
               — А поехали!          
               Пришлось Тамаре немного задержаться. Вероника собрала вещи и поставила всех в известность, семьи Петровых больше не существует. Накануне путешествия перевезла вещи и детей в Большой дом. Оттуда и уезжали ранним сентябрьским утром. И не только они. За день до поездки Арина объявила, что летит в Питер. Лёшка дал ей недостающую сумму, а привередливый художник одобрил её кандидатуру. Она тоже вызвала такси, но не в Новороссийск, а до вокзала. Улетала в Санкт-Петербург из аэропорта Краснодара.          
               Обе машины приехали одновременно. Арина всех расцеловала и, закинув на плечо рюкзак, запрыгнула в такси. Уезжала чуть ли не налегке, сказала, что в новую жизнь не хочет тащить старое барахло. Всё, что нужно, купит там.          
               Во вторую машину сели Тамара и Вероника с детьми. А до этого долго прощались и укладывали вещи в багажник. Когда машина отъезжала, Тамара оглянулась. Смотрела в окно на отдаляющиеся силуэты родителей и Мишкиной семьи и едва сдерживала слёзы. Так странно было видеть рядом с ним всего троих детей: Олю, Настю и Виталика. Тихон не вышел провожать, заперся в своей берлоге, а Лёшка расцеловался и улетел на серебристой «Волге» решать важные дела. Спонсировав мечту сестры, он остался без денег, поэтому помчался снова их зарабатывать.          
               Тамара тряхнула головой и отвернулась. Это нормально. Всё идёт своим чередом. Дети вырастают и разлетаются из гнезда. Большой дом давно не большой, в нём остались только пожилые родители, а из Дома молодых постепенно выветривается молодость.
Но ты уже взрослый,
У нас в квартире другие пластинки.
Другие вопросы,
Твои девчонки как с картинки
Группа «Краски»
2002 год
Впервые Тамара возвращалась домой, не поджав хвост, а с гордо поднятой головой. Раньше, стоило очередному мужчине её бросить, как она неслась в отчий дом зализывать раны. Теперь же она едет навестить семью, угостить родных самым лучшим шоколадным тортом и раздать подарки. В сорок девять лет она наконец поняла, что для счастья ей не нужна пара. Может, другие в принципе ополовиненные, поэтому и ищут недостающую часть, а она цельная, самодостаточная личность.
С детьми не сложилось, ну и не надо. Хотя детей Тамара любила, но лучше на расстоянии и дозированно. Обожала навещать племянников и играть роль «любимой богатой тётушки». Всегда привозила гостинцы Мишкиным великовозрастным карапузам.
Вся её сознательная жизнь была связана с «Сад-Гигантом», куда бы она ни уезжала, всегда к нему возвращалась. Чаще всего работала на сборке, обрезке и фасовке. Нарочно выбирала что-то временное, чтобы в случае удачного замужества всё бросить и уехать с милым на край света. Мужчины менялись. Увозили её из Славянска, но почему-то вдалеке от города их симпатия истаивала, и она вновь оставалась одна.
Последний ухажёр познакомил её с Новороссийском, и Тамара впервые влюбилась не в человека, а в город. Когда жених растворился в воздухе, она по привычке вернулась в Большой дом, но во снах видела бирюзовую громаду Чёрного моря, гигантские равнодушные корабли и горную стену в бухте. Её тянуло обратно, к морю, но не в солнечно-уютную Анапу, а в пыльно-цементный строгий Новороссийск.
В последний приезд в Славянске Тамара пробыла недолго. Вернулась к морю и решила остаться в Новороссийске навсегда. Сначала снимала комнату в старом общежитии, но уже год, как была счастливой хозяйкой двухкомнатной квартиры в новой высотке. Из окна виднелся порт с рассекающими блестящую гладь кораблями и катерами. А заработала она на собственный угол и на прозвище «любимой богатой тётушки» выпечкой.
Тамара никогда не училась в кулинарном техникуме, не ходила на специализированные курсы. В Большом доме готовила нечасто, а пекла ещё реже, но в новой жизни выбрала для себя новое хобби, ставшее и работой, и призванием. Тамара пекла пироги и готовила торты, по слухам, самые вкусные на всём побережье от Адлера до Анапы. Готовила строго по рецептам, только один она переработала под себя и дала ему название «Яблочные слёзы». В семье Антоновых регулярно готовили шарлотку с яблоками и творожную запеканку, а она объединила эти два блюда в одно и добавила сверху взбитые белки, получилось что-то среднее между двумя десертами, на вид очень праздничное и воздушное. Когда горячий пирог остывал, в складках белых пиков появлялась янтарная роса — те самая яблочные слёзы. Выглядело это удивительно красиво и даже трогательно. Натуральный плачущий пирог.
Середина сентября в Новороссийске выдалась ветреной, а вечерами не по сезону студёной, в Славянске же продолжалось душное лето, каштаны на Производственной улице чуть пожухли, орехи, наоборот, стояли сочные и разлапистые, хвастались обильным урожаем. Тамара приехала рано утром, уже через час в Большом доме было не протолкнуться. Прибежали все поколения Антоновых, приехала Вероника с детьми, чуть позже из «Ивовой рощи» вернулся Лёшка в компании Филиппа. Большую часть времени они жили именно там.
Привезённый шоколадный торт съели в тот же день, но Тамара обещала научить выпекать свой фирменный пирог «Яблочные слёзы». Для кулинарного урока выделили ближайшее воскресенье. Мужчины уехали на рыбалку, Полина и Василиса занялись уборкой. На кухне в Большом доме вокруг стола собрались племянницы и Виталик. Он принёс музыкальные диски и остался чистить яблоки. Надели фартуки и включили магнитофон. Тамара руководила процессом и одновременно расспрашивала племянниц о планах на жизнь. Роль взрослой советчицы ей определённо нравилась.
— Олюшка, что ты думаешь после школы делать? Тебе же год всего остался.
Оля перестала смешивать творог с сахаром, подняла взгляд.
— Меня зовут в ДК, вести кружок танцев. Я смогу не только сама выступать, но и учить. Поступлю в наш педагогический, у них в этом году открылся факультет физкультуры, а может пойду в медицинское училище.
Настя отделила белки, желтки переложила в творог, который перемешивала Оля. Тамара скомандовала:
— Белки пока убери в холодильник, и венчик тоже. — Проводила взглядом Настю и задумалась. Младшая племянница за последний год повзрослела, но не выросла, осталась самой маленькой из сестёр, брови и ресницы наконец-то потемнели, и лицо больше не казалось невыразительным и тусклым. Бледная кожа украсилась веснушками на носу и скулах, но самой яркой деталью остались серо-зелёные глаза, почти всегда изумлённые и внимательные. — Настюш, а ты чем планируешь заниматься?
— Я только в девятый перешла. Времени ещё много, что-нибудь придумаю.
— Это кажется, что много. Не успеешь оглянуться, как прозвенит последний звонок. Мысли же есть насчёт будущего? Вон Арина рисует, может в художественный пойдёт…
— Не пойдёт, — перебила Арина. — Класть я хотела на их правила и требования. Я поеду в Питер. Летом накопила деньжат, чуть ещё подсобираю и адьё. Там художник один берёт учеников. К нему попадают только талантливые счастливчики, и он дерёт с них три шкуры. Это намного лучше, чем пять лет малевать натюрморты.
Вчера за ужином Полина рассказала, что Арина всё лето провела на набережной Анапы. Рисовала на заказ портреты и шаржи. Парочку морских пейзажей привезла домой. Сейчас они висели в зале над диваном. Море на них дышало и вздымало сизые волны. Одну картинку племянница подарила ей — штормовую, с сердитой чайкой на переднем лане.
Тамара снова вернулась к Насте.
— Вот видишь, Арина — художница, Олюшка — танцует, Вероничка — вся в семье, у неё малышня. А ты?
Настя отложила ложку и задумалась.
— Я хожу на танцы, но танцую не очень, тренер меня постоянно ругает за криволапость. Рисую тоже плохо, отвратительно пою.
— Не всем людям даны творческие таланты, — смягчилась Тамара. — Я вот свой обнаружила в муке.
Настя взяла со стола ещё не очищенное яблоко. Покрутила его, ловя блики то розовым бочком, то жёлтым. Вдохнула свежий кисло-сладкий аромат «Августы».
— Я хочу в сад.
— «Гигант»?
— Да, хочу выращивать яблоньки, изучать новые сорта и как это… селекцией заниматься.
Арина громко и саркастично хмыкнула:
— Тебе не надоело?
— Не надоело.
Тамара присмотрелась к Насте внимательнее. Может, именно ей предстоит продолжить яблочную династию? Миша тоже любит сад и работает там чуть ли не за идею, папа до сих пор, даже на пенсии, работает бригадиром, не даёт никому спуску, за помятое яблоко может лишить премии. Его боятся и уважают.
Оля закончила утрамбовывать стаканом песочное тесто и, отодвинув форму, отряхнула руки.
— Готово. Начинку засыпать?
— Можно один пирог сделать позже, специально для ребят, чтобы до ужина не остыл, — предложила Тамара.
Девчонки переглянулись и заулыбались. Тамара заметила их многозначительные перешёптывания.
— Чего это вы такие загадочные? Лёшка, что ли, жениться надумал?
— Скорее Тихон. Он девочку сегодня повёл на дискотеку. И это уже третье свидание.
— Какую такую девочку?
— Младшую Меньшовых.
— А, хорошая семья. Надо же, Варя так выросла, что по свиданкам уже ходит. Рада за Тихона. Давайте тогда сделаем разу два пирога. Лёшка приедет на чай?
Арина засмеялась:
— Этот проглот пироги не пропустит!
— Вот, ему уже жена должна их печь. Взрослый мужик.
И снова переглядки. Арина объяснила за всех в своей грубой манере:
— За ним Машка Погибиха так и бегает, что до армии, что после. А он вольный ветер, короче, бабник с пожаром в трусах. Тем более машину купил. Не до баб ему сейчас, он свою «Волгу» целует и облизывает.
Тамара осуждающе покачала головой. Ох и Лёшка. Пора бы уже остепениться. Вот придёт на пироги, она с ним побеседует.
Как ни странно, на чаепитие Лёшка не пришёл и Филипп тоже. Значит, уехали куда-то вместе. Да и Тихон загулял. Время близилось к одиннадцати, а его всё ещё не было. Сидели на террасе, кутаясь в тонкие пледы, и грелись тёплым чаем. Пироги получились на славу, на том, что украшала Настя, яблочных слёз почему-то оказалось больше.
У ворот резко взвизгнула тормозами серебристая «Волга». Лёшка толкнул калитку и бегом пересёк двор. Оглядев уютную компанию, нахмурился:
— Тихон где?
— Он же с Варей на набережной гуляет?
У калитки показался Филипп. Кивком поздоровался, но не зашёл, Лёшка почти бегом вернулся к машине. Оба запрыгнули в салон и умчали в темноту, оставив на террасе ошеломлённых Антоновых.
— Что это было?
— Зачем им Тихон?
Мишка встал, накинул куртку и снял с крючка над дверью ключи от мотоцикла.
— Поеду в город, узнаю.
Полина тут же подскочила. Схватила его за руку.
— Я с тобой!
— Сиди. Рано паниковать. Приеду и всё расскажу.
Пока Михаила не было, снова поставили чайник. С террасы не уходили, ждали. Тамара подбадривала племянниц, пыталась отвлечь беседой, но они не отрывали напряженных взглядов от улицы и прислушивались к каждому звуку.
Через несколько часов Михаил вернулся, заглушил мотоцикл, но не слез с сиденья и позвал Полину:
— Возьми документы Тихона и деньги.
Пока Полина бегала в дом, девчонки окружили «Урал», Тамара тоже подошла.
— Что случилось? Что-то с Тишей?
— В Славянске погром. Наши схлестнулись с мужиками из армянского аула. Вроде как зарезали на дискотеке русского парнишку. Ну и началось. Сейчас драки на улицах, бьют окна в кафе и магазинах, принадлежащих армянам. Сидите дома. Опасно. Непонятно где милиция бродит.
Тамара тронула его за рукав.
— А Тихон что?
— В больнице, ему проломили голову. Жив.
Полина услышала последнюю фразу, закусила губу, но не расплакалась. Мотоцикл взревел, но, прежде чем они уехали, Настя спросила:
— А Лёшка и Филипп где?
— Там. Два идиота, вечно везде лезут. Без них, конечно, не разберутся.
Оставшись за старшую, Тамара быстро организовала племянниц: вместе убрали с террасы следы вечерних посиделок, но по дому не разбрелись, собрались в зале. Включили телевизор, но его бормотание никто не слушал. Любая беседа тут же затухала, думали все об одном и том же.
Первой не выдержала Арина:
— Насть, позвони Ануш Авакян. Может, она что-то знает.
— Час ночи уже. Куда звонить? Людей только будить, и не факт, что она знает, — засомневалась Тамара.
Настя кинулась к телефону в коридоре и торопливо набрала номер подружки. Прижав трубку к уху, слушала гудки и наматывала провод на палец. После трёх неудачных попыток бросила трубку на рычаг.
— Не отвечают.
В нервном напряжении просидели ещё час. Наконец во дворе послышалось рычание «Урала», хлопнула дверь. Все вскочили, но не сдвинулись с места, замерли на середине действия. В зал вошёл Миша, оглядел застывшие лица и слабо улыбнулся.
— Тихон жив. Полина осталась с ним до утра. А там видно будет. Синяк на полбашки, но он в сознании, правда, заикается сильно. Ничего толком не рассказывает. Когда началась драка, они с Варей сидели в «Алькоре». Там же были Лёшка и Филипп. Они участвовали в потасовке, а Тихон попал в замес.
— Варя как? — спросила Оля.
— Слава богу, дома. Её не тронули.
Настя медленно осела на кресло.
— А Лёшка и Филипп где?
— Не знаю. На улицах продолжаются драки. Утром будет ясно. Ложитесь спать. Нечего караулить ночь.
Тамара видела, что Миша злится и что-то не договаривает. Когда он пошёл на кухню, последовала за ним. Непривычно было видеть смешливого брата-балагура таким серьёзным.
— Миш…
Он оглянулся, оглядел пустой коридор за её спиной.
— Я думаю, там Лёшка с Филом влезли в потасовку, возможно, они стали зачинщиками побоища и беспорядков на улице. А Тихону всадили за то, что он Антонов. Вечно у них были тёрки с аульскими, а после Чечни оба стали взрывные, особенно Филипп. Афганец их выдрессировал. Со сломанными руками будут драться, не чувствуя боли.
Тамара прикрыла рот ладонью, судорожно вздохнула.
— Господи.
— Ладно, иди спать и девочек уложи. Я попробую Виталика успокоить. Он за Тихона сильно переживает.
— Ох, я про него забыла. Пока нянчилась с девчонками, он ушёл в спальню, там и остался.
Тамара уложила всех. Всех, кроме Насти. Та осталась в зале у окна и отказалась идти в кровать.
— Я буду тут. Если что, лягу на диване.
— Насть, своим бдением ты ничего не изменишь. Голова будет болеть, не выспишься.
— Изменю. По телевизору говорили: мысль материальна. Я буду думать, что всё у них хорошо, и они вернутся.
Тамара выключила свет, несколько минут разглядывала тёмный неподвижный силуэт на фоне окна. Вздохнула, но уговаривать не стала.
Утро началось со стука в дверь. Тамара приподняла голову, оглядела кухню расфокусированным взглядом. Вчера она заснула прямо за столом. Не ушла в свою спальню в Большом доме, осталась присматривать за девочками, точнее, за одной, неспящей племянницей. Тамара приподнялась, кое-как выпрямилась, шея и спина занемели от неудобной позы. Она направилась в прихожую навстречу внезапному гостю, но Настя её опередила. Распахнув дверь, замерла в проёме. Тамара остановилась в коридоре и разглядела за подсвеченной утренним солнцем фигурой Насти её подружку, высокую чернобровую Ануш. Говорили тихо, но очень отчётливо и сердито.
— Ты мне больше не подруга.
— Ах так. Значит, и ты мне не подруга, — тут же ответила Настя.
— Твой брат чуть не убил моего отца. Его друг избил моего дядю.
— Тихон тоже в больнице, — откликнулась Настя.
— После такого я не могу с тобой дружить.
— Зачем тогда пришла?
Ануш кинула в ноги Насте пухлый пакет и отошла на шаг назад.
— Тут вещи, которыми мы обменивались, и твои подарки. — Развернулась и торопливо спустилась по ступенькам во двор.
Настя молча смотрела в спину уходящей подруге. Пнув пакет, оставила его у дверей и снова заняла пост у окна. У неё было две подруги: Ануш и Вика, — обе родом из сопливой поры люлек и какао пенкой. Правда, одноклассницы всегда были на втором месте после Оли. Теперь же осталась одна подруга.
Тамара приготовила завтрак и позвала всех на кухню. Когда расселись вокруг стола, вернулись Лёшка и Филипп. Настя первая их увидела и выбежала навстречу. Распахнув двери, преградила дорогу. Оглядела их побитые, но почему-то весёлые лица и неожиданно кинулась на Филиппа с кулаками. Ничего не говорила, только била куда придётся и громко ревела. Филипп растерялся, молча принимал удары, не пытаясь защититься, но его плотно сжатые губы побелели.
Лёшка попытался оттащить Настю и тоже получил парочку болезненных тычков.
— Тю, сумасшедшая. Прекрати. Мы и так побитые.
Настя вырвалась, толкнула сначала Лёшку, потом Филиппа и выбежала на улицу, пересекла дорогу и скрылась во дворе Большого дома. Тамара стояла на ступеньках и видела, что Настя не пошла в дом, а, оббежав здание, скрылась в яблоневом саду.
На террасу вышел Михаил, окинул взглядом сына и коротко бросил:
— Приведи себя в порядок. — Филиппу достался ещё один сердитый и недовольный взгляд. — И ты тоже. Маме такой не показывайся.
Тихона выписали через два дня под наблюдение. К счастью, обошлось без сотрясения, хотя на порванную кожу пришлось наложить швы, а для этого обрили полголовы. Выглядел он больным, перепуганным и пожёванным. Сразу же спрятался в своей спальне и лёг на кровать лицом к стене. Тамара заходила к нему. Ни о чем не спрашивала, гладила по плечу, ощущая, как под её рукой дрожит его плечо. Про Варю он не спрашивал, узнал от Полины, что с ней всё в порядке, и попросил не открывать, если придёт навестить. Его ни для кого нет.
Старшее поколение собралось на кухне в Большом доме, ели обычную шарлотку без «слёз».
Полина сделала глоток чая, словно оправдываясь, объяснила:
— Он сильно испугался. Лёшка — драчун, а для Тихона это натуральный ужас. Он домашний мальчик и не привык махать кулаками.
— Да уж, драчун, — сердито перебил Михаил. — Тихона могли и убить. И не только его.
Василиса Александровна и дед Витя переглянулись.
— Здоровые лбы, вроде как бизнесмены. Магазин у них, база эта, а полезли в драку, как щенки-переростки.
— Лёшка очень похож на Лёхача, — вздохнула Тамара. — Тому тоже до всего было дело. Не умел в стороне стоять.
Трагично вздохнули и уткнулись в чашки с чаем.
На кухню заглянула Арина.
— Битые морды приехали на Филином автомобиле без лобового стекла. Выглядят пристыженными, и синяки уже не такие красочные.
Тамара встала, за ней поднялась Полина.
— Ладно уж, покормлю их.
— А я тогда испеку им «Яблочные слёзы». В четверг уезжаю, а они и не пробовали мой фирменный пирог.
— Может, лучше обычную шарлотку? Слёз нам и так хватило.
Все разошлись, Тамара осталась на кухне. Смешивая тесто, обдумывала события недели. Из головы не выходила злая-презлая Настя, бьющая Филиппа и Лёшку кулаками с таким остервенением, что к заработанным накануне синякам добавились новые, не менее болючие. Почему-то её взрыв выглядел неожиданным и каким-то нехарактерным именно для Насти. Словно залаяла кошка или зацвёл старый верстак.
Окно кухни выходило на задний двор, тот угол участка, где начинался Живой сад, отсюда было видно только зимой, когда деревья около дома бесстыдно оголялись. Под окном прошла Настя. Тамара приблизилась к узорчатой шторе вплотную и разглядела в руках племянницы чёрного собачонка. Настя села на траву и прижала к груди щенка. Судя по всему, где-то подобрала нового питомца. В Доме молодых уже жил трёхногий пёс, слепая собака и беспородный щенок. Кошек в принципе не считали. Видимо, поэтому Настя принесла свою находку тайно за Большой дом, боялась, что её отругают за новую живность.
По траве прошелестели шаги, из-за дома вышел Филипп. Увидев Настю, направился к ней. Молча опустился рядом на траву. Осторожно погладил щенка по голове, чуть придвинулся и погладил уже смелее. Тамара наблюдала за ними немного сверху, видела их макушки, светлую и тёмную, их руки, скользящие по лохматой спинке щенка. Они ничего не говорили, но Тамара явственно ощутила, что застала момент примирения. Филипп без слов попросил прощения, Настя безмолвно его простила.
Пирог ели на улице за большим столом, накрытым белой скатертью. Приехала и Вероника с сыновьями, но без мужа. Тамара машинально отметила, что уже год не видела Сергея. Раньше он привозил всю семью Петровых, но в последние встречи Вероника добиралась с детьми на такси. Тихон тоже выбрался из берлоги. Сидел понурый, вздрагивал от резких звуков и постоянно поглядывал на калитку.
Лешка и Филипп старательно изображали раскаяние, напоминали бойцовых петухов, изрядно пощипанных, но довольных победой. У Француза была разбита губа, когда он улыбался, кожа трескалась и сочилась кровь, левая щека пестрела ссадинами. Лёшка щеголял двойным синяком, фингал напоминал фиолетовую бабочку, раскинувшую крылья под обоими глазами. Они казались излишне возбуждёнными, изо всех сил сдерживали бурлящую энергию и делали вид, что им очень жаль.
Покинув чайное застолье, Тамара побрела в Живой сад. Впервые за эти дни нашла время, чтобы навестить яблони дяди Данила и тёти Галины. Год назад к ним добавилось деревце дяди Стёпы. После инсульта он так и не восстановился. Умер тихо, в окружении родственников и продолжил своё существование яблоней. Тамара прошла вглубь сада, сквозь листву заметила жёлтое пятнышко. Пригляделась и удивлённо охнула: на яблоне тёти Шуры зрело яблоко. Видимо, его ещё не заметили. Обычно, если в Живом саду начинало плодоносить дерево, об этом говорили и заранее выбирали, кому достанется воспоминание. Яблоко Шуры ждала Василиса.
Сняв с плеч шаль, Тамара постелила её на траву и села напротив яблони дедушки Абрама. «Кальвиль» казался древним, кора покрылась наростами, ветки напоминали артритные узловатые пальцы. При этом каждую весну его яблоня зацветала самой первой, будто давала отмашку всему саду: пора! Цвела пышно и самозабвенно, окутывала ароматом даже соседний двор, лепестки на цветках напоминали тонкую старческую кожу и, облетая, очень быстро жухли и тускнели. Его яблоко Тамара съела, будучи ребёнком. Случайно. Яблоко оставили на столе, а она решила, что оно самое обычное.
Воспоминания пятилетнего возраста давно потонули в дымке, но то, особенное, осталось ярким и отчётливым, будто случилось с ней, причём не так давно. Дедушка Абрам прошёл войну, точнее, не дошёл, умер за месяц до дня победы, но его воспоминание не было военным, оно касалось яблонь. Когда он был в числе тех, кто закладывал «Сад-Гигант».
В яблоневом видении он принимал на Протоке саженцы и укладывал на телегу. Дороги ещё не построили, доставляли молодые деревца на катерах, по реке. Тогда и техники практически не было, всё возили на лошадях, из инструментов лопата, вилы да тяпка. Работа напоминала каторжную и оценивалась в трудоднях, но при этом Тамара совершенно точно ощущала, что дедушка счастлив. Счастлив быть при деле, счастлив, что есть работа, он нужен и не одинок.
Дедушка Абрам был детдомовцем. Подкинули его на вокзал, замотав в тряпицу с вышивкой, указывающей на родину подкидыша — Тулу. Он не только заложил Живой сад, но и в принципе основал их род. Фамилию ему дали в честь сорта яблок, выведенного в Туле — духовитой антоновки. В их семье это было своеобразной шуткой. В «Сад-Гиганте» антоновку не выращивали, но она там всегда присутствовала в виде семьи Антоновых. Семейное древо укрепилось, разветвилось и дало плоды. Отец много рассказывал об основании сада и о своих родителях, но Тамара никогда не видела их, знала только яблонями, не представляла, как жили раньше, пока не съела то самое яблоко. Ей хватило фрагмента, чтобы ощутить эмоции и настроение дедушки. Он был полон сил, воодушевлён и строил смелые планы. Война эти планы разметала кровавыми брызгами.
Тамара так глубоко погрузилась в мысли, что не заметила, как рядом с ней на шаль опустилась Вероника. Откинула длинные волосы за плечи и подняла лицо к небу. Задумчивым взглядом разглядывала пухлые облака с серыми брюшками.
Вероника выглядела уставшей и постаревшей. Тамара отметила круги под глазами и потухший взгляд.
— Хулиганы тебя отпустили?
— Ага. Им не до меня сейчас. Мама им подарила водяные пистолеты.
— Не лето уже. Промокнут, заболеют.
— Днём тепло. Не заболеют.
Вероника вздохнула по-бабьи тяжело и протяжно. Тамара решилась на прямой вопрос:
— С мужем не ладится?
— Пьёт он, тёть. Думала спасу его, отучу, вылечу. А он не хочет спасаться.
— Не бьёт?
— Не бьёт. Бил бы, ушла бы сразу.
— Любишь?
Вероники повернулась, наградила пристальным взглядом и с вызовом прямо призналась:
— Не люблю. И никогда не любила.
— Что ж тогда с нелюбимым себя губишь и детей? Ещё и пьющим.
— Я подала на развод. Боюсь сказать родителям, особенно деду Вите. Для него развод — самый большой грех.
— Папу я возьму на себя. А мама тебя поддержит, не переживай.
— Правда?
— Конечно! — Тамара обняла племянницу за плечи и неожиданно предложила: — А поехали со мной в Новороссийск? У меня квартира своя. И для пацанов комната найдётся. Вылечу тебя морем и воздушными эклерами. Поехали.
Предложение явно огорошило Веронику, но думала она недолго.
— А поехали!
Пришлось Тамаре немного задержаться. Вероника собрала вещи и поставила всех в известность, семьи Петровых больше не существует. Накануне путешествия перевезла вещи и детей в Большой дом. Оттуда и уезжали ранним сентябрьским утром. И не только они. За день до поездки Арина объявила, что летит в Питер. Лёшка дал ей недостающую сумму, а привередливый художник одобрил её кандидатуру. Она тоже вызвала такси, но не в Новороссийск, а до вокзала. Улетала в Санкт-Петербург из аэропорта Краснодара.
Обе машины приехали одновременно. Арина всех расцеловала и, закинув на плечо рюкзак, запрыгнула в такси. Уезжала чуть ли не налегке, сказала, что в новую жизнь не хочет тащить старое барахло. Всё, что нужно, купит там.
Во вторую машину сели Тамара и Вероника с детьми. А до этого долго прощались и укладывали вещи в багажник. Когда машина отъезжала, Тамара оглянулась. Смотрела в окно на отдаляющиеся силуэты родителей и Мишкиной семьи и едва сдерживала слёзы. Так странно было видеть рядом с ним всего троих детей: Олю, Настю и Виталика. Тихон не вышел провожать, заперся в своей берлоге, а Лёшка расцеловался и улетел на серебристой «Волге» решать важные дела. Спонсировав мечту сестры, он остался без денег, поэтому помчался снова их зарабатывать.
Тамара тряхнула головой и отвернулась. Это нормально. Всё идёт своим чередом. Дети вырастают и разлетаются из гнезда. Большой дом давно не большой, в нём остались только пожилые родители, а из Дома молодых постепенно выветривается молодость.

----------

Глава 12 Сегодня в белом танце кружимся

В этот серый скучный вечер          
               У тебя случайно встретил.          
               Я позвал тебя с собою          
               И назвал своей судьбою.          
               Группа «Mr. Credo»          
               2003 год          
               Дискотечный шар, подаренный школе спонсорами, поблёк на фоне сверкающей новогодней ёлки. Дерево едва вместилось в зал, верхушка уткнулась в потолок, поэтому обошлись без звезды. Казалось, ёлке неуютно в помещении, как ноге в обуви не по размеру — неудобной, но хрустальной туфельке. И она терпит неудобства, ради возможности побыть Золушкой.          
               Оля рассматривала украшенный зал из-за кулис. Притоптывала ногой в такт мелодии и беззвучно напевала песню. Уже год, как она окончила школу, но сейчас снова ощутила себя старшеклассницей, и ёлка для неё, и праздничная дискотека. Не у всех школьные годы оставили светлые воспоминания, но для неё было именно так. Оля считалась звездой — в неё влюблялись мальчишки, она ладила с учителями, даже со Святошей, а биологичка её просто обожала, кстати, именно она первой сказала, что познания в анатомии могут пригодиться в будущей профессии.          
               После выпускного танцы не ушли из жизни Оли, но появилась ещё одна мечта. Вместо педагогического института она поступила в медицинское училище. Решила лечить сердца и души людей не в переносном смысле — творчеством, а в прямом. В Доме культуры она вела кружок танцев, сама же в нём солировала. Иногда ставила номера для любимой школы, вот и в этот раз вызвалась подготовить номер к новогоднему концерту.          
               В постановке участвовали одноклассницы Насти, а она отказалась. Оля её уговаривала, напирала на престиж и полезность выступления для репутации. На себе прекрасно опробовала этот трюк. Знаменитости, даже школьного масштаба, всегда привлекают внимание. Но сестра хоть и ходила в кружок при ДК, не хотела отсвечивать на сцене. Чем активнее Оля настаивала, тем больше Настя сопротивлялась.          
               — Не хочу позориться. Устала быть криволаповой кочерыжкой.          
               — Неправда! В первый ряд тебя не ставят, но ты неплохо танцуешь.          
               — Ага. Неплохо. Для выступления на террасе пойдёт.          
               Оля отступила. Нехотя признала, что Настя права. Не любит она публичность, и от пребывания на сцене получает не удовольствие, а сплошной стресс. И всё равно хорошо, что Настя не бросила танцы: осанка выпрямилась, и фигурка стала складная, годы тренировок не прошли бесследно.          
               После песни на сцену вышли Олины подопечные с гавайским танцем. Справились неплохо: не запутались в длинных юбках и гирляндах из цветов. Это был своеобразный вызов зиме — подготовили не хоровод снежинок или что-то в таком духе, а летнюю, яркую хулу.          
               Концерт перемежался дискотекой. Как только босоногие девчонки убежали со сцены, заиграла плавная мелодия. Песня хоть и называлась «Медляк», по ритму мало подходила для размеренного топтания.          
               В этот серый скучный вечер          
               Я тебя случайно встретил          
               Я позвал тебя с собою          
               И назвал своей судьбою.          
               У тебя глаза, как море          
               Словно ночь, твои ресницы          
               Твои руки, словно крылья          
               Крылья одинокой птицы.          
               Зрители зашевелились: кто-то потянулся к выходу, кто-то решил переждать медленную композицию у стенки, но большинство старшеклассников остались в зале и разбились на парочки. Со стороны хорошо просматривалось, как по-разному ведут себя танцующие: кто-то робко касался, сохраняя дистанцию, кто-то с первой же секунды смело, почти нахально, прижимался к партнёру. Почти все маскировали под покачивание-топтание возможность обнять того, кто нравится.          
               Со сцены Оля увидела, как из угла зала в сторону Насти протискивается её одноклассник — Боря Зайцев. Весь вечер он отирался около неё, а если вдруг она отдалялась, выискивал взглядом и смотрел тоскливо, как брошенный щенок.          
               От двери отделился высокий силуэт в чёрном. Француз оставил наблюдательный пост и тоже двинулся к Насте. Оля непроизвольно растянула губы в улыбке. Ну конечно, он не допустит, чтобы Настюха подпирала стенку и чувствовала себя лишней. Боря опоздал и застыл в нескольких шагах от счастья, пораженный неудачей и обиженный судьбой. А Настя наверняка не знала, что у неё есть тайный воздыхатель. Мелочь пузатая, наивная мечтательница, разбила сердце не последнему красавчику школы. Хороший мальчишка из семьи потомственных садгигантовцев, широкоплечий футболист, что в шестнадцать лет гораздо важнее.          
               Филипп молча взял Настю за руку и вывел в центр зала, поближе к ёлке. В отличие от других пар они танцевали не зажато, а свободно. Ещё бы: давно привыкли друг к другу. Он держал в ладони её руку, плавно вёл в танце, иногда кружил вокруг своей оси, склонялся и что-то говорил. Она улыбалась, слушала, иногда отвечала. На её спине распласталась большая ладонь, но пальцы не сминали ткань, касались легко и нежно.          
               На фоне Француза Настя выглядела совсем крохой. Бледно-зелёное платье, купленное на «Вишняках» три года назад, до сих пор было впору. Не модное, не зимнее, не праздничное, но удивительно Настино. Жаль, с причёской случилась катастрофа, на школьный праздник пришлось прийти с обычным хвостом.          
               Накануне дискотеки Оля накрутила на голове сестры папильотки. Нарочно сделала мелкие и частые, чтобы локоны держали объём и не распрямились до самого вечера. Утром она освободила волосы от бумажек и увидела вместо шикарных кудрей мелкие завитки, похожие на баранью шкуру.          
               Настя обрадовалась:          
               — Ого! Смотри, как хорошо взялось. Два дня будет держаться!          
               Оля с сомнением покосилась на отражение Насти в зеркале. Локоны подскочили до самых ушей.          
               Настя с воодушевлением схватилась за расчёску. Там, где проходились частые зубчики, волосы превращались в пух. К концу расчесывания голова напоминала одуванчик.          
               Оля прикрыла ладонью рот, едва не хрюкнула от смеха.          
               — Ёпрст!          
               — Я похожа на одуван.          
               — Может, к вечеру уляжется?          
               — Может.          
               Но к вечеру не улеглось. Когда до выхода оставался час, Настя отчаялась спасти причёску, наскоро помыла голову и собрала волосы в обычный хвост. Оля усадила её перед зеркалом и накрасила. Благо косметики в их комнате водилось в избытке. Подруга Насти Вика постоянно таскала им журналы Avon, пробники духов, помад и кремов. Обычно они отказывались, говорили, что ничего не надо, но потом журнал попадал под руку и после ленивого пролистывания на комоде появлялись новые флакончики и тюбики, то два по цене одного, то что-то жизненно необходимое по мега-скидке последней в сезоне. В их маленькой коллекции лидировали духи, ароматами которых благоухали страницы.          
               Макияж добавил Насте немного возраста, подчеркнул глаза, и всё равно на дискотеке старшеклассников она смотрелась неуместно. Вика, наоборот, выглядела родительницей, заглянувшей на праздник дочери. Яркий макияж и вельветовое платье с открытыми плечами усиливали это ощущение. Здесь же была и Ануш Авакян — бывшая подружка Насти. Она танцевала в другом конце зала, нарочно сторонилась всех Антоновых, на Француза глядела с откровенной ненавистью.          
               Музыка стихла, Филипп поцеловал Насте руку, судя по всему, поблагодарил за танец, и вернулся на пост у дверей. Лёшка стоял у второго выхода. Сегодня они взяли на себя обязанности взрослой охраны и приглядывали за учениками старших классов. Одного их вида было достаточно, чтобы удержать от драки или хулиганства. В коридоре дежурили ещё двое родителей: ловили пьяных или слишком уж откровенно разодетых.          
               Лёшка тоже пару раз танцевал и участвовал в хороводе. Оля не сомневалась, что за этот вечер увеличил число своих поклонниц. На дискотеках он неизменно зажигал с новой пассией, повторно ни с кем не появлялся. Девчонки, убедившись, что со старшим Антоновым им ничего не светит, переключались на других, дозревших до брака мужчин. Только Маша Погиба не оставляла надежды заполучить Лёшку. Напрашивалась в компанию, навязывалась и не обращала внимания на унизительные шепотки за спиной. Лёшка не воспринимал её всерьёз, привык к её непроходящей безответной любви. Иногда подпускал Машу ближе, мог затискать в тёмной углу, пригласить в «Красную шапочку» на чай с шоколадной «Картошкой», но на следующий день целовал другую, а Машу называл лучшим другом.          
               Настя наблюдала это свинское поведение уже несколько лет. Не раз ругала Лёшку за жестокое легкомыслие. Он удивлялся, не понимал, за что его утюжат: ну, потискал, ну, поцеловал… всё по обоюдному согласию. Девушкам счастье, и ему приятно. Замуж никого не звал и никого не обрюхатил.          
               Филипп, в отличие от Лёшки, в замашках бабника замечен не был, на дискотеки ходил, по Красной улице вояжировал всегда без пары, но в том, что у него кто-то есть, Оля не сомневалась. Просто свою даму сердца он скрывал, или же она обитала не в Славянске.          
               Большую часть времени Лёшка и Филипп проводили на базе «Ивовая роща», стройка не прекращалась. В этом году Филипп задумал сделать бассейн с подогревом и большой стеклянный зал для крупных мероприятий. Идею подкинул выпускной Оли. Её класс долго искал, где бы отпраздновать вступление во взрослую жизнь. Забронировали кафе в городе, но под утро поехали встречать рассвет в «Ивовую рощу». Филипп угостил поредевшую за ночь компанию шампанским и разрешил выспаться в свободном домике. А в сентябре объявил, что будет строить застеклённое кафе с пристанью.          
               На Лёшкином пруду до сих пор стояла только беседка и широкие мостки. Оля там была в период цветения лотосов, каталась на лодке, но так и не смогла выпытать у брата, что он планирует делать с озером. Он ни с кем не делился своей задумкой, многозначительно обещал, что скоро все узнают.          
               До Нового года осталось несколько дней, преподаватели чуть ослабили вожжи. Видимо, их тоже посетил праздничный дух, мысленно они уже нарезали оливье и очищали мандарины. Если студенты не игнорировали занятия до сессии, то педагоги не жадничали на хорошие оценки. Учёба Оле нравилась и давалась легко. В начале года её выбрали старостой, а молодой куратор откровенно выделял среди других студенток и называл любимой медсестричкой.          
               Если Оля не была занята на представлении в ДК, то после обеда ходила в заснеженный парк. Сегодня прошлась по дорожке вдоль футбольного поля и свернула к зданию женской консультации, там росли высоченные старые ели, в снегу выглядящие сказочными и нереально красивыми.          
               Оля любила представлять, будто она снимается в клипе или в фильме. Даже в самые, казалось бы, неподходящие моменты воображала, что камера выхватывает крупным планом то глаза, то руки. Зрители, затаив дыхание, смотрят, как она медленно поднимает ресницы, потом откидывает волосы назад, у виска шевелится лёгкая волнистая прядь, на солнце поблёскивает серьга с голубым топазом. В её голове всегда звучала музыка, и под музыку она жила: мыла посуду, бродила в Живом саду и ходила в магазин за хлебом.          
               Сегодня с утра её сопровождала песня Алсу «Зимний сон»:          
               В тот день, когда ты мне приснился,          
               Я все придумала сама.          
               Зима, зима, зима.На землю тихо опустилась.          
               Напевая вслух, Оля выглядывала из-за деревьев, набирала в перчатки снег и, подкидывая его вверх, заливалась смехом. Сползала вниз по дереву, разметав по коре волосы, и глядела пронзительно, исподлобья.          
               По идее, где-то за елями бегал мужчина в строгом пальто, без шапки, но желательно с трехдневной щетиной. Это он фотографирует её и снимает на камеру, ему позирует Оля. А потом дома в одиночестве он будет страдать, прокручивая отснятые кадры на огромном экране во всю стену. И всё это под надрывную песню типа Don’t speak.          
               Пока Оля бродила в заснеженном парке, в её голове сменилось три композиции, и снова вернулся «Зимний сон», видимо, сегодня это песня дня.          
               Продолжая представлять себя звездой клипа, Оля наклонила еловую лапу. Снег неэстетично шлёпнулся ей на голову и засыпал лицо. Она вытряхнула из-за пазухи снежинки и накинула капюшон. Едва вышла на тропинку, как увидела свернувшую к больнице машину Филиппа. Песня в голове утихла, сменилась мелодией без слов, фоновой и ненавязчивой. Автомобиль остановился, но мотор не заглох. Сам Филипп остался в салоне, с переднего сиденья торопливо выбралась незнакомка в короткой чёрной шубке.          
               Отступив за дерево, Оля пригляделась к лицу его спутницы. Оказалось, что не такая уж она и незнакомка, а жена главного бухгалтера в первом отделении «Сад-Гиганта». Что ж, теперь понятно, почему Филипп нигде не отсвечивает своей личной жизнью и не зажигает по дискотекам.          
               Он любовник, а их не принято выставлять напоказ, хотя слухи расходятся быстро, а машину Черных у женской консультации точно увидела не только Оля. Может, конечно, он просто подвёз Наталью Артёмовну, но напрашивалась другая причина. В этот корпус на приём к гинекологу постоянно наведывались женщины, желающие сделать аборт. Ходили просто на обследование и по беременности, но горький опыт подкинул Оле самую неприятную ассоциацию. Сюда она приводила одноклассницу, чья ветреность обернулась последствиями. До развода сопровождала сюда Веронику, решившую, что дети от алкоголика заведомо обречены на тяжелые заболевания. Оля не читала им нотаций, обнимала и молча поддерживала, а в душе постыдно радовалась, что её эта участь никогда не коснётся.          
               Чтобы не попасться Филиппу на глаза, Оля вышла с другой стороны парка. Домой шла медленно, обдумывая пикантную новость. Она подозревала, что он не одинок ни в настоящем, ни в прошлом, но достоверно знала только про отношения с Кариной Погиба. С ней Француз расстался ещё до армии. Была ещё Ксюша-циркачка, но она уехала, как только восстановилась после перелома. В принципе то, что у Филиппа есть женщина, не было сюрпризом. Он взрослый мужчина, не женат и не монах. Но почему-то Оля раньше не думала о нём вот так. Выходит, Наталью Артёмовну он целует, обнимает, занимается с ней сексом. Оля пнула мыском ботинка сугроб и рассердилась на себя за яркую фантазию. Да, какое ей вообще дело, что там у Филиппа в личной жизни? У Лёшки эта самая жизнь ещё ярче и ещё фривольнее, и она туда не лезет. И всё-таки Наталье Артёмовне лет сорок, не меньше, что он в ней нашёл?          
               К вечеру Оля выбросила из головы неуместные мысли о Французе. В её голове поселилась новая мелодия. Она пыталась скачать её на телефон по коду из журнала, а Настя, сидя на подоконнике, вырезала снежинки. Белый пухленький «Сони-Эриксон» Лёшка подарил Оле на день рождения, Настя донашивала за братом старую «Нокию», себе же он взял модную «раскладушку».          
               — Блин, нужно Тихона попросить. Зависает.          
               — Что качаешь? — Настя расправила на коленке кружевную снежинку, скривилась, смяла и взялась за новую салфетку.          
               — Crazy Frog.          
               — Тихон мне «Бумера» поставил, не знаю, как поменять. Лучше пусть обычная мелодия играет, как у Филиппа. Что-то там из классики.          
               Услышав про Филиппа, Оля нахмурилась, снова вспомнила его машину у женской консультации.          
               — У него как раз чёрный «Бумер».          
               — Разве?          
               — Машина у него бэха чёрная, это же и есть «Бумер».          
               Настя вырезала ещё одну снежинку, тонкую, изящную. В этот раз удовлетворилась узором и приложила её к стеклу.          
               — Давай завтра по городу погуляем. У «Медведей» в центральном парке сфоткаемся? Они сейчас словно в шубках. Когда ещё такой снег выпадет!          
               — Я же завтра Снегурка на ёлке.          
               — Блин, я забыла. А потом ты с Ариной в Питер улетишь.          
               Оля отбросила телефон на кровать, взволнованно прошлась по комнате.          
               — Я же ненадолго. На Рождество нужно уже быть в Краснодаре. Наш ансамбль выступает в концертном зале, там вроде как будет хореограф из Москвы. Предупредили, что он отбирает танцоров для конкурса. Если я ему понравлюсь, попаду в телек.          
               — Ты сможешь! — жарко воскликнула Настя и нечаянно отхватила ножницами верхушку у снежинки. — Что за конкурс?          
               — «Держи ритм». Там знаешь, какие танцоры! Это тебе не провинция, совсем другая школа.          
               — А у тебя талант. Это лучше любой школы.          
               Оля присела рядом с Настей и обняла её за плечи.          
               — Спасибо, Настён. Страшно покорять чужой Олимп. Там свои боги.          
               — Оль, ты всё сможешь! Кто выиграл конкурс красоты? Кого каждый год выбирали королевой Осеннего бала? У кого целый склад грамот и дипломов? Кто, в конце концов, лучшая на свете сестра?          
               — Я, что ли?          
               — Конечно ты! Ты лучшая во всём.          
               Оле льстила горячность Насти, но ей всегда не хватало наград и уверений в исключительности, она постоянно искала новые вершины. Её любили, а она любила, когда ею восхищались.          
               Легкомысленной и поверхностной Оля не была, увлекающейся — да. Быстро загоралась и обожала парить в эйфории влюблённости. Настя до сих пор слушала Backstreet boys, а она давно содрала со стены плакаты NSYNC и повесила стремительного и утончённого Леголаса. До него зацеловывала фото Джонни Деппа. Её даже на спортсменов тянуло: был период Немова, а до него — период Павла Буре. Несмотря на популярность и любвеобильность, серьёзных отношений у Оли ни разу не случилось. Ей сотнями слали валентинки, дарили цветы, признавались в чувствах, но она влюблялась в основном в недосягаемые объекты. Предпочитала мечтать о любви, а не любить в реальности.          
               В девятом классе домой её провожал одноклассник, они целовались скромно и неумело, держались за руки. Летние каникулы стали непреодолимым препятствием для их неглубоких чувств. Потом появился нахрапистый однокурсник Лёшки. Оля бросила его, как только он начал распускать руки. Он действительно ей нравился и был неплохим вариантом для первой близости, но Оля испугалась.          
               Врач убедил её, что она может вести полноценную сексуальную жизнь, ни один мужчина не почувствует, что у неё чего-то не хватает, но Оля считала себя ущербной и была уверена, что первый же любовник раскроет её постыдный секрет. Ей снились кошмары, в которых она набивала грязью свои внутренние органы или зашивала дыру в животе толстой алой нитью.          
               Арина завидовала, что Оле не нужно каждый месяц встречать «родственников на красных Жигулях», Вероника обнадежила, что ей не грозит незапланированная беременность, впрочем, ей никакая беременность не грозила. Настя жалела её и оберегала. Будучи младше и ниже ростом, не давала в обиду и не позволяла перетруждаться.          
               Однажды Оля даже обиделась на такую опеку:          
               — Я для тебя как очередной безглазый котёнок.          
               — Не говори так. Я не поэтому тебя люблю.          
               На следующий день Оля надела костюм Снегурочки и спрятала светлые волосы под белыми, как седина, ненатуральными косами. Деда Мороза изображал актёр из клуба, рослый и полноватый. Костюм на нём сидел идеально, жаль, настоящая борода подкачала, пришлось клеить искусственную. Праздник устраивали для школьников прямо в центре площади. Водили хороводы вокруг ёлки и пели, потом дети читали стихи и получали за это конфеты из тощего красного мешка. В день проходило до трёх таких мероприятий. В перерывах Оля забегала в клуб погреться и снова возвращалась на площадь раскрасневшаяся и весёлая. Ей нравилось быть частью сказки, она легко вычисляла тех, кто ещё верил в Деда Мороза, и старалась сыграть свою роль так, чтобы волшебство для них продлилось как можно дольше.          
               С малышами приходили их родители, наблюдали за хороводом со стороны, подсказывали детям строчки стихотворений, иногда участвовали в общем веселье. На песне про «потолок ледяной и дверь скрипучую» Оля увидела Филиппа, идущего через площадь. Он высоко поднял воротник пальто, чуть нахохлился и спрятал руки в карманы. С утра шёл снег, а Француз забыл про шапку. Олю он увидел, но узнал не сразу. Приостановился и сощурился, а потом двинулся в её сторону. Стоило ему приблизиться к ёлке, как его тут же затянули в хоровод. Он не сопротивлялся, вынул руки из карманов и взялся за ладони ближайших школьников. Пока звучала песня, ёлку обошли пять раз. Усилившийся снег припорошил всем макушки и помпоны на шапках, нахлобучил на плечи рассыпчатые белые погоны.          
               Музыка утихла, Дед Мороз стукнул посохом и объявил чтение стихов. Хоровод тут же превратился в гудящую разноцветную толпу. Малыши тянули руки, сбивчиво и торопливо рассказывали популярные четверостишья. Поучив конфету, отходили назад, позволяя другим заработать угощение.          
               Филипп приблизился к Оле и поздоровался:          
               — Привет, Снегурка. Какая у тебя шубка лёгкая. Не замёрзла?          
               Оля встряхнула искусственными тяжёлыми волосами.          
               — Замёрзла. Да погреть некому.          
               — Что ж дедушка тебя раздетой на улицу выпустил? — Филипп расстегнул пальто, снял свой шарф и намотал на шею Оле. Мягкая вязаная ткань пахла одеколоном и ещё хранила тепло его тела.          
               — Спасибо. — Оля отряхнула с его волос снег и застегнула воротник на пальто. Продевая в петлю верхнюю пуговицу, коснулась холодными пальцами шершавого подбородка и невольно остановила взгляд на его губах, бледных и чуть обветрившихся. — Стихотворение будешь рассказывать?          
               — А можно?          
               — Конечно! Конфету получишь, волшебную.          
               — Ну, раз волшебную… Только не помню ни одного.          
               — Вспоминай, сейчас к тебе подойду с дедушкой.          
               Первоклассник как раз закончил декларировать отрывок из поэмы Пушкина, Оля потянула Деда Мороза за рукав, направляя в сторону Француза. Когда перед ним появился микрофон, он не растерялся, чётко, но без выражения начал читать:          
               Я сразу смазал карту будня,          
               плеснувши краску из стакана;          
               я показал на блюде студня          
               косые скулы океана.          
               На чешуе жестяной рыбы          
               прочел я зовы новых губ.          
               А вы ноктюрн сыграть          
               Могли бы на флейте водосточных труб?          
               Дед Мороз вздохнул, явно нехотя вынул конфету и всучил Филиппу, после чего сразу же направил микрофон на другого ребёнка. Оля поймала хитрый взгляд Филиппа и улыбнулась. Она распознала специфический слог Маяковского, хотя не любила его творчество и уж точно не знала наизусть ни одного стихотворения. Барабанный ритм не ложился на музыку, звучал рвано, а потому не цеплялся за её фантазию.          
               — Это вообще не про зиму и не детское.          
               — Что вспомнил. Скажи спасибо, что приличное. Могу вернуть конфету.          
               — Да ладно, заслужил. Лопай. Но шарф не отдам, в нём тепло.          
               Филипп поправил на Оле шапку.          
               — Дома заберу. Ладно, я на рынок за мандаринами. Вам взять?          
               Оля поймала себя на мысли, что снова улыбается и не хочет, чтобы Филипп уходил:          
               — Возьми парочку… килограммов.          
               Снова начался хоровод, заключительный для ребят из этой школы. Оля повела детей вокруг ёлки, громко пела и улыбалась, но взглядом провожала Филиппа. Когда он затерялся в толпе, она тряхнула головой и удивлённо хмыкнула: что это на неё нашло? Совершенно точно она заигрывала с Французом. Она давно заметила за собой особенность: влюбляясь, начинала постоянно и не к месту смеяться, несмешно шутить и заглядываться на губы.          
               Последний день года начался на кухне. Точнее, на двух кухнях, печки в обоих домах работали с самого утра. В Большом доме запекалась буженина и грибы, а в Доме молодых начали с торта. Приехала тётя Тамара из Новороссийска, захватила и Вероничку. Сюрпризом стал новый мужчина сестры. Оля ужаснулась — худющий, высушенный, с серым нездоровым цветом лица. Позже по секрету тётя Тамара рассказала, что Пётр Каравашников бывший наркоман, сейчас работает в порту и учится в вечерней школе, потому что когда-то не закончил девятый класс. Оля пришла в ужас от выбора Веронички, попыталась поговорить, но та оскорбилась и уверила, что зависимость в прошлом, судьба дала Петру второй шанс, значит, и Вероника его даст.          
               Приехала тётя Лида с мужем и дочкой Дашей. Последнее время они были нечастыми гостями, редко выбирались из Краснодара. Мужчин прогнали в зал, а женщины собрались на кухнях. Готовили много, некоторые блюда дублировали. Любимую у деда Вити «Селедку под шубой» сделали и с копченой скумбрией, и с жирной сельдью. Оливье нарубили целый таз и выставили на веранду, туда же отправился огромный торт, который привезла тётя Тамара, и «Наполеон», приготовленный мамой.          
               Дом бурлил звуками: по телевизору шёл концерт, по радио передавали песни и поздравления. Не затихали разговоры и смех. Оля закончила отбивать мясо и устало вытерла лоб.          
               — Мы ж не съедим столько.          
               — Шутишь? Второго января уже ничего не будет.          
               — Разве что «Шуба», она всегда уходит последняя, — заметила Настя.          
               В комнату вошла бабушка Василиса, поставила на стол банку с маринованными грибами.          
               — Маша Пагиба заходила. Принесла грибочки.          
               Оля и Настя переглянулись.          
               — А Лёшка где?          
               — Поехал с ней за шампанским и икрой.          
               — Икрой? — удивилась Вероничка.          
               — Сказал, что в Новый год на столе должны быть ананас и икра. Ананас он привёз вчера, поехал за икрой.          
               — Ты смотри, какой буржуй! — засмеялась тетя Лида.          
               — Оль, вы с Настёной рулет сделали? — вмешалась Вероничка.          
               — Уже в духовке в Большом доме, тётя Тома присматривает, не переживай.          
               — Тогда пойду поглажу скатерть. — Мама остановилась в дверях, оглядела переполненную людьми и пропахшую ароматами кухню и вздохнула. — Аришки до сих пор нет.          
               Оля вспомнила, что сестра звонила полчаса назад:          
               — Она уже в Краснодаре. Едет!          
               — Ну, слава Богу. Все в сборе.          
               Закончив на кухне, Оля пошла в зал за праздничной посудой. У телевизора громко обсуждали политику, но «Иронию Судьбы» не выключили, фильм шёл фоном и создавал новогоднее настроение.          
               Оля вынула из серванта бокалы, Настя села рядом, достала из большого чемодана вилки и ножи. Натирала их старательно и немного нервозно. Оля поглядывала на неё, но молчала, ждала, когда Настя сама объяснит свою возбужденность.          
               — Мама обидится, если мы уйдём на площадь.          
               Оля отставила сверкающий бокал на полку, взяла новый.          
               — В одиннадцать мы уже вернёмся, под бой курантов будем дома.          
               Настя замялась.          
               — Может, вообще не пойдём?          
               — Насть, ты чего? Там будет дискотека, концерт и фейерверк. Потанцуем и приедем домой. Лёшка или Француз нас отвезут.          
               — Они тоже там будут?          
               — Ну конечно! — ответила Оля, а потом подумала, что Филипп вполне может быть у своей женщины. Хотя любовников не пускают к семейному очагу. Наталья Артёмовна, скорее всего, будет со своей семьёй, а Фил — с родителями. А потом, как обычно, придёт сюда.          
               — Ладно. Но там так холодно, я в платье не пойду.          
               — Как хочешь. — А про себя добавила: «А я пойду». Возможно, там будет Филипп, пусть полюбуется, как красиво на ней сидит новая шубка из камышового кота и новенькие сапожки.          
               На площади водили хоровод, пили шампанское из пластиковых стаканчиков и танцевали. Громкая музыка вытеснила песню дня из Олиной головы и поселилась вибрацией ожидания где-то в животе. Оля ждала Филиппа, но его не было среди празднующих у центральной городской ёлки. Зато Настю увидел Боря Зайцев и наконец-то получил свой долгожданный медляк. В тёплых куртках и перчатках они были полностью изолированы друг от друга, но он выглядел по-настоящему счастливым, а Настя — скорее смущённой. Когда песня закончилась, Боря поблагодарил за танец и ушёл, Настя поймала многозначительный взгляд Оли и удивилась:          
               — Ты чего на меня так смотришь?          
               — Господи, какая же ты непробиваемая. Он ей: какие планы на каникулы? А она ему: спать и есть. Он же тебя пригласить куда-то хотел.          
               — Да ты что! Он просто из вежливости спросил.          
               — Ага. Что-то за ним особенной вежливости раньше никто не замечал.          
               Настя махнула рукой кому-то за спиной Оли.          
               — Лёшка тут. Опять с Машкой Погиба обнимается. Вот злодей, снова голову ей морочит. — Фыркнула и добавила мягче: — И Филипп приехал.          
               Услышав про Француза, Оля почувствовала, как к щекам прилил румянец. Нарочно не оглянулась и продолжила танцевать, будто ей безумно весело. Лёшка налетел на неё со спины и, обняв, чмокнул в щёку холодными губами.          
               — Мы за вами! Поехали домой. Арина уже там.          
               Филипп тоже приблизился, его голос прозвучал над головой Оли и почему-то прошёлся тёплой волной от макушки до пят.          
               — Родители улетели на Новый год в Турцию. Так что сегодня я с вами весь вечер. Вы не против?          
               Оля не ответила, хотя ей хотелось визжать от радости, вместо неё завизжала Настя:          
               — Ура! Конечно, не против!          
               Встретили Новый год по старинке — в кругу семьи. Ополовинили тазик оливье, съели торт тёти Тамары и разбили новый стеклянный шар с символикой «Сад-Гиганта» — подарок начальства. В прошлом году Оля уговорила Лёшку полностью сменить ёлочные игрушки. Накупила новые пластиковые шары двух цветов: серебряные и синие, — добавила бусы и длинную гирлянду с мелкими лампочками. Старые игрушки сослали к гармони дяди Лёхача на чердак. Но в этом году от Олиной модной ёлки не осталось и следа, снова достали с чердака старьё, Демид и Платон добавили самодельные звёзды из картона, Виталик разложил на еловых лапах снежинки из пластиковых бутылок, а Настя развесила шоколадные конфеты. На Олин придирчивый вкус, ёлка напоминала стул Лёшки, заваленный вещами.          
               Арина привезла в подарок новые рисунки и новую себя. Коротко подстриглась, перекрасила волосы в фиолетовый цвет, в её ушах появились серьги, а в носу — колечко. Дед Витя, увидев внучку, осуждающе покачал головой:          
               — Ариша-Ариша, что ты с собой сделала?          
               — Что сделала? — ощетинилась Арина.          
               — Да ничего. Лучше на бумаге малюй, а не на себе.          
               Оля не дала тучам сгуститься и нарочно начала громко нахваливать привезённые из Питера рисунки.          
               Под бой курантов разлили шампанское и раздали спички. В семье Антоновых существовала заимствованная из фильма традиция: в двенадцать часов писали желания на обрывках бумаги, сжигали над бокалом и выпивали пепел, растворенный в шампанском. Верили, что, если получится всё это проделать, пока бьют куранты, значит, желание обязательно сбудется.          
               Как только начался отсчёт, Оля нашла взглядом Филиппа. Он не участвовал в ритуале сожжения, смотрел по телевизору новогоднее обращение президента, но, когда за столом началась суета, отвлёкся от экрана. Налил Насте шампанского и помог подпалить бумажку. Оля глядела на него сквозь язычки пламени, пожирающего её желание. Едва не обожгла пальцы, недообугленный клочок плюхнулся на поверхность шампанского и потемнел, на нём тут же проступила буква «Ф». Оля залпом осушила бокал, даже не почувствовав привкуса гари, и снова пристально посмотрела на Филиппа. Интересно, сбудется ли то, что она загадала?
В этот серый скучный вечер          
               У тебя случайно встретил.          
               Я позвал тебя с собою          
               И назвал своей судьбою.          
               Группа «Mr. Credo»          
               2003 год          
               Дискотечный шар, подаренный школе спонсорами, поблёк на фоне сверкающей новогодней ёлки. Дерево едва вместилось в зал, верхушка уткнулась в потолок, поэтому обошлись без звезды. Казалось, ёлке неуютно в помещении, как ноге в обуви не по размеру — неудобной, но хрустальной туфельке. И она терпит неудобства, ради возможности побыть Золушкой.          
               Оля рассматривала украшенный зал из-за кулис. Притоптывала ногой в такт мелодии и беззвучно напевала песню. Уже год, как она окончила школу, но сейчас снова ощутила себя старшеклассницей, и ёлка для неё, и праздничная дискотека. Не у всех школьные годы оставили светлые воспоминания, но для неё было именно так. Оля считалась звездой — в неё влюблялись мальчишки, она ладила с учителями, даже со Святошей, а биологичка её просто обожала, кстати, именно она первой сказала, что познания в анатомии могут пригодиться в будущей профессии.          
               После выпускного танцы не ушли из жизни Оли, но появилась ещё одна мечта. Вместо педагогического института она поступила в медицинское училище. Решила лечить сердца и души людей не в переносном смысле — творчеством, а в прямом. В Доме культуры она вела кружок танцев, сама же в нём солировала. Иногда ставила номера для любимой школы, вот и в этот раз вызвалась подготовить номер к новогоднему концерту.          
               В постановке участвовали одноклассницы Насти, а она отказалась. Оля её уговаривала, напирала на престиж и полезность выступления для репутации. На себе прекрасно опробовала этот трюк. Знаменитости, даже школьного масштаба, всегда привлекают внимание. Но сестра хоть и ходила в кружок при ДК, не хотела отсвечивать на сцене. Чем активнее Оля настаивала, тем больше Настя сопротивлялась.          
               — Не хочу позориться. Устала быть криволаповой кочерыжкой.          
               — Неправда! В первый ряд тебя не ставят, но ты неплохо танцуешь.          
               — Ага. Неплохо. Для выступления на террасе пойдёт.          
               Оля отступила. Нехотя признала, что Настя права. Не любит она публичность, и от пребывания на сцене получает не удовольствие, а сплошной стресс. И всё равно хорошо, что Настя не бросила танцы: осанка выпрямилась, и фигурка стала складная, годы тренировок не прошли бесследно.          
               После песни на сцену вышли Олины подопечные с гавайским танцем. Справились неплохо: не запутались в длинных юбках и гирляндах из цветов. Это был своеобразный вызов зиме — подготовили не хоровод снежинок или что-то в таком духе, а летнюю, яркую хулу.          
               Концерт перемежался дискотекой. Как только босоногие девчонки убежали со сцены, заиграла плавная мелодия. Песня хоть и называлась «Медляк», по ритму мало подходила для размеренного топтания.          
               В этот серый скучный вечер          
               Я тебя случайно встретил          
               Я позвал тебя с собою          
               И назвал своей судьбою.          
               У тебя глаза, как море          
               Словно ночь, твои ресницы          
               Твои руки, словно крылья          
               Крылья одинокой птицы.          
               Зрители зашевелились: кто-то потянулся к выходу, кто-то решил переждать медленную композицию у стенки, но большинство старшеклассников остались в зале и разбились на парочки. Со стороны хорошо просматривалось, как по-разному ведут себя танцующие: кто-то робко касался, сохраняя дистанцию, кто-то с первой же секунды смело, почти нахально, прижимался к партнёру. Почти все маскировали под покачивание-топтание возможность обнять того, кто нравится.          
               Со сцены Оля увидела, как из угла зала в сторону Насти протискивается её одноклассник — Боря Зайцев. Весь вечер он отирался около неё, а если вдруг она отдалялась, выискивал взглядом и смотрел тоскливо, как брошенный щенок.          
               От двери отделился высокий силуэт в чёрном. Француз оставил наблюдательный пост и тоже двинулся к Насте. Оля непроизвольно растянула губы в улыбке. Ну конечно, он не допустит, чтобы Настюха подпирала стенку и чувствовала себя лишней. Боря опоздал и застыл в нескольких шагах от счастья, пораженный неудачей и обиженный судьбой. А Настя наверняка не знала, что у неё есть тайный воздыхатель. Мелочь пузатая, наивная мечтательница, разбила сердце не последнему красавчику школы. Хороший мальчишка из семьи потомственных садгигантовцев, широкоплечий футболист, что в шестнадцать лет гораздо важнее.          
               Филипп молча взял Настю за руку и вывел в центр зала, поближе к ёлке. В отличие от других пар они танцевали не зажато, а свободно. Ещё бы: давно привыкли друг к другу. Он держал в ладони её руку, плавно вёл в танце, иногда кружил вокруг своей оси, склонялся и что-то говорил. Она улыбалась, слушала, иногда отвечала. На её спине распласталась большая ладонь, но пальцы не сминали ткань, касались легко и нежно.          
               На фоне Француза Настя выглядела совсем крохой. Бледно-зелёное платье, купленное на «Вишняках» три года назад, до сих пор было впору. Не модное, не зимнее, не праздничное, но удивительно Настино. Жаль, с причёской случилась катастрофа, на школьный праздник пришлось прийти с обычным хвостом.          
               Накануне дискотеки Оля накрутила на голове сестры папильотки. Нарочно сделала мелкие и частые, чтобы локоны держали объём и не распрямились до самого вечера. Утром она освободила волосы от бумажек и увидела вместо шикарных кудрей мелкие завитки, похожие на баранью шкуру.          
               Настя обрадовалась:          
               — Ого! Смотри, как хорошо взялось. Два дня будет держаться!          
               Оля с сомнением покосилась на отражение Насти в зеркале. Локоны подскочили до самых ушей.          
               Настя с воодушевлением схватилась за расчёску. Там, где проходились частые зубчики, волосы превращались в пух. К концу расчесывания голова напоминала одуванчик.          
               Оля прикрыла ладонью рот, едва не хрюкнула от смеха.          
               — Ёпрст!          
               — Я похожа на одуван.          
               — Может, к вечеру уляжется?          
               — Может.          
               Но к вечеру не улеглось. Когда до выхода оставался час, Настя отчаялась спасти причёску, наскоро помыла голову и собрала волосы в обычный хвост. Оля усадила её перед зеркалом и накрасила. Благо косметики в их комнате водилось в избытке. Подруга Насти Вика постоянно таскала им журналы Avon, пробники духов, помад и кремов. Обычно они отказывались, говорили, что ничего не надо, но потом журнал попадал под руку и после ленивого пролистывания на комоде появлялись новые флакончики и тюбики, то два по цене одного, то что-то жизненно необходимое по мега-скидке последней в сезоне. В их маленькой коллекции лидировали духи, ароматами которых благоухали страницы.          
               Макияж добавил Насте немного возраста, подчеркнул глаза, и всё равно на дискотеке старшеклассников она смотрелась неуместно. Вика, наоборот, выглядела родительницей, заглянувшей на праздник дочери. Яркий макияж и вельветовое платье с открытыми плечами усиливали это ощущение. Здесь же была и Ануш Авакян — бывшая подружка Насти. Она танцевала в другом конце зала, нарочно сторонилась всех Антоновых, на Француза глядела с откровенной ненавистью.          
               Музыка стихла, Филипп поцеловал Насте руку, судя по всему, поблагодарил за танец, и вернулся на пост у дверей. Лёшка стоял у второго выхода. Сегодня они взяли на себя обязанности взрослой охраны и приглядывали за учениками старших классов. Одного их вида было достаточно, чтобы удержать от драки или хулиганства. В коридоре дежурили ещё двое родителей: ловили пьяных или слишком уж откровенно разодетых.          
               Лёшка тоже пару раз танцевал и участвовал в хороводе. Оля не сомневалась, что за этот вечер увеличил число своих поклонниц. На дискотеках он неизменно зажигал с новой пассией, повторно ни с кем не появлялся. Девчонки, убедившись, что со старшим Антоновым им ничего не светит, переключались на других, дозревших до брака мужчин. Только Маша Погиба не оставляла надежды заполучить Лёшку. Напрашивалась в компанию, навязывалась и не обращала внимания на унизительные шепотки за спиной. Лёшка не воспринимал её всерьёз, привык к её непроходящей безответной любви. Иногда подпускал Машу ближе, мог затискать в тёмной углу, пригласить в «Красную шапочку» на чай с шоколадной «Картошкой», но на следующий день целовал другую, а Машу называл лучшим другом.          
               Настя наблюдала это свинское поведение уже несколько лет. Не раз ругала Лёшку за жестокое легкомыслие. Он удивлялся, не понимал, за что его утюжат: ну, потискал, ну, поцеловал… всё по обоюдному согласию. Девушкам счастье, и ему приятно. Замуж никого не звал и никого не обрюхатил.          
               Филипп, в отличие от Лёшки, в замашках бабника замечен не был, на дискотеки ходил, по Красной улице вояжировал всегда без пары, но в том, что у него кто-то есть, Оля не сомневалась. Просто свою даму сердца он скрывал, или же она обитала не в Славянске.          
               Большую часть времени Лёшка и Филипп проводили на базе «Ивовая роща», стройка не прекращалась. В этом году Филипп задумал сделать бассейн с подогревом и большой стеклянный зал для крупных мероприятий. Идею подкинул выпускной Оли. Её класс долго искал, где бы отпраздновать вступление во взрослую жизнь. Забронировали кафе в городе, но под утро поехали встречать рассвет в «Ивовую рощу». Филипп угостил поредевшую за ночь компанию шампанским и разрешил выспаться в свободном домике. А в сентябре объявил, что будет строить застеклённое кафе с пристанью.          
               На Лёшкином пруду до сих пор стояла только беседка и широкие мостки. Оля там была в период цветения лотосов, каталась на лодке, но так и не смогла выпытать у брата, что он планирует делать с озером. Он ни с кем не делился своей задумкой, многозначительно обещал, что скоро все узнают.          
               До Нового года осталось несколько дней, преподаватели чуть ослабили вожжи. Видимо, их тоже посетил праздничный дух, мысленно они уже нарезали оливье и очищали мандарины. Если студенты не игнорировали занятия до сессии, то педагоги не жадничали на хорошие оценки. Учёба Оле нравилась и давалась легко. В начале года её выбрали старостой, а молодой куратор откровенно выделял среди других студенток и называл любимой медсестричкой.          
               Если Оля не была занята на представлении в ДК, то после обеда ходила в заснеженный парк. Сегодня прошлась по дорожке вдоль футбольного поля и свернула к зданию женской консультации, там росли высоченные старые ели, в снегу выглядящие сказочными и нереально красивыми.          
               Оля любила представлять, будто она снимается в клипе или в фильме. Даже в самые, казалось бы, неподходящие моменты воображала, что камера выхватывает крупным планом то глаза, то руки. Зрители, затаив дыхание, смотрят, как она медленно поднимает ресницы, потом откидывает волосы назад, у виска шевелится лёгкая волнистая прядь, на солнце поблёскивает серьга с голубым топазом. В её голове всегда звучала музыка, и под музыку она жила: мыла посуду, бродила в Живом саду и ходила в магазин за хлебом.          
               Сегодня с утра её сопровождала песня Алсу «Зимний сон»:          
               В тот день, когда ты мне приснился,          
               Я все придумала сама.          
               Зима, зима, зима.На землю тихо опустилась.          
               Напевая вслух, Оля выглядывала из-за деревьев, набирала в перчатки снег и, подкидывая его вверх, заливалась смехом. Сползала вниз по дереву, разметав по коре волосы, и глядела пронзительно, исподлобья.          
               По идее, где-то за елями бегал мужчина в строгом пальто, без шапки, но желательно с трехдневной щетиной. Это он фотографирует её и снимает на камеру, ему позирует Оля. А потом дома в одиночестве он будет страдать, прокручивая отснятые кадры на огромном экране во всю стену. И всё это под надрывную песню типа Don’t speak.          
               Пока Оля бродила в заснеженном парке, в её голове сменилось три композиции, и снова вернулся «Зимний сон», видимо, сегодня это песня дня.          
               Продолжая представлять себя звездой клипа, Оля наклонила еловую лапу. Снег неэстетично шлёпнулся ей на голову и засыпал лицо. Она вытряхнула из-за пазухи снежинки и накинула капюшон. Едва вышла на тропинку, как увидела свернувшую к больнице машину Филиппа. Песня в голове утихла, сменилась мелодией без слов, фоновой и ненавязчивой. Автомобиль остановился, но мотор не заглох. Сам Филипп остался в салоне, с переднего сиденья торопливо выбралась незнакомка в короткой чёрной шубке.          
               Отступив за дерево, Оля пригляделась к лицу его спутницы. Оказалось, что не такая уж она и незнакомка, а жена главного бухгалтера в первом отделении «Сад-Гиганта». Что ж, теперь понятно, почему Филипп нигде не отсвечивает своей личной жизнью и не зажигает по дискотекам.          
               Он любовник, а их не принято выставлять напоказ, хотя слухи расходятся быстро, а машину Черных у женской консультации точно увидела не только Оля. Может, конечно, он просто подвёз Наталью Артёмовну, но напрашивалась другая причина. В этот корпус на приём к гинекологу постоянно наведывались женщины, желающие сделать аборт. Ходили просто на обследование и по беременности, но горький опыт подкинул Оле самую неприятную ассоциацию. Сюда она приводила одноклассницу, чья ветреность обернулась последствиями. До развода сопровождала сюда Веронику, решившую, что дети от алкоголика заведомо обречены на тяжелые заболевания. Оля не читала им нотаций, обнимала и молча поддерживала, а в душе постыдно радовалась, что её эта участь никогда не коснётся.          
               Чтобы не попасться Филиппу на глаза, Оля вышла с другой стороны парка. Домой шла медленно, обдумывая пикантную новость. Она подозревала, что он не одинок ни в настоящем, ни в прошлом, но достоверно знала только про отношения с Кариной Погиба. С ней Француз расстался ещё до армии. Была ещё Ксюша-циркачка, но она уехала, как только восстановилась после перелома. В принципе то, что у Филиппа есть женщина, не было сюрпризом. Он взрослый мужчина, не женат и не монах. Но почему-то Оля раньше не думала о нём вот так. Выходит, Наталью Артёмовну он целует, обнимает, занимается с ней сексом. Оля пнула мыском ботинка сугроб и рассердилась на себя за яркую фантазию. Да, какое ей вообще дело, что там у Филиппа в личной жизни? У Лёшки эта самая жизнь ещё ярче и ещё фривольнее, и она туда не лезет. И всё-таки Наталье Артёмовне лет сорок, не меньше, что он в ней нашёл?          
               К вечеру Оля выбросила из головы неуместные мысли о Французе. В её голове поселилась новая мелодия. Она пыталась скачать её на телефон по коду из журнала, а Настя, сидя на подоконнике, вырезала снежинки. Белый пухленький «Сони-Эриксон» Лёшка подарил Оле на день рождения, Настя донашивала за братом старую «Нокию», себе же он взял модную «раскладушку».          
               — Блин, нужно Тихона попросить. Зависает.          
               — Что качаешь? — Настя расправила на коленке кружевную снежинку, скривилась, смяла и взялась за новую салфетку.          
               — Crazy Frog.          
               — Тихон мне «Бумера» поставил, не знаю, как поменять. Лучше пусть обычная мелодия играет, как у Филиппа. Что-то там из классики.          
               Услышав про Филиппа, Оля нахмурилась, снова вспомнила его машину у женской консультации.          
               — У него как раз чёрный «Бумер».          
               — Разве?          
               — Машина у него бэха чёрная, это же и есть «Бумер».          
               Настя вырезала ещё одну снежинку, тонкую, изящную. В этот раз удовлетворилась узором и приложила её к стеклу.          
               — Давай завтра по городу погуляем. У «Медведей» в центральном парке сфоткаемся? Они сейчас словно в шубках. Когда ещё такой снег выпадет!          
               — Я же завтра Снегурка на ёлке.          
               — Блин, я забыла. А потом ты с Ариной в Питер улетишь.          
               Оля отбросила телефон на кровать, взволнованно прошлась по комнате.          
               — Я же ненадолго. На Рождество нужно уже быть в Краснодаре. Наш ансамбль выступает в концертном зале, там вроде как будет хореограф из Москвы. Предупредили, что он отбирает танцоров для конкурса. Если я ему понравлюсь, попаду в телек.          
               — Ты сможешь! — жарко воскликнула Настя и нечаянно отхватила ножницами верхушку у снежинки. — Что за конкурс?          
               — «Держи ритм». Там знаешь, какие танцоры! Это тебе не провинция, совсем другая школа.          
               — А у тебя талант. Это лучше любой школы.          
               Оля присела рядом с Настей и обняла её за плечи.          
               — Спасибо, Настён. Страшно покорять чужой Олимп. Там свои боги.          
               — Оль, ты всё сможешь! Кто выиграл конкурс красоты? Кого каждый год выбирали королевой Осеннего бала? У кого целый склад грамот и дипломов? Кто, в конце концов, лучшая на свете сестра?          
               — Я, что ли?          
               — Конечно ты! Ты лучшая во всём.          
               Оле льстила горячность Насти, но ей всегда не хватало наград и уверений в исключительности, она постоянно искала новые вершины. Её любили, а она любила, когда ею восхищались.          
               Легкомысленной и поверхностной Оля не была, увлекающейся — да. Быстро загоралась и обожала парить в эйфории влюблённости. Настя до сих пор слушала Backstreet boys, а она давно содрала со стены плакаты NSYNC и повесила стремительного и утончённого Леголаса. До него зацеловывала фото Джонни Деппа. Её даже на спортсменов тянуло: был период Немова, а до него — период Павла Буре. Несмотря на популярность и любвеобильность, серьёзных отношений у Оли ни разу не случилось. Ей сотнями слали валентинки, дарили цветы, признавались в чувствах, но она влюблялась в основном в недосягаемые объекты. Предпочитала мечтать о любви, а не любить в реальности.          
               В девятом классе домой её провожал одноклассник, они целовались скромно и неумело, держались за руки. Летние каникулы стали непреодолимым препятствием для их неглубоких чувств. Потом появился нахрапистый однокурсник Лёшки. Оля бросила его, как только он начал распускать руки. Он действительно ей нравился и был неплохим вариантом для первой близости, но Оля испугалась.          
               Врач убедил её, что она может вести полноценную сексуальную жизнь, ни один мужчина не почувствует, что у неё чего-то не хватает, но Оля считала себя ущербной и была уверена, что первый же любовник раскроет её постыдный секрет. Ей снились кошмары, в которых она набивала грязью свои внутренние органы или зашивала дыру в животе толстой алой нитью.          
               Арина завидовала, что Оле не нужно каждый месяц встречать «родственников на красных Жигулях», Вероника обнадежила, что ей не грозит незапланированная беременность, впрочем, ей никакая беременность не грозила. Настя жалела её и оберегала. Будучи младше и ниже ростом, не давала в обиду и не позволяла перетруждаться.          
               Однажды Оля даже обиделась на такую опеку:          
               — Я для тебя как очередной безглазый котёнок.          
               — Не говори так. Я не поэтому тебя люблю.          
               На следующий день Оля надела костюм Снегурочки и спрятала светлые волосы под белыми, как седина, ненатуральными косами. Деда Мороза изображал актёр из клуба, рослый и полноватый. Костюм на нём сидел идеально, жаль, настоящая борода подкачала, пришлось клеить искусственную. Праздник устраивали для школьников прямо в центре площади. Водили хороводы вокруг ёлки и пели, потом дети читали стихи и получали за это конфеты из тощего красного мешка. В день проходило до трёх таких мероприятий. В перерывах Оля забегала в клуб погреться и снова возвращалась на площадь раскрасневшаяся и весёлая. Ей нравилось быть частью сказки, она легко вычисляла тех, кто ещё верил в Деда Мороза, и старалась сыграть свою роль так, чтобы волшебство для них продлилось как можно дольше.          
               С малышами приходили их родители, наблюдали за хороводом со стороны, подсказывали детям строчки стихотворений, иногда участвовали в общем веселье. На песне про «потолок ледяной и дверь скрипучую» Оля увидела Филиппа, идущего через площадь. Он высоко поднял воротник пальто, чуть нахохлился и спрятал руки в карманы. С утра шёл снег, а Француз забыл про шапку. Олю он увидел, но узнал не сразу. Приостановился и сощурился, а потом двинулся в её сторону. Стоило ему приблизиться к ёлке, как его тут же затянули в хоровод. Он не сопротивлялся, вынул руки из карманов и взялся за ладони ближайших школьников. Пока звучала песня, ёлку обошли пять раз. Усилившийся снег припорошил всем макушки и помпоны на шапках, нахлобучил на плечи рассыпчатые белые погоны.          
               Музыка утихла, Дед Мороз стукнул посохом и объявил чтение стихов. Хоровод тут же превратился в гудящую разноцветную толпу. Малыши тянули руки, сбивчиво и торопливо рассказывали популярные четверостишья. Поучив конфету, отходили назад, позволяя другим заработать угощение.          
               Филипп приблизился к Оле и поздоровался:          
               — Привет, Снегурка. Какая у тебя шубка лёгкая. Не замёрзла?          
               Оля встряхнула искусственными тяжёлыми волосами.          
               — Замёрзла. Да погреть некому.          
               — Что ж дедушка тебя раздетой на улицу выпустил? — Филипп расстегнул пальто, снял свой шарф и намотал на шею Оле. Мягкая вязаная ткань пахла одеколоном и ещё хранила тепло его тела.          
               — Спасибо. — Оля отряхнула с его волос снег и застегнула воротник на пальто. Продевая в петлю верхнюю пуговицу, коснулась холодными пальцами шершавого подбородка и невольно остановила взгляд на его губах, бледных и чуть обветрившихся. — Стихотворение будешь рассказывать?          
               — А можно?          
               — Конечно! Конфету получишь, волшебную.          
               — Ну, раз волшебную… Только не помню ни одного.          
               — Вспоминай, сейчас к тебе подойду с дедушкой.          
               Первоклассник как раз закончил декларировать отрывок из поэмы Пушкина, Оля потянула Деда Мороза за рукав, направляя в сторону Француза. Когда перед ним появился микрофон, он не растерялся, чётко, но без выражения начал читать:          
               Я сразу смазал карту будня,          
               плеснувши краску из стакана;          
               я показал на блюде студня          
               косые скулы океана.          
               На чешуе жестяной рыбы          
               прочел я зовы новых губ.          
               А вы ноктюрн сыграть          
               Могли бы на флейте водосточных труб?          
               Дед Мороз вздохнул, явно нехотя вынул конфету и всучил Филиппу, после чего сразу же направил микрофон на другого ребёнка. Оля поймала хитрый взгляд Филиппа и улыбнулась. Она распознала специфический слог Маяковского, хотя не любила его творчество и уж точно не знала наизусть ни одного стихотворения. Барабанный ритм не ложился на музыку, звучал рвано, а потому не цеплялся за её фантазию.          
               — Это вообще не про зиму и не детское.          
               — Что вспомнил. Скажи спасибо, что приличное. Могу вернуть конфету.          
               — Да ладно, заслужил. Лопай. Но шарф не отдам, в нём тепло.          
               Филипп поправил на Оле шапку.          
               — Дома заберу. Ладно, я на рынок за мандаринами. Вам взять?          
               Оля поймала себя на мысли, что снова улыбается и не хочет, чтобы Филипп уходил:          
               — Возьми парочку… килограммов.          
               Снова начался хоровод, заключительный для ребят из этой школы. Оля повела детей вокруг ёлки, громко пела и улыбалась, но взглядом провожала Филиппа. Когда он затерялся в толпе, она тряхнула головой и удивлённо хмыкнула: что это на неё нашло? Совершенно точно она заигрывала с Французом. Она давно заметила за собой особенность: влюбляясь, начинала постоянно и не к месту смеяться, несмешно шутить и заглядываться на губы.          
               Последний день года начался на кухне. Точнее, на двух кухнях, печки в обоих домах работали с самого утра. В Большом доме запекалась буженина и грибы, а в Доме молодых начали с торта. Приехала тётя Тамара из Новороссийска, захватила и Вероничку. Сюрпризом стал новый мужчина сестры. Оля ужаснулась — худющий, высушенный, с серым нездоровым цветом лица. Позже по секрету тётя Тамара рассказала, что Пётр Каравашников бывший наркоман, сейчас работает в порту и учится в вечерней школе, потому что когда-то не закончил девятый класс. Оля пришла в ужас от выбора Веронички, попыталась поговорить, но та оскорбилась и уверила, что зависимость в прошлом, судьба дала Петру второй шанс, значит, и Вероника его даст.          
               Приехала тётя Лида с мужем и дочкой Дашей. Последнее время они были нечастыми гостями, редко выбирались из Краснодара. Мужчин прогнали в зал, а женщины собрались на кухнях. Готовили много, некоторые блюда дублировали. Любимую у деда Вити «Селедку под шубой» сделали и с копченой скумбрией, и с жирной сельдью. Оливье нарубили целый таз и выставили на веранду, туда же отправился огромный торт, который привезла тётя Тамара, и «Наполеон», приготовленный мамой.          
               Дом бурлил звуками: по телевизору шёл концерт, по радио передавали песни и поздравления. Не затихали разговоры и смех. Оля закончила отбивать мясо и устало вытерла лоб.          
               — Мы ж не съедим столько.          
               — Шутишь? Второго января уже ничего не будет.          
               — Разве что «Шуба», она всегда уходит последняя, — заметила Настя.          
               В комнату вошла бабушка Василиса, поставила на стол банку с маринованными грибами.          
               — Маша Пагиба заходила. Принесла грибочки.          
               Оля и Настя переглянулись.          
               — А Лёшка где?          
               — Поехал с ней за шампанским и икрой.          
               — Икрой? — удивилась Вероничка.          
               — Сказал, что в Новый год на столе должны быть ананас и икра. Ананас он привёз вчера, поехал за икрой.          
               — Ты смотри, какой буржуй! — засмеялась тетя Лида.          
               — Оль, вы с Настёной рулет сделали? — вмешалась Вероничка.          
               — Уже в духовке в Большом доме, тётя Тома присматривает, не переживай.          
               — Тогда пойду поглажу скатерть. — Мама остановилась в дверях, оглядела переполненную людьми и пропахшую ароматами кухню и вздохнула. — Аришки до сих пор нет.          
               Оля вспомнила, что сестра звонила полчаса назад:          
               — Она уже в Краснодаре. Едет!          
               — Ну, слава Богу. Все в сборе.          
               Закончив на кухне, Оля пошла в зал за праздничной посудой. У телевизора громко обсуждали политику, но «Иронию Судьбы» не выключили, фильм шёл фоном и создавал новогоднее настроение.          
               Оля вынула из серванта бокалы, Настя села рядом, достала из большого чемодана вилки и ножи. Натирала их старательно и немного нервозно. Оля поглядывала на неё, но молчала, ждала, когда Настя сама объяснит свою возбужденность.          
               — Мама обидится, если мы уйдём на площадь.          
               Оля отставила сверкающий бокал на полку, взяла новый.          
               — В одиннадцать мы уже вернёмся, под бой курантов будем дома.          
               Настя замялась.          
               — Может, вообще не пойдём?          
               — Насть, ты чего? Там будет дискотека, концерт и фейерверк. Потанцуем и приедем домой. Лёшка или Француз нас отвезут.          
               — Они тоже там будут?          
               — Ну конечно! — ответила Оля, а потом подумала, что Филипп вполне может быть у своей женщины. Хотя любовников не пускают к семейному очагу. Наталья Артёмовна, скорее всего, будет со своей семьёй, а Фил — с родителями. А потом, как обычно, придёт сюда.          
               — Ладно. Но там так холодно, я в платье не пойду.          
               — Как хочешь. — А про себя добавила: «А я пойду». Возможно, там будет Филипп, пусть полюбуется, как красиво на ней сидит новая шубка из камышового кота и новенькие сапожки.          
               На площади водили хоровод, пили шампанское из пластиковых стаканчиков и танцевали. Громкая музыка вытеснила песню дня из Олиной головы и поселилась вибрацией ожидания где-то в животе. Оля ждала Филиппа, но его не было среди празднующих у центральной городской ёлки. Зато Настю увидел Боря Зайцев и наконец-то получил свой долгожданный медляк. В тёплых куртках и перчатках они были полностью изолированы друг от друга, но он выглядел по-настоящему счастливым, а Настя — скорее смущённой. Когда песня закончилась, Боря поблагодарил за танец и ушёл, Настя поймала многозначительный взгляд Оли и удивилась:          
               — Ты чего на меня так смотришь?          
               — Господи, какая же ты непробиваемая. Он ей: какие планы на каникулы? А она ему: спать и есть. Он же тебя пригласить куда-то хотел.          
               — Да ты что! Он просто из вежливости спросил.          
               — Ага. Что-то за ним особенной вежливости раньше никто не замечал.          
               Настя махнула рукой кому-то за спиной Оли.          
               — Лёшка тут. Опять с Машкой Погиба обнимается. Вот злодей, снова голову ей морочит. — Фыркнула и добавила мягче: — И Филипп приехал.          
               Услышав про Француза, Оля почувствовала, как к щекам прилил румянец. Нарочно не оглянулась и продолжила танцевать, будто ей безумно весело. Лёшка налетел на неё со спины и, обняв, чмокнул в щёку холодными губами.          
               — Мы за вами! Поехали домой. Арина уже там.          
               Филипп тоже приблизился, его голос прозвучал над головой Оли и почему-то прошёлся тёплой волной от макушки до пят.          
               — Родители улетели на Новый год в Турцию. Так что сегодня я с вами весь вечер. Вы не против?          
               Оля не ответила, хотя ей хотелось визжать от радости, вместо неё завизжала Настя:          
               — Ура! Конечно, не против!          
               Встретили Новый год по старинке — в кругу семьи. Ополовинили тазик оливье, съели торт тёти Тамары и разбили новый стеклянный шар с символикой «Сад-Гиганта» — подарок начальства. В прошлом году Оля уговорила Лёшку полностью сменить ёлочные игрушки. Накупила новые пластиковые шары двух цветов: серебряные и синие, — добавила бусы и длинную гирлянду с мелкими лампочками. Старые игрушки сослали к гармони дяди Лёхача на чердак. Но в этом году от Олиной модной ёлки не осталось и следа, снова достали с чердака старьё, Демид и Платон добавили самодельные звёзды из картона, Виталик разложил на еловых лапах снежинки из пластиковых бутылок, а Настя развесила шоколадные конфеты. На Олин придирчивый вкус, ёлка напоминала стул Лёшки, заваленный вещами.          
               Арина привезла в подарок новые рисунки и новую себя. Коротко подстриглась, перекрасила волосы в фиолетовый цвет, в её ушах появились серьги, а в носу — колечко. Дед Витя, увидев внучку, осуждающе покачал головой:          
               — Ариша-Ариша, что ты с собой сделала?          
               — Что сделала? — ощетинилась Арина.          
               — Да ничего. Лучше на бумаге малюй, а не на себе.          
               Оля не дала тучам сгуститься и нарочно начала громко нахваливать привезённые из Питера рисунки.          
               Под бой курантов разлили шампанское и раздали спички. В семье Антоновых существовала заимствованная из фильма традиция: в двенадцать часов писали желания на обрывках бумаги, сжигали над бокалом и выпивали пепел, растворенный в шампанском. Верили, что, если получится всё это проделать, пока бьют куранты, значит, желание обязательно сбудется.          
               Как только начался отсчёт, Оля нашла взглядом Филиппа. Он не участвовал в ритуале сожжения, смотрел по телевизору новогоднее обращение президента, но, когда за столом началась суета, отвлёкся от экрана. Налил Насте шампанского и помог подпалить бумажку. Оля глядела на него сквозь язычки пламени, пожирающего её желание. Едва не обожгла пальцы, недообугленный клочок плюхнулся на поверхность шампанского и потемнел, на нём тут же проступила буква «Ф». Оля залпом осушила бокал, даже не почувствовав привкуса гари, и снова пристально посмотрела на Филиппа. Интересно, сбудется ли то, что она загадала?
В этот серый скучный вечер
У тебя случайно встретил.
Я позвал тебя с собою
И назвал своей судьбою.
Группа «Mr. Credo»
2003 год
Дискотечный шар, подаренный школе спонсорами, поблёк на фоне сверкающей новогодней ёлки. Дерево едва вместилось в зал, верхушка уткнулась в потолок, поэтому обошлись без звезды. Казалось, ёлке неуютно в помещении, как ноге в обуви не по размеру — неудобной, но хрустальной туфельке. И она терпит неудобства, ради возможности побыть Золушкой.
Оля рассматривала украшенный зал из-за кулис. Притоптывала ногой в такт мелодии и беззвучно напевала песню. Уже год, как она окончила школу, но сейчас снова ощутила себя старшеклассницей, и ёлка для неё, и праздничная дискотека. Не у всех школьные годы оставили светлые воспоминания, но для неё было именно так. Оля считалась звездой — в неё влюблялись мальчишки, она ладила с учителями, даже со Святошей, а биологичка её просто обожала, кстати, именно она первой сказала, что познания в анатомии могут пригодиться в будущей профессии.
После выпускного танцы не ушли из жизни Оли, но появилась ещё одна мечта. Вместо педагогического института она поступила в медицинское училище. Решила лечить сердца и души людей не в переносном смысле — творчеством, а в прямом. В Доме культуры она вела кружок танцев, сама же в нём солировала. Иногда ставила номера для любимой школы, вот и в этот раз вызвалась подготовить номер к новогоднему концерту.
В постановке участвовали одноклассницы Насти, а она отказалась. Оля её уговаривала, напирала на престиж и полезность выступления для репутации. На себе прекрасно опробовала этот трюк. Знаменитости, даже школьного масштаба, всегда привлекают внимание. Но сестра хоть и ходила в кружок при ДК, не хотела отсвечивать на сцене. Чем активнее Оля настаивала, тем больше Настя сопротивлялась.
— Не хочу позориться. Устала быть криволаповой кочерыжкой.
— Неправда! В первый ряд тебя не ставят, но ты неплохо танцуешь.
— Ага. Неплохо. Для выступления на террасе пойдёт.
Оля отступила. Нехотя признала, что Настя права. Не любит она публичность, и от пребывания на сцене получает не удовольствие, а сплошной стресс. И всё равно хорошо, что Настя не бросила танцы: осанка выпрямилась, и фигурка стала складная, годы тренировок не прошли бесследно.
После песни на сцену вышли Олины подопечные с гавайским танцем. Справились неплохо: не запутались в длинных юбках и гирляндах из цветов. Это был своеобразный вызов зиме — подготовили не хоровод снежинок или что-то в таком духе, а летнюю, яркую хулу.
Концерт перемежался дискотекой. Как только босоногие девчонки убежали со сцены, заиграла плавная мелодия. Песня хоть и называлась «Медляк», по ритму мало подходила для размеренного топтания.
В этот серый скучный вечер
Я тебя случайно встретил
Я позвал тебя с собою
И назвал своей судьбою.
У тебя глаза, как море
Словно ночь, твои ресницы
Твои руки, словно крылья
Крылья одинокой птицы.
Зрители зашевелились: кто-то потянулся к выходу, кто-то решил переждать медленную композицию у стенки, но большинство старшеклассников остались в зале и разбились на парочки. Со стороны хорошо просматривалось, как по-разному ведут себя танцующие: кто-то робко касался, сохраняя дистанцию, кто-то с первой же секунды смело, почти нахально, прижимался к партнёру. Почти все маскировали под покачивание-топтание возможность обнять того, кто нравится.
Со сцены Оля увидела, как из угла зала в сторону Насти протискивается её одноклассник — Боря Зайцев. Весь вечер он отирался около неё, а если вдруг она отдалялась, выискивал взглядом и смотрел тоскливо, как брошенный щенок.
От двери отделился высокий силуэт в чёрном. Француз оставил наблюдательный пост и тоже двинулся к Насте. Оля непроизвольно растянула губы в улыбке. Ну конечно, он не допустит, чтобы Настюха подпирала стенку и чувствовала себя лишней. Боря опоздал и застыл в нескольких шагах от счастья, пораженный неудачей и обиженный судьбой. А Настя наверняка не знала, что у неё есть тайный воздыхатель. Мелочь пузатая, наивная мечтательница, разбила сердце не последнему красавчику школы. Хороший мальчишка из семьи потомственных садгигантовцев, широкоплечий футболист, что в шестнадцать лет гораздо важнее.
Филипп молча взял Настю за руку и вывел в центр зала, поближе к ёлке. В отличие от других пар они танцевали не зажато, а свободно. Ещё бы: давно привыкли друг к другу. Он держал в ладони её руку, плавно вёл в танце, иногда кружил вокруг своей оси, склонялся и что-то говорил. Она улыбалась, слушала, иногда отвечала. На её спине распласталась большая ладонь, но пальцы не сминали ткань, касались легко и нежно.
На фоне Француза Настя выглядела совсем крохой. Бледно-зелёное платье, купленное на «Вишняках» три года назад, до сих пор было впору. Не модное, не зимнее, не праздничное, но удивительно Настино. Жаль, с причёской случилась катастрофа, на школьный праздник пришлось прийти с обычным хвостом.
Накануне дискотеки Оля накрутила на голове сестры папильотки. Нарочно сделала мелкие и частые, чтобы локоны держали объём и не распрямились до самого вечера. Утром она освободила волосы от бумажек и увидела вместо шикарных кудрей мелкие завитки, похожие на баранью шкуру.
Настя обрадовалась:
— Ого! Смотри, как хорошо взялось. Два дня будет держаться!
Оля с сомнением покосилась на отражение Насти в зеркале. Локоны подскочили до самых ушей.
Настя с воодушевлением схватилась за расчёску. Там, где проходились частые зубчики, волосы превращались в пух. К концу расчесывания голова напоминала одуванчик.
Оля прикрыла ладонью рот, едва не хрюкнула от смеха.
— Ёпрст!
— Я похожа на одуван.
— Может, к вечеру уляжется?
— Может.
Но к вечеру не улеглось. Когда до выхода оставался час, Настя отчаялась спасти причёску, наскоро помыла голову и собрала волосы в обычный хвост. Оля усадила её перед зеркалом и накрасила. Благо косметики в их комнате водилось в избытке. Подруга Насти Вика постоянно таскала им журналы Avon, пробники духов, помад и кремов. Обычно они отказывались, говорили, что ничего не надо, но потом журнал попадал под руку и после ленивого пролистывания на комоде появлялись новые флакончики и тюбики, то два по цене одного, то что-то жизненно необходимое по мега-скидке последней в сезоне. В их маленькой коллекции лидировали духи, ароматами которых благоухали страницы.
Макияж добавил Насте немного возраста, подчеркнул глаза, и всё равно на дискотеке старшеклассников она смотрелась неуместно. Вика, наоборот, выглядела родительницей, заглянувшей на праздник дочери. Яркий макияж и вельветовое платье с открытыми плечами усиливали это ощущение. Здесь же была и Ануш Авакян — бывшая подружка Насти. Она танцевала в другом конце зала, нарочно сторонилась всех Антоновых, на Француза глядела с откровенной ненавистью.
Музыка стихла, Филипп поцеловал Насте руку, судя по всему, поблагодарил за танец, и вернулся на пост у дверей. Лёшка стоял у второго выхода. Сегодня они взяли на себя обязанности взрослой охраны и приглядывали за учениками старших классов. Одного их вида было достаточно, чтобы удержать от драки или хулиганства. В коридоре дежурили ещё двое родителей: ловили пьяных или слишком уж откровенно разодетых.
Лёшка тоже пару раз танцевал и участвовал в хороводе. Оля не сомневалась, что за этот вечер увеличил число своих поклонниц. На дискотеках он неизменно зажигал с новой пассией, повторно ни с кем не появлялся. Девчонки, убедившись, что со старшим Антоновым им ничего не светит, переключались на других, дозревших до брака мужчин. Только Маша Погиба не оставляла надежды заполучить Лёшку. Напрашивалась в компанию, навязывалась и не обращала внимания на унизительные шепотки за спиной. Лёшка не воспринимал её всерьёз, привык к её непроходящей безответной любви. Иногда подпускал Машу ближе, мог затискать в тёмной углу, пригласить в «Красную шапочку» на чай с шоколадной «Картошкой», но на следующий день целовал другую, а Машу называл лучшим другом.
Настя наблюдала это свинское поведение уже несколько лет. Не раз ругала Лёшку за жестокое легкомыслие. Он удивлялся, не понимал, за что его утюжат: ну, потискал, ну, поцеловал… всё по обоюдному согласию. Девушкам счастье, и ему приятно. Замуж никого не звал и никого не обрюхатил.
Филипп, в отличие от Лёшки, в замашках бабника замечен не был, на дискотеки ходил, по Красной улице вояжировал всегда без пары, но в том, что у него кто-то есть, Оля не сомневалась. Просто свою даму сердца он скрывал, или же она обитала не в Славянске.
Большую часть времени Лёшка и Филипп проводили на базе «Ивовая роща», стройка не прекращалась. В этом году Филипп задумал сделать бассейн с подогревом и большой стеклянный зал для крупных мероприятий. Идею подкинул выпускной Оли. Её класс долго искал, где бы отпраздновать вступление во взрослую жизнь. Забронировали кафе в городе, но под утро поехали встречать рассвет в «Ивовую рощу». Филипп угостил поредевшую за ночь компанию шампанским и разрешил выспаться в свободном домике. А в сентябре объявил, что будет строить застеклённое кафе с пристанью.
На Лёшкином пруду до сих пор стояла только беседка и широкие мостки. Оля там была в период цветения лотосов, каталась на лодке, но так и не смогла выпытать у брата, что он планирует делать с озером. Он ни с кем не делился своей задумкой, многозначительно обещал, что скоро все узнают.
До Нового года осталось несколько дней, преподаватели чуть ослабили вожжи. Видимо, их тоже посетил праздничный дух, мысленно они уже нарезали оливье и очищали мандарины. Если студенты не игнорировали занятия до сессии, то педагоги не жадничали на хорошие оценки. Учёба Оле нравилась и давалась легко. В начале года её выбрали старостой, а молодой куратор откровенно выделял среди других студенток и называл любимой медсестричкой.
Если Оля не была занята на представлении в ДК, то после обеда ходила в заснеженный парк. Сегодня прошлась по дорожке вдоль футбольного поля и свернула к зданию женской консультации, там росли высоченные старые ели, в снегу выглядящие сказочными и нереально красивыми.
Оля любила представлять, будто она снимается в клипе или в фильме. Даже в самые, казалось бы, неподходящие моменты воображала, что камера выхватывает крупным планом то глаза, то руки. Зрители, затаив дыхание, смотрят, как она медленно поднимает ресницы, потом откидывает волосы назад, у виска шевелится лёгкая волнистая прядь, на солнце поблёскивает серьга с голубым топазом. В её голове всегда звучала музыка, и под музыку она жила: мыла посуду, бродила в Живом саду и ходила в магазин за хлебом.
Сегодня с утра её сопровождала песня Алсу «Зимний сон»:
В тот день, когда ты мне приснился,
Я все придумала сама.
Зима, зима, зима.На землю тихо опустилась.
Напевая вслух, Оля выглядывала из-за деревьев, набирала в перчатки снег и, подкидывая его вверх, заливалась смехом. Сползала вниз по дереву, разметав по коре волосы, и глядела пронзительно, исподлобья.
По идее, где-то за елями бегал мужчина в строгом пальто, без шапки, но желательно с трехдневной щетиной. Это он фотографирует её и снимает на камеру, ему позирует Оля. А потом дома в одиночестве он будет страдать, прокручивая отснятые кадры на огромном экране во всю стену. И всё это под надрывную песню типа Don’t speak.
Пока Оля бродила в заснеженном парке, в её голове сменилось три композиции, и снова вернулся «Зимний сон», видимо, сегодня это песня дня.
Продолжая представлять себя звездой клипа, Оля наклонила еловую лапу. Снег неэстетично шлёпнулся ей на голову и засыпал лицо. Она вытряхнула из-за пазухи снежинки и накинула капюшон. Едва вышла на тропинку, как увидела свернувшую к больнице машину Филиппа. Песня в голове утихла, сменилась мелодией без слов, фоновой и ненавязчивой. Автомобиль остановился, но мотор не заглох. Сам Филипп остался в салоне, с переднего сиденья торопливо выбралась незнакомка в короткой чёрной шубке.
Отступив за дерево, Оля пригляделась к лицу его спутницы. Оказалось, что не такая уж она и незнакомка, а жена главного бухгалтера в первом отделении «Сад-Гиганта». Что ж, теперь понятно, почему Филипп нигде не отсвечивает своей личной жизнью и не зажигает по дискотекам.
Он любовник, а их не принято выставлять напоказ, хотя слухи расходятся быстро, а машину Черных у женской консультации точно увидела не только Оля. Может, конечно, он просто подвёз Наталью Артёмовну, но напрашивалась другая причина. В этот корпус на приём к гинекологу постоянно наведывались женщины, желающие сделать аборт. Ходили просто на обследование и по беременности, но горький опыт подкинул Оле самую неприятную ассоциацию. Сюда она приводила одноклассницу, чья ветреность обернулась последствиями. До развода сопровождала сюда Веронику, решившую, что дети от алкоголика заведомо обречены на тяжелые заболевания. Оля не читала им нотаций, обнимала и молча поддерживала, а в душе постыдно радовалась, что её эта участь никогда не коснётся.
Чтобы не попасться Филиппу на глаза, Оля вышла с другой стороны парка. Домой шла медленно, обдумывая пикантную новость. Она подозревала, что он не одинок ни в настоящем, ни в прошлом, но достоверно знала только про отношения с Кариной Погиба. С ней Француз расстался ещё до армии. Была ещё Ксюша-циркачка, но она уехала, как только восстановилась после перелома. В принципе то, что у Филиппа есть женщина, не было сюрпризом. Он взрослый мужчина, не женат и не монах. Но почему-то Оля раньше не думала о нём вот так. Выходит, Наталью Артёмовну он целует, обнимает, занимается с ней сексом. Оля пнула мыском ботинка сугроб и рассердилась на себя за яркую фантазию. Да, какое ей вообще дело, что там у Филиппа в личной жизни? У Лёшки эта самая жизнь ещё ярче и ещё фривольнее, и она туда не лезет. И всё-таки Наталье Артёмовне лет сорок, не меньше, что он в ней нашёл?
К вечеру Оля выбросила из головы неуместные мысли о Французе. В её голове поселилась новая мелодия. Она пыталась скачать её на телефон по коду из журнала, а Настя, сидя на подоконнике, вырезала снежинки. Белый пухленький «Сони-Эриксон» Лёшка подарил Оле на день рождения, Настя донашивала за братом старую «Нокию», себе же он взял модную «раскладушку».
— Блин, нужно Тихона попросить. Зависает.
— Что качаешь? — Настя расправила на коленке кружевную снежинку, скривилась, смяла и взялась за новую салфетку.
— Crazy Frog.
— Тихон мне «Бумера» поставил, не знаю, как поменять. Лучше пусть обычная мелодия играет, как у Филиппа. Что-то там из классики.
Услышав про Филиппа, Оля нахмурилась, снова вспомнила его машину у женской консультации.
— У него как раз чёрный «Бумер».
— Разве?
— Машина у него бэха чёрная, это же и есть «Бумер».
Настя вырезала ещё одну снежинку, тонкую, изящную. В этот раз удовлетворилась узором и приложила её к стеклу.
— Давай завтра по городу погуляем. У «Медведей» в центральном парке сфоткаемся? Они сейчас словно в шубках. Когда ещё такой снег выпадет!
— Я же завтра Снегурка на ёлке.
— Блин, я забыла. А потом ты с Ариной в Питер улетишь.
Оля отбросила телефон на кровать, взволнованно прошлась по комнате.
— Я же ненадолго. На Рождество нужно уже быть в Краснодаре. Наш ансамбль выступает в концертном зале, там вроде как будет хореограф из Москвы. Предупредили, что он отбирает танцоров для конкурса. Если я ему понравлюсь, попаду в телек.
— Ты сможешь! — жарко воскликнула Настя и нечаянно отхватила ножницами верхушку у снежинки. — Что за конкурс?
— «Держи ритм». Там знаешь, какие танцоры! Это тебе не провинция, совсем другая школа.
— А у тебя талант. Это лучше любой школы.
Оля присела рядом с Настей и обняла её за плечи.
— Спасибо, Настён. Страшно покорять чужой Олимп. Там свои боги.
— Оль, ты всё сможешь! Кто выиграл конкурс красоты? Кого каждый год выбирали королевой Осеннего бала? У кого целый склад грамот и дипломов? Кто, в конце концов, лучшая на свете сестра?
— Я, что ли?
— Конечно ты! Ты лучшая во всём.
Оле льстила горячность Насти, но ей всегда не хватало наград и уверений в исключительности, она постоянно искала новые вершины. Её любили, а она любила, когда ею восхищались.
Легкомысленной и поверхностной Оля не была, увлекающейся — да. Быстро загоралась и обожала парить в эйфории влюблённости. Настя до сих пор слушала Backstreet boys, а она давно содрала со стены плакаты NSYNC и повесила стремительного и утончённого Леголаса. До него зацеловывала фото Джонни Деппа. Её даже на спортсменов тянуло: был период Немова, а до него — период Павла Буре. Несмотря на популярность и любвеобильность, серьёзных отношений у Оли ни разу не случилось. Ей сотнями слали валентинки, дарили цветы, признавались в чувствах, но она влюблялась в основном в недосягаемые объекты. Предпочитала мечтать о любви, а не любить в реальности.
В девятом классе домой её провожал одноклассник, они целовались скромно и неумело, держались за руки. Летние каникулы стали непреодолимым препятствием для их неглубоких чувств. Потом появился нахрапистый однокурсник Лёшки. Оля бросила его, как только он начал распускать руки. Он действительно ей нравился и был неплохим вариантом для первой близости, но Оля испугалась.
Врач убедил её, что она может вести полноценную сексуальную жизнь, ни один мужчина не почувствует, что у неё чего-то не хватает, но Оля считала себя ущербной и была уверена, что первый же любовник раскроет её постыдный секрет. Ей снились кошмары, в которых она набивала грязью свои внутренние органы или зашивала дыру в животе толстой алой нитью.
Арина завидовала, что Оле не нужно каждый месяц встречать «родственников на красных Жигулях», Вероника обнадежила, что ей не грозит незапланированная беременность, впрочем, ей никакая беременность не грозила. Настя жалела её и оберегала. Будучи младше и ниже ростом, не давала в обиду и не позволяла перетруждаться.
Однажды Оля даже обиделась на такую опеку:
— Я для тебя как очередной безглазый котёнок.
— Не говори так. Я не поэтому тебя люблю.
На следующий день Оля надела костюм Снегурочки и спрятала светлые волосы под белыми, как седина, ненатуральными косами. Деда Мороза изображал актёр из клуба, рослый и полноватый. Костюм на нём сидел идеально, жаль, настоящая борода подкачала, пришлось клеить искусственную. Праздник устраивали для школьников прямо в центре площади. Водили хороводы вокруг ёлки и пели, потом дети читали стихи и получали за это конфеты из тощего красного мешка. В день проходило до трёх таких мероприятий. В перерывах Оля забегала в клуб погреться и снова возвращалась на площадь раскрасневшаяся и весёлая. Ей нравилось быть частью сказки, она легко вычисляла тех, кто ещё верил в Деда Мороза, и старалась сыграть свою роль так, чтобы волшебство для них продлилось как можно дольше.
С малышами приходили их родители, наблюдали за хороводом со стороны, подсказывали детям строчки стихотворений, иногда участвовали в общем веселье. На песне про «потолок ледяной и дверь скрипучую» Оля увидела Филиппа, идущего через площадь. Он высоко поднял воротник пальто, чуть нахохлился и спрятал руки в карманы. С утра шёл снег, а Француз забыл про шапку. Олю он увидел, но узнал не сразу. Приостановился и сощурился, а потом двинулся в её сторону. Стоило ему приблизиться к ёлке, как его тут же затянули в хоровод. Он не сопротивлялся, вынул руки из карманов и взялся за ладони ближайших школьников. Пока звучала песня, ёлку обошли пять раз. Усилившийся снег припорошил всем макушки и помпоны на шапках, нахлобучил на плечи рассыпчатые белые погоны.
Музыка утихла, Дед Мороз стукнул посохом и объявил чтение стихов. Хоровод тут же превратился в гудящую разноцветную толпу. Малыши тянули руки, сбивчиво и торопливо рассказывали популярные четверостишья. Поучив конфету, отходили назад, позволяя другим заработать угощение.
Филипп приблизился к Оле и поздоровался:
— Привет, Снегурка. Какая у тебя шубка лёгкая. Не замёрзла?
Оля встряхнула искусственными тяжёлыми волосами.
— Замёрзла. Да погреть некому.
— Что ж дедушка тебя раздетой на улицу выпустил? — Филипп расстегнул пальто, снял свой шарф и намотал на шею Оле. Мягкая вязаная ткань пахла одеколоном и ещё хранила тепло его тела.
— Спасибо. — Оля отряхнула с его волос снег и застегнула воротник на пальто. Продевая в петлю верхнюю пуговицу, коснулась холодными пальцами шершавого подбородка и невольно остановила взгляд на его губах, бледных и чуть обветрившихся. — Стихотворение будешь рассказывать?
— А можно?
— Конечно! Конфету получишь, волшебную.
— Ну, раз волшебную… Только не помню ни одного.
— Вспоминай, сейчас к тебе подойду с дедушкой.
Первоклассник как раз закончил декларировать отрывок из поэмы Пушкина, Оля потянула Деда Мороза за рукав, направляя в сторону Француза. Когда перед ним появился микрофон, он не растерялся, чётко, но без выражения начал читать:
Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.
На чешуе жестяной рыбы
прочел я зовы новых губ.
А вы ноктюрн сыграть
Могли бы на флейте водосточных труб?
Дед Мороз вздохнул, явно нехотя вынул конфету и всучил Филиппу, после чего сразу же направил микрофон на другого ребёнка. Оля поймала хитрый взгляд Филиппа и улыбнулась. Она распознала специфический слог Маяковского, хотя не любила его творчество и уж точно не знала наизусть ни одного стихотворения. Барабанный ритм не ложился на музыку, звучал рвано, а потому не цеплялся за её фантазию.
— Это вообще не про зиму и не детское.
— Что вспомнил. Скажи спасибо, что приличное. Могу вернуть конфету.
— Да ладно, заслужил. Лопай. Но шарф не отдам, в нём тепло.
Филипп поправил на Оле шапку.
— Дома заберу. Ладно, я на рынок за мандаринами. Вам взять?
Оля поймала себя на мысли, что снова улыбается и не хочет, чтобы Филипп уходил:
— Возьми парочку… килограммов.
Снова начался хоровод, заключительный для ребят из этой школы. Оля повела детей вокруг ёлки, громко пела и улыбалась, но взглядом провожала Филиппа. Когда он затерялся в толпе, она тряхнула головой и удивлённо хмыкнула: что это на неё нашло? Совершенно точно она заигрывала с Французом. Она давно заметила за собой особенность: влюбляясь, начинала постоянно и не к месту смеяться, несмешно шутить и заглядываться на губы.
Последний день года начался на кухне. Точнее, на двух кухнях, печки в обоих домах работали с самого утра. В Большом доме запекалась буженина и грибы, а в Доме молодых начали с торта. Приехала тётя Тамара из Новороссийска, захватила и Вероничку. Сюрпризом стал новый мужчина сестры. Оля ужаснулась — худющий, высушенный, с серым нездоровым цветом лица. Позже по секрету тётя Тамара рассказала, что Пётр Каравашников бывший наркоман, сейчас работает в порту и учится в вечерней школе, потому что когда-то не закончил девятый класс. Оля пришла в ужас от выбора Веронички, попыталась поговорить, но та оскорбилась и уверила, что зависимость в прошлом, судьба дала Петру второй шанс, значит, и Вероника его даст.
Приехала тётя Лида с мужем и дочкой Дашей. Последнее время они были нечастыми гостями, редко выбирались из Краснодара. Мужчин прогнали в зал, а женщины собрались на кухнях. Готовили много, некоторые блюда дублировали. Любимую у деда Вити «Селедку под шубой» сделали и с копченой скумбрией, и с жирной сельдью. Оливье нарубили целый таз и выставили на веранду, туда же отправился огромный торт, который привезла тётя Тамара, и «Наполеон», приготовленный мамой.
Дом бурлил звуками: по телевизору шёл концерт, по радио передавали песни и поздравления. Не затихали разговоры и смех. Оля закончила отбивать мясо и устало вытерла лоб.
— Мы ж не съедим столько.
— Шутишь? Второго января уже ничего не будет.
— Разве что «Шуба», она всегда уходит последняя, — заметила Настя.
В комнату вошла бабушка Василиса, поставила на стол банку с маринованными грибами.
— Маша Пагиба заходила. Принесла грибочки.
Оля и Настя переглянулись.
— А Лёшка где?
— Поехал с ней за шампанским и икрой.
— Икрой? — удивилась Вероничка.
— Сказал, что в Новый год на столе должны быть ананас и икра. Ананас он привёз вчера, поехал за икрой.
— Ты смотри, какой буржуй! — засмеялась тетя Лида.
— Оль, вы с Настёной рулет сделали? — вмешалась Вероничка.
— Уже в духовке в Большом доме, тётя Тома присматривает, не переживай.
— Тогда пойду поглажу скатерть. — Мама остановилась в дверях, оглядела переполненную людьми и пропахшую ароматами кухню и вздохнула. — Аришки до сих пор нет.
Оля вспомнила, что сестра звонила полчаса назад:
— Она уже в Краснодаре. Едет!
— Ну, слава Богу. Все в сборе.
Закончив на кухне, Оля пошла в зал за праздничной посудой. У телевизора громко обсуждали политику, но «Иронию Судьбы» не выключили, фильм шёл фоном и создавал новогоднее настроение.
Оля вынула из серванта бокалы, Настя села рядом, достала из большого чемодана вилки и ножи. Натирала их старательно и немного нервозно. Оля поглядывала на неё, но молчала, ждала, когда Настя сама объяснит свою возбужденность.
— Мама обидится, если мы уйдём на площадь.
Оля отставила сверкающий бокал на полку, взяла новый.
— В одиннадцать мы уже вернёмся, под бой курантов будем дома.
Настя замялась.
— Может, вообще не пойдём?
— Насть, ты чего? Там будет дискотека, концерт и фейерверк. Потанцуем и приедем домой. Лёшка или Француз нас отвезут.
— Они тоже там будут?
— Ну конечно! — ответила Оля, а потом подумала, что Филипп вполне может быть у своей женщины. Хотя любовников не пускают к семейному очагу. Наталья Артёмовна, скорее всего, будет со своей семьёй, а Фил — с родителями. А потом, как обычно, придёт сюда.
— Ладно. Но там так холодно, я в платье не пойду.
— Как хочешь. — А про себя добавила: «А я пойду». Возможно, там будет Филипп, пусть полюбуется, как красиво на ней сидит новая шубка из камышового кота и новенькие сапожки.
На площади водили хоровод, пили шампанское из пластиковых стаканчиков и танцевали. Громкая музыка вытеснила песню дня из Олиной головы и поселилась вибрацией ожидания где-то в животе. Оля ждала Филиппа, но его не было среди празднующих у центральной городской ёлки. Зато Настю увидел Боря Зайцев и наконец-то получил свой долгожданный медляк. В тёплых куртках и перчатках они были полностью изолированы друг от друга, но он выглядел по-настоящему счастливым, а Настя — скорее смущённой. Когда песня закончилась, Боря поблагодарил за танец и ушёл, Настя поймала многозначительный взгляд Оли и удивилась:
— Ты чего на меня так смотришь?
— Господи, какая же ты непробиваемая. Он ей: какие планы на каникулы? А она ему: спать и есть. Он же тебя пригласить куда-то хотел.
— Да ты что! Он просто из вежливости спросил.
— Ага. Что-то за ним особенной вежливости раньше никто не замечал.
Настя махнула рукой кому-то за спиной Оли.
— Лёшка тут. Опять с Машкой Погиба обнимается. Вот злодей, снова голову ей морочит. — Фыркнула и добавила мягче: — И Филипп приехал.
Услышав про Француза, Оля почувствовала, как к щекам прилил румянец. Нарочно не оглянулась и продолжила танцевать, будто ей безумно весело. Лёшка налетел на неё со спины и, обняв, чмокнул в щёку холодными губами.
— Мы за вами! Поехали домой. Арина уже там.
Филипп тоже приблизился, его голос прозвучал над головой Оли и почему-то прошёлся тёплой волной от макушки до пят.
— Родители улетели на Новый год в Турцию. Так что сегодня я с вами весь вечер. Вы не против?
Оля не ответила, хотя ей хотелось визжать от радости, вместо неё завизжала Настя:
— Ура! Конечно, не против!
Встретили Новый год по старинке — в кругу семьи. Ополовинили тазик оливье, съели торт тёти Тамары и разбили новый стеклянный шар с символикой «Сад-Гиганта» — подарок начальства. В прошлом году Оля уговорила Лёшку полностью сменить ёлочные игрушки. Накупила новые пластиковые шары двух цветов: серебряные и синие, — добавила бусы и длинную гирлянду с мелкими лампочками. Старые игрушки сослали к гармони дяди Лёхача на чердак. Но в этом году от Олиной модной ёлки не осталось и следа, снова достали с чердака старьё, Демид и Платон добавили самодельные звёзды из картона, Виталик разложил на еловых лапах снежинки из пластиковых бутылок, а Настя развесила шоколадные конфеты. На Олин придирчивый вкус, ёлка напоминала стул Лёшки, заваленный вещами.
Арина привезла в подарок новые рисунки и новую себя. Коротко подстриглась, перекрасила волосы в фиолетовый цвет, в её ушах появились серьги, а в носу — колечко. Дед Витя, увидев внучку, осуждающе покачал головой:
— Ариша-Ариша, что ты с собой сделала?
— Что сделала? — ощетинилась Арина.
— Да ничего. Лучше на бумаге малюй, а не на себе.
Оля не дала тучам сгуститься и нарочно начала громко нахваливать привезённые из Питера рисунки.
Под бой курантов разлили шампанское и раздали спички. В семье Антоновых существовала заимствованная из фильма традиция: в двенадцать часов писали желания на обрывках бумаги, сжигали над бокалом и выпивали пепел, растворенный в шампанском. Верили, что, если получится всё это проделать, пока бьют куранты, значит, желание обязательно сбудется.
Как только начался отсчёт, Оля нашла взглядом Филиппа. Он не участвовал в ритуале сожжения, смотрел по телевизору новогоднее обращение президента, но, когда за столом началась суета, отвлёкся от экрана. Налил Насте шампанского и помог подпалить бумажку. Оля глядела на него сквозь язычки пламени, пожирающего её желание. Едва не обожгла пальцы, недообугленный клочок плюхнулся на поверхность шампанского и потемнел, на нём тут же проступила буква «Ф». Оля залпом осушила бокал, даже не почувствовав привкуса гари, и снова пристально посмотрела на Филиппа. Интересно, сбудется ли то, что она загадала?

----------

Глава 13 Не обижай, жених

Разве мало тебе других?          
               Погуляешь, небось, и бросишь.          
               Раскудрявишь её, жених.          
               И прощения не попросишь.          
               Алексей Чумаков «Жених»          
               2004 год          
               Алексею совершенно точно не нравилось то, что он наблюдал.          
               С самого утра они с Филом заливали бетон под столбы для нового забора. Старый деревянный штакетник покосился ещё два года назад, а зимой два пролёта рухнули. Весна, как обычно, выдалась для «Сад-Гиганта» хлопотной, родители работали допоздна, не смогли выкроить время на починку забора. В апреле неожиданно упала температура, помёрзли цветущие персики, груши и даже часть яблонь. Наученные горьким опытом работники сада снова спасали, восстанавливали и делали всё, чтобы свести потери к минимуму. К счастью, благодаря хорошей репутации агрофирмы, удалось выбить финансовую помощь, к тому же саженцами снабжал собственный питомник. И всё же угнетала мысль, что перед капризами природы даже с новейшей техникой и суперинтенсивными садами они бессильны.          
               Часть деревьев на участках обоих домов тоже помёрзла, яблони стряхнули пожухлые цветки, выжили, откупились от морозца малой кровью, а некоторые деревья почернели от самых корней до мелких веточек. Живой сад заморозков не заметил. С конца марта покрылся белой пеной, укутался яблоневым ароматом и до сих пор цвёл.          
               Дед Витя вырубил засохшие деревья, новые пока не посадил, планировал заняться этим позже, когда закончится борьба за урожай на отделениях. Для домашнего сада собирался купить в питомнике саженцы вишен и обновить антоновку. Без её плодов не готовился ни один семейный пирог. Забор точно не входил в список первоочередных дел, поэтому Алексей решил заняться им сам. Тем более всё для починки можно было раздобыть на территории «Ивовой рощи».          
               Филипп вызвался помочь. Вместе они привезли новые доски и инструменты, замесили раствор. Очень быстро прохладное июньское утро превратилось в жаркий полдень. Настя возилась в палисаднике неподалёку, убирала стебли отцветших пионов и рыхлила землю вокруг розовых кустов. Напевала песню и советовалась с кошкой, какие цветы стоит посадить в следующем году. Аневризме — внучке Селёдки и дочке Рэмбо, судя по всему, больше всего нравился декоративный лук, его она регулярно объедала, а потом оставляла на террасе зелёные шерстяные лепёшки.          
               Время от времени Алексей перебрасывался с Настей короткими фразами. Ему нравилось изображать строгого старшего брата и подтрунивать над Мелкой:          
               — Как десятый класс окончила, троечница?          
               — Сам ты двоечник. А у меня только одна тройка, по математике.          
               Спустя время снова:          
               — Иди чепчик надень, мелочь пузатая. Башку напечёт.          
               — От пузатого слышу.          
               На завтрак она приносила им бутерброды, а несколько минут назад угостила домашним лимонадом. Алексей выпил свою порцию залпом, отдал стакан и снова взялся за лопату. Филипп растянул отдых чуть подольше. Выпрямился, вытер нижним краем футболки вспотевший лоб и только потом взял стакан.          
               — Спасибо, Настюш. Какой холодный, аж зубы сводит.          
               — Осторожно пей.          
               Когда Филипп выпил лимонад и снова взялся за лопату, Настя забрала пустую посуду, но сразу не ушла. Алексей оглянулся и случайно увидел, как она целует стакан Фила, с того края, с которого он пил. И это ему совершенно не понравилось. Его Настёнка, его крохотная сестрёнка, точно не пара для Фила. Они же вместе её катали на коляске, меняли пелёнки и выдирали ниткой её первый зуб. До сих пор в коридоре лежит в спичечном коробке. Молочные зубы, конечно, давно сменились на постоянные, но она всё равно мелочь. Ещё школу не окончила, на вид подросток, сиськи минус первого размера. Пусть Филя со своей старушкой кувыркается, а в сторону мелкой не смотрит!          
               Больше Настя не подходила, Алексей постепенно остыл, бурление опустилось ниже, превратилось в задавленное раздражение. Разговор с другом он отложил до подходящего момента, подальше от дома и в первую очередь от Настёны.          
               Филипп оглядел врытые столбы.          
               — Может, остальное оставим на завтра?          
               — Вообще не вариант. — Алексей стянул футболку, вытер ею лицо и шею. — Завтра в Анапу, послезавтра уже нужно покрасить, а в пятницу я привезу Алису на знакомство.          
               — Не рано?          
               — А чё тянуть? Успеть бы, пока яблони не отцвели.          
               — Хочешь показать ей Живой сад? — удивился Филипп.          
               Алексей замялся. На него давили со всех сторон, намекали, что пора жениться и завести детей. Двадцать семь лет, а он кочует по комнатам: спит то в зале, то в бывшей спальне дяди Лёхача, то в домике на базе. Требовали потомства, как-никак старший Антонов. Жениться он пока точно не планировал, но знал способ убедить родственников, что он на пути к брачному существованию. Алиса идеально подходила на роль супруги: юна, но не слишком, третьекурсница в СГПИ, отличница, активистка, приехала из станицы Староминской и не знает о его репутации бабника. Они встречались уже полгода, Алиса намекала, что пора двигаться вперёд, иначе не видать ему регулярного секса. Знакомством он убивал одним выстрелом сразу двух зайцев. Семья увидит предполагаемую невесту и отстанет от него, Алиса поверит в серьёзность его намерений и перестанет пилить.          
               А там видно будет, чем чёрт не шутит. Может, и женится, лет так через пять. А сад… возможно, покажет. От её реакции в принципе будет зависеть, есть ли у них будущее или нет.          
               Алексей шумно выдохнул, оглядел развороченный забор.          
               — Нужно закончить. А то мы натворили хуже, чем было.          
               — Ладно. — Филипп взялся за лопату. — Тогда едем завтра на твоей «Волге», а я буду дрыхнуть на заднем сиденье.          
               На следующий день Алексей действительно сел за руль, но Филипп расположился рядом и спать не собирался. Открыл блокнот, первую половину дороги постоянно с кем-то созванивался и без конца набирал номер бухгалтера Валерии Юзефовны. Алексей слушал, иногда вмешивался, всё же часть вопросов касалась их общего бизнеса и в Анапу они ехали сразу по двум важным делам. О первом Филипп ещё не знал, Алексей готовил для него сюрприз, а второе было напрямую связано с открытием торговых точек. Уже второй год в Витязево и в самой Анапе они арендовали лавки, работающие только в летний сезон. Дело оказалось прибыльным, курортники сметали с прилавков свежие овощи и фрукты. В этом году они взяли ещё одно место, ближе к пляжу и решили сделать упор на ягоды и бахчевые.          
               Захлопнув блокнот, Филипп задумчиво постучал пальцами по обложке, снова открыл, сделал пометку.          
               — Нужно не только на юг расширяться.          
               Алексей хмыкнул:          
               — Ты всё про Москву?          
               — И Питер. Там вот это всё натуральное фермерское, ароматное с руками оторвут. Причём раза в три дороже, чем в той же Анапе.          
               — Но там и проблем больше. Аренда, доставка, своих людей нужно искать. Надёжных.          
               — Решим, — ни капли не сомневаясь, ответил Филипп. — Слушай, ты свой пруд думаешь использовать? Простаивает без дела. Давай хоть беседки построим и пару домиков. Будешь не только за лодки деньги получать.          
               Лёшкин пруд не совсем простаивал, использовался для водных прогулок к лотосам и рыбной ловли, но грандиозный проект Алексея заключался не в этом. Филипп платил ему процент за использование катамаранов и лодок. Фактически «Ивовая роща» располагалась на двух участках, и гости базы бродили по всей территории, отдыхали у Лёшкиного пруда, который так и называли, не подозревая, что это не название, а обозначение принадлежности.          
               — Не, у меня другой план, просто пока никак на него деньги не выделю. То Веронике помогал обживаться в Новороссийске, то Арине спонсировал поездку в Питер. Ей же нужно где-то жить и что-то есть, пока она становится великим художником. Ну и по дому то да сё. Тот же забор.          
               Начав зарабатывать, Алексей постепенно ремонтировал дом родителей, покупал технику, обустраивал сад, не так давно на заднем дворе соорудил баню и переложил дорожки песчаником. Старая плитка давно потрескалась и поросла травой, в дождь невозможно было пройти, не испачкавшись по щиколотки. Если дед Витя не противился, то Алексей насаждал цивилизацию и в Большом доме. Накопить на мечту пока не получалось. Вроде магазины приносили хороший доход, но часть денег постоянно была в обороте, к тому же они расширялись, открывали новые точки. Благодаря «Ивовой роще» у Филиппа был ещё один источник дохода. Домики пользовались популярностью, их бронировали заранее, в стеклянном зале отмечали свадьбы, на выходных приезжали отдохнуть у бассейна или покататься на лодках среди лотосов.          
               — Ладно. Колись, что ты задумал? — вывел его из раздумий Филипп.          
               — Вейк-парк, — впервые признался Алексей.          
               — Что это?          
               — Увидишь. Немного подкоплю деньжат и займусь им. И твоим отдыхающим будет развлечение, а мне прибыль от них.          
               — Я могу одолжить тебе, сколько нужно. Если не хватит, возьму у отца. Тебе он даст.– Зазвонил телефон Филиппа, он бросил взгляд на экран, но не ответил, не хотел прерывать разговор. — Давай куплю твои акции «Газпрома»?          
               — Нет. Не надо. Акции пусть лежат. Твой отец, кстати, посоветовал их пока не трогать. И давать в долг не надо. — Увидев, что Филипп нахмурился, быстро добавил: — Не психуй. У тебя бы я взял. Ты ж моя любимая жена. Не беру по другой причине.          
               — У цыгана, что ли, взял? — недоверчиво спросил Филипп.          
               Алексей удивился:          
               — Ты чё? С ним счета по нулям.          
               В бизнес к Жану Алексея привёл дядя Лёхач. Цыган умел делать деньги из воздуха, разбирался в людях и держал в цепких мозолистых пальцах половину теневого бизнеса края. Сапожная мастерская на рынке была не столько увлечением, сколько центром его паутины. Алексей не знал, какие конкретно дела проворачивал дядя с Матаниным мужем, подозревал, что сбыт яблочной бормотухи и скупка цветного металла были только частью их махинаций.          
               Они с Филом пришли к нему желторотые, шумоголовые и жаждущие приключений. Получили всё, что просили, вляпались в бандитскую романтику по самую макушку. Их отправляли выколачивать долги, запугивать и просто охранять важных людей на «стрелках».          
               Когда понадобились деньги, чтобы замять конфликт с сержантами, Жан их буквально спас от тюрьмы, но не из жалости и не от широкой души. После службы пришлось отдавать долги. И снова они участвовали в разборках. Но теперь с ними не особо церемонились, вызывали среди ночи на важные встречи не в пиджаках посчитать зубы и накрутить уши. Сам Жан брал их как охрану, когда ездил в другие города «порешать головняки» и «замять кипеш». Благо мордобитная наука, а теперь ещё и опыт, полученный в горячих точках, позволяли выходить сухими из воды. Репутация бойцов Афганца играла им на руку, его уважали, а их боялись. Пожалуй, Лёшка и сам иногда побаивался Филиппа. В драке тот точно не напоминал француза, скорее, сицилийца. Взрывного, внезапного и кровожадного. Пугающим был и сам контраст между вежливым и спокойным Филиппом и тем существом, в которое он превращался во время драки.          
               Когда случилась история с сыном Святоши, именно Филипп выбил из Апостола признание. Лёшка не дал другу совершить непоправимое, оттащил, а Афганец успокоил парой ударов в челюсть. Каково же было их удивление, когда с насильником расправился сам Афганец и объяснил всё просто: смертную казнь отменили, а эта собака не заслуживает жизни. Лёшка подозревал, что была ещё одна причина: если бы это не сделал Афганец, Филипп закончил бы начатое. А так он взял на себя и срок и грех. Сел Афганец, а чувство вины поделили они с Филом пополам.          
               Оказавшись в должниках у цыгана, они оседлали пороховую бочку. Скучно им точно не было, и всё же Лёшке не нравилась это «работа», слишком тесно связанная с криминалом, он ждал, когда вернёт долг и освободится от цыганского оброка. Они ходили по лезвию, каждый день рисковали и переживали, что тёмные дела бросят тень на их семьи. Выплатив долг, избавились от специфических словечек типа «отскочим-побормочим» и начали новую жизнь.          
               После этого Жан ни разу не привлекал их к своим бандитским делам. «Дела» теперь у него были только с Тихоном, и этот бизнес приносил недурной доход им обоим. Лёшка пару раз наведывался к Жану за новыми набойками для ботинок, и тот дважды мастерски отыгрывал роль простака — Матаниного мужа, умеющего разве что обувь чинить и предсказать, кому суждено прожить в паре до старости, а кому — нет.          
               Зазвонил телефон, в этот раз Алексея. Он бросил взгляд на экран и приложил трубку к уху:          
               — Да, Настён.          
               — Лёш, привет. Вы же в Анапу? Привези мне ракушек.          
               — Ракушек?          
               — Для аквариума. Я у Вики рыбок забрала, они у неё кверху пузом начали всплывать. Она хотела их выбросить. Я забрала.          
               — Это что-то новенькое. Рыбок ты ещё домой не таскала.          
               — Лёш, пожалуйста.          
               — Хорошо, нагребу тебе мешок.          
               — Спасибо! Филиппу привет.          
               Алексей убрал телефон в карман и перевёл суровый взгляд на Филиппа. Вот и пришло время для серьёзного разговора.          
               — Кстати, насчёт Настюхи. Не вздумай с ней мутить. Держи свои грязные мыслишки при себе.          
               Филипп явно опешил.          
               — Лёх, ты в своём уме?          
               — А ты?          
               — Я-то в своём, — сощурился Филипп. — Настя совсем ребёнок. Почему ты вообще об этом заговорил?          
               — На всякий случай решил прояснить ситуацию. Считай, братский охранный инстинкт.          
               Филипп выждал минуту и спросил:          
               — А этот инстинкт у тебя на всех сестёр распространяется?          
               — Так, — начал рассуждать Алексей. — Вероничка в Новороссе, Арина в Питере, значит, Оля?          
               — Оля.          
               Алексей не ожидал услышать такое признание. Покрутил мысль в голове, опробовал на вкус. Злости не было. Возможные отношения Фила и Оли его не злили и казались вполне уместными.          
               — Оля встречается с каким-то чмырём в лосинах — танцор из ДК. Ладно. Если вдруг что, насчёт Оли я даю добро. Только сначала со своей старушенцией разберись и сдай все анализы, а то у неё небось полный набор от артрита до склероза. — Алексей усмехнулся, но, когда бросил взгляд на знак при въезде в Анапу, с него тут же слетела насмешливость. — У меня для тебя сюрприз. Кое с кем хочу тебя познакомить.          
               — Только не говори, что у тебя тут ребёнок.          
               — У меня — нет.          
               Два года назад Алексей узнал от мамы, что у его погибшего в Чечне дяди есть сын. Катю он помнил смутно, и то только потому, что когда-то забирал Настюху из садика, именно она была воспитательницей сестры. Лёхач зажигал с ней недолго, оставил перед поездкой в Москву, а потом пропала и сама Катя. Как оказалось, уехала в Анапу, беременная. Вышла замуж в феврале и мужу сказала, что ребёнок от него, просто родился немного раньше.          
               Катя не хотела, чтобы вмешивались в её новую жизнь. Договорилась с Полиной, что позволит иногда видеться с пацанёнком, только если его рождение останется тайной. Ну и сын, естественно, ничего не должен знать. Три года назад Катя родила девочку, похожую на мужа. Разница между детьми сильно бросалась в глаза, и, к сожалению, это замечали окружающие.          
               Алексей хранил тайну уже два года, иногда навещал Катю в Анапе, привозил своему тёзке и маленькой Нине подарки, но встречались всегда на нейтральной территории, вот и в этот раз договорились увидеться в «Луна-парке». Катя смирилась, что он не оставит её в покое и иногда будет появляться, поэтому Алексей решил, что пора и Филиппу познакомиться с сыном дяди Лёхача. Когда-то тот был их кумиром, и до сих пор в сложные моменты Алексей мысленно обращался к нему, просил совета или просто делился важными событиями.          
               И, конечно же, ждал его яблоко. Все Антоновы знали, что яблоко Лёхача достанется Алексею. Яблоня бурно цвела каждую весну, словно соревновалась с другими деревьями, но не плодоносила ещё ни разу.          
               Кате не нравилось, что Алексей приезжает в Анапу, и она этого не скрывала. Он старался лишний раз её не нервировать: появлялся пару раз в год, ненадолго, и всегда предупреждал о визите заранее. В этот раз он умолчал, что приедет не один.          
               Увидев Филиппа, Катя растерялась, отступила назад, едва не убежала. Если бы сын не катался на карусели, схватила бы за руку Нину и исчезла в толпе.          
               Дождавшись, когда они приблизятся, сердито нахмурилась:          
               — Лёш, ты же обещал.          
               — Мы в Анапе по делам. Не мог я не навестить брата. — Он присел на колено и поздоровался с Ниной: — Привет.          
               — Троюродного, — напомнила Катя, — седьмая вода на киселе.          
               — Да хоть так. — Он поднялся, потрепал Нину по макушке и снова перевёл взгляд на Катю. — Всё равно родная кровь.          
               — Молчи. — Она скосила взгляд на дочку. — Не при Нине.          
               Филипп, развернувшись к карусели, искал взглядом сына Лёхача. Узнал его сразу, хотя видел впервые, и только потом поздоровался с Катей.          
               — Какая вы стали красотка. Материнство вам очень к лицу.          
               Катя изумлённо вскинула брови и зарделась.          
               — Э… спасибо. Можно на ты кстати. Надо же, как ты вырос! И на Француза теперь ещё больше похож.          
               Услышав слова Филиппа, Алексей едва не засмеялся в голос. Тоже мне, ценитель возрастных красоток! Но комплиментом он обезвредил воинственно настроенную Катю и снова включил джентльменство на полную мощность.          
               Когда гуляли в парке, Филипп угостил всех мороженым, оплатил карусели Нине, купил ей связку воздушных шаров. Алексей улыбался, шутил, но мельком рассматривал троюродного брата и видел в нём дядю. Чем старше становился мальчишка, тем сильнее в нём проступали Антоновские черты. Хорошо ещё, что у Кати муж тоже светловолосый и голубоглазый, а остальное можно объяснить причудами генов.          
               Каждый раз после встречи с Катей Алексея накрывало тягучей печалью. Своими чувствами он ни с кем не делился, навещал Живой сад и общался с яблоней дяди. Катин Лёшка носил другую фамилию, не знал своего настоящего отца, но, глядя на него, казалось, что Лёхач не погиб, он продолжается не только в дурманящем аромате сада, но и в собственном сыне. И всё-таки жаль, что он никогда мальчишку не увидит, не узнает, что тот так же склоняет голову к плечу и косолапит правой ногой.          
               Забор починили вовремя. Знакомство с Алисой прошло гладко, без сюрпризов. Она понравилась родителям, а дед Витя, оглядев её, поинтересовался:          
               — Ты не из Мизановых будешь?          
               — Нет, я вообще не из Славянска.          
               — Может, ты плохо знаешь свою родословную. Что-то от них в тебе точно есть.          
               Раз дед Витя заподозрил в ней кровь одной из садгигантовских династий, значит, принял. А родителям бы понравилась любая дева с полным комплектом рук и ног, отличающая «Гренни Смит» от «Симиренко».          
               На знакомство приехала Вероника с новым мужем и подросшими пацанами. С каждым годом они всё меньше походили на двойняшек, Платон округлился и перерос Демида почти на голову, мало улыбался, сосредоточенно ковырялся в носу и отвечал, только если к нему обращались. Демид же не замолкал и не сидел на месте, напоминал трёхногого пса Насти Тайфуна, тот просто не умел стоять, а потому носился, периодически спотыкаясь и зарываясь носом в траву.          
               Муж, который в принципе мужем не был, хотя Вероничка называла их отношения гражданским браком, Алексею не понравился. Напоминал пупса с вогнутой прямо по центру резиновой башкой. Его белёсые безресничные глаза разъехались, лоб навис, как «дыня» у белухи. Сестра рьяно убеждала, что только сильный волей человек может победить зависимость, но на «сильного» новый муж сестры точно не походил. Зависимость он не победил, она его пережевала и выплюнула.          
               Пили чай, угощались «Яблочными слезами» в исполнении Насти и обычной шарлоткой. Оля рассказывала о своей работе в клубе. Алексей поглядывал на Филиппа, но тот никак не показывал особенного к ней отношения. Вёл себя как обычно, больше говорил с Настей и ей отдал свою рубашку, когда повеяло вечерней прохладой.          
               Обсудив политику, погоду и цены, очень быстро скатились к любимой теме — «Сад-Гиганту». Недавно в семье Антоновых случился классический конфликт поколений из разряда «раньше было лучше».          
               Дед Витя сел на любимого конька:          
               — Сами виноваты, натыкали деревьев, как шпрот в банку, теперь технику не загонишь. А с сорняками как-то нужно бороться.          
               — Вот и борются, — согласился Михаил.          
               — Травят.          
               — Вить, там же рассчитывают дозы, не просто же поливают без разбора, — вмешалась бабушка Василиса.          
               — Ещё как поливают, пичкают гербицидами, скоро аромата вообще не останется. А клубника? Ты видел клубнику? Без вкуса и запаха, кабачок ароматнее. Лежит, словно пластиковая, и неделями не портится.          
               — Это сорт такой, — защитила любимый сад Полина. С начала июня она работала на уборке земляники и обижалась на едкие слова, словно оскорбили её лично.          
               Алексей не вмешивался в их споры. Дед Витя с возрастом стал нетерпимее и жёстче, всё чаще критиковал нововведения, всё больше вспоминал огромные старые яблони, исчезнувшие с появлением сначала интенсивных, а теперь и суперинтенсивных садов.          
               Он взял Алису за руку и вывел из-за стола. Пока Антоновы горячо спорили, они пересекли дорогу и вошли во двор Большого дома.          
               Алиса растерялась, крепче сжала его пальцы.          
               — Лёш, куда ты меня ведёшь?          
               — Сейчас увидишь.          
               Вечер наползал со стороны реки, потянуло прохладой, запахи обострились. Они прошли мимо обычных деревьев и добрались до Живого сада. Яблони ещё цвели, в сумерках они выглядели заснеженными и пушистыми.          
               — Красиво.          
               — Это наш семейный сад. Живой.          
               Алиса непонимающе нахмурилась.          
               — Живой? В каком смысле?          
               — Некоторым деревьям тут по семьдесят лет, а есть совсем молодые.          
               — Яблони столько не живут.          
               — Как видишь, живут.          
               Алексей сел на траву и, потянув Алису за руку, заставил опуститься рядом.          
               — Закрой глаза, просто дыши ароматом. Сейчас всё поймёшь.          
               Почувствовала ли что-то Алиса, он не понял, им овладело нахлынувшее чужое воспоминание. В этом саду в густой темноте кто-то занимался любовью, а кто-то подглядывал за любвеобильной парочкой. Безлунная ночь скрыла подробности, остались только силуэты, вздохи и эмоции — они прокатились мурашками по спине и приподняли на затылке волосы. Алексей встряхнулся, открыл глаза.          
               — Ты это почувствовала?          
               — Что почувствовала?          
               Он вздохнул, снова закрыл глаза и отвернулся.          
               — Жаль, очень жаль.          
               — Лёш, не говори загадками, нормально объясни. Что я должна была почувствовать? Запахи? Пахнет да, обалденно. Так пышно цветут, наверное, будет много яблок.          
               — Мне бы хватило одного. — Он резко поднялся и подал руку. — Ладно, вернёмся к столу. Темнеет.          
               Алиса тоже поднялась, но с места не сдвинулась.          
               — Может, ещё погуляем тут, хочу побыть с тобой наедине.          
               Алексей не ответил, прижал Алису к стволу яблони дяди и повторил то, что только что увидел в чужом воспоминании. Получилось, грубо, быстро и сердито. Он злился на Алису за то, что она ничего не почувствовала, не смогла уловить такое яркое воспоминание.          
               Больше он не привозил Алису на Производственную улицу, хотя они не расстались. Гуляли по набережной и в «Алькоре», для всех, в том числе для семьи, они были парой. Родители иногда спрашивали о планах на будущее, но не давили.          
               В июле Алексей неожиданно купил квартиру в новостройке в Северном парке. Точнее, коробку и возможность позже стать владельцем двухкомнатного жилья. Этот район города считался престижным и красивым из-за близости к озеру Толока и большому парку. Мечта о вейк-парке снова отдалилась. Филипп больше не предлагал деньги, купил ещё две лодки и увеличил стоимость нескольких домиков, чтобы Лёшкин процент стал выше.          
               Алексей не хотел говорить семье, что через год станет владельцем квартиры, ждал от деда Вити бурчания и не ошибся. Тот воспринял желание переехать в многоэтажку как личное оскорбление. Не представлял, как жить без огорода, без земли вокруг дома, палисадника и сада. Алексей мог.          
               — Я же не на луну уезжаю. В Славянске остаюсь, а земли мне и тут у вас хватает, ещё и «Роща» сплошная природа, местами даже дикая.          
               — Зачем тогда тебе вообще отдельная квартира?          
               — Хочу своё.          
               — Понятно, — пробурчал дед Витя.          
               Извиняться за желание жить отдельно Алексей не собирался. Это его жизнь. Он подозревал, что дедушку больше всего разозлила не квартира. Покупка в очередной раз подтвердила, что Алексей не планирует связывать свою жизнь с «Сад-Гигантом». Даже жильё выбрал в другом районе города. Он хотел иметь свою берлогу, своё личное место для тех же встреч с Алисой. На базу каждый день не наездишься, не тащить же её в проходной зал? Чаще всего секс у них случался в «Волге» по пути в общагу после кафе. Не поедешь же в «Рощу» на ночь глядя только потому, что приспичило?          
               Зато Филипп оценил вложение в недвижимость. Оглядел оштукатуренные стены и вид на Толоку.          
               — Это будет золотая жила лет так через десять. Скорее всего, сделают реконструкцию парка и облагородят озеро, земля ту будет стоить намного дороже. Вовремя ты взял квартиру, правильно вложился.          
               — А ты почему не возьмёшь? Деньги у тебя есть.          
               — Возьму, наверное, но не для жилья. Сдавать буду. У моих родителей большой дом, я единственный сын. Не вижу смысла переезжать.          
               Алексей не стал развивать тему. Станислав Робертович и сейчас вёл несколько бизнесов, держал палатки на рынке, имел акции нескольких предприятий и играл на бирже. Но Светлане Леопольдовне требовался присмотр. Недавно в доме Черных появилась сиделка. Раньше хватало помощницы по хозяйству и садовника. Месяц назад Алексей впервые увидел великолепную и утончённую маму Филиппа без макияжа.          
               Он заехал за Филом на своей машине, Светлана Леопольдовна открыла двери и несколько секунд смотрела на него растерянным взглядом. Явно не узнавала. Алексей тоже растерялся. Не представлял, что кинодива, принцесса и вообще самая красивая женщина после Мерлин Монро может выглядеть как обычный человек. Позже Филипп признался, что его маме диагностировали деменцию и дальше будет хуже. Больше эту тему не обсуждали.          
               В июле Алиса ухала к своим родителям в станицу, и Алексей внезапно осознал, что без неё легче дышится и ярче живётся. Её не было целый месяц, и он не скучал, вспоминал о ней, когда звонила, и отвечал на сообщения через раз. Чаще всего в конце дня сразу на всю стопку.          
               Филипп сказал, что это у него мандраж перед серьёзными отношениями, свободолюбивой натурой он похож на дядю. Лёхач называл себя гражданином мира и считал долгом оставить о себе память не только в Живом саду. Скорее всего, Катин Лёшка не единственный его ребёнок. Наверняка, рассеял семена и оставил прорастать. Это не самое приятное для женщин обстоятельство Алексея почему-то успокаивало.          
               Алиса вернулась загадочная и нежная. Сразу же попросила свозить её в Северный парк. Во время прогулки постоянно поглядывала в сторону строящегося дома. Про квартиру ей Алексей точно не говорил, видимо, донёс кто-то другой, и она решила, что это переход на новый уровень отношений. Сделав вид, что не понимает намёков, Алексей усадил Алису в «Волгу» и повёз на «Форвард». Летняя дискотека под открытым небом была самым популярным местом для танцев и знакомств. В основном туда ходили студенты и старшеклассники. Алексей же там «охотился». Без Алисы он вояжировал по Красной или по набережной, покупал семечки и, делая вид, что гуляет без цели, подмигивал незнакомым девушкам. Обычно в это время Филипп пропадал у своей Артёмовны.          
               Припарковав машину, Алексей вывел Алису на главную улицу. Осмотревшись, нашёл взглядом двух бабушек с эмалированными вёдрами и направился в их сторону. Придирчиво рассмотрев товар, ткнул пальцем в средний стаканчик. Старушка тут же пересыпала черные матовые семечки в свёрнутый из газеты конусовидный пакет, загребла водочной стопкой ещё немного и сыпанула сверху. Своеобразный комплемент от шефа. Семечки пахли горячей сковородкой, ещё не остыли и приятно грели ладонь.          
               Последнее время вот так вёдрами их продавали всё реже. Ещё год назад бабульки с семечками сидели на каждом углу, но самые большие точки располагались на Николаевском рынке и в центре у бывшего фонтана. Причём семечковые коммерсантши всегда сбивались в стаи. Можно было выбрать, у кого зёрна подсолнечника крупнее и вкуснее. Алексей обычно пробовал у каждой. Пока он бродил от ведра к ведру, они нахваливали свой товар, как заправские зазывалы.          
               А сейчас по всей улице от кинотеатра и до речки хорошо, если попадалась парочка одиноких старушек.          
               Алиса обхватила его за локоть, прижалась плотнее.          
               — «Дом-2» не смотрел?          
               — Это что такое? — Он расщёлкнул зубами семечку, кивнул в сторону пакета. — Будешь?          
               — Нет. Я бы съела мороженое.          
               — Правильно. Ты же знаешь, что бабки в них кости греют?          
               — Кости?          
               — Видела, семечки вёдрами продают? Но сначала высыпают ещё тёплые в таз или ванну и лежат там голые, греют старые косточки.          
               Алиса фыркнула.          
               — Лёш, ну у тебя и шуточки.          
               — Какие шутки, чистая истина. — Он выплюнул скорлупку, взял новую семечку. — Что за «Дом-2»?          
               — Я у родителей смотрела…          
               Алексей слушал Алису до того момента, пока не увидел Машку Погибиху под ручку с каким-то типом. Она глядела на своего спутника заворожённо, мимо Лёшки прошла, не поздоровавшись. Такая чужая и непривычно красивая: распустила волосы, надела короткую юбку, которая ей, кстати, абсолютно не шла, очень уж бёдра аппетитные. Нацепила каблуки не для прогулок, ноги свернуть можно. Идёт, афедроном вихляет…          
               Алиса заметила, что он задумался, и дёрнула за руку.          
               — Ты вообще слушал, что я сказала?          
               — Что-то про май и солнце, — он проводил Машу взглядом, — при чём тут май?          
               — Май — это имя такое, Солнце — прозвище. Мне кажется, они будут хорошей парой.          
               Алексей тряхнул головой: что за бред вообще? Какой ещё май? Лучшая пара маю — последний звонок!          
               — Ты куда смотришь?          
               — В темноту. — Алексей выплюнул сразу несколько семечек. — Что-то у меня живот прихватило. Это все бабкины семки. Наверное, подцепил их старческие болячки.          
               — Сильно болит?          
               — Вообще жесть. Давай отвезу тебя в общагу и поеду домой, выпью… что там пьют при боле в животе? Уголь? Анальгин? Водку?          
               Алиса не спорила и больше не просила мороженое. Алексей отвёз её к дверям общежития, но домой не поехал, а вернулся в центр. Припарковав «Волгу», почти бегом направился на Красную улицу. Машу нашёл быстро. Несколько кварталов шёл сзади, разглядывая парочку, и кривился, будто у него на самом деле болел живот.          
               Когда спутник Маши спустил ладонь ниже талии, Алексей не выдержал. Обогнал их и преградил дорогу:          
               — Нужно с тобой поговорить. — Не дожидаясь ответа, взял за руку и повёл в сторону тенистого парка.          
               — Лёш? Ты что? Погоди. Я не могу!          
               Он остановился, но руку не выпустил.          
               — Это срочно.          
               — Можно подумать, пожар или кто-то умер.          
               — Есть такая вероятность. — Он бросил злой взгляд в сторону растерянного парня.          
               Маша что-то быстро сказала ему и пошла за Алексеем в темноту. Как только они отдалились от шумной улицы, она остановилась и сложила руки на груди.          
               — Говори. Только быстро. Придётся ещё объяснять Игорю, какого чёрта тебе от меня нужно.          
               — Кто вообще этот Игорь?          
               — Мой парень.          
               — Что? Это? Большой вопрос, парень ли это существо. И вообще, он тебе не пара.          
               — У меня тебе встречный вопрос: кто ты такой, чтобы решать, с кем мне ходить?          
               — Может, будущий муж, — выпалил Алексей.          
               — А может, я не хочу за тебя замуж? — неожиданно парировала Маша.          
               — Хочешь, конечно. — Алексей ни на грамм не поверил в её нехотение. Улыбнулся самоуверенно и нахально.          
               — Хватит! Больше я этого не потерплю. Зимой целуешь, называешь «своей радостью», а в июне привозишь к родителям Алису? Да, я в курсе. Забыл, наши мамы вместе в питомнике работают. Полина Андреевна так восхищалась Алисой! Такая умница, такая куколка, такая хорошая пара для Алёшеньки. — Она выдернула руку. — Больше не подходи ко мне. Я устала из-за тебя реветь и унижаться. Хватит!          
               Алексей от удивления растерялся, едва не упустил Машу. Скинув оцепенение, догнал и развернул к себе лицом.          
               — Хрен с два, я уйду. Завтра же пойдём подавать заявление. Возьми паспорт, моя радость, скоро ты станешь Антоновой.          
               Заявление подали утром, вечером Алексей выдержал неприятный разговор с Алисой и с семьёй. Папа отчитывал его, как безответственного сопливого мальчишку, мама повздыхала, но промолчала. Машка ей явно нравилась больше, чем Алиса. Только Настёна искренне обрадовалась и кинулась обнимать.          
               — Я так за вас рада! Тебе так повезло. Маша замечательная и любит тебя.          
               — Меня?          
               — Ну да. Оля вон в Немова сейчас влюблена. Но она же не знает его. Любит его победы, образ, а не его самого. А Маша тебя любит.          
               Алексей был в шоке от собственного безрассудного поступка и до сих пор не привык к мысли, что женится. Правда женится? Реально женится? Причём сам добровольно лезет головой в петлю и, кажется, рад.          
               Так как свадьбу запланировали на четвёртое сентября, осталось меньше месяца на подготовку. Сразу же разослали письма дальним родственникам и принялись готовить к празднику стеклянный зал в «Ивовой роще». Маша собрала компанию экспертов в подвенечных платьях и устроила турне по магазинам.          
               В августе Настя и Оля придумали себе новое увлечение — каждый день смотрели Олимпиаду и, конечно же, болели за Немова. Алексей не видел ни одной трансляции, но благодаря их неумолкающему щебету знал, какая страна лидирует в медальном зачёте и как сильно обижают в Афинах русских спортсменов.          
               Многолюдную пышную свадьбу жаждали родители с обеих сторон. Маша цвела, Алексей до сих пор находился в состоянии офигения от собственной безрассудности. Маша Погиба? Та самая крутобёдрая одноклассница, таскающая ему маринованные грибы чуть ли не с первого класса. Он ведь с ней даже не спал никогда. Целовались, обнимались и только. А вдруг она фригидное бревно или стеснительная монашка? Вот это будет трагедия века!          
               Но вскоре мысли о женитьбе вылетели у Алексея из головы. В конце августа в результате терактов разбились два самолёта в Тульской и Ростовской областях. Через несколько дней случился взрыв в метро. А первое сентября стало днём траура. Боевики захватили школу в Беслане. При этом родственники всё так же готовились к свадьбе, обсуждали цвет салфеток и трёхъярусный торт. Алексей избегал предпраздничных бесед, сторонился встреч, а стоило кому-то заикнуться о костюме жениха, грубо обрывал разговор. Он понимал, что его поведение выглядит странно, для Маши — оскорбительно. Он каждый день отслеживал информацию о заложниках, перезванивался со старыми знакомыми со времён службы, обсуждал с Филом возможную поездку.          
               Возмущённые родственники с обеих сторон собрались в доме Молодых и вызвали Алексея на ковёр. Маша сидела на диване поникшая и сердитая. Ещё бы! Он ей столько лет морочил голову, а теперь позорит перед всем городом.          
               Стыдить начали родители невесты:          
               — Три дня осталось! Уже оплачены тамада и фотограф, куплено платье!          
               Алексей молчал, глядел только на Машу.          
               Продолжила бабушка Василиса, она знала причину, по которой он вычеркнул свадьбу из своих планов, но была с ней не согласна.          
               — Войны не прекращаются, каждый день кто-то умирает. Но мы продолжаем жить.          
               — Лёхач бы кнутом погнал тебя под венец, — добавил дед Витя.          
               — Неправда. Он вообще не хотел жениться. Никогда.          
               Маша наконец подняла голову, Алексей поймал её печальный взгляд и молча вышел из дома. Пересёк улицу и углубился в сад. Обогнул яблони родных и вышел к дереву дяди. Вины он не чувствовал, но злость полыхала ярким красным пламенем. Впервые семья не поддержала, самые близкие люди его не поняли.          
               Услышав шелест шагов, он не повернулся, но по запаху духов сразу определил, что это Маша. Она встала рядом, тоже посмотрела на яблоню, но не сказала ни слова.          
               Алексей резко повернулся, с вызовом произнёс:          
               — Ну, давай, ругай. Я подлец и тварь. Чего молчишь? Думаешь, как послать изысканнее?          
               Она наконец-то шелохнулась, подошла и крепко обняла. Уткнувшись носом, пробурчала куда-то в футболку на его груди:          
               — Думаю, как сообщить тем, кто едет издалека, что свадьбы не будет. Не у всех есть телефоны. Письма дойти не успеют.          
               Алексей слабо улыбнулся. Среди листьев на дереве Лёхача показалась гладкая рубиновая спинка яблока. Он тоже обнял Машу, поцеловал в макушку, потом в губы долго и нежно. Раньше он так её не целовал.          
               Через неделю яблоко созрело. Алексей навещал его каждый день. Разговаривал с деревом и просто молчал, перебирая мысли, словно деревянные бусины на чётках. Иногда компанию ему составлял Филипп, но вместе они тоже в основном молчали. Алексей никому не признался, что его постоянно преследовало странное чувство, будто дядя рядом, пару раз он слышал его голос и звук гармони. Сильнее всего это мистическое, пробирающее до костей ощущение было в тот день, когда он сорвал яблоко. Сажали «Ред Делишес», но поспел почему-то «Апорт» с признаками «Винерло».          
               Алексей сел на траву, прижал яблоко к груди и признался вслух:          
               — Как же мне тебя не хватает. — Погладил жёсткую гладкую кожицу и снова заговорил: — И на гармони никто не играет. Наверное, мыши уже съели меха. Настёна одно время хотела научиться, забыла, видимо.          
               Ветер коснулся макушек деревьев, в глубине кроны закаркал грач.          
               — Если я его съем, чего мне ждать? Я уже привык каждый год проверять, не разродилось ли твоё дерево?          
               Алексей вздохнул и прижал яблоко к губам. Когда откусил, брызнул сладкий сок, потёк по подбородку, в ушах зашумело, перед глазами замелькали хаотичные картинки. Постепенно из фрагментов выделился один самый яркий, он вытеснил другие, разбух и окутал Алексея туманом.          
               Лёхач сидел у костра и жарил на длинной палке что-то похожее на змею без шкуры, рядом сидели сослуживцы, один играл на гитаре и пел песню «Петлюры», ужасно фальшивил и перевирал слова. Неспешно разговаривали и пили разбавленный спирт. Вплотную к светящемуся пятачку подступала темнота. Бесконечная и бескрайняя, как степь. Лесом не пахло.          
               Гитарист, зажал струны ладонью и обратился к Лёхачу.          
               — Ждёт тебя баба?          
               — Семья ждёт.          
               — А твоя?          
               Змеиный крендель зашкворчал, запахло жжёным мясом. Лёхач отодвинул палку от костра, принялся разглядывать подкопчённую змею. Ответил словно между делом:          
               — Не завёл.          
               — А чё так? Не любил, что ли?          
               — Чирик, ты че пристал? — Лёхач откусил от хвоста и прожевал. — Ну и гадость. Дай запить святой водой.          
               Ему налили, он плеснул поверх спирта воды, взболтал и выпил. Крякнув, занюхал жареной змеёй.          
               — Полинка одно время нравилась. Но Миха мой брат. Быстро перенравилась.          
               — И вы типа с ней дружили?          
               — Почему «типа»? Дружили. На самом деле дружили.          
               — Не гони. С бабами дружить нельзя.          
               — Заткнись, Чирик. Можно дружить. С другом не обязательно спать. Можно вместе смеяться, общаться, петь и танцевать без всяких половых поползновений. А спать буду с Катюшей. Вот вернусь и женюсь на ней. Заделаем мелких Лёхов, Лёшков, Лёшек… тьфу, как там правильно? Пусть папкой меня называют. Семья — это, знаешь, как важно.          
               Гитару перехватил другой солдат, побренчал, подбирая мелодию, и начал петь «Где Беломора достать?». Лёхач подпевал, время от времени кусал обугленную змею и тут же запивал спиртом.          
               Воспоминание рассеялось, но Алексей не сразу смог шевельнуться. Смотрел на потемневший огрызок в немом отупении. Пальцы слиплись от сока, во рту ощущался кисловатый, терпкий привкус. Он увидел дядю, точнее, увидел далёкую ночь в Капустином яру его глазами и, самое главное, ощутил его эмоции. Как ни странно преобладала теплота и нежность. Оказывается, он любил. Ещё как любил, жену своего брата. Его маму. Пусть дядя сказал немного, Алексей почувствовал гораздо больше. Лёхача постоянно где-то носило, но сердцем он всегда был с семьёй, с Полиной.          
               Алексей ни с кем не поделился увиденным, выдумал, будто увидел то самое знаменательное спасение дамы на Красной площади, ставшее семейным преданием. Добавил от себя деталей, сдобрил юмором, и все поверили.          
               Через две недели он привёл Машу во двор недостроенной многоэтажки в Северном парке.          
               — Если ты не передумала стать Антоновой, завтра распишемся. В кабинете. Без свадьбы.          
               — Завтра?          
               — Завтра.          
               Маша усмехнулась.          
               — Мои родители тебя возненавидят.          
               — Ничего. Я им потом, знаешь, как понравлюсь. Буду самым любимым зятем.
Разве мало тебе других?          
               Погуляешь, небось, и бросишь.          
               Раскудрявишь её, жених.          
               И прощения не попросишь.          
               Алексей Чумаков «Жених»          
               2004 год          
               Алексею совершенно точно не нравилось то, что он наблюдал.          
               С самого утра они с Филом заливали бетон под столбы для нового забора. Старый деревянный штакетник покосился ещё два года назад, а зимой два пролёта рухнули. Весна, как обычно, выдалась для «Сад-Гиганта» хлопотной, родители работали допоздна, не смогли выкроить время на починку забора. В апреле неожиданно упала температура, помёрзли цветущие персики, груши и даже часть яблонь. Наученные горьким опытом работники сада снова спасали, восстанавливали и делали всё, чтобы свести потери к минимуму. К счастью, благодаря хорошей репутации агрофирмы, удалось выбить финансовую помощь, к тому же саженцами снабжал собственный питомник. И всё же угнетала мысль, что перед капризами природы даже с новейшей техникой и суперинтенсивными садами они бессильны.          
               Часть деревьев на участках обоих домов тоже помёрзла, яблони стряхнули пожухлые цветки, выжили, откупились от морозца малой кровью, а некоторые деревья почернели от самых корней до мелких веточек. Живой сад заморозков не заметил. С конца марта покрылся белой пеной, укутался яблоневым ароматом и до сих пор цвёл.          
               Дед Витя вырубил засохшие деревья, новые пока не посадил, планировал заняться этим позже, когда закончится борьба за урожай на отделениях. Для домашнего сада собирался купить в питомнике саженцы вишен и обновить антоновку. Без её плодов не готовился ни один семейный пирог. Забор точно не входил в список первоочередных дел, поэтому Алексей решил заняться им сам. Тем более всё для починки можно было раздобыть на территории «Ивовой рощи».          
               Филипп вызвался помочь. Вместе они привезли новые доски и инструменты, замесили раствор. Очень быстро прохладное июньское утро превратилось в жаркий полдень. Настя возилась в палисаднике неподалёку, убирала стебли отцветших пионов и рыхлила землю вокруг розовых кустов. Напевала песню и советовалась с кошкой, какие цветы стоит посадить в следующем году. Аневризме — внучке Селёдки и дочке Рэмбо, судя по всему, больше всего нравился декоративный лук, его она регулярно объедала, а потом оставляла на террасе зелёные шерстяные лепёшки.          
               Время от времени Алексей перебрасывался с Настей короткими фразами. Ему нравилось изображать строгого старшего брата и подтрунивать над Мелкой:          
               — Как десятый класс окончила, троечница?          
               — Сам ты двоечник. А у меня только одна тройка, по математике.          
               Спустя время снова:          
               — Иди чепчик надень, мелочь пузатая. Башку напечёт.          
               — От пузатого слышу.          
               На завтрак она приносила им бутерброды, а несколько минут назад угостила домашним лимонадом. Алексей выпил свою порцию залпом, отдал стакан и снова взялся за лопату. Филипп растянул отдых чуть подольше. Выпрямился, вытер нижним краем футболки вспотевший лоб и только потом взял стакан.          
               — Спасибо, Настюш. Какой холодный, аж зубы сводит.          
               — Осторожно пей.          
               Когда Филипп выпил лимонад и снова взялся за лопату, Настя забрала пустую посуду, но сразу не ушла. Алексей оглянулся и случайно увидел, как она целует стакан Фила, с того края, с которого он пил. И это ему совершенно не понравилось. Его Настёнка, его крохотная сестрёнка, точно не пара для Фила. Они же вместе её катали на коляске, меняли пелёнки и выдирали ниткой её первый зуб. До сих пор в коридоре лежит в спичечном коробке. Молочные зубы, конечно, давно сменились на постоянные, но она всё равно мелочь. Ещё школу не окончила, на вид подросток, сиськи минус первого размера. Пусть Филя со своей старушкой кувыркается, а в сторону мелкой не смотрит!          
               Больше Настя не подходила, Алексей постепенно остыл, бурление опустилось ниже, превратилось в задавленное раздражение. Разговор с другом он отложил до подходящего момента, подальше от дома и в первую очередь от Настёны.          
               Филипп оглядел врытые столбы.          
               — Может, остальное оставим на завтра?          
               — Вообще не вариант. — Алексей стянул футболку, вытер ею лицо и шею. — Завтра в Анапу, послезавтра уже нужно покрасить, а в пятницу я привезу Алису на знакомство.          
               — Не рано?          
               — А чё тянуть? Успеть бы, пока яблони не отцвели.          
               — Хочешь показать ей Живой сад? — удивился Филипп.          
               Алексей замялся. На него давили со всех сторон, намекали, что пора жениться и завести детей. Двадцать семь лет, а он кочует по комнатам: спит то в зале, то в бывшей спальне дяди Лёхача, то в домике на базе. Требовали потомства, как-никак старший Антонов. Жениться он пока точно не планировал, но знал способ убедить родственников, что он на пути к брачному существованию. Алиса идеально подходила на роль супруги: юна, но не слишком, третьекурсница в СГПИ, отличница, активистка, приехала из станицы Староминской и не знает о его репутации бабника. Они встречались уже полгода, Алиса намекала, что пора двигаться вперёд, иначе не видать ему регулярного секса. Знакомством он убивал одним выстрелом сразу двух зайцев. Семья увидит предполагаемую невесту и отстанет от него, Алиса поверит в серьёзность его намерений и перестанет пилить.          
               А там видно будет, чем чёрт не шутит. Может, и женится, лет так через пять. А сад… возможно, покажет. От её реакции в принципе будет зависеть, есть ли у них будущее или нет.          
               Алексей шумно выдохнул, оглядел развороченный забор.          
               — Нужно закончить. А то мы натворили хуже, чем было.          
               — Ладно. — Филипп взялся за лопату. — Тогда едем завтра на твоей «Волге», а я буду дрыхнуть на заднем сиденье.          
               На следующий день Алексей действительно сел за руль, но Филипп расположился рядом и спать не собирался. Открыл блокнот, первую половину дороги постоянно с кем-то созванивался и без конца набирал номер бухгалтера Валерии Юзефовны. Алексей слушал, иногда вмешивался, всё же часть вопросов касалась их общего бизнеса и в Анапу они ехали сразу по двум важным делам. О первом Филипп ещё не знал, Алексей готовил для него сюрприз, а второе было напрямую связано с открытием торговых точек. Уже второй год в Витязево и в самой Анапе они арендовали лавки, работающие только в летний сезон. Дело оказалось прибыльным, курортники сметали с прилавков свежие овощи и фрукты. В этом году они взяли ещё одно место, ближе к пляжу и решили сделать упор на ягоды и бахчевые.          
               Захлопнув блокнот, Филипп задумчиво постучал пальцами по обложке, снова открыл, сделал пометку.          
               — Нужно не только на юг расширяться.          
               Алексей хмыкнул:          
               — Ты всё про Москву?          
               — И Питер. Там вот это всё натуральное фермерское, ароматное с руками оторвут. Причём раза в три дороже, чем в той же Анапе.          
               — Но там и проблем больше. Аренда, доставка, своих людей нужно искать. Надёжных.          
               — Решим, — ни капли не сомневаясь, ответил Филипп. — Слушай, ты свой пруд думаешь использовать? Простаивает без дела. Давай хоть беседки построим и пару домиков. Будешь не только за лодки деньги получать.          
               Лёшкин пруд не совсем простаивал, использовался для водных прогулок к лотосам и рыбной ловли, но грандиозный проект Алексея заключался не в этом. Филипп платил ему процент за использование катамаранов и лодок. Фактически «Ивовая роща» располагалась на двух участках, и гости базы бродили по всей территории, отдыхали у Лёшкиного пруда, который так и называли, не подозревая, что это не название, а обозначение принадлежности.          
               — Не, у меня другой план, просто пока никак на него деньги не выделю. То Веронике помогал обживаться в Новороссийске, то Арине спонсировал поездку в Питер. Ей же нужно где-то жить и что-то есть, пока она становится великим художником. Ну и по дому то да сё. Тот же забор.          
               Начав зарабатывать, Алексей постепенно ремонтировал дом родителей, покупал технику, обустраивал сад, не так давно на заднем дворе соорудил баню и переложил дорожки песчаником. Старая плитка давно потрескалась и поросла травой, в дождь невозможно было пройти, не испачкавшись по щиколотки. Если дед Витя не противился, то Алексей насаждал цивилизацию и в Большом доме. Накопить на мечту пока не получалось. Вроде магазины приносили хороший доход, но часть денег постоянно была в обороте, к тому же они расширялись, открывали новые точки. Благодаря «Ивовой роще» у Филиппа был ещё один источник дохода. Домики пользовались популярностью, их бронировали заранее, в стеклянном зале отмечали свадьбы, на выходных приезжали отдохнуть у бассейна или покататься на лодках среди лотосов.          
               — Ладно. Колись, что ты задумал? — вывел его из раздумий Филипп.          
               — Вейк-парк, — впервые признался Алексей.          
               — Что это?          
               — Увидишь. Немного подкоплю деньжат и займусь им. И твоим отдыхающим будет развлечение, а мне прибыль от них.          
               — Я могу одолжить тебе, сколько нужно. Если не хватит, возьму у отца. Тебе он даст.– Зазвонил телефон Филиппа, он бросил взгляд на экран, но не ответил, не хотел прерывать разговор. — Давай куплю твои акции «Газпрома»?          
               — Нет. Не надо. Акции пусть лежат. Твой отец, кстати, посоветовал их пока не трогать. И давать в долг не надо. — Увидев, что Филипп нахмурился, быстро добавил: — Не психуй. У тебя бы я взял. Ты ж моя любимая жена. Не беру по другой причине.          
               — У цыгана, что ли, взял? — недоверчиво спросил Филипп.          
               Алексей удивился:          
               — Ты чё? С ним счета по нулям.          
               В бизнес к Жану Алексея привёл дядя Лёхач. Цыган умел делать деньги из воздуха, разбирался в людях и держал в цепких мозолистых пальцах половину теневого бизнеса края. Сапожная мастерская на рынке была не столько увлечением, сколько центром его паутины. Алексей не знал, какие конкретно дела проворачивал дядя с Матаниным мужем, подозревал, что сбыт яблочной бормотухи и скупка цветного металла были только частью их махинаций.          
               Они с Филом пришли к нему желторотые, шумоголовые и жаждущие приключений. Получили всё, что просили, вляпались в бандитскую романтику по самую макушку. Их отправляли выколачивать долги, запугивать и просто охранять важных людей на «стрелках».          
               Когда понадобились деньги, чтобы замять конфликт с сержантами, Жан их буквально спас от тюрьмы, но не из жалости и не от широкой души. После службы пришлось отдавать долги. И снова они участвовали в разборках. Но теперь с ними не особо церемонились, вызывали среди ночи на важные встречи не в пиджаках посчитать зубы и накрутить уши. Сам Жан брал их как охрану, когда ездил в другие города «порешать головняки» и «замять кипеш». Благо мордобитная наука, а теперь ещё и опыт, полученный в горячих точках, позволяли выходить сухими из воды. Репутация бойцов Афганца играла им на руку, его уважали, а их боялись. Пожалуй, Лёшка и сам иногда побаивался Филиппа. В драке тот точно не напоминал француза, скорее, сицилийца. Взрывного, внезапного и кровожадного. Пугающим был и сам контраст между вежливым и спокойным Филиппом и тем существом, в которое он превращался во время драки.          
               Когда случилась история с сыном Святоши, именно Филипп выбил из Апостола признание. Лёшка не дал другу совершить непоправимое, оттащил, а Афганец успокоил парой ударов в челюсть. Каково же было их удивление, когда с насильником расправился сам Афганец и объяснил всё просто: смертную казнь отменили, а эта собака не заслуживает жизни. Лёшка подозревал, что была ещё одна причина: если бы это не сделал Афганец, Филипп закончил бы начатое. А так он взял на себя и срок и грех. Сел Афганец, а чувство вины поделили они с Филом пополам.          
               Оказавшись в должниках у цыгана, они оседлали пороховую бочку. Скучно им точно не было, и всё же Лёшке не нравилась это «работа», слишком тесно связанная с криминалом, он ждал, когда вернёт долг и освободится от цыганского оброка. Они ходили по лезвию, каждый день рисковали и переживали, что тёмные дела бросят тень на их семьи. Выплатив долг, избавились от специфических словечек типа «отскочим-побормочим» и начали новую жизнь.          
               После этого Жан ни разу не привлекал их к своим бандитским делам. «Дела» теперь у него были только с Тихоном, и этот бизнес приносил недурной доход им обоим. Лёшка пару раз наведывался к Жану за новыми набойками для ботинок, и тот дважды мастерски отыгрывал роль простака — Матаниного мужа, умеющего разве что обувь чинить и предсказать, кому суждено прожить в паре до старости, а кому — нет.          
               Зазвонил телефон, в этот раз Алексея. Он бросил взгляд на экран и приложил трубку к уху:          
               — Да, Настён.          
               — Лёш, привет. Вы же в Анапу? Привези мне ракушек.          
               — Ракушек?          
               — Для аквариума. Я у Вики рыбок забрала, они у неё кверху пузом начали всплывать. Она хотела их выбросить. Я забрала.          
               — Это что-то новенькое. Рыбок ты ещё домой не таскала.          
               — Лёш, пожалуйста.          
               — Хорошо, нагребу тебе мешок.          
               — Спасибо! Филиппу привет.          
               Алексей убрал телефон в карман и перевёл суровый взгляд на Филиппа. Вот и пришло время для серьёзного разговора.          
               — Кстати, насчёт Настюхи. Не вздумай с ней мутить. Держи свои грязные мыслишки при себе.          
               Филипп явно опешил.          
               — Лёх, ты в своём уме?          
               — А ты?          
               — Я-то в своём, — сощурился Филипп. — Настя совсем ребёнок. Почему ты вообще об этом заговорил?          
               — На всякий случай решил прояснить ситуацию. Считай, братский охранный инстинкт.          
               Филипп выждал минуту и спросил:          
               — А этот инстинкт у тебя на всех сестёр распространяется?          
               — Так, — начал рассуждать Алексей. — Вероничка в Новороссе, Арина в Питере, значит, Оля?          
               — Оля.          
               Алексей не ожидал услышать такое признание. Покрутил мысль в голове, опробовал на вкус. Злости не было. Возможные отношения Фила и Оли его не злили и казались вполне уместными.          
               — Оля встречается с каким-то чмырём в лосинах — танцор из ДК. Ладно. Если вдруг что, насчёт Оли я даю добро. Только сначала со своей старушенцией разберись и сдай все анализы, а то у неё небось полный набор от артрита до склероза. — Алексей усмехнулся, но, когда бросил взгляд на знак при въезде в Анапу, с него тут же слетела насмешливость. — У меня для тебя сюрприз. Кое с кем хочу тебя познакомить.          
               — Только не говори, что у тебя тут ребёнок.          
               — У меня — нет.          
               Два года назад Алексей узнал от мамы, что у его погибшего в Чечне дяди есть сын. Катю он помнил смутно, и то только потому, что когда-то забирал Настюху из садика, именно она была воспитательницей сестры. Лёхач зажигал с ней недолго, оставил перед поездкой в Москву, а потом пропала и сама Катя. Как оказалось, уехала в Анапу, беременная. Вышла замуж в феврале и мужу сказала, что ребёнок от него, просто родился немного раньше.          
               Катя не хотела, чтобы вмешивались в её новую жизнь. Договорилась с Полиной, что позволит иногда видеться с пацанёнком, только если его рождение останется тайной. Ну и сын, естественно, ничего не должен знать. Три года назад Катя родила девочку, похожую на мужа. Разница между детьми сильно бросалась в глаза, и, к сожалению, это замечали окружающие.          
               Алексей хранил тайну уже два года, иногда навещал Катю в Анапе, привозил своему тёзке и маленькой Нине подарки, но встречались всегда на нейтральной территории, вот и в этот раз договорились увидеться в «Луна-парке». Катя смирилась, что он не оставит её в покое и иногда будет появляться, поэтому Алексей решил, что пора и Филиппу познакомиться с сыном дяди Лёхача. Когда-то тот был их кумиром, и до сих пор в сложные моменты Алексей мысленно обращался к нему, просил совета или просто делился важными событиями.          
               И, конечно же, ждал его яблоко. Все Антоновы знали, что яблоко Лёхача достанется Алексею. Яблоня бурно цвела каждую весну, словно соревновалась с другими деревьями, но не плодоносила ещё ни разу.          
               Кате не нравилось, что Алексей приезжает в Анапу, и она этого не скрывала. Он старался лишний раз её не нервировать: появлялся пару раз в год, ненадолго, и всегда предупреждал о визите заранее. В этот раз он умолчал, что приедет не один.          
               Увидев Филиппа, Катя растерялась, отступила назад, едва не убежала. Если бы сын не катался на карусели, схватила бы за руку Нину и исчезла в толпе.          
               Дождавшись, когда они приблизятся, сердито нахмурилась:          
               — Лёш, ты же обещал.          
               — Мы в Анапе по делам. Не мог я не навестить брата. — Он присел на колено и поздоровался с Ниной: — Привет.          
               — Троюродного, — напомнила Катя, — седьмая вода на киселе.          
               — Да хоть так. — Он поднялся, потрепал Нину по макушке и снова перевёл взгляд на Катю. — Всё равно родная кровь.          
               — Молчи. — Она скосила взгляд на дочку. — Не при Нине.          
               Филипп, развернувшись к карусели, искал взглядом сына Лёхача. Узнал его сразу, хотя видел впервые, и только потом поздоровался с Катей.          
               — Какая вы стали красотка. Материнство вам очень к лицу.          
               Катя изумлённо вскинула брови и зарделась.          
               — Э… спасибо. Можно на ты кстати. Надо же, как ты вырос! И на Француза теперь ещё больше похож.          
               Услышав слова Филиппа, Алексей едва не засмеялся в голос. Тоже мне, ценитель возрастных красоток! Но комплиментом он обезвредил воинственно настроенную Катю и снова включил джентльменство на полную мощность.          
               Когда гуляли в парке, Филипп угостил всех мороженым, оплатил карусели Нине, купил ей связку воздушных шаров. Алексей улыбался, шутил, но мельком рассматривал троюродного брата и видел в нём дядю. Чем старше становился мальчишка, тем сильнее в нём проступали Антоновские черты. Хорошо ещё, что у Кати муж тоже светловолосый и голубоглазый, а остальное можно объяснить причудами генов.          
               Каждый раз после встречи с Катей Алексея накрывало тягучей печалью. Своими чувствами он ни с кем не делился, навещал Живой сад и общался с яблоней дяди. Катин Лёшка носил другую фамилию, не знал своего настоящего отца, но, глядя на него, казалось, что Лёхач не погиб, он продолжается не только в дурманящем аромате сада, но и в собственном сыне. И всё-таки жаль, что он никогда мальчишку не увидит, не узнает, что тот так же склоняет голову к плечу и косолапит правой ногой.          
               Забор починили вовремя. Знакомство с Алисой прошло гладко, без сюрпризов. Она понравилась родителям, а дед Витя, оглядев её, поинтересовался:          
               — Ты не из Мизановых будешь?          
               — Нет, я вообще не из Славянска.          
               — Может, ты плохо знаешь свою родословную. Что-то от них в тебе точно есть.          
               Раз дед Витя заподозрил в ней кровь одной из садгигантовских династий, значит, принял. А родителям бы понравилась любая дева с полным комплектом рук и ног, отличающая «Гренни Смит» от «Симиренко».          
               На знакомство приехала Вероника с новым мужем и подросшими пацанами. С каждым годом они всё меньше походили на двойняшек, Платон округлился и перерос Демида почти на голову, мало улыбался, сосредоточенно ковырялся в носу и отвечал, только если к нему обращались. Демид же не замолкал и не сидел на месте, напоминал трёхногого пса Насти Тайфуна, тот просто не умел стоять, а потому носился, периодически спотыкаясь и зарываясь носом в траву.          
               Муж, который в принципе мужем не был, хотя Вероничка называла их отношения гражданским браком, Алексею не понравился. Напоминал пупса с вогнутой прямо по центру резиновой башкой. Его белёсые безресничные глаза разъехались, лоб навис, как «дыня» у белухи. Сестра рьяно убеждала, что только сильный волей человек может победить зависимость, но на «сильного» новый муж сестры точно не походил. Зависимость он не победил, она его пережевала и выплюнула.          
               Пили чай, угощались «Яблочными слезами» в исполнении Насти и обычной шарлоткой. Оля рассказывала о своей работе в клубе. Алексей поглядывал на Филиппа, но тот никак не показывал особенного к ней отношения. Вёл себя как обычно, больше говорил с Настей и ей отдал свою рубашку, когда повеяло вечерней прохладой.          
               Обсудив политику, погоду и цены, очень быстро скатились к любимой теме — «Сад-Гиганту». Недавно в семье Антоновых случился классический конфликт поколений из разряда «раньше было лучше».          
               Дед Витя сел на любимого конька:          
               — Сами виноваты, натыкали деревьев, как шпрот в банку, теперь технику не загонишь. А с сорняками как-то нужно бороться.          
               — Вот и борются, — согласился Михаил.          
               — Травят.          
               — Вить, там же рассчитывают дозы, не просто же поливают без разбора, — вмешалась бабушка Василиса.          
               — Ещё как поливают, пичкают гербицидами, скоро аромата вообще не останется. А клубника? Ты видел клубнику? Без вкуса и запаха, кабачок ароматнее. Лежит, словно пластиковая, и неделями не портится.          
               — Это сорт такой, — защитила любимый сад Полина. С начала июня она работала на уборке земляники и обижалась на едкие слова, словно оскорбили её лично.          
               Алексей не вмешивался в их споры. Дед Витя с возрастом стал нетерпимее и жёстче, всё чаще критиковал нововведения, всё больше вспоминал огромные старые яблони, исчезнувшие с появлением сначала интенсивных, а теперь и суперинтенсивных садов.          
               Он взял Алису за руку и вывел из-за стола. Пока Антоновы горячо спорили, они пересекли дорогу и вошли во двор Большого дома.          
               Алиса растерялась, крепче сжала его пальцы.          
               — Лёш, куда ты меня ведёшь?          
               — Сейчас увидишь.          
               Вечер наползал со стороны реки, потянуло прохладой, запахи обострились. Они прошли мимо обычных деревьев и добрались до Живого сада. Яблони ещё цвели, в сумерках они выглядели заснеженными и пушистыми.          
               — Красиво.          
               — Это наш семейный сад. Живой.          
               Алиса непонимающе нахмурилась.          
               — Живой? В каком смысле?          
               — Некоторым деревьям тут по семьдесят лет, а есть совсем молодые.          
               — Яблони столько не живут.          
               — Как видишь, живут.          
               Алексей сел на траву и, потянув Алису за руку, заставил опуститься рядом.          
               — Закрой глаза, просто дыши ароматом. Сейчас всё поймёшь.          
               Почувствовала ли что-то Алиса, он не понял, им овладело нахлынувшее чужое воспоминание. В этом саду в густой темноте кто-то занимался любовью, а кто-то подглядывал за любвеобильной парочкой. Безлунная ночь скрыла подробности, остались только силуэты, вздохи и эмоции — они прокатились мурашками по спине и приподняли на затылке волосы. Алексей встряхнулся, открыл глаза.          
               — Ты это почувствовала?          
               — Что почувствовала?          
               Он вздохнул, снова закрыл глаза и отвернулся.          
               — Жаль, очень жаль.          
               — Лёш, не говори загадками, нормально объясни. Что я должна была почувствовать? Запахи? Пахнет да, обалденно. Так пышно цветут, наверное, будет много яблок.          
               — Мне бы хватило одного. — Он резко поднялся и подал руку. — Ладно, вернёмся к столу. Темнеет.          
               Алиса тоже поднялась, но с места не сдвинулась.          
               — Может, ещё погуляем тут, хочу побыть с тобой наедине.          
               Алексей не ответил, прижал Алису к стволу яблони дяди и повторил то, что только что увидел в чужом воспоминании. Получилось, грубо, быстро и сердито. Он злился на Алису за то, что она ничего не почувствовала, не смогла уловить такое яркое воспоминание.          
               Больше он не привозил Алису на Производственную улицу, хотя они не расстались. Гуляли по набережной и в «Алькоре», для всех, в том числе для семьи, они были парой. Родители иногда спрашивали о планах на будущее, но не давили.          
               В июле Алексей неожиданно купил квартиру в новостройке в Северном парке. Точнее, коробку и возможность позже стать владельцем двухкомнатного жилья. Этот район города считался престижным и красивым из-за близости к озеру Толока и большому парку. Мечта о вейк-парке снова отдалилась. Филипп больше не предлагал деньги, купил ещё две лодки и увеличил стоимость нескольких домиков, чтобы Лёшкин процент стал выше.          
               Алексей не хотел говорить семье, что через год станет владельцем квартиры, ждал от деда Вити бурчания и не ошибся. Тот воспринял желание переехать в многоэтажку как личное оскорбление. Не представлял, как жить без огорода, без земли вокруг дома, палисадника и сада. Алексей мог.          
               — Я же не на луну уезжаю. В Славянске остаюсь, а земли мне и тут у вас хватает, ещё и «Роща» сплошная природа, местами даже дикая.          
               — Зачем тогда тебе вообще отдельная квартира?          
               — Хочу своё.          
               — Понятно, — пробурчал дед Витя.          
               Извиняться за желание жить отдельно Алексей не собирался. Это его жизнь. Он подозревал, что дедушку больше всего разозлила не квартира. Покупка в очередной раз подтвердила, что Алексей не планирует связывать свою жизнь с «Сад-Гигантом». Даже жильё выбрал в другом районе города. Он хотел иметь свою берлогу, своё личное место для тех же встреч с Алисой. На базу каждый день не наездишься, не тащить же её в проходной зал? Чаще всего секс у них случался в «Волге» по пути в общагу после кафе. Не поедешь же в «Рощу» на ночь глядя только потому, что приспичило?          
               Зато Филипп оценил вложение в недвижимость. Оглядел оштукатуренные стены и вид на Толоку.          
               — Это будет золотая жила лет так через десять. Скорее всего, сделают реконструкцию парка и облагородят озеро, земля ту будет стоить намного дороже. Вовремя ты взял квартиру, правильно вложился.          
               — А ты почему не возьмёшь? Деньги у тебя есть.          
               — Возьму, наверное, но не для жилья. Сдавать буду. У моих родителей большой дом, я единственный сын. Не вижу смысла переезжать.          
               Алексей не стал развивать тему. Станислав Робертович и сейчас вёл несколько бизнесов, держал палатки на рынке, имел акции нескольких предприятий и играл на бирже. Но Светлане Леопольдовне требовался присмотр. Недавно в доме Черных появилась сиделка. Раньше хватало помощницы по хозяйству и садовника. Месяц назад Алексей впервые увидел великолепную и утончённую маму Филиппа без макияжа.          
               Он заехал за Филом на своей машине, Светлана Леопольдовна открыла двери и несколько секунд смотрела на него растерянным взглядом. Явно не узнавала. Алексей тоже растерялся. Не представлял, что кинодива, принцесса и вообще самая красивая женщина после Мерлин Монро может выглядеть как обычный человек. Позже Филипп признался, что его маме диагностировали деменцию и дальше будет хуже. Больше эту тему не обсуждали.          
               В июле Алиса ухала к своим родителям в станицу, и Алексей внезапно осознал, что без неё легче дышится и ярче живётся. Её не было целый месяц, и он не скучал, вспоминал о ней, когда звонила, и отвечал на сообщения через раз. Чаще всего в конце дня сразу на всю стопку.          
               Филипп сказал, что это у него мандраж перед серьёзными отношениями, свободолюбивой натурой он похож на дядю. Лёхач называл себя гражданином мира и считал долгом оставить о себе память не только в Живом саду. Скорее всего, Катин Лёшка не единственный его ребёнок. Наверняка, рассеял семена и оставил прорастать. Это не самое приятное для женщин обстоятельство Алексея почему-то успокаивало.          
               Алиса вернулась загадочная и нежная. Сразу же попросила свозить её в Северный парк. Во время прогулки постоянно поглядывала в сторону строящегося дома. Про квартиру ей Алексей точно не говорил, видимо, донёс кто-то другой, и она решила, что это переход на новый уровень отношений. Сделав вид, что не понимает намёков, Алексей усадил Алису в «Волгу» и повёз на «Форвард». Летняя дискотека под открытым небом была самым популярным местом для танцев и знакомств. В основном туда ходили студенты и старшеклассники. Алексей же там «охотился». Без Алисы он вояжировал по Красной или по набережной, покупал семечки и, делая вид, что гуляет без цели, подмигивал незнакомым девушкам. Обычно в это время Филипп пропадал у своей Артёмовны.          
               Припарковав машину, Алексей вывел Алису на главную улицу. Осмотревшись, нашёл взглядом двух бабушек с эмалированными вёдрами и направился в их сторону. Придирчиво рассмотрев товар, ткнул пальцем в средний стаканчик. Старушка тут же пересыпала черные матовые семечки в свёрнутый из газеты конусовидный пакет, загребла водочной стопкой ещё немного и сыпанула сверху. Своеобразный комплемент от шефа. Семечки пахли горячей сковородкой, ещё не остыли и приятно грели ладонь.          
               Последнее время вот так вёдрами их продавали всё реже. Ещё год назад бабульки с семечками сидели на каждом углу, но самые большие точки располагались на Николаевском рынке и в центре у бывшего фонтана. Причём семечковые коммерсантши всегда сбивались в стаи. Можно было выбрать, у кого зёрна подсолнечника крупнее и вкуснее. Алексей обычно пробовал у каждой. Пока он бродил от ведра к ведру, они нахваливали свой товар, как заправские зазывалы.          
               А сейчас по всей улице от кинотеатра и до речки хорошо, если попадалась парочка одиноких старушек.          
               Алиса обхватила его за локоть, прижалась плотнее.          
               — «Дом-2» не смотрел?          
               — Это что такое? — Он расщёлкнул зубами семечку, кивнул в сторону пакета. — Будешь?          
               — Нет. Я бы съела мороженое.          
               — Правильно. Ты же знаешь, что бабки в них кости греют?          
               — Кости?          
               — Видела, семечки вёдрами продают? Но сначала высыпают ещё тёплые в таз или ванну и лежат там голые, греют старые косточки.          
               Алиса фыркнула.          
               — Лёш, ну у тебя и шуточки.          
               — Какие шутки, чистая истина. — Он выплюнул скорлупку, взял новую семечку. — Что за «Дом-2»?          
               — Я у родителей смотрела…          
               Алексей слушал Алису до того момента, пока не увидел Машку Погибиху под ручку с каким-то типом. Она глядела на своего спутника заворожённо, мимо Лёшки прошла, не поздоровавшись. Такая чужая и непривычно красивая: распустила волосы, надела короткую юбку, которая ей, кстати, абсолютно не шла, очень уж бёдра аппетитные. Нацепила каблуки не для прогулок, ноги свернуть можно. Идёт, афедроном вихляет…          
               Алиса заметила, что он задумался, и дёрнула за руку.          
               — Ты вообще слушал, что я сказала?          
               — Что-то про май и солнце, — он проводил Машу взглядом, — при чём тут май?          
               — Май — это имя такое, Солнце — прозвище. Мне кажется, они будут хорошей парой.          
               Алексей тряхнул головой: что за бред вообще? Какой ещё май? Лучшая пара маю — последний звонок!          
               — Ты куда смотришь?          
               — В темноту. — Алексей выплюнул сразу несколько семечек. — Что-то у меня живот прихватило. Это все бабкины семки. Наверное, подцепил их старческие болячки.          
               — Сильно болит?          
               — Вообще жесть. Давай отвезу тебя в общагу и поеду домой, выпью… что там пьют при боле в животе? Уголь? Анальгин? Водку?          
               Алиса не спорила и больше не просила мороженое. Алексей отвёз её к дверям общежития, но домой не поехал, а вернулся в центр. Припарковав «Волгу», почти бегом направился на Красную улицу. Машу нашёл быстро. Несколько кварталов шёл сзади, разглядывая парочку, и кривился, будто у него на самом деле болел живот.          
               Когда спутник Маши спустил ладонь ниже талии, Алексей не выдержал. Обогнал их и преградил дорогу:          
               — Нужно с тобой поговорить. — Не дожидаясь ответа, взял за руку и повёл в сторону тенистого парка.          
               — Лёш? Ты что? Погоди. Я не могу!          
               Он остановился, но руку не выпустил.          
               — Это срочно.          
               — Можно подумать, пожар или кто-то умер.          
               — Есть такая вероятность. — Он бросил злой взгляд в сторону растерянного парня.          
               Маша что-то быстро сказала ему и пошла за Алексеем в темноту. Как только они отдалились от шумной улицы, она остановилась и сложила руки на груди.          
               — Говори. Только быстро. Придётся ещё объяснять Игорю, какого чёрта тебе от меня нужно.          
               — Кто вообще этот Игорь?          
               — Мой парень.          
               — Что? Это? Большой вопрос, парень ли это существо. И вообще, он тебе не пара.          
               — У меня тебе встречный вопрос: кто ты такой, чтобы решать, с кем мне ходить?          
               — Может, будущий муж, — выпалил Алексей.          
               — А может, я не хочу за тебя замуж? — неожиданно парировала Маша.          
               — Хочешь, конечно. — Алексей ни на грамм не поверил в её нехотение. Улыбнулся самоуверенно и нахально.          
               — Хватит! Больше я этого не потерплю. Зимой целуешь, называешь «своей радостью», а в июне привозишь к родителям Алису? Да, я в курсе. Забыл, наши мамы вместе в питомнике работают. Полина Андреевна так восхищалась Алисой! Такая умница, такая куколка, такая хорошая пара для Алёшеньки. — Она выдернула руку. — Больше не подходи ко мне. Я устала из-за тебя реветь и унижаться. Хватит!          
               Алексей от удивления растерялся, едва не упустил Машу. Скинув оцепенение, догнал и развернул к себе лицом.          
               — Хрен с два, я уйду. Завтра же пойдём подавать заявление. Возьми паспорт, моя радость, скоро ты станешь Антоновой.          
               Заявление подали утром, вечером Алексей выдержал неприятный разговор с Алисой и с семьёй. Папа отчитывал его, как безответственного сопливого мальчишку, мама повздыхала, но промолчала. Машка ей явно нравилась больше, чем Алиса. Только Настёна искренне обрадовалась и кинулась обнимать.          
               — Я так за вас рада! Тебе так повезло. Маша замечательная и любит тебя.          
               — Меня?          
               — Ну да. Оля вон в Немова сейчас влюблена. Но она же не знает его. Любит его победы, образ, а не его самого. А Маша тебя любит.          
               Алексей был в шоке от собственного безрассудного поступка и до сих пор не привык к мысли, что женится. Правда женится? Реально женится? Причём сам добровольно лезет головой в петлю и, кажется, рад.          
               Так как свадьбу запланировали на четвёртое сентября, осталось меньше месяца на подготовку. Сразу же разослали письма дальним родственникам и принялись готовить к празднику стеклянный зал в «Ивовой роще». Маша собрала компанию экспертов в подвенечных платьях и устроила турне по магазинам.          
               В августе Настя и Оля придумали себе новое увлечение — каждый день смотрели Олимпиаду и, конечно же, болели за Немова. Алексей не видел ни одной трансляции, но благодаря их неумолкающему щебету знал, какая страна лидирует в медальном зачёте и как сильно обижают в Афинах русских спортсменов.          
               Многолюдную пышную свадьбу жаждали родители с обеих сторон. Маша цвела, Алексей до сих пор находился в состоянии офигения от собственной безрассудности. Маша Погиба? Та самая крутобёдрая одноклассница, таскающая ему маринованные грибы чуть ли не с первого класса. Он ведь с ней даже не спал никогда. Целовались, обнимались и только. А вдруг она фригидное бревно или стеснительная монашка? Вот это будет трагедия века!          
               Но вскоре мысли о женитьбе вылетели у Алексея из головы. В конце августа в результате терактов разбились два самолёта в Тульской и Ростовской областях. Через несколько дней случился взрыв в метро. А первое сентября стало днём траура. Боевики захватили школу в Беслане. При этом родственники всё так же готовились к свадьбе, обсуждали цвет салфеток и трёхъярусный торт. Алексей избегал предпраздничных бесед, сторонился встреч, а стоило кому-то заикнуться о костюме жениха, грубо обрывал разговор. Он понимал, что его поведение выглядит странно, для Маши — оскорбительно. Он каждый день отслеживал информацию о заложниках, перезванивался со старыми знакомыми со времён службы, обсуждал с Филом возможную поездку.          
               Возмущённые родственники с обеих сторон собрались в доме Молодых и вызвали Алексея на ковёр. Маша сидела на диване поникшая и сердитая. Ещё бы! Он ей столько лет морочил голову, а теперь позорит перед всем городом.          
               Стыдить начали родители невесты:          
               — Три дня осталось! Уже оплачены тамада и фотограф, куплено платье!          
               Алексей молчал, глядел только на Машу.          
               Продолжила бабушка Василиса, она знала причину, по которой он вычеркнул свадьбу из своих планов, но была с ней не согласна.          
               — Войны не прекращаются, каждый день кто-то умирает. Но мы продолжаем жить.          
               — Лёхач бы кнутом погнал тебя под венец, — добавил дед Витя.          
               — Неправда. Он вообще не хотел жениться. Никогда.          
               Маша наконец подняла голову, Алексей поймал её печальный взгляд и молча вышел из дома. Пересёк улицу и углубился в сад. Обогнул яблони родных и вышел к дереву дяди. Вины он не чувствовал, но злость полыхала ярким красным пламенем. Впервые семья не поддержала, самые близкие люди его не поняли.          
               Услышав шелест шагов, он не повернулся, но по запаху духов сразу определил, что это Маша. Она встала рядом, тоже посмотрела на яблоню, но не сказала ни слова.          
               Алексей резко повернулся, с вызовом произнёс:          
               — Ну, давай, ругай. Я подлец и тварь. Чего молчишь? Думаешь, как послать изысканнее?          
               Она наконец-то шелохнулась, подошла и крепко обняла. Уткнувшись носом, пробурчала куда-то в футболку на его груди:          
               — Думаю, как сообщить тем, кто едет издалека, что свадьбы не будет. Не у всех есть телефоны. Письма дойти не успеют.          
               Алексей слабо улыбнулся. Среди листьев на дереве Лёхача показалась гладкая рубиновая спинка яблока. Он тоже обнял Машу, поцеловал в макушку, потом в губы долго и нежно. Раньше он так её не целовал.          
               Через неделю яблоко созрело. Алексей навещал его каждый день. Разговаривал с деревом и просто молчал, перебирая мысли, словно деревянные бусины на чётках. Иногда компанию ему составлял Филипп, но вместе они тоже в основном молчали. Алексей никому не признался, что его постоянно преследовало странное чувство, будто дядя рядом, пару раз он слышал его голос и звук гармони. Сильнее всего это мистическое, пробирающее до костей ощущение было в тот день, когда он сорвал яблоко. Сажали «Ред Делишес», но поспел почему-то «Апорт» с признаками «Винерло».          
               Алексей сел на траву, прижал яблоко к груди и признался вслух:          
               — Как же мне тебя не хватает. — Погладил жёсткую гладкую кожицу и снова заговорил: — И на гармони никто не играет. Наверное, мыши уже съели меха. Настёна одно время хотела научиться, забыла, видимо.          
               Ветер коснулся макушек деревьев, в глубине кроны закаркал грач.          
               — Если я его съем, чего мне ждать? Я уже привык каждый год проверять, не разродилось ли твоё дерево?          
               Алексей вздохнул и прижал яблоко к губам. Когда откусил, брызнул сладкий сок, потёк по подбородку, в ушах зашумело, перед глазами замелькали хаотичные картинки. Постепенно из фрагментов выделился один самый яркий, он вытеснил другие, разбух и окутал Алексея туманом.          
               Лёхач сидел у костра и жарил на длинной палке что-то похожее на змею без шкуры, рядом сидели сослуживцы, один играл на гитаре и пел песню «Петлюры», ужасно фальшивил и перевирал слова. Неспешно разговаривали и пили разбавленный спирт. Вплотную к светящемуся пятачку подступала темнота. Бесконечная и бескрайняя, как степь. Лесом не пахло.          
               Гитарист, зажал струны ладонью и обратился к Лёхачу.          
               — Ждёт тебя баба?          
               — Семья ждёт.          
               — А твоя?          
               Змеиный крендель зашкворчал, запахло жжёным мясом. Лёхач отодвинул палку от костра, принялся разглядывать подкопчённую змею. Ответил словно между делом:          
               — Не завёл.          
               — А чё так? Не любил, что ли?          
               — Чирик, ты че пристал? — Лёхач откусил от хвоста и прожевал. — Ну и гадость. Дай запить святой водой.          
               Ему налили, он плеснул поверх спирта воды, взболтал и выпил. Крякнув, занюхал жареной змеёй.          
               — Полинка одно время нравилась. Но Миха мой брат. Быстро перенравилась.          
               — И вы типа с ней дружили?          
               — Почему «типа»? Дружили. На самом деле дружили.          
               — Не гони. С бабами дружить нельзя.          
               — Заткнись, Чирик. Можно дружить. С другом не обязательно спать. Можно вместе смеяться, общаться, петь и танцевать без всяких половых поползновений. А спать буду с Катюшей. Вот вернусь и женюсь на ней. Заделаем мелких Лёхов, Лёшков, Лёшек… тьфу, как там правильно? Пусть папкой меня называют. Семья — это, знаешь, как важно.          
               Гитару перехватил другой солдат, побренчал, подбирая мелодию, и начал петь «Где Беломора достать?». Лёхач подпевал, время от времени кусал обугленную змею и тут же запивал спиртом.          
               Воспоминание рассеялось, но Алексей не сразу смог шевельнуться. Смотрел на потемневший огрызок в немом отупении. Пальцы слиплись от сока, во рту ощущался кисловатый, терпкий привкус. Он увидел дядю, точнее, увидел далёкую ночь в Капустином яру его глазами и, самое главное, ощутил его эмоции. Как ни странно преобладала теплота и нежность. Оказывается, он любил. Ещё как любил, жену своего брата. Его маму. Пусть дядя сказал немного, Алексей почувствовал гораздо больше. Лёхача постоянно где-то носило, но сердцем он всегда был с семьёй, с Полиной.          
               Алексей ни с кем не поделился увиденным, выдумал, будто увидел то самое знаменательное спасение дамы на Красной площади, ставшее семейным преданием. Добавил от себя деталей, сдобрил юмором, и все поверили.          
               Через две недели он привёл Машу во двор недостроенной многоэтажки в Северном парке.          
               — Если ты не передумала стать Антоновой, завтра распишемся. В кабинете. Без свадьбы.          
               — Завтра?          
               — Завтра.          
               Маша усмехнулась.          
               — Мои родители тебя возненавидят.          
               — Ничего. Я им потом, знаешь, как понравлюсь. Буду самым любимым зятем.
Разве мало тебе других?
Погуляешь, небось, и бросишь.
Раскудрявишь её, жених.
И прощения не попросишь.
Алексей Чумаков «Жених»
2004 год
Алексею совершенно точно не нравилось то, что он наблюдал.
С самого утра они с Филом заливали бетон под столбы для нового забора. Старый деревянный штакетник покосился ещё два года назад, а зимой два пролёта рухнули. Весна, как обычно, выдалась для «Сад-Гиганта» хлопотной, родители работали допоздна, не смогли выкроить время на починку забора. В апреле неожиданно упала температура, помёрзли цветущие персики, груши и даже часть яблонь. Наученные горьким опытом работники сада снова спасали, восстанавливали и делали всё, чтобы свести потери к минимуму. К счастью, благодаря хорошей репутации агрофирмы, удалось выбить финансовую помощь, к тому же саженцами снабжал собственный питомник. И всё же угнетала мысль, что перед капризами природы даже с новейшей техникой и суперинтенсивными садами они бессильны.
Часть деревьев на участках обоих домов тоже помёрзла, яблони стряхнули пожухлые цветки, выжили, откупились от морозца малой кровью, а некоторые деревья почернели от самых корней до мелких веточек. Живой сад заморозков не заметил. С конца марта покрылся белой пеной, укутался яблоневым ароматом и до сих пор цвёл.
Дед Витя вырубил засохшие деревья, новые пока не посадил, планировал заняться этим позже, когда закончится борьба за урожай на отделениях. Для домашнего сада собирался купить в питомнике саженцы вишен и обновить антоновку. Без её плодов не готовился ни один семейный пирог. Забор точно не входил в список первоочередных дел, поэтому Алексей решил заняться им сам. Тем более всё для починки можно было раздобыть на территории «Ивовой рощи».
Филипп вызвался помочь. Вместе они привезли новые доски и инструменты, замесили раствор. Очень быстро прохладное июньское утро превратилось в жаркий полдень. Настя возилась в палисаднике неподалёку, убирала стебли отцветших пионов и рыхлила землю вокруг розовых кустов. Напевала песню и советовалась с кошкой, какие цветы стоит посадить в следующем году. Аневризме — внучке Селёдки и дочке Рэмбо, судя по всему, больше всего нравился декоративный лук, его она регулярно объедала, а потом оставляла на террасе зелёные шерстяные лепёшки.
Время от времени Алексей перебрасывался с Настей короткими фразами. Ему нравилось изображать строгого старшего брата и подтрунивать над Мелкой:
— Как десятый класс окончила, троечница?
— Сам ты двоечник. А у меня только одна тройка, по математике.
Спустя время снова:
— Иди чепчик надень, мелочь пузатая. Башку напечёт.
— От пузатого слышу.
На завтрак она приносила им бутерброды, а несколько минут назад угостила домашним лимонадом. Алексей выпил свою порцию залпом, отдал стакан и снова взялся за лопату. Филипп растянул отдых чуть подольше. Выпрямился, вытер нижним краем футболки вспотевший лоб и только потом взял стакан.
— Спасибо, Настюш. Какой холодный, аж зубы сводит.
— Осторожно пей.
Когда Филипп выпил лимонад и снова взялся за лопату, Настя забрала пустую посуду, но сразу не ушла. Алексей оглянулся и случайно увидел, как она целует стакан Фила, с того края, с которого он пил. И это ему совершенно не понравилось. Его Настёнка, его крохотная сестрёнка, точно не пара для Фила. Они же вместе её катали на коляске, меняли пелёнки и выдирали ниткой её первый зуб. До сих пор в коридоре лежит в спичечном коробке. Молочные зубы, конечно, давно сменились на постоянные, но она всё равно мелочь. Ещё школу не окончила, на вид подросток, сиськи минус первого размера. Пусть Филя со своей старушкой кувыркается, а в сторону мелкой не смотрит!
Больше Настя не подходила, Алексей постепенно остыл, бурление опустилось ниже, превратилось в задавленное раздражение. Разговор с другом он отложил до подходящего момента, подальше от дома и в первую очередь от Настёны.
Филипп оглядел врытые столбы.
— Может, остальное оставим на завтра?
— Вообще не вариант. — Алексей стянул футболку, вытер ею лицо и шею. — Завтра в Анапу, послезавтра уже нужно покрасить, а в пятницу я привезу Алису на знакомство.
— Не рано?
— А чё тянуть? Успеть бы, пока яблони не отцвели.
— Хочешь показать ей Живой сад? — удивился Филипп.
Алексей замялся. На него давили со всех сторон, намекали, что пора жениться и завести детей. Двадцать семь лет, а он кочует по комнатам: спит то в зале, то в бывшей спальне дяди Лёхача, то в домике на базе. Требовали потомства, как-никак старший Антонов. Жениться он пока точно не планировал, но знал способ убедить родственников, что он на пути к брачному существованию. Алиса идеально подходила на роль супруги: юна, но не слишком, третьекурсница в СГПИ, отличница, активистка, приехала из станицы Староминской и не знает о его репутации бабника. Они встречались уже полгода, Алиса намекала, что пора двигаться вперёд, иначе не видать ему регулярного секса. Знакомством он убивал одним выстрелом сразу двух зайцев. Семья увидит предполагаемую невесту и отстанет от него, Алиса поверит в серьёзность его намерений и перестанет пилить.
А там видно будет, чем чёрт не шутит. Может, и женится, лет так через пять. А сад… возможно, покажет. От её реакции в принципе будет зависеть, есть ли у них будущее или нет.
Алексей шумно выдохнул, оглядел развороченный забор.
— Нужно закончить. А то мы натворили хуже, чем было.
— Ладно. — Филипп взялся за лопату. — Тогда едем завтра на твоей «Волге», а я буду дрыхнуть на заднем сиденье.
На следующий день Алексей действительно сел за руль, но Филипп расположился рядом и спать не собирался. Открыл блокнот, первую половину дороги постоянно с кем-то созванивался и без конца набирал номер бухгалтера Валерии Юзефовны. Алексей слушал, иногда вмешивался, всё же часть вопросов касалась их общего бизнеса и в Анапу они ехали сразу по двум важным делам. О первом Филипп ещё не знал, Алексей готовил для него сюрприз, а второе было напрямую связано с открытием торговых точек. Уже второй год в Витязево и в самой Анапе они арендовали лавки, работающие только в летний сезон. Дело оказалось прибыльным, курортники сметали с прилавков свежие овощи и фрукты. В этом году они взяли ещё одно место, ближе к пляжу и решили сделать упор на ягоды и бахчевые.
Захлопнув блокнот, Филипп задумчиво постучал пальцами по обложке, снова открыл, сделал пометку.
— Нужно не только на юг расширяться.
Алексей хмыкнул:
— Ты всё про Москву?
— И Питер. Там вот это всё натуральное фермерское, ароматное с руками оторвут. Причём раза в три дороже, чем в той же Анапе.
— Но там и проблем больше. Аренда, доставка, своих людей нужно искать. Надёжных.
— Решим, — ни капли не сомневаясь, ответил Филипп. — Слушай, ты свой пруд думаешь использовать? Простаивает без дела. Давай хоть беседки построим и пару домиков. Будешь не только за лодки деньги получать.
Лёшкин пруд не совсем простаивал, использовался для водных прогулок к лотосам и рыбной ловли, но грандиозный проект Алексея заключался не в этом. Филипп платил ему процент за использование катамаранов и лодок. Фактически «Ивовая роща» располагалась на двух участках, и гости базы бродили по всей территории, отдыхали у Лёшкиного пруда, который так и называли, не подозревая, что это не название, а обозначение принадлежности.
— Не, у меня другой план, просто пока никак на него деньги не выделю. То Веронике помогал обживаться в Новороссийске, то Арине спонсировал поездку в Питер. Ей же нужно где-то жить и что-то есть, пока она становится великим художником. Ну и по дому то да сё. Тот же забор.
Начав зарабатывать, Алексей постепенно ремонтировал дом родителей, покупал технику, обустраивал сад, не так давно на заднем дворе соорудил баню и переложил дорожки песчаником. Старая плитка давно потрескалась и поросла травой, в дождь невозможно было пройти, не испачкавшись по щиколотки. Если дед Витя не противился, то Алексей насаждал цивилизацию и в Большом доме. Накопить на мечту пока не получалось. Вроде магазины приносили хороший доход, но часть денег постоянно была в обороте, к тому же они расширялись, открывали новые точки. Благодаря «Ивовой роще» у Филиппа был ещё один источник дохода. Домики пользовались популярностью, их бронировали заранее, в стеклянном зале отмечали свадьбы, на выходных приезжали отдохнуть у бассейна или покататься на лодках среди лотосов.
— Ладно. Колись, что ты задумал? — вывел его из раздумий Филипп.
— Вейк-парк, — впервые признался Алексей.
— Что это?
— Увидишь. Немного подкоплю деньжат и займусь им. И твоим отдыхающим будет развлечение, а мне прибыль от них.
— Я могу одолжить тебе, сколько нужно. Если не хватит, возьму у отца. Тебе он даст.– Зазвонил телефон Филиппа, он бросил взгляд на экран, но не ответил, не хотел прерывать разговор. — Давай куплю твои акции «Газпрома»?
— Нет. Не надо. Акции пусть лежат. Твой отец, кстати, посоветовал их пока не трогать. И давать в долг не надо. — Увидев, что Филипп нахмурился, быстро добавил: — Не психуй. У тебя бы я взял. Ты ж моя любимая жена. Не беру по другой причине.
— У цыгана, что ли, взял? — недоверчиво спросил Филипп.
Алексей удивился:
— Ты чё? С ним счета по нулям.
В бизнес к Жану Алексея привёл дядя Лёхач. Цыган умел делать деньги из воздуха, разбирался в людях и держал в цепких мозолистых пальцах половину теневого бизнеса края. Сапожная мастерская на рынке была не столько увлечением, сколько центром его паутины. Алексей не знал, какие конкретно дела проворачивал дядя с Матаниным мужем, подозревал, что сбыт яблочной бормотухи и скупка цветного металла были только частью их махинаций.
Они с Филом пришли к нему желторотые, шумоголовые и жаждущие приключений. Получили всё, что просили, вляпались в бандитскую романтику по самую макушку. Их отправляли выколачивать долги, запугивать и просто охранять важных людей на «стрелках».
Когда понадобились деньги, чтобы замять конфликт с сержантами, Жан их буквально спас от тюрьмы, но не из жалости и не от широкой души. После службы пришлось отдавать долги. И снова они участвовали в разборках. Но теперь с ними не особо церемонились, вызывали среди ночи на важные встречи не в пиджаках посчитать зубы и накрутить уши. Сам Жан брал их как охрану, когда ездил в другие города «порешать головняки» и «замять кипеш». Благо мордобитная наука, а теперь ещё и опыт, полученный в горячих точках, позволяли выходить сухими из воды. Репутация бойцов Афганца играла им на руку, его уважали, а их боялись. Пожалуй, Лёшка и сам иногда побаивался Филиппа. В драке тот точно не напоминал француза, скорее, сицилийца. Взрывного, внезапного и кровожадного. Пугающим был и сам контраст между вежливым и спокойным Филиппом и тем существом, в которое он превращался во время драки.
Когда случилась история с сыном Святоши, именно Филипп выбил из Апостола признание. Лёшка не дал другу совершить непоправимое, оттащил, а Афганец успокоил парой ударов в челюсть. Каково же было их удивление, когда с насильником расправился сам Афганец и объяснил всё просто: смертную казнь отменили, а эта собака не заслуживает жизни. Лёшка подозревал, что была ещё одна причина: если бы это не сделал Афганец, Филипп закончил бы начатое. А так он взял на себя и срок и грех. Сел Афганец, а чувство вины поделили они с Филом пополам.
Оказавшись в должниках у цыгана, они оседлали пороховую бочку. Скучно им точно не было, и всё же Лёшке не нравилась это «работа», слишком тесно связанная с криминалом, он ждал, когда вернёт долг и освободится от цыганского оброка. Они ходили по лезвию, каждый день рисковали и переживали, что тёмные дела бросят тень на их семьи. Выплатив долг, избавились от специфических словечек типа «отскочим-побормочим» и начали новую жизнь.
После этого Жан ни разу не привлекал их к своим бандитским делам. «Дела» теперь у него были только с Тихоном, и этот бизнес приносил недурной доход им обоим. Лёшка пару раз наведывался к Жану за новыми набойками для ботинок, и тот дважды мастерски отыгрывал роль простака — Матаниного мужа, умеющего разве что обувь чинить и предсказать, кому суждено прожить в паре до старости, а кому — нет.
Зазвонил телефон, в этот раз Алексея. Он бросил взгляд на экран и приложил трубку к уху:
— Да, Настён.
— Лёш, привет. Вы же в Анапу? Привези мне ракушек.
— Ракушек?
— Для аквариума. Я у Вики рыбок забрала, они у неё кверху пузом начали всплывать. Она хотела их выбросить. Я забрала.
— Это что-то новенькое. Рыбок ты ещё домой не таскала.
— Лёш, пожалуйста.
— Хорошо, нагребу тебе мешок.
— Спасибо! Филиппу привет.
Алексей убрал телефон в карман и перевёл суровый взгляд на Филиппа. Вот и пришло время для серьёзного разговора.
— Кстати, насчёт Настюхи. Не вздумай с ней мутить. Держи свои грязные мыслишки при себе.
Филипп явно опешил.
— Лёх, ты в своём уме?
— А ты?
— Я-то в своём, — сощурился Филипп. — Настя совсем ребёнок. Почему ты вообще об этом заговорил?
— На всякий случай решил прояснить ситуацию. Считай, братский охранный инстинкт.
Филипп выждал минуту и спросил:
— А этот инстинкт у тебя на всех сестёр распространяется?
— Так, — начал рассуждать Алексей. — Вероничка в Новороссе, Арина в Питере, значит, Оля?
— Оля.
Алексей не ожидал услышать такое признание. Покрутил мысль в голове, опробовал на вкус. Злости не было. Возможные отношения Фила и Оли его не злили и казались вполне уместными.
— Оля встречается с каким-то чмырём в лосинах — танцор из ДК. Ладно. Если вдруг что, насчёт Оли я даю добро. Только сначала со своей старушенцией разберись и сдай все анализы, а то у неё небось полный набор от артрита до склероза. — Алексей усмехнулся, но, когда бросил взгляд на знак при въезде в Анапу, с него тут же слетела насмешливость. — У меня для тебя сюрприз. Кое с кем хочу тебя познакомить.
— Только не говори, что у тебя тут ребёнок.
— У меня — нет.
Два года назад Алексей узнал от мамы, что у его погибшего в Чечне дяди есть сын. Катю он помнил смутно, и то только потому, что когда-то забирал Настюху из садика, именно она была воспитательницей сестры. Лёхач зажигал с ней недолго, оставил перед поездкой в Москву, а потом пропала и сама Катя. Как оказалось, уехала в Анапу, беременная. Вышла замуж в феврале и мужу сказала, что ребёнок от него, просто родился немного раньше.
Катя не хотела, чтобы вмешивались в её новую жизнь. Договорилась с Полиной, что позволит иногда видеться с пацанёнком, только если его рождение останется тайной. Ну и сын, естественно, ничего не должен знать. Три года назад Катя родила девочку, похожую на мужа. Разница между детьми сильно бросалась в глаза, и, к сожалению, это замечали окружающие.
Алексей хранил тайну уже два года, иногда навещал Катю в Анапе, привозил своему тёзке и маленькой Нине подарки, но встречались всегда на нейтральной территории, вот и в этот раз договорились увидеться в «Луна-парке». Катя смирилась, что он не оставит её в покое и иногда будет появляться, поэтому Алексей решил, что пора и Филиппу познакомиться с сыном дяди Лёхача. Когда-то тот был их кумиром, и до сих пор в сложные моменты Алексей мысленно обращался к нему, просил совета или просто делился важными событиями.
И, конечно же, ждал его яблоко. Все Антоновы знали, что яблоко Лёхача достанется Алексею. Яблоня бурно цвела каждую весну, словно соревновалась с другими деревьями, но не плодоносила ещё ни разу.
Кате не нравилось, что Алексей приезжает в Анапу, и она этого не скрывала. Он старался лишний раз её не нервировать: появлялся пару раз в год, ненадолго, и всегда предупреждал о визите заранее. В этот раз он умолчал, что приедет не один.
Увидев Филиппа, Катя растерялась, отступила назад, едва не убежала. Если бы сын не катался на карусели, схватила бы за руку Нину и исчезла в толпе.
Дождавшись, когда они приблизятся, сердито нахмурилась:
— Лёш, ты же обещал.
— Мы в Анапе по делам. Не мог я не навестить брата. — Он присел на колено и поздоровался с Ниной: — Привет.
— Троюродного, — напомнила Катя, — седьмая вода на киселе.
— Да хоть так. — Он поднялся, потрепал Нину по макушке и снова перевёл взгляд на Катю. — Всё равно родная кровь.
— Молчи. — Она скосила взгляд на дочку. — Не при Нине.
Филипп, развернувшись к карусели, искал взглядом сына Лёхача. Узнал его сразу, хотя видел впервые, и только потом поздоровался с Катей.
— Какая вы стали красотка. Материнство вам очень к лицу.
Катя изумлённо вскинула брови и зарделась.
— Э… спасибо. Можно на ты кстати. Надо же, как ты вырос! И на Француза теперь ещё больше похож.
Услышав слова Филиппа, Алексей едва не засмеялся в голос. Тоже мне, ценитель возрастных красоток! Но комплиментом он обезвредил воинственно настроенную Катю и снова включил джентльменство на полную мощность.
Когда гуляли в парке, Филипп угостил всех мороженым, оплатил карусели Нине, купил ей связку воздушных шаров. Алексей улыбался, шутил, но мельком рассматривал троюродного брата и видел в нём дядю. Чем старше становился мальчишка, тем сильнее в нём проступали Антоновские черты. Хорошо ещё, что у Кати муж тоже светловолосый и голубоглазый, а остальное можно объяснить причудами генов.
Каждый раз после встречи с Катей Алексея накрывало тягучей печалью. Своими чувствами он ни с кем не делился, навещал Живой сад и общался с яблоней дяди. Катин Лёшка носил другую фамилию, не знал своего настоящего отца, но, глядя на него, казалось, что Лёхач не погиб, он продолжается не только в дурманящем аромате сада, но и в собственном сыне. И всё-таки жаль, что он никогда мальчишку не увидит, не узнает, что тот так же склоняет голову к плечу и косолапит правой ногой.
Забор починили вовремя. Знакомство с Алисой прошло гладко, без сюрпризов. Она понравилась родителям, а дед Витя, оглядев её, поинтересовался:
— Ты не из Мизановых будешь?
— Нет, я вообще не из Славянска.
— Может, ты плохо знаешь свою родословную. Что-то от них в тебе точно есть.
Раз дед Витя заподозрил в ней кровь одной из садгигантовских династий, значит, принял. А родителям бы понравилась любая дева с полным комплектом рук и ног, отличающая «Гренни Смит» от «Симиренко».
На знакомство приехала Вероника с новым мужем и подросшими пацанами. С каждым годом они всё меньше походили на двойняшек, Платон округлился и перерос Демида почти на голову, мало улыбался, сосредоточенно ковырялся в носу и отвечал, только если к нему обращались. Демид же не замолкал и не сидел на месте, напоминал трёхногого пса Насти Тайфуна, тот просто не умел стоять, а потому носился, периодически спотыкаясь и зарываясь носом в траву.
Муж, который в принципе мужем не был, хотя Вероничка называла их отношения гражданским браком, Алексею не понравился. Напоминал пупса с вогнутой прямо по центру резиновой башкой. Его белёсые безресничные глаза разъехались, лоб навис, как «дыня» у белухи. Сестра рьяно убеждала, что только сильный волей человек может победить зависимость, но на «сильного» новый муж сестры точно не походил. Зависимость он не победил, она его пережевала и выплюнула.
Пили чай, угощались «Яблочными слезами» в исполнении Насти и обычной шарлоткой. Оля рассказывала о своей работе в клубе. Алексей поглядывал на Филиппа, но тот никак не показывал особенного к ней отношения. Вёл себя как обычно, больше говорил с Настей и ей отдал свою рубашку, когда повеяло вечерней прохладой.
Обсудив политику, погоду и цены, очень быстро скатились к любимой теме — «Сад-Гиганту». Недавно в семье Антоновых случился классический конфликт поколений из разряда «раньше было лучше».
Дед Витя сел на любимого конька:
— Сами виноваты, натыкали деревьев, как шпрот в банку, теперь технику не загонишь. А с сорняками как-то нужно бороться.
— Вот и борются, — согласился Михаил.
— Травят.
— Вить, там же рассчитывают дозы, не просто же поливают без разбора, — вмешалась бабушка Василиса.
— Ещё как поливают, пичкают гербицидами, скоро аромата вообще не останется. А клубника? Ты видел клубнику? Без вкуса и запаха, кабачок ароматнее. Лежит, словно пластиковая, и неделями не портится.
— Это сорт такой, — защитила любимый сад Полина. С начала июня она работала на уборке земляники и обижалась на едкие слова, словно оскорбили её лично.
Алексей не вмешивался в их споры. Дед Витя с возрастом стал нетерпимее и жёстче, всё чаще критиковал нововведения, всё больше вспоминал огромные старые яблони, исчезнувшие с появлением сначала интенсивных, а теперь и суперинтенсивных садов.
Он взял Алису за руку и вывел из-за стола. Пока Антоновы горячо спорили, они пересекли дорогу и вошли во двор Большого дома.
Алиса растерялась, крепче сжала его пальцы.
— Лёш, куда ты меня ведёшь?
— Сейчас увидишь.
Вечер наползал со стороны реки, потянуло прохладой, запахи обострились. Они прошли мимо обычных деревьев и добрались до Живого сада. Яблони ещё цвели, в сумерках они выглядели заснеженными и пушистыми.
— Красиво.
— Это наш семейный сад. Живой.
Алиса непонимающе нахмурилась.
— Живой? В каком смысле?
— Некоторым деревьям тут по семьдесят лет, а есть совсем молодые.
— Яблони столько не живут.
— Как видишь, живут.
Алексей сел на траву и, потянув Алису за руку, заставил опуститься рядом.
— Закрой глаза, просто дыши ароматом. Сейчас всё поймёшь.
Почувствовала ли что-то Алиса, он не понял, им овладело нахлынувшее чужое воспоминание. В этом саду в густой темноте кто-то занимался любовью, а кто-то подглядывал за любвеобильной парочкой. Безлунная ночь скрыла подробности, остались только силуэты, вздохи и эмоции — они прокатились мурашками по спине и приподняли на затылке волосы. Алексей встряхнулся, открыл глаза.
— Ты это почувствовала?
— Что почувствовала?
Он вздохнул, снова закрыл глаза и отвернулся.
— Жаль, очень жаль.
— Лёш, не говори загадками, нормально объясни. Что я должна была почувствовать? Запахи? Пахнет да, обалденно. Так пышно цветут, наверное, будет много яблок.
— Мне бы хватило одного. — Он резко поднялся и подал руку. — Ладно, вернёмся к столу. Темнеет.
Алиса тоже поднялась, но с места не сдвинулась.
— Может, ещё погуляем тут, хочу побыть с тобой наедине.
Алексей не ответил, прижал Алису к стволу яблони дяди и повторил то, что только что увидел в чужом воспоминании. Получилось, грубо, быстро и сердито. Он злился на Алису за то, что она ничего не почувствовала, не смогла уловить такое яркое воспоминание.
Больше он не привозил Алису на Производственную улицу, хотя они не расстались. Гуляли по набережной и в «Алькоре», для всех, в том числе для семьи, они были парой. Родители иногда спрашивали о планах на будущее, но не давили.
В июле Алексей неожиданно купил квартиру в новостройке в Северном парке. Точнее, коробку и возможность позже стать владельцем двухкомнатного жилья. Этот район города считался престижным и красивым из-за близости к озеру Толока и большому парку. Мечта о вейк-парке снова отдалилась. Филипп больше не предлагал деньги, купил ещё две лодки и увеличил стоимость нескольких домиков, чтобы Лёшкин процент стал выше.
Алексей не хотел говорить семье, что через год станет владельцем квартиры, ждал от деда Вити бурчания и не ошибся. Тот воспринял желание переехать в многоэтажку как личное оскорбление. Не представлял, как жить без огорода, без земли вокруг дома, палисадника и сада. Алексей мог.
— Я же не на луну уезжаю. В Славянске остаюсь, а земли мне и тут у вас хватает, ещё и «Роща» сплошная природа, местами даже дикая.
— Зачем тогда тебе вообще отдельная квартира?
— Хочу своё.
— Понятно, — пробурчал дед Витя.
Извиняться за желание жить отдельно Алексей не собирался. Это его жизнь. Он подозревал, что дедушку больше всего разозлила не квартира. Покупка в очередной раз подтвердила, что Алексей не планирует связывать свою жизнь с «Сад-Гигантом». Даже жильё выбрал в другом районе города. Он хотел иметь свою берлогу, своё личное место для тех же встреч с Алисой. На базу каждый день не наездишься, не тащить же её в проходной зал? Чаще всего секс у них случался в «Волге» по пути в общагу после кафе. Не поедешь же в «Рощу» на ночь глядя только потому, что приспичило?
Зато Филипп оценил вложение в недвижимость. Оглядел оштукатуренные стены и вид на Толоку.
— Это будет золотая жила лет так через десять. Скорее всего, сделают реконструкцию парка и облагородят озеро, земля ту будет стоить намного дороже. Вовремя ты взял квартиру, правильно вложился.
— А ты почему не возьмёшь? Деньги у тебя есть.
— Возьму, наверное, но не для жилья. Сдавать буду. У моих родителей большой дом, я единственный сын. Не вижу смысла переезжать.
Алексей не стал развивать тему. Станислав Робертович и сейчас вёл несколько бизнесов, держал палатки на рынке, имел акции нескольких предприятий и играл на бирже. Но Светлане Леопольдовне требовался присмотр. Недавно в доме Черных появилась сиделка. Раньше хватало помощницы по хозяйству и садовника. Месяц назад Алексей впервые увидел великолепную и утончённую маму Филиппа без макияжа.
Он заехал за Филом на своей машине, Светлана Леопольдовна открыла двери и несколько секунд смотрела на него растерянным взглядом. Явно не узнавала. Алексей тоже растерялся. Не представлял, что кинодива, принцесса и вообще самая красивая женщина после Мерлин Монро может выглядеть как обычный человек. Позже Филипп признался, что его маме диагностировали деменцию и дальше будет хуже. Больше эту тему не обсуждали.
В июле Алиса ухала к своим родителям в станицу, и Алексей внезапно осознал, что без неё легче дышится и ярче живётся. Её не было целый месяц, и он не скучал, вспоминал о ней, когда звонила, и отвечал на сообщения через раз. Чаще всего в конце дня сразу на всю стопку.
Филипп сказал, что это у него мандраж перед серьёзными отношениями, свободолюбивой натурой он похож на дядю. Лёхач называл себя гражданином мира и считал долгом оставить о себе память не только в Живом саду. Скорее всего, Катин Лёшка не единственный его ребёнок. Наверняка, рассеял семена и оставил прорастать. Это не самое приятное для женщин обстоятельство Алексея почему-то успокаивало.
Алиса вернулась загадочная и нежная. Сразу же попросила свозить её в Северный парк. Во время прогулки постоянно поглядывала в сторону строящегося дома. Про квартиру ей Алексей точно не говорил, видимо, донёс кто-то другой, и она решила, что это переход на новый уровень отношений. Сделав вид, что не понимает намёков, Алексей усадил Алису в «Волгу» и повёз на «Форвард». Летняя дискотека под открытым небом была самым популярным местом для танцев и знакомств. В основном туда ходили студенты и старшеклассники. Алексей же там «охотился». Без Алисы он вояжировал по Красной или по набережной, покупал семечки и, делая вид, что гуляет без цели, подмигивал незнакомым девушкам. Обычно в это время Филипп пропадал у своей Артёмовны.
Припарковав машину, Алексей вывел Алису на главную улицу. Осмотревшись, нашёл взглядом двух бабушек с эмалированными вёдрами и направился в их сторону. Придирчиво рассмотрев товар, ткнул пальцем в средний стаканчик. Старушка тут же пересыпала черные матовые семечки в свёрнутый из газеты конусовидный пакет, загребла водочной стопкой ещё немного и сыпанула сверху. Своеобразный комплемент от шефа. Семечки пахли горячей сковородкой, ещё не остыли и приятно грели ладонь.
Последнее время вот так вёдрами их продавали всё реже. Ещё год назад бабульки с семечками сидели на каждом углу, но самые большие точки располагались на Николаевском рынке и в центре у бывшего фонтана. Причём семечковые коммерсантши всегда сбивались в стаи. Можно было выбрать, у кого зёрна подсолнечника крупнее и вкуснее. Алексей обычно пробовал у каждой. Пока он бродил от ведра к ведру, они нахваливали свой товар, как заправские зазывалы.
А сейчас по всей улице от кинотеатра и до речки хорошо, если попадалась парочка одиноких старушек.
Алиса обхватила его за локоть, прижалась плотнее.
— «Дом-2» не смотрел?
— Это что такое? — Он расщёлкнул зубами семечку, кивнул в сторону пакета. — Будешь?
— Нет. Я бы съела мороженое.
— Правильно. Ты же знаешь, что бабки в них кости греют?
— Кости?
— Видела, семечки вёдрами продают? Но сначала высыпают ещё тёплые в таз или ванну и лежат там голые, греют старые косточки.
Алиса фыркнула.
— Лёш, ну у тебя и шуточки.
— Какие шутки, чистая истина. — Он выплюнул скорлупку, взял новую семечку. — Что за «Дом-2»?
— Я у родителей смотрела…
Алексей слушал Алису до того момента, пока не увидел Машку Погибиху под ручку с каким-то типом. Она глядела на своего спутника заворожённо, мимо Лёшки прошла, не поздоровавшись. Такая чужая и непривычно красивая: распустила волосы, надела короткую юбку, которая ей, кстати, абсолютно не шла, очень уж бёдра аппетитные. Нацепила каблуки не для прогулок, ноги свернуть можно. Идёт, афедроном вихляет…
Алиса заметила, что он задумался, и дёрнула за руку.
— Ты вообще слушал, что я сказала?
— Что-то про май и солнце, — он проводил Машу взглядом, — при чём тут май?
— Май — это имя такое, Солнце — прозвище. Мне кажется, они будут хорошей парой.
Алексей тряхнул головой: что за бред вообще? Какой ещё май? Лучшая пара маю — последний звонок!
— Ты куда смотришь?
— В темноту. — Алексей выплюнул сразу несколько семечек. — Что-то у меня живот прихватило. Это все бабкины семки. Наверное, подцепил их старческие болячки.
— Сильно болит?
— Вообще жесть. Давай отвезу тебя в общагу и поеду домой, выпью… что там пьют при боле в животе? Уголь? Анальгин? Водку?
Алиса не спорила и больше не просила мороженое. Алексей отвёз её к дверям общежития, но домой не поехал, а вернулся в центр. Припарковав «Волгу», почти бегом направился на Красную улицу. Машу нашёл быстро. Несколько кварталов шёл сзади, разглядывая парочку, и кривился, будто у него на самом деле болел живот.
Когда спутник Маши спустил ладонь ниже талии, Алексей не выдержал. Обогнал их и преградил дорогу:
— Нужно с тобой поговорить. — Не дожидаясь ответа, взял за руку и повёл в сторону тенистого парка.
— Лёш? Ты что? Погоди. Я не могу!
Он остановился, но руку не выпустил.
— Это срочно.
— Можно подумать, пожар или кто-то умер.
— Есть такая вероятность. — Он бросил злой взгляд в сторону растерянного парня.
Маша что-то быстро сказала ему и пошла за Алексеем в темноту. Как только они отдалились от шумной улицы, она остановилась и сложила руки на груди.
— Говори. Только быстро. Придётся ещё объяснять Игорю, какого чёрта тебе от меня нужно.
— Кто вообще этот Игорь?
— Мой парень.
— Что? Это? Большой вопрос, парень ли это существо. И вообще, он тебе не пара.
— У меня тебе встречный вопрос: кто ты такой, чтобы решать, с кем мне ходить?
— Может, будущий муж, — выпалил Алексей.
— А может, я не хочу за тебя замуж? — неожиданно парировала Маша.
— Хочешь, конечно. — Алексей ни на грамм не поверил в её нехотение. Улыбнулся самоуверенно и нахально.
— Хватит! Больше я этого не потерплю. Зимой целуешь, называешь «своей радостью», а в июне привозишь к родителям Алису? Да, я в курсе. Забыл, наши мамы вместе в питомнике работают. Полина Андреевна так восхищалась Алисой! Такая умница, такая куколка, такая хорошая пара для Алёшеньки. — Она выдернула руку. — Больше не подходи ко мне. Я устала из-за тебя реветь и унижаться. Хватит!
Алексей от удивления растерялся, едва не упустил Машу. Скинув оцепенение, догнал и развернул к себе лицом.
— Хрен с два, я уйду. Завтра же пойдём подавать заявление. Возьми паспорт, моя радость, скоро ты станешь Антоновой.
Заявление подали утром, вечером Алексей выдержал неприятный разговор с Алисой и с семьёй. Папа отчитывал его, как безответственного сопливого мальчишку, мама повздыхала, но промолчала. Машка ей явно нравилась больше, чем Алиса. Только Настёна искренне обрадовалась и кинулась обнимать.
— Я так за вас рада! Тебе так повезло. Маша замечательная и любит тебя.
— Меня?
— Ну да. Оля вон в Немова сейчас влюблена. Но она же не знает его. Любит его победы, образ, а не его самого. А Маша тебя любит.
Алексей был в шоке от собственного безрассудного поступка и до сих пор не привык к мысли, что женится. Правда женится? Реально женится? Причём сам добровольно лезет головой в петлю и, кажется, рад.
Так как свадьбу запланировали на четвёртое сентября, осталось меньше месяца на подготовку. Сразу же разослали письма дальним родственникам и принялись готовить к празднику стеклянный зал в «Ивовой роще». Маша собрала компанию экспертов в подвенечных платьях и устроила турне по магазинам.
В августе Настя и Оля придумали себе новое увлечение — каждый день смотрели Олимпиаду и, конечно же, болели за Немова. Алексей не видел ни одной трансляции, но благодаря их неумолкающему щебету знал, какая страна лидирует в медальном зачёте и как сильно обижают в Афинах русских спортсменов.
Многолюдную пышную свадьбу жаждали родители с обеих сторон. Маша цвела, Алексей до сих пор находился в состоянии офигения от собственной безрассудности. Маша Погиба? Та самая крутобёдрая одноклассница, таскающая ему маринованные грибы чуть ли не с первого класса. Он ведь с ней даже не спал никогда. Целовались, обнимались и только. А вдруг она фригидное бревно или стеснительная монашка? Вот это будет трагедия века!
Но вскоре мысли о женитьбе вылетели у Алексея из головы. В конце августа в результате терактов разбились два самолёта в Тульской и Ростовской областях. Через несколько дней случился взрыв в метро. А первое сентября стало днём траура. Боевики захватили школу в Беслане. При этом родственники всё так же готовились к свадьбе, обсуждали цвет салфеток и трёхъярусный торт. Алексей избегал предпраздничных бесед, сторонился встреч, а стоило кому-то заикнуться о костюме жениха, грубо обрывал разговор. Он понимал, что его поведение выглядит странно, для Маши — оскорбительно. Он каждый день отслеживал информацию о заложниках, перезванивался со старыми знакомыми со времён службы, обсуждал с Филом возможную поездку.
Возмущённые родственники с обеих сторон собрались в доме Молодых и вызвали Алексея на ковёр. Маша сидела на диване поникшая и сердитая. Ещё бы! Он ей столько лет морочил голову, а теперь позорит перед всем городом.
Стыдить начали родители невесты:
— Три дня осталось! Уже оплачены тамада и фотограф, куплено платье!
Алексей молчал, глядел только на Машу.
Продолжила бабушка Василиса, она знала причину, по которой он вычеркнул свадьбу из своих планов, но была с ней не согласна.
— Войны не прекращаются, каждый день кто-то умирает. Но мы продолжаем жить.
— Лёхач бы кнутом погнал тебя под венец, — добавил дед Витя.
— Неправда. Он вообще не хотел жениться. Никогда.
Маша наконец подняла голову, Алексей поймал её печальный взгляд и молча вышел из дома. Пересёк улицу и углубился в сад. Обогнул яблони родных и вышел к дереву дяди. Вины он не чувствовал, но злость полыхала ярким красным пламенем. Впервые семья не поддержала, самые близкие люди его не поняли.
Услышав шелест шагов, он не повернулся, но по запаху духов сразу определил, что это Маша. Она встала рядом, тоже посмотрела на яблоню, но не сказала ни слова.
Алексей резко повернулся, с вызовом произнёс:
— Ну, давай, ругай. Я подлец и тварь. Чего молчишь? Думаешь, как послать изысканнее?
Она наконец-то шелохнулась, подошла и крепко обняла. Уткнувшись носом, пробурчала куда-то в футболку на его груди:
— Думаю, как сообщить тем, кто едет издалека, что свадьбы не будет. Не у всех есть телефоны. Письма дойти не успеют.
Алексей слабо улыбнулся. Среди листьев на дереве Лёхача показалась гладкая рубиновая спинка яблока. Он тоже обнял Машу, поцеловал в макушку, потом в губы долго и нежно. Раньше он так её не целовал.
Через неделю яблоко созрело. Алексей навещал его каждый день. Разговаривал с деревом и просто молчал, перебирая мысли, словно деревянные бусины на чётках. Иногда компанию ему составлял Филипп, но вместе они тоже в основном молчали. Алексей никому не признался, что его постоянно преследовало странное чувство, будто дядя рядом, пару раз он слышал его голос и звук гармони. Сильнее всего это мистическое, пробирающее до костей ощущение было в тот день, когда он сорвал яблоко. Сажали «Ред Делишес», но поспел почему-то «Апорт» с признаками «Винерло».
Алексей сел на траву, прижал яблоко к груди и признался вслух:
— Как же мне тебя не хватает. — Погладил жёсткую гладкую кожицу и снова заговорил: — И на гармони никто не играет. Наверное, мыши уже съели меха. Настёна одно время хотела научиться, забыла, видимо.
Ветер коснулся макушек деревьев, в глубине кроны закаркал грач.
— Если я его съем, чего мне ждать? Я уже привык каждый год проверять, не разродилось ли твоё дерево?
Алексей вздохнул и прижал яблоко к губам. Когда откусил, брызнул сладкий сок, потёк по подбородку, в ушах зашумело, перед глазами замелькали хаотичные картинки. Постепенно из фрагментов выделился один самый яркий, он вытеснил другие, разбух и окутал Алексея туманом.
Лёхач сидел у костра и жарил на длинной палке что-то похожее на змею без шкуры, рядом сидели сослуживцы, один играл на гитаре и пел песню «Петлюры», ужасно фальшивил и перевирал слова. Неспешно разговаривали и пили разбавленный спирт. Вплотную к светящемуся пятачку подступала темнота. Бесконечная и бескрайняя, как степь. Лесом не пахло.
Гитарист, зажал струны ладонью и обратился к Лёхачу.
— Ждёт тебя баба?
— Семья ждёт.
— А твоя?
Змеиный крендель зашкворчал, запахло жжёным мясом. Лёхач отодвинул палку от костра, принялся разглядывать подкопчённую змею. Ответил словно между делом:
— Не завёл.
— А чё так? Не любил, что ли?
— Чирик, ты че пристал? — Лёхач откусил от хвоста и прожевал. — Ну и гадость. Дай запить святой водой.
Ему налили, он плеснул поверх спирта воды, взболтал и выпил. Крякнув, занюхал жареной змеёй.
— Полинка одно время нравилась. Но Миха мой брат. Быстро перенравилась.
— И вы типа с ней дружили?
— Почему «типа»? Дружили. На самом деле дружили.
— Не гони. С бабами дружить нельзя.
— Заткнись, Чирик. Можно дружить. С другом не обязательно спать. Можно вместе смеяться, общаться, петь и танцевать без всяких половых поползновений. А спать буду с Катюшей. Вот вернусь и женюсь на ней. Заделаем мелких Лёхов, Лёшков, Лёшек… тьфу, как там правильно? Пусть папкой меня называют. Семья — это, знаешь, как важно.
Гитару перехватил другой солдат, побренчал, подбирая мелодию, и начал петь «Где Беломора достать?». Лёхач подпевал, время от времени кусал обугленную змею и тут же запивал спиртом.
Воспоминание рассеялось, но Алексей не сразу смог шевельнуться. Смотрел на потемневший огрызок в немом отупении. Пальцы слиплись от сока, во рту ощущался кисловатый, терпкий привкус. Он увидел дядю, точнее, увидел далёкую ночь в Капустином яру его глазами и, самое главное, ощутил его эмоции. Как ни странно преобладала теплота и нежность. Оказывается, он любил. Ещё как любил, жену своего брата. Его маму. Пусть дядя сказал немного, Алексей почувствовал гораздо больше. Лёхача постоянно где-то носило, но сердцем он всегда был с семьёй, с Полиной.
Алексей ни с кем не поделился увиденным, выдумал, будто увидел то самое знаменательное спасение дамы на Красной площади, ставшее семейным преданием. Добавил от себя деталей, сдобрил юмором, и все поверили.
Через две недели он привёл Машу во двор недостроенной многоэтажки в Северном парке.
— Если ты не передумала стать Антоновой, завтра распишемся. В кабинете. Без свадьбы.
— Завтра?
— Завтра.
Маша усмехнулась.
— Мои родители тебя возненавидят.
— Ничего. Я им потом, знаешь, как понравлюсь. Буду самым любимым зятем.

----------

Глава 14 Сердце его теперь в твоих руках

Знаешь ли ты, вдоль ночных дорог          
               Шла босиком, не жалея ног.          
               Сердце его теперь в твоих руках,          
               Не потеряй его и не сломай.          
               «Максим»          
               2006 год          
               Оказывается, очень неприятно, когда человек покидает границы отведённой ему роли. Вика привыкла, что Настя всегда в хорошем настроении, всегда добрая и внимательная, даже если занята, найдёт время и выслушает. При этом была у Насти черта, за которую Вика её уважала и в тайне даже завидовала, что ей такой не досталось. Настя легко уступала в малом, но в большем ни на шаг не отходила от своих железобетонных принципов. Вот и со старостой поссорилась, встала на сторону аспиранта-преподавателя. Тот предупредил, что опоздает, и попросил подождать полчаса, а староста организовал коллективный уход через пятнадцать минут после звонка, и все поддержали ложь, будто не было предупреждения. А Настя сказала правду. В итоге наказали всю группу. Часть однокурсников встала на сторону Насти, часть на сторону старосты. Из-за какого-то рядового события случился раскол, который вылился в громкий конфликт и дошёл до деканата.          
               Вика тоже была на стороне Насти, но ситуация осложнялась тем, что ей нравился староста — нагловатый и самоуверенный Илья. Его изумрудные глаза свели её с ума ещё на первом курсе. Так, может, поэтому Настя такая вялая и пришибленная, что схлестнулась с Ильёй? Он словно поставил себе цель вывести её из себя. Два года он цеплял её, провоцировал и, наконец, это ему удалось. Она залепила ему пощёчину. В шоке были все, в первую очередь Настя, чуть руку себе не вывихнула. Илья назвал ей сучкой и ушёл с гордо поднятой головой, унося смутную угрозу отыграться в будущем.          
               А может, дело в оценках? Настя училась ровно, получала стипендию, но неделю назад завалила тест, а на семинаре выдала неожиданное «я не готова». Вика не узнавала Настю, находиться с ней в одной комнате стало некомфортно, словно с тяжело больным человеком, который ещё не знает о своём диагнозе, но симптомы уже налицо.          
               Жили они вместе с первого курса в доме Лидии Викторовны — Настиной тёти. По результатам ЕГЭ поступили в Аграрный университет на факультет агрономии и экологи. Радовались, что будут учиться в одной группе и жить вдвоём, ещё и бесплатно. Лидия Викторовна приютила их в частном доме, выделенная комнатка раньше была террасой, отопление в неё провели в тот год, когда они туда въехали. Вход сделали отдельный, но кухня и ванная комната были общими.          
               Раньше Вика воображала, что Краснодар огромный мегаполис, далёкий и чуждый, как самая настоящая заграница, он таким и оказался. Но не весь. Краснодар предстал многоуровневым и многослойным тортом. Высотки прекрасно сочетались с частными домами, а проулки в двух шагах от главной улицы вели в захламлённые подворотни. Там дурно пахло, стены пестрели облупившимся граффити, окна таращились выбитыми стёклами. Настя называла эти места живописными трущобами, регулярно бродила там и таскала за собой Вику. Разглядывала чужие настенные переписки и необычные рисунки. Вика считала, что это всё нужно закрасить и отремонтировать, а то Краснодар похож не на главный город края, а на бразильские фавелы.          
               Лидия Викторовна не брала с них плату за проживание. Денег, которые передавали родители, и ежемесячной стипендии хватало на вполне себе нестуденческое, безбедное существование. Насте ещё и брат регулярно подкидывал. Они могли позволить себе не только столовую на большой перемене, но и раз в неделю сходить в кафе. Правда, вскоре Вика ощутила на себе минусы проживания в чужой семье.          
               Она привыкла к тишине и свободе. Брат родился на тринадцать лет раньше неё, и она не помнила времени, когда он жил дома. Родители работали в «Сад-Гиганте», пропадали там до вечера, и дом был в её полном распоряжении. Когда хочешь — ешь, когда хочешь — слушаешь музыку. Можно бродить в одной футболке, по часу валяться в ванной и громко орать странноватые песни Линды.          
               А в семье Лидии Викторовны эти барские привычки пришлось припрятать до лучших времён. Кроме Настиной тёти в доме жил её муж, дочка Даша — колючий подросток и её свекровь — ровесница революции. Тётя Лида вышла замуж поздно даже по современным меркам, с Дашей их разделяло не одно поколение, а как минимум полтора, они говорили на разных языках и постоянно ссорились. Вика сочувствовала бедной Дашке, вынужденной существовать в доме престарелых, и тайно подсовывала ей свою косметику.          
               Каждый вечер в ванную выстраивалась очередь, и редко когда удавалось поужинать в одиночестве и тишине. Лидия Викторовна в принципе не надоедала, редко заглядывала на террасу, но в кухне приседала на уши основательно. Постоянно чем-то возмущалась, в основном правительством и погодой, костерила мужа, снова и снова ругалась с дочкой. К концу второго года Вика устала делать вид, что ей действительно интересно обсуждать работу компании по уборке мусора и растущие цены на туалетную бумагу.          
               Даже приятные новости Лидия Викторовна преподносила с недовольством.          
               — Папе наконец-то дали заслуженного работника сельского хозяйства.          
               Настя обрадовалась.          
               — Ура! Он точно больше всех заслужил это звание, сегодня же позвоню дедушке и поздравлю.          
               — Могли бы и раньше дать. Он жизнь положил на благополучие «Сад-Гиганта», а они сподобились, когда он фактически вышел на пенсию.          
               — Но он же ещё работает там, — заметила Вика.          
               — Работает. Можно подумать, без него не справятся.          
               — Не справятся, — уверенно подтвердила Настя. — Для него сад не просто работа — жизнь.          
               Вика решила, что после второго курса переедет на другую квартиру, Настю позовёт с собой, хотя та, скорее всего, останется с тётей. Для неё шум, гам и постоянное присутствие людей — привычное дело. Она выросла в большой семье и в принципе не знала, что такое личное пространство. Когда Вика приходила к Антоновым, всё время удивлялась, как они живут в таком дурдоме? Ни у кого нет собственной территории. Постоянно гостят родственники или друзья, ещё и Филипп прописался. Был период, когда Вика думала, что он тоже Антонов. Удивлялась, что среди светлоглазых блондинов он один такой кудрявый и черноглазый.          
               Нет, Настя точно не уедет. К тому же Вика видела, как ей тяжело без поддержки, раньше за её плечами всегда стояла орда Антоновых. И этого ощущения общности и уверенности, что за тебя всегда заступятся и поддержат, ей очень не хватало.          
               В Краснодар периодически наведывался Алексей. Не так давно в торговом центре открылся их новый фермерский магазин. Насте он привозил закатки, яблоки всех сортов и деньги. Родители тоже передавали наличку, но Лёшка считал своим долгом добавить, как он говорил, «на печеньки с газировкой».          
               В прошлом году на день рождения Насти он явился в компании Филиппа, притащил здоровенный торт, связку шаров и розового плюшевого зайца. Не особенно подходящий подарок для совершеннолетней, скорее, для девочки-подростка. Филиппу хватило ума преподнести сюрприз по возрасту. Он подарил Насте золотой браслет с янтарными яблочками. Украшение оказалось некомфортным в носке, яблочки постоянно цеплялись за одежду и волосы, но Настя никогда его не снимала. Букет он вручил и Вике. Просто так. Это тоже было его особенностью. Лёшка тратился только на Настю, а Филипп всегда угощал их двоих, и если что-то дарил Насте, то приятность перепадала и Вике.          
               И всё-таки что же повлияло на Настино настроение? Ей бы радоваться: сестра замуж выходит, а она киснет и бродит чернее тучи.          
               После пар они обычно сидели в библиотеке, а вечер посвящали сериалу «Сверхъестественное». Вика обожала Сэмика, Настя симпатизировала Дину, даже тут у них всё получилось как у настоящих подруг. Конфликтовали они редко, Вике очень нравилось, что под Настю не нужно подстраиваться, подбирать слова, чтобы случайно не обидеть или не разозлить. Настя быстро прощала и легко уступала. Было ещё одно важное обстоятельство, но оно не красило Вику, а потому она старалась о нём не думать: Настя хорошо справлялась с ролью бледной подружки, оттеняющей яркость самой Вики.          
               За просмотром сериала Настя постоянно что-то мастерила. Плела фенечки, собирала бисерные деревья и даже вязала, в основном красочные носки с цветными пятками. Носки раздавала всем подряд, вскоре в них щеголяли все Антоновы и друзья семьи. Она обожала дарить самодельные браслеты и носила их сама, обычно подбирала под цвет одежды и настроения. Синяя бюджетная фенечка из мулине чудно соседствовала с золотым дорогим браслетом. Но Настя, судя по всему, даже не догадывалась, сколько стоит подарок Филиппа. Для неё это были красивые солнечные яблочки, выбранные специально для неё. Тем и ценные.          
               С Настей всегда было весело и легко… до недавнего времени.          
               На свадьбу к Оле они собирались ехать вместе с семьёй тёти Лиды. Осталось меньше недели, а они до сих пор не купили платья. На эту гулянку Вика возлагала большие надежды. На подобных мероприятиях всегда можно хорошо повеселиться и с кем-нибудь познакомиться. Когда-то она поглядывала на Алексея, в принципе на него поглядывали все подружки Насти, Оли и Вероники. Одно время в их школе существовал своеобразный тайный клуб поклонниц «лексофилы», состояли в нём адептки двух религий «алексианства» и «филиппизма». Вика относилась к первым. Но старший брат Насти женился два года назад, а недавно обрюхатил свою Погибиху. Те, кто рассчитывал, что Лёшка одумается и даже окольцованный продолжит куролесить, ошиблись. Пока он вёл себя как примерный муж, а если и распутничал, то тайно и без последствий.          
               В любом случае на свадьбе будет весело и вкусно. Есть повод выгулять новое платье и потанцевать.          
               В магазин отправились сразу после пар. Зашли в несколько дорогих бутиков, посмотрели, что модно носить в этом сезоне, а потом заглянули в обычные магазины с красными призывными растяжками на витринах, обещающими скидки. Пройдясь по рядам, Вика взяла вешалку с жемчужным атласным платьем и приложила к груди Насти.          
               — Ты вроде такое любишь: поясок, кружева и нежность.          
               Настя покачала головой.          
               — Белое нельзя. Невеста будет в белом.          
               Белое платье отправилось обратно на стойку, Вика выдернула из вороха одежды такое же, но розовое. А Настя сняла с ближайшей вешалки струящийся чёрный сарафан, больше похожий на комбинацию. Абсолютно не в её стиле, особенно по цвету.          
               — Да ну, чёрное, как-то траурно, ты же не на похороны идёшь.          
               — Тогда его, — подтвердила Настя.          
               — Очень смешно. Ладно, смотри сама. Позову тебя, как только найду подходящее. И ты зови, если найдёшь бордовое или алое.          
               Настя ушла недалеко, Вика увидела на манекене зелёное платье и ринулась к стойке. Насте шли натуральные цвета, не кричащие, мягкие, как она сама говорила, «все оттенки яблок».          
               — Насть! Смотри, на твоё новогоднее похоже! Только кружева по лифу, но теперь у тебя грудь появилась. Можно рискнуть.          
               Настя молча взяла вешалку и ушла в сторону кабинок. Вика принялась искать наряд для себя. Она уже отчаялась обнаружить хоть что-нибудь подходящее в любимом красном цвете, как вдруг наткнулась на бордовое платье из тяжёлого бархата с провокационным разрезом на бедре. Приложила вешалку к груди, покрутилась перед зеркалом и ликующе взвизгнула. Это было оно самое! С красной помадой смотреться будет сногсшибательно.          
               У шторки, за которой скрылась Настя, Вика остановилась и поделилась радостью:          
               — Я нашла умопомрачительное платюшко! С моими золотистыми туфельками это будет оскароносная красота.          
               Шторка не сдвинулась, Настя не ответила. Вика нахмурилась и позвала снова:          
               — На-а-асть.          
               В примерочной точно кто-то был: пыхтел, тяжело дышал и чуть-чуть скулил. Приоткрыв шторку, Вика оглядела кабинку: Настя стояла перед зеркалом в перекошенном платье и раздражённо тянула вниз завернувшуюся на лопатках ткань. Увидев в отражении Вику, объяснила:          
               — Я зацепилась браслетом за воротник. — И снова дёрнула.          
               Вика ринулась вперёд.          
               — Погоди, а то порвёшь. Дай я.          
               Тут же раздался треск. Платье свободно скользнуло вниз и опустилось до колен. Село точно по фигуре, но из-за порванного на лифе кружева декольте нескромно увеличилось.          
               Вика покачала головой, хотела отругать Настю, но увидела её отражение в зеркале и растерялась. Настя плакала. Беззвучно и горько. По её щекам тихо лились слёзы, срывались с подбородка и капали на новое неоплаченное, но уже порванное платье.          
               — Ты чего? Ревёшь из-за шмотки? Можно зашить, а можно взять такое же, но целое. Никто и не узнает.          
               — Это я порвала. Нужно купить, — заикаясь, произнесла Настя и поправила обрывок кружева на груди. Янтарное яблочко снова едва не зацепилось за лиф.          
               Вика пригляделась.          
               — Браслет целый?          
               Настя приподняла кисть, цепочка скатилась по запястью к локтю, подвески засверкали медовыми каплями.          
               — Целый. Это главное, — облегчённо вздохнула Вика. Увидев мокрые дорожки на Настиных щеках, рассердилась: — Блин, ну не стоит какое-то платье твоих слёз.          
               Настя всхлипнула и медленно осела на пуфик. Вика растерянно топталась рядом, не зная, как реагировать на внезапную истерику подруги. Подошла ближе, погладила её по голове как ребёнка.          
               — Не реви. Купим тебе любое. Будешь на свадьбе самая красивая. Ну, после невесты, конечно.          
               Лицо Насти снова скривилось. Плакала она некрасиво, не по-киношному: нос покраснел, ресницы слиплись, рот перекосился. Вика рассматривала её отражение, продолжая неосознанно гладить и успокаивать. Её взгляд прошёлся по измятому зелёному платью, по браслету и замер на заплаканном лице Насти. Причина истерики проступила чётко и ясно, как яблочные слезы на поверхности фирменного пирога тёти Тамары.          
               — Ты плачешь не потому, что Оля выходит замуж, а потому, что Филипп женится?          
               Настя кивнула и поспешно отвернулась.          
               — Это охренеть как плохо. Ты его любишь, да?          
               В это раз Настя ответила. Так же глядя в зеркало, но не прямо в лицо, а куда-то вглубь серебристой поверхности.          
               — Люблю.          
               Вика опустилась на пуфик рядом с Настей. Вытерла её мокрые глаза, заправила за уши светлые пряди волос.          
               — И какой у нас план? Прийти на свадьбу охрененной красавицей, чтобы этот гад офигел, все бросил и кинулся к твоим ногам?          
               — Нет.          
               — Нет? — удивилась Вика. — Тогда какой?          
               — Выжить.          
               — Что ж, будем выживать.          
               В Славянск приехали в полдень, чтобы успеть вовремя, пришлось прогулять последние пары. Разложив вещи и поздоровавшись с родителями, Вика сразу же направилась в дом Антоновых. Двери открыла Оля, красивая и бесстыдно счастливая. За её спиной стояла Настя уже в лёгкой куртке и надевала кроссовки.          
               Оля улыбнулась Вике:          
               — Привет, ты как раз вовремя.          
               — Для чего?          
               Настя вышла на террасу, Оля осталась в прихожей. Нетерпеливо переступая с ноги на ногу, поджимала пальцы. По полу стелился мартовский сквозняк, покусывал босые ноги.          
               — Я не успеваю, нужна ваша помощь. Завтра будет такое столпотворение, всё по секундам расписано. Приедут родственники Филиппа со стороны отца. Некоторые останутся ночевать у нас, часть разместится в Большом доме. Роспись в час. Но вам нужно быть тут намного раньше. Будут снимать процесс одевания и макияж.          
               — А со стороны мамы Филиппа будут родственники?          
               — Так Светлана Леопольдовна детдомовская. У неё нет никого.          
               Вика удивилась. Мама Филиппа выглядела так, будто в её родословной потопталось не меньше пяти поколений чистокровных дворян.          
               Оля продолжила:          
               — Филипп говорил, что возможно приедет Афганец.          
               Настя и Вика переглянулись.          
               — Тот самый? Его уже выпустили?          
               — Вроде бы досрочно, во всяком случае, Фил его ждёт. — Олю явно не пугала кровожадная репутация Афганца, улыбаясь она продолжила перечислять: — Приедут двоюродные и троюродные братья Филиппа. Многие холостые. — Она подмигнула. — Видела их на фотках, такие красавчики. И вам найдём пару. Сегодня вечером собираемся в «Черри» на девичник. Всё культурно, не переживайте, завтра будем свежие. Всё-всё, бегите и быстрее возвращайтесь.          
               Настя потянула Вику за руку, по пути объяснила, что им нужно на рынок в сапожную мастерскую, забрать свадебные туфли. Они новые, но внутри обнаружился жёсткий шов, и Оля отдала их, чтобы цыган наложил заплатку, а заодно поставил хорошие набойки, способные выдержать суточные пляски.          
               В центр поехали на маршрутке, по пути не разговаривали, Вика поглядывала на Настю, опасаясь истерики или слёз. Но та выглядела уставшей и безразличной, слишком спокойной, будто заторможенной. В Славянске оказалось теплее, чем в Краснодаре, они сняли лёгкие куртки, остались в свитерах. Если завтра не подведёт прогноз, вообще обойдутся без верхней одежды.          
               Зашли в ряды и сразу повернули в сторону мастерской. Вика шла следом за Настей и корила себя за то, что не знает, как поддержать, и не умеет подобрать слова, она стыдилась прорывающейся от предстоящего праздника радости. Ради подруги она тоже должна быть несчастной и ненавидеть разлучницу-Олю.          
               Недалеко от каморки сапожника они столкнулись с Филиппом. Он был как обычно в чёрном свитере и в чёрных брюках. Рядом с ним Вика никогда не чувствовала себя свободно. Лёшка мог по-свойски обнять и защекотать, был приветлив и смешлив, а с Филиппом хотелось выпрямить спину, проверить, нет ли укропа на зубах и катышков на свитере. Она поражалась, как свободно ведёт себя с ним Настя. Её он точно не пугал и не подавлял. Теперь понятно почему.          
               Настя застыла, будто налетела на стену, Вика быстро сориентировалась и поздоровалась:          
               — Привет.          
               — Привет. — Он смотрел только на Настю, улыбался только ей. А Вика скрипела от злости зубами. Вот гад! Лыбится он, а сам разбил сердце бедной Настёнке.          
               — Мы за свадебными туфлями к Матаниному мужу.          
               — Оля могла и мне позвонить, я бы забрал, — удивился Филипп.          
               — Так ты тоже к цыгану?          
               — Вообще, к отцу ездил. И за чебуреком.          
               Настя слабо улыбнулась.          
               — Тут вкусные чебуреки. Самые вкусные.          
               Вика засуетилась, боялась, что Настя себя выдаст, они договорились, что её безответные чувства должны остаться тайной и, если вдруг она «поплывёт», Вика её прикроет.          
               — Мы торопимся.          
               Она схватила Настю за руку и потащила в сапожную мастерскую, надеясь сбежать, но Филипп направился следом за ними. К распахнутым дверям каморки они подошли втроём одновременно.          
               Филипп поздоровался первым.          
               — Добрый день, Жан.          
               — Здравствуйте. Мы за свадебной парой, — пояснила Вика.          
               Цыган отложил белую кроссовку и достал с полки туфельки жемчужного цвета. Поднял взгляд, посмотрел сначала на Филиппа, потом на Настю. Нахмурился, вонзился в неё матовыми бусинами зрачков.          
               — Как ты выросла. Ещё недавно бегала малолетней девчушкой.          
               Филипп улыбнулся.          
               — Разве? Такая же кроха. — Он коснулся её макушки, словно отмеряя рост, и провёл чуть выше своей груди. — Нет, не выросла. До сих пор не достаёт мне до подбородка.          
               Вика взяла туфли, огляделась.          
               — У вас есть пакет? А то мы забыли.          
               — У входа висят.          
               Она стянула с гвоздика над дверью самый верхний пакет. Быстро спрятала в него туфли и потянула Настю к выходу.          
               — Пойдём, нам ещё в «Черри» собираться.          
               Филипп остался в мастерской, проводил их взглядом:          
               — Пока. Завтра увидимся.          
               Настя тоже оглянулась, потом ещё раз и ещё, смотрела на Филиппа, пока Вика не утянула её в толпу. А на Настю смотрел цыган.          
               Вика не хотела идти в кафе, но не могла оставить Настю без присмотра и поддержки. Оля пригласила подружек из танцевального кружка, однокурсниц из медицинского училища и сестёр. Вероника и Арина немного опоздали, пришли самыми последними, чуть ли не с вокзала. Одна прилетела из Питера, другая приехала из Новороссийска с детьми, но без мужа. Позже призналась, что они расстались, потому что она нашла у него шприцы.          
               Настя старательно улыбалась, отвечала на вопросы, но ничего не ела. Если кто-то замечал её неестественное молчание, отвечала, что не выспалась, а Вика тут же придумывала сложный тест или семинар, случившийся буквально пару дней назад. В принципе, на Настю не обращали внимания. Королевой вечера была, конечно же, завтрашняя невеста.          
               Разговаривали обо всём подряд, вспоминали собственные свадьбы, смешные случаи и нелепые свидания. Охмелев, снова вернулись к отношениям Оли и Филиппа.          
               Арина заказала водку. Опрокинув рюмку, запила апельсиновым соком и громогласно поинтересовалась:          
               — Как так вообще вышло? Ты ж вроде в Новый год ещё со своим Даниэлем мутила?          
               Оля откинулась на спинку стула и загадочно улыбнулась.          
               — Вообще-то, я на Фила обратила внимание ещё два года назад. Но он тогда был несвободен. А у меня принцип: я в чужие отношения не вмешиваюсь. Никогда.          
               — С кем это Черных гулял? Его в городе с девушкой ни разу не видели, кроме Каринки, правда, это было до армии. Ещё прикалывались, что он в моего Лёшку влюблён, — перебила Маша. Весь вечер она никак не могла усесться. Всем предлагала пощупать живот и угадать, кто из близнецов толкается сильнее.          
               Вика бросила взгляд на Настю. Та тоже, судя по изумлённому виду, не знала, что Филипп с кем-то встречался.          
               Вероника мечтательно улыбнулась:          
               — Вас с ним будто молнией шарахнуло?          
               — Не совсем. — Оля подняла бокал, видя заинтригованные лица, нарочно не торопилась продолжать. — До Фила у меня действительно был период Даниэля. Мы танцевали в паре, и, как это часто бывает, эмоции из танца перелились в жизнь. Танго — коварная штука. Мы начали встречаться, планировали поехать на кастинг в Москву. Поехали, блин. В ноябре он прошёл в шоу «Звезда танцпола», а я нет. Мы поссорились и расстались. В конце января я выступала на корпоративе Станислава Робертовича с восточным танцем. Вся такая полураздетая, гибкая и пленительная. В кафе был и Филипп. Один урод начал меня домогаться, а он защитил. Что-то между нами сверкнуло. Танец тому виной или его заступничество, а может, наконец сошлись звёзды. В общем, нас притянуло друг к другу словно магнитом…          
               — Прям там, что ли, притянуло? — бесцеремонно поинтересовалась Арина. — Вы хоть уединились?          
               Оля зарумянилась и немного смутилась.          
               — Нет. Позже. Но с того вечера всё и началось. А так как мы были давно знакомы, обошлись без конфетно-букетного периода, сразу перешли к свадьбе. Девочки, это такая страсть!          
               — На гитаре он хорошо играл, пальцы сильные. Наверняка знает, как сделать девушке приятно, — глубокомысленно заметила Арина.          
               Подружки с танцевального кружка переглянулись и засмеялись. Оля мечтательно вздохнула.          
               — Удивительно, что я столько лет не замечала его, хотя он всегда был рядом.          
               Настя слушала откровения сестры молча, весь вечер сидела бледная и потерянная. Дышала тяжело и неглубоко. Вика нащупала её ладонь и ободряюще сжала пальцы. Если сейчас ей так больно, что же будет завтра, когда рядом с Олей она увидит Филиппа?          
               На следующий день Вика проснулась рано в пустом, чуть выстуженном доме. Родители уехали на рынок, чтобы ухватить домашние сливки и тушку кролика, пока их не забрали более проворные покупатели. Вика неторопливо нанесла макияж, уложила волосы, бродила по дому в нижнем белье и не спешила одеваться. Как ей не хватало одиночества и свободы! Наконец-то никто не ныл, что погода дрянная, и правительство для народа ничего не делает. Можно было неспешно пить чай, смотреть в окно и слушать радио.          
               Надев красное платье, она покрутилась перед зеркалом, оценила нарядный вид. Может, несмотря на трагедию Насти, ей перепадёт немного веселья? Она так давно не танцевала. Ни один корпоратив не сравнится со свадьбой по масштабам и эмоциям.          
               Когда Вика подъехала к дому Антоновых, там уже творился праздничный переполох. Во дворе бродили незнакомые люди, вешали воздушные шары и ленты, громко играла музыка. Тихон сидел прямо на подоконнике своей комнаты и переставлял диски. Арина лепила скотчем бумажные цветы и отгоняла шаловливых котов, срывающих украшения.          
               Зайдя в дом, Вика сняла плащ, но не успела сделать ни шагу, её увидела Полина Андреевна и, взяв за руку, потащила к лестнице.          
               — Девочки наверху. Настя про тебя спрашивала.          
               Едва Вика поднялась на второй этаж, как её накрыла предсвадебная суета. Нанятый фотограф снимал, как Оле наносят макияж, как она надевает чулки и платье. Ещё один визажист красил Веронику, замершую в благоговении на краю кресла. Арина отказалась от чужой помощи, сама уложила длинную фиолетовую чёлку и жирно обвела чёрным карандашом глаза. Настя наблюдала за приготовлениями молча. Её тоже накрасили, не ярко, не броско. Уложили укороченные до плеч волосы. Воротник на зелёном платье она зашила, ещё в Краснодаре. Получилось аккуратно и почти незаметно.          
               Вика наблюдала за приготовлениями, постоянно напоминая себе, что она должна поддерживать подругу, что нельзя веселиться, когда Насте так плохо, но праздничная атмосфера то и дело накрывала её и растягивала губы в улыбке.          
               В полдень за невестой приехал кортеж жениха. Увидев Филиппа в светло-сером костюме, Вика изумилась: надо же, Черных не в чёрном. Не иначе, костюм выбирала Оля. Жених поздоровался сразу со всеми, пожал руку Михаилу Викторовичу и обернулся к замершим на террасе подружкам невесты. Вика смотрела на Филиппа со смесью злости и восхищения. Высокий, красивый, заметный… но неудобный и неуютный. Себе бы она точно не хотела такого мужа. С ним не походишь дома в растянутой старой футболке и без косметики. Придётся всю жизнь стоять на цыпочках и играть роль идеальной жены.          
               Утром Оля говорила, что свадьба будет современной, без пережитков в виде нелепых конкурсов, но друзья Филиппа сами начали торг, а подружки невесты поддержали. Старшее поколение тут же включилось в игру. Смеялись, спорили, называли разные суммы.          
               Алексей вышел вперёд и картинно распахнул бумажник.          
               — Вот вам тыща на булавки, и отдайте сеструху.          
               Тёти возмутись:          
               — Ага. Сейчас! Разогнался! Дёшево же ты оцениваешь Олюшку.          
               Снова принялись спорить. Вика тоже влилась в торги, требовала не скупиться и заплатить больше. Когда наконец договорились и сошлись на приемлемом для двух сторон выкупе, Настя чётко и громко назвала сумму в десять раз выше.          
               На мгновенье повисла тишина. Дед Витя громко и восхищённо охнул:          
               — Ай-да Настёна! Сестру так просто не отдаст!          
               — Молодец!          
               — Придётся тебе, женишок, раскошелиться, — подытожила тётя Лида.          
               Филипп поднялся по ступенькам, подошёл к Насте почти вплотную, глядя прямо ей в глаза, расстегнул на своём запястье часы и вложил в её ладонь.          
               — Этого хватит?          
               Она опустила взгляд на кожаный ремешок, медленно и нехотя отошла в сторону, освобождая дорогу к Оле. Вика заметила, что Настю повело. Она подхватила её под локоть и усадила на одно из кресел на террасе. О ней уже забыли. Все смотрели на Олю. Она вышла вперёд и замерла перед женихом. Фата струилась по её обнажённой спине, а ткань сверкала расшитыми стразами. Как бы Вика на неё ни сердилась, пришлось признать, что красивее невесты никогда не видела, даже в журналах и по телевизору.          
               На роспись Настя не пошла, спряталась в парке у загса, и Вика осталась вместе с ней. После официальной части катались по городу. Украшенные лентами машины оглушительно сигналили и постоянно останавливались у Славянских достопримечательностей. Молодожёны фотографировались в Северном парке, у памятника Таманской армии и у вечного огня. На каждой стоянке разливали шампанское и закусывали шоколадными конфетами. Старшее поколение отправилось по домам до вечера.          
               Вика флиртовала с друзьями жениха и поглядывала на Настю. Та везде сопровождала невесту. Она не плакала, но и не улыбалась. Объяснила свои красные глаза бессонной ночью, и её не донимали вопросами.          
               Вика чувствовала себя предательницей. Стоило ей засмеяться или ответить на заигрывание друзей Филиппа, как взгляд натыкался на Настю, молчаливую и потерянную. Теперь, кроме браслета с яблочками и синей фенечки, на её запястье болтались мужские часы. Они цеплялись за кружева и постоянно сползали, но Настя подтягивала до самого локтя и не снимала.          
               Когда закончилась фотосессия, и машины отправились в «Ивовую рощу», Вика поняла, что жутко проголодалась. Она была в стеклянном зале на выпускном, но никогда не видела его украшенным для свадьбы. Огромные панорамные окна сверкали переливающимися огоньками, в помещении не было привычных для классической свадьбы длинных столов и лавок. Гостей рассадили по десять человек за круглые столы, украшенные букетами из живых цветов. Цветов вообще было повсюду в избытке: на фотозоне, на арке за спиной молодожёнов, пионовые гирлянды свисали и с потолка. Их пышность и яркость контрастировала с просыпающейся за стеклянными стенами природой.          
               В зале их ждал активный и шумный тамада с жутким начёсом на макушке и деревянной бабочкой на воротнике. Едва гости утолили голод, как на них посыпались тосты и конкурсы. После нескольких бокалов шампанского Вика забыла, что нынешнее веселье с налётом грусти. Она танцевала не приседая. Ею явно увлёкся троюродный брат Филиппа — Мирон. Он обещал споить ещё днём, когда катались по городу, Вика захмелела, но не настолько, чтобы забыть про остальных холостых и пока ещё не затанцованных мужчин.          
               Мирон действовал решительно, что в глазах Вики добавило ему плюсов. Когда начало смеркаться, разрешила ему поцелуй. Она опасалась показаться легкомысленной и доступной, но шампанское поколдовало над её принципами. На фоне торжества чужой любви ей тоже захотелось нежности и объятий.          
               Афганец появился вместе с темнотой. Сухой, но не сгорбленный, в свободном и старомодном костюме явно с чужого плеча. По залу пронёсся шепот, кто-то громко вздохнул. Филипп и Лёшка встретили его объятиями, дядя Миша пожал руку и проводил к столу. Вика не знала, как реагировать на нового гостя. Афганец и раньше пугал её, теперь вызывал немую оторопь. Удивительно, что робкая Настя подошла к нему одной из первых, не проявила ни страха, ни осторожности. Следуя примеру своего папы пожала руку и тепло улыбнулась.          
               На празднике Настя в основном сидела, танцевала, только если её приглашали, старательно улыбалась, чтобы не портить настроение гостям и в первую очередь Оле. Даже участвовала в нескольких конкурсах.          
               Вика периодически подбегала, заглядывала ей в глаза:          
               — Ну, как ты?          
               — Нормально. Правда нормально. Танцуй.          
               Спустя несколько танцев Вика снова склонялась и спрашивала:          
               — Насть, всё хорошо?          
               — Всё хорошо. Правда. Я тоже только что танцевала.          
               Она боялась, что на один из таких вопросов Настя ответит отрицательно и засобирается домой. Вике придётся уйти с ней, и смешливый Мирон с большими планами на вечер достанется другой сговорчивой подружке. Но Настя никуда не уходила, стойко терпела изощренную пытку и улыбалась сквозь слёзы.          
               Во время одного из медленных танцев Вика увидела, что Оля танцует с отцом Филиппа, а сам Филипп вывел в центр зала Настю. Вика так испугалась, что сбилась с ритма и наступила на ногу партнёру. Она переживала, что Настя сделает или скажет что-нибудь такое, о чём потом пожалеет. Но они не разговаривали, медленно покачивались под сбивчивую мелодию. Было непонятно, кто поёт: юноша или девушка, — в куплетах вообще звучал речитатив, но припев навевал печаль.          
               Взгляни на небо, посмотри, как плывут облака,          
               И солнца свет нам с тобой не поймать никогда.          
               Наш мир убогий, и в нем нет ни капли души,          
               Везде пороги, ну а ты не сдавайся, дыши.          
               Тонкая кисть Насти безвольно лежала на плече Филиппа, на её запястье болтались массивные часы. Филипп обнимал её за талию нежно, даже бережно, улыбался ласково. Вика снова споткнулась, в этот раз от возмущения. Какое право он имеет так смотреть на Настю⁈ Ей же от этого ещё больнее.          
               Танец закончился. Филипп отвёл Настю к столу и поцеловал руку. Вика села рядом, проводила его сердитым взглядом и склонилась к Насте.          
               — Ты как?          
               — Всё хорошо, Вик. Красиво здесь, правда? И повара молодцы. Очень вкусно.          
               Вика опустила взгляд на чистую тарелку Насти, но промолчала.          
               Где-то около полуночи нахальный Мирон едва не довёл Вику до греха. Она опьянела настолько, что чуть не перешла границу невозврата. Совершенно забыла про зеленоглазого старосту Илью. Она оттолкнула Мирона и вяло возмутилась.          
               — Пожалуй, хватит на сегодня шампанского.          
               Когда в три часа ночи запускали фейерверк, они с Настей уже были в домике, который выделил им Лёшка. Вика рухнула на кровать прямо в платье, не смыв макияж. Веки потяжелели, и она стремительно проваливалась в зыбкий сон. Засыпая, смотрела на силуэт Насти на фоне окна. Тоненькая фигурка вздрагивала от каждого залпа салюта. На улице вспыхивали букеты сверкающих брызг, играла музыка. Но ни аплодисменты, ни громкий смех не смогли заглушить сдавленные рыдания.          
               Они уехали на следующий день.          
               Свадьбу не обсуждали, о Филиппе Настя больше ни разу не заговорила. Если он приезжал в Краснодар, она придумывала тысячу причин, чтобы с ним не увидеться. Сославшись на подготовку к зачётам и тестам, перестала ездить в Славянск. Ей звонили родители и бабушка, но чаще всего Оля. Настя разговаривала с ней, выслушивала рассказы о замужней жизни, а потом долго ревела, уткнувшись в подушку. Вика психовала и обещала выбросить телефон в окно. Но, если она начинала ругать Олю, Настя тут же за неё заступалась.          
               На день рождения Настя получила букет белых тюльпанов. Привезли его прямо в институт и вручили на паре. Вика не сомневалась, что даритель Филипп, Лёшка, скорее всего, выбрал бы мягкую игрушку или что-нибудь нужное из техники. В итоге так и получилось. Он оплатил обучение на водительские права и обещал позже помочь с покупкой машины.          
               Илья увидел букет и язвительно поинтересовался:          
               — Надо же. У Насти-тихушницы есть поклонник?          
               Вика фыркнула, хотела грубо ответить, но этот гад ей улыбнулся, и она растаяла. Ну почему ей всегда нравятся какие-нибудь говнюки?          
               В начале мая Настя не смогла отвертеться от поездки в Славянск. Маша родила близнецов, и Лёшка обзвонил всех с просьбой явиться на выписку. Званый ужин накрывали в Большом доме. Именно там жила молодая семья, пока в Лёшкиной новой квартире шёл ремонт.          
               Вика тоже достала чемодан.          
               — Я с тобой. Одну тебя не пущу.          
               — Спасибо, Вик.          
               Вызвали такси и, взяв чемоданы, вышли на улицу. Ждали долго, нетерпеливо бродили вдоль дороги и нервничали. Машина затормозила через несколько домов от того места, где они стояли. Пришлось тащить тяжёлые чемоданы. Водитель даже не вышел помочь, открыл багажник кнопкой и остался в салоне.          
               Когда они устроились на сиденье, он недовольно пробурчал:          
               — Обувь грязная, можно аккуратнее.          
               Настя извинилась:          
               — Простите, там, где вы остановились, большая лужа.          
               — Могли бы помочь, — ехидно заметила Вика.          
               Водитель оглянулся, увидел, что его пассажирки студентки, и смягчился:          
               — Извините. День херовый с утра. Куда едем?          
               — На автовокзал.          
               Вика ткнула локтем Настю и прошептала:          
               — Блин, он так на Филиппа похож, я аж офигела. Даже волосы вьются и глаза чёрные.          
               — Да ну, нет. Голос совсем другой. И вообще, он сидит, может, когда встанет, окажется намного ниже.          
               Пока они пробирались по пробкам к автовокзалу, Вика познакомилась с водителем и узнала его имя. Сначала Саша отвечал нехотя, но потом разговорился и извинился за грубость. Попросил у Насти номер телефона, но она не дала, а вот Вика охотно продиктовала свой, с обречённостью понимая, что ей опять понравился говнюк. Может, если бы он не нагрубил, она не обратила бы на него внимания.          
               На автовокзале Саша помог выгрузить чемоданы, и Вика убедилась, что ростом их новый знакомый совсем немного ниже Филиппа.          
               На выписку из роддома собралась такая толпа, что врачи оторопели от удивления. Маша вышла на ступеньки лохматая и уставшая. Платье мешком висело на её резко похудевшей фигуре, на ногах болтались домашние тапочки. Вика поймала себя на неприглядной мысли: не похожа жена Алексея на ухоженных и счастливых мамочек из реклам. Поклонницы Алексея, наверное, до сих пор удивляются, что он выбрал старшую Погибиху. Вика и сама этого не понимала и до сих пор ревновала к везучей участи и недосягаемому статусу.          
               Алексей забрал одного сына, другого вручил отцу. Маша растерялась, словно не знала, куда деть внезапно освободившиеся руки. Когда их фотографировали, она так и стояла, неотрывно глядя на детей, будто готовилась броситься и отобрать их в любой момент.          
               Новорожденных назвали Давидом и Кириллом. Имена Лёшка выбрал сам, пока Маша была в роддоме, он же подготовил спальню и накупил всякого разного, что теоретически могло понадобиться младенцам и молодой маме. Из-за щедрых подарков многое теперь оказалось в двойном экземпляре.          
               Выписку праздновали во дворе Большого дома. Маша с детьми осталась в спальне, а гости разместились в саду. Время от времени Лёшка бегал к ней, таскал вкусности с праздничного застолья. Сначала Вика чувствовала себя лишней, всё-таки это не свадьба, а очень личное, чисто семейное празднество, но потом во двор стали заглядывать соседи и знакомые. Поздравляли и приносили подарки. Лёшка всем рассказывал, какие богатыри его пацаны, и разводил в стороны руки, показывая их рост. К концу вечера, если верить молодому отцу, Давид и Кирилл перегнали первоклассников.          
               Оля и Филипп тоже пришли. После свадьбы они поселились в доме Черных и часто заглядывали в гости к Антоновым. Вика поймала взгляд Насти и забеспокоилась. Всё-таки не прошло и не перегорело и, к сожалению, слишком явно отражалось на её лице. Нужно срочно спасать Настю.          
               В субботу Вика вытащила Настю на «Форвард». С ними охотно знакомились, подходили и старые друзья, и бывшие одноклассники. Даже Боря Зайцев нарисовался, теперь уже футболист из Краснодарского клуба. Но Настя не реагировала на заигрывания и не делилась номером телефона. Не хотела и не могла спасаться.          
               Алексей обещал отвезти их в Краснодар в воскресенье, заодно он планировал заглянуть в фермерский магазин и доставить туда несколько ящиков свежей клубники. Вика пришла к Антоновым утром, она заказала у Тихона диск с фильмом «Охота на Пиранью».          
               Двери открыла Настя. Провела её на второй этаж и постучала в двери. Получив разрешение, вошла в затемнённую комнату.          
               — Тиш, к тебе Вика.          
               Тихон сидел у компьютера. Не поворачиваясь, поздоровался и махнул рукой.          
               — Привет. «Пиранья» записана. Сейчас Веталь оформит коробку.          
               Вика оглядела спальню, больше напоминающую цех или компьютерный клуб. Все стены занимали полки с дисками, в воздухе пахло пластмассой, клеем и краской. Виталик сидел у другого компьютера и подгонял под размеры обложку. Вика видела его редко. Он был на домашнем обучении и в школу не ходил. Она помнила его пугливым мальчишкой, сейчас же спина и короткостриженый затылок принадлежали юноше.          
               — Я ещё не закончил. — Он обернулся, посмотрел куда-то над её головой. — Там ещё клипы влезли с МTV.          
               — Да мне можно без вкладыша. Ручкой подпиши и всё, чтобы я не спутала с другими дисками.          
               Виталик не отреагировал. Продолжил выравнивать на экране текст.          
               — Через пять минут распечатаю и отдам.          
               — Нифига себе у вас тут подпольная мастерская. «Матрица» отдыхает. — Вика села нас стул. — И реферат в интернете можете найти?          
               — Можем. Если надо, заказывай, — откликнулся Тихон. — Оплата по таксе. Но тебе будет скидка.          
               Настя сдвинула стопки бумаги и села на кровать, стены она не рассматривала, ей явно это всё было не в диковинку, наблюдала за шелестящим цветным принтером.          
               — А мне можешь все альбомы Backstreet Boys записать на один диск?          
               — Ты ещё их слушаешь? — В комнату вошёл Филипп, пожал руки ребятам и обернулся к Насте.          
               — Да. Их. Ещё. Слушаю, — выдала оно дробно и растеряно.          
               Она смотрела на него снизу вверх, часто моргая. Не ожидала встречи и не успела спрятать эмоции. Филипп тоже глядел на Настю, но не так, как обычно. Это был другой взгляд, глубже и пристальнее. Вику этот взгляд разозлил. Она резко поднялась.          
               — Ну что там? Готово? А то Лёшка скоро приедет.          
               — Я же сказал, пять минут, — откликнулся Виталик.          
               Вика схватила Настю за руку и потащила к выходу.          
               — Тогда мы погуляем в саду и придём позже.          
               На улице Настя сама повела Вику во двор Большого дома, направила на тропинку и у сарая свернула в Живой сад. Сначала они почувствовали яблоневый аромат, а потом увидели цветущие деревья. Вика была здесь и весной, и летом, но ни разу, даже в пору самого пышного цветения, не могла поймать воспоминания. Но точно знала, что они есть. Лёшка мог придуриваться, а Настя — нет. Да и дед Витя точно не был шутником. Он рассказывал, как видел воспоминания своих родителей и сестёр, умерших во младенчестве. Для Антоновых ловить фрагменты чужих жизней с конца марта по май было обыденностью, а для Вики — жутью.          
               Настя приблизилась к старой яблоне и погладила шершавую кору.          
               — Это бабушка Шура. Я её никогда не видела. Она умерла за два года до моего рождения. Но я видела её воспоминания и видела её в воспоминаниях других. — Настя глубоко вдохнула и затихла на несколько секунд.          
               Вика уже замечала у неё такое лицо. Настя поймала обрывок прошлого. Судя по печальному взгляду, невесёлый. Она пощупала траву, убедилась, что та сухая и тёплая, и только потом села.          
               — А яблоневые галлюцинации — это как фильм?          
               Настя тоже опустилась на траву, задумчиво покрутила на запястье часы.          
               — Нет. Будто это твоё собственное воспоминание. Ты не только видишь, но и чувствуешь, как тот, кому оно принадлежит. Я сейчас поймала.          
               — Я так и поняла. Чьё?          
               — Бабушки Шуры. Ей было очень больно. Я видела, как она провожала взглядом почтальона, не понимала, почему дедушка Витя перестал ей писать.          
               — Да уж. Мало тебе своей боли, ещё и чужую прихватила. Только Антоновым это дано?          
               — Филипп тоже может их ловить. Он раньше меня научился. И меня научил.          
               — Филипп… — Вика вспомнила его взгляд несколько минут назад и осуждающе покачала головой. — Гад такой.          
               Настя нахмурилась.          
               — Не надо, Вик. Он не виноват, что я в него влюбилась. Он не знал. И Оля не знала. Она бы никогда даже не посмотрела в его сторону, если бы знала о моих чувствах. Оля хорошая.          
               — А почему ты ему не говорила?          
               — Почему? — Настя подтянула колени, обхватила их руками и уткнулась подбородком. — Я вообще не думала, что он достанется кому-то другому. Думала, что он моя судьба. Просто ждала, когда всё случится.          
               Вика покачала головой.          
               — И всё равно Оля его увела. Оба гады. Они счастливы, а ты страдаешь.          
               Подул ветер, с дерева бабы Шуры посыпались розовые лепестки. Настя подставила ладонь и, поймав несколько тонких пластинок, прикрыла глаза. Почти минуту глубоко дышала и молчала. По покрасневшему носу и дрожащим ресницам Вика поняла, что она плачет.          
               — Я не могу её ненавидеть. Но и любить очень сложно. — Она судорожно всхлипнула. — Больно.          
               — И что думаешь делать?          
               — Разве у меня есть выбор? Оля — моя сестра, Филипп… друг. Они оба навсегда связаны с моей семьёй. Я должна смириться.          
               — Не сдавайся, дыши, — вспомнила Вика строчку из песни, под которую Настя и Филипп танцевали на свадьбе.          
               — Точно. Дышать я могу. Дышать и жить дальше. Подальше от них.          
               льзоваться интернетом и купить оснащение для компьютеров.
Знаешь ли ты, вдоль ночных дорог          
               Шла босиком, не жалея ног.          
               Сердце его теперь в твоих руках,          
               Не потеряй его и не сломай.          
               «Максим»          
               2006 год          
               Оказывается, очень неприятно, когда человек покидает границы отведённой ему роли. Вика привыкла, что Настя всегда в хорошем настроении, всегда добрая и внимательная, даже если занята, найдёт время и выслушает. При этом была у Насти черта, за которую Вика её уважала и в тайне даже завидовала, что ей такой не досталось. Настя легко уступала в малом, но в большем ни на шаг не отходила от своих железобетонных принципов. Вот и со старостой поссорилась, встала на сторону аспиранта-преподавателя. Тот предупредил, что опоздает, и попросил подождать полчаса, а староста организовал коллективный уход через пятнадцать минут после звонка, и все поддержали ложь, будто не было предупреждения. А Настя сказала правду. В итоге наказали всю группу. Часть однокурсников встала на сторону Насти, часть на сторону старосты. Из-за какого-то рядового события случился раскол, который вылился в громкий конфликт и дошёл до деканата.          
               Вика тоже была на стороне Насти, но ситуация осложнялась тем, что ей нравился староста — нагловатый и самоуверенный Илья. Его изумрудные глаза свели её с ума ещё на первом курсе. Так, может, поэтому Настя такая вялая и пришибленная, что схлестнулась с Ильёй? Он словно поставил себе цель вывести её из себя. Два года он цеплял её, провоцировал и, наконец, это ему удалось. Она залепила ему пощёчину. В шоке были все, в первую очередь Настя, чуть руку себе не вывихнула. Илья назвал ей сучкой и ушёл с гордо поднятой головой, унося смутную угрозу отыграться в будущем.          
               А может, дело в оценках? Настя училась ровно, получала стипендию, но неделю назад завалила тест, а на семинаре выдала неожиданное «я не готова». Вика не узнавала Настю, находиться с ней в одной комнате стало некомфортно, словно с тяжело больным человеком, который ещё не знает о своём диагнозе, но симптомы уже налицо.          
               Жили они вместе с первого курса в доме Лидии Викторовны — Настиной тёти. По результатам ЕГЭ поступили в Аграрный университет на факультет агрономии и экологи. Радовались, что будут учиться в одной группе и жить вдвоём, ещё и бесплатно. Лидия Викторовна приютила их в частном доме, выделенная комнатка раньше была террасой, отопление в неё провели в тот год, когда они туда въехали. Вход сделали отдельный, но кухня и ванная комната были общими.          
               Раньше Вика воображала, что Краснодар огромный мегаполис, далёкий и чуждый, как самая настоящая заграница, он таким и оказался. Но не весь. Краснодар предстал многоуровневым и многослойным тортом. Высотки прекрасно сочетались с частными домами, а проулки в двух шагах от главной улицы вели в захламлённые подворотни. Там дурно пахло, стены пестрели облупившимся граффити, окна таращились выбитыми стёклами. Настя называла эти места живописными трущобами, регулярно бродила там и таскала за собой Вику. Разглядывала чужие настенные переписки и необычные рисунки. Вика считала, что это всё нужно закрасить и отремонтировать, а то Краснодар похож не на главный город края, а на бразильские фавелы.          
               Лидия Викторовна не брала с них плату за проживание. Денег, которые передавали родители, и ежемесячной стипендии хватало на вполне себе нестуденческое, безбедное существование. Насте ещё и брат регулярно подкидывал. Они могли позволить себе не только столовую на большой перемене, но и раз в неделю сходить в кафе. Правда, вскоре Вика ощутила на себе минусы проживания в чужой семье.          
               Она привыкла к тишине и свободе. Брат родился на тринадцать лет раньше неё, и она не помнила времени, когда он жил дома. Родители работали в «Сад-Гиганте», пропадали там до вечера, и дом был в её полном распоряжении. Когда хочешь — ешь, когда хочешь — слушаешь музыку. Можно бродить в одной футболке, по часу валяться в ванной и громко орать странноватые песни Линды.          
               А в семье Лидии Викторовны эти барские привычки пришлось припрятать до лучших времён. Кроме Настиной тёти в доме жил её муж, дочка Даша — колючий подросток и её свекровь — ровесница революции. Тётя Лида вышла замуж поздно даже по современным меркам, с Дашей их разделяло не одно поколение, а как минимум полтора, они говорили на разных языках и постоянно ссорились. Вика сочувствовала бедной Дашке, вынужденной существовать в доме престарелых, и тайно подсовывала ей свою косметику.          
               Каждый вечер в ванную выстраивалась очередь, и редко когда удавалось поужинать в одиночестве и тишине. Лидия Викторовна в принципе не надоедала, редко заглядывала на террасу, но в кухне приседала на уши основательно. Постоянно чем-то возмущалась, в основном правительством и погодой, костерила мужа, снова и снова ругалась с дочкой. К концу второго года Вика устала делать вид, что ей действительно интересно обсуждать работу компании по уборке мусора и растущие цены на туалетную бумагу.          
               Даже приятные новости Лидия Викторовна преподносила с недовольством.          
               — Папе наконец-то дали заслуженного работника сельского хозяйства.          
               Настя обрадовалась.          
               — Ура! Он точно больше всех заслужил это звание, сегодня же позвоню дедушке и поздравлю.          
               — Могли бы и раньше дать. Он жизнь положил на благополучие «Сад-Гиганта», а они сподобились, когда он фактически вышел на пенсию.          
               — Но он же ещё работает там, — заметила Вика.          
               — Работает. Можно подумать, без него не справятся.          
               — Не справятся, — уверенно подтвердила Настя. — Для него сад не просто работа — жизнь.          
               Вика решила, что после второго курса переедет на другую квартиру, Настю позовёт с собой, хотя та, скорее всего, останется с тётей. Для неё шум, гам и постоянное присутствие людей — привычное дело. Она выросла в большой семье и в принципе не знала, что такое личное пространство. Когда Вика приходила к Антоновым, всё время удивлялась, как они живут в таком дурдоме? Ни у кого нет собственной территории. Постоянно гостят родственники или друзья, ещё и Филипп прописался. Был период, когда Вика думала, что он тоже Антонов. Удивлялась, что среди светлоглазых блондинов он один такой кудрявый и черноглазый.          
               Нет, Настя точно не уедет. К тому же Вика видела, как ей тяжело без поддержки, раньше за её плечами всегда стояла орда Антоновых. И этого ощущения общности и уверенности, что за тебя всегда заступятся и поддержат, ей очень не хватало.          
               В Краснодар периодически наведывался Алексей. Не так давно в торговом центре открылся их новый фермерский магазин. Насте он привозил закатки, яблоки всех сортов и деньги. Родители тоже передавали наличку, но Лёшка считал своим долгом добавить, как он говорил, «на печеньки с газировкой».          
               В прошлом году на день рождения Насти он явился в компании Филиппа, притащил здоровенный торт, связку шаров и розового плюшевого зайца. Не особенно подходящий подарок для совершеннолетней, скорее, для девочки-подростка. Филиппу хватило ума преподнести сюрприз по возрасту. Он подарил Насте золотой браслет с янтарными яблочками. Украшение оказалось некомфортным в носке, яблочки постоянно цеплялись за одежду и волосы, но Настя никогда его не снимала. Букет он вручил и Вике. Просто так. Это тоже было его особенностью. Лёшка тратился только на Настю, а Филипп всегда угощал их двоих, и если что-то дарил Насте, то приятность перепадала и Вике.          
               И всё-таки что же повлияло на Настино настроение? Ей бы радоваться: сестра замуж выходит, а она киснет и бродит чернее тучи.          
               После пар они обычно сидели в библиотеке, а вечер посвящали сериалу «Сверхъестественное». Вика обожала Сэмика, Настя симпатизировала Дину, даже тут у них всё получилось как у настоящих подруг. Конфликтовали они редко, Вике очень нравилось, что под Настю не нужно подстраиваться, подбирать слова, чтобы случайно не обидеть или не разозлить. Настя быстро прощала и легко уступала. Было ещё одно важное обстоятельство, но оно не красило Вику, а потому она старалась о нём не думать: Настя хорошо справлялась с ролью бледной подружки, оттеняющей яркость самой Вики.          
               За просмотром сериала Настя постоянно что-то мастерила. Плела фенечки, собирала бисерные деревья и даже вязала, в основном красочные носки с цветными пятками. Носки раздавала всем подряд, вскоре в них щеголяли все Антоновы и друзья семьи. Она обожала дарить самодельные браслеты и носила их сама, обычно подбирала под цвет одежды и настроения. Синяя бюджетная фенечка из мулине чудно соседствовала с золотым дорогим браслетом. Но Настя, судя по всему, даже не догадывалась, сколько стоит подарок Филиппа. Для неё это были красивые солнечные яблочки, выбранные специально для неё. Тем и ценные.          
               С Настей всегда было весело и легко… до недавнего времени.          
               На свадьбу к Оле они собирались ехать вместе с семьёй тёти Лиды. Осталось меньше недели, а они до сих пор не купили платья. На эту гулянку Вика возлагала большие надежды. На подобных мероприятиях всегда можно хорошо повеселиться и с кем-нибудь познакомиться. Когда-то она поглядывала на Алексея, в принципе на него поглядывали все подружки Насти, Оли и Вероники. Одно время в их школе существовал своеобразный тайный клуб поклонниц «лексофилы», состояли в нём адептки двух религий «алексианства» и «филиппизма». Вика относилась к первым. Но старший брат Насти женился два года назад, а недавно обрюхатил свою Погибиху. Те, кто рассчитывал, что Лёшка одумается и даже окольцованный продолжит куролесить, ошиблись. Пока он вёл себя как примерный муж, а если и распутничал, то тайно и без последствий.          
               В любом случае на свадьбе будет весело и вкусно. Есть повод выгулять новое платье и потанцевать.          
               В магазин отправились сразу после пар. Зашли в несколько дорогих бутиков, посмотрели, что модно носить в этом сезоне, а потом заглянули в обычные магазины с красными призывными растяжками на витринах, обещающими скидки. Пройдясь по рядам, Вика взяла вешалку с жемчужным атласным платьем и приложила к груди Насти.          
               — Ты вроде такое любишь: поясок, кружева и нежность.          
               Настя покачала головой.          
               — Белое нельзя. Невеста будет в белом.          
               Белое платье отправилось обратно на стойку, Вика выдернула из вороха одежды такое же, но розовое. А Настя сняла с ближайшей вешалки струящийся чёрный сарафан, больше похожий на комбинацию. Абсолютно не в её стиле, особенно по цвету.          
               — Да ну, чёрное, как-то траурно, ты же не на похороны идёшь.          
               — Тогда его, — подтвердила Настя.          
               — Очень смешно. Ладно, смотри сама. Позову тебя, как только найду подходящее. И ты зови, если найдёшь бордовое или алое.          
               Настя ушла недалеко, Вика увидела на манекене зелёное платье и ринулась к стойке. Насте шли натуральные цвета, не кричащие, мягкие, как она сама говорила, «все оттенки яблок».          
               — Насть! Смотри, на твоё новогоднее похоже! Только кружева по лифу, но теперь у тебя грудь появилась. Можно рискнуть.          
               Настя молча взяла вешалку и ушла в сторону кабинок. Вика принялась искать наряд для себя. Она уже отчаялась обнаружить хоть что-нибудь подходящее в любимом красном цвете, как вдруг наткнулась на бордовое платье из тяжёлого бархата с провокационным разрезом на бедре. Приложила вешалку к груди, покрутилась перед зеркалом и ликующе взвизгнула. Это было оно самое! С красной помадой смотреться будет сногсшибательно.          
               У шторки, за которой скрылась Настя, Вика остановилась и поделилась радостью:          
               — Я нашла умопомрачительное платюшко! С моими золотистыми туфельками это будет оскароносная красота.          
               Шторка не сдвинулась, Настя не ответила. Вика нахмурилась и позвала снова:          
               — На-а-асть.          
               В примерочной точно кто-то был: пыхтел, тяжело дышал и чуть-чуть скулил. Приоткрыв шторку, Вика оглядела кабинку: Настя стояла перед зеркалом в перекошенном платье и раздражённо тянула вниз завернувшуюся на лопатках ткань. Увидев в отражении Вику, объяснила:          
               — Я зацепилась браслетом за воротник. — И снова дёрнула.          
               Вика ринулась вперёд.          
               — Погоди, а то порвёшь. Дай я.          
               Тут же раздался треск. Платье свободно скользнуло вниз и опустилось до колен. Село точно по фигуре, но из-за порванного на лифе кружева декольте нескромно увеличилось.          
               Вика покачала головой, хотела отругать Настю, но увидела её отражение в зеркале и растерялась. Настя плакала. Беззвучно и горько. По её щекам тихо лились слёзы, срывались с подбородка и капали на новое неоплаченное, но уже порванное платье.          
               — Ты чего? Ревёшь из-за шмотки? Можно зашить, а можно взять такое же, но целое. Никто и не узнает.          
               — Это я порвала. Нужно купить, — заикаясь, произнесла Настя и поправила обрывок кружева на груди. Янтарное яблочко снова едва не зацепилось за лиф.          
               Вика пригляделась.          
               — Браслет целый?          
               Настя приподняла кисть, цепочка скатилась по запястью к локтю, подвески засверкали медовыми каплями.          
               — Целый. Это главное, — облегчённо вздохнула Вика. Увидев мокрые дорожки на Настиных щеках, рассердилась: — Блин, ну не стоит какое-то платье твоих слёз.          
               Настя всхлипнула и медленно осела на пуфик. Вика растерянно топталась рядом, не зная, как реагировать на внезапную истерику подруги. Подошла ближе, погладила её по голове как ребёнка.          
               — Не реви. Купим тебе любое. Будешь на свадьбе самая красивая. Ну, после невесты, конечно.          
               Лицо Насти снова скривилось. Плакала она некрасиво, не по-киношному: нос покраснел, ресницы слиплись, рот перекосился. Вика рассматривала её отражение, продолжая неосознанно гладить и успокаивать. Её взгляд прошёлся по измятому зелёному платью, по браслету и замер на заплаканном лице Насти. Причина истерики проступила чётко и ясно, как яблочные слезы на поверхности фирменного пирога тёти Тамары.          
               — Ты плачешь не потому, что Оля выходит замуж, а потому, что Филипп женится?          
               Настя кивнула и поспешно отвернулась.          
               — Это охренеть как плохо. Ты его любишь, да?          
               В это раз Настя ответила. Так же глядя в зеркало, но не прямо в лицо, а куда-то вглубь серебристой поверхности.          
               — Люблю.          
               Вика опустилась на пуфик рядом с Настей. Вытерла её мокрые глаза, заправила за уши светлые пряди волос.          
               — И какой у нас план? Прийти на свадьбу охрененной красавицей, чтобы этот гад офигел, все бросил и кинулся к твоим ногам?          
               — Нет.          
               — Нет? — удивилась Вика. — Тогда какой?          
               — Выжить.          
               — Что ж, будем выживать.          
               В Славянск приехали в полдень, чтобы успеть вовремя, пришлось прогулять последние пары. Разложив вещи и поздоровавшись с родителями, Вика сразу же направилась в дом Антоновых. Двери открыла Оля, красивая и бесстыдно счастливая. За её спиной стояла Настя уже в лёгкой куртке и надевала кроссовки.          
               Оля улыбнулась Вике:          
               — Привет, ты как раз вовремя.          
               — Для чего?          
               Настя вышла на террасу, Оля осталась в прихожей. Нетерпеливо переступая с ноги на ногу, поджимала пальцы. По полу стелился мартовский сквозняк, покусывал босые ноги.          
               — Я не успеваю, нужна ваша помощь. Завтра будет такое столпотворение, всё по секундам расписано. Приедут родственники Филиппа со стороны отца. Некоторые останутся ночевать у нас, часть разместится в Большом доме. Роспись в час. Но вам нужно быть тут намного раньше. Будут снимать процесс одевания и макияж.          
               — А со стороны мамы Филиппа будут родственники?          
               — Так Светлана Леопольдовна детдомовская. У неё нет никого.          
               Вика удивилась. Мама Филиппа выглядела так, будто в её родословной потопталось не меньше пяти поколений чистокровных дворян.          
               Оля продолжила:          
               — Филипп говорил, что возможно приедет Афганец.          
               Настя и Вика переглянулись.          
               — Тот самый? Его уже выпустили?          
               — Вроде бы досрочно, во всяком случае, Фил его ждёт. — Олю явно не пугала кровожадная репутация Афганца, улыбаясь она продолжила перечислять: — Приедут двоюродные и троюродные братья Филиппа. Многие холостые. — Она подмигнула. — Видела их на фотках, такие красавчики. И вам найдём пару. Сегодня вечером собираемся в «Черри» на девичник. Всё культурно, не переживайте, завтра будем свежие. Всё-всё, бегите и быстрее возвращайтесь.          
               Настя потянула Вику за руку, по пути объяснила, что им нужно на рынок в сапожную мастерскую, забрать свадебные туфли. Они новые, но внутри обнаружился жёсткий шов, и Оля отдала их, чтобы цыган наложил заплатку, а заодно поставил хорошие набойки, способные выдержать суточные пляски.          
               В центр поехали на маршрутке, по пути не разговаривали, Вика поглядывала на Настю, опасаясь истерики или слёз. Но та выглядела уставшей и безразличной, слишком спокойной, будто заторможенной. В Славянске оказалось теплее, чем в Краснодаре, они сняли лёгкие куртки, остались в свитерах. Если завтра не подведёт прогноз, вообще обойдутся без верхней одежды.          
               Зашли в ряды и сразу повернули в сторону мастерской. Вика шла следом за Настей и корила себя за то, что не знает, как поддержать, и не умеет подобрать слова, она стыдилась прорывающейся от предстоящего праздника радости. Ради подруги она тоже должна быть несчастной и ненавидеть разлучницу-Олю.          
               Недалеко от каморки сапожника они столкнулись с Филиппом. Он был как обычно в чёрном свитере и в чёрных брюках. Рядом с ним Вика никогда не чувствовала себя свободно. Лёшка мог по-свойски обнять и защекотать, был приветлив и смешлив, а с Филиппом хотелось выпрямить спину, проверить, нет ли укропа на зубах и катышков на свитере. Она поражалась, как свободно ведёт себя с ним Настя. Её он точно не пугал и не подавлял. Теперь понятно почему.          
               Настя застыла, будто налетела на стену, Вика быстро сориентировалась и поздоровалась:          
               — Привет.          
               — Привет. — Он смотрел только на Настю, улыбался только ей. А Вика скрипела от злости зубами. Вот гад! Лыбится он, а сам разбил сердце бедной Настёнке.          
               — Мы за свадебными туфлями к Матаниному мужу.          
               — Оля могла и мне позвонить, я бы забрал, — удивился Филипп.          
               — Так ты тоже к цыгану?          
               — Вообще, к отцу ездил. И за чебуреком.          
               Настя слабо улыбнулась.          
               — Тут вкусные чебуреки. Самые вкусные.          
               Вика засуетилась, боялась, что Настя себя выдаст, они договорились, что её безответные чувства должны остаться тайной и, если вдруг она «поплывёт», Вика её прикроет.          
               — Мы торопимся.          
               Она схватила Настю за руку и потащила в сапожную мастерскую, надеясь сбежать, но Филипп направился следом за ними. К распахнутым дверям каморки они подошли втроём одновременно.          
               Филипп поздоровался первым.          
               — Добрый день, Жан.          
               — Здравствуйте. Мы за свадебной парой, — пояснила Вика.          
               Цыган отложил белую кроссовку и достал с полки туфельки жемчужного цвета. Поднял взгляд, посмотрел сначала на Филиппа, потом на Настю. Нахмурился, вонзился в неё матовыми бусинами зрачков.          
               — Как ты выросла. Ещё недавно бегала малолетней девчушкой.          
               Филипп улыбнулся.          
               — Разве? Такая же кроха. — Он коснулся её макушки, словно отмеряя рост, и провёл чуть выше своей груди. — Нет, не выросла. До сих пор не достаёт мне до подбородка.          
               Вика взяла туфли, огляделась.          
               — У вас есть пакет? А то мы забыли.          
               — У входа висят.          
               Она стянула с гвоздика над дверью самый верхний пакет. Быстро спрятала в него туфли и потянула Настю к выходу.          
               — Пойдём, нам ещё в «Черри» собираться.          
               Филипп остался в мастерской, проводил их взглядом:          
               — Пока. Завтра увидимся.          
               Настя тоже оглянулась, потом ещё раз и ещё, смотрела на Филиппа, пока Вика не утянула её в толпу. А на Настю смотрел цыган.          
               Вика не хотела идти в кафе, но не могла оставить Настю без присмотра и поддержки. Оля пригласила подружек из танцевального кружка, однокурсниц из медицинского училища и сестёр. Вероника и Арина немного опоздали, пришли самыми последними, чуть ли не с вокзала. Одна прилетела из Питера, другая приехала из Новороссийска с детьми, но без мужа. Позже призналась, что они расстались, потому что она нашла у него шприцы.          
               Настя старательно улыбалась, отвечала на вопросы, но ничего не ела. Если кто-то замечал её неестественное молчание, отвечала, что не выспалась, а Вика тут же придумывала сложный тест или семинар, случившийся буквально пару дней назад. В принципе, на Настю не обращали внимания. Королевой вечера была, конечно же, завтрашняя невеста.          
               Разговаривали обо всём подряд, вспоминали собственные свадьбы, смешные случаи и нелепые свидания. Охмелев, снова вернулись к отношениям Оли и Филиппа.          
               Арина заказала водку. Опрокинув рюмку, запила апельсиновым соком и громогласно поинтересовалась:          
               — Как так вообще вышло? Ты ж вроде в Новый год ещё со своим Даниэлем мутила?          
               Оля откинулась на спинку стула и загадочно улыбнулась.          
               — Вообще-то, я на Фила обратила внимание ещё два года назад. Но он тогда был несвободен. А у меня принцип: я в чужие отношения не вмешиваюсь. Никогда.          
               — С кем это Черных гулял? Его в городе с девушкой ни разу не видели, кроме Каринки, правда, это было до армии. Ещё прикалывались, что он в моего Лёшку влюблён, — перебила Маша. Весь вечер она никак не могла усесться. Всем предлагала пощупать живот и угадать, кто из близнецов толкается сильнее.          
               Вика бросила взгляд на Настю. Та тоже, судя по изумлённому виду, не знала, что Филипп с кем-то встречался.          
               Вероника мечтательно улыбнулась:          
               — Вас с ним будто молнией шарахнуло?          
               — Не совсем. — Оля подняла бокал, видя заинтригованные лица, нарочно не торопилась продолжать. — До Фила у меня действительно был период Даниэля. Мы танцевали в паре, и, как это часто бывает, эмоции из танца перелились в жизнь. Танго — коварная штука. Мы начали встречаться, планировали поехать на кастинг в Москву. Поехали, блин. В ноябре он прошёл в шоу «Звезда танцпола», а я нет. Мы поссорились и расстались. В конце января я выступала на корпоративе Станислава Робертовича с восточным танцем. Вся такая полураздетая, гибкая и пленительная. В кафе был и Филипп. Один урод начал меня домогаться, а он защитил. Что-то между нами сверкнуло. Танец тому виной или его заступничество, а может, наконец сошлись звёзды. В общем, нас притянуло друг к другу словно магнитом…          
               — Прям там, что ли, притянуло? — бесцеремонно поинтересовалась Арина. — Вы хоть уединились?          
               Оля зарумянилась и немного смутилась.          
               — Нет. Позже. Но с того вечера всё и началось. А так как мы были давно знакомы, обошлись без конфетно-букетного периода, сразу перешли к свадьбе. Девочки, это такая страсть!          
               — На гитаре он хорошо играл, пальцы сильные. Наверняка знает, как сделать девушке приятно, — глубокомысленно заметила Арина.          
               Подружки с танцевального кружка переглянулись и засмеялись. Оля мечтательно вздохнула.          
               — Удивительно, что я столько лет не замечала его, хотя он всегда был рядом.          
               Настя слушала откровения сестры молча, весь вечер сидела бледная и потерянная. Дышала тяжело и неглубоко. Вика нащупала её ладонь и ободряюще сжала пальцы. Если сейчас ей так больно, что же будет завтра, когда рядом с Олей она увидит Филиппа?          
               На следующий день Вика проснулась рано в пустом, чуть выстуженном доме. Родители уехали на рынок, чтобы ухватить домашние сливки и тушку кролика, пока их не забрали более проворные покупатели. Вика неторопливо нанесла макияж, уложила волосы, бродила по дому в нижнем белье и не спешила одеваться. Как ей не хватало одиночества и свободы! Наконец-то никто не ныл, что погода дрянная, и правительство для народа ничего не делает. Можно было неспешно пить чай, смотреть в окно и слушать радио.          
               Надев красное платье, она покрутилась перед зеркалом, оценила нарядный вид. Может, несмотря на трагедию Насти, ей перепадёт немного веселья? Она так давно не танцевала. Ни один корпоратив не сравнится со свадьбой по масштабам и эмоциям.          
               Когда Вика подъехала к дому Антоновых, там уже творился праздничный переполох. Во дворе бродили незнакомые люди, вешали воздушные шары и ленты, громко играла музыка. Тихон сидел прямо на подоконнике своей комнаты и переставлял диски. Арина лепила скотчем бумажные цветы и отгоняла шаловливых котов, срывающих украшения.          
               Зайдя в дом, Вика сняла плащ, но не успела сделать ни шагу, её увидела Полина Андреевна и, взяв за руку, потащила к лестнице.          
               — Девочки наверху. Настя про тебя спрашивала.          
               Едва Вика поднялась на второй этаж, как её накрыла предсвадебная суета. Нанятый фотограф снимал, как Оле наносят макияж, как она надевает чулки и платье. Ещё один визажист красил Веронику, замершую в благоговении на краю кресла. Арина отказалась от чужой помощи, сама уложила длинную фиолетовую чёлку и жирно обвела чёрным карандашом глаза. Настя наблюдала за приготовлениями молча. Её тоже накрасили, не ярко, не броско. Уложили укороченные до плеч волосы. Воротник на зелёном платье она зашила, ещё в Краснодаре. Получилось аккуратно и почти незаметно.          
               Вика наблюдала за приготовлениями, постоянно напоминая себе, что она должна поддерживать подругу, что нельзя веселиться, когда Насте так плохо, но праздничная атмосфера то и дело накрывала её и растягивала губы в улыбке.          
               В полдень за невестой приехал кортеж жениха. Увидев Филиппа в светло-сером костюме, Вика изумилась: надо же, Черных не в чёрном. Не иначе, костюм выбирала Оля. Жених поздоровался сразу со всеми, пожал руку Михаилу Викторовичу и обернулся к замершим на террасе подружкам невесты. Вика смотрела на Филиппа со смесью злости и восхищения. Высокий, красивый, заметный… но неудобный и неуютный. Себе бы она точно не хотела такого мужа. С ним не походишь дома в растянутой старой футболке и без косметики. Придётся всю жизнь стоять на цыпочках и играть роль идеальной жены.          
               Утром Оля говорила, что свадьба будет современной, без пережитков в виде нелепых конкурсов, но друзья Филиппа сами начали торг, а подружки невесты поддержали. Старшее поколение тут же включилось в игру. Смеялись, спорили, называли разные суммы.          
               Алексей вышел вперёд и картинно распахнул бумажник.          
               — Вот вам тыща на булавки, и отдайте сеструху.          
               Тёти возмутись:          
               — Ага. Сейчас! Разогнался! Дёшево же ты оцениваешь Олюшку.          
               Снова принялись спорить. Вика тоже влилась в торги, требовала не скупиться и заплатить больше. Когда наконец договорились и сошлись на приемлемом для двух сторон выкупе, Настя чётко и громко назвала сумму в десять раз выше.          
               На мгновенье повисла тишина. Дед Витя громко и восхищённо охнул:          
               — Ай-да Настёна! Сестру так просто не отдаст!          
               — Молодец!          
               — Придётся тебе, женишок, раскошелиться, — подытожила тётя Лида.          
               Филипп поднялся по ступенькам, подошёл к Насте почти вплотную, глядя прямо ей в глаза, расстегнул на своём запястье часы и вложил в её ладонь.          
               — Этого хватит?          
               Она опустила взгляд на кожаный ремешок, медленно и нехотя отошла в сторону, освобождая дорогу к Оле. Вика заметила, что Настю повело. Она подхватила её под локоть и усадила на одно из кресел на террасе. О ней уже забыли. Все смотрели на Олю. Она вышла вперёд и замерла перед женихом. Фата струилась по её обнажённой спине, а ткань сверкала расшитыми стразами. Как бы Вика на неё ни сердилась, пришлось признать, что красивее невесты никогда не видела, даже в журналах и по телевизору.          
               На роспись Настя не пошла, спряталась в парке у загса, и Вика осталась вместе с ней. После официальной части катались по городу. Украшенные лентами машины оглушительно сигналили и постоянно останавливались у Славянских достопримечательностей. Молодожёны фотографировались в Северном парке, у памятника Таманской армии и у вечного огня. На каждой стоянке разливали шампанское и закусывали шоколадными конфетами. Старшее поколение отправилось по домам до вечера.          
               Вика флиртовала с друзьями жениха и поглядывала на Настю. Та везде сопровождала невесту. Она не плакала, но и не улыбалась. Объяснила свои красные глаза бессонной ночью, и её не донимали вопросами.          
               Вика чувствовала себя предательницей. Стоило ей засмеяться или ответить на заигрывание друзей Филиппа, как взгляд натыкался на Настю, молчаливую и потерянную. Теперь, кроме браслета с яблочками и синей фенечки, на её запястье болтались мужские часы. Они цеплялись за кружева и постоянно сползали, но Настя подтягивала до самого локтя и не снимала.          
               Когда закончилась фотосессия, и машины отправились в «Ивовую рощу», Вика поняла, что жутко проголодалась. Она была в стеклянном зале на выпускном, но никогда не видела его украшенным для свадьбы. Огромные панорамные окна сверкали переливающимися огоньками, в помещении не было привычных для классической свадьбы длинных столов и лавок. Гостей рассадили по десять человек за круглые столы, украшенные букетами из живых цветов. Цветов вообще было повсюду в избытке: на фотозоне, на арке за спиной молодожёнов, пионовые гирлянды свисали и с потолка. Их пышность и яркость контрастировала с просыпающейся за стеклянными стенами природой.          
               В зале их ждал активный и шумный тамада с жутким начёсом на макушке и деревянной бабочкой на воротнике. Едва гости утолили голод, как на них посыпались тосты и конкурсы. После нескольких бокалов шампанского Вика забыла, что нынешнее веселье с налётом грусти. Она танцевала не приседая. Ею явно увлёкся троюродный брат Филиппа — Мирон. Он обещал споить ещё днём, когда катались по городу, Вика захмелела, но не настолько, чтобы забыть про остальных холостых и пока ещё не затанцованных мужчин.          
               Мирон действовал решительно, что в глазах Вики добавило ему плюсов. Когда начало смеркаться, разрешила ему поцелуй. Она опасалась показаться легкомысленной и доступной, но шампанское поколдовало над её принципами. На фоне торжества чужой любви ей тоже захотелось нежности и объятий.          
               Афганец появился вместе с темнотой. Сухой, но не сгорбленный, в свободном и старомодном костюме явно с чужого плеча. По залу пронёсся шепот, кто-то громко вздохнул. Филипп и Лёшка встретили его объятиями, дядя Миша пожал руку и проводил к столу. Вика не знала, как реагировать на нового гостя. Афганец и раньше пугал её, теперь вызывал немую оторопь. Удивительно, что робкая Настя подошла к нему одной из первых, не проявила ни страха, ни осторожности. Следуя примеру своего папы пожала руку и тепло улыбнулась.          
               На празднике Настя в основном сидела, танцевала, только если её приглашали, старательно улыбалась, чтобы не портить настроение гостям и в первую очередь Оле. Даже участвовала в нескольких конкурсах.          
               Вика периодически подбегала, заглядывала ей в глаза:          
               — Ну, как ты?          
               — Нормально. Правда нормально. Танцуй.          
               Спустя несколько танцев Вика снова склонялась и спрашивала:          
               — Насть, всё хорошо?          
               — Всё хорошо. Правда. Я тоже только что танцевала.          
               Она боялась, что на один из таких вопросов Настя ответит отрицательно и засобирается домой. Вике придётся уйти с ней, и смешливый Мирон с большими планами на вечер достанется другой сговорчивой подружке. Но Настя никуда не уходила, стойко терпела изощренную пытку и улыбалась сквозь слёзы.          
               Во время одного из медленных танцев Вика увидела, что Оля танцует с отцом Филиппа, а сам Филипп вывел в центр зала Настю. Вика так испугалась, что сбилась с ритма и наступила на ногу партнёру. Она переживала, что Настя сделает или скажет что-нибудь такое, о чём потом пожалеет. Но они не разговаривали, медленно покачивались под сбивчивую мелодию. Было непонятно, кто поёт: юноша или девушка, — в куплетах вообще звучал речитатив, но припев навевал печаль.          
               Взгляни на небо, посмотри, как плывут облака,          
               И солнца свет нам с тобой не поймать никогда.          
               Наш мир убогий, и в нем нет ни капли души,          
               Везде пороги, ну а ты не сдавайся, дыши.          
               Тонкая кисть Насти безвольно лежала на плече Филиппа, на её запястье болтались массивные часы. Филипп обнимал её за талию нежно, даже бережно, улыбался ласково. Вика снова споткнулась, в этот раз от возмущения. Какое право он имеет так смотреть на Настю⁈ Ей же от этого ещё больнее.          
               Танец закончился. Филипп отвёл Настю к столу и поцеловал руку. Вика села рядом, проводила его сердитым взглядом и склонилась к Насте.          
               — Ты как?          
               — Всё хорошо, Вик. Красиво здесь, правда? И повара молодцы. Очень вкусно.          
               Вика опустила взгляд на чистую тарелку Насти, но промолчала.          
               Где-то около полуночи нахальный Мирон едва не довёл Вику до греха. Она опьянела настолько, что чуть не перешла границу невозврата. Совершенно забыла про зеленоглазого старосту Илью. Она оттолкнула Мирона и вяло возмутилась.          
               — Пожалуй, хватит на сегодня шампанского.          
               Когда в три часа ночи запускали фейерверк, они с Настей уже были в домике, который выделил им Лёшка. Вика рухнула на кровать прямо в платье, не смыв макияж. Веки потяжелели, и она стремительно проваливалась в зыбкий сон. Засыпая, смотрела на силуэт Насти на фоне окна. Тоненькая фигурка вздрагивала от каждого залпа салюта. На улице вспыхивали букеты сверкающих брызг, играла музыка. Но ни аплодисменты, ни громкий смех не смогли заглушить сдавленные рыдания.          
               Они уехали на следующий день.          
               Свадьбу не обсуждали, о Филиппе Настя больше ни разу не заговорила. Если он приезжал в Краснодар, она придумывала тысячу причин, чтобы с ним не увидеться. Сославшись на подготовку к зачётам и тестам, перестала ездить в Славянск. Ей звонили родители и бабушка, но чаще всего Оля. Настя разговаривала с ней, выслушивала рассказы о замужней жизни, а потом долго ревела, уткнувшись в подушку. Вика психовала и обещала выбросить телефон в окно. Но, если она начинала ругать Олю, Настя тут же за неё заступалась.          
               На день рождения Настя получила букет белых тюльпанов. Привезли его прямо в институт и вручили на паре. Вика не сомневалась, что даритель Филипп, Лёшка, скорее всего, выбрал бы мягкую игрушку или что-нибудь нужное из техники. В итоге так и получилось. Он оплатил обучение на водительские права и обещал позже помочь с покупкой машины.          
               Илья увидел букет и язвительно поинтересовался:          
               — Надо же. У Насти-тихушницы есть поклонник?          
               Вика фыркнула, хотела грубо ответить, но этот гад ей улыбнулся, и она растаяла. Ну почему ей всегда нравятся какие-нибудь говнюки?          
               В начале мая Настя не смогла отвертеться от поездки в Славянск. Маша родила близнецов, и Лёшка обзвонил всех с просьбой явиться на выписку. Званый ужин накрывали в Большом доме. Именно там жила молодая семья, пока в Лёшкиной новой квартире шёл ремонт.          
               Вика тоже достала чемодан.          
               — Я с тобой. Одну тебя не пущу.          
               — Спасибо, Вик.          
               Вызвали такси и, взяв чемоданы, вышли на улицу. Ждали долго, нетерпеливо бродили вдоль дороги и нервничали. Машина затормозила через несколько домов от того места, где они стояли. Пришлось тащить тяжёлые чемоданы. Водитель даже не вышел помочь, открыл багажник кнопкой и остался в салоне.          
               Когда они устроились на сиденье, он недовольно пробурчал:          
               — Обувь грязная, можно аккуратнее.          
               Настя извинилась:          
               — Простите, там, где вы остановились, большая лужа.          
               — Могли бы помочь, — ехидно заметила Вика.          
               Водитель оглянулся, увидел, что его пассажирки студентки, и смягчился:          
               — Извините. День херовый с утра. Куда едем?          
               — На автовокзал.          
               Вика ткнула локтем Настю и прошептала:          
               — Блин, он так на Филиппа похож, я аж офигела. Даже волосы вьются и глаза чёрные.          
               — Да ну, нет. Голос совсем другой. И вообще, он сидит, может, когда встанет, окажется намного ниже.          
               Пока они пробирались по пробкам к автовокзалу, Вика познакомилась с водителем и узнала его имя. Сначала Саша отвечал нехотя, но потом разговорился и извинился за грубость. Попросил у Насти номер телефона, но она не дала, а вот Вика охотно продиктовала свой, с обречённостью понимая, что ей опять понравился говнюк. Может, если бы он не нагрубил, она не обратила бы на него внимания.          
               На автовокзале Саша помог выгрузить чемоданы, и Вика убедилась, что ростом их новый знакомый совсем немного ниже Филиппа.          
               На выписку из роддома собралась такая толпа, что врачи оторопели от удивления. Маша вышла на ступеньки лохматая и уставшая. Платье мешком висело на её резко похудевшей фигуре, на ногах болтались домашние тапочки. Вика поймала себя на неприглядной мысли: не похожа жена Алексея на ухоженных и счастливых мамочек из реклам. Поклонницы Алексея, наверное, до сих пор удивляются, что он выбрал старшую Погибиху. Вика и сама этого не понимала и до сих пор ревновала к везучей участи и недосягаемому статусу.          
               Алексей забрал одного сына, другого вручил отцу. Маша растерялась, словно не знала, куда деть внезапно освободившиеся руки. Когда их фотографировали, она так и стояла, неотрывно глядя на детей, будто готовилась броситься и отобрать их в любой момент.          
               Новорожденных назвали Давидом и Кириллом. Имена Лёшка выбрал сам, пока Маша была в роддоме, он же подготовил спальню и накупил всякого разного, что теоретически могло понадобиться младенцам и молодой маме. Из-за щедрых подарков многое теперь оказалось в двойном экземпляре.          
               Выписку праздновали во дворе Большого дома. Маша с детьми осталась в спальне, а гости разместились в саду. Время от времени Лёшка бегал к ней, таскал вкусности с праздничного застолья. Сначала Вика чувствовала себя лишней, всё-таки это не свадьба, а очень личное, чисто семейное празднество, но потом во двор стали заглядывать соседи и знакомые. Поздравляли и приносили подарки. Лёшка всем рассказывал, какие богатыри его пацаны, и разводил в стороны руки, показывая их рост. К концу вечера, если верить молодому отцу, Давид и Кирилл перегнали первоклассников.          
               Оля и Филипп тоже пришли. После свадьбы они поселились в доме Черных и часто заглядывали в гости к Антоновым. Вика поймала взгляд Насти и забеспокоилась. Всё-таки не прошло и не перегорело и, к сожалению, слишком явно отражалось на её лице. Нужно срочно спасать Настю.          
               В субботу Вика вытащила Настю на «Форвард». С ними охотно знакомились, подходили и старые друзья, и бывшие одноклассники. Даже Боря Зайцев нарисовался, теперь уже футболист из Краснодарского клуба. Но Настя не реагировала на заигрывания и не делилась номером телефона. Не хотела и не могла спасаться.          
               Алексей обещал отвезти их в Краснодар в воскресенье, заодно он планировал заглянуть в фермерский магазин и доставить туда несколько ящиков свежей клубники. Вика пришла к Антоновым утром, она заказала у Тихона диск с фильмом «Охота на Пиранью».          
               Двери открыла Настя. Провела её на второй этаж и постучала в двери. Получив разрешение, вошла в затемнённую комнату.          
               — Тиш, к тебе Вика.          
               Тихон сидел у компьютера. Не поворачиваясь, поздоровался и махнул рукой.          
               — Привет. «Пиранья» записана. Сейчас Веталь оформит коробку.          
               Вика оглядела спальню, больше напоминающую цех или компьютерный клуб. Все стены занимали полки с дисками, в воздухе пахло пластмассой, клеем и краской. Виталик сидел у другого компьютера и подгонял под размеры обложку. Вика видела его редко. Он был на домашнем обучении и в школу не ходил. Она помнила его пугливым мальчишкой, сейчас же спина и короткостриженый затылок принадлежали юноше.          
               — Я ещё не закончил. — Он обернулся, посмотрел куда-то над её головой. — Там ещё клипы влезли с МTV.          
               — Да мне можно без вкладыша. Ручкой подпиши и всё, чтобы я не спутала с другими дисками.          
               Виталик не отреагировал. Продолжил выравнивать на экране текст.          
               — Через пять минут распечатаю и отдам.          
               — Нифига себе у вас тут подпольная мастерская. «Матрица» отдыхает. — Вика села нас стул. — И реферат в интернете можете найти?          
               — Можем. Если надо, заказывай, — откликнулся Тихон. — Оплата по таксе. Но тебе будет скидка.          
               Настя сдвинула стопки бумаги и села на кровать, стены она не рассматривала, ей явно это всё было не в диковинку, наблюдала за шелестящим цветным принтером.          
               — А мне можешь все альбомы Backstreet Boys записать на один диск?          
               — Ты ещё их слушаешь? — В комнату вошёл Филипп, пожал руки ребятам и обернулся к Насте.          
               — Да. Их. Ещё. Слушаю, — выдала оно дробно и растеряно.          
               Она смотрела на него снизу вверх, часто моргая. Не ожидала встречи и не успела спрятать эмоции. Филипп тоже глядел на Настю, но не так, как обычно. Это был другой взгляд, глубже и пристальнее. Вику этот взгляд разозлил. Она резко поднялась.          
               — Ну что там? Готово? А то Лёшка скоро приедет.          
               — Я же сказал, пять минут, — откликнулся Виталик.          
               Вика схватила Настю за руку и потащила к выходу.          
               — Тогда мы погуляем в саду и придём позже.          
               На улице Настя сама повела Вику во двор Большого дома, направила на тропинку и у сарая свернула в Живой сад. Сначала они почувствовали яблоневый аромат, а потом увидели цветущие деревья. Вика была здесь и весной, и летом, но ни разу, даже в пору самого пышного цветения, не могла поймать воспоминания. Но точно знала, что они есть. Лёшка мог придуриваться, а Настя — нет. Да и дед Витя точно не был шутником. Он рассказывал, как видел воспоминания своих родителей и сестёр, умерших во младенчестве. Для Антоновых ловить фрагменты чужих жизней с конца марта по май было обыденностью, а для Вики — жутью.          
               Настя приблизилась к старой яблоне и погладила шершавую кору.          
               — Это бабушка Шура. Я её никогда не видела. Она умерла за два года до моего рождения. Но я видела её воспоминания и видела её в воспоминаниях других. — Настя глубоко вдохнула и затихла на несколько секунд.          
               Вика уже замечала у неё такое лицо. Настя поймала обрывок прошлого. Судя по печальному взгляду, невесёлый. Она пощупала траву, убедилась, что та сухая и тёплая, и только потом села.          
               — А яблоневые галлюцинации — это как фильм?          
               Настя тоже опустилась на траву, задумчиво покрутила на запястье часы.          
               — Нет. Будто это твоё собственное воспоминание. Ты не только видишь, но и чувствуешь, как тот, кому оно принадлежит. Я сейчас поймала.          
               — Я так и поняла. Чьё?          
               — Бабушки Шуры. Ей было очень больно. Я видела, как она провожала взглядом почтальона, не понимала, почему дедушка Витя перестал ей писать.          
               — Да уж. Мало тебе своей боли, ещё и чужую прихватила. Только Антоновым это дано?          
               — Филипп тоже может их ловить. Он раньше меня научился. И меня научил.          
               — Филипп… — Вика вспомнила его взгляд несколько минут назад и осуждающе покачала головой. — Гад такой.          
               Настя нахмурилась.          
               — Не надо, Вик. Он не виноват, что я в него влюбилась. Он не знал. И Оля не знала. Она бы никогда даже не посмотрела в его сторону, если бы знала о моих чувствах. Оля хорошая.          
               — А почему ты ему не говорила?          
               — Почему? — Настя подтянула колени, обхватила их руками и уткнулась подбородком. — Я вообще не думала, что он достанется кому-то другому. Думала, что он моя судьба. Просто ждала, когда всё случится.          
               Вика покачала головой.          
               — И всё равно Оля его увела. Оба гады. Они счастливы, а ты страдаешь.          
               Подул ветер, с дерева бабы Шуры посыпались розовые лепестки. Настя подставила ладонь и, поймав несколько тонких пластинок, прикрыла глаза. Почти минуту глубоко дышала и молчала. По покрасневшему носу и дрожащим ресницам Вика поняла, что она плачет.          
               — Я не могу её ненавидеть. Но и любить очень сложно. — Она судорожно всхлипнула. — Больно.          
               — И что думаешь делать?          
               — Разве у меня есть выбор? Оля — моя сестра, Филипп… друг. Они оба навсегда связаны с моей семьёй. Я должна смириться.          
               — Не сдавайся, дыши, — вспомнила Вика строчку из песни, под которую Настя и Филипп танцевали на свадьбе.          
               — Точно. Дышать я могу. Дышать и жить дальше. Подальше от них.          
               льзоваться интернетом и купить оснащение для компьютеров.
Знаешь ли ты, вдоль ночных дорог
Шла босиком, не жалея ног.
Сердце его теперь в твоих руках,
Не потеряй его и не сломай.
«Максим»
2006 год
Оказывается, очень неприятно, когда человек покидает границы отведённой ему роли. Вика привыкла, что Настя всегда в хорошем настроении, всегда добрая и внимательная, даже если занята, найдёт время и выслушает. При этом была у Насти черта, за которую Вика её уважала и в тайне даже завидовала, что ей такой не досталось. Настя легко уступала в малом, но в большем ни на шаг не отходила от своих железобетонных принципов. Вот и со старостой поссорилась, встала на сторону аспиранта-преподавателя. Тот предупредил, что опоздает, и попросил подождать полчаса, а староста организовал коллективный уход через пятнадцать минут после звонка, и все поддержали ложь, будто не было предупреждения. А Настя сказала правду. В итоге наказали всю группу. Часть однокурсников встала на сторону Насти, часть на сторону старосты. Из-за какого-то рядового события случился раскол, который вылился в громкий конфликт и дошёл до деканата.
Вика тоже была на стороне Насти, но ситуация осложнялась тем, что ей нравился староста — нагловатый и самоуверенный Илья. Его изумрудные глаза свели её с ума ещё на первом курсе. Так, может, поэтому Настя такая вялая и пришибленная, что схлестнулась с Ильёй? Он словно поставил себе цель вывести её из себя. Два года он цеплял её, провоцировал и, наконец, это ему удалось. Она залепила ему пощёчину. В шоке были все, в первую очередь Настя, чуть руку себе не вывихнула. Илья назвал ей сучкой и ушёл с гордо поднятой головой, унося смутную угрозу отыграться в будущем.
А может, дело в оценках? Настя училась ровно, получала стипендию, но неделю назад завалила тест, а на семинаре выдала неожиданное «я не готова». Вика не узнавала Настю, находиться с ней в одной комнате стало некомфортно, словно с тяжело больным человеком, который ещё не знает о своём диагнозе, но симптомы уже налицо.
Жили они вместе с первого курса в доме Лидии Викторовны — Настиной тёти. По результатам ЕГЭ поступили в Аграрный университет на факультет агрономии и экологи. Радовались, что будут учиться в одной группе и жить вдвоём, ещё и бесплатно. Лидия Викторовна приютила их в частном доме, выделенная комнатка раньше была террасой, отопление в неё провели в тот год, когда они туда въехали. Вход сделали отдельный, но кухня и ванная комната были общими.
Раньше Вика воображала, что Краснодар огромный мегаполис, далёкий и чуждый, как самая настоящая заграница, он таким и оказался. Но не весь. Краснодар предстал многоуровневым и многослойным тортом. Высотки прекрасно сочетались с частными домами, а проулки в двух шагах от главной улицы вели в захламлённые подворотни. Там дурно пахло, стены пестрели облупившимся граффити, окна таращились выбитыми стёклами. Настя называла эти места живописными трущобами, регулярно бродила там и таскала за собой Вику. Разглядывала чужие настенные переписки и необычные рисунки. Вика считала, что это всё нужно закрасить и отремонтировать, а то Краснодар похож не на главный город края, а на бразильские фавелы.
Лидия Викторовна не брала с них плату за проживание. Денег, которые передавали родители, и ежемесячной стипендии хватало на вполне себе нестуденческое, безбедное существование. Насте ещё и брат регулярно подкидывал. Они могли позволить себе не только столовую на большой перемене, но и раз в неделю сходить в кафе. Правда, вскоре Вика ощутила на себе минусы проживания в чужой семье.
Она привыкла к тишине и свободе. Брат родился на тринадцать лет раньше неё, и она не помнила времени, когда он жил дома. Родители работали в «Сад-Гиганте», пропадали там до вечера, и дом был в её полном распоряжении. Когда хочешь — ешь, когда хочешь — слушаешь музыку. Можно бродить в одной футболке, по часу валяться в ванной и громко орать странноватые песни Линды.
А в семье Лидии Викторовны эти барские привычки пришлось припрятать до лучших времён. Кроме Настиной тёти в доме жил её муж, дочка Даша — колючий подросток и её свекровь — ровесница революции. Тётя Лида вышла замуж поздно даже по современным меркам, с Дашей их разделяло не одно поколение, а как минимум полтора, они говорили на разных языках и постоянно ссорились. Вика сочувствовала бедной Дашке, вынужденной существовать в доме престарелых, и тайно подсовывала ей свою косметику.
Каждый вечер в ванную выстраивалась очередь, и редко когда удавалось поужинать в одиночестве и тишине. Лидия Викторовна в принципе не надоедала, редко заглядывала на террасу, но в кухне приседала на уши основательно. Постоянно чем-то возмущалась, в основном правительством и погодой, костерила мужа, снова и снова ругалась с дочкой. К концу второго года Вика устала делать вид, что ей действительно интересно обсуждать работу компании по уборке мусора и растущие цены на туалетную бумагу.
Даже приятные новости Лидия Викторовна преподносила с недовольством.
— Папе наконец-то дали заслуженного работника сельского хозяйства.
Настя обрадовалась.
— Ура! Он точно больше всех заслужил это звание, сегодня же позвоню дедушке и поздравлю.
— Могли бы и раньше дать. Он жизнь положил на благополучие «Сад-Гиганта», а они сподобились, когда он фактически вышел на пенсию.
— Но он же ещё работает там, — заметила Вика.
— Работает. Можно подумать, без него не справятся.
— Не справятся, — уверенно подтвердила Настя. — Для него сад не просто работа — жизнь.
Вика решила, что после второго курса переедет на другую квартиру, Настю позовёт с собой, хотя та, скорее всего, останется с тётей. Для неё шум, гам и постоянное присутствие людей — привычное дело. Она выросла в большой семье и в принципе не знала, что такое личное пространство. Когда Вика приходила к Антоновым, всё время удивлялась, как они живут в таком дурдоме? Ни у кого нет собственной территории. Постоянно гостят родственники или друзья, ещё и Филипп прописался. Был период, когда Вика думала, что он тоже Антонов. Удивлялась, что среди светлоглазых блондинов он один такой кудрявый и черноглазый.
Нет, Настя точно не уедет. К тому же Вика видела, как ей тяжело без поддержки, раньше за её плечами всегда стояла орда Антоновых. И этого ощущения общности и уверенности, что за тебя всегда заступятся и поддержат, ей очень не хватало.
В Краснодар периодически наведывался Алексей. Не так давно в торговом центре открылся их новый фермерский магазин. Насте он привозил закатки, яблоки всех сортов и деньги. Родители тоже передавали наличку, но Лёшка считал своим долгом добавить, как он говорил, «на печеньки с газировкой».
В прошлом году на день рождения Насти он явился в компании Филиппа, притащил здоровенный торт, связку шаров и розового плюшевого зайца. Не особенно подходящий подарок для совершеннолетней, скорее, для девочки-подростка. Филиппу хватило ума преподнести сюрприз по возрасту. Он подарил Насте золотой браслет с янтарными яблочками. Украшение оказалось некомфортным в носке, яблочки постоянно цеплялись за одежду и волосы, но Настя никогда его не снимала. Букет он вручил и Вике. Просто так. Это тоже было его особенностью. Лёшка тратился только на Настю, а Филипп всегда угощал их двоих, и если что-то дарил Насте, то приятность перепадала и Вике.
И всё-таки что же повлияло на Настино настроение? Ей бы радоваться: сестра замуж выходит, а она киснет и бродит чернее тучи.
После пар они обычно сидели в библиотеке, а вечер посвящали сериалу «Сверхъестественное». Вика обожала Сэмика, Настя симпатизировала Дину, даже тут у них всё получилось как у настоящих подруг. Конфликтовали они редко, Вике очень нравилось, что под Настю не нужно подстраиваться, подбирать слова, чтобы случайно не обидеть или не разозлить. Настя быстро прощала и легко уступала. Было ещё одно важное обстоятельство, но оно не красило Вику, а потому она старалась о нём не думать: Настя хорошо справлялась с ролью бледной подружки, оттеняющей яркость самой Вики.
За просмотром сериала Настя постоянно что-то мастерила. Плела фенечки, собирала бисерные деревья и даже вязала, в основном красочные носки с цветными пятками. Носки раздавала всем подряд, вскоре в них щеголяли все Антоновы и друзья семьи. Она обожала дарить самодельные браслеты и носила их сама, обычно подбирала под цвет одежды и настроения. Синяя бюджетная фенечка из мулине чудно соседствовала с золотым дорогим браслетом. Но Настя, судя по всему, даже не догадывалась, сколько стоит подарок Филиппа. Для неё это были красивые солнечные яблочки, выбранные специально для неё. Тем и ценные.
С Настей всегда было весело и легко… до недавнего времени.
На свадьбу к Оле они собирались ехать вместе с семьёй тёти Лиды. Осталось меньше недели, а они до сих пор не купили платья. На эту гулянку Вика возлагала большие надежды. На подобных мероприятиях всегда можно хорошо повеселиться и с кем-нибудь познакомиться. Когда-то она поглядывала на Алексея, в принципе на него поглядывали все подружки Насти, Оли и Вероники. Одно время в их школе существовал своеобразный тайный клуб поклонниц «лексофилы», состояли в нём адептки двух религий «алексианства» и «филиппизма». Вика относилась к первым. Но старший брат Насти женился два года назад, а недавно обрюхатил свою Погибиху. Те, кто рассчитывал, что Лёшка одумается и даже окольцованный продолжит куролесить, ошиблись. Пока он вёл себя как примерный муж, а если и распутничал, то тайно и без последствий.
В любом случае на свадьбе будет весело и вкусно. Есть повод выгулять новое платье и потанцевать.
В магазин отправились сразу после пар. Зашли в несколько дорогих бутиков, посмотрели, что модно носить в этом сезоне, а потом заглянули в обычные магазины с красными призывными растяжками на витринах, обещающими скидки. Пройдясь по рядам, Вика взяла вешалку с жемчужным атласным платьем и приложила к груди Насти.
— Ты вроде такое любишь: поясок, кружева и нежность.
Настя покачала головой.
— Белое нельзя. Невеста будет в белом.
Белое платье отправилось обратно на стойку, Вика выдернула из вороха одежды такое же, но розовое. А Настя сняла с ближайшей вешалки струящийся чёрный сарафан, больше похожий на комбинацию. Абсолютно не в её стиле, особенно по цвету.
— Да ну, чёрное, как-то траурно, ты же не на похороны идёшь.
— Тогда его, — подтвердила Настя.
— Очень смешно. Ладно, смотри сама. Позову тебя, как только найду подходящее. И ты зови, если найдёшь бордовое или алое.
Настя ушла недалеко, Вика увидела на манекене зелёное платье и ринулась к стойке. Насте шли натуральные цвета, не кричащие, мягкие, как она сама говорила, «все оттенки яблок».
— Насть! Смотри, на твоё новогоднее похоже! Только кружева по лифу, но теперь у тебя грудь появилась. Можно рискнуть.
Настя молча взяла вешалку и ушла в сторону кабинок. Вика принялась искать наряд для себя. Она уже отчаялась обнаружить хоть что-нибудь подходящее в любимом красном цвете, как вдруг наткнулась на бордовое платье из тяжёлого бархата с провокационным разрезом на бедре. Приложила вешалку к груди, покрутилась перед зеркалом и ликующе взвизгнула. Это было оно самое! С красной помадой смотреться будет сногсшибательно.
У шторки, за которой скрылась Настя, Вика остановилась и поделилась радостью:
— Я нашла умопомрачительное платюшко! С моими золотистыми туфельками это будет оскароносная красота.
Шторка не сдвинулась, Настя не ответила. Вика нахмурилась и позвала снова:
— На-а-асть.
В примерочной точно кто-то был: пыхтел, тяжело дышал и чуть-чуть скулил. Приоткрыв шторку, Вика оглядела кабинку: Настя стояла перед зеркалом в перекошенном платье и раздражённо тянула вниз завернувшуюся на лопатках ткань. Увидев в отражении Вику, объяснила:
— Я зацепилась браслетом за воротник. — И снова дёрнула.
Вика ринулась вперёд.
— Погоди, а то порвёшь. Дай я.
Тут же раздался треск. Платье свободно скользнуло вниз и опустилось до колен. Село точно по фигуре, но из-за порванного на лифе кружева декольте нескромно увеличилось.
Вика покачала головой, хотела отругать Настю, но увидела её отражение в зеркале и растерялась. Настя плакала. Беззвучно и горько. По её щекам тихо лились слёзы, срывались с подбородка и капали на новое неоплаченное, но уже порванное платье.
— Ты чего? Ревёшь из-за шмотки? Можно зашить, а можно взять такое же, но целое. Никто и не узнает.
— Это я порвала. Нужно купить, — заикаясь, произнесла Настя и поправила обрывок кружева на груди. Янтарное яблочко снова едва не зацепилось за лиф.
Вика пригляделась.
— Браслет целый?
Настя приподняла кисть, цепочка скатилась по запястью к локтю, подвески засверкали медовыми каплями.
— Целый. Это главное, — облегчённо вздохнула Вика. Увидев мокрые дорожки на Настиных щеках, рассердилась: — Блин, ну не стоит какое-то платье твоих слёз.
Настя всхлипнула и медленно осела на пуфик. Вика растерянно топталась рядом, не зная, как реагировать на внезапную истерику подруги. Подошла ближе, погладила её по голове как ребёнка.
— Не реви. Купим тебе любое. Будешь на свадьбе самая красивая. Ну, после невесты, конечно.
Лицо Насти снова скривилось. Плакала она некрасиво, не по-киношному: нос покраснел, ресницы слиплись, рот перекосился. Вика рассматривала её отражение, продолжая неосознанно гладить и успокаивать. Её взгляд прошёлся по измятому зелёному платью, по браслету и замер на заплаканном лице Насти. Причина истерики проступила чётко и ясно, как яблочные слезы на поверхности фирменного пирога тёти Тамары.
— Ты плачешь не потому, что Оля выходит замуж, а потому, что Филипп женится?
Настя кивнула и поспешно отвернулась.
— Это охренеть как плохо. Ты его любишь, да?
В это раз Настя ответила. Так же глядя в зеркало, но не прямо в лицо, а куда-то вглубь серебристой поверхности.
— Люблю.
Вика опустилась на пуфик рядом с Настей. Вытерла её мокрые глаза, заправила за уши светлые пряди волос.
— И какой у нас план? Прийти на свадьбу охрененной красавицей, чтобы этот гад офигел, все бросил и кинулся к твоим ногам?
— Нет.
— Нет? — удивилась Вика. — Тогда какой?
— Выжить.
— Что ж, будем выживать.
В Славянск приехали в полдень, чтобы успеть вовремя, пришлось прогулять последние пары. Разложив вещи и поздоровавшись с родителями, Вика сразу же направилась в дом Антоновых. Двери открыла Оля, красивая и бесстыдно счастливая. За её спиной стояла Настя уже в лёгкой куртке и надевала кроссовки.
Оля улыбнулась Вике:
— Привет, ты как раз вовремя.
— Для чего?
Настя вышла на террасу, Оля осталась в прихожей. Нетерпеливо переступая с ноги на ногу, поджимала пальцы. По полу стелился мартовский сквозняк, покусывал босые ноги.
— Я не успеваю, нужна ваша помощь. Завтра будет такое столпотворение, всё по секундам расписано. Приедут родственники Филиппа со стороны отца. Некоторые останутся ночевать у нас, часть разместится в Большом доме. Роспись в час. Но вам нужно быть тут намного раньше. Будут снимать процесс одевания и макияж.
— А со стороны мамы Филиппа будут родственники?
— Так Светлана Леопольдовна детдомовская. У неё нет никого.
Вика удивилась. Мама Филиппа выглядела так, будто в её родословной потопталось не меньше пяти поколений чистокровных дворян.
Оля продолжила:
— Филипп говорил, что возможно приедет Афганец.
Настя и Вика переглянулись.
— Тот самый? Его уже выпустили?
— Вроде бы досрочно, во всяком случае, Фил его ждёт. — Олю явно не пугала кровожадная репутация Афганца, улыбаясь она продолжила перечислять: — Приедут двоюродные и троюродные братья Филиппа. Многие холостые. — Она подмигнула. — Видела их на фотках, такие красавчики. И вам найдём пару. Сегодня вечером собираемся в «Черри» на девичник. Всё культурно, не переживайте, завтра будем свежие. Всё-всё, бегите и быстрее возвращайтесь.
Настя потянула Вику за руку, по пути объяснила, что им нужно на рынок в сапожную мастерскую, забрать свадебные туфли. Они новые, но внутри обнаружился жёсткий шов, и Оля отдала их, чтобы цыган наложил заплатку, а заодно поставил хорошие набойки, способные выдержать суточные пляски.
В центр поехали на маршрутке, по пути не разговаривали, Вика поглядывала на Настю, опасаясь истерики или слёз. Но та выглядела уставшей и безразличной, слишком спокойной, будто заторможенной. В Славянске оказалось теплее, чем в Краснодаре, они сняли лёгкие куртки, остались в свитерах. Если завтра не подведёт прогноз, вообще обойдутся без верхней одежды.
Зашли в ряды и сразу повернули в сторону мастерской. Вика шла следом за Настей и корила себя за то, что не знает, как поддержать, и не умеет подобрать слова, она стыдилась прорывающейся от предстоящего праздника радости. Ради подруги она тоже должна быть несчастной и ненавидеть разлучницу-Олю.
Недалеко от каморки сапожника они столкнулись с Филиппом. Он был как обычно в чёрном свитере и в чёрных брюках. Рядом с ним Вика никогда не чувствовала себя свободно. Лёшка мог по-свойски обнять и защекотать, был приветлив и смешлив, а с Филиппом хотелось выпрямить спину, проверить, нет ли укропа на зубах и катышков на свитере. Она поражалась, как свободно ведёт себя с ним Настя. Её он точно не пугал и не подавлял. Теперь понятно почему.
Настя застыла, будто налетела на стену, Вика быстро сориентировалась и поздоровалась:
— Привет.
— Привет. — Он смотрел только на Настю, улыбался только ей. А Вика скрипела от злости зубами. Вот гад! Лыбится он, а сам разбил сердце бедной Настёнке.
— Мы за свадебными туфлями к Матаниному мужу.
— Оля могла и мне позвонить, я бы забрал, — удивился Филипп.
— Так ты тоже к цыгану?
— Вообще, к отцу ездил. И за чебуреком.
Настя слабо улыбнулась.
— Тут вкусные чебуреки. Самые вкусные.
Вика засуетилась, боялась, что Настя себя выдаст, они договорились, что её безответные чувства должны остаться тайной и, если вдруг она «поплывёт», Вика её прикроет.
— Мы торопимся.
Она схватила Настю за руку и потащила в сапожную мастерскую, надеясь сбежать, но Филипп направился следом за ними. К распахнутым дверям каморки они подошли втроём одновременно.
Филипп поздоровался первым.
— Добрый день, Жан.
— Здравствуйте. Мы за свадебной парой, — пояснила Вика.
Цыган отложил белую кроссовку и достал с полки туфельки жемчужного цвета. Поднял взгляд, посмотрел сначала на Филиппа, потом на Настю. Нахмурился, вонзился в неё матовыми бусинами зрачков.
— Как ты выросла. Ещё недавно бегала малолетней девчушкой.
Филипп улыбнулся.
— Разве? Такая же кроха. — Он коснулся её макушки, словно отмеряя рост, и провёл чуть выше своей груди. — Нет, не выросла. До сих пор не достаёт мне до подбородка.
Вика взяла туфли, огляделась.
— У вас есть пакет? А то мы забыли.
— У входа висят.
Она стянула с гвоздика над дверью самый верхний пакет. Быстро спрятала в него туфли и потянула Настю к выходу.
— Пойдём, нам ещё в «Черри» собираться.
Филипп остался в мастерской, проводил их взглядом:
— Пока. Завтра увидимся.
Настя тоже оглянулась, потом ещё раз и ещё, смотрела на Филиппа, пока Вика не утянула её в толпу. А на Настю смотрел цыган.
Вика не хотела идти в кафе, но не могла оставить Настю без присмотра и поддержки. Оля пригласила подружек из танцевального кружка, однокурсниц из медицинского училища и сестёр. Вероника и Арина немного опоздали, пришли самыми последними, чуть ли не с вокзала. Одна прилетела из Питера, другая приехала из Новороссийска с детьми, но без мужа. Позже призналась, что они расстались, потому что она нашла у него шприцы.
Настя старательно улыбалась, отвечала на вопросы, но ничего не ела. Если кто-то замечал её неестественное молчание, отвечала, что не выспалась, а Вика тут же придумывала сложный тест или семинар, случившийся буквально пару дней назад. В принципе, на Настю не обращали внимания. Королевой вечера была, конечно же, завтрашняя невеста.
Разговаривали обо всём подряд, вспоминали собственные свадьбы, смешные случаи и нелепые свидания. Охмелев, снова вернулись к отношениям Оли и Филиппа.
Арина заказала водку. Опрокинув рюмку, запила апельсиновым соком и громогласно поинтересовалась:
— Как так вообще вышло? Ты ж вроде в Новый год ещё со своим Даниэлем мутила?
Оля откинулась на спинку стула и загадочно улыбнулась.
— Вообще-то, я на Фила обратила внимание ещё два года назад. Но он тогда был несвободен. А у меня принцип: я в чужие отношения не вмешиваюсь. Никогда.
— С кем это Черных гулял? Его в городе с девушкой ни разу не видели, кроме Каринки, правда, это было до армии. Ещё прикалывались, что он в моего Лёшку влюблён, — перебила Маша. Весь вечер она никак не могла усесться. Всем предлагала пощупать живот и угадать, кто из близнецов толкается сильнее.
Вика бросила взгляд на Настю. Та тоже, судя по изумлённому виду, не знала, что Филипп с кем-то встречался.
Вероника мечтательно улыбнулась:
— Вас с ним будто молнией шарахнуло?
— Не совсем. — Оля подняла бокал, видя заинтригованные лица, нарочно не торопилась продолжать. — До Фила у меня действительно был период Даниэля. Мы танцевали в паре, и, как это часто бывает, эмоции из танца перелились в жизнь. Танго — коварная штука. Мы начали встречаться, планировали поехать на кастинг в Москву. Поехали, блин. В ноябре он прошёл в шоу «Звезда танцпола», а я нет. Мы поссорились и расстались. В конце января я выступала на корпоративе Станислава Робертовича с восточным танцем. Вся такая полураздетая, гибкая и пленительная. В кафе был и Филипп. Один урод начал меня домогаться, а он защитил. Что-то между нами сверкнуло. Танец тому виной или его заступничество, а может, наконец сошлись звёзды. В общем, нас притянуло друг к другу словно магнитом…
— Прям там, что ли, притянуло? — бесцеремонно поинтересовалась Арина. — Вы хоть уединились?
Оля зарумянилась и немного смутилась.
— Нет. Позже. Но с того вечера всё и началось. А так как мы были давно знакомы, обошлись без конфетно-букетного периода, сразу перешли к свадьбе. Девочки, это такая страсть!
— На гитаре он хорошо играл, пальцы сильные. Наверняка знает, как сделать девушке приятно, — глубокомысленно заметила Арина.
Подружки с танцевального кружка переглянулись и засмеялись. Оля мечтательно вздохнула.
— Удивительно, что я столько лет не замечала его, хотя он всегда был рядом.
Настя слушала откровения сестры молча, весь вечер сидела бледная и потерянная. Дышала тяжело и неглубоко. Вика нащупала её ладонь и ободряюще сжала пальцы. Если сейчас ей так больно, что же будет завтра, когда рядом с Олей она увидит Филиппа?
На следующий день Вика проснулась рано в пустом, чуть выстуженном доме. Родители уехали на рынок, чтобы ухватить домашние сливки и тушку кролика, пока их не забрали более проворные покупатели. Вика неторопливо нанесла макияж, уложила волосы, бродила по дому в нижнем белье и не спешила одеваться. Как ей не хватало одиночества и свободы! Наконец-то никто не ныл, что погода дрянная, и правительство для народа ничего не делает. Можно было неспешно пить чай, смотреть в окно и слушать радио.
Надев красное платье, она покрутилась перед зеркалом, оценила нарядный вид. Может, несмотря на трагедию Насти, ей перепадёт немного веселья? Она так давно не танцевала. Ни один корпоратив не сравнится со свадьбой по масштабам и эмоциям.
Когда Вика подъехала к дому Антоновых, там уже творился праздничный переполох. Во дворе бродили незнакомые люди, вешали воздушные шары и ленты, громко играла музыка. Тихон сидел прямо на подоконнике своей комнаты и переставлял диски. Арина лепила скотчем бумажные цветы и отгоняла шаловливых котов, срывающих украшения.
Зайдя в дом, Вика сняла плащ, но не успела сделать ни шагу, её увидела Полина Андреевна и, взяв за руку, потащила к лестнице.
— Девочки наверху. Настя про тебя спрашивала.
Едва Вика поднялась на второй этаж, как её накрыла предсвадебная суета. Нанятый фотограф снимал, как Оле наносят макияж, как она надевает чулки и платье. Ещё один визажист красил Веронику, замершую в благоговении на краю кресла. Арина отказалась от чужой помощи, сама уложила длинную фиолетовую чёлку и жирно обвела чёрным карандашом глаза. Настя наблюдала за приготовлениями молча. Её тоже накрасили, не ярко, не броско. Уложили укороченные до плеч волосы. Воротник на зелёном платье она зашила, ещё в Краснодаре. Получилось аккуратно и почти незаметно.
Вика наблюдала за приготовлениями, постоянно напоминая себе, что она должна поддерживать подругу, что нельзя веселиться, когда Насте так плохо, но праздничная атмосфера то и дело накрывала её и растягивала губы в улыбке.
В полдень за невестой приехал кортеж жениха. Увидев Филиппа в светло-сером костюме, Вика изумилась: надо же, Черных не в чёрном. Не иначе, костюм выбирала Оля. Жених поздоровался сразу со всеми, пожал руку Михаилу Викторовичу и обернулся к замершим на террасе подружкам невесты. Вика смотрела на Филиппа со смесью злости и восхищения. Высокий, красивый, заметный… но неудобный и неуютный. Себе бы она точно не хотела такого мужа. С ним не походишь дома в растянутой старой футболке и без косметики. Придётся всю жизнь стоять на цыпочках и играть роль идеальной жены.
Утром Оля говорила, что свадьба будет современной, без пережитков в виде нелепых конкурсов, но друзья Филиппа сами начали торг, а подружки невесты поддержали. Старшее поколение тут же включилось в игру. Смеялись, спорили, называли разные суммы.
Алексей вышел вперёд и картинно распахнул бумажник.
— Вот вам тыща на булавки, и отдайте сеструху.
Тёти возмутись:
— Ага. Сейчас! Разогнался! Дёшево же ты оцениваешь Олюшку.
Снова принялись спорить. Вика тоже влилась в торги, требовала не скупиться и заплатить больше. Когда наконец договорились и сошлись на приемлемом для двух сторон выкупе, Настя чётко и громко назвала сумму в десять раз выше.
На мгновенье повисла тишина. Дед Витя громко и восхищённо охнул:
— Ай-да Настёна! Сестру так просто не отдаст!
— Молодец!
— Придётся тебе, женишок, раскошелиться, — подытожила тётя Лида.
Филипп поднялся по ступенькам, подошёл к Насте почти вплотную, глядя прямо ей в глаза, расстегнул на своём запястье часы и вложил в её ладонь.
— Этого хватит?
Она опустила взгляд на кожаный ремешок, медленно и нехотя отошла в сторону, освобождая дорогу к Оле. Вика заметила, что Настю повело. Она подхватила её под локоть и усадила на одно из кресел на террасе. О ней уже забыли. Все смотрели на Олю. Она вышла вперёд и замерла перед женихом. Фата струилась по её обнажённой спине, а ткань сверкала расшитыми стразами. Как бы Вика на неё ни сердилась, пришлось признать, что красивее невесты никогда не видела, даже в журналах и по телевизору.
На роспись Настя не пошла, спряталась в парке у загса, и Вика осталась вместе с ней. После официальной части катались по городу. Украшенные лентами машины оглушительно сигналили и постоянно останавливались у Славянских достопримечательностей. Молодожёны фотографировались в Северном парке, у памятника Таманской армии и у вечного огня. На каждой стоянке разливали шампанское и закусывали шоколадными конфетами. Старшее поколение отправилось по домам до вечера.
Вика флиртовала с друзьями жениха и поглядывала на Настю. Та везде сопровождала невесту. Она не плакала, но и не улыбалась. Объяснила свои красные глаза бессонной ночью, и её не донимали вопросами.
Вика чувствовала себя предательницей. Стоило ей засмеяться или ответить на заигрывание друзей Филиппа, как взгляд натыкался на Настю, молчаливую и потерянную. Теперь, кроме браслета с яблочками и синей фенечки, на её запястье болтались мужские часы. Они цеплялись за кружева и постоянно сползали, но Настя подтягивала до самого локтя и не снимала.
Когда закончилась фотосессия, и машины отправились в «Ивовую рощу», Вика поняла, что жутко проголодалась. Она была в стеклянном зале на выпускном, но никогда не видела его украшенным для свадьбы. Огромные панорамные окна сверкали переливающимися огоньками, в помещении не было привычных для классической свадьбы длинных столов и лавок. Гостей рассадили по десять человек за круглые столы, украшенные букетами из живых цветов. Цветов вообще было повсюду в избытке: на фотозоне, на арке за спиной молодожёнов, пионовые гирлянды свисали и с потолка. Их пышность и яркость контрастировала с просыпающейся за стеклянными стенами природой.
В зале их ждал активный и шумный тамада с жутким начёсом на макушке и деревянной бабочкой на воротнике. Едва гости утолили голод, как на них посыпались тосты и конкурсы. После нескольких бокалов шампанского Вика забыла, что нынешнее веселье с налётом грусти. Она танцевала не приседая. Ею явно увлёкся троюродный брат Филиппа — Мирон. Он обещал споить ещё днём, когда катались по городу, Вика захмелела, но не настолько, чтобы забыть про остальных холостых и пока ещё не затанцованных мужчин.
Мирон действовал решительно, что в глазах Вики добавило ему плюсов. Когда начало смеркаться, разрешила ему поцелуй. Она опасалась показаться легкомысленной и доступной, но шампанское поколдовало над её принципами. На фоне торжества чужой любви ей тоже захотелось нежности и объятий.
Афганец появился вместе с темнотой. Сухой, но не сгорбленный, в свободном и старомодном костюме явно с чужого плеча. По залу пронёсся шепот, кто-то громко вздохнул. Филипп и Лёшка встретили его объятиями, дядя Миша пожал руку и проводил к столу. Вика не знала, как реагировать на нового гостя. Афганец и раньше пугал её, теперь вызывал немую оторопь. Удивительно, что робкая Настя подошла к нему одной из первых, не проявила ни страха, ни осторожности. Следуя примеру своего папы пожала руку и тепло улыбнулась.
На празднике Настя в основном сидела, танцевала, только если её приглашали, старательно улыбалась, чтобы не портить настроение гостям и в первую очередь Оле. Даже участвовала в нескольких конкурсах.
Вика периодически подбегала, заглядывала ей в глаза:
— Ну, как ты?
— Нормально. Правда нормально. Танцуй.
Спустя несколько танцев Вика снова склонялась и спрашивала:
— Насть, всё хорошо?
— Всё хорошо. Правда. Я тоже только что танцевала.
Она боялась, что на один из таких вопросов Настя ответит отрицательно и засобирается домой. Вике придётся уйти с ней, и смешливый Мирон с большими планами на вечер достанется другой сговорчивой подружке. Но Настя никуда не уходила, стойко терпела изощренную пытку и улыбалась сквозь слёзы.
Во время одного из медленных танцев Вика увидела, что Оля танцует с отцом Филиппа, а сам Филипп вывел в центр зала Настю. Вика так испугалась, что сбилась с ритма и наступила на ногу партнёру. Она переживала, что Настя сделает или скажет что-нибудь такое, о чём потом пожалеет. Но они не разговаривали, медленно покачивались под сбивчивую мелодию. Было непонятно, кто поёт: юноша или девушка, — в куплетах вообще звучал речитатив, но припев навевал печаль.
Взгляни на небо, посмотри, как плывут облака,
И солнца свет нам с тобой не поймать никогда.
Наш мир убогий, и в нем нет ни капли души,
Везде пороги, ну а ты не сдавайся, дыши.
Тонкая кисть Насти безвольно лежала на плече Филиппа, на её запястье болтались массивные часы. Филипп обнимал её за талию нежно, даже бережно, улыбался ласково. Вика снова споткнулась, в этот раз от возмущения. Какое право он имеет так смотреть на Настю⁈ Ей же от этого ещё больнее.
Танец закончился. Филипп отвёл Настю к столу и поцеловал руку. Вика села рядом, проводила его сердитым взглядом и склонилась к Насте.
— Ты как?
— Всё хорошо, Вик. Красиво здесь, правда? И повара молодцы. Очень вкусно.
Вика опустила взгляд на чистую тарелку Насти, но промолчала.
Где-то около полуночи нахальный Мирон едва не довёл Вику до греха. Она опьянела настолько, что чуть не перешла границу невозврата. Совершенно забыла про зеленоглазого старосту Илью. Она оттолкнула Мирона и вяло возмутилась.
— Пожалуй, хватит на сегодня шампанского.
Когда в три часа ночи запускали фейерверк, они с Настей уже были в домике, который выделил им Лёшка. Вика рухнула на кровать прямо в платье, не смыв макияж. Веки потяжелели, и она стремительно проваливалась в зыбкий сон. Засыпая, смотрела на силуэт Насти на фоне окна. Тоненькая фигурка вздрагивала от каждого залпа салюта. На улице вспыхивали букеты сверкающих брызг, играла музыка. Но ни аплодисменты, ни громкий смех не смогли заглушить сдавленные рыдания.
Они уехали на следующий день.
Свадьбу не обсуждали, о Филиппе Настя больше ни разу не заговорила. Если он приезжал в Краснодар, она придумывала тысячу причин, чтобы с ним не увидеться. Сославшись на подготовку к зачётам и тестам, перестала ездить в Славянск. Ей звонили родители и бабушка, но чаще всего Оля. Настя разговаривала с ней, выслушивала рассказы о замужней жизни, а потом долго ревела, уткнувшись в подушку. Вика психовала и обещала выбросить телефон в окно. Но, если она начинала ругать Олю, Настя тут же за неё заступалась.
На день рождения Настя получила букет белых тюльпанов. Привезли его прямо в институт и вручили на паре. Вика не сомневалась, что даритель Филипп, Лёшка, скорее всего, выбрал бы мягкую игрушку или что-нибудь нужное из техники. В итоге так и получилось. Он оплатил обучение на водительские права и обещал позже помочь с покупкой машины.
Илья увидел букет и язвительно поинтересовался:
— Надо же. У Насти-тихушницы есть поклонник?
Вика фыркнула, хотела грубо ответить, но этот гад ей улыбнулся, и она растаяла. Ну почему ей всегда нравятся какие-нибудь говнюки?
В начале мая Настя не смогла отвертеться от поездки в Славянск. Маша родила близнецов, и Лёшка обзвонил всех с просьбой явиться на выписку. Званый ужин накрывали в Большом доме. Именно там жила молодая семья, пока в Лёшкиной новой квартире шёл ремонт.
Вика тоже достала чемодан.
— Я с тобой. Одну тебя не пущу.
— Спасибо, Вик.
Вызвали такси и, взяв чемоданы, вышли на улицу. Ждали долго, нетерпеливо бродили вдоль дороги и нервничали. Машина затормозила через несколько домов от того места, где они стояли. Пришлось тащить тяжёлые чемоданы. Водитель даже не вышел помочь, открыл багажник кнопкой и остался в салоне.
Когда они устроились на сиденье, он недовольно пробурчал:
— Обувь грязная, можно аккуратнее.
Настя извинилась:
— Простите, там, где вы остановились, большая лужа.
— Могли бы помочь, — ехидно заметила Вика.
Водитель оглянулся, увидел, что его пассажирки студентки, и смягчился:
— Извините. День херовый с утра. Куда едем?
— На автовокзал.
Вика ткнула локтем Настю и прошептала:
— Блин, он так на Филиппа похож, я аж офигела. Даже волосы вьются и глаза чёрные.
— Да ну, нет. Голос совсем другой. И вообще, он сидит, может, когда встанет, окажется намного ниже.
Пока они пробирались по пробкам к автовокзалу, Вика познакомилась с водителем и узнала его имя. Сначала Саша отвечал нехотя, но потом разговорился и извинился за грубость. Попросил у Насти номер телефона, но она не дала, а вот Вика охотно продиктовала свой, с обречённостью понимая, что ей опять понравился говнюк. Может, если бы он не нагрубил, она не обратила бы на него внимания.
На автовокзале Саша помог выгрузить чемоданы, и Вика убедилась, что ростом их новый знакомый совсем немного ниже Филиппа.
На выписку из роддома собралась такая толпа, что врачи оторопели от удивления. Маша вышла на ступеньки лохматая и уставшая. Платье мешком висело на её резко похудевшей фигуре, на ногах болтались домашние тапочки. Вика поймала себя на неприглядной мысли: не похожа жена Алексея на ухоженных и счастливых мамочек из реклам. Поклонницы Алексея, наверное, до сих пор удивляются, что он выбрал старшую Погибиху. Вика и сама этого не понимала и до сих пор ревновала к везучей участи и недосягаемому статусу.
Алексей забрал одного сына, другого вручил отцу. Маша растерялась, словно не знала, куда деть внезапно освободившиеся руки. Когда их фотографировали, она так и стояла, неотрывно глядя на детей, будто готовилась броситься и отобрать их в любой момент.
Новорожденных назвали Давидом и Кириллом. Имена Лёшка выбрал сам, пока Маша была в роддоме, он же подготовил спальню и накупил всякого разного, что теоретически могло понадобиться младенцам и молодой маме. Из-за щедрых подарков многое теперь оказалось в двойном экземпляре.
Выписку праздновали во дворе Большого дома. Маша с детьми осталась в спальне, а гости разместились в саду. Время от времени Лёшка бегал к ней, таскал вкусности с праздничного застолья. Сначала Вика чувствовала себя лишней, всё-таки это не свадьба, а очень личное, чисто семейное празднество, но потом во двор стали заглядывать соседи и знакомые. Поздравляли и приносили подарки. Лёшка всем рассказывал, какие богатыри его пацаны, и разводил в стороны руки, показывая их рост. К концу вечера, если верить молодому отцу, Давид и Кирилл перегнали первоклассников.
Оля и Филипп тоже пришли. После свадьбы они поселились в доме Черных и часто заглядывали в гости к Антоновым. Вика поймала взгляд Насти и забеспокоилась. Всё-таки не прошло и не перегорело и, к сожалению, слишком явно отражалось на её лице. Нужно срочно спасать Настю.
В субботу Вика вытащила Настю на «Форвард». С ними охотно знакомились, подходили и старые друзья, и бывшие одноклассники. Даже Боря Зайцев нарисовался, теперь уже футболист из Краснодарского клуба. Но Настя не реагировала на заигрывания и не делилась номером телефона. Не хотела и не могла спасаться.
Алексей обещал отвезти их в Краснодар в воскресенье, заодно он планировал заглянуть в фермерский магазин и доставить туда несколько ящиков свежей клубники. Вика пришла к Антоновым утром, она заказала у Тихона диск с фильмом «Охота на Пиранью».
Двери открыла Настя. Провела её на второй этаж и постучала в двери. Получив разрешение, вошла в затемнённую комнату.
— Тиш, к тебе Вика.
Тихон сидел у компьютера. Не поворачиваясь, поздоровался и махнул рукой.
— Привет. «Пиранья» записана. Сейчас Веталь оформит коробку.
Вика оглядела спальню, больше напоминающую цех или компьютерный клуб. Все стены занимали полки с дисками, в воздухе пахло пластмассой, клеем и краской. Виталик сидел у другого компьютера и подгонял под размеры обложку. Вика видела его редко. Он был на домашнем обучении и в школу не ходил. Она помнила его пугливым мальчишкой, сейчас же спина и короткостриженый затылок принадлежали юноше.
— Я ещё не закончил. — Он обернулся, посмотрел куда-то над её головой. — Там ещё клипы влезли с МTV.
— Да мне можно без вкладыша. Ручкой подпиши и всё, чтобы я не спутала с другими дисками.
Виталик не отреагировал. Продолжил выравнивать на экране текст.
— Через пять минут распечатаю и отдам.
— Нифига себе у вас тут подпольная мастерская. «Матрица» отдыхает. — Вика села нас стул. — И реферат в интернете можете найти?
— Можем. Если надо, заказывай, — откликнулся Тихон. — Оплата по таксе. Но тебе будет скидка.
Настя сдвинула стопки бумаги и села на кровать, стены она не рассматривала, ей явно это всё было не в диковинку, наблюдала за шелестящим цветным принтером.
— А мне можешь все альбомы Backstreet Boys записать на один диск?
— Ты ещё их слушаешь? — В комнату вошёл Филипп, пожал руки ребятам и обернулся к Насте.
— Да. Их. Ещё. Слушаю, — выдала оно дробно и растеряно.
Она смотрела на него снизу вверх, часто моргая. Не ожидала встречи и не успела спрятать эмоции. Филипп тоже глядел на Настю, но не так, как обычно. Это был другой взгляд, глубже и пристальнее. Вику этот взгляд разозлил. Она резко поднялась.
— Ну что там? Готово? А то Лёшка скоро приедет.
— Я же сказал, пять минут, — откликнулся Виталик.
Вика схватила Настю за руку и потащила к выходу.
— Тогда мы погуляем в саду и придём позже.
На улице Настя сама повела Вику во двор Большого дома, направила на тропинку и у сарая свернула в Живой сад. Сначала они почувствовали яблоневый аромат, а потом увидели цветущие деревья. Вика была здесь и весной, и летом, но ни разу, даже в пору самого пышного цветения, не могла поймать воспоминания. Но точно знала, что они есть. Лёшка мог придуриваться, а Настя — нет. Да и дед Витя точно не был шутником. Он рассказывал, как видел воспоминания своих родителей и сестёр, умерших во младенчестве. Для Антоновых ловить фрагменты чужих жизней с конца марта по май было обыденностью, а для Вики — жутью.
Настя приблизилась к старой яблоне и погладила шершавую кору.
— Это бабушка Шура. Я её никогда не видела. Она умерла за два года до моего рождения. Но я видела её воспоминания и видела её в воспоминаниях других. — Настя глубоко вдохнула и затихла на несколько секунд.
Вика уже замечала у неё такое лицо. Настя поймала обрывок прошлого. Судя по печальному взгляду, невесёлый. Она пощупала траву, убедилась, что та сухая и тёплая, и только потом села.
— А яблоневые галлюцинации — это как фильм?
Настя тоже опустилась на траву, задумчиво покрутила на запястье часы.
— Нет. Будто это твоё собственное воспоминание. Ты не только видишь, но и чувствуешь, как тот, кому оно принадлежит. Я сейчас поймала.
— Я так и поняла. Чьё?
— Бабушки Шуры. Ей было очень больно. Я видела, как она провожала взглядом почтальона, не понимала, почему дедушка Витя перестал ей писать.
— Да уж. Мало тебе своей боли, ещё и чужую прихватила. Только Антоновым это дано?
— Филипп тоже может их ловить. Он раньше меня научился. И меня научил.
— Филипп… — Вика вспомнила его взгляд несколько минут назад и осуждающе покачала головой. — Гад такой.
Настя нахмурилась.
— Не надо, Вик. Он не виноват, что я в него влюбилась. Он не знал. И Оля не знала. Она бы никогда даже не посмотрела в его сторону, если бы знала о моих чувствах. Оля хорошая.
— А почему ты ему не говорила?
— Почему? — Настя подтянула колени, обхватила их руками и уткнулась подбородком. — Я вообще не думала, что он достанется кому-то другому. Думала, что он моя судьба. Просто ждала, когда всё случится.
Вика покачала головой.
— И всё равно Оля его увела. Оба гады. Они счастливы, а ты страдаешь.
Подул ветер, с дерева бабы Шуры посыпались розовые лепестки. Настя подставила ладонь и, поймав несколько тонких пластинок, прикрыла глаза. Почти минуту глубоко дышала и молчала. По покрасневшему носу и дрожащим ресницам Вика поняла, что она плачет.
— Я не могу её ненавидеть. Но и любить очень сложно. — Она судорожно всхлипнула. — Больно.
— И что думаешь делать?
— Разве у меня есть выбор? Оля — моя сестра, Филипп… друг. Они оба навсегда связаны с моей семьёй. Я должна смириться.
— Не сдавайся, дыши, — вспомнила Вика строчку из песни, под которую Настя и Филипп танцевали на свадьбе.
— Точно. Дышать я могу. Дышать и жить дальше. Подальше от них.
льзоваться интернетом и купить оснащение для компьютеров.

----------

Глава 15 Плюшки стынут

О чём с тобой говорить, потеряли нить.          
               Быть не собой перестать и дома спать.          
               Нас не измерить на глаз, а сейчас,          
               Зачем мы давим на тормоз, не на газ?          
               Группа «Бумбокс»          
               2008 год          
               Ну почему из всех возможных претенденток на сердце и трёхкомнатную квартиру в центре Краснодара Саша выбрал эту малахольную? Мелкая, щуплая, на двадцать один вообще не выглядит, максимум семнадцать. Такая родить нормально не сможет, слишком слабая конституция. У Саши вот конституция хорошая. Рост, личность, масштаб — всё при нём. В двадцать четыре года красавец-мужчина с перспективами и завидным здоровьем. Но Саша почему-то выбрал не подходящую ему Леру Хорошилову, а Настю, как её там, Антонову. Ладно выглядит как подросток, ещё и мультфильмы постоянно включает. Один, про лошадь, смотрит чуть ли не раз в неделю, или слушает песни из этого мультика, да так громко, что их уже весь дом выучил.          
               Откуда взялась эта пигалица? Саша о ней не рассказывал. Таскал цветы и подарки, Лариса Кирилловна была уверена, что всё это предназначено Лере, а он, оказывается, год как с ней расстался.          
               Выплеснув в раковину остывший чай, она оглядела подсохшие бутерброды. К слову, где эта Настя? Значит, когда она просит приготовить сыну нормальный завтрак, та, видите ли, торопится, опаздывает на пары, а когда утренних занятий нет — спит. Типа устала, допоздна готовилась к тесту. Ну-ну. Всего три месяца женаты, а уже позволяет себе такую безалаберность. Наверное, пора её будить.          
               Но непутёвая невестка проснулась сама. Зашла на кухню в пижаме, улыбаясь и потягиваясь. Выспалась, значит, лежебока. Увидев Ларису Кирилловну, неловко застыла и засмущалась.          
               — Доброе утро. Я думала, вы на работе.          
               — Я сегодня отгул взяла. Нужно в управляющую копанию сходить, там до сих пор с оплатой за отопление не могут разобраться. Начислили коммуналку, будто мы весь январь жили в аквариуме с горячей водой. Хотя, может, это потому, что тут теперь ты живёшь. Ты ж чистюля такая. Любишь в душ по двадцать раз в день бегать.          
               Настя включила чайник, переставила на стол тарелку с подсохшими бутербродами.          
               — Надо же, Саша вообще ничего не съел.          
               — Так я ему овсянку сварила. Не дело это, на работу идти, позавтракав всухомятку. И тебе, хочешь, сварю. Заодно научу, как её вкусную и нежную готовить.          
               — Я умею. — Настя налила чай, взяла тарелку и собралась уходить.          
               — Куда это ты с едой? В спальню? Настюш, солнышко, нельзя же так, тараканы заведутся. Да и на крошках спать потом будете. Поешь нормально за столом. Заодно побеседуем.          
               Поставив тарелку, Настя отодвинула стул.          
               — Я тороплюсь. Хотела быстро перекусить, пока буду на пары собираться.          
               — Что ж ты раньше не встала? Эх, молодёжь.          
               Настя ела быстро, запивала скрюченный бутерброд большими глотками. Чай предварительно разбавила холодной водой.          
               Лариса Кирилловна возмутилась.          
               — Ты ж потом из туалета не вылезешь. Знаешь, какие у нас трубы? Нельзя пить сырую воду — отравиться раз плюнуть.          
               — Ладно. Я побежала, опаздываю. Спасибо, Лариса Кирилловна.          
               — Я же просила — «мама».          
               Настя промолчала. С октября она ни разу не назвала её мамой. Только по имени-отчеству. Лариса Кирилловна проводила Настю взглядом, рассеянно сгребла со стола крошки в кучку, покачала головой. Ну что это за супруга для её сына⁈          
               Желание Саши жениться стало для неё полной неожиданностью. Пока он учился, сам не помышлял о браке. Не раз говорил, что некогда ему думать о семье, сначала нужно встать на ноги. Когда заканчивал юридический факультет, подрабатывал таксистом на собственном автомобиле. Машину, кстати, она ему купила, продав дачу. Потом больше года Саша искал нормальную работу. И наконец его оценили по достоинству, взяли в фирму с хорошей репутацией и кругленькой зарплатой. Саша умел производить впечатление. Она вырастила его сама, дала хорошее образование, водила в развивающие кружки и спортивные секции, себе отказывала, но сыну всегда покупала всё самое лучшее. Все время пыталась компенсировать отсутствие отца. Не хотела, чтобы он нуждался или считал, что чего-то лишён. Подумаешь, отца нет! Некоторые папашки такие, что лучше без них.          
               Работа заведующей в продуктовом магазине позволяла вкусно кушать даже в тяжёлые девяностые. Никто никогда не смог бы её упрекнуть, что сын плохо одет или вовремя не сдал деньги на поездку с классом. Если её и вызывали в школу то, только чтобы вручить благодарственное письмо за воспитание замечательного ребёнка.          
               Сына она не просто любила — боготворила. И сейчас прекрасно осознавала, что любая невестка, даже самая распрекрасная, вызвала бы у неё отторжение. Ей просто не хотелось делить Сашу, пускать в их тесный мир незнакомого человека, а на кухню — другую хозяйку.          
               Ещё до свадьбы Саша сказал, что жить будут в их квартире. Комнат, слава богу, хватало, даже одна осталась для будущего потомства. Тогда же он признался, что Настя из многодетной семьи. И не просто многодетной, она шестой, самый младший ребёнок. Эта новость повергла Ларису Кирилловну в шок. Знала она эти таборы голодных ртов. Наплодят нищету, а потом просят у всех денег. Все им должны: государство, школы, соседи. В детском саду, если заводились вши или лишай, виноват всегда был кто-то из многодетных. С ними на лестничной клетке обитало расплодившееся семейство Мухиных: алкоголики и лодыри. Они регулярно заливали квартиру на первом этаже, постоянно тушили окурки в цветочных горшках и подпаливали в подъезде тюлевые шторки.          
               Хлорофитум, между прочим, принесла Лариса Кирилловна из своей квартиры. Точнее, с дачи, после того как её продала, шторы тоже она повесила. Ополовинила старый тюль из кухни и пожертвовала его для общественного уюта. А Мухиных явно раздражала чистота. К счастью, старшее поколение практически не выползало из своего смердящего логова, наверное, спились окончательно, на людях показывались только их дети и внуки, вечно голодные и грязные, как дворовые коты.          
               Знакомства с Настей она ожидала с брезгливым ужасом. И даже несколько удивилась, увидев улыбчивую и опрятную девушку. Вполне милую, но всё же не принцессу. Одета она была не дорого, но и не из секонд-хенда. Смутили явно мужские часы на её руке. В сочетании с затёртой фенечкой и браслетом со стекляшками они выглядели нелепо. Инфантилизм и безвкусица, вот что это такое.          
               Позже Лариса Кирилловна решила, что так даже лучше. Уточка при селезне должна быть серенькой. Будет крепче держаться за её сына. Он мужчина яркий, видный. Предполагаемая невеста ей в принципе понравилась, но, может, она за четыре года в Краснодаре обтесалась, а семейка та ещё шайка, наподобие Мухиных? На свадьбе в любом случае познакомится со всеми Антоновыми.          
               Но тут её ждал следующий сюрприз. Саша сразу заявил:          
               — Свадьбы не будет. Только роспись.          
               — Настя не хочет?          
               — Идея её, — не стал отпираться Александр. — Но я согласен.          
               — Настины родители не могут оплатить приличную свадьбу?          
               Он задумался:          
               — Нет. Не поэтому. Она сказала, что не хочет пышное торжество и белое платье.          
               От возмущения Лариса Кирилловна не сразу нашлась с ответом.          
               — У них-то детей целый мешок. В загсе им уже прогулы ставят. А ты у меня один. Неужели я не заслужила отпраздновать свадьбу своего сына?          
               — Мам, не надо патетики. — Александр резко встал, прошёлся по комнате. К этому разговору он явно готовился. — Роспись будет, её родители и братья-сёстры приедут в Краснодар. Посидим в кафе. Познакомитесь. Не вижу смысла тратить бешеные деньги на один день. Лучше отложим на что-то действительно нужное. Тем более у них орда родственников. Будет от Насти сотня, от меня десяток. А вкладываться будем поровну. Нерационально.          
               — А ты знаком с ними? Какие они эти Антоновы?          
               — Один раз отвозил Настю в Славянск. Говорил с её мамой. Видел дом. Большой, приличный. У Насти даже есть машина. Стоит в родительском гараже. Насколько я понял, они потомственные работники местного колхоза «Сад-Гигант». Кстати, Настин старший брат владелец твоего любимого фермерского магазина, в котором ты все время овощи покупаешь.          
               — Фермерского магазина?          
               Александр кивнул.          
               — Да, и он не один. Они партнёры с мужем Настиной сестры. У них ещё база «Ивовая роща».          
               Услышав эту новость, Лариса Кирилловна приободрилась. Значит, Настя не голодранка какая-нибудь. В семье водятся деньги. Ещё и машина есть.          
               Месяц до росписи она переваривала новость, что праздничного застолья не будет. Вскоре смирилась, нашла в этом плюсы, и всё же где-то в груди затаилась колючая обида: её лишили возможности погулять на свадьбе единственного сына. Если бы это было её решение, она бы расстроилась не так сильно. Усугубляло обиду то обстоятельство, что впервые сын прислушался не к ней, а к будущей жене.          
               Конец октября выдался солнечным и тёплым. Лариса Кирилловна порадовалась собственной предусмотрительности. Хорошо, что она выбрала лёгкое платье в комплекте с плащом и надела туфли, а не сапоги. Подготовилась к встрече с новыми родственниками основательно: обновила маникюр и причёску. Примерила на себя образ, подсмотренный в передаче «Модный приговор». Сдержанно, но современно. Никаких лишних деталей и дешёвой бижутерии. Она хотела показать Антоновым, что дочку примет не абы кто, а приличная, уважаемая, между прочим, семья.          
               К счастью, приехали не все Антоновы. Старшие сёстры: Арина и Оля — не смогли к назначенной дате выбраться в Краснодар. Но о них подробно рассказали родители Насти. Во время беседы Арину постоянно называли Малевичем и показали фотографии её рисунков. Хорошо хоть альбом не взяли, а только стопку снимков. Лариса Кирилловна из вежливости хвалила, хотя мультяшный стиль ей определённо не понравился. Было в этом что-то несерьёзное и легкомысленное.          
               Ещё одна сестра — Оля — не приехала из Москвы. Умчала на какой-то танцевальный конкурс ещё весной, а осенью добралась до финала, не могла уйти со съёмок и бросить зарождающуюся карьеру. Про Олю постоянно говорили все члены семьи. Восхищались ею и предлагали полюбоваться снимками с выступлений.          
               А вот муж Оли пришёл. Правда, опоздал на роспись, явился сразу в кафе. Увидев его, Лариса Кирилловна опешила. Издалека его можно было принять за Сашу. Правда, её сын не жаловал тёмные цвета в одежде, этот же пришёл во всём чёрном. Тоже высокий, черноволосый и черноглазый, даже лица чем-то похожи. Определённо один типаж. Филипп был старше. Всё в нём было чуть взрослее. Голос ниже, мимических морщин больше, плечи шире.          
               Филипп сел рядом с Вероникой — старшей сестрой Насти. Она приехала из Новороссийска. Одна — хотя, если верить рассказам Антоновых, была замужем. Причём уже в третий раз. Вероника ей понравилась. Красивая, статная, с шикарной косой до пояса. Такая кобыла десяток детей родит, словно выплюнет. Удивительно, что при такой внешности она вела себя неуверенно и излишне суетилась, постоянно проверяла телефон: ждала звонка или удерживалась от него.          
               Не приехал и Тихон — ещё один брат Насти. Полина Андреевна туманно пояснила, что он не любит выходить из дома и приглядывает за двоюродным братом. Услышав это, Вероника нахмурилась, потом долго шепталась со своими родителями. Лариса Кирилловна тут же поставила мысленную галочку: что-то неладное с одним из них, а может, и сразу с обоими. И это не хотят разглашать.          
               Старшие Антоновы показались ей простачками, но очень добрыми. Полина Андреевна беспрестанно улыбалась и смеялась над всеми шутками мужа. Даже нелепыми и неуместными. Михаил Викторович старался произвести хорошее впечатление, заманчиво расписывал «Сад-Гигант» и звал в гости.          
               — Сватьюшка, приезжайте к нам в апреле. А лучше в мае. Яблони так сладко цветут! Вам обязательно нужно отведать нашу фирменную шарлотку с антоновкой. — И тут же засмеялся: — Антоновкой, уловили, да?          
               Полина Андреевна засмеялась.          
               — А Настюшка умеет готовить фирменный пирог тёти Томы «Яблочные слёзы». Он особенный. Приготовишь, Насть?          
               Упомянутая тётя Тома не приехала, но другая тётя, живущая в Краснодаре, заявилась с мужем и дочкой, хотя договаривались, что будут только самые близкие родственники.          
               Тётя Лида ела много и с аппетитом, после подачи горячего будто между прочим поинтересовалась:          
               — Куда денут колбасную нарезку, если останется?          
               Лариса Кирилловна сделала вид, что не услышала вопроса, а мама Насти явно смутилась и перевела разговор.          
               — А Лёшка вейк-парк запускает. Летом поедем кататься.          
               — Вейк-парк? — переспросил Саша.          
               Алексей произвёл на Ларису Кирилловну самое приятное впечатление. Хорошо одетый, деловой и самоуверенный, его с ног до головы окутывала аура удачливого бизнесмена. Его жена тоже не приехала. Осталась дома с двухгодовалыми близнецами.          
               — Это как кататься на водных лыжах, только не за катером, а за лебедкой, — пояснил Алексей.          
               — Это прибыльно? — уточнил Александр. Его заинтересовал необычный бизнес новоиспечённого родственника.          
               — Пока затратно. Стройка только началась. Нужно много вкладывать. Прибыльно будет потом.          
               — Как говорится, утром — парк, вечером — прибыльно, — пошутил Михаил Викторович. Засмеялась только его жена. — И всё-таки, сватьюшка, приезжайте к нам в апреле. Со всеми Антоновыми познакомитесь, Оля приедет из Москвы, Аришка — из Питера. Я вам устрою экскурсию по «Сад-Гиганту». Вы такой красоты никогда не видели!          
               Вечером того же дня Лариса Кирилловна перебирала в мыслях впечатления от встречи с семьёй Антоновых, вспоминала детали разговоров. Праздничный обед прошёл хорошо, но почему-то её не покидало гнетущее чувство. Она не могла понять, кто вызвал неприятную эмоцию. Слишком много новых знакомств. Любой из них мог оставить занозу, в каждом была червоточина. Пожалуй, только Алексей ей понравился безоговорочно. А вот его друг и, как ей сказали, друг семьи Филипп вызывал смешанные чувства. Во-первых, на Настю он глядел слишком пристально, а она вообще на него не смотрела, что яснее ясного показало, к кому тянется её взгляд. Лариса Кириллова помнила, что он муж другой Антоновой, чуть ли не с пелёнок знает Настю. И всё бы ничего, но сходство с Сашей не давало покоя.          
               С «другой Антоновой» Лариса Кирилловна познакомилась заочно. Треть звонков на Настин телефон приходилась на вызовы от Оли. На приготовление нормального завтрака у непутёвой невестки времени не было, а болтать без умолку она могла часами. Нарочно Лариса Кирилловна никогда не подслушивала, но пару раз всё же ухватила обрывки бесед. Судя по ответам Насти, Оля спрашивала, как ей живётся замужем, ответы невестки радовали. Настя бодро и весело говорила, что любит Сашу, и рассказывала, какой он замечательный.          
               Но «другая Антонова» порождала в Ларисе Кирилловне такое же беспокойство, как и её муж. Бывший муж. О том, что они развелись, она узнала не так давно, в марте, от Лидии Викторовны. Той самой тёти, притащившей на обед в кафе всё семейство. Столкнулись они в фермерском магазине. Вежливо поздоровались.          
               Лидия Викторовна начала по классике, но не с погоды, а с недавних выборов.          
               — Знаете, как говорят, от перестановки слагаемых сумма не меняется. Вот и тут, та же ситуация. Ну, стал Медведев президентом, а, считай, у руля все одно не он.          
               — Я вообще не голосовала.          
               — Как так? Нельзя. Если вы не проголосовали, за вас проголосуют.          
               — Саша с Настей ходили. Так что гражданский долг от имени Котельниковых они выполнили.          
               — Никак не привыкну, что Настюша теперь Котельникова. Оля, кстати, после развода оставила фамилию Черных. Нужна она ей? Толком замужем и не была. Сбежала к своему полюбовнику в Москву, будучи в браке. Неудивительно, что развелись. Удивительно, что так долго продержались. Ну и скрывали. Не без этого.          
               Лариса Кирилловна нахмурилась, попыталась разложить по полочкам свалившуюся на неё информацию.          
               — Ольга развелась с Филиппом?          
               — Ещё осенью. Но убежала-то в столицу раньше. Вертихвостка. Я всегда говорила, что красота её до добра не доведёт. Красота развращает. А её с детства баловали, наряжали как куклу и любовались. Только и слышно было: Олюшка то, Олюшка сё.          
               Лариса Кирилловна терпеть не могла слухи и вот таких «тёть Лид», но почему-то слушала и даже уточняла:          
               — К кому убежала?          
               — До Филиппа у неё был танцор, Даниэль. Вот к нему и сбежала. Полина говорит, что на конкурс танцев, но я подозреваю, что дело вообще не в конкурсе. К Даниэлю она поехала. Ну вот, в результате развод. Из-за танцев бы они точно не развелись.          
               — Понятно.          
               Лидия Викторовна кивнула на пучок салата в корзине.          
               — И зелень возьмите. Тут она ароматная. Из теплицы «Сад-Гиганта».          
               — Возьму, спасибо за совет. Мне пора.          
               — До свидания. Передавайте Настюшке привет.          
               — Обязательно.          
               Привет Лариса Кирилловна не передала, вообще не обмолвилась Насте о том, что видела её тётю. Не хотелось быть переносчицей слухов. Ну, развелись. Подумаешь. Были, значит, причины. Учитывая, как много Настя общается с сестрой, развод точно для неё не секрет.          
               В гости к сватам Лариса Кирилловна планировала поехать в начале апреля. Вроде как на празднование дня рождения Насти, хотя он прошёл ещё неделю назад. Саша подарил ей новый телефон, а Лариса Кирилловна — набор кастрюль. Подарок, естественно, был с намёком. Настя зажарила суп и спалила её любимую фирменную кастрюлю. Смердело три дня, даже в подъезде. Впервые источником вони стала не квартира Мухиных. Настя долго извинялась, а вчера открыла причину своей забывчивости. Точнее, причина сама выползла из спальни молодожёнов.          
               Лариса Кирилловна заваривала чай, когда увидела у ног котёнка. Мелкого, полосатого и одноглазого. От неожиданности подпрыгнула на месте, едва не обварилась кипятком. Отпихнув котёнка ногой, громко позвала:          
               — Настя! Это что такое?          
               Хлопнула дверь. Настя влетела в комнату и застыла. Судя по виноватому лицу, она поняла, что её секрет раскрыт.          
               — Как он сбежал? Вроде борт у коробки высокий. — Взяв на руки, прижала котёнка к груди.          
               — Почему он у нас дома?          
               — Я его принесла. Не переживайте, он не блохастый, правда, пока ещё писает где попало.          
               Лариса Кирилловна поставила чайник на стол, покачала головой.          
               — Так не делается. А вдруг у меня аллергия на шерсть? Ты даже не спросила. Саша, между прочим, не терпит животных в доме.          
               — Я отвезу его в Славянск, но сначала немного подлечу.          
               — Хорошо. Ещё одна причина быстрее навестить твоих родных.          
               Котёнок прожил в их квартире почти неделю. Писклявый Нельсон научился гадить в нужном месте, умильно мурлыкал и гонялся за бумажным бантиком. Правда, из-за отсутствия одного глаза постоянно врезался в дверные косяки и мебель. Лариса Кирилловна покрикивала на него, когда он катался на шторах, постоянно напоминала Насте о необходимости менять наполнитель, а потом зашла в магазин за хлебом и внезапно обнаружила себя в отделе с кормом для котят. Купила Нельсону вкусняшки и мягкую мышь с дребезжащим нутром. С того дня больше не просила Настю убрать его с глаз долой и увезти к родителям.          
               В Славянске их ждали. Прямо во дворе накрыли большой стол, поставили лавки и включили музыку. В этот раз родственники собрались чуть ли не полным составом. Не было только Оли. По двору бегали дети, время от времени кого-то из них подзывали для знакомства и кратко пересказывали биографию, практически до третьего колена. В комплекте с генеалогической справкой шли умилительные истории из детства.          
               В этот раз Вероника привезла на праздник сыновей и третьего мужа. Он поздоровался. Изобразил поклон, будто снял шляпу.          
               — Олег Виник к вашим услугам.          
               Лариса Кирилловна без труда разглядела в нём позёра и лицедея. Олег широко улыбался и делал вид, что обожает шумных детей. Ей не нравились дети, но она и не изображала любовь. Понаблюдав за сыновьями Вероники, она получила подтверждение своему многолетнему страху: если бы она снова родила, то вряд ли бы смогла любить второго ребёнка так же сильно, как и Сашу. Красивый и обаятельный Демид по прозвищу Черкес верховодил в играх и привлекал к себе внимание, обещал вырасти лидером. Платон с неба звёзд не хватал, строил из зубочисток колодец и рисовал подливой на тарелке. Как она поняла из разговоров, двойняшки появись в первом несчастливом браке Вероники, второй муж оказался наркоманом, ну а третий… третий точно не лучший вариант. Лариса Кирилловна сомневалась, что этот последний. Вероника не производила впечатление женщины-вамп или нимфоманки, скорее, любительницы бродить по граблям, пока на лбу не вспухнет шишка. Настя обожала подбирать бездомных животных, а её сестра, судя по всему, подбирала «бездомных» мужчин.          
               Тихон недолго просидел за столом. Торопливо поел, набрал полную тарелку и исчез в доме. Появился возле открытого окна на втором этаже у магнитофона в компании подростка. Полина подняла взгляд и махнула рукой. Парень ответил ей и даже улыбнулся, но почти сразу исчез за шторой.          
               — Это Виталик. Сын моего брата, — пояснила Полина. — Он у нас живёт с детства. А Костик погиб.          
               — Соболезную, — из вежливости откликнулась Лариса Кирилловна.          
               Жена Алексея привела своих малышей, тоже мальчишек. Алексей тут же раздулся от гордости, перестал рассказывать про вейк-парк, переключился на семью. Вспомнил, что голову они держат с рождения, ползают с трех месяцев, а ходить начали в полгода. С ним никто не спорил, все улыбались, кивали, будто верили каждому слову. Закончив хвалить сыновей, он приобнял Машу за плечи и подытожил:          
               — Маш, нам срочно нужна доча. Ты смотри, какие у нас дети получаются. Нужно спасать генофонд страны.          
               — А вдруг опять будут мальчишки?          
               Михаил обрадовался.          
               — Пацанов много не бывает. У меня уже четыре внука!          
               — Кстати, когда я лежала в роддоме, у нас в палате была только одна девочка. И у сестры родился сын, и у многих знакомых тоже мальчики, — заметила Маша. — Так не пойдёт. Пацанам нужны невесты.          
               — Говорят, если в поколении рождается много мальчиков, будет война. Природа заранее готовится, — вспомнила Василиса Александровна.          
               Повисла пауза. Антоновы переглянулись.          
               — В тот год, когда родился Лёша, тоже было много мальчиков, — вспомнила Василиса Александровна          
               — Лёша?          
               — Мой старший брат, — пояснил Михаил. — Он умер в Чечне в девяносто пятом.          
               Снова повисла тяжёлая тишина. Полина поторопилась перевести тему.          
               — Насть, вас на практику распределили уже?          
               — Да, я в «Сад-Гигант» попросилась. Хотела в питомник, но определили в теплицу.          
               Полина улыбнулась.          
               — У нас самые лучшие теплицы! Меня сейчас перевели на цветы. Видели, какие клумбы в городе? Это наши. А рассаду на гидропонике выращиваем и по всему краю отправляем. Почти во всех санаториях на черноморском побережье наша зелень.          
               Алексей опустил на землю сына, отправил играть к детям Вероники.          
               — Красота, конечно. Но, к сожалению, они с мелкими магазинами теперь почти не сотрудничают. Только с сетевыми. Типа «Табриса» и «Магнита». Чую, скоро будем искать других поставщиков.          
               — А как твой вейк-парк? Не запустил ещё?          
               — Стадия «затратно» ещё не закончилась. Насть, может, твой «Баклажан» продадим? Всё равно стоит в гараже без дела.          
               — Не без дела. Вот приеду сюда на практику и буду ездить в «Сад-Гигант». Сама.          
               — Главное, опять не впишись в дерево.          
               Настя вздрогнула, покрылась красными пятнами.          
               — Ты мне теперь всю жизнь будешь это припоминать?          
               — Конечно! И всю жизнь и после жизни. Буду являться тебе мерзким брюзжащим призраком, пилить за то, что мой подарок покорёжила.          
               Саша рассказывал, что у Насти в Славянске стоит старенькая «Лада». Водить она боялась. Даже на пассажирском кресле зажмуривалась от страха, если он шёл на обгон. По Краснодару перемещалась на общественном транспорте или с Сашей на его машине. «Лада» ржавела, но продавать её Настя отказывалась. Насчёт автомобиля у Ларисы Кирилловны были свои соображения. Вещи должны служить, а не простаивать без дела.          
               Хлопнула калитка, лица всех за столом обернулись к тропинке, ведущей к воротам. Настя первой вскочила и ринулась навстречу гостям.          
               — Ариша приехала!          
               К столу подошла крупная высокая девушка с фиолетовым ирокезом и в джинсовом платье. Под мышкой она держала папку, в руке — рюкзак. Клапан и лямки украшали значки с аниме с цитатами из мультфильмов.          
               — Здорова, Антоновы! — Она прошлась взглядом по лицам, наткнувшись на незнакомые, добавила: — И Котельниковы.          
               Саша привстал и сдержанно кивнул.          
               — Добрый день.          
               Лариса Кирилловна загордилась самоуверенным спокойствием сына. Он не суетился, не лебезил. Знал себе цену и чувствовал себя вполне комфортно.          
               Муж Вероники поднял руку, будто ученик, и нетерпеливо затрусил ладонью.          
               — И не только. Олег Виник. Муж Вероники. С вами мы ещё не встречались.          
               Арина хмыкнула, обратилась к сестре:          
               — Мне его вообще запоминать? Предыдущий три года продержался.          
               Лариса Кирилловна едва удержала улыбку. Да, Арине палец в рот не клади, откусит по плечо. Олег предпочёл сделать вид, что не расслышал. Переключился на другого гостя и протянул ему руку.          
               — Добрый день. Я Олег.          
               Вместе с Ариной пришёл и Филипп. Он держал за ручку чемодан, тоже обвешанный значками. Поставив его у стола, пожал руку Олегу и поздоровался сразу со всеми. Полина обрадовалась зятю не меньше, чем дочке. Отпустив Арину, обняла и его, усадила за стол.          
               — Как хорошо, что ты смог её забрать. Голодные? Вы же с аэропорта?          
               — Беляши в Ивановской затрепали, — откликнулась Арина. — Но от шарлотки не откажусь.          
               Полина тут же поставила перед ними чистые тарелки и налила чай. С точки зрения Ларисы Кирилловны, выглядело это противоестественно. С Олей Филипп развёлся, что там произошло неясно, но, скорее всего, он рогоносец, обманутый и брошенный. Комфортно ему вообще сидеть за одним столом с семьёй бывшей жены? Может, Оля потому и не приезжает, что в отчем доме ошивается просроченный муж?          
               Пока общались и здоровались с новыми гостями, Лариса Кирилловна наблюдала за Настей. Как только появился Филипп, та теснее прижалась к Саше, обхватила за руку и склонила к его плечу голову. Когда начало смеркаться, накинули кофты, но в дом не ушли. Полина принесла из дома спирали от комаров и включила на террасе фонари.          
               — Не хотите поглядеть на наш яблоневый сад? — предложил Михаил.          
               — Сейчас? Темнеет уже.          
               — Да, роса выпала. Запахи будут острее.          
               Она нехотя поднялась. Настя и Саша тоже встали. В соседний двор перешли почти полным составом. Антоновы торжественно молчали, поглядывали то на неё, то на Сашу. Вдали от света окон и фонарей сумерки оказались прозрачнее. Ещё не стемнело, опушённые белыми цветами яблони хорошо различались в лиловом воздухе и благоухали неприлично остро. В саду Антоновы разошлись в разных направлениях и растворились среди деревьев. Рядом с Ларисой Кирилловной осталась только Полина. Она глубоко вдохнула и прикрыла веки.          
               — Это Живой сад.          
               — Красивый, — признала Лариса Кирилловна. Она не могла понять, почему его вообще показывают, может, ещё и огородом с петрушкой похвастаются?          
               — Настя о нём не рассказывала?          
               — Говорила, что вы работаете в «Сад-Гиганте» и дома у вас тоже есть яблоневый сад.          
               — И всё?          
               — Не говорите загадками. — Эта странная беседа начала раздражать Ларису Кирилловну. — Что с садом не так?          
               — Он семейный. Родовой. Антоновский. Каждое дерево посажено в честь умершего члена семьи и хранит воспоминания.          
               — Красивая легенда.          
               — Красивая. Легенда.          
               Полина больше ничего не добавила. Закрыв глаз, подняла лицо к тёмному клубящемуся небу и застыла, будто готовилась взлететь. Лариса Кирилловна неловко кашлянула и огляделась. Где-то в глубине сада бродили другие Антоновы, Филипп и её сын. В стремительно сгущающихся сумерках раздавались голоса. Она оставила застывшую сватью и, развернувшись к дому, принялась искать тропинку. Прошла недалеко, увидев два силуэта, остановилась в нескольких метрах от них. Настю она узнала сразу, вторую фигуру приняла за Сашу, но, когда услышала голос, поняла, что ошиблась.          
               Они стояли к ней спиной, смотрели на невысокие холмики вдоль забора, усыпанные почти чёрными цветами. Друг друга не касались и вообще не двигались.          
               — Ты счастлива? — спросил Филипп.          
               — Вполне.          
               — Ты его любишь?          
               Настя не раздумывая ответила:          
               — Люблю.          
               — Я за тебя рад.          
               — Спасибо. Я тоже рада за себя. — В голосе послышался сарказм, замешанный на слезах. — Кто подал на развод?          
               — Это важно? — удивился Филипп.          
               — Да.          
               — Оля.          
               — Жаль. Вы были красивой парой.          
               И всё. Короткий разговор. Ни объятий, ни поцелуев. Придраться не к чему, всё прилично, даже прохладно, но интуиция Ларисы Кирилловны почему-то голосила сиреной. Хорошо бы этот мутный Филипп оставил семью Саши в покое и больше не появлялся. Никогда.          
               Её желание почти сбылось. В следующий раз Лариса Кирилловна увидела Филиппа через полгода, в сентябре. Они заехал в гости вместе с Алексеем. Вручили торт от себя и закатки от сватов. Надеясь на отказ, она предложила чай, но они согласились. Расселись на кухне, заняв всё свободное пространство. Услышав голоса, в комнату тут же пришёл одноглазый Нельсон, мяукнул и ткнулся носом в ногу Филиппа.          
               Он улыбнулся и, не сомневаясь, произнёс:          
               — Настин найдёныш.          
               Следом за котёнком из спальни вышла Настя. В пижаме, лохматая и сонная.          
               В этом году она перешла на четвёртый курс, почти каждый день пары начинались рано, и уходила она одновременно с Сашей, вот и сегодня совершенно точно должна была находиться в институте. Лариса Кирилловна и не подозревала, что в квартире, кроме неё, кто-то есть.          
               Настя зевнула и, протерев глаза, застыла в проёме двери.          
               — Ой.          
               — Привет, Мелкая. Выдрыхлась? — Алексей встал, коротко обнял и чмокнул в макушку.          
               Настя буркнула приветствие и убежала обратно в спальню. Вернулась уже причёсанная и умытая, но всё ещё в пижаме. Лариса Кирилловна осуждающе покачала головой.          
               — Насть, у нас гости. Может, переоденешься?          
               — Я сейчас опять в кровать пойду. С утра дурное состояние. Кажется, я заболела.          
               — Чай будешь? — Лариса Кирилловна приподняла чайник и уже хотела налить воду в кружку, но Настя замотала головой.          
               — Нет. Не хочу. Мутит. — Она села на стул рядом с братом, вымученно улыбнулась.          
               — Какими судьбами?          
               — Мама тебе закатки передала и шарлотку.          
               — О, шарлотку буду. Но позже.          
               Лариса Кирилловна к чаепитию не присоединилась, пока шла беседа, нарезала для супа овощи. Не вмешивалась, но внимательно слушала и смотрела на Филиппа. Настя и Алексей сидели к ней спиной, он — лицом.          
               — В общем это… у меня хорошая новость. Весной будет официальное открытие вейк-парка. Позову парочку спортсменов для мастер-класса. Пусть посветят знаменитыми моськами.          
               — Ура! А ты переживал, что «Сад-Гигант» с розничными магазинами больше не работает и придётся прикрыть магазины?          
               — Так и есть. Поставщиков нашли в частном секторе, — вмешался Филипп.          
               Алексей сделал глоток чая, посмотрел на Филиппа, дождался кивка и только потом начал рассказ.          
               — Но тут другое. Отец Фила, Станислав Робертович, вовремя мне позвонил и сказал продать акции «Газпрома». Он в этом разбирается, поэтому я не выпендривался, тут же от них избавился. Сейчас они упали в цене, но я успел. — Он перевёл взгляд на Филиппа. — Жалеешь, Фил, что продал мне свои бумажки?          
               — Не жалею. Но отец меня чихвостил. — Он говорил с Алексеем, но смотрел на Настю внимательно и нежно. Их руки лежали на столе близко и едва не касались мизинцами.          
               Алексей продолжил:          
               — Пока не похолодало, поставим большую трассу. Приезжай, посмотришь пробные заезды. Арина уже опробовала самую лёгкую. Завалилась вверх ногами. Ржали всей базой.          
               — Арина снова приехала?          
               — Да. Говорит, что пока останется в Славянске. Оборудовала свою старую спальню. Содрала шторы с окон, поставила мольберт. Сколько к ней ни заходил, мольберт стоит пустой. Она рисует только в альбоме томных тёток и мужиков в распахнутых рубахах. Стрёмные картинки какие-то, точно не для галереи. Никому ничего не объясняет. Ну, ты знаешь Аришу. Послала меня, когда я сунул нос.          
               Лариса Кирилловна подлила горячий чай и снова вернулась к приготовлению обеда. Поставила мясо для бульона и принялась нарезать лук. Настя вяло ковыряла вилкой в шарлотке, когда вода в кастрюле закипела, она принюхалась и обернулась.          
               — Что так воняет?          
               — Воняет? Вообще-то это куриный бульон для супа.          
               Прижав рукав пижамы к носу, Настя скривилась.          
               — А мясо не тухлое?          
               Лариса Кирилловна не на шутку оскорбилась.          
               — Не тухлое. Не нравится — не ешь. Можешь и дальше питаться бутербродами и кофе.          
               Алексей усмехнулся. Отклонившись, оглядел сестру с ног до головы и заключил:          
               — Походу, у тебя такая же болезнь, как у моей Машки. Ей тоже всё воняет и слабость по утрам.          
               — Да? Она была у врача? Что у неё?          
               — Страшная болезнь! Вялотекущая, но излечимая. Называется беременность.          
               Алексей рассмеялся, довольный собственной шуткой. Но его никто не поддержал. Лариса Кирилловна застыла и поймала ошарашенный взгляд Филиппа. Отметила, что при врождённой бледности он умудрился побледнеть ещё сильнее.          
               Настя прижала ладони к щекам и выдала короткое междометие:          
               — Ой.          
               Лариса Кирилловна сначала обрадовалась беременности, но потом испугалась. Большой вопрос, выносит ли Настя ребёнка с такой-то хилой конституцией. А ведь она говорила Саше, жену выбирать нужно тщательнее, чем мультиварку. Кровь не водица. Её гены достанутся их потомству. Многие болячки передаются именно по женской линии.          
               Оставив Настю в женской консультации, она пошла домой через фермерский магазин. Купила овощей и три больших пучка петрушки. Свежая зелень лучше всего приглушала токсикоз.          
               К подъезду Лариса Кирилловна подошла одновременно с соседом. Старший Мухин выглядел постаревшим, потасканным и неопрятным. Ничем не напоминал высокого и чернобрового парня, которым был в юности.          
               Он не поздоровался, перешёл сразу к делу:          
               — Лариска, дай сто рублей.          
               — Не дам. Пропьёшь.          
               — Пропью. Для того и прошу.          
               — Иди лучше проспись, Коля, и помойся.          
               Сосед сплюнул в сторону, вытер рукой обветренные губы.          
               — Ты смотри, царевна какая стала. Давно ли за мной бегала?          
               Лариса Кирилловна не ответила. Давно. Очень давно. А точнее, двадцать пять лет назад.
О чём с тобой говорить, потеряли нить.          
               Быть не собой перестать и дома спать.          
               Нас не измерить на глаз, а сейчас,          
               Зачем мы давим на тормоз, не на газ?          
               Группа «Бумбокс»          
               2008 год          
               Ну почему из всех возможных претенденток на сердце и трёхкомнатную квартиру в центре Краснодара Саша выбрал эту малахольную? Мелкая, щуплая, на двадцать один вообще не выглядит, максимум семнадцать. Такая родить нормально не сможет, слишком слабая конституция. У Саши вот конституция хорошая. Рост, личность, масштаб — всё при нём. В двадцать четыре года красавец-мужчина с перспективами и завидным здоровьем. Но Саша почему-то выбрал не подходящую ему Леру Хорошилову, а Настю, как её там, Антонову. Ладно выглядит как подросток, ещё и мультфильмы постоянно включает. Один, про лошадь, смотрит чуть ли не раз в неделю, или слушает песни из этого мультика, да так громко, что их уже весь дом выучил.          
               Откуда взялась эта пигалица? Саша о ней не рассказывал. Таскал цветы и подарки, Лариса Кирилловна была уверена, что всё это предназначено Лере, а он, оказывается, год как с ней расстался.          
               Выплеснув в раковину остывший чай, она оглядела подсохшие бутерброды. К слову, где эта Настя? Значит, когда она просит приготовить сыну нормальный завтрак, та, видите ли, торопится, опаздывает на пары, а когда утренних занятий нет — спит. Типа устала, допоздна готовилась к тесту. Ну-ну. Всего три месяца женаты, а уже позволяет себе такую безалаберность. Наверное, пора её будить.          
               Но непутёвая невестка проснулась сама. Зашла на кухню в пижаме, улыбаясь и потягиваясь. Выспалась, значит, лежебока. Увидев Ларису Кирилловну, неловко застыла и засмущалась.          
               — Доброе утро. Я думала, вы на работе.          
               — Я сегодня отгул взяла. Нужно в управляющую копанию сходить, там до сих пор с оплатой за отопление не могут разобраться. Начислили коммуналку, будто мы весь январь жили в аквариуме с горячей водой. Хотя, может, это потому, что тут теперь ты живёшь. Ты ж чистюля такая. Любишь в душ по двадцать раз в день бегать.          
               Настя включила чайник, переставила на стол тарелку с подсохшими бутербродами.          
               — Надо же, Саша вообще ничего не съел.          
               — Так я ему овсянку сварила. Не дело это, на работу идти, позавтракав всухомятку. И тебе, хочешь, сварю. Заодно научу, как её вкусную и нежную готовить.          
               — Я умею. — Настя налила чай, взяла тарелку и собралась уходить.          
               — Куда это ты с едой? В спальню? Настюш, солнышко, нельзя же так, тараканы заведутся. Да и на крошках спать потом будете. Поешь нормально за столом. Заодно побеседуем.          
               Поставив тарелку, Настя отодвинула стул.          
               — Я тороплюсь. Хотела быстро перекусить, пока буду на пары собираться.          
               — Что ж ты раньше не встала? Эх, молодёжь.          
               Настя ела быстро, запивала скрюченный бутерброд большими глотками. Чай предварительно разбавила холодной водой.          
               Лариса Кирилловна возмутилась.          
               — Ты ж потом из туалета не вылезешь. Знаешь, какие у нас трубы? Нельзя пить сырую воду — отравиться раз плюнуть.          
               — Ладно. Я побежала, опаздываю. Спасибо, Лариса Кирилловна.          
               — Я же просила — «мама».          
               Настя промолчала. С октября она ни разу не назвала её мамой. Только по имени-отчеству. Лариса Кирилловна проводила Настю взглядом, рассеянно сгребла со стола крошки в кучку, покачала головой. Ну что это за супруга для её сына⁈          
               Желание Саши жениться стало для неё полной неожиданностью. Пока он учился, сам не помышлял о браке. Не раз говорил, что некогда ему думать о семье, сначала нужно встать на ноги. Когда заканчивал юридический факультет, подрабатывал таксистом на собственном автомобиле. Машину, кстати, она ему купила, продав дачу. Потом больше года Саша искал нормальную работу. И наконец его оценили по достоинству, взяли в фирму с хорошей репутацией и кругленькой зарплатой. Саша умел производить впечатление. Она вырастила его сама, дала хорошее образование, водила в развивающие кружки и спортивные секции, себе отказывала, но сыну всегда покупала всё самое лучшее. Все время пыталась компенсировать отсутствие отца. Не хотела, чтобы он нуждался или считал, что чего-то лишён. Подумаешь, отца нет! Некоторые папашки такие, что лучше без них.          
               Работа заведующей в продуктовом магазине позволяла вкусно кушать даже в тяжёлые девяностые. Никто никогда не смог бы её упрекнуть, что сын плохо одет или вовремя не сдал деньги на поездку с классом. Если её и вызывали в школу то, только чтобы вручить благодарственное письмо за воспитание замечательного ребёнка.          
               Сына она не просто любила — боготворила. И сейчас прекрасно осознавала, что любая невестка, даже самая распрекрасная, вызвала бы у неё отторжение. Ей просто не хотелось делить Сашу, пускать в их тесный мир незнакомого человека, а на кухню — другую хозяйку.          
               Ещё до свадьбы Саша сказал, что жить будут в их квартире. Комнат, слава богу, хватало, даже одна осталась для будущего потомства. Тогда же он признался, что Настя из многодетной семьи. И не просто многодетной, она шестой, самый младший ребёнок. Эта новость повергла Ларису Кирилловну в шок. Знала она эти таборы голодных ртов. Наплодят нищету, а потом просят у всех денег. Все им должны: государство, школы, соседи. В детском саду, если заводились вши или лишай, виноват всегда был кто-то из многодетных. С ними на лестничной клетке обитало расплодившееся семейство Мухиных: алкоголики и лодыри. Они регулярно заливали квартиру на первом этаже, постоянно тушили окурки в цветочных горшках и подпаливали в подъезде тюлевые шторки.          
               Хлорофитум, между прочим, принесла Лариса Кирилловна из своей квартиры. Точнее, с дачи, после того как её продала, шторы тоже она повесила. Ополовинила старый тюль из кухни и пожертвовала его для общественного уюта. А Мухиных явно раздражала чистота. К счастью, старшее поколение практически не выползало из своего смердящего логова, наверное, спились окончательно, на людях показывались только их дети и внуки, вечно голодные и грязные, как дворовые коты.          
               Знакомства с Настей она ожидала с брезгливым ужасом. И даже несколько удивилась, увидев улыбчивую и опрятную девушку. Вполне милую, но всё же не принцессу. Одета она была не дорого, но и не из секонд-хенда. Смутили явно мужские часы на её руке. В сочетании с затёртой фенечкой и браслетом со стекляшками они выглядели нелепо. Инфантилизм и безвкусица, вот что это такое.          
               Позже Лариса Кирилловна решила, что так даже лучше. Уточка при селезне должна быть серенькой. Будет крепче держаться за её сына. Он мужчина яркий, видный. Предполагаемая невеста ей в принципе понравилась, но, может, она за четыре года в Краснодаре обтесалась, а семейка та ещё шайка, наподобие Мухиных? На свадьбе в любом случае познакомится со всеми Антоновыми.          
               Но тут её ждал следующий сюрприз. Саша сразу заявил:          
               — Свадьбы не будет. Только роспись.          
               — Настя не хочет?          
               — Идея её, — не стал отпираться Александр. — Но я согласен.          
               — Настины родители не могут оплатить приличную свадьбу?          
               Он задумался:          
               — Нет. Не поэтому. Она сказала, что не хочет пышное торжество и белое платье.          
               От возмущения Лариса Кирилловна не сразу нашлась с ответом.          
               — У них-то детей целый мешок. В загсе им уже прогулы ставят. А ты у меня один. Неужели я не заслужила отпраздновать свадьбу своего сына?          
               — Мам, не надо патетики. — Александр резко встал, прошёлся по комнате. К этому разговору он явно готовился. — Роспись будет, её родители и братья-сёстры приедут в Краснодар. Посидим в кафе. Познакомитесь. Не вижу смысла тратить бешеные деньги на один день. Лучше отложим на что-то действительно нужное. Тем более у них орда родственников. Будет от Насти сотня, от меня десяток. А вкладываться будем поровну. Нерационально.          
               — А ты знаком с ними? Какие они эти Антоновы?          
               — Один раз отвозил Настю в Славянск. Говорил с её мамой. Видел дом. Большой, приличный. У Насти даже есть машина. Стоит в родительском гараже. Насколько я понял, они потомственные работники местного колхоза «Сад-Гигант». Кстати, Настин старший брат владелец твоего любимого фермерского магазина, в котором ты все время овощи покупаешь.          
               — Фермерского магазина?          
               Александр кивнул.          
               — Да, и он не один. Они партнёры с мужем Настиной сестры. У них ещё база «Ивовая роща».          
               Услышав эту новость, Лариса Кирилловна приободрилась. Значит, Настя не голодранка какая-нибудь. В семье водятся деньги. Ещё и машина есть.          
               Месяц до росписи она переваривала новость, что праздничного застолья не будет. Вскоре смирилась, нашла в этом плюсы, и всё же где-то в груди затаилась колючая обида: её лишили возможности погулять на свадьбе единственного сына. Если бы это было её решение, она бы расстроилась не так сильно. Усугубляло обиду то обстоятельство, что впервые сын прислушался не к ней, а к будущей жене.          
               Конец октября выдался солнечным и тёплым. Лариса Кирилловна порадовалась собственной предусмотрительности. Хорошо, что она выбрала лёгкое платье в комплекте с плащом и надела туфли, а не сапоги. Подготовилась к встрече с новыми родственниками основательно: обновила маникюр и причёску. Примерила на себя образ, подсмотренный в передаче «Модный приговор». Сдержанно, но современно. Никаких лишних деталей и дешёвой бижутерии. Она хотела показать Антоновым, что дочку примет не абы кто, а приличная, уважаемая, между прочим, семья.          
               К счастью, приехали не все Антоновы. Старшие сёстры: Арина и Оля — не смогли к назначенной дате выбраться в Краснодар. Но о них подробно рассказали родители Насти. Во время беседы Арину постоянно называли Малевичем и показали фотографии её рисунков. Хорошо хоть альбом не взяли, а только стопку снимков. Лариса Кирилловна из вежливости хвалила, хотя мультяшный стиль ей определённо не понравился. Было в этом что-то несерьёзное и легкомысленное.          
               Ещё одна сестра — Оля — не приехала из Москвы. Умчала на какой-то танцевальный конкурс ещё весной, а осенью добралась до финала, не могла уйти со съёмок и бросить зарождающуюся карьеру. Про Олю постоянно говорили все члены семьи. Восхищались ею и предлагали полюбоваться снимками с выступлений.          
               А вот муж Оли пришёл. Правда, опоздал на роспись, явился сразу в кафе. Увидев его, Лариса Кирилловна опешила. Издалека его можно было принять за Сашу. Правда, её сын не жаловал тёмные цвета в одежде, этот же пришёл во всём чёрном. Тоже высокий, черноволосый и черноглазый, даже лица чем-то похожи. Определённо один типаж. Филипп был старше. Всё в нём было чуть взрослее. Голос ниже, мимических морщин больше, плечи шире.          
               Филипп сел рядом с Вероникой — старшей сестрой Насти. Она приехала из Новороссийска. Одна — хотя, если верить рассказам Антоновых, была замужем. Причём уже в третий раз. Вероника ей понравилась. Красивая, статная, с шикарной косой до пояса. Такая кобыла десяток детей родит, словно выплюнет. Удивительно, что при такой внешности она вела себя неуверенно и излишне суетилась, постоянно проверяла телефон: ждала звонка или удерживалась от него.          
               Не приехал и Тихон — ещё один брат Насти. Полина Андреевна туманно пояснила, что он не любит выходить из дома и приглядывает за двоюродным братом. Услышав это, Вероника нахмурилась, потом долго шепталась со своими родителями. Лариса Кирилловна тут же поставила мысленную галочку: что-то неладное с одним из них, а может, и сразу с обоими. И это не хотят разглашать.          
               Старшие Антоновы показались ей простачками, но очень добрыми. Полина Андреевна беспрестанно улыбалась и смеялась над всеми шутками мужа. Даже нелепыми и неуместными. Михаил Викторович старался произвести хорошее впечатление, заманчиво расписывал «Сад-Гигант» и звал в гости.          
               — Сватьюшка, приезжайте к нам в апреле. А лучше в мае. Яблони так сладко цветут! Вам обязательно нужно отведать нашу фирменную шарлотку с антоновкой. — И тут же засмеялся: — Антоновкой, уловили, да?          
               Полина Андреевна засмеялась.          
               — А Настюшка умеет готовить фирменный пирог тёти Томы «Яблочные слёзы». Он особенный. Приготовишь, Насть?          
               Упомянутая тётя Тома не приехала, но другая тётя, живущая в Краснодаре, заявилась с мужем и дочкой, хотя договаривались, что будут только самые близкие родственники.          
               Тётя Лида ела много и с аппетитом, после подачи горячего будто между прочим поинтересовалась:          
               — Куда денут колбасную нарезку, если останется?          
               Лариса Кирилловна сделала вид, что не услышала вопроса, а мама Насти явно смутилась и перевела разговор.          
               — А Лёшка вейк-парк запускает. Летом поедем кататься.          
               — Вейк-парк? — переспросил Саша.          
               Алексей произвёл на Ларису Кирилловну самое приятное впечатление. Хорошо одетый, деловой и самоуверенный, его с ног до головы окутывала аура удачливого бизнесмена. Его жена тоже не приехала. Осталась дома с двухгодовалыми близнецами.          
               — Это как кататься на водных лыжах, только не за катером, а за лебедкой, — пояснил Алексей.          
               — Это прибыльно? — уточнил Александр. Его заинтересовал необычный бизнес новоиспечённого родственника.          
               — Пока затратно. Стройка только началась. Нужно много вкладывать. Прибыльно будет потом.          
               — Как говорится, утром — парк, вечером — прибыльно, — пошутил Михаил Викторович. Засмеялась только его жена. — И всё-таки, сватьюшка, приезжайте к нам в апреле. Со всеми Антоновыми познакомитесь, Оля приедет из Москвы, Аришка — из Питера. Я вам устрою экскурсию по «Сад-Гиганту». Вы такой красоты никогда не видели!          
               Вечером того же дня Лариса Кирилловна перебирала в мыслях впечатления от встречи с семьёй Антоновых, вспоминала детали разговоров. Праздничный обед прошёл хорошо, но почему-то её не покидало гнетущее чувство. Она не могла понять, кто вызвал неприятную эмоцию. Слишком много новых знакомств. Любой из них мог оставить занозу, в каждом была червоточина. Пожалуй, только Алексей ей понравился безоговорочно. А вот его друг и, как ей сказали, друг семьи Филипп вызывал смешанные чувства. Во-первых, на Настю он глядел слишком пристально, а она вообще на него не смотрела, что яснее ясного показало, к кому тянется её взгляд. Лариса Кириллова помнила, что он муж другой Антоновой, чуть ли не с пелёнок знает Настю. И всё бы ничего, но сходство с Сашей не давало покоя.          
               С «другой Антоновой» Лариса Кирилловна познакомилась заочно. Треть звонков на Настин телефон приходилась на вызовы от Оли. На приготовление нормального завтрака у непутёвой невестки времени не было, а болтать без умолку она могла часами. Нарочно Лариса Кирилловна никогда не подслушивала, но пару раз всё же ухватила обрывки бесед. Судя по ответам Насти, Оля спрашивала, как ей живётся замужем, ответы невестки радовали. Настя бодро и весело говорила, что любит Сашу, и рассказывала, какой он замечательный.          
               Но «другая Антонова» порождала в Ларисе Кирилловне такое же беспокойство, как и её муж. Бывший муж. О том, что они развелись, она узнала не так давно, в марте, от Лидии Викторовны. Той самой тёти, притащившей на обед в кафе всё семейство. Столкнулись они в фермерском магазине. Вежливо поздоровались.          
               Лидия Викторовна начала по классике, но не с погоды, а с недавних выборов.          
               — Знаете, как говорят, от перестановки слагаемых сумма не меняется. Вот и тут, та же ситуация. Ну, стал Медведев президентом, а, считай, у руля все одно не он.          
               — Я вообще не голосовала.          
               — Как так? Нельзя. Если вы не проголосовали, за вас проголосуют.          
               — Саша с Настей ходили. Так что гражданский долг от имени Котельниковых они выполнили.          
               — Никак не привыкну, что Настюша теперь Котельникова. Оля, кстати, после развода оставила фамилию Черных. Нужна она ей? Толком замужем и не была. Сбежала к своему полюбовнику в Москву, будучи в браке. Неудивительно, что развелись. Удивительно, что так долго продержались. Ну и скрывали. Не без этого.          
               Лариса Кирилловна нахмурилась, попыталась разложить по полочкам свалившуюся на неё информацию.          
               — Ольга развелась с Филиппом?          
               — Ещё осенью. Но убежала-то в столицу раньше. Вертихвостка. Я всегда говорила, что красота её до добра не доведёт. Красота развращает. А её с детства баловали, наряжали как куклу и любовались. Только и слышно было: Олюшка то, Олюшка сё.          
               Лариса Кирилловна терпеть не могла слухи и вот таких «тёть Лид», но почему-то слушала и даже уточняла:          
               — К кому убежала?          
               — До Филиппа у неё был танцор, Даниэль. Вот к нему и сбежала. Полина говорит, что на конкурс танцев, но я подозреваю, что дело вообще не в конкурсе. К Даниэлю она поехала. Ну вот, в результате развод. Из-за танцев бы они точно не развелись.          
               — Понятно.          
               Лидия Викторовна кивнула на пучок салата в корзине.          
               — И зелень возьмите. Тут она ароматная. Из теплицы «Сад-Гиганта».          
               — Возьму, спасибо за совет. Мне пора.          
               — До свидания. Передавайте Настюшке привет.          
               — Обязательно.          
               Привет Лариса Кирилловна не передала, вообще не обмолвилась Насте о том, что видела её тётю. Не хотелось быть переносчицей слухов. Ну, развелись. Подумаешь. Были, значит, причины. Учитывая, как много Настя общается с сестрой, развод точно для неё не секрет.          
               В гости к сватам Лариса Кирилловна планировала поехать в начале апреля. Вроде как на празднование дня рождения Насти, хотя он прошёл ещё неделю назад. Саша подарил ей новый телефон, а Лариса Кирилловна — набор кастрюль. Подарок, естественно, был с намёком. Настя зажарила суп и спалила её любимую фирменную кастрюлю. Смердело три дня, даже в подъезде. Впервые источником вони стала не квартира Мухиных. Настя долго извинялась, а вчера открыла причину своей забывчивости. Точнее, причина сама выползла из спальни молодожёнов.          
               Лариса Кирилловна заваривала чай, когда увидела у ног котёнка. Мелкого, полосатого и одноглазого. От неожиданности подпрыгнула на месте, едва не обварилась кипятком. Отпихнув котёнка ногой, громко позвала:          
               — Настя! Это что такое?          
               Хлопнула дверь. Настя влетела в комнату и застыла. Судя по виноватому лицу, она поняла, что её секрет раскрыт.          
               — Как он сбежал? Вроде борт у коробки высокий. — Взяв на руки, прижала котёнка к груди.          
               — Почему он у нас дома?          
               — Я его принесла. Не переживайте, он не блохастый, правда, пока ещё писает где попало.          
               Лариса Кирилловна поставила чайник на стол, покачала головой.          
               — Так не делается. А вдруг у меня аллергия на шерсть? Ты даже не спросила. Саша, между прочим, не терпит животных в доме.          
               — Я отвезу его в Славянск, но сначала немного подлечу.          
               — Хорошо. Ещё одна причина быстрее навестить твоих родных.          
               Котёнок прожил в их квартире почти неделю. Писклявый Нельсон научился гадить в нужном месте, умильно мурлыкал и гонялся за бумажным бантиком. Правда, из-за отсутствия одного глаза постоянно врезался в дверные косяки и мебель. Лариса Кирилловна покрикивала на него, когда он катался на шторах, постоянно напоминала Насте о необходимости менять наполнитель, а потом зашла в магазин за хлебом и внезапно обнаружила себя в отделе с кормом для котят. Купила Нельсону вкусняшки и мягкую мышь с дребезжащим нутром. С того дня больше не просила Настю убрать его с глаз долой и увезти к родителям.          
               В Славянске их ждали. Прямо во дворе накрыли большой стол, поставили лавки и включили музыку. В этот раз родственники собрались чуть ли не полным составом. Не было только Оли. По двору бегали дети, время от времени кого-то из них подзывали для знакомства и кратко пересказывали биографию, практически до третьего колена. В комплекте с генеалогической справкой шли умилительные истории из детства.          
               В этот раз Вероника привезла на праздник сыновей и третьего мужа. Он поздоровался. Изобразил поклон, будто снял шляпу.          
               — Олег Виник к вашим услугам.          
               Лариса Кирилловна без труда разглядела в нём позёра и лицедея. Олег широко улыбался и делал вид, что обожает шумных детей. Ей не нравились дети, но она и не изображала любовь. Понаблюдав за сыновьями Вероники, она получила подтверждение своему многолетнему страху: если бы она снова родила, то вряд ли бы смогла любить второго ребёнка так же сильно, как и Сашу. Красивый и обаятельный Демид по прозвищу Черкес верховодил в играх и привлекал к себе внимание, обещал вырасти лидером. Платон с неба звёзд не хватал, строил из зубочисток колодец и рисовал подливой на тарелке. Как она поняла из разговоров, двойняшки появись в первом несчастливом браке Вероники, второй муж оказался наркоманом, ну а третий… третий точно не лучший вариант. Лариса Кирилловна сомневалась, что этот последний. Вероника не производила впечатление женщины-вамп или нимфоманки, скорее, любительницы бродить по граблям, пока на лбу не вспухнет шишка. Настя обожала подбирать бездомных животных, а её сестра, судя по всему, подбирала «бездомных» мужчин.          
               Тихон недолго просидел за столом. Торопливо поел, набрал полную тарелку и исчез в доме. Появился возле открытого окна на втором этаже у магнитофона в компании подростка. Полина подняла взгляд и махнула рукой. Парень ответил ей и даже улыбнулся, но почти сразу исчез за шторой.          
               — Это Виталик. Сын моего брата, — пояснила Полина. — Он у нас живёт с детства. А Костик погиб.          
               — Соболезную, — из вежливости откликнулась Лариса Кирилловна.          
               Жена Алексея привела своих малышей, тоже мальчишек. Алексей тут же раздулся от гордости, перестал рассказывать про вейк-парк, переключился на семью. Вспомнил, что голову они держат с рождения, ползают с трех месяцев, а ходить начали в полгода. С ним никто не спорил, все улыбались, кивали, будто верили каждому слову. Закончив хвалить сыновей, он приобнял Машу за плечи и подытожил:          
               — Маш, нам срочно нужна доча. Ты смотри, какие у нас дети получаются. Нужно спасать генофонд страны.          
               — А вдруг опять будут мальчишки?          
               Михаил обрадовался.          
               — Пацанов много не бывает. У меня уже четыре внука!          
               — Кстати, когда я лежала в роддоме, у нас в палате была только одна девочка. И у сестры родился сын, и у многих знакомых тоже мальчики, — заметила Маша. — Так не пойдёт. Пацанам нужны невесты.          
               — Говорят, если в поколении рождается много мальчиков, будет война. Природа заранее готовится, — вспомнила Василиса Александровна.          
               Повисла пауза. Антоновы переглянулись.          
               — В тот год, когда родился Лёша, тоже было много мальчиков, — вспомнила Василиса Александровна          
               — Лёша?          
               — Мой старший брат, — пояснил Михаил. — Он умер в Чечне в девяносто пятом.          
               Снова повисла тяжёлая тишина. Полина поторопилась перевести тему.          
               — Насть, вас на практику распределили уже?          
               — Да, я в «Сад-Гигант» попросилась. Хотела в питомник, но определили в теплицу.          
               Полина улыбнулась.          
               — У нас самые лучшие теплицы! Меня сейчас перевели на цветы. Видели, какие клумбы в городе? Это наши. А рассаду на гидропонике выращиваем и по всему краю отправляем. Почти во всех санаториях на черноморском побережье наша зелень.          
               Алексей опустил на землю сына, отправил играть к детям Вероники.          
               — Красота, конечно. Но, к сожалению, они с мелкими магазинами теперь почти не сотрудничают. Только с сетевыми. Типа «Табриса» и «Магнита». Чую, скоро будем искать других поставщиков.          
               — А как твой вейк-парк? Не запустил ещё?          
               — Стадия «затратно» ещё не закончилась. Насть, может, твой «Баклажан» продадим? Всё равно стоит в гараже без дела.          
               — Не без дела. Вот приеду сюда на практику и буду ездить в «Сад-Гигант». Сама.          
               — Главное, опять не впишись в дерево.          
               Настя вздрогнула, покрылась красными пятнами.          
               — Ты мне теперь всю жизнь будешь это припоминать?          
               — Конечно! И всю жизнь и после жизни. Буду являться тебе мерзким брюзжащим призраком, пилить за то, что мой подарок покорёжила.          
               Саша рассказывал, что у Насти в Славянске стоит старенькая «Лада». Водить она боялась. Даже на пассажирском кресле зажмуривалась от страха, если он шёл на обгон. По Краснодару перемещалась на общественном транспорте или с Сашей на его машине. «Лада» ржавела, но продавать её Настя отказывалась. Насчёт автомобиля у Ларисы Кирилловны были свои соображения. Вещи должны служить, а не простаивать без дела.          
               Хлопнула калитка, лица всех за столом обернулись к тропинке, ведущей к воротам. Настя первой вскочила и ринулась навстречу гостям.          
               — Ариша приехала!          
               К столу подошла крупная высокая девушка с фиолетовым ирокезом и в джинсовом платье. Под мышкой она держала папку, в руке — рюкзак. Клапан и лямки украшали значки с аниме с цитатами из мультфильмов.          
               — Здорова, Антоновы! — Она прошлась взглядом по лицам, наткнувшись на незнакомые, добавила: — И Котельниковы.          
               Саша привстал и сдержанно кивнул.          
               — Добрый день.          
               Лариса Кирилловна загордилась самоуверенным спокойствием сына. Он не суетился, не лебезил. Знал себе цену и чувствовал себя вполне комфортно.          
               Муж Вероники поднял руку, будто ученик, и нетерпеливо затрусил ладонью.          
               — И не только. Олег Виник. Муж Вероники. С вами мы ещё не встречались.          
               Арина хмыкнула, обратилась к сестре:          
               — Мне его вообще запоминать? Предыдущий три года продержался.          
               Лариса Кирилловна едва удержала улыбку. Да, Арине палец в рот не клади, откусит по плечо. Олег предпочёл сделать вид, что не расслышал. Переключился на другого гостя и протянул ему руку.          
               — Добрый день. Я Олег.          
               Вместе с Ариной пришёл и Филипп. Он держал за ручку чемодан, тоже обвешанный значками. Поставив его у стола, пожал руку Олегу и поздоровался сразу со всеми. Полина обрадовалась зятю не меньше, чем дочке. Отпустив Арину, обняла и его, усадила за стол.          
               — Как хорошо, что ты смог её забрать. Голодные? Вы же с аэропорта?          
               — Беляши в Ивановской затрепали, — откликнулась Арина. — Но от шарлотки не откажусь.          
               Полина тут же поставила перед ними чистые тарелки и налила чай. С точки зрения Ларисы Кирилловны, выглядело это противоестественно. С Олей Филипп развёлся, что там произошло неясно, но, скорее всего, он рогоносец, обманутый и брошенный. Комфортно ему вообще сидеть за одним столом с семьёй бывшей жены? Может, Оля потому и не приезжает, что в отчем доме ошивается просроченный муж?          
               Пока общались и здоровались с новыми гостями, Лариса Кирилловна наблюдала за Настей. Как только появился Филипп, та теснее прижалась к Саше, обхватила за руку и склонила к его плечу голову. Когда начало смеркаться, накинули кофты, но в дом не ушли. Полина принесла из дома спирали от комаров и включила на террасе фонари.          
               — Не хотите поглядеть на наш яблоневый сад? — предложил Михаил.          
               — Сейчас? Темнеет уже.          
               — Да, роса выпала. Запахи будут острее.          
               Она нехотя поднялась. Настя и Саша тоже встали. В соседний двор перешли почти полным составом. Антоновы торжественно молчали, поглядывали то на неё, то на Сашу. Вдали от света окон и фонарей сумерки оказались прозрачнее. Ещё не стемнело, опушённые белыми цветами яблони хорошо различались в лиловом воздухе и благоухали неприлично остро. В саду Антоновы разошлись в разных направлениях и растворились среди деревьев. Рядом с Ларисой Кирилловной осталась только Полина. Она глубоко вдохнула и прикрыла веки.          
               — Это Живой сад.          
               — Красивый, — признала Лариса Кирилловна. Она не могла понять, почему его вообще показывают, может, ещё и огородом с петрушкой похвастаются?          
               — Настя о нём не рассказывала?          
               — Говорила, что вы работаете в «Сад-Гиганте» и дома у вас тоже есть яблоневый сад.          
               — И всё?          
               — Не говорите загадками. — Эта странная беседа начала раздражать Ларису Кирилловну. — Что с садом не так?          
               — Он семейный. Родовой. Антоновский. Каждое дерево посажено в честь умершего члена семьи и хранит воспоминания.          
               — Красивая легенда.          
               — Красивая. Легенда.          
               Полина больше ничего не добавила. Закрыв глаз, подняла лицо к тёмному клубящемуся небу и застыла, будто готовилась взлететь. Лариса Кирилловна неловко кашлянула и огляделась. Где-то в глубине сада бродили другие Антоновы, Филипп и её сын. В стремительно сгущающихся сумерках раздавались голоса. Она оставила застывшую сватью и, развернувшись к дому, принялась искать тропинку. Прошла недалеко, увидев два силуэта, остановилась в нескольких метрах от них. Настю она узнала сразу, вторую фигуру приняла за Сашу, но, когда услышала голос, поняла, что ошиблась.          
               Они стояли к ней спиной, смотрели на невысокие холмики вдоль забора, усыпанные почти чёрными цветами. Друг друга не касались и вообще не двигались.          
               — Ты счастлива? — спросил Филипп.          
               — Вполне.          
               — Ты его любишь?          
               Настя не раздумывая ответила:          
               — Люблю.          
               — Я за тебя рад.          
               — Спасибо. Я тоже рада за себя. — В голосе послышался сарказм, замешанный на слезах. — Кто подал на развод?          
               — Это важно? — удивился Филипп.          
               — Да.          
               — Оля.          
               — Жаль. Вы были красивой парой.          
               И всё. Короткий разговор. Ни объятий, ни поцелуев. Придраться не к чему, всё прилично, даже прохладно, но интуиция Ларисы Кирилловны почему-то голосила сиреной. Хорошо бы этот мутный Филипп оставил семью Саши в покое и больше не появлялся. Никогда.          
               Её желание почти сбылось. В следующий раз Лариса Кирилловна увидела Филиппа через полгода, в сентябре. Они заехал в гости вместе с Алексеем. Вручили торт от себя и закатки от сватов. Надеясь на отказ, она предложила чай, но они согласились. Расселись на кухне, заняв всё свободное пространство. Услышав голоса, в комнату тут же пришёл одноглазый Нельсон, мяукнул и ткнулся носом в ногу Филиппа.          
               Он улыбнулся и, не сомневаясь, произнёс:          
               — Настин найдёныш.          
               Следом за котёнком из спальни вышла Настя. В пижаме, лохматая и сонная.          
               В этом году она перешла на четвёртый курс, почти каждый день пары начинались рано, и уходила она одновременно с Сашей, вот и сегодня совершенно точно должна была находиться в институте. Лариса Кирилловна и не подозревала, что в квартире, кроме неё, кто-то есть.          
               Настя зевнула и, протерев глаза, застыла в проёме двери.          
               — Ой.          
               — Привет, Мелкая. Выдрыхлась? — Алексей встал, коротко обнял и чмокнул в макушку.          
               Настя буркнула приветствие и убежала обратно в спальню. Вернулась уже причёсанная и умытая, но всё ещё в пижаме. Лариса Кирилловна осуждающе покачала головой.          
               — Насть, у нас гости. Может, переоденешься?          
               — Я сейчас опять в кровать пойду. С утра дурное состояние. Кажется, я заболела.          
               — Чай будешь? — Лариса Кирилловна приподняла чайник и уже хотела налить воду в кружку, но Настя замотала головой.          
               — Нет. Не хочу. Мутит. — Она села на стул рядом с братом, вымученно улыбнулась.          
               — Какими судьбами?          
               — Мама тебе закатки передала и шарлотку.          
               — О, шарлотку буду. Но позже.          
               Лариса Кирилловна к чаепитию не присоединилась, пока шла беседа, нарезала для супа овощи. Не вмешивалась, но внимательно слушала и смотрела на Филиппа. Настя и Алексей сидели к ней спиной, он — лицом.          
               — В общем это… у меня хорошая новость. Весной будет официальное открытие вейк-парка. Позову парочку спортсменов для мастер-класса. Пусть посветят знаменитыми моськами.          
               — Ура! А ты переживал, что «Сад-Гигант» с розничными магазинами больше не работает и придётся прикрыть магазины?          
               — Так и есть. Поставщиков нашли в частном секторе, — вмешался Филипп.          
               Алексей сделал глоток чая, посмотрел на Филиппа, дождался кивка и только потом начал рассказ.          
               — Но тут другое. Отец Фила, Станислав Робертович, вовремя мне позвонил и сказал продать акции «Газпрома». Он в этом разбирается, поэтому я не выпендривался, тут же от них избавился. Сейчас они упали в цене, но я успел. — Он перевёл взгляд на Филиппа. — Жалеешь, Фил, что продал мне свои бумажки?          
               — Не жалею. Но отец меня чихвостил. — Он говорил с Алексеем, но смотрел на Настю внимательно и нежно. Их руки лежали на столе близко и едва не касались мизинцами.          
               Алексей продолжил:          
               — Пока не похолодало, поставим большую трассу. Приезжай, посмотришь пробные заезды. Арина уже опробовала самую лёгкую. Завалилась вверх ногами. Ржали всей базой.          
               — Арина снова приехала?          
               — Да. Говорит, что пока останется в Славянске. Оборудовала свою старую спальню. Содрала шторы с окон, поставила мольберт. Сколько к ней ни заходил, мольберт стоит пустой. Она рисует только в альбоме томных тёток и мужиков в распахнутых рубахах. Стрёмные картинки какие-то, точно не для галереи. Никому ничего не объясняет. Ну, ты знаешь Аришу. Послала меня, когда я сунул нос.          
               Лариса Кирилловна подлила горячий чай и снова вернулась к приготовлению обеда. Поставила мясо для бульона и принялась нарезать лук. Настя вяло ковыряла вилкой в шарлотке, когда вода в кастрюле закипела, она принюхалась и обернулась.          
               — Что так воняет?          
               — Воняет? Вообще-то это куриный бульон для супа.          
               Прижав рукав пижамы к носу, Настя скривилась.          
               — А мясо не тухлое?          
               Лариса Кирилловна не на шутку оскорбилась.          
               — Не тухлое. Не нравится — не ешь. Можешь и дальше питаться бутербродами и кофе.          
               Алексей усмехнулся. Отклонившись, оглядел сестру с ног до головы и заключил:          
               — Походу, у тебя такая же болезнь, как у моей Машки. Ей тоже всё воняет и слабость по утрам.          
               — Да? Она была у врача? Что у неё?          
               — Страшная болезнь! Вялотекущая, но излечимая. Называется беременность.          
               Алексей рассмеялся, довольный собственной шуткой. Но его никто не поддержал. Лариса Кирилловна застыла и поймала ошарашенный взгляд Филиппа. Отметила, что при врождённой бледности он умудрился побледнеть ещё сильнее.          
               Настя прижала ладони к щекам и выдала короткое междометие:          
               — Ой.          
               Лариса Кирилловна сначала обрадовалась беременности, но потом испугалась. Большой вопрос, выносит ли Настя ребёнка с такой-то хилой конституцией. А ведь она говорила Саше, жену выбирать нужно тщательнее, чем мультиварку. Кровь не водица. Её гены достанутся их потомству. Многие болячки передаются именно по женской линии.          
               Оставив Настю в женской консультации, она пошла домой через фермерский магазин. Купила овощей и три больших пучка петрушки. Свежая зелень лучше всего приглушала токсикоз.          
               К подъезду Лариса Кирилловна подошла одновременно с соседом. Старший Мухин выглядел постаревшим, потасканным и неопрятным. Ничем не напоминал высокого и чернобрового парня, которым был в юности.          
               Он не поздоровался, перешёл сразу к делу:          
               — Лариска, дай сто рублей.          
               — Не дам. Пропьёшь.          
               — Пропью. Для того и прошу.          
               — Иди лучше проспись, Коля, и помойся.          
               Сосед сплюнул в сторону, вытер рукой обветренные губы.          
               — Ты смотри, царевна какая стала. Давно ли за мной бегала?          
               Лариса Кирилловна не ответила. Давно. Очень давно. А точнее, двадцать пять лет назад.
О чём с тобой говорить, потеряли нить.
Быть не собой перестать и дома спать.
Нас не измерить на глаз, а сейчас,
Зачем мы давим на тормоз, не на газ?
Группа «Бумбокс»
2008 год
Ну почему из всех возможных претенденток на сердце и трёхкомнатную квартиру в центре Краснодара Саша выбрал эту малахольную? Мелкая, щуплая, на двадцать один вообще не выглядит, максимум семнадцать. Такая родить нормально не сможет, слишком слабая конституция. У Саши вот конституция хорошая. Рост, личность, масштаб — всё при нём. В двадцать четыре года красавец-мужчина с перспективами и завидным здоровьем. Но Саша почему-то выбрал не подходящую ему Леру Хорошилову, а Настю, как её там, Антонову. Ладно выглядит как подросток, ещё и мультфильмы постоянно включает. Один, про лошадь, смотрит чуть ли не раз в неделю, или слушает песни из этого мультика, да так громко, что их уже весь дом выучил.
Откуда взялась эта пигалица? Саша о ней не рассказывал. Таскал цветы и подарки, Лариса Кирилловна была уверена, что всё это предназначено Лере, а он, оказывается, год как с ней расстался.
Выплеснув в раковину остывший чай, она оглядела подсохшие бутерброды. К слову, где эта Настя? Значит, когда она просит приготовить сыну нормальный завтрак, та, видите ли, торопится, опаздывает на пары, а когда утренних занятий нет — спит. Типа устала, допоздна готовилась к тесту. Ну-ну. Всего три месяца женаты, а уже позволяет себе такую безалаберность. Наверное, пора её будить.
Но непутёвая невестка проснулась сама. Зашла на кухню в пижаме, улыбаясь и потягиваясь. Выспалась, значит, лежебока. Увидев Ларису Кирилловну, неловко застыла и засмущалась.
— Доброе утро. Я думала, вы на работе.
— Я сегодня отгул взяла. Нужно в управляющую копанию сходить, там до сих пор с оплатой за отопление не могут разобраться. Начислили коммуналку, будто мы весь январь жили в аквариуме с горячей водой. Хотя, может, это потому, что тут теперь ты живёшь. Ты ж чистюля такая. Любишь в душ по двадцать раз в день бегать.
Настя включила чайник, переставила на стол тарелку с подсохшими бутербродами.
— Надо же, Саша вообще ничего не съел.
— Так я ему овсянку сварила. Не дело это, на работу идти, позавтракав всухомятку. И тебе, хочешь, сварю. Заодно научу, как её вкусную и нежную готовить.
— Я умею. — Настя налила чай, взяла тарелку и собралась уходить.
— Куда это ты с едой? В спальню? Настюш, солнышко, нельзя же так, тараканы заведутся. Да и на крошках спать потом будете. Поешь нормально за столом. Заодно побеседуем.
Поставив тарелку, Настя отодвинула стул.
— Я тороплюсь. Хотела быстро перекусить, пока буду на пары собираться.
— Что ж ты раньше не встала? Эх, молодёжь.
Настя ела быстро, запивала скрюченный бутерброд большими глотками. Чай предварительно разбавила холодной водой.
Лариса Кирилловна возмутилась.
— Ты ж потом из туалета не вылезешь. Знаешь, какие у нас трубы? Нельзя пить сырую воду — отравиться раз плюнуть.
— Ладно. Я побежала, опаздываю. Спасибо, Лариса Кирилловна.
— Я же просила — «мама».
Настя промолчала. С октября она ни разу не назвала её мамой. Только по имени-отчеству. Лариса Кирилловна проводила Настю взглядом, рассеянно сгребла со стола крошки в кучку, покачала головой. Ну что это за супруга для её сына⁈
Желание Саши жениться стало для неё полной неожиданностью. Пока он учился, сам не помышлял о браке. Не раз говорил, что некогда ему думать о семье, сначала нужно встать на ноги. Когда заканчивал юридический факультет, подрабатывал таксистом на собственном автомобиле. Машину, кстати, она ему купила, продав дачу. Потом больше года Саша искал нормальную работу. И наконец его оценили по достоинству, взяли в фирму с хорошей репутацией и кругленькой зарплатой. Саша умел производить впечатление. Она вырастила его сама, дала хорошее образование, водила в развивающие кружки и спортивные секции, себе отказывала, но сыну всегда покупала всё самое лучшее. Все время пыталась компенсировать отсутствие отца. Не хотела, чтобы он нуждался или считал, что чего-то лишён. Подумаешь, отца нет! Некоторые папашки такие, что лучше без них.
Работа заведующей в продуктовом магазине позволяла вкусно кушать даже в тяжёлые девяностые. Никто никогда не смог бы её упрекнуть, что сын плохо одет или вовремя не сдал деньги на поездку с классом. Если её и вызывали в школу то, только чтобы вручить благодарственное письмо за воспитание замечательного ребёнка.
Сына она не просто любила — боготворила. И сейчас прекрасно осознавала, что любая невестка, даже самая распрекрасная, вызвала бы у неё отторжение. Ей просто не хотелось делить Сашу, пускать в их тесный мир незнакомого человека, а на кухню — другую хозяйку.
Ещё до свадьбы Саша сказал, что жить будут в их квартире. Комнат, слава богу, хватало, даже одна осталась для будущего потомства. Тогда же он признался, что Настя из многодетной семьи. И не просто многодетной, она шестой, самый младший ребёнок. Эта новость повергла Ларису Кирилловну в шок. Знала она эти таборы голодных ртов. Наплодят нищету, а потом просят у всех денег. Все им должны: государство, школы, соседи. В детском саду, если заводились вши или лишай, виноват всегда был кто-то из многодетных. С ними на лестничной клетке обитало расплодившееся семейство Мухиных: алкоголики и лодыри. Они регулярно заливали квартиру на первом этаже, постоянно тушили окурки в цветочных горшках и подпаливали в подъезде тюлевые шторки.
Хлорофитум, между прочим, принесла Лариса Кирилловна из своей квартиры. Точнее, с дачи, после того как её продала, шторы тоже она повесила. Ополовинила старый тюль из кухни и пожертвовала его для общественного уюта. А Мухиных явно раздражала чистота. К счастью, старшее поколение практически не выползало из своего смердящего логова, наверное, спились окончательно, на людях показывались только их дети и внуки, вечно голодные и грязные, как дворовые коты.
Знакомства с Настей она ожидала с брезгливым ужасом. И даже несколько удивилась, увидев улыбчивую и опрятную девушку. Вполне милую, но всё же не принцессу. Одета она была не дорого, но и не из секонд-хенда. Смутили явно мужские часы на её руке. В сочетании с затёртой фенечкой и браслетом со стекляшками они выглядели нелепо. Инфантилизм и безвкусица, вот что это такое.
Позже Лариса Кирилловна решила, что так даже лучше. Уточка при селезне должна быть серенькой. Будет крепче держаться за её сына. Он мужчина яркий, видный. Предполагаемая невеста ей в принципе понравилась, но, может, она за четыре года в Краснодаре обтесалась, а семейка та ещё шайка, наподобие Мухиных? На свадьбе в любом случае познакомится со всеми Антоновыми.
Но тут её ждал следующий сюрприз. Саша сразу заявил:
— Свадьбы не будет. Только роспись.
— Настя не хочет?
— Идея её, — не стал отпираться Александр. — Но я согласен.
— Настины родители не могут оплатить приличную свадьбу?
Он задумался:
— Нет. Не поэтому. Она сказала, что не хочет пышное торжество и белое платье.
От возмущения Лариса Кирилловна не сразу нашлась с ответом.
— У них-то детей целый мешок. В загсе им уже прогулы ставят. А ты у меня один. Неужели я не заслужила отпраздновать свадьбу своего сына?
— Мам, не надо патетики. — Александр резко встал, прошёлся по комнате. К этому разговору он явно готовился. — Роспись будет, её родители и братья-сёстры приедут в Краснодар. Посидим в кафе. Познакомитесь. Не вижу смысла тратить бешеные деньги на один день. Лучше отложим на что-то действительно нужное. Тем более у них орда родственников. Будет от Насти сотня, от меня десяток. А вкладываться будем поровну. Нерационально.
— А ты знаком с ними? Какие они эти Антоновы?
— Один раз отвозил Настю в Славянск. Говорил с её мамой. Видел дом. Большой, приличный. У Насти даже есть машина. Стоит в родительском гараже. Насколько я понял, они потомственные работники местного колхоза «Сад-Гигант». Кстати, Настин старший брат владелец твоего любимого фермерского магазина, в котором ты все время овощи покупаешь.
— Фермерского магазина?
Александр кивнул.
— Да, и он не один. Они партнёры с мужем Настиной сестры. У них ещё база «Ивовая роща».
Услышав эту новость, Лариса Кирилловна приободрилась. Значит, Настя не голодранка какая-нибудь. В семье водятся деньги. Ещё и машина есть.
Месяц до росписи она переваривала новость, что праздничного застолья не будет. Вскоре смирилась, нашла в этом плюсы, и всё же где-то в груди затаилась колючая обида: её лишили возможности погулять на свадьбе единственного сына. Если бы это было её решение, она бы расстроилась не так сильно. Усугубляло обиду то обстоятельство, что впервые сын прислушался не к ней, а к будущей жене.
Конец октября выдался солнечным и тёплым. Лариса Кирилловна порадовалась собственной предусмотрительности. Хорошо, что она выбрала лёгкое платье в комплекте с плащом и надела туфли, а не сапоги. Подготовилась к встрече с новыми родственниками основательно: обновила маникюр и причёску. Примерила на себя образ, подсмотренный в передаче «Модный приговор». Сдержанно, но современно. Никаких лишних деталей и дешёвой бижутерии. Она хотела показать Антоновым, что дочку примет не абы кто, а приличная, уважаемая, между прочим, семья.
К счастью, приехали не все Антоновы. Старшие сёстры: Арина и Оля — не смогли к назначенной дате выбраться в Краснодар. Но о них подробно рассказали родители Насти. Во время беседы Арину постоянно называли Малевичем и показали фотографии её рисунков. Хорошо хоть альбом не взяли, а только стопку снимков. Лариса Кирилловна из вежливости хвалила, хотя мультяшный стиль ей определённо не понравился. Было в этом что-то несерьёзное и легкомысленное.
Ещё одна сестра — Оля — не приехала из Москвы. Умчала на какой-то танцевальный конкурс ещё весной, а осенью добралась до финала, не могла уйти со съёмок и бросить зарождающуюся карьеру. Про Олю постоянно говорили все члены семьи. Восхищались ею и предлагали полюбоваться снимками с выступлений.
А вот муж Оли пришёл. Правда, опоздал на роспись, явился сразу в кафе. Увидев его, Лариса Кирилловна опешила. Издалека его можно было принять за Сашу. Правда, её сын не жаловал тёмные цвета в одежде, этот же пришёл во всём чёрном. Тоже высокий, черноволосый и черноглазый, даже лица чем-то похожи. Определённо один типаж. Филипп был старше. Всё в нём было чуть взрослее. Голос ниже, мимических морщин больше, плечи шире.
Филипп сел рядом с Вероникой — старшей сестрой Насти. Она приехала из Новороссийска. Одна — хотя, если верить рассказам Антоновых, была замужем. Причём уже в третий раз. Вероника ей понравилась. Красивая, статная, с шикарной косой до пояса. Такая кобыла десяток детей родит, словно выплюнет. Удивительно, что при такой внешности она вела себя неуверенно и излишне суетилась, постоянно проверяла телефон: ждала звонка или удерживалась от него.
Не приехал и Тихон — ещё один брат Насти. Полина Андреевна туманно пояснила, что он не любит выходить из дома и приглядывает за двоюродным братом. Услышав это, Вероника нахмурилась, потом долго шепталась со своими родителями. Лариса Кирилловна тут же поставила мысленную галочку: что-то неладное с одним из них, а может, и сразу с обоими. И это не хотят разглашать.
Старшие Антоновы показались ей простачками, но очень добрыми. Полина Андреевна беспрестанно улыбалась и смеялась над всеми шутками мужа. Даже нелепыми и неуместными. Михаил Викторович старался произвести хорошее впечатление, заманчиво расписывал «Сад-Гигант» и звал в гости.
— Сватьюшка, приезжайте к нам в апреле. А лучше в мае. Яблони так сладко цветут! Вам обязательно нужно отведать нашу фирменную шарлотку с антоновкой. — И тут же засмеялся: — Антоновкой, уловили, да?
Полина Андреевна засмеялась.
— А Настюшка умеет готовить фирменный пирог тёти Томы «Яблочные слёзы». Он особенный. Приготовишь, Насть?
Упомянутая тётя Тома не приехала, но другая тётя, живущая в Краснодаре, заявилась с мужем и дочкой, хотя договаривались, что будут только самые близкие родственники.
Тётя Лида ела много и с аппетитом, после подачи горячего будто между прочим поинтересовалась:
— Куда денут колбасную нарезку, если останется?
Лариса Кирилловна сделала вид, что не услышала вопроса, а мама Насти явно смутилась и перевела разговор.
— А Лёшка вейк-парк запускает. Летом поедем кататься.
— Вейк-парк? — переспросил Саша.
Алексей произвёл на Ларису Кирилловну самое приятное впечатление. Хорошо одетый, деловой и самоуверенный, его с ног до головы окутывала аура удачливого бизнесмена. Его жена тоже не приехала. Осталась дома с двухгодовалыми близнецами.
— Это как кататься на водных лыжах, только не за катером, а за лебедкой, — пояснил Алексей.
— Это прибыльно? — уточнил Александр. Его заинтересовал необычный бизнес новоиспечённого родственника.
— Пока затратно. Стройка только началась. Нужно много вкладывать. Прибыльно будет потом.
— Как говорится, утром — парк, вечером — прибыльно, — пошутил Михаил Викторович. Засмеялась только его жена. — И всё-таки, сватьюшка, приезжайте к нам в апреле. Со всеми Антоновыми познакомитесь, Оля приедет из Москвы, Аришка — из Питера. Я вам устрою экскурсию по «Сад-Гиганту». Вы такой красоты никогда не видели!
Вечером того же дня Лариса Кирилловна перебирала в мыслях впечатления от встречи с семьёй Антоновых, вспоминала детали разговоров. Праздничный обед прошёл хорошо, но почему-то её не покидало гнетущее чувство. Она не могла понять, кто вызвал неприятную эмоцию. Слишком много новых знакомств. Любой из них мог оставить занозу, в каждом была червоточина. Пожалуй, только Алексей ей понравился безоговорочно. А вот его друг и, как ей сказали, друг семьи Филипп вызывал смешанные чувства. Во-первых, на Настю он глядел слишком пристально, а она вообще на него не смотрела, что яснее ясного показало, к кому тянется её взгляд. Лариса Кириллова помнила, что он муж другой Антоновой, чуть ли не с пелёнок знает Настю. И всё бы ничего, но сходство с Сашей не давало покоя.
С «другой Антоновой» Лариса Кирилловна познакомилась заочно. Треть звонков на Настин телефон приходилась на вызовы от Оли. На приготовление нормального завтрака у непутёвой невестки времени не было, а болтать без умолку она могла часами. Нарочно Лариса Кирилловна никогда не подслушивала, но пару раз всё же ухватила обрывки бесед. Судя по ответам Насти, Оля спрашивала, как ей живётся замужем, ответы невестки радовали. Настя бодро и весело говорила, что любит Сашу, и рассказывала, какой он замечательный.
Но «другая Антонова» порождала в Ларисе Кирилловне такое же беспокойство, как и её муж. Бывший муж. О том, что они развелись, она узнала не так давно, в марте, от Лидии Викторовны. Той самой тёти, притащившей на обед в кафе всё семейство. Столкнулись они в фермерском магазине. Вежливо поздоровались.
Лидия Викторовна начала по классике, но не с погоды, а с недавних выборов.
— Знаете, как говорят, от перестановки слагаемых сумма не меняется. Вот и тут, та же ситуация. Ну, стал Медведев президентом, а, считай, у руля все одно не он.
— Я вообще не голосовала.
— Как так? Нельзя. Если вы не проголосовали, за вас проголосуют.
— Саша с Настей ходили. Так что гражданский долг от имени Котельниковых они выполнили.
— Никак не привыкну, что Настюша теперь Котельникова. Оля, кстати, после развода оставила фамилию Черных. Нужна она ей? Толком замужем и не была. Сбежала к своему полюбовнику в Москву, будучи в браке. Неудивительно, что развелись. Удивительно, что так долго продержались. Ну и скрывали. Не без этого.
Лариса Кирилловна нахмурилась, попыталась разложить по полочкам свалившуюся на неё информацию.
— Ольга развелась с Филиппом?
— Ещё осенью. Но убежала-то в столицу раньше. Вертихвостка. Я всегда говорила, что красота её до добра не доведёт. Красота развращает. А её с детства баловали, наряжали как куклу и любовались. Только и слышно было: Олюшка то, Олюшка сё.
Лариса Кирилловна терпеть не могла слухи и вот таких «тёть Лид», но почему-то слушала и даже уточняла:
— К кому убежала?
— До Филиппа у неё был танцор, Даниэль. Вот к нему и сбежала. Полина говорит, что на конкурс танцев, но я подозреваю, что дело вообще не в конкурсе. К Даниэлю она поехала. Ну вот, в результате развод. Из-за танцев бы они точно не развелись.
— Понятно.
Лидия Викторовна кивнула на пучок салата в корзине.
— И зелень возьмите. Тут она ароматная. Из теплицы «Сад-Гиганта».
— Возьму, спасибо за совет. Мне пора.
— До свидания. Передавайте Настюшке привет.
— Обязательно.
Привет Лариса Кирилловна не передала, вообще не обмолвилась Насте о том, что видела её тётю. Не хотелось быть переносчицей слухов. Ну, развелись. Подумаешь. Были, значит, причины. Учитывая, как много Настя общается с сестрой, развод точно для неё не секрет.
В гости к сватам Лариса Кирилловна планировала поехать в начале апреля. Вроде как на празднование дня рождения Насти, хотя он прошёл ещё неделю назад. Саша подарил ей новый телефон, а Лариса Кирилловна — набор кастрюль. Подарок, естественно, был с намёком. Настя зажарила суп и спалила её любимую фирменную кастрюлю. Смердело три дня, даже в подъезде. Впервые источником вони стала не квартира Мухиных. Настя долго извинялась, а вчера открыла причину своей забывчивости. Точнее, причина сама выползла из спальни молодожёнов.
Лариса Кирилловна заваривала чай, когда увидела у ног котёнка. Мелкого, полосатого и одноглазого. От неожиданности подпрыгнула на месте, едва не обварилась кипятком. Отпихнув котёнка ногой, громко позвала:
— Настя! Это что такое?
Хлопнула дверь. Настя влетела в комнату и застыла. Судя по виноватому лицу, она поняла, что её секрет раскрыт.
— Как он сбежал? Вроде борт у коробки высокий. — Взяв на руки, прижала котёнка к груди.
— Почему он у нас дома?
— Я его принесла. Не переживайте, он не блохастый, правда, пока ещё писает где попало.
Лариса Кирилловна поставила чайник на стол, покачала головой.
— Так не делается. А вдруг у меня аллергия на шерсть? Ты даже не спросила. Саша, между прочим, не терпит животных в доме.
— Я отвезу его в Славянск, но сначала немного подлечу.
— Хорошо. Ещё одна причина быстрее навестить твоих родных.
Котёнок прожил в их квартире почти неделю. Писклявый Нельсон научился гадить в нужном месте, умильно мурлыкал и гонялся за бумажным бантиком. Правда, из-за отсутствия одного глаза постоянно врезался в дверные косяки и мебель. Лариса Кирилловна покрикивала на него, когда он катался на шторах, постоянно напоминала Насте о необходимости менять наполнитель, а потом зашла в магазин за хлебом и внезапно обнаружила себя в отделе с кормом для котят. Купила Нельсону вкусняшки и мягкую мышь с дребезжащим нутром. С того дня больше не просила Настю убрать его с глаз долой и увезти к родителям.
В Славянске их ждали. Прямо во дворе накрыли большой стол, поставили лавки и включили музыку. В этот раз родственники собрались чуть ли не полным составом. Не было только Оли. По двору бегали дети, время от времени кого-то из них подзывали для знакомства и кратко пересказывали биографию, практически до третьего колена. В комплекте с генеалогической справкой шли умилительные истории из детства.
В этот раз Вероника привезла на праздник сыновей и третьего мужа. Он поздоровался. Изобразил поклон, будто снял шляпу.
— Олег Виник к вашим услугам.
Лариса Кирилловна без труда разглядела в нём позёра и лицедея. Олег широко улыбался и делал вид, что обожает шумных детей. Ей не нравились дети, но она и не изображала любовь. Понаблюдав за сыновьями Вероники, она получила подтверждение своему многолетнему страху: если бы она снова родила, то вряд ли бы смогла любить второго ребёнка так же сильно, как и Сашу. Красивый и обаятельный Демид по прозвищу Черкес верховодил в играх и привлекал к себе внимание, обещал вырасти лидером. Платон с неба звёзд не хватал, строил из зубочисток колодец и рисовал подливой на тарелке. Как она поняла из разговоров, двойняшки появись в первом несчастливом браке Вероники, второй муж оказался наркоманом, ну а третий… третий точно не лучший вариант. Лариса Кирилловна сомневалась, что этот последний. Вероника не производила впечатление женщины-вамп или нимфоманки, скорее, любительницы бродить по граблям, пока на лбу не вспухнет шишка. Настя обожала подбирать бездомных животных, а её сестра, судя по всему, подбирала «бездомных» мужчин.
Тихон недолго просидел за столом. Торопливо поел, набрал полную тарелку и исчез в доме. Появился возле открытого окна на втором этаже у магнитофона в компании подростка. Полина подняла взгляд и махнула рукой. Парень ответил ей и даже улыбнулся, но почти сразу исчез за шторой.
— Это Виталик. Сын моего брата, — пояснила Полина. — Он у нас живёт с детства. А Костик погиб.
— Соболезную, — из вежливости откликнулась Лариса Кирилловна.
Жена Алексея привела своих малышей, тоже мальчишек. Алексей тут же раздулся от гордости, перестал рассказывать про вейк-парк, переключился на семью. Вспомнил, что голову они держат с рождения, ползают с трех месяцев, а ходить начали в полгода. С ним никто не спорил, все улыбались, кивали, будто верили каждому слову. Закончив хвалить сыновей, он приобнял Машу за плечи и подытожил:
— Маш, нам срочно нужна доча. Ты смотри, какие у нас дети получаются. Нужно спасать генофонд страны.
— А вдруг опять будут мальчишки?
Михаил обрадовался.
— Пацанов много не бывает. У меня уже четыре внука!
— Кстати, когда я лежала в роддоме, у нас в палате была только одна девочка. И у сестры родился сын, и у многих знакомых тоже мальчики, — заметила Маша. — Так не пойдёт. Пацанам нужны невесты.
— Говорят, если в поколении рождается много мальчиков, будет война. Природа заранее готовится, — вспомнила Василиса Александровна.
Повисла пауза. Антоновы переглянулись.
— В тот год, когда родился Лёша, тоже было много мальчиков, — вспомнила Василиса Александровна
— Лёша?
— Мой старший брат, — пояснил Михаил. — Он умер в Чечне в девяносто пятом.
Снова повисла тяжёлая тишина. Полина поторопилась перевести тему.
— Насть, вас на практику распределили уже?
— Да, я в «Сад-Гигант» попросилась. Хотела в питомник, но определили в теплицу.
Полина улыбнулась.
— У нас самые лучшие теплицы! Меня сейчас перевели на цветы. Видели, какие клумбы в городе? Это наши. А рассаду на гидропонике выращиваем и по всему краю отправляем. Почти во всех санаториях на черноморском побережье наша зелень.
Алексей опустил на землю сына, отправил играть к детям Вероники.
— Красота, конечно. Но, к сожалению, они с мелкими магазинами теперь почти не сотрудничают. Только с сетевыми. Типа «Табриса» и «Магнита». Чую, скоро будем искать других поставщиков.
— А как твой вейк-парк? Не запустил ещё?
— Стадия «затратно» ещё не закончилась. Насть, может, твой «Баклажан» продадим? Всё равно стоит в гараже без дела.
— Не без дела. Вот приеду сюда на практику и буду ездить в «Сад-Гигант». Сама.
— Главное, опять не впишись в дерево.
Настя вздрогнула, покрылась красными пятнами.
— Ты мне теперь всю жизнь будешь это припоминать?
— Конечно! И всю жизнь и после жизни. Буду являться тебе мерзким брюзжащим призраком, пилить за то, что мой подарок покорёжила.
Саша рассказывал, что у Насти в Славянске стоит старенькая «Лада». Водить она боялась. Даже на пассажирском кресле зажмуривалась от страха, если он шёл на обгон. По Краснодару перемещалась на общественном транспорте или с Сашей на его машине. «Лада» ржавела, но продавать её Настя отказывалась. Насчёт автомобиля у Ларисы Кирилловны были свои соображения. Вещи должны служить, а не простаивать без дела.
Хлопнула калитка, лица всех за столом обернулись к тропинке, ведущей к воротам. Настя первой вскочила и ринулась навстречу гостям.
— Ариша приехала!
К столу подошла крупная высокая девушка с фиолетовым ирокезом и в джинсовом платье. Под мышкой она держала папку, в руке — рюкзак. Клапан и лямки украшали значки с аниме с цитатами из мультфильмов.
— Здорова, Антоновы! — Она прошлась взглядом по лицам, наткнувшись на незнакомые, добавила: — И Котельниковы.
Саша привстал и сдержанно кивнул.
— Добрый день.
Лариса Кирилловна загордилась самоуверенным спокойствием сына. Он не суетился, не лебезил. Знал себе цену и чувствовал себя вполне комфортно.
Муж Вероники поднял руку, будто ученик, и нетерпеливо затрусил ладонью.
— И не только. Олег Виник. Муж Вероники. С вами мы ещё не встречались.
Арина хмыкнула, обратилась к сестре:
— Мне его вообще запоминать? Предыдущий три года продержался.
Лариса Кирилловна едва удержала улыбку. Да, Арине палец в рот не клади, откусит по плечо. Олег предпочёл сделать вид, что не расслышал. Переключился на другого гостя и протянул ему руку.
— Добрый день. Я Олег.
Вместе с Ариной пришёл и Филипп. Он держал за ручку чемодан, тоже обвешанный значками. Поставив его у стола, пожал руку Олегу и поздоровался сразу со всеми. Полина обрадовалась зятю не меньше, чем дочке. Отпустив Арину, обняла и его, усадила за стол.
— Как хорошо, что ты смог её забрать. Голодные? Вы же с аэропорта?
— Беляши в Ивановской затрепали, — откликнулась Арина. — Но от шарлотки не откажусь.
Полина тут же поставила перед ними чистые тарелки и налила чай. С точки зрения Ларисы Кирилловны, выглядело это противоестественно. С Олей Филипп развёлся, что там произошло неясно, но, скорее всего, он рогоносец, обманутый и брошенный. Комфортно ему вообще сидеть за одним столом с семьёй бывшей жены? Может, Оля потому и не приезжает, что в отчем доме ошивается просроченный муж?
Пока общались и здоровались с новыми гостями, Лариса Кирилловна наблюдала за Настей. Как только появился Филипп, та теснее прижалась к Саше, обхватила за руку и склонила к его плечу голову. Когда начало смеркаться, накинули кофты, но в дом не ушли. Полина принесла из дома спирали от комаров и включила на террасе фонари.
— Не хотите поглядеть на наш яблоневый сад? — предложил Михаил.
— Сейчас? Темнеет уже.
— Да, роса выпала. Запахи будут острее.
Она нехотя поднялась. Настя и Саша тоже встали. В соседний двор перешли почти полным составом. Антоновы торжественно молчали, поглядывали то на неё, то на Сашу. Вдали от света окон и фонарей сумерки оказались прозрачнее. Ещё не стемнело, опушённые белыми цветами яблони хорошо различались в лиловом воздухе и благоухали неприлично остро. В саду Антоновы разошлись в разных направлениях и растворились среди деревьев. Рядом с Ларисой Кирилловной осталась только Полина. Она глубоко вдохнула и прикрыла веки.
— Это Живой сад.
— Красивый, — признала Лариса Кирилловна. Она не могла понять, почему его вообще показывают, может, ещё и огородом с петрушкой похвастаются?
— Настя о нём не рассказывала?
— Говорила, что вы работаете в «Сад-Гиганте» и дома у вас тоже есть яблоневый сад.
— И всё?
— Не говорите загадками. — Эта странная беседа начала раздражать Ларису Кирилловну. — Что с садом не так?
— Он семейный. Родовой. Антоновский. Каждое дерево посажено в честь умершего члена семьи и хранит воспоминания.
— Красивая легенда.
— Красивая. Легенда.
Полина больше ничего не добавила. Закрыв глаз, подняла лицо к тёмному клубящемуся небу и застыла, будто готовилась взлететь. Лариса Кирилловна неловко кашлянула и огляделась. Где-то в глубине сада бродили другие Антоновы, Филипп и её сын. В стремительно сгущающихся сумерках раздавались голоса. Она оставила застывшую сватью и, развернувшись к дому, принялась искать тропинку. Прошла недалеко, увидев два силуэта, остановилась в нескольких метрах от них. Настю она узнала сразу, вторую фигуру приняла за Сашу, но, когда услышала голос, поняла, что ошиблась.
Они стояли к ней спиной, смотрели на невысокие холмики вдоль забора, усыпанные почти чёрными цветами. Друг друга не касались и вообще не двигались.
— Ты счастлива? — спросил Филипп.
— Вполне.
— Ты его любишь?
Настя не раздумывая ответила:
— Люблю.
— Я за тебя рад.
— Спасибо. Я тоже рада за себя. — В голосе послышался сарказм, замешанный на слезах. — Кто подал на развод?
— Это важно? — удивился Филипп.
— Да.
— Оля.
— Жаль. Вы были красивой парой.
И всё. Короткий разговор. Ни объятий, ни поцелуев. Придраться не к чему, всё прилично, даже прохладно, но интуиция Ларисы Кирилловны почему-то голосила сиреной. Хорошо бы этот мутный Филипп оставил семью Саши в покое и больше не появлялся. Никогда.
Её желание почти сбылось. В следующий раз Лариса Кирилловна увидела Филиппа через полгода, в сентябре. Они заехал в гости вместе с Алексеем. Вручили торт от себя и закатки от сватов. Надеясь на отказ, она предложила чай, но они согласились. Расселись на кухне, заняв всё свободное пространство. Услышав голоса, в комнату тут же пришёл одноглазый Нельсон, мяукнул и ткнулся носом в ногу Филиппа.
Он улыбнулся и, не сомневаясь, произнёс:
— Настин найдёныш.
Следом за котёнком из спальни вышла Настя. В пижаме, лохматая и сонная.
В этом году она перешла на четвёртый курс, почти каждый день пары начинались рано, и уходила она одновременно с Сашей, вот и сегодня совершенно точно должна была находиться в институте. Лариса Кирилловна и не подозревала, что в квартире, кроме неё, кто-то есть.
Настя зевнула и, протерев глаза, застыла в проёме двери.
— Ой.
— Привет, Мелкая. Выдрыхлась? — Алексей встал, коротко обнял и чмокнул в макушку.
Настя буркнула приветствие и убежала обратно в спальню. Вернулась уже причёсанная и умытая, но всё ещё в пижаме. Лариса Кирилловна осуждающе покачала головой.
— Насть, у нас гости. Может, переоденешься?
— Я сейчас опять в кровать пойду. С утра дурное состояние. Кажется, я заболела.
— Чай будешь? — Лариса Кирилловна приподняла чайник и уже хотела налить воду в кружку, но Настя замотала головой.
— Нет. Не хочу. Мутит. — Она села на стул рядом с братом, вымученно улыбнулась.
— Какими судьбами?
— Мама тебе закатки передала и шарлотку.
— О, шарлотку буду. Но позже.
Лариса Кирилловна к чаепитию не присоединилась, пока шла беседа, нарезала для супа овощи. Не вмешивалась, но внимательно слушала и смотрела на Филиппа. Настя и Алексей сидели к ней спиной, он — лицом.
— В общем это… у меня хорошая новость. Весной будет официальное открытие вейк-парка. Позову парочку спортсменов для мастер-класса. Пусть посветят знаменитыми моськами.
— Ура! А ты переживал, что «Сад-Гигант» с розничными магазинами больше не работает и придётся прикрыть магазины?
— Так и есть. Поставщиков нашли в частном секторе, — вмешался Филипп.
Алексей сделал глоток чая, посмотрел на Филиппа, дождался кивка и только потом начал рассказ.
— Но тут другое. Отец Фила, Станислав Робертович, вовремя мне позвонил и сказал продать акции «Газпрома». Он в этом разбирается, поэтому я не выпендривался, тут же от них избавился. Сейчас они упали в цене, но я успел. — Он перевёл взгляд на Филиппа. — Жалеешь, Фил, что продал мне свои бумажки?
— Не жалею. Но отец меня чихвостил. — Он говорил с Алексеем, но смотрел на Настю внимательно и нежно. Их руки лежали на столе близко и едва не касались мизинцами.
Алексей продолжил:
— Пока не похолодало, поставим большую трассу. Приезжай, посмотришь пробные заезды. Арина уже опробовала самую лёгкую. Завалилась вверх ногами. Ржали всей базой.
— Арина снова приехала?
— Да. Говорит, что пока останется в Славянске. Оборудовала свою старую спальню. Содрала шторы с окон, поставила мольберт. Сколько к ней ни заходил, мольберт стоит пустой. Она рисует только в альбоме томных тёток и мужиков в распахнутых рубахах. Стрёмные картинки какие-то, точно не для галереи. Никому ничего не объясняет. Ну, ты знаешь Аришу. Послала меня, когда я сунул нос.
Лариса Кирилловна подлила горячий чай и снова вернулась к приготовлению обеда. Поставила мясо для бульона и принялась нарезать лук. Настя вяло ковыряла вилкой в шарлотке, когда вода в кастрюле закипела, она принюхалась и обернулась.
— Что так воняет?
— Воняет? Вообще-то это куриный бульон для супа.
Прижав рукав пижамы к носу, Настя скривилась.
— А мясо не тухлое?
Лариса Кирилловна не на шутку оскорбилась.
— Не тухлое. Не нравится — не ешь. Можешь и дальше питаться бутербродами и кофе.
Алексей усмехнулся. Отклонившись, оглядел сестру с ног до головы и заключил:
— Походу, у тебя такая же болезнь, как у моей Машки. Ей тоже всё воняет и слабость по утрам.
— Да? Она была у врача? Что у неё?
— Страшная болезнь! Вялотекущая, но излечимая. Называется беременность.
Алексей рассмеялся, довольный собственной шуткой. Но его никто не поддержал. Лариса Кирилловна застыла и поймала ошарашенный взгляд Филиппа. Отметила, что при врождённой бледности он умудрился побледнеть ещё сильнее.
Настя прижала ладони к щекам и выдала короткое междометие:
— Ой.
Лариса Кирилловна сначала обрадовалась беременности, но потом испугалась. Большой вопрос, выносит ли Настя ребёнка с такой-то хилой конституцией. А ведь она говорила Саше, жену выбирать нужно тщательнее, чем мультиварку. Кровь не водица. Её гены достанутся их потомству. Многие болячки передаются именно по женской линии.
Оставив Настю в женской консультации, она пошла домой через фермерский магазин. Купила овощей и три больших пучка петрушки. Свежая зелень лучше всего приглушала токсикоз.
К подъезду Лариса Кирилловна подошла одновременно с соседом. Старший Мухин выглядел постаревшим, потасканным и неопрятным. Ничем не напоминал высокого и чернобрового парня, которым был в юности.
Он не поздоровался, перешёл сразу к делу:
— Лариска, дай сто рублей.
— Не дам. Пропьёшь.
— Пропью. Для того и прошу.
— Иди лучше проспись, Коля, и помойся.
Сосед сплюнул в сторону, вытер рукой обветренные губы.
— Ты смотри, царевна какая стала. Давно ли за мной бегала?
Лариса Кирилловна не ответила. Давно. Очень давно. А точнее, двадцать пять лет назад.

----------

Глава 16 Дела отлично, как обычно

Как жизнь? Не то, чтоб очень гладко,          
               Но в общем, знаешь, все в порядке, без бед.          
               Дела отлично, как обычно,          
               А с личным? Ну вот только с личным. Привет.          
               Максим Леонидов «Привет»          
               2009 год          
               Акулина давно вычленила главную проблему современного общества — люди не умеют разговаривать. Сколько острых вопросов можно решить, если просто сесть и всё обсудить, без додумывания и распоясавшейся фантазии? И грешат этим не только женщины, но и мужчины. И вообще, кто придумал, что накручивают себя и истерят только дамы? Почитайте стихи сильного пола, посмотрите статистику самоубийств, а потом обвиняйте в эмоциональных всплесках непредсказуемых и нелогичных женщин.          
               Уже год Акулина работала с семейными парами, фактически предоставляла им место и время для разговора, который в обычной жизни отодвигался на выходные, следующий месяц, год. Всегда находилось что-то важнее: работа, дети, телевизор. Когда-то она выбрала факультет психологии не из-за глубинного стремления сеять добро и помогать людям. Эту профессию престижно и заманчиво показывали в фильмах. Она планировала сидеть в красивом кабинете, вести записи в блокноте с кожаной обложкой и советовать непутёвым клиентам, как выбираться из трясины, в которую они сами себя загнали.          
               Год она отработала в школе и сбежала. Это ни капли не походило на красивую киношную картинку. А по ощущениям приближалось к вычерпыванию моря ладонями. Её пугали дети, но ещё больше — родители и учителя. Она носила очки без диоптрий и строгие костюмы, чтобы её воспринимали как специалиста, а не как девочку на побегушках. Старшеклассники с ней заигрывали и коверкали имя, а завуч гоняла по городу с личными поручениями.          
               Два года Акулина использовала красный диплом как закладку в иллюстрированной энциклопедии о морских обитателях и довольствовалась местом продавца в салоне модной одежды, а позже — в ювелирном магазине. Толчком к возвращению послужила покупка кушетки. Зелёная и стильная тахта не вписывалась в квартиру и напоминала классическую лежанку для клиентов, изливающих душу. Пришлось для кушетки искать новое место и возвращаться в профессию. В этот раз у Акулины был план. Она решила стать детским психологом, но не для школьников, а для деток поменьше, максимум учеников начальных классов. Купила коробку для песочной терапии, игровой ландшафтный стол и тактильную панель. Начала работать с малышами, но после нескольких месяцев беспрерывного общения поняла, что воздействовать нужно на их родителей.          
               В итоге уже несколько лет она работала с семейными парами. Чаще всего направляла их беседу и позволяла высказаться, если переходили на повышенные тона — остужала и напоминала им, за что они когда-то друг друга полюбили. Акулина боролась за брак. Да, именно так. Учитывая статистику разводов и количество детей, выросших в неполных семьях, она изо всех сил спасала распадающиеся браки. Считала, что всегда можно найти выход из самой сложной ситуации, нужно только поговорить. Она искренне верила, что само решение прийти к семейному психологу — это первый шаг к исцелению семьи, а она позаботится, чтобы случился второй.          
               Правда, сегодняшняя клиентка ожидалась в одиночестве, без мужа. Это уже было звоночком, сигнализирующим о семейных проблемах. Договаривались они в конце июля. Дважды Анастасия Михайловна не смогла приехать в назначенный день. Объяснила, что не с кем оставить ребёнка. Акулина настояла, чтобы она взяла малыша с собой. Главное сейчас вытащить молодую маму из дома и дать понять, что её мир не замкнулся на пелёнках и ползунках. Она всё так же может выходить в люди и жить полноценной жизнью.          
               Август всегда был «горячим» месяцем. Перед сентябрём обострялись конфликты на фоне подорожавших школьных принадлежностей и лета, проведённого без отпуска. Нервные дети подливали масла в огонь, и родители часто взрывались.          
               Акулина бросила взгляд на часы: до сеанса оставался ещё час. Она успеет выпить кофе и перекусить. Каждый день она ходила в кофейню с незатейливым названием «Лавка». Та удобно располагалась на первом этаже многоэтажки, в которой Акулина арендовала кабинет. Именно в этом кафе вчера прошло её свидание. К слову, неудачное. В свои двадцать восемь с хвостиком она всё ещё оставалась одинокой. И это было многогранной проблемой. Сложно работать семейным психологом, когда тебя постоянно тычут лицом в отсутствие брачной печати. Вроде как сапожник без сапог. Один невоспитанный клиент с гонором бесцеремонно заявил: «Что ты вообще понимаешь в браке, если сама там не была?»          
               Она оправдывалась тем, что её семейный статус никак не влияет на профессионализм, приводила в пример врачей. Хирургу не обязательно проходить через операции, которые он делает пациентам, и отсутствие опухоли не помешает ему удалить таковую в чужом организме. Всё логично и звучит правильно, но червячок сомнения подтачивал её уверенность в собственной профпригодности.          
               Акулина не считала себя воинственной феминисткой или принцессой, руки которой не достоин ни один плебей. Просто как-то не сложилось. Отношения были, но поверхностные и короткие. Она училась среди девчонок, работала в женском коллективе, а сейчас вообще оказалась один на один с одиночеством, даже на корпоратив не сходишь, она — единственный сотрудник собственной фирмы.          
               В итоге Акулина решила довериться профессионалам — клубу знакомств. Некогда ей ходить по кафешкам и дискотекам. Да и выросла она из этого возраста. Пусть все начальные стадии пройдут быстро и заочно. Знающие люди подберут ей подходящих кандидатов, а она будет выбирать из самых-самых, просеянных через добрачное сито.          
               На вчерашнего претендента она обратила внимание, как только увидела портфолио. Красивый, молодой спортсмен с хорошей фигурой и обаятельной улыбкой. Правда, его имя больше напоминало прозвище — Сэм. В реальности он, наверное, Саша или Семён, а может, вообще Валера. Зато фотографию предоставил адекватную, не постановочную, например, с большой рыбой на рыбалке или рядом с крутой и скорее всего чужой машиной.          
               Акулине очень польстило, что и он выбрал её. Так как они совпали в симпатиях, ему дали её номер, а ей — его. Он позвонил вчера, словно на бегу, и назначил встречу в этот же день через пару часов. Долгой подготовки к свиданию не получилось. Сэм сказал, что забежит в кафе после тренировки, и они пообщаются.          
               Он действительно забежал после тренировки, в спортивном костюме, с рюкзаком и с шлейфом из запаха пота. Сэм сразу же сообщил, что ходит в зал каждый день, и сегодня у него был АБЛ, в переводе на русский — тренировка ног и ягодиц. Поэтому он сильно устал, и ему нужен белок. Пролистав меню, заказал себе яичницу без желтков и отбивную. На пирожное Акулины поглядел с нескрываемым осуждением. В итоге она не тронула десерт, пила только кофе. Говорили о нём и о его занятиях. Сэм предложил ей свои услуги, несколько раз повторил, что он сертифицированный тренер и имеет несколько важных бумажек, подтверждающих его высокий уровень. Потом говорили про мышцы, потом снова о нём, потом о нём и о его мышцах. Вскользь коснулись её несовременного имени. Сэм решил, что это прозвище, что-то связанное с сибирскими ягодами.          
               Расстались дружелюбно, он съел всё, что заказал, и убежал, наверное, на очередную тренировку, какую-нибудь особенную, ночную. Акулина тут же слопала пирожное и запила остывшим кофе. Вечером она нашла его профиль в одноклассниках и просмотрела фотографии. Сертифицированный тренер в этом году окончил школу и отпраздновал восемнадцатилетие. Акулина не раздумывая вычеркнула его из списка претендентов. Сэма не спасла даже обаятельная улыбка и накачанные ягодицы.          
               Вспомнив вчерашнее свидание, Акулина заказала вредный калорийный десерт, озвучить выбор кофе не успела. Бариста её опередил:          
               — Американо с перцем чили?          
               — Да. Я так предсказуема?          
               — Вы были тут трижды и все три раза брали именно американо с чили. Не самый популярный выбор для дамы.          
               — А что обычно берут дамы?          
               — Капучино или латте. С карамелью или корицей. Американо чаще пьют мужчины. Так вам с чили?          
               — Звучит очень шаблонно.          
               — Так и есть. Люди очень стереотипны.          
               Акулина намеренно изменила себе, ей не хотелось выглядеть предсказуемой. Мелочь, даже вредность, не красящая психолога.          
               — Зелёный чай без сахара.          
               Анастасия Михайловна пришла почти вовремя. Занесла люльку со спящим младенцем и устало опустилась на диван.          
               — Добрый день. Я не опоздала?          
               — На пять минут. Не критично.          
               — Извините. Не люблю опаздывать. Просто Саня никак не мог уснуть, я его катала по городу. В машине он отключается, — говорила она короткими фразами, будто отмеряла информацию мерной ложкой. — Иногда и ночью катаю. Фух. Утомила его. Спит.          
               Акулина внимательно, но незаметно оглядела клиентку: не накрашенная, в спортивных штанах и обычной трикотажной футболке, из украшений только мужские часы, хотя уши проколоты. Удивила её юность, по телефону голос звучал старше. Перед ней сидела невысокая молоденькая девушка, невыспавшаяся и изнурённая.          
               Ребёнок заёрзал, Акулина тут же перевела взгляд на кондиционер.          
               — Холодно. Может, выключить?          
               — Нет, не надо. У вас хорошо.          
               — Да, август выдался жаркий.          
               — Скорее, сухой. Листья съёжились, в городе пыль столбом и душно.          
               — Дождь бы не помешал, — поддержала беседу о погоде Акулина. Такие разговоры она считала своеобразным прощупыванием, настройкой на нового человека. Выглядело это банально и малоинтересно, но являлось важным этапом в работе психолога. — Анастасия Михайловна…          
               — Можно Настя. Мне как-то неловко по имени-отчеству.          
               — Настя, чаю?          
               — Если не затруднит.          
               Чайник кипел недавно, поэтому на приготовление чая Акулина потратила каких-то пару минут. Но этого времени Насте хватило, чтобы уснуть. Опустив голову на подлокотник, она обхватила люльку рукой и задремала. Акулина не стала её будить. Села в кресло напротив и погрузилась в свои записи.          
               Настя проснулась за десять минут до окончания сеанса. Протёрла глаза, оглядела комнату и тут же смутилась.          
               — Как неудобно! Простите. Я просто отключилась. Сто лет так крепко не спала.          
               — И малыш ваш спал.          
               — Надо же! Весь час? — И тут же спохватилась. — Я заплачу за сеанс.          
               — Не надо. Давайте обговорим дату следующей встречи.          
               В следующий раз они увиделись через неделю. Также с люлькой и после поездки по городу. Саня спал, Настя из всех сил бодрствовала. Акулина сразу же выделила первую проблему:          
               — Беспокойный ребёнок.          
               — Энерджайзер какой-то. — Она нервно усмехнулась. — Если дремлет, то некрепко, минут по тридцать и чаще всего на руках. А первый месяц вообще нормально не спал. Перепутал день и ночь. Колики до сих пор донимают.          
               Акулина отметила, что сегодня Настя не так рассеяна и фразы удлинились.          
               — А муж не помогает?          
               — Саша? Он же работает и рано встаёт. Мы с Санькой спим в другой комнате, чтобы ему не мешать. — Настя спохватилась и добавила: — Сейчас уже лучше. Правда. Вот, на машине укатываю. Потом останавливаюсь на парковке и сама вырубаюсь. Так что вместе высыпаемся. Тем более я его грудью кормлю. Чем Саша поможет? Саньке нужна я.          
               — Не стоит оправдываться или приукрашивать действительность. Вы устаёте, вам сложно. Если муж занят, есть тот, кто может помочь, кроме него?          
               Настя, смутившись, отвела взгляд.          
               — Свекровь сейчас каждый день работает. Ей некогда. Я же дома сижу. Наверное, я просто…          
               — Плохая мать? — закончила за неё Акулина.          
               — Плохая мать, — обречённо подтвердила Настя. — У моей мамы нас было шестеро. И она справлялась. А я с одним не могу. Я просто слабачка и нытик. Правильно про меня сказала тётя Лида. Подгузники есть, стиральная машинка, куча прибамбасов, а я всё равно ничего не успеваю.          
               — Сколько ему?          
               — Санька родился пятого июня. Мне диплом практически подарили. Боялись, что разнервничаюсь и рожу раньше времени. И ГОСы так же.          
               — Два месяца, — подсчитала Акулина. — Такой черноволосый.          
               — Это он в Сашу. А смуглый — в моих родственников. Антоновы в основном загорелые зеленоглазые блондины.          
               — Александр Александрович?          
               — Да. — Настя стушевалась. — Муж выбрал имя.          
               — Хорошее имя.          
               Настя выпрямилась, Акулина словно воочию увидела, как она распушила колючки.          
               — Вообще не понимаю, почему Вика меня к вам отправила? У нас обычная семья. С мужем не ссоримся, он меня любит. Работает, не пьёт, не бьёт. Свекровь женщина современная, работающая. Не всегда с ней сходимся во мнениях, но она добрая. Санька подрастёт и будет нормально спать. Нужно просто пережить эти долбаные колики.          
               — Чем вы занимаетесь в свободное время?          
               — Свободное время? — Почти минуту Настя молча разглядывала спящего сына. — Вы же знаете, что я отвечу. Какое у меня может быть свободное время? Пока его нет. И это нормально. Зато я стихи учу, пока укачиваю Саньку. Тренирую память. В школе столько не учила. Маяковского вообще не могла одолеть, а теперь могу зачитать парочку его «лестниц».          
               — Это замечательно. И рада, что у вас хорошие отношения со свекровью. — Акулина видела гораздо больше, чем Настя рассказывала, её выдавали жесты, мимика и голос. Она волновалась и постоянно теребила ремешок наручных часов.          
               — Надо же. Какие у вас часы любопытные, явно не женские. Мужа?          
               Настя икнула и неожиданно расплакалась. Ревела взахлёб несколько секунд. Перестала так же внезапно, как и начала. Сердито вытерла слёзы, пригладила растрёпанные волосы и пояснила:          
               — Это нервное. От недосыпа.          
               — Да, бывает. Одна из самых страшных пыток — лишение сна.          
               После первой встречи Акулина несколько дней прокручивала в голове детали беседы. На первый взгляд всё было неплохо. Насчёт свекрови Настя не солгала и действительно считала её хорошим человеком. Но одна фраза засела в мыслях, как надоедливая строчка из докучливой песни: «Он меня любит». Настя не сказала: «Я люблю его». Сделала упор именно на этой формулировке. И её реакция на часы точно не отклик организма на недосып.          
               Повторную встречу назначили на пятнадцатое августа, но Акулина увидела Настю на два дня раньше. Гуляла в Городском саду и увидела клиентку на скамейке. Хотела поздороваться, но заметила, что Настя ведёт себя как-то странно: она пригнулась и с опаской выглядывала из-за края коляски, будто из укрытия. Акулина не стала её окликать и свернула на другую тропинку. Когда проходила повторно, скамейка опустела.          
               До вечера Акулина обдумывала странное поведение Насти, но потом переключилась на предстоящее свидание. В этот раз обошлось без помощи «свах». Знакомство с Павлом состоялось в «Одноклассниках» в городском паблике. Под одной из записей он процитировал Блока. У них завязалась беседа, и так как никто не поддержал обмен рифмованными строчками, они перешли в личные сообщения. Решили не тянуть со знакомством офлайн и назначили встречу в «Лавке».          
               Павел пришёл вовремя, сначала предложил погулять, но Акулина надела туфли на каблуках и к вечеру устала. Остались в кафе. Выглядел новый знакомый старше своей аватарки лет на десять и тяжелее килограммов на двадцать. Где-то по пути к сегодняшнему возрасту его макушку покинули волосы. Он явно знал о шевелюрном злоключении, потому прокрыл блестящую голову редкими прядями с висков. Он стеснялся, суетился и постоянно извинялся. Краснея и обливаясь потом, заказал себе чай и великодушно позволил Акулине сделать заказ самостоятельно:          
               — Знаю я современных женщин. Не посягаю на вашу свободу. Выбирайте, и каждый заплатит за себя сам.          
               Акулина не имела ничего против подобного посягательства, но промолчала. Взяла любимый американо с чили. Постепенно Павел разговорился и, забыв про чай, эмоционально цитировал стихи, рассказывал о самодеятельном театре, в котором ему дали роль Онегина. Покончив со стихами Блока, Бродского и Пастернака, он перешёл на собственное творчество.          
               — Вы знаете, я ведь сам в некотором роде поэт. Да, да, понимаю, в наше время это редкость и звучит, наверное, будто я пришелец.          
               — Да нет, не редкость. По статистике через стихоплётство походит почти половина подростков.          
               — Надо же! А мне казалось, что я как Робинзон на необитаемом острове. Кстати, есть у меня подходящее стихотворение про одиночество.          
               И он снова начал читать свои стихи. Акулина внимательно слушала, с тоской поглядывая на шоколадный эклер. Жевать перед выступающим Павлом было всё равно что лопать пельмени на первом ряду в театре. Она кивала и маленькими глотками пила остывающий кофе. Павла несло. Он припомнил даже Хаяма и пытался зарифмовать её имя. Правда, подбирал не самые приятные слова вроде ангины и свинины.          
               Свидание закончилось одновременно с закрытием «Лавки». Павел галантно поцеловал ей руку и не к месту хохотнул.          
               — Хорошее кафе. Вы тут часто бываете?          
               — Ой, нет. Работаю и живу вообще в другом районе города. Случайно сюда заглянула.          
               Расстались торопливо, не договорившись о следующей встрече.          
               В этот раз Настя не опоздала. Зашла в кабинет с переносной люлькой под громкий ор ребёнка и извинилась:          
               — Не смогла его усыпить. Ещё и проголодался.          
               — Не стесняйтесь, если нужно, покормите. Будем беседовать, пока он ест. Может, потом заснёт.          
               — Это вряд ли.          
               Поставив переноску на диван, Настя взяла сына на руки, на плечо накинула пелёнку и расправила поверх головы Саньки. Неловко ёрзая и прячась от Акулины, подняла футболку и дала ребёнку грудь. Крик тут же стих.          
               Под звучное причмокивание Акулина начала разговор:          
               — Видела вас в Городском саду. Торопилась, не могла подойти.          
               Настя застыла, её щёки слегка порозовели.          
               — Я живу недалеко. Гуляю с Саней. Там много тени и воздух свежий… — Она замолчала, несколько секунд кусала губы, добавила шёпотом: — Вообще-то я далеко оттуда живу. Нарочно ухожу туда, где не столкнусь со знакомыми.          
               — Знакомыми? Или с конкретным человеком?          
               Снова повисла неудобная тишина. Акулина одёрнула себя, зря она поторопилась с вопросом. По всем признакам Настя жаждала поделиться переживаниями и нуждалась в собеседнике. В этом в принципе и заключалась её работа — вывести на разговор.          
               — Я не хочу видеть тех, кто знал меня до материнства и до замужества. Они тоже не горят желанием. Особенно те, кто ещё не обзавёлся семьёй. Мы словно из разных Вселенных. У меня колики, детские болячки и родничок. А у них другая жизнь. Им это скучно. Тем более Санька всё время требует внимания. Даже поговорить нормально не получается.          
               Ребёнок закряхтел и захныкал. Настя заглянула под пелёнку, снова дала ему грудь.          
               — У вас есть дети?          
               Акулина готовилась к этому вопросу. Знала, что он будет, и всё равно едва удержалась от сарказма. Опять намёки на её профнепригодность. Настин взгляд опустился на её правую кисть, но Акулина опередила вопрос.          
               — Я не замужем. Но мы говорим не обо мне. Почему вы оборвали все прошлые связи?          
               — Не хочу, чтобы меня увидели такой. — Она оглядела себя с ног до головы: — Уставшей, невыспавшейся… в общем, такой.          
               Санька снова захныкал, поджал ножки и заскулил. Есть больше не хотел, отталкивал грудь и елозил. Настя торопливо поправила футболку и, прижав сына к груди, начала бродить по комнате. Сначала он плакал громко и надрывно и Настины «тишь-тишь» вообще не слышал. Она скорее себя успокаивала, чем его. Почти двадцать минут он ревел, меняя громкость и тональность, но не утихал. Настя явно нервничала, поглядывала на Акулину виновато и пристыженно. Постепенно плач перешёл в сопение, но Настя не села, продолжила ходить от окна к дивану. Чтобы не потревожить ребёнка, Акулина произнесла почти шёпотом:          
               — Уснул?          
               — Некрепко. Я ещё немного похожу.          
               — Не скучаете по друзьям, знакомым, семье?          
               — Скучаю. Родные иногда навещают, но по друзьям скучаю. У меня был лучший друг — Филипп. Не думала, что наши пути когда-нибудь разойдутся. Не представляла, как это жить без него. Если честно, я даже не помню важных событий из своей жизни, в которых бы он не участвовал. А теперь вот так. Мы не общаемся. И я не хочу, чтобы он меня видел несчастливой и немечтающей.          
               Акулина выждала несколько минут, бросила короткий взгляд на часы и спросила:          
               — А для мужа не хотите быть другой? Удобная одежда тоже бывает красивой.          
               Настя дошла до окна. Остановилась и, глядя через стекло на пыльный город, призналась:          
               — Мужу я сейчас противна. Вика — подруга, которая меня к вам отправила, учила быть развратной и желанной. Я всё сделала, как она объяснила. Накрасилась, надушилась, купила красивое бельё. Такого пышного бюста у меня никогда не было. А сейчас грудь налилась и выглядит аппетитно. Санька не даст соврать. — Настя горько усмехнулась, отойдя от окна, пересекла комнату и остановилась за диваном. — В тот вечер сына нянчила свекровь и перед сном вышла с ним погулять. Наконец-то мы с мужем остались вдвоём. Комплект он оценил. Мы начали целоваться. И всё бы ничего, но, когда он снял с меня бюстгальтер, прилило молоко. Оно не просто потекло, брызнуло прямо на него. Он отшатнулся и не успел спрятать эмоции. И это точно была не страсть. Скорее, омерзение и брезгливость. Он ничего не сказал, но всё было написано на его лице заглавными буквами. Он вытер живот футболкой и молча ушёл. Вот такая из меня никчёмная развратница. Собственного мужа не смогла соблазнить.          
               — Я не думаю, что вы ему противны. Просто в этот момент он не увидел в вас женщину. Молоко, возможно, включило ассоциации с материнством. А это совсем другая роль. Для него она не сексуальна. Вообще, в России материнство асексуально. Такой менталитет. В Италии, например, абсолютно по-другому. Женщина-мать не перестаёт быть объектом желания. Не принимайте это близко к сердцу. Вы же не всегда будете кормить сына грудным молоком.          
               Настя осторожно опустила Саньку в переноску, он заворочался и захныкал, но не проснулся.          
               — Время уже вышло.          
               Акулина поднялась.          
               — Да, скоро придёт другой клиент. — Она проводила Настю до двери, взявшись за ручку, спросила: — Чего вы хотите от наших встреч?          
               Настя ненадолго задумалась.          
               — Я хочу спасти семью. Хочу любить, быть счастливой, радоваться материнству. Сейчас, а не где-то там, в далёком будущем. Хочу снова верить, что каждый день особенный, и ждать чудес. Не смейтесь. Я знаю, что чудес не бывает, но хочу их ждать. Мне необходимо это ожидание.          
               Следующий сеанс снова сорвался — Санька заболел, и Настя не могла оставить ребёнка с температурой без присмотра, как и таскать его по городу. Они увиделись в начале сентября, но беседы не получилось. Санька капризничал, Настя отвлекала его погремушками, потом носила на руках и вслух называла всё, что попадалось на глаза. В конце приёма Акулина обратила внимание на синяки на запястьях Насти, но та не смутилась. Пояснила, не скрывая:          
               — Не думайте, Саша меня не бьёт. Просто позавчера, когда схватил за руки, не рассчитал силу. — Она шумно вздохнула и рассказала подробнее: — Я долго укачивала Саньку, после болезни он очень капризный, плохо спит, не отпускает меня ни на минуту. Я ужасно устала, весь день не могла выпить чаю. Наконец он уснул не на руках, а на кровати. Саша пришёл с работы, соскучился и решил потискать сына. А он только успокоился. Я психанула, кинулась на него с кулаками. Ну, вот и синяки. Это он меня так удерживал.          
               Акулина не прокомментировала ответ, и волновали её не столько синяки, сколько сама ситуация. Она переживала, что с такими большими перерывами между сеансами не получается вывести клиентку на искренность. Настя всё время торопилась и отвлекалась, но при этом не оставляло ощущение, что ей срочно нужна помощь. Она тонет, улыбается, всем лжёт, что умеет плавать, а сама тонет.          
               До следующего сеанса Акулина успела ещё раз сходить на свидание. В этот раз в клубе знакомств ей подобрали адекватного симпатичного претендента на руку и сердце. Не сертифицированного тренера и не доморощенного поэта, а самого обычного мужчину, одинокого не потому, что не нашлось охотницы на это холостое сокровище, а потому, что овдовел.          
               Игорь немного смущался, шутил не скабрёзно, про её имя — всего один раз, и оплатил американо с чили. Разговаривали о путешествиях и вспоминали смешные случаи из поездок. Акулина улыбалась, легко поддерживала беседу и провела хороший вечер, но замечательный Игорь её не встревожил и не встряхнул. Не хотелось его коснуться, от его улыбки в груди не разливалось тепло, а от мысли о возможном поцелуе стало тоскливо. Точно не подходящие для свидания эмоции.          
               В середине сентября наконец-то удалось провести с Настей полноценный сеанс. Неизвестно, сколько она каталась по городу, чтобы утомить Саньку, но уснул он крепко. Не шелохнулся, когда она поставила переноску на диван. Выглядела Настя непривычно серьёзной и задумчивой. Несколько минут теребила ремешок часов. Подняла взгляд, на удивление, тяжёлый и тёмный. Профессиональное чутьё подсказало Акулине, что сегодня будет много откровенности и боли.          
               — Вы верите в дружбу между мужчиной и женщиной? — начала Настя издалека.          
               — Верю.          
               — А зря. Нет её.          
               — Нет? Вы же сами говорили, что у вас был друг. Филипп, кажется. Лучший друг, чуть ли не брат.          
               Настя хмыкнула.          
               — Может, он и был мне братом, но только в детстве. Братом, другом, моей вселенной. Я любила Филиппа. А сейчас мне нужно его забыть. Иначе я не смогу быть счастливой с Сашей. Я виновата. Сама виновата, что несчастлива. Не ищите причин. Нет нужды копать в детстве и в подсознании. Всё просто. Я виновата. Сейчас перед ним, но ещё больше перед сестрой. Может, если бы не случилась та авария, я бы сейчас не рвала себе душу, не бередила сердце воспоминаниями. Жила бы себе спокойно, не зная, как это — целовать любимого. Может, поэтому раньше было принято, чтобы девушка вступала в брак непорочной и неопытной? Не с кем сравнить мужа.          
               Акулина слушала молча, даже не предложила чай. Боялась спугнуть момент откровенности. Настя неосознанно вращала на запястье часы, смотрела в сторону окна, хотя с дивана улица не просматривалась, разве что крона ближайшего каштана.          
               — Прошёл всего год, как Филипп женился на Оле. За этот год мы с ним практически не виделись. Я избегала его как могла. Хотя ему это вряд ли было сложно. У него кипела жизнь. База, магазины, молодая жена. С Олей мы были близки, но из-за моей учёбы и её замужества отдалились. А потом она пришла ко мне с абсурдным предложением родить Филиппу ребёнка вместо неё.          
               Санька закряхтел, и Настя тут же переключилась на него. Не поднимая переноску, принялась покачивать. Убедившись, что сын спит, продолжила, будто и не прерывалась:          
               — У Оли не может быть детей. Она всегда делала вид, что это не трагедия, даже своеобразное везение, что не страдать ей от растяжек и токсикоза. Я, если честно, тогда не задумывалась о её проблеме. Всё-таки когда ты сама сделала выбор не рожать — это немного другое. А так… наверное, ей было тяжело принять горькую правду, ещё тяжелее было признаться Филиппу, что он никогда не станет отцом. Сейчас, спустя два года, я понимаю, что Оля предложила занять её место от отчаяния. И вряд ли понимала, какая это дичь. Аргументы у неё были из разряда «пьяный бред». Вроде как мы внешне похожи, и, если родится ребёнок, никто и не заподозрит подлога. Предлагала считать это суррогатным материнством только через прямое зачатие.          
               Акулина с трудом скрыла удивление. Бросила короткий взгляд на спящего Саньку и снова изобразила спокойное внимание.          
               — Вы согласились?          
               — Нет, конечно. Я же говорю, «пьяный бред». Но само предложение не на шутку меня взволновало. После его женитьбы на Оле я любила Филиппа безнадёжно, но после её сумасбродной идеи начала прокручивать в голове будущее, в котором согласилась бы на участие в этой трагикомедии. Мама всегда говорила, что воображение у меня без тормозов, а бабушка называла фантазёркой.          
               — Так у вас с Филиппом что-то было?          
               — Всё было. Но позже. — Она снова замолчала, прокрутила на запястье браслет и задумчиво улыбнулась. — На день рождения Лёшка подарил мне «Ладу». В Краснодаре я не водила. Боялась бешеного городского движения. Машина стояла в гараже у родителей, и я каталась в основном на безлюдных дорогах, ведущих к хуторам и посёлкам. Вообще, весна выдалась тёплая, я пробыла у родителей несколько дней, и всё время светило солнце. Я успела посадить васильки на кладбище домашних животных и переселить мамины кактусы в новые горшки. Но в тот день шёл дождь.          
               Я повернула к базе «Ивовая роща». Не буду лгать, что не думала о Филиппе. Знала, что он там, и хотела его увидеть. Ехала именно за этим. Правда, не знала, чем закончится поездка. Недалеко от базы я врезалась в дерево. Чтобы не задавить выскочившего зайца, вывернула руль и на скользкой дороге не удержала машину. Первая мысль была, как ни странно, о брате: Лёшка меня убьёт. Сначала, конечно, отвезёт в больницу, убедится, что я не пострадала, а потом убьёт. Поэтому позвонила не ему, а Филиппу. Рассказала, что попала в аварию недалеко от базы.          
               Пока ждала помощь, выбралась из салона. Увидела, что кто-то прошмыгнул в кустах, и решила проверить, не помирающий ли это по моей вине заяц. От машины отдалилась не сильно, всего на пару метров. Через несколько минут подъехал автомобиль, хлопнула дверца. Я не успела сказать, где меня искать, Филипп закричал. В его голосе сквозил не просто страх, а ужас. Видимо, он увидел разбитую машину, а меня не нашёл. Он не просто звал, он реально кричал. Я испугалась, что он, как и Лёшка, убьёт меня. Когда я выбралась из мокрых кустов, Филипп ринулся навстречу. Сначала обнял, а потом долго ощупывал, повторяя: «Цела? Где болит? Голова кружится?»          
               Филипп отбуксировал мою «Ладу» на базу. Меня отвёл в свой домик. Усадил на кровать и, встав на колени, обхватил руками за плечи. Давно мы не были друг к другу так близко. В комнате было тепло, но я промокла и сильно дрожала. Помню, зубы стучали, подбородок дрожал, как хвост у зайца, а я пыталась это скрыть и даже улыбалась.          
               Настя мечтательно улыбнулась, воскрешая в памяти тот день. Акулина смотрела на её задумчиво-печальное лицо и не торопила. Даже блокнот опустила, ничего не записывала.          
               — Вы не пострадали?          
               — Нет. Но Филипп боялся, что у меня сотрясение. Заставил коснуться пальцем кончика носа. Пристально смотрел в лицо и хмурился. Я его разглядывала.          
               Он строго спросил:          
               — Тошнит? Голова кружится? В глазах двоится?          
               Я покачала головой, а потом наклонилась и поцеловала его в губы. Он отстранился. Сразу же вынес моей смелости шутливый приговор:          
               — Всё-таки сотрясение.          
               Хорошо помню его лицо, не столько удивлённое, сколько озадаченное и немного виноватое. Я сама от себя не ожидала такого дерзкого поступка. До того мы никогда не целовались. В губы я имею в виду. И вышло это как-то спонтанно и неловко. Наш первый поцелуй.          
               Филипп ушёл, чтобы разобраться с машиной и договориться о ремонте, а меня отправил греться в душ. Я там пробыла недолго. И даже в горячей воде дрожала. Искупавшись, в ожидании Филиппа бродила по его домику в его халате. Расстелила кровать и включила телевизор. Долго переключала каналы, пока не остановилась на мультфильме «Спирит». Смотрели?          
               Акулина не ожидала вопроса и растерялась:          
               — «Спирит»? О чём он? Давно не смотрела мультики. Из детства помню только «Падал прошлогодний снег».          
               — Про свободолюбивого коня. Там музыка очень красивая. Ладно, неважно. Я люблю мультики. А этот теперь мой любимый. Когда Филипп вернулся, мультфильм только начался. Филипп стянул мокрую куртку, взлохматил волосы. Знаете, я до сих пор помню всё в малейших деталях, причём спустя время ещё более подробно: запах, звуки, ощущения, — а тогда всё было как в тумане, меня лихорадило и шатало. На столике стояла открытая бутылка с коньяком, из ванной сочился аромат мятного геля для душа. От самого Филиппа пахло костром и влажной травой. Я обняла его. Уткнулась носом в мокрый свитер и затихла. Филипп не отталкивал, не отговаривал, прекрасно понимал, что произойдёт. Знаете, даже не удивился. В этот раз поцеловал он. У меня и сейчас невеликий опыт. Кроме Филиппа целовалась только с мужем.          
               Настя резко замолчала, нервно засмеялась и продолжила:          
               — Я, наверное, такой неумёхой ему показалась. Не знала, что делать с языком, боялась его коснуться, переживала, что меня трясёт, и это заметно. И вообще после Оли так себе замена.          
               — Он сравнил вас?          
               — Нет. Олю не упоминал. Мы вообще мало говорили. Сняв с меня халат, Филипп спросил, первый ли у меня секс? Я смутилась и разозлилась. Тогда подумала, что из-за этого он может остановиться. Но он сказал, что будет осторожнее и не остановился. Всё случилось под песню из мультфильма. Я всё время поглядывала на экран, Филипп, как ни странно шутил, что там, видимо, интереснее. А потом мы вместе досмотрели мультик.          
               — Вы не думали о последствиях?          
               Настя хмыкнула.          
               — Ни о чём не думала. Хотя нет. Вру. Думала: гори оно всё синим пламенем. Никогда не смогу с ним быть, но эта ночь будет моей. Старшая сестра как-то читала «Анжелику», я туда тоже заглядывала, хотя мама ругала, что книжка сильно взрослая. Помните, там Анжелика, перед тем как выйти замуж за обезображенного хромого Де Пейрака, попросила лучшего друга быть её первым мужчиной? Пусть она достанется в жены уроду и чудовищу, но первым будет друг Николя. Вот такие мысли были и у меня. Это сейчас я понимаю: всё это незрело и импульсивно… а тогда думала, пусть будет так. — Настя нервно усмехнулась. — Видите, как важно читать правильные книжки. Не наткнулась бы на «Анжелику», кто знает, решилась бы на такое предательство или нет? А так распутная маркиза была для меня своеобразным примером.          
               — Он был вашим лучшим любовником? — Акулина решила, что наконец-то нащупала корень проблемы, но Настя опровергла её мысль.          
               — Нет. Не был. Первый раз всё же получился болезненным. Но всё остальное: поцелуи, объятий, прикосновения — это было… упоительно, остро, нежно. — Она шумно вздохнула. — С Сашей не так, хотя любовник он хороший. Раньше был. После рождения Саньки мы даже целуемся редко.          
               Настя перехватила взгляд, направленный на Саньку, и покачала головой.          
               — Мы с Филиппом не предохранялись, но я не забеременела. Втайне мечтала, чтобы единственная ночь закончилась рождением ребёнка. Но нет.          
               — Оля ведь хотела именно этого? Чтобы вы родили вместо неё.          
               — На самом деле не хотела. Ей казалось, что это выход, но потом она сама призналась, что не перенесла бы измены Филиппа, не смогла бы спокойно жить, зная, что он спал с другой женщиной, тем более с сестрой.          
               — Да уж. А Филипп знал про идею Оли?          
               — Не знаю. Мы с ним это не обсуждали. Мы вообще с ним ни разу не говорили о том, что случилось в его домике. С того дня, точнее, ночи мы ни разу не оставались наедине и виделись только в присутствии брата или родителей.          
               — А с Олей какие у вас отношения?          
               — Сейчас или вообще?          
               — Вообще.          
               — Она уехала в начале апреля, получается, через две недели после той аварии. В Москву на конкурс танцев. И с тех пор там. С Филиппом они сейчас в разводе. А недавно я узнала, что они разошлись до того, как я вышла замуж. Представляете, был почти месяц, когда мы оба были свободны. Я ведь не знала, что у них всё так плохо. Оказывается, после Олиного отъезда в столицу они практически не общались. Он приезжал к ней туда, а она не захотела покидать Москву и бросать танцы.          
               — Вы обсуждали с сестрой причину развода?          
               — Оля сказала, что у них возникли непримиримые разногласия. — Настя замолчала, и Акулина сразу поняла, что у неё есть своя версия, но делиться ею она не собирается. Помолчав несколько секунд, Настя продолжила: — Говорить с Олей о Филиппе мне неудобно и неловко. Мы его не обсуждаем. Зато говорим обо всём на свете.          
               — О Саше?          
               — И о Саше тоже. Удивительно, что после того, как я вышла замуж, мы с сестрой снова стали очень близки. Пусть и по телефону. Она всё время зовёт меня в Москву, звонит чуть ли не каждый день. А мне стыдно. Ужасно стыдно. Я спала с её мужем. Предала её доверие. Она бы никогда со мной так не поступила. Наверное, у них уже тогда были проблемы, а тут ещё я вмешалась.          
               — Судя по тому, что вы рассказали, Оля не знает о той ночи. Видимо, их разлад касается чего-то другого. Возможно, отсутствие детей сыграло ключевую роль, Олина карьера и отъезд усугубили ситуацию. А расстояние добило их брак окончательно. Сколько они продержались порознь?          
               — Недолго, полгода.          
               — Я думаю, если бы у их всё было гладко, той ночи вообще бы не случилось. Их развод точно не ваша вина.          
               Акулина вздохнула, заметила, что ребёнок заёрзал, но Настя явно поделилась не всем. Неизвестно, когда в следующий раз она будет так откровенна и позволит ли Санька так долго беседовать, не перетягивая на себя внимание.          
               — Настя, чего вы хотите? Для себя.          
               Настя ответила не сразу, обдумала вопрос.          
               — Я говорила ещё в начале: хочу быть счастливой. С мужем. У меня семья, ребёнок, и я хочу быть счастлива с ними. А Филиппа пройти как этап жизни, как молочные зубы. Оставить его в прошлом. Ничего у нас всё равно бы получилось и не получится. Нельзя начинать с предательства. Всё должно было случиться раньше, до Оли. Теперь поздно.          
               Следующая встреча состоялась через две недели. Настя ссылалась на занятость, но Акулина считала в её голосе другую причину. Настя намеренно её избегала, после откровенности чувствовала себя неловко. Акулина прокручивала в голове их беседу и обдумывала, как спасти брак Котельниковых. Получается, замуж Настя вышла, убегая от собственной вины и отрезая себе пути к Филиппу. Пожалуй, такая основа семьи не лучше предательства.          
               До нового сеанса Акулина успела сходить на свидание с новым кавалером. Позже она назвала его болтуном. На свидании всё в той же кофейне он расписывал, как его ценят на работе, как он умеет найти подход к начальству и какой он щедрый по отношению к бездомным и бедным родственникам. Но, когда дело дошло до счёта, оплатил только часть и не оставил чаевые.          
               На приём Настя пришла в конце сентября. Впервые без сына. Не знала, чем занять руки и куда смотреть. Акулина, как обычно, обуздала суетливость чаем. В этой церемонии крылось самое настоящее волшебство: чаепитие позволяло спрятаться за кружкой, подкидывало тему для безопасной беседы и создавало иллюзию уютного тепла. Настя с видимым удовольствием смаковала чай.          
               — Горячий. Давно такой не пила.          
               — Санька с вашим мужем?          
               — Нет. С моей мамой. Удивительно, с ней сразу уснул и перестал капризничать.          
               — Замечательно. — Акулина действительно обрадовалась, отметила, что Настя выглядит выспавшейся, надела джинсы вместо трикотажных штанов, вспомнила про украшения и тушь.          
               — Патрик Суэйзи умер, — неожиданно выдала Настя.          
               — Что?          
               — Патрик Суэйзи, а ещё Игорь Красавин и Майкл Джексон.          
               — Люди смертны, к сожалению. Почему вы заговорили именно о них? Они были важны для вас? И кто такой Игорь Красавин?          
               — Принц из сказки «Не покидай».          
               — А, Патрик! Помню. Самый настоящий принц. — Акулина нахмурилась. — Как жаль, что он умер. И всё-таки, почему вы его — их сейчас вспомнили?          
               — Я была в Славянске у родителей. Поехали с мужем, но я задержалась на пару дней. Саше из-за работы пришлось уехать раньше, а я осталась. Мама забрала у меня Саньку. И всё у неё получалось так легко, играючи. И спал у неё, и гулил, словно его подменили.          
               — У вашей мамы огромный опыт. Вы шестой ребёнок. Думаю, ей сначала тоже было сложно, просто вы этого не знаете и не помните.          
               — Возможно. В Славянске она приносила Саньку только на кормление и умудрялась справляться с двумя внуками. У Лёшки на три дня раньше Саньки родилась дочка. Маша привезла Сати и тоже вручила бабушке. Правда, у неё это третий ребёнок, и она давно привлекает всех к воспитанию детей. Я всё никак не могла решиться и доверить сына маме. Внезапно у меня появилась свобода.          
               — Вы растерялись?          
               — Не то слово. Теперь я поняла фразу «не знает, куда себя деть». Я привыкла, что Санька всегда со мной, я всё время куда-то бегу и ничего не успеваю. В общем, вместо того чтобы бездельничать, пошла в сад помогать бабушке. Пока собирали яблоки, разговорились. Удивительно и как-то грустно, что я, оказывается, совсем не знаю бабушку Васю. Именно как человека. Привыкла, что она строгая, всё время занята, постоянно убирает и что-то запасает, но что она любит и о чём мечтает, меня не особо интересовало. Она и заговорила о Патрике Суэйзи. Я видела, что она расстроена, даже не так, она была в печали, но не думала, что из-за смерти актёра, о котором я от неё никогда не слышала. Но её слова спустя неделю добрались до моего сознания. И это действительно больно и даже страшно.          
               — Что именно? — уточнила Акулина.          
               — Страшно, когда уходят люди твоей эпохи. Ты привыкаешь, что они просто есть, даже если не ровесники, но они создают основу твоего мира. Как кирпичики в фундаменте. Патрик Суэйзи — это же Джонни-танцор, в которого бабушка была чуточку влюблена. И кстати, я почти уверена, что её любовь к фильму «Грязные танцы» разбудила в Оле страсть к музыке. Оказывается, они постоянно смотрели этот фильм и разучивали движения. Я этого не знала, будто жила в другом мире, а не через дорогу. Принц Патрик и Майкл Джексон тоже кирпичики бабушкиного мироздания. Я об этом раньше не задумывалась. Рушится её мир, утекает её время, уходят знакомые люди.          
               — Это печально. — Акулина поняла, что ей эти горькие, неприятно царапающие мысли тоже никогда не приходили в голову. Она поспешила перевести разговор на саму Настю.          
               — Так вы отдохнули у родителей?          
               — И выспалась. Я понимаю, что впереди ещё много бессонных ночей, но теперь знаю, что всегда могу попросить помощи и банально пожаловаться.          
               — Это правда важно. Не столько получить помощь, сколько знать, что ты её получишь, если будет необходимость.          
               Настя задумалась.          
               — А ведь Матанин муж — это тоже маркер эпохи. Даже эпох. Моей в том числе. Не представляю себе Славянск без него, а ведь он довольно старый и тоже не вечный.          
               — Чей муж?          
               — Жан. Сапожник на рынке. Сколько себя помню, существует его мастерская. Он чинил сапоги моему дедушке и ставил набойки на мои туфли буквально неделю назад. Я повезла ему обувь и встретила на рынке Филиппа. — Интонации в голосе Насти тут же поменялись, по лицу проскользнула неуловимая виноватая улыбка. — Видимо, он ходил к отцу. У них там торговые точки. Я увидела его под навесом у чебуречной.          
               Акулина затаилась, после августовских откровенностей понимала, что их встреча неизбежна. И от неё будет зависеть семейное счастье Насти.          
               — Вы говорили?          
               — Да, но… не о нас и не о том, что случилось два года назад. Просто ели вкуснейшие чебуреки и говорили о тёплой погоде, о гидропонике в «Сад-Гиганте», о фермерских магазинах. Они с Лёшкой, оказывается, закрыли овощную лавку в Питере, оставили одну в Москве. В Анапе, наоборот, перешли с сезонной точки на постоянную торговлю. Мы говорили как друзья. Он шутил, что за местные чебуреки можно душу продать, в них явно что-то добавляют. Незаконное, а может, и волшебное. Как раз пробежал упитанный бездомный пёс, и мы одновременно засмеялись, решили, что увидели тот самый секретный ингредиент на пути в тесто.          
               — В наше время дешевле свинину купить, — заметила Акулина.          
               — Я знаю. Просто сама беседа. Пусть глупая, и шутки банальные… мне было хорошо. Как раньше. Словно ничего и не случилось. Я думаю, мы сможем быть друзьями. Я очень этого хочу. Хочу просто с ним говорить, смеяться, быть свидетельницей его жизни. — Она усмехнулась и тут же поправилась: — Как друг. И с Сашей всё будет хорошо. Мы справимся.          
               Акулина промолчала. Но позже, сидя в кафе, решила, что этот брак не спасти. Он изначально был мертворождённый и полый, как погремушка Саньки. Сегодня Настя сияла. Дело не в том, что она наконец-то выспалась и побывала в родном городе. Она возродилась из-за встречи с Филипом. Пока рядом «друг», с которыми смешно от глупых шуток и вкусно есть чебуреки, не видать ей счастья с мужем. Такие безобидные посиделки у всех на виду опаснее любых встреч наедине, опаснее самого лучшего секса.          
               Из раздумий вывел бариста. Он поставил перед Акулиной чашку с кофе и улыбнулся как старой знакомой.          
               — Ваш американо с чили.          
               Акулина удивилась, заказ она ещё не сделала.          
               — Спасибо, но сегодня я хотела чая.          
               — Тогда я сделаю чай и выпью отвергнутый кофе в вашей компании вот за тем столиком у окна. Обычно вы там сидите.          
               — Что ещё вам обо мне известно? — удивилась Акулина.          
               — В принципе всё. Хотелось бы больше.          
               Она задумалась.          
               — Я даже не знаю, как вас зовут.          
               — Веньямин. Имя родители принесли из другой эпохи. Впрочем, как и ваше.          
               — Выходит, моё имя вы тоже знаете.          
               Он снова улыбнулся, и Акулина поймала себя на том, что улыбается в ответ. Возможно, у неё и не складывались отношения с мужчинами, потому что не только её имя несовременное, но и она сама тот ещё динозавр. Может, и Веньямин из другой эпохи? И, возможно, кирпичики их мирозданий даже совпадут. Она направилась к столу у окна, но на втором шаге обернулась.          
               — Палочка-выручалочка, иди сюда.          
               — Ох уж эти сказочки, ох уж эти сказочники, — откликнулся Веньямин.
Как жизнь? Не то, чтоб очень гладко,          
               Но в общем, знаешь, все в порядке, без бед.          
               Дела отлично, как обычно,          
               А с личным? Ну вот только с личным. Привет.          
               Максим Леонидов «Привет»          
               2009 год          
               Акулина давно вычленила главную проблему современного общества — люди не умеют разговаривать. Сколько острых вопросов можно решить, если просто сесть и всё обсудить, без додумывания и распоясавшейся фантазии? И грешат этим не только женщины, но и мужчины. И вообще, кто придумал, что накручивают себя и истерят только дамы? Почитайте стихи сильного пола, посмотрите статистику самоубийств, а потом обвиняйте в эмоциональных всплесках непредсказуемых и нелогичных женщин.          
               Уже год Акулина работала с семейными парами, фактически предоставляла им место и время для разговора, который в обычной жизни отодвигался на выходные, следующий месяц, год. Всегда находилось что-то важнее: работа, дети, телевизор. Когда-то она выбрала факультет психологии не из-за глубинного стремления сеять добро и помогать людям. Эту профессию престижно и заманчиво показывали в фильмах. Она планировала сидеть в красивом кабинете, вести записи в блокноте с кожаной обложкой и советовать непутёвым клиентам, как выбираться из трясины, в которую они сами себя загнали.          
               Год она отработала в школе и сбежала. Это ни капли не походило на красивую киношную картинку. А по ощущениям приближалось к вычерпыванию моря ладонями. Её пугали дети, но ещё больше — родители и учителя. Она носила очки без диоптрий и строгие костюмы, чтобы её воспринимали как специалиста, а не как девочку на побегушках. Старшеклассники с ней заигрывали и коверкали имя, а завуч гоняла по городу с личными поручениями.          
               Два года Акулина использовала красный диплом как закладку в иллюстрированной энциклопедии о морских обитателях и довольствовалась местом продавца в салоне модной одежды, а позже — в ювелирном магазине. Толчком к возвращению послужила покупка кушетки. Зелёная и стильная тахта не вписывалась в квартиру и напоминала классическую лежанку для клиентов, изливающих душу. Пришлось для кушетки искать новое место и возвращаться в профессию. В этот раз у Акулины был план. Она решила стать детским психологом, но не для школьников, а для деток поменьше, максимум учеников начальных классов. Купила коробку для песочной терапии, игровой ландшафтный стол и тактильную панель. Начала работать с малышами, но после нескольких месяцев беспрерывного общения поняла, что воздействовать нужно на их родителей.          
               В итоге уже несколько лет она работала с семейными парами. Чаще всего направляла их беседу и позволяла высказаться, если переходили на повышенные тона — остужала и напоминала им, за что они когда-то друг друга полюбили. Акулина боролась за брак. Да, именно так. Учитывая статистику разводов и количество детей, выросших в неполных семьях, она изо всех сил спасала распадающиеся браки. Считала, что всегда можно найти выход из самой сложной ситуации, нужно только поговорить. Она искренне верила, что само решение прийти к семейному психологу — это первый шаг к исцелению семьи, а она позаботится, чтобы случился второй.          
               Правда, сегодняшняя клиентка ожидалась в одиночестве, без мужа. Это уже было звоночком, сигнализирующим о семейных проблемах. Договаривались они в конце июля. Дважды Анастасия Михайловна не смогла приехать в назначенный день. Объяснила, что не с кем оставить ребёнка. Акулина настояла, чтобы она взяла малыша с собой. Главное сейчас вытащить молодую маму из дома и дать понять, что её мир не замкнулся на пелёнках и ползунках. Она всё так же может выходить в люди и жить полноценной жизнью.          
               Август всегда был «горячим» месяцем. Перед сентябрём обострялись конфликты на фоне подорожавших школьных принадлежностей и лета, проведённого без отпуска. Нервные дети подливали масла в огонь, и родители часто взрывались.          
               Акулина бросила взгляд на часы: до сеанса оставался ещё час. Она успеет выпить кофе и перекусить. Каждый день она ходила в кофейню с незатейливым названием «Лавка». Та удобно располагалась на первом этаже многоэтажки, в которой Акулина арендовала кабинет. Именно в этом кафе вчера прошло её свидание. К слову, неудачное. В свои двадцать восемь с хвостиком она всё ещё оставалась одинокой. И это было многогранной проблемой. Сложно работать семейным психологом, когда тебя постоянно тычут лицом в отсутствие брачной печати. Вроде как сапожник без сапог. Один невоспитанный клиент с гонором бесцеремонно заявил: «Что ты вообще понимаешь в браке, если сама там не была?»          
               Она оправдывалась тем, что её семейный статус никак не влияет на профессионализм, приводила в пример врачей. Хирургу не обязательно проходить через операции, которые он делает пациентам, и отсутствие опухоли не помешает ему удалить таковую в чужом организме. Всё логично и звучит правильно, но червячок сомнения подтачивал её уверенность в собственной профпригодности.          
               Акулина не считала себя воинственной феминисткой или принцессой, руки которой не достоин ни один плебей. Просто как-то не сложилось. Отношения были, но поверхностные и короткие. Она училась среди девчонок, работала в женском коллективе, а сейчас вообще оказалась один на один с одиночеством, даже на корпоратив не сходишь, она — единственный сотрудник собственной фирмы.          
               В итоге Акулина решила довериться профессионалам — клубу знакомств. Некогда ей ходить по кафешкам и дискотекам. Да и выросла она из этого возраста. Пусть все начальные стадии пройдут быстро и заочно. Знающие люди подберут ей подходящих кандидатов, а она будет выбирать из самых-самых, просеянных через добрачное сито.          
               На вчерашнего претендента она обратила внимание, как только увидела портфолио. Красивый, молодой спортсмен с хорошей фигурой и обаятельной улыбкой. Правда, его имя больше напоминало прозвище — Сэм. В реальности он, наверное, Саша или Семён, а может, вообще Валера. Зато фотографию предоставил адекватную, не постановочную, например, с большой рыбой на рыбалке или рядом с крутой и скорее всего чужой машиной.          
               Акулине очень польстило, что и он выбрал её. Так как они совпали в симпатиях, ему дали её номер, а ей — его. Он позвонил вчера, словно на бегу, и назначил встречу в этот же день через пару часов. Долгой подготовки к свиданию не получилось. Сэм сказал, что забежит в кафе после тренировки, и они пообщаются.          
               Он действительно забежал после тренировки, в спортивном костюме, с рюкзаком и с шлейфом из запаха пота. Сэм сразу же сообщил, что ходит в зал каждый день, и сегодня у него был АБЛ, в переводе на русский — тренировка ног и ягодиц. Поэтому он сильно устал, и ему нужен белок. Пролистав меню, заказал себе яичницу без желтков и отбивную. На пирожное Акулины поглядел с нескрываемым осуждением. В итоге она не тронула десерт, пила только кофе. Говорили о нём и о его занятиях. Сэм предложил ей свои услуги, несколько раз повторил, что он сертифицированный тренер и имеет несколько важных бумажек, подтверждающих его высокий уровень. Потом говорили про мышцы, потом снова о нём, потом о нём и о его мышцах. Вскользь коснулись её несовременного имени. Сэм решил, что это прозвище, что-то связанное с сибирскими ягодами.          
               Расстались дружелюбно, он съел всё, что заказал, и убежал, наверное, на очередную тренировку, какую-нибудь особенную, ночную. Акулина тут же слопала пирожное и запила остывшим кофе. Вечером она нашла его профиль в одноклассниках и просмотрела фотографии. Сертифицированный тренер в этом году окончил школу и отпраздновал восемнадцатилетие. Акулина не раздумывая вычеркнула его из списка претендентов. Сэма не спасла даже обаятельная улыбка и накачанные ягодицы.          
               Вспомнив вчерашнее свидание, Акулина заказала вредный калорийный десерт, озвучить выбор кофе не успела. Бариста её опередил:          
               — Американо с перцем чили?          
               — Да. Я так предсказуема?          
               — Вы были тут трижды и все три раза брали именно американо с чили. Не самый популярный выбор для дамы.          
               — А что обычно берут дамы?          
               — Капучино или латте. С карамелью или корицей. Американо чаще пьют мужчины. Так вам с чили?          
               — Звучит очень шаблонно.          
               — Так и есть. Люди очень стереотипны.          
               Акулина намеренно изменила себе, ей не хотелось выглядеть предсказуемой. Мелочь, даже вредность, не красящая психолога.          
               — Зелёный чай без сахара.          
               Анастасия Михайловна пришла почти вовремя. Занесла люльку со спящим младенцем и устало опустилась на диван.          
               — Добрый день. Я не опоздала?          
               — На пять минут. Не критично.          
               — Извините. Не люблю опаздывать. Просто Саня никак не мог уснуть, я его катала по городу. В машине он отключается, — говорила она короткими фразами, будто отмеряла информацию мерной ложкой. — Иногда и ночью катаю. Фух. Утомила его. Спит.          
               Акулина внимательно, но незаметно оглядела клиентку: не накрашенная, в спортивных штанах и обычной трикотажной футболке, из украшений только мужские часы, хотя уши проколоты. Удивила её юность, по телефону голос звучал старше. Перед ней сидела невысокая молоденькая девушка, невыспавшаяся и изнурённая.          
               Ребёнок заёрзал, Акулина тут же перевела взгляд на кондиционер.          
               — Холодно. Может, выключить?          
               — Нет, не надо. У вас хорошо.          
               — Да, август выдался жаркий.          
               — Скорее, сухой. Листья съёжились, в городе пыль столбом и душно.          
               — Дождь бы не помешал, — поддержала беседу о погоде Акулина. Такие разговоры она считала своеобразным прощупыванием, настройкой на нового человека. Выглядело это банально и малоинтересно, но являлось важным этапом в работе психолога. — Анастасия Михайловна…          
               — Можно Настя. Мне как-то неловко по имени-отчеству.          
               — Настя, чаю?          
               — Если не затруднит.          
               Чайник кипел недавно, поэтому на приготовление чая Акулина потратила каких-то пару минут. Но этого времени Насте хватило, чтобы уснуть. Опустив голову на подлокотник, она обхватила люльку рукой и задремала. Акулина не стала её будить. Села в кресло напротив и погрузилась в свои записи.          
               Настя проснулась за десять минут до окончания сеанса. Протёрла глаза, оглядела комнату и тут же смутилась.          
               — Как неудобно! Простите. Я просто отключилась. Сто лет так крепко не спала.          
               — И малыш ваш спал.          
               — Надо же! Весь час? — И тут же спохватилась. — Я заплачу за сеанс.          
               — Не надо. Давайте обговорим дату следующей встречи.          
               В следующий раз они увиделись через неделю. Также с люлькой и после поездки по городу. Саня спал, Настя из всех сил бодрствовала. Акулина сразу же выделила первую проблему:          
               — Беспокойный ребёнок.          
               — Энерджайзер какой-то. — Она нервно усмехнулась. — Если дремлет, то некрепко, минут по тридцать и чаще всего на руках. А первый месяц вообще нормально не спал. Перепутал день и ночь. Колики до сих пор донимают.          
               Акулина отметила, что сегодня Настя не так рассеяна и фразы удлинились.          
               — А муж не помогает?          
               — Саша? Он же работает и рано встаёт. Мы с Санькой спим в другой комнате, чтобы ему не мешать. — Настя спохватилась и добавила: — Сейчас уже лучше. Правда. Вот, на машине укатываю. Потом останавливаюсь на парковке и сама вырубаюсь. Так что вместе высыпаемся. Тем более я его грудью кормлю. Чем Саша поможет? Саньке нужна я.          
               — Не стоит оправдываться или приукрашивать действительность. Вы устаёте, вам сложно. Если муж занят, есть тот, кто может помочь, кроме него?          
               Настя, смутившись, отвела взгляд.          
               — Свекровь сейчас каждый день работает. Ей некогда. Я же дома сижу. Наверное, я просто…          
               — Плохая мать? — закончила за неё Акулина.          
               — Плохая мать, — обречённо подтвердила Настя. — У моей мамы нас было шестеро. И она справлялась. А я с одним не могу. Я просто слабачка и нытик. Правильно про меня сказала тётя Лида. Подгузники есть, стиральная машинка, куча прибамбасов, а я всё равно ничего не успеваю.          
               — Сколько ему?          
               — Санька родился пятого июня. Мне диплом практически подарили. Боялись, что разнервничаюсь и рожу раньше времени. И ГОСы так же.          
               — Два месяца, — подсчитала Акулина. — Такой черноволосый.          
               — Это он в Сашу. А смуглый — в моих родственников. Антоновы в основном загорелые зеленоглазые блондины.          
               — Александр Александрович?          
               — Да. — Настя стушевалась. — Муж выбрал имя.          
               — Хорошее имя.          
               Настя выпрямилась, Акулина словно воочию увидела, как она распушила колючки.          
               — Вообще не понимаю, почему Вика меня к вам отправила? У нас обычная семья. С мужем не ссоримся, он меня любит. Работает, не пьёт, не бьёт. Свекровь женщина современная, работающая. Не всегда с ней сходимся во мнениях, но она добрая. Санька подрастёт и будет нормально спать. Нужно просто пережить эти долбаные колики.          
               — Чем вы занимаетесь в свободное время?          
               — Свободное время? — Почти минуту Настя молча разглядывала спящего сына. — Вы же знаете, что я отвечу. Какое у меня может быть свободное время? Пока его нет. И это нормально. Зато я стихи учу, пока укачиваю Саньку. Тренирую память. В школе столько не учила. Маяковского вообще не могла одолеть, а теперь могу зачитать парочку его «лестниц».          
               — Это замечательно. И рада, что у вас хорошие отношения со свекровью. — Акулина видела гораздо больше, чем Настя рассказывала, её выдавали жесты, мимика и голос. Она волновалась и постоянно теребила ремешок наручных часов.          
               — Надо же. Какие у вас часы любопытные, явно не женские. Мужа?          
               Настя икнула и неожиданно расплакалась. Ревела взахлёб несколько секунд. Перестала так же внезапно, как и начала. Сердито вытерла слёзы, пригладила растрёпанные волосы и пояснила:          
               — Это нервное. От недосыпа.          
               — Да, бывает. Одна из самых страшных пыток — лишение сна.          
               После первой встречи Акулина несколько дней прокручивала в голове детали беседы. На первый взгляд всё было неплохо. Насчёт свекрови Настя не солгала и действительно считала её хорошим человеком. Но одна фраза засела в мыслях, как надоедливая строчка из докучливой песни: «Он меня любит». Настя не сказала: «Я люблю его». Сделала упор именно на этой формулировке. И её реакция на часы точно не отклик организма на недосып.          
               Повторную встречу назначили на пятнадцатое августа, но Акулина увидела Настю на два дня раньше. Гуляла в Городском саду и увидела клиентку на скамейке. Хотела поздороваться, но заметила, что Настя ведёт себя как-то странно: она пригнулась и с опаской выглядывала из-за края коляски, будто из укрытия. Акулина не стала её окликать и свернула на другую тропинку. Когда проходила повторно, скамейка опустела.          
               До вечера Акулина обдумывала странное поведение Насти, но потом переключилась на предстоящее свидание. В этот раз обошлось без помощи «свах». Знакомство с Павлом состоялось в «Одноклассниках» в городском паблике. Под одной из записей он процитировал Блока. У них завязалась беседа, и так как никто не поддержал обмен рифмованными строчками, они перешли в личные сообщения. Решили не тянуть со знакомством офлайн и назначили встречу в «Лавке».          
               Павел пришёл вовремя, сначала предложил погулять, но Акулина надела туфли на каблуках и к вечеру устала. Остались в кафе. Выглядел новый знакомый старше своей аватарки лет на десять и тяжелее килограммов на двадцать. Где-то по пути к сегодняшнему возрасту его макушку покинули волосы. Он явно знал о шевелюрном злоключении, потому прокрыл блестящую голову редкими прядями с висков. Он стеснялся, суетился и постоянно извинялся. Краснея и обливаясь потом, заказал себе чай и великодушно позволил Акулине сделать заказ самостоятельно:          
               — Знаю я современных женщин. Не посягаю на вашу свободу. Выбирайте, и каждый заплатит за себя сам.          
               Акулина не имела ничего против подобного посягательства, но промолчала. Взяла любимый американо с чили. Постепенно Павел разговорился и, забыв про чай, эмоционально цитировал стихи, рассказывал о самодеятельном театре, в котором ему дали роль Онегина. Покончив со стихами Блока, Бродского и Пастернака, он перешёл на собственное творчество.          
               — Вы знаете, я ведь сам в некотором роде поэт. Да, да, понимаю, в наше время это редкость и звучит, наверное, будто я пришелец.          
               — Да нет, не редкость. По статистике через стихоплётство походит почти половина подростков.          
               — Надо же! А мне казалось, что я как Робинзон на необитаемом острове. Кстати, есть у меня подходящее стихотворение про одиночество.          
               И он снова начал читать свои стихи. Акулина внимательно слушала, с тоской поглядывая на шоколадный эклер. Жевать перед выступающим Павлом было всё равно что лопать пельмени на первом ряду в театре. Она кивала и маленькими глотками пила остывающий кофе. Павла несло. Он припомнил даже Хаяма и пытался зарифмовать её имя. Правда, подбирал не самые приятные слова вроде ангины и свинины.          
               Свидание закончилось одновременно с закрытием «Лавки». Павел галантно поцеловал ей руку и не к месту хохотнул.          
               — Хорошее кафе. Вы тут часто бываете?          
               — Ой, нет. Работаю и живу вообще в другом районе города. Случайно сюда заглянула.          
               Расстались торопливо, не договорившись о следующей встрече.          
               В этот раз Настя не опоздала. Зашла в кабинет с переносной люлькой под громкий ор ребёнка и извинилась:          
               — Не смогла его усыпить. Ещё и проголодался.          
               — Не стесняйтесь, если нужно, покормите. Будем беседовать, пока он ест. Может, потом заснёт.          
               — Это вряд ли.          
               Поставив переноску на диван, Настя взяла сына на руки, на плечо накинула пелёнку и расправила поверх головы Саньки. Неловко ёрзая и прячась от Акулины, подняла футболку и дала ребёнку грудь. Крик тут же стих.          
               Под звучное причмокивание Акулина начала разговор:          
               — Видела вас в Городском саду. Торопилась, не могла подойти.          
               Настя застыла, её щёки слегка порозовели.          
               — Я живу недалеко. Гуляю с Саней. Там много тени и воздух свежий… — Она замолчала, несколько секунд кусала губы, добавила шёпотом: — Вообще-то я далеко оттуда живу. Нарочно ухожу туда, где не столкнусь со знакомыми.          
               — Знакомыми? Или с конкретным человеком?          
               Снова повисла неудобная тишина. Акулина одёрнула себя, зря она поторопилась с вопросом. По всем признакам Настя жаждала поделиться переживаниями и нуждалась в собеседнике. В этом в принципе и заключалась её работа — вывести на разговор.          
               — Я не хочу видеть тех, кто знал меня до материнства и до замужества. Они тоже не горят желанием. Особенно те, кто ещё не обзавёлся семьёй. Мы словно из разных Вселенных. У меня колики, детские болячки и родничок. А у них другая жизнь. Им это скучно. Тем более Санька всё время требует внимания. Даже поговорить нормально не получается.          
               Ребёнок закряхтел и захныкал. Настя заглянула под пелёнку, снова дала ему грудь.          
               — У вас есть дети?          
               Акулина готовилась к этому вопросу. Знала, что он будет, и всё равно едва удержалась от сарказма. Опять намёки на её профнепригодность. Настин взгляд опустился на её правую кисть, но Акулина опередила вопрос.          
               — Я не замужем. Но мы говорим не обо мне. Почему вы оборвали все прошлые связи?          
               — Не хочу, чтобы меня увидели такой. — Она оглядела себя с ног до головы: — Уставшей, невыспавшейся… в общем, такой.          
               Санька снова захныкал, поджал ножки и заскулил. Есть больше не хотел, отталкивал грудь и елозил. Настя торопливо поправила футболку и, прижав сына к груди, начала бродить по комнате. Сначала он плакал громко и надрывно и Настины «тишь-тишь» вообще не слышал. Она скорее себя успокаивала, чем его. Почти двадцать минут он ревел, меняя громкость и тональность, но не утихал. Настя явно нервничала, поглядывала на Акулину виновато и пристыженно. Постепенно плач перешёл в сопение, но Настя не села, продолжила ходить от окна к дивану. Чтобы не потревожить ребёнка, Акулина произнесла почти шёпотом:          
               — Уснул?          
               — Некрепко. Я ещё немного похожу.          
               — Не скучаете по друзьям, знакомым, семье?          
               — Скучаю. Родные иногда навещают, но по друзьям скучаю. У меня был лучший друг — Филипп. Не думала, что наши пути когда-нибудь разойдутся. Не представляла, как это жить без него. Если честно, я даже не помню важных событий из своей жизни, в которых бы он не участвовал. А теперь вот так. Мы не общаемся. И я не хочу, чтобы он меня видел несчастливой и немечтающей.          
               Акулина выждала несколько минут, бросила короткий взгляд на часы и спросила:          
               — А для мужа не хотите быть другой? Удобная одежда тоже бывает красивой.          
               Настя дошла до окна. Остановилась и, глядя через стекло на пыльный город, призналась:          
               — Мужу я сейчас противна. Вика — подруга, которая меня к вам отправила, учила быть развратной и желанной. Я всё сделала, как она объяснила. Накрасилась, надушилась, купила красивое бельё. Такого пышного бюста у меня никогда не было. А сейчас грудь налилась и выглядит аппетитно. Санька не даст соврать. — Настя горько усмехнулась, отойдя от окна, пересекла комнату и остановилась за диваном. — В тот вечер сына нянчила свекровь и перед сном вышла с ним погулять. Наконец-то мы с мужем остались вдвоём. Комплект он оценил. Мы начали целоваться. И всё бы ничего, но, когда он снял с меня бюстгальтер, прилило молоко. Оно не просто потекло, брызнуло прямо на него. Он отшатнулся и не успел спрятать эмоции. И это точно была не страсть. Скорее, омерзение и брезгливость. Он ничего не сказал, но всё было написано на его лице заглавными буквами. Он вытер живот футболкой и молча ушёл. Вот такая из меня никчёмная развратница. Собственного мужа не смогла соблазнить.          
               — Я не думаю, что вы ему противны. Просто в этот момент он не увидел в вас женщину. Молоко, возможно, включило ассоциации с материнством. А это совсем другая роль. Для него она не сексуальна. Вообще, в России материнство асексуально. Такой менталитет. В Италии, например, абсолютно по-другому. Женщина-мать не перестаёт быть объектом желания. Не принимайте это близко к сердцу. Вы же не всегда будете кормить сына грудным молоком.          
               Настя осторожно опустила Саньку в переноску, он заворочался и захныкал, но не проснулся.          
               — Время уже вышло.          
               Акулина поднялась.          
               — Да, скоро придёт другой клиент. — Она проводила Настю до двери, взявшись за ручку, спросила: — Чего вы хотите от наших встреч?          
               Настя ненадолго задумалась.          
               — Я хочу спасти семью. Хочу любить, быть счастливой, радоваться материнству. Сейчас, а не где-то там, в далёком будущем. Хочу снова верить, что каждый день особенный, и ждать чудес. Не смейтесь. Я знаю, что чудес не бывает, но хочу их ждать. Мне необходимо это ожидание.          
               Следующий сеанс снова сорвался — Санька заболел, и Настя не могла оставить ребёнка с температурой без присмотра, как и таскать его по городу. Они увиделись в начале сентября, но беседы не получилось. Санька капризничал, Настя отвлекала его погремушками, потом носила на руках и вслух называла всё, что попадалось на глаза. В конце приёма Акулина обратила внимание на синяки на запястьях Насти, но та не смутилась. Пояснила, не скрывая:          
               — Не думайте, Саша меня не бьёт. Просто позавчера, когда схватил за руки, не рассчитал силу. — Она шумно вздохнула и рассказала подробнее: — Я долго укачивала Саньку, после болезни он очень капризный, плохо спит, не отпускает меня ни на минуту. Я ужасно устала, весь день не могла выпить чаю. Наконец он уснул не на руках, а на кровати. Саша пришёл с работы, соскучился и решил потискать сына. А он только успокоился. Я психанула, кинулась на него с кулаками. Ну, вот и синяки. Это он меня так удерживал.          
               Акулина не прокомментировала ответ, и волновали её не столько синяки, сколько сама ситуация. Она переживала, что с такими большими перерывами между сеансами не получается вывести клиентку на искренность. Настя всё время торопилась и отвлекалась, но при этом не оставляло ощущение, что ей срочно нужна помощь. Она тонет, улыбается, всем лжёт, что умеет плавать, а сама тонет.          
               До следующего сеанса Акулина успела ещё раз сходить на свидание. В этот раз в клубе знакомств ей подобрали адекватного симпатичного претендента на руку и сердце. Не сертифицированного тренера и не доморощенного поэта, а самого обычного мужчину, одинокого не потому, что не нашлось охотницы на это холостое сокровище, а потому, что овдовел.          
               Игорь немного смущался, шутил не скабрёзно, про её имя — всего один раз, и оплатил американо с чили. Разговаривали о путешествиях и вспоминали смешные случаи из поездок. Акулина улыбалась, легко поддерживала беседу и провела хороший вечер, но замечательный Игорь её не встревожил и не встряхнул. Не хотелось его коснуться, от его улыбки в груди не разливалось тепло, а от мысли о возможном поцелуе стало тоскливо. Точно не подходящие для свидания эмоции.          
               В середине сентября наконец-то удалось провести с Настей полноценный сеанс. Неизвестно, сколько она каталась по городу, чтобы утомить Саньку, но уснул он крепко. Не шелохнулся, когда она поставила переноску на диван. Выглядела Настя непривычно серьёзной и задумчивой. Несколько минут теребила ремешок часов. Подняла взгляд, на удивление, тяжёлый и тёмный. Профессиональное чутьё подсказало Акулине, что сегодня будет много откровенности и боли.          
               — Вы верите в дружбу между мужчиной и женщиной? — начала Настя издалека.          
               — Верю.          
               — А зря. Нет её.          
               — Нет? Вы же сами говорили, что у вас был друг. Филипп, кажется. Лучший друг, чуть ли не брат.          
               Настя хмыкнула.          
               — Может, он и был мне братом, но только в детстве. Братом, другом, моей вселенной. Я любила Филиппа. А сейчас мне нужно его забыть. Иначе я не смогу быть счастливой с Сашей. Я виновата. Сама виновата, что несчастлива. Не ищите причин. Нет нужды копать в детстве и в подсознании. Всё просто. Я виновата. Сейчас перед ним, но ещё больше перед сестрой. Может, если бы не случилась та авария, я бы сейчас не рвала себе душу, не бередила сердце воспоминаниями. Жила бы себе спокойно, не зная, как это — целовать любимого. Может, поэтому раньше было принято, чтобы девушка вступала в брак непорочной и неопытной? Не с кем сравнить мужа.          
               Акулина слушала молча, даже не предложила чай. Боялась спугнуть момент откровенности. Настя неосознанно вращала на запястье часы, смотрела в сторону окна, хотя с дивана улица не просматривалась, разве что крона ближайшего каштана.          
               — Прошёл всего год, как Филипп женился на Оле. За этот год мы с ним практически не виделись. Я избегала его как могла. Хотя ему это вряд ли было сложно. У него кипела жизнь. База, магазины, молодая жена. С Олей мы были близки, но из-за моей учёбы и её замужества отдалились. А потом она пришла ко мне с абсурдным предложением родить Филиппу ребёнка вместо неё.          
               Санька закряхтел, и Настя тут же переключилась на него. Не поднимая переноску, принялась покачивать. Убедившись, что сын спит, продолжила, будто и не прерывалась:          
               — У Оли не может быть детей. Она всегда делала вид, что это не трагедия, даже своеобразное везение, что не страдать ей от растяжек и токсикоза. Я, если честно, тогда не задумывалась о её проблеме. Всё-таки когда ты сама сделала выбор не рожать — это немного другое. А так… наверное, ей было тяжело принять горькую правду, ещё тяжелее было признаться Филиппу, что он никогда не станет отцом. Сейчас, спустя два года, я понимаю, что Оля предложила занять её место от отчаяния. И вряд ли понимала, какая это дичь. Аргументы у неё были из разряда «пьяный бред». Вроде как мы внешне похожи, и, если родится ребёнок, никто и не заподозрит подлога. Предлагала считать это суррогатным материнством только через прямое зачатие.          
               Акулина с трудом скрыла удивление. Бросила короткий взгляд на спящего Саньку и снова изобразила спокойное внимание.          
               — Вы согласились?          
               — Нет, конечно. Я же говорю, «пьяный бред». Но само предложение не на шутку меня взволновало. После его женитьбы на Оле я любила Филиппа безнадёжно, но после её сумасбродной идеи начала прокручивать в голове будущее, в котором согласилась бы на участие в этой трагикомедии. Мама всегда говорила, что воображение у меня без тормозов, а бабушка называла фантазёркой.          
               — Так у вас с Филиппом что-то было?          
               — Всё было. Но позже. — Она снова замолчала, прокрутила на запястье браслет и задумчиво улыбнулась. — На день рождения Лёшка подарил мне «Ладу». В Краснодаре я не водила. Боялась бешеного городского движения. Машина стояла в гараже у родителей, и я каталась в основном на безлюдных дорогах, ведущих к хуторам и посёлкам. Вообще, весна выдалась тёплая, я пробыла у родителей несколько дней, и всё время светило солнце. Я успела посадить васильки на кладбище домашних животных и переселить мамины кактусы в новые горшки. Но в тот день шёл дождь.          
               Я повернула к базе «Ивовая роща». Не буду лгать, что не думала о Филиппе. Знала, что он там, и хотела его увидеть. Ехала именно за этим. Правда, не знала, чем закончится поездка. Недалеко от базы я врезалась в дерево. Чтобы не задавить выскочившего зайца, вывернула руль и на скользкой дороге не удержала машину. Первая мысль была, как ни странно, о брате: Лёшка меня убьёт. Сначала, конечно, отвезёт в больницу, убедится, что я не пострадала, а потом убьёт. Поэтому позвонила не ему, а Филиппу. Рассказала, что попала в аварию недалеко от базы.          
               Пока ждала помощь, выбралась из салона. Увидела, что кто-то прошмыгнул в кустах, и решила проверить, не помирающий ли это по моей вине заяц. От машины отдалилась не сильно, всего на пару метров. Через несколько минут подъехал автомобиль, хлопнула дверца. Я не успела сказать, где меня искать, Филипп закричал. В его голосе сквозил не просто страх, а ужас. Видимо, он увидел разбитую машину, а меня не нашёл. Он не просто звал, он реально кричал. Я испугалась, что он, как и Лёшка, убьёт меня. Когда я выбралась из мокрых кустов, Филипп ринулся навстречу. Сначала обнял, а потом долго ощупывал, повторяя: «Цела? Где болит? Голова кружится?»          
               Филипп отбуксировал мою «Ладу» на базу. Меня отвёл в свой домик. Усадил на кровать и, встав на колени, обхватил руками за плечи. Давно мы не были друг к другу так близко. В комнате было тепло, но я промокла и сильно дрожала. Помню, зубы стучали, подбородок дрожал, как хвост у зайца, а я пыталась это скрыть и даже улыбалась.          
               Настя мечтательно улыбнулась, воскрешая в памяти тот день. Акулина смотрела на её задумчиво-печальное лицо и не торопила. Даже блокнот опустила, ничего не записывала.          
               — Вы не пострадали?          
               — Нет. Но Филипп боялся, что у меня сотрясение. Заставил коснуться пальцем кончика носа. Пристально смотрел в лицо и хмурился. Я его разглядывала.          
               Он строго спросил:          
               — Тошнит? Голова кружится? В глазах двоится?          
               Я покачала головой, а потом наклонилась и поцеловала его в губы. Он отстранился. Сразу же вынес моей смелости шутливый приговор:          
               — Всё-таки сотрясение.          
               Хорошо помню его лицо, не столько удивлённое, сколько озадаченное и немного виноватое. Я сама от себя не ожидала такого дерзкого поступка. До того мы никогда не целовались. В губы я имею в виду. И вышло это как-то спонтанно и неловко. Наш первый поцелуй.          
               Филипп ушёл, чтобы разобраться с машиной и договориться о ремонте, а меня отправил греться в душ. Я там пробыла недолго. И даже в горячей воде дрожала. Искупавшись, в ожидании Филиппа бродила по его домику в его халате. Расстелила кровать и включила телевизор. Долго переключала каналы, пока не остановилась на мультфильме «Спирит». Смотрели?          
               Акулина не ожидала вопроса и растерялась:          
               — «Спирит»? О чём он? Давно не смотрела мультики. Из детства помню только «Падал прошлогодний снег».          
               — Про свободолюбивого коня. Там музыка очень красивая. Ладно, неважно. Я люблю мультики. А этот теперь мой любимый. Когда Филипп вернулся, мультфильм только начался. Филипп стянул мокрую куртку, взлохматил волосы. Знаете, я до сих пор помню всё в малейших деталях, причём спустя время ещё более подробно: запах, звуки, ощущения, — а тогда всё было как в тумане, меня лихорадило и шатало. На столике стояла открытая бутылка с коньяком, из ванной сочился аромат мятного геля для душа. От самого Филиппа пахло костром и влажной травой. Я обняла его. Уткнулась носом в мокрый свитер и затихла. Филипп не отталкивал, не отговаривал, прекрасно понимал, что произойдёт. Знаете, даже не удивился. В этот раз поцеловал он. У меня и сейчас невеликий опыт. Кроме Филиппа целовалась только с мужем.          
               Настя резко замолчала, нервно засмеялась и продолжила:          
               — Я, наверное, такой неумёхой ему показалась. Не знала, что делать с языком, боялась его коснуться, переживала, что меня трясёт, и это заметно. И вообще после Оли так себе замена.          
               — Он сравнил вас?          
               — Нет. Олю не упоминал. Мы вообще мало говорили. Сняв с меня халат, Филипп спросил, первый ли у меня секс? Я смутилась и разозлилась. Тогда подумала, что из-за этого он может остановиться. Но он сказал, что будет осторожнее и не остановился. Всё случилось под песню из мультфильма. Я всё время поглядывала на экран, Филипп, как ни странно шутил, что там, видимо, интереснее. А потом мы вместе досмотрели мультик.          
               — Вы не думали о последствиях?          
               Настя хмыкнула.          
               — Ни о чём не думала. Хотя нет. Вру. Думала: гори оно всё синим пламенем. Никогда не смогу с ним быть, но эта ночь будет моей. Старшая сестра как-то читала «Анжелику», я туда тоже заглядывала, хотя мама ругала, что книжка сильно взрослая. Помните, там Анжелика, перед тем как выйти замуж за обезображенного хромого Де Пейрака, попросила лучшего друга быть её первым мужчиной? Пусть она достанется в жены уроду и чудовищу, но первым будет друг Николя. Вот такие мысли были и у меня. Это сейчас я понимаю: всё это незрело и импульсивно… а тогда думала, пусть будет так. — Настя нервно усмехнулась. — Видите, как важно читать правильные книжки. Не наткнулась бы на «Анжелику», кто знает, решилась бы на такое предательство или нет? А так распутная маркиза была для меня своеобразным примером.          
               — Он был вашим лучшим любовником? — Акулина решила, что наконец-то нащупала корень проблемы, но Настя опровергла её мысль.          
               — Нет. Не был. Первый раз всё же получился болезненным. Но всё остальное: поцелуи, объятий, прикосновения — это было… упоительно, остро, нежно. — Она шумно вздохнула. — С Сашей не так, хотя любовник он хороший. Раньше был. После рождения Саньки мы даже целуемся редко.          
               Настя перехватила взгляд, направленный на Саньку, и покачала головой.          
               — Мы с Филиппом не предохранялись, но я не забеременела. Втайне мечтала, чтобы единственная ночь закончилась рождением ребёнка. Но нет.          
               — Оля ведь хотела именно этого? Чтобы вы родили вместо неё.          
               — На самом деле не хотела. Ей казалось, что это выход, но потом она сама призналась, что не перенесла бы измены Филиппа, не смогла бы спокойно жить, зная, что он спал с другой женщиной, тем более с сестрой.          
               — Да уж. А Филипп знал про идею Оли?          
               — Не знаю. Мы с ним это не обсуждали. Мы вообще с ним ни разу не говорили о том, что случилось в его домике. С того дня, точнее, ночи мы ни разу не оставались наедине и виделись только в присутствии брата или родителей.          
               — А с Олей какие у вас отношения?          
               — Сейчас или вообще?          
               — Вообще.          
               — Она уехала в начале апреля, получается, через две недели после той аварии. В Москву на конкурс танцев. И с тех пор там. С Филиппом они сейчас в разводе. А недавно я узнала, что они разошлись до того, как я вышла замуж. Представляете, был почти месяц, когда мы оба были свободны. Я ведь не знала, что у них всё так плохо. Оказывается, после Олиного отъезда в столицу они практически не общались. Он приезжал к ней туда, а она не захотела покидать Москву и бросать танцы.          
               — Вы обсуждали с сестрой причину развода?          
               — Оля сказала, что у них возникли непримиримые разногласия. — Настя замолчала, и Акулина сразу поняла, что у неё есть своя версия, но делиться ею она не собирается. Помолчав несколько секунд, Настя продолжила: — Говорить с Олей о Филиппе мне неудобно и неловко. Мы его не обсуждаем. Зато говорим обо всём на свете.          
               — О Саше?          
               — И о Саше тоже. Удивительно, что после того, как я вышла замуж, мы с сестрой снова стали очень близки. Пусть и по телефону. Она всё время зовёт меня в Москву, звонит чуть ли не каждый день. А мне стыдно. Ужасно стыдно. Я спала с её мужем. Предала её доверие. Она бы никогда со мной так не поступила. Наверное, у них уже тогда были проблемы, а тут ещё я вмешалась.          
               — Судя по тому, что вы рассказали, Оля не знает о той ночи. Видимо, их разлад касается чего-то другого. Возможно, отсутствие детей сыграло ключевую роль, Олина карьера и отъезд усугубили ситуацию. А расстояние добило их брак окончательно. Сколько они продержались порознь?          
               — Недолго, полгода.          
               — Я думаю, если бы у их всё было гладко, той ночи вообще бы не случилось. Их развод точно не ваша вина.          
               Акулина вздохнула, заметила, что ребёнок заёрзал, но Настя явно поделилась не всем. Неизвестно, когда в следующий раз она будет так откровенна и позволит ли Санька так долго беседовать, не перетягивая на себя внимание.          
               — Настя, чего вы хотите? Для себя.          
               Настя ответила не сразу, обдумала вопрос.          
               — Я говорила ещё в начале: хочу быть счастливой. С мужем. У меня семья, ребёнок, и я хочу быть счастлива с ними. А Филиппа пройти как этап жизни, как молочные зубы. Оставить его в прошлом. Ничего у нас всё равно бы получилось и не получится. Нельзя начинать с предательства. Всё должно было случиться раньше, до Оли. Теперь поздно.          
               Следующая встреча состоялась через две недели. Настя ссылалась на занятость, но Акулина считала в её голосе другую причину. Настя намеренно её избегала, после откровенности чувствовала себя неловко. Акулина прокручивала в голове их беседу и обдумывала, как спасти брак Котельниковых. Получается, замуж Настя вышла, убегая от собственной вины и отрезая себе пути к Филиппу. Пожалуй, такая основа семьи не лучше предательства.          
               До нового сеанса Акулина успела сходить на свидание с новым кавалером. Позже она назвала его болтуном. На свидании всё в той же кофейне он расписывал, как его ценят на работе, как он умеет найти подход к начальству и какой он щедрый по отношению к бездомным и бедным родственникам. Но, когда дело дошло до счёта, оплатил только часть и не оставил чаевые.          
               На приём Настя пришла в конце сентября. Впервые без сына. Не знала, чем занять руки и куда смотреть. Акулина, как обычно, обуздала суетливость чаем. В этой церемонии крылось самое настоящее волшебство: чаепитие позволяло спрятаться за кружкой, подкидывало тему для безопасной беседы и создавало иллюзию уютного тепла. Настя с видимым удовольствием смаковала чай.          
               — Горячий. Давно такой не пила.          
               — Санька с вашим мужем?          
               — Нет. С моей мамой. Удивительно, с ней сразу уснул и перестал капризничать.          
               — Замечательно. — Акулина действительно обрадовалась, отметила, что Настя выглядит выспавшейся, надела джинсы вместо трикотажных штанов, вспомнила про украшения и тушь.          
               — Патрик Суэйзи умер, — неожиданно выдала Настя.          
               — Что?          
               — Патрик Суэйзи, а ещё Игорь Красавин и Майкл Джексон.          
               — Люди смертны, к сожалению. Почему вы заговорили именно о них? Они были важны для вас? И кто такой Игорь Красавин?          
               — Принц из сказки «Не покидай».          
               — А, Патрик! Помню. Самый настоящий принц. — Акулина нахмурилась. — Как жаль, что он умер. И всё-таки, почему вы его — их сейчас вспомнили?          
               — Я была в Славянске у родителей. Поехали с мужем, но я задержалась на пару дней. Саше из-за работы пришлось уехать раньше, а я осталась. Мама забрала у меня Саньку. И всё у неё получалось так легко, играючи. И спал у неё, и гулил, словно его подменили.          
               — У вашей мамы огромный опыт. Вы шестой ребёнок. Думаю, ей сначала тоже было сложно, просто вы этого не знаете и не помните.          
               — Возможно. В Славянске она приносила Саньку только на кормление и умудрялась справляться с двумя внуками. У Лёшки на три дня раньше Саньки родилась дочка. Маша привезла Сати и тоже вручила бабушке. Правда, у неё это третий ребёнок, и она давно привлекает всех к воспитанию детей. Я всё никак не могла решиться и доверить сына маме. Внезапно у меня появилась свобода.          
               — Вы растерялись?          
               — Не то слово. Теперь я поняла фразу «не знает, куда себя деть». Я привыкла, что Санька всегда со мной, я всё время куда-то бегу и ничего не успеваю. В общем, вместо того чтобы бездельничать, пошла в сад помогать бабушке. Пока собирали яблоки, разговорились. Удивительно и как-то грустно, что я, оказывается, совсем не знаю бабушку Васю. Именно как человека. Привыкла, что она строгая, всё время занята, постоянно убирает и что-то запасает, но что она любит и о чём мечтает, меня не особо интересовало. Она и заговорила о Патрике Суэйзи. Я видела, что она расстроена, даже не так, она была в печали, но не думала, что из-за смерти актёра, о котором я от неё никогда не слышала. Но её слова спустя неделю добрались до моего сознания. И это действительно больно и даже страшно.          
               — Что именно? — уточнила Акулина.          
               — Страшно, когда уходят люди твоей эпохи. Ты привыкаешь, что они просто есть, даже если не ровесники, но они создают основу твоего мира. Как кирпичики в фундаменте. Патрик Суэйзи — это же Джонни-танцор, в которого бабушка была чуточку влюблена. И кстати, я почти уверена, что её любовь к фильму «Грязные танцы» разбудила в Оле страсть к музыке. Оказывается, они постоянно смотрели этот фильм и разучивали движения. Я этого не знала, будто жила в другом мире, а не через дорогу. Принц Патрик и Майкл Джексон тоже кирпичики бабушкиного мироздания. Я об этом раньше не задумывалась. Рушится её мир, утекает её время, уходят знакомые люди.          
               — Это печально. — Акулина поняла, что ей эти горькие, неприятно царапающие мысли тоже никогда не приходили в голову. Она поспешила перевести разговор на саму Настю.          
               — Так вы отдохнули у родителей?          
               — И выспалась. Я понимаю, что впереди ещё много бессонных ночей, но теперь знаю, что всегда могу попросить помощи и банально пожаловаться.          
               — Это правда важно. Не столько получить помощь, сколько знать, что ты её получишь, если будет необходимость.          
               Настя задумалась.          
               — А ведь Матанин муж — это тоже маркер эпохи. Даже эпох. Моей в том числе. Не представляю себе Славянск без него, а ведь он довольно старый и тоже не вечный.          
               — Чей муж?          
               — Жан. Сапожник на рынке. Сколько себя помню, существует его мастерская. Он чинил сапоги моему дедушке и ставил набойки на мои туфли буквально неделю назад. Я повезла ему обувь и встретила на рынке Филиппа. — Интонации в голосе Насти тут же поменялись, по лицу проскользнула неуловимая виноватая улыбка. — Видимо, он ходил к отцу. У них там торговые точки. Я увидела его под навесом у чебуречной.          
               Акулина затаилась, после августовских откровенностей понимала, что их встреча неизбежна. И от неё будет зависеть семейное счастье Насти.          
               — Вы говорили?          
               — Да, но… не о нас и не о том, что случилось два года назад. Просто ели вкуснейшие чебуреки и говорили о тёплой погоде, о гидропонике в «Сад-Гиганте», о фермерских магазинах. Они с Лёшкой, оказывается, закрыли овощную лавку в Питере, оставили одну в Москве. В Анапе, наоборот, перешли с сезонной точки на постоянную торговлю. Мы говорили как друзья. Он шутил, что за местные чебуреки можно душу продать, в них явно что-то добавляют. Незаконное, а может, и волшебное. Как раз пробежал упитанный бездомный пёс, и мы одновременно засмеялись, решили, что увидели тот самый секретный ингредиент на пути в тесто.          
               — В наше время дешевле свинину купить, — заметила Акулина.          
               — Я знаю. Просто сама беседа. Пусть глупая, и шутки банальные… мне было хорошо. Как раньше. Словно ничего и не случилось. Я думаю, мы сможем быть друзьями. Я очень этого хочу. Хочу просто с ним говорить, смеяться, быть свидетельницей его жизни. — Она усмехнулась и тут же поправилась: — Как друг. И с Сашей всё будет хорошо. Мы справимся.          
               Акулина промолчала. Но позже, сидя в кафе, решила, что этот брак не спасти. Он изначально был мертворождённый и полый, как погремушка Саньки. Сегодня Настя сияла. Дело не в том, что она наконец-то выспалась и побывала в родном городе. Она возродилась из-за встречи с Филипом. Пока рядом «друг», с которыми смешно от глупых шуток и вкусно есть чебуреки, не видать ей счастья с мужем. Такие безобидные посиделки у всех на виду опаснее любых встреч наедине, опаснее самого лучшего секса.          
               Из раздумий вывел бариста. Он поставил перед Акулиной чашку с кофе и улыбнулся как старой знакомой.          
               — Ваш американо с чили.          
               Акулина удивилась, заказ она ещё не сделала.          
               — Спасибо, но сегодня я хотела чая.          
               — Тогда я сделаю чай и выпью отвергнутый кофе в вашей компании вот за тем столиком у окна. Обычно вы там сидите.          
               — Что ещё вам обо мне известно? — удивилась Акулина.          
               — В принципе всё. Хотелось бы больше.          
               Она задумалась.          
               — Я даже не знаю, как вас зовут.          
               — Веньямин. Имя родители принесли из другой эпохи. Впрочем, как и ваше.          
               — Выходит, моё имя вы тоже знаете.          
               Он снова улыбнулся, и Акулина поймала себя на том, что улыбается в ответ. Возможно, у неё и не складывались отношения с мужчинами, потому что не только её имя несовременное, но и она сама тот ещё динозавр. Может, и Веньямин из другой эпохи? И, возможно, кирпичики их мирозданий даже совпадут. Она направилась к столу у окна, но на втором шаге обернулась.          
               — Палочка-выручалочка, иди сюда.          
               — Ох уж эти сказочки, ох уж эти сказочники, — откликнулся Веньямин.
Как жизнь? Не то, чтоб очень гладко,
Но в общем, знаешь, все в порядке, без бед.
Дела отлично, как обычно,
А с личным? Ну вот только с личным. Привет.
Максим Леонидов «Привет»
2009 год
Акулина давно вычленила главную проблему современного общества — люди не умеют разговаривать. Сколько острых вопросов можно решить, если просто сесть и всё обсудить, без додумывания и распоясавшейся фантазии? И грешат этим не только женщины, но и мужчины. И вообще, кто придумал, что накручивают себя и истерят только дамы? Почитайте стихи сильного пола, посмотрите статистику самоубийств, а потом обвиняйте в эмоциональных всплесках непредсказуемых и нелогичных женщин.
Уже год Акулина работала с семейными парами, фактически предоставляла им место и время для разговора, который в обычной жизни отодвигался на выходные, следующий месяц, год. Всегда находилось что-то важнее: работа, дети, телевизор. Когда-то она выбрала факультет психологии не из-за глубинного стремления сеять добро и помогать людям. Эту профессию престижно и заманчиво показывали в фильмах. Она планировала сидеть в красивом кабинете, вести записи в блокноте с кожаной обложкой и советовать непутёвым клиентам, как выбираться из трясины, в которую они сами себя загнали.
Год она отработала в школе и сбежала. Это ни капли не походило на красивую киношную картинку. А по ощущениям приближалось к вычерпыванию моря ладонями. Её пугали дети, но ещё больше — родители и учителя. Она носила очки без диоптрий и строгие костюмы, чтобы её воспринимали как специалиста, а не как девочку на побегушках. Старшеклассники с ней заигрывали и коверкали имя, а завуч гоняла по городу с личными поручениями.
Два года Акулина использовала красный диплом как закладку в иллюстрированной энциклопедии о морских обитателях и довольствовалась местом продавца в салоне модной одежды, а позже — в ювелирном магазине. Толчком к возвращению послужила покупка кушетки. Зелёная и стильная тахта не вписывалась в квартиру и напоминала классическую лежанку для клиентов, изливающих душу. Пришлось для кушетки искать новое место и возвращаться в профессию. В этот раз у Акулины был план. Она решила стать детским психологом, но не для школьников, а для деток поменьше, максимум учеников начальных классов. Купила коробку для песочной терапии, игровой ландшафтный стол и тактильную панель. Начала работать с малышами, но после нескольких месяцев беспрерывного общения поняла, что воздействовать нужно на их родителей.
В итоге уже несколько лет она работала с семейными парами. Чаще всего направляла их беседу и позволяла высказаться, если переходили на повышенные тона — остужала и напоминала им, за что они когда-то друг друга полюбили. Акулина боролась за брак. Да, именно так. Учитывая статистику разводов и количество детей, выросших в неполных семьях, она изо всех сил спасала распадающиеся браки. Считала, что всегда можно найти выход из самой сложной ситуации, нужно только поговорить. Она искренне верила, что само решение прийти к семейному психологу — это первый шаг к исцелению семьи, а она позаботится, чтобы случился второй.
Правда, сегодняшняя клиентка ожидалась в одиночестве, без мужа. Это уже было звоночком, сигнализирующим о семейных проблемах. Договаривались они в конце июля. Дважды Анастасия Михайловна не смогла приехать в назначенный день. Объяснила, что не с кем оставить ребёнка. Акулина настояла, чтобы она взяла малыша с собой. Главное сейчас вытащить молодую маму из дома и дать понять, что её мир не замкнулся на пелёнках и ползунках. Она всё так же может выходить в люди и жить полноценной жизнью.
Август всегда был «горячим» месяцем. Перед сентябрём обострялись конфликты на фоне подорожавших школьных принадлежностей и лета, проведённого без отпуска. Нервные дети подливали масла в огонь, и родители часто взрывались.
Акулина бросила взгляд на часы: до сеанса оставался ещё час. Она успеет выпить кофе и перекусить. Каждый день она ходила в кофейню с незатейливым названием «Лавка». Та удобно располагалась на первом этаже многоэтажки, в которой Акулина арендовала кабинет. Именно в этом кафе вчера прошло её свидание. К слову, неудачное. В свои двадцать восемь с хвостиком она всё ещё оставалась одинокой. И это было многогранной проблемой. Сложно работать семейным психологом, когда тебя постоянно тычут лицом в отсутствие брачной печати. Вроде как сапожник без сапог. Один невоспитанный клиент с гонором бесцеремонно заявил: «Что ты вообще понимаешь в браке, если сама там не была?»
Она оправдывалась тем, что её семейный статус никак не влияет на профессионализм, приводила в пример врачей. Хирургу не обязательно проходить через операции, которые он делает пациентам, и отсутствие опухоли не помешает ему удалить таковую в чужом организме. Всё логично и звучит правильно, но червячок сомнения подтачивал её уверенность в собственной профпригодности.
Акулина не считала себя воинственной феминисткой или принцессой, руки которой не достоин ни один плебей. Просто как-то не сложилось. Отношения были, но поверхностные и короткие. Она училась среди девчонок, работала в женском коллективе, а сейчас вообще оказалась один на один с одиночеством, даже на корпоратив не сходишь, она — единственный сотрудник собственной фирмы.
В итоге Акулина решила довериться профессионалам — клубу знакомств. Некогда ей ходить по кафешкам и дискотекам. Да и выросла она из этого возраста. Пусть все начальные стадии пройдут быстро и заочно. Знающие люди подберут ей подходящих кандидатов, а она будет выбирать из самых-самых, просеянных через добрачное сито.
На вчерашнего претендента она обратила внимание, как только увидела портфолио. Красивый, молодой спортсмен с хорошей фигурой и обаятельной улыбкой. Правда, его имя больше напоминало прозвище — Сэм. В реальности он, наверное, Саша или Семён, а может, вообще Валера. Зато фотографию предоставил адекватную, не постановочную, например, с большой рыбой на рыбалке или рядом с крутой и скорее всего чужой машиной.
Акулине очень польстило, что и он выбрал её. Так как они совпали в симпатиях, ему дали её номер, а ей — его. Он позвонил вчера, словно на бегу, и назначил встречу в этот же день через пару часов. Долгой подготовки к свиданию не получилось. Сэм сказал, что забежит в кафе после тренировки, и они пообщаются.
Он действительно забежал после тренировки, в спортивном костюме, с рюкзаком и с шлейфом из запаха пота. Сэм сразу же сообщил, что ходит в зал каждый день, и сегодня у него был АБЛ, в переводе на русский — тренировка ног и ягодиц. Поэтому он сильно устал, и ему нужен белок. Пролистав меню, заказал себе яичницу без желтков и отбивную. На пирожное Акулины поглядел с нескрываемым осуждением. В итоге она не тронула десерт, пила только кофе. Говорили о нём и о его занятиях. Сэм предложил ей свои услуги, несколько раз повторил, что он сертифицированный тренер и имеет несколько важных бумажек, подтверждающих его высокий уровень. Потом говорили про мышцы, потом снова о нём, потом о нём и о его мышцах. Вскользь коснулись её несовременного имени. Сэм решил, что это прозвище, что-то связанное с сибирскими ягодами.
Расстались дружелюбно, он съел всё, что заказал, и убежал, наверное, на очередную тренировку, какую-нибудь особенную, ночную. Акулина тут же слопала пирожное и запила остывшим кофе. Вечером она нашла его профиль в одноклассниках и просмотрела фотографии. Сертифицированный тренер в этом году окончил школу и отпраздновал восемнадцатилетие. Акулина не раздумывая вычеркнула его из списка претендентов. Сэма не спасла даже обаятельная улыбка и накачанные ягодицы.
Вспомнив вчерашнее свидание, Акулина заказала вредный калорийный десерт, озвучить выбор кофе не успела. Бариста её опередил:
— Американо с перцем чили?
— Да. Я так предсказуема?
— Вы были тут трижды и все три раза брали именно американо с чили. Не самый популярный выбор для дамы.
— А что обычно берут дамы?
— Капучино или латте. С карамелью или корицей. Американо чаще пьют мужчины. Так вам с чили?
— Звучит очень шаблонно.
— Так и есть. Люди очень стереотипны.
Акулина намеренно изменила себе, ей не хотелось выглядеть предсказуемой. Мелочь, даже вредность, не красящая психолога.
— Зелёный чай без сахара.
Анастасия Михайловна пришла почти вовремя. Занесла люльку со спящим младенцем и устало опустилась на диван.
— Добрый день. Я не опоздала?
— На пять минут. Не критично.
— Извините. Не люблю опаздывать. Просто Саня никак не мог уснуть, я его катала по городу. В машине он отключается, — говорила она короткими фразами, будто отмеряла информацию мерной ложкой. — Иногда и ночью катаю. Фух. Утомила его. Спит.
Акулина внимательно, но незаметно оглядела клиентку: не накрашенная, в спортивных штанах и обычной трикотажной футболке, из украшений только мужские часы, хотя уши проколоты. Удивила её юность, по телефону голос звучал старше. Перед ней сидела невысокая молоденькая девушка, невыспавшаяся и изнурённая.
Ребёнок заёрзал, Акулина тут же перевела взгляд на кондиционер.
— Холодно. Может, выключить?
— Нет, не надо. У вас хорошо.
— Да, август выдался жаркий.
— Скорее, сухой. Листья съёжились, в городе пыль столбом и душно.
— Дождь бы не помешал, — поддержала беседу о погоде Акулина. Такие разговоры она считала своеобразным прощупыванием, настройкой на нового человека. Выглядело это банально и малоинтересно, но являлось важным этапом в работе психолога. — Анастасия Михайловна…
— Можно Настя. Мне как-то неловко по имени-отчеству.
— Настя, чаю?
— Если не затруднит.
Чайник кипел недавно, поэтому на приготовление чая Акулина потратила каких-то пару минут. Но этого времени Насте хватило, чтобы уснуть. Опустив голову на подлокотник, она обхватила люльку рукой и задремала. Акулина не стала её будить. Села в кресло напротив и погрузилась в свои записи.
Настя проснулась за десять минут до окончания сеанса. Протёрла глаза, оглядела комнату и тут же смутилась.
— Как неудобно! Простите. Я просто отключилась. Сто лет так крепко не спала.
— И малыш ваш спал.
— Надо же! Весь час? — И тут же спохватилась. — Я заплачу за сеанс.
— Не надо. Давайте обговорим дату следующей встречи.
В следующий раз они увиделись через неделю. Также с люлькой и после поездки по городу. Саня спал, Настя из всех сил бодрствовала. Акулина сразу же выделила первую проблему:
— Беспокойный ребёнок.
— Энерджайзер какой-то. — Она нервно усмехнулась. — Если дремлет, то некрепко, минут по тридцать и чаще всего на руках. А первый месяц вообще нормально не спал. Перепутал день и ночь. Колики до сих пор донимают.
Акулина отметила, что сегодня Настя не так рассеяна и фразы удлинились.
— А муж не помогает?
— Саша? Он же работает и рано встаёт. Мы с Санькой спим в другой комнате, чтобы ему не мешать. — Настя спохватилась и добавила: — Сейчас уже лучше. Правда. Вот, на машине укатываю. Потом останавливаюсь на парковке и сама вырубаюсь. Так что вместе высыпаемся. Тем более я его грудью кормлю. Чем Саша поможет? Саньке нужна я.
— Не стоит оправдываться или приукрашивать действительность. Вы устаёте, вам сложно. Если муж занят, есть тот, кто может помочь, кроме него?
Настя, смутившись, отвела взгляд.
— Свекровь сейчас каждый день работает. Ей некогда. Я же дома сижу. Наверное, я просто…
— Плохая мать? — закончила за неё Акулина.
— Плохая мать, — обречённо подтвердила Настя. — У моей мамы нас было шестеро. И она справлялась. А я с одним не могу. Я просто слабачка и нытик. Правильно про меня сказала тётя Лида. Подгузники есть, стиральная машинка, куча прибамбасов, а я всё равно ничего не успеваю.
— Сколько ему?
— Санька родился пятого июня. Мне диплом практически подарили. Боялись, что разнервничаюсь и рожу раньше времени. И ГОСы так же.
— Два месяца, — подсчитала Акулина. — Такой черноволосый.
— Это он в Сашу. А смуглый — в моих родственников. Антоновы в основном загорелые зеленоглазые блондины.
— Александр Александрович?
— Да. — Настя стушевалась. — Муж выбрал имя.
— Хорошее имя.
Настя выпрямилась, Акулина словно воочию увидела, как она распушила колючки.
— Вообще не понимаю, почему Вика меня к вам отправила? У нас обычная семья. С мужем не ссоримся, он меня любит. Работает, не пьёт, не бьёт. Свекровь женщина современная, работающая. Не всегда с ней сходимся во мнениях, но она добрая. Санька подрастёт и будет нормально спать. Нужно просто пережить эти долбаные колики.
— Чем вы занимаетесь в свободное время?
— Свободное время? — Почти минуту Настя молча разглядывала спящего сына. — Вы же знаете, что я отвечу. Какое у меня может быть свободное время? Пока его нет. И это нормально. Зато я стихи учу, пока укачиваю Саньку. Тренирую память. В школе столько не учила. Маяковского вообще не могла одолеть, а теперь могу зачитать парочку его «лестниц».
— Это замечательно. И рада, что у вас хорошие отношения со свекровью. — Акулина видела гораздо больше, чем Настя рассказывала, её выдавали жесты, мимика и голос. Она волновалась и постоянно теребила ремешок наручных часов.
— Надо же. Какие у вас часы любопытные, явно не женские. Мужа?
Настя икнула и неожиданно расплакалась. Ревела взахлёб несколько секунд. Перестала так же внезапно, как и начала. Сердито вытерла слёзы, пригладила растрёпанные волосы и пояснила:
— Это нервное. От недосыпа.
— Да, бывает. Одна из самых страшных пыток — лишение сна.
После первой встречи Акулина несколько дней прокручивала в голове детали беседы. На первый взгляд всё было неплохо. Насчёт свекрови Настя не солгала и действительно считала её хорошим человеком. Но одна фраза засела в мыслях, как надоедливая строчка из докучливой песни: «Он меня любит». Настя не сказала: «Я люблю его». Сделала упор именно на этой формулировке. И её реакция на часы точно не отклик организма на недосып.
Повторную встречу назначили на пятнадцатое августа, но Акулина увидела Настю на два дня раньше. Гуляла в Городском саду и увидела клиентку на скамейке. Хотела поздороваться, но заметила, что Настя ведёт себя как-то странно: она пригнулась и с опаской выглядывала из-за края коляски, будто из укрытия. Акулина не стала её окликать и свернула на другую тропинку. Когда проходила повторно, скамейка опустела.
До вечера Акулина обдумывала странное поведение Насти, но потом переключилась на предстоящее свидание. В этот раз обошлось без помощи «свах». Знакомство с Павлом состоялось в «Одноклассниках» в городском паблике. Под одной из записей он процитировал Блока. У них завязалась беседа, и так как никто не поддержал обмен рифмованными строчками, они перешли в личные сообщения. Решили не тянуть со знакомством офлайн и назначили встречу в «Лавке».
Павел пришёл вовремя, сначала предложил погулять, но Акулина надела туфли на каблуках и к вечеру устала. Остались в кафе. Выглядел новый знакомый старше своей аватарки лет на десять и тяжелее килограммов на двадцать. Где-то по пути к сегодняшнему возрасту его макушку покинули волосы. Он явно знал о шевелюрном злоключении, потому прокрыл блестящую голову редкими прядями с висков. Он стеснялся, суетился и постоянно извинялся. Краснея и обливаясь потом, заказал себе чай и великодушно позволил Акулине сделать заказ самостоятельно:
— Знаю я современных женщин. Не посягаю на вашу свободу. Выбирайте, и каждый заплатит за себя сам.
Акулина не имела ничего против подобного посягательства, но промолчала. Взяла любимый американо с чили. Постепенно Павел разговорился и, забыв про чай, эмоционально цитировал стихи, рассказывал о самодеятельном театре, в котором ему дали роль Онегина. Покончив со стихами Блока, Бродского и Пастернака, он перешёл на собственное творчество.
— Вы знаете, я ведь сам в некотором роде поэт. Да, да, понимаю, в наше время это редкость и звучит, наверное, будто я пришелец.
— Да нет, не редкость. По статистике через стихоплётство походит почти половина подростков.
— Надо же! А мне казалось, что я как Робинзон на необитаемом острове. Кстати, есть у меня подходящее стихотворение про одиночество.
И он снова начал читать свои стихи. Акулина внимательно слушала, с тоской поглядывая на шоколадный эклер. Жевать перед выступающим Павлом было всё равно что лопать пельмени на первом ряду в театре. Она кивала и маленькими глотками пила остывающий кофе. Павла несло. Он припомнил даже Хаяма и пытался зарифмовать её имя. Правда, подбирал не самые приятные слова вроде ангины и свинины.
Свидание закончилось одновременно с закрытием «Лавки». Павел галантно поцеловал ей руку и не к месту хохотнул.
— Хорошее кафе. Вы тут часто бываете?
— Ой, нет. Работаю и живу вообще в другом районе города. Случайно сюда заглянула.
Расстались торопливо, не договорившись о следующей встрече.
В этот раз Настя не опоздала. Зашла в кабинет с переносной люлькой под громкий ор ребёнка и извинилась:
— Не смогла его усыпить. Ещё и проголодался.
— Не стесняйтесь, если нужно, покормите. Будем беседовать, пока он ест. Может, потом заснёт.
— Это вряд ли.
Поставив переноску на диван, Настя взяла сына на руки, на плечо накинула пелёнку и расправила поверх головы Саньки. Неловко ёрзая и прячась от Акулины, подняла футболку и дала ребёнку грудь. Крик тут же стих.
Под звучное причмокивание Акулина начала разговор:
— Видела вас в Городском саду. Торопилась, не могла подойти.
Настя застыла, её щёки слегка порозовели.
— Я живу недалеко. Гуляю с Саней. Там много тени и воздух свежий… — Она замолчала, несколько секунд кусала губы, добавила шёпотом: — Вообще-то я далеко оттуда живу. Нарочно ухожу туда, где не столкнусь со знакомыми.
— Знакомыми? Или с конкретным человеком?
Снова повисла неудобная тишина. Акулина одёрнула себя, зря она поторопилась с вопросом. По всем признакам Настя жаждала поделиться переживаниями и нуждалась в собеседнике. В этом в принципе и заключалась её работа — вывести на разговор.
— Я не хочу видеть тех, кто знал меня до материнства и до замужества. Они тоже не горят желанием. Особенно те, кто ещё не обзавёлся семьёй. Мы словно из разных Вселенных. У меня колики, детские болячки и родничок. А у них другая жизнь. Им это скучно. Тем более Санька всё время требует внимания. Даже поговорить нормально не получается.
Ребёнок закряхтел и захныкал. Настя заглянула под пелёнку, снова дала ему грудь.
— У вас есть дети?
Акулина готовилась к этому вопросу. Знала, что он будет, и всё равно едва удержалась от сарказма. Опять намёки на её профнепригодность. Настин взгляд опустился на её правую кисть, но Акулина опередила вопрос.
— Я не замужем. Но мы говорим не обо мне. Почему вы оборвали все прошлые связи?
— Не хочу, чтобы меня увидели такой. — Она оглядела себя с ног до головы: — Уставшей, невыспавшейся… в общем, такой.
Санька снова захныкал, поджал ножки и заскулил. Есть больше не хотел, отталкивал грудь и елозил. Настя торопливо поправила футболку и, прижав сына к груди, начала бродить по комнате. Сначала он плакал громко и надрывно и Настины «тишь-тишь» вообще не слышал. Она скорее себя успокаивала, чем его. Почти двадцать минут он ревел, меняя громкость и тональность, но не утихал. Настя явно нервничала, поглядывала на Акулину виновато и пристыженно. Постепенно плач перешёл в сопение, но Настя не села, продолжила ходить от окна к дивану. Чтобы не потревожить ребёнка, Акулина произнесла почти шёпотом:
— Уснул?
— Некрепко. Я ещё немного похожу.
— Не скучаете по друзьям, знакомым, семье?
— Скучаю. Родные иногда навещают, но по друзьям скучаю. У меня был лучший друг — Филипп. Не думала, что наши пути когда-нибудь разойдутся. Не представляла, как это жить без него. Если честно, я даже не помню важных событий из своей жизни, в которых бы он не участвовал. А теперь вот так. Мы не общаемся. И я не хочу, чтобы он меня видел несчастливой и немечтающей.
Акулина выждала несколько минут, бросила короткий взгляд на часы и спросила:
— А для мужа не хотите быть другой? Удобная одежда тоже бывает красивой.
Настя дошла до окна. Остановилась и, глядя через стекло на пыльный город, призналась:
— Мужу я сейчас противна. Вика — подруга, которая меня к вам отправила, учила быть развратной и желанной. Я всё сделала, как она объяснила. Накрасилась, надушилась, купила красивое бельё. Такого пышного бюста у меня никогда не было. А сейчас грудь налилась и выглядит аппетитно. Санька не даст соврать. — Настя горько усмехнулась, отойдя от окна, пересекла комнату и остановилась за диваном. — В тот вечер сына нянчила свекровь и перед сном вышла с ним погулять. Наконец-то мы с мужем остались вдвоём. Комплект он оценил. Мы начали целоваться. И всё бы ничего, но, когда он снял с меня бюстгальтер, прилило молоко. Оно не просто потекло, брызнуло прямо на него. Он отшатнулся и не успел спрятать эмоции. И это точно была не страсть. Скорее, омерзение и брезгливость. Он ничего не сказал, но всё было написано на его лице заглавными буквами. Он вытер живот футболкой и молча ушёл. Вот такая из меня никчёмная развратница. Собственного мужа не смогла соблазнить.
— Я не думаю, что вы ему противны. Просто в этот момент он не увидел в вас женщину. Молоко, возможно, включило ассоциации с материнством. А это совсем другая роль. Для него она не сексуальна. Вообще, в России материнство асексуально. Такой менталитет. В Италии, например, абсолютно по-другому. Женщина-мать не перестаёт быть объектом желания. Не принимайте это близко к сердцу. Вы же не всегда будете кормить сына грудным молоком.
Настя осторожно опустила Саньку в переноску, он заворочался и захныкал, но не проснулся.
— Время уже вышло.
Акулина поднялась.
— Да, скоро придёт другой клиент. — Она проводила Настю до двери, взявшись за ручку, спросила: — Чего вы хотите от наших встреч?
Настя ненадолго задумалась.
— Я хочу спасти семью. Хочу любить, быть счастливой, радоваться материнству. Сейчас, а не где-то там, в далёком будущем. Хочу снова верить, что каждый день особенный, и ждать чудес. Не смейтесь. Я знаю, что чудес не бывает, но хочу их ждать. Мне необходимо это ожидание.
Следующий сеанс снова сорвался — Санька заболел, и Настя не могла оставить ребёнка с температурой без присмотра, как и таскать его по городу. Они увиделись в начале сентября, но беседы не получилось. Санька капризничал, Настя отвлекала его погремушками, потом носила на руках и вслух называла всё, что попадалось на глаза. В конце приёма Акулина обратила внимание на синяки на запястьях Насти, но та не смутилась. Пояснила, не скрывая:
— Не думайте, Саша меня не бьёт. Просто позавчера, когда схватил за руки, не рассчитал силу. — Она шумно вздохнула и рассказала подробнее: — Я долго укачивала Саньку, после болезни он очень капризный, плохо спит, не отпускает меня ни на минуту. Я ужасно устала, весь день не могла выпить чаю. Наконец он уснул не на руках, а на кровати. Саша пришёл с работы, соскучился и решил потискать сына. А он только успокоился. Я психанула, кинулась на него с кулаками. Ну, вот и синяки. Это он меня так удерживал.
Акулина не прокомментировала ответ, и волновали её не столько синяки, сколько сама ситуация. Она переживала, что с такими большими перерывами между сеансами не получается вывести клиентку на искренность. Настя всё время торопилась и отвлекалась, но при этом не оставляло ощущение, что ей срочно нужна помощь. Она тонет, улыбается, всем лжёт, что умеет плавать, а сама тонет.
До следующего сеанса Акулина успела ещё раз сходить на свидание. В этот раз в клубе знакомств ей подобрали адекватного симпатичного претендента на руку и сердце. Не сертифицированного тренера и не доморощенного поэта, а самого обычного мужчину, одинокого не потому, что не нашлось охотницы на это холостое сокровище, а потому, что овдовел.
Игорь немного смущался, шутил не скабрёзно, про её имя — всего один раз, и оплатил американо с чили. Разговаривали о путешествиях и вспоминали смешные случаи из поездок. Акулина улыбалась, легко поддерживала беседу и провела хороший вечер, но замечательный Игорь её не встревожил и не встряхнул. Не хотелось его коснуться, от его улыбки в груди не разливалось тепло, а от мысли о возможном поцелуе стало тоскливо. Точно не подходящие для свидания эмоции.
В середине сентября наконец-то удалось провести с Настей полноценный сеанс. Неизвестно, сколько она каталась по городу, чтобы утомить Саньку, но уснул он крепко. Не шелохнулся, когда она поставила переноску на диван. Выглядела Настя непривычно серьёзной и задумчивой. Несколько минут теребила ремешок часов. Подняла взгляд, на удивление, тяжёлый и тёмный. Профессиональное чутьё подсказало Акулине, что сегодня будет много откровенности и боли.
— Вы верите в дружбу между мужчиной и женщиной? — начала Настя издалека.
— Верю.
— А зря. Нет её.
— Нет? Вы же сами говорили, что у вас был друг. Филипп, кажется. Лучший друг, чуть ли не брат.
Настя хмыкнула.
— Может, он и был мне братом, но только в детстве. Братом, другом, моей вселенной. Я любила Филиппа. А сейчас мне нужно его забыть. Иначе я не смогу быть счастливой с Сашей. Я виновата. Сама виновата, что несчастлива. Не ищите причин. Нет нужды копать в детстве и в подсознании. Всё просто. Я виновата. Сейчас перед ним, но ещё больше перед сестрой. Может, если бы не случилась та авария, я бы сейчас не рвала себе душу, не бередила сердце воспоминаниями. Жила бы себе спокойно, не зная, как это — целовать любимого. Может, поэтому раньше было принято, чтобы девушка вступала в брак непорочной и неопытной? Не с кем сравнить мужа.
Акулина слушала молча, даже не предложила чай. Боялась спугнуть момент откровенности. Настя неосознанно вращала на запястье часы, смотрела в сторону окна, хотя с дивана улица не просматривалась, разве что крона ближайшего каштана.
— Прошёл всего год, как Филипп женился на Оле. За этот год мы с ним практически не виделись. Я избегала его как могла. Хотя ему это вряд ли было сложно. У него кипела жизнь. База, магазины, молодая жена. С Олей мы были близки, но из-за моей учёбы и её замужества отдалились. А потом она пришла ко мне с абсурдным предложением родить Филиппу ребёнка вместо неё.
Санька закряхтел, и Настя тут же переключилась на него. Не поднимая переноску, принялась покачивать. Убедившись, что сын спит, продолжила, будто и не прерывалась:
— У Оли не может быть детей. Она всегда делала вид, что это не трагедия, даже своеобразное везение, что не страдать ей от растяжек и токсикоза. Я, если честно, тогда не задумывалась о её проблеме. Всё-таки когда ты сама сделала выбор не рожать — это немного другое. А так… наверное, ей было тяжело принять горькую правду, ещё тяжелее было признаться Филиппу, что он никогда не станет отцом. Сейчас, спустя два года, я понимаю, что Оля предложила занять её место от отчаяния. И вряд ли понимала, какая это дичь. Аргументы у неё были из разряда «пьяный бред». Вроде как мы внешне похожи, и, если родится ребёнок, никто и не заподозрит подлога. Предлагала считать это суррогатным материнством только через прямое зачатие.
Акулина с трудом скрыла удивление. Бросила короткий взгляд на спящего Саньку и снова изобразила спокойное внимание.
— Вы согласились?
— Нет, конечно. Я же говорю, «пьяный бред». Но само предложение не на шутку меня взволновало. После его женитьбы на Оле я любила Филиппа безнадёжно, но после её сумасбродной идеи начала прокручивать в голове будущее, в котором согласилась бы на участие в этой трагикомедии. Мама всегда говорила, что воображение у меня без тормозов, а бабушка называла фантазёркой.
— Так у вас с Филиппом что-то было?
— Всё было. Но позже. — Она снова замолчала, прокрутила на запястье браслет и задумчиво улыбнулась. — На день рождения Лёшка подарил мне «Ладу». В Краснодаре я не водила. Боялась бешеного городского движения. Машина стояла в гараже у родителей, и я каталась в основном на безлюдных дорогах, ведущих к хуторам и посёлкам. Вообще, весна выдалась тёплая, я пробыла у родителей несколько дней, и всё время светило солнце. Я успела посадить васильки на кладбище домашних животных и переселить мамины кактусы в новые горшки. Но в тот день шёл дождь.
Я повернула к базе «Ивовая роща». Не буду лгать, что не думала о Филиппе. Знала, что он там, и хотела его увидеть. Ехала именно за этим. Правда, не знала, чем закончится поездка. Недалеко от базы я врезалась в дерево. Чтобы не задавить выскочившего зайца, вывернула руль и на скользкой дороге не удержала машину. Первая мысль была, как ни странно, о брате: Лёшка меня убьёт. Сначала, конечно, отвезёт в больницу, убедится, что я не пострадала, а потом убьёт. Поэтому позвонила не ему, а Филиппу. Рассказала, что попала в аварию недалеко от базы.
Пока ждала помощь, выбралась из салона. Увидела, что кто-то прошмыгнул в кустах, и решила проверить, не помирающий ли это по моей вине заяц. От машины отдалилась не сильно, всего на пару метров. Через несколько минут подъехал автомобиль, хлопнула дверца. Я не успела сказать, где меня искать, Филипп закричал. В его голосе сквозил не просто страх, а ужас. Видимо, он увидел разбитую машину, а меня не нашёл. Он не просто звал, он реально кричал. Я испугалась, что он, как и Лёшка, убьёт меня. Когда я выбралась из мокрых кустов, Филипп ринулся навстречу. Сначала обнял, а потом долго ощупывал, повторяя: «Цела? Где болит? Голова кружится?»
Филипп отбуксировал мою «Ладу» на базу. Меня отвёл в свой домик. Усадил на кровать и, встав на колени, обхватил руками за плечи. Давно мы не были друг к другу так близко. В комнате было тепло, но я промокла и сильно дрожала. Помню, зубы стучали, подбородок дрожал, как хвост у зайца, а я пыталась это скрыть и даже улыбалась.
Настя мечтательно улыбнулась, воскрешая в памяти тот день. Акулина смотрела на её задумчиво-печальное лицо и не торопила. Даже блокнот опустила, ничего не записывала.
— Вы не пострадали?
— Нет. Но Филипп боялся, что у меня сотрясение. Заставил коснуться пальцем кончика носа. Пристально смотрел в лицо и хмурился. Я его разглядывала.
Он строго спросил:
— Тошнит? Голова кружится? В глазах двоится?
Я покачала головой, а потом наклонилась и поцеловала его в губы. Он отстранился. Сразу же вынес моей смелости шутливый приговор:
— Всё-таки сотрясение.
Хорошо помню его лицо, не столько удивлённое, сколько озадаченное и немного виноватое. Я сама от себя не ожидала такого дерзкого поступка. До того мы никогда не целовались. В губы я имею в виду. И вышло это как-то спонтанно и неловко. Наш первый поцелуй.
Филипп ушёл, чтобы разобраться с машиной и договориться о ремонте, а меня отправил греться в душ. Я там пробыла недолго. И даже в горячей воде дрожала. Искупавшись, в ожидании Филиппа бродила по его домику в его халате. Расстелила кровать и включила телевизор. Долго переключала каналы, пока не остановилась на мультфильме «Спирит». Смотрели?
Акулина не ожидала вопроса и растерялась:
— «Спирит»? О чём он? Давно не смотрела мультики. Из детства помню только «Падал прошлогодний снег».
— Про свободолюбивого коня. Там музыка очень красивая. Ладно, неважно. Я люблю мультики. А этот теперь мой любимый. Когда Филипп вернулся, мультфильм только начался. Филипп стянул мокрую куртку, взлохматил волосы. Знаете, я до сих пор помню всё в малейших деталях, причём спустя время ещё более подробно: запах, звуки, ощущения, — а тогда всё было как в тумане, меня лихорадило и шатало. На столике стояла открытая бутылка с коньяком, из ванной сочился аромат мятного геля для душа. От самого Филиппа пахло костром и влажной травой. Я обняла его. Уткнулась носом в мокрый свитер и затихла. Филипп не отталкивал, не отговаривал, прекрасно понимал, что произойдёт. Знаете, даже не удивился. В этот раз поцеловал он. У меня и сейчас невеликий опыт. Кроме Филиппа целовалась только с мужем.
Настя резко замолчала, нервно засмеялась и продолжила:
— Я, наверное, такой неумёхой ему показалась. Не знала, что делать с языком, боялась его коснуться, переживала, что меня трясёт, и это заметно. И вообще после Оли так себе замена.
— Он сравнил вас?
— Нет. Олю не упоминал. Мы вообще мало говорили. Сняв с меня халат, Филипп спросил, первый ли у меня секс? Я смутилась и разозлилась. Тогда подумала, что из-за этого он может остановиться. Но он сказал, что будет осторожнее и не остановился. Всё случилось под песню из мультфильма. Я всё время поглядывала на экран, Филипп, как ни странно шутил, что там, видимо, интереснее. А потом мы вместе досмотрели мультик.
— Вы не думали о последствиях?
Настя хмыкнула.
— Ни о чём не думала. Хотя нет. Вру. Думала: гори оно всё синим пламенем. Никогда не смогу с ним быть, но эта ночь будет моей. Старшая сестра как-то читала «Анжелику», я туда тоже заглядывала, хотя мама ругала, что книжка сильно взрослая. Помните, там Анжелика, перед тем как выйти замуж за обезображенного хромого Де Пейрака, попросила лучшего друга быть её первым мужчиной? Пусть она достанется в жены уроду и чудовищу, но первым будет друг Николя. Вот такие мысли были и у меня. Это сейчас я понимаю: всё это незрело и импульсивно… а тогда думала, пусть будет так. — Настя нервно усмехнулась. — Видите, как важно читать правильные книжки. Не наткнулась бы на «Анжелику», кто знает, решилась бы на такое предательство или нет? А так распутная маркиза была для меня своеобразным примером.
— Он был вашим лучшим любовником? — Акулина решила, что наконец-то нащупала корень проблемы, но Настя опровергла её мысль.
— Нет. Не был. Первый раз всё же получился болезненным. Но всё остальное: поцелуи, объятий, прикосновения — это было… упоительно, остро, нежно. — Она шумно вздохнула. — С Сашей не так, хотя любовник он хороший. Раньше был. После рождения Саньки мы даже целуемся редко.
Настя перехватила взгляд, направленный на Саньку, и покачала головой.
— Мы с Филиппом не предохранялись, но я не забеременела. Втайне мечтала, чтобы единственная ночь закончилась рождением ребёнка. Но нет.
— Оля ведь хотела именно этого? Чтобы вы родили вместо неё.
— На самом деле не хотела. Ей казалось, что это выход, но потом она сама призналась, что не перенесла бы измены Филиппа, не смогла бы спокойно жить, зная, что он спал с другой женщиной, тем более с сестрой.
— Да уж. А Филипп знал про идею Оли?
— Не знаю. Мы с ним это не обсуждали. Мы вообще с ним ни разу не говорили о том, что случилось в его домике. С того дня, точнее, ночи мы ни разу не оставались наедине и виделись только в присутствии брата или родителей.
— А с Олей какие у вас отношения?
— Сейчас или вообще?
— Вообще.
— Она уехала в начале апреля, получается, через две недели после той аварии. В Москву на конкурс танцев. И с тех пор там. С Филиппом они сейчас в разводе. А недавно я узнала, что они разошлись до того, как я вышла замуж. Представляете, был почти месяц, когда мы оба были свободны. Я ведь не знала, что у них всё так плохо. Оказывается, после Олиного отъезда в столицу они практически не общались. Он приезжал к ней туда, а она не захотела покидать Москву и бросать танцы.
— Вы обсуждали с сестрой причину развода?
— Оля сказала, что у них возникли непримиримые разногласия. — Настя замолчала, и Акулина сразу поняла, что у неё есть своя версия, но делиться ею она не собирается. Помолчав несколько секунд, Настя продолжила: — Говорить с Олей о Филиппе мне неудобно и неловко. Мы его не обсуждаем. Зато говорим обо всём на свете.
— О Саше?
— И о Саше тоже. Удивительно, что после того, как я вышла замуж, мы с сестрой снова стали очень близки. Пусть и по телефону. Она всё время зовёт меня в Москву, звонит чуть ли не каждый день. А мне стыдно. Ужасно стыдно. Я спала с её мужем. Предала её доверие. Она бы никогда со мной так не поступила. Наверное, у них уже тогда были проблемы, а тут ещё я вмешалась.
— Судя по тому, что вы рассказали, Оля не знает о той ночи. Видимо, их разлад касается чего-то другого. Возможно, отсутствие детей сыграло ключевую роль, Олина карьера и отъезд усугубили ситуацию. А расстояние добило их брак окончательно. Сколько они продержались порознь?
— Недолго, полгода.
— Я думаю, если бы у их всё было гладко, той ночи вообще бы не случилось. Их развод точно не ваша вина.
Акулина вздохнула, заметила, что ребёнок заёрзал, но Настя явно поделилась не всем. Неизвестно, когда в следующий раз она будет так откровенна и позволит ли Санька так долго беседовать, не перетягивая на себя внимание.
— Настя, чего вы хотите? Для себя.
Настя ответила не сразу, обдумала вопрос.
— Я говорила ещё в начале: хочу быть счастливой. С мужем. У меня семья, ребёнок, и я хочу быть счастлива с ними. А Филиппа пройти как этап жизни, как молочные зубы. Оставить его в прошлом. Ничего у нас всё равно бы получилось и не получится. Нельзя начинать с предательства. Всё должно было случиться раньше, до Оли. Теперь поздно.
Следующая встреча состоялась через две недели. Настя ссылалась на занятость, но Акулина считала в её голосе другую причину. Настя намеренно её избегала, после откровенности чувствовала себя неловко. Акулина прокручивала в голове их беседу и обдумывала, как спасти брак Котельниковых. Получается, замуж Настя вышла, убегая от собственной вины и отрезая себе пути к Филиппу. Пожалуй, такая основа семьи не лучше предательства.
До нового сеанса Акулина успела сходить на свидание с новым кавалером. Позже она назвала его болтуном. На свидании всё в той же кофейне он расписывал, как его ценят на работе, как он умеет найти подход к начальству и какой он щедрый по отношению к бездомным и бедным родственникам. Но, когда дело дошло до счёта, оплатил только часть и не оставил чаевые.
На приём Настя пришла в конце сентября. Впервые без сына. Не знала, чем занять руки и куда смотреть. Акулина, как обычно, обуздала суетливость чаем. В этой церемонии крылось самое настоящее волшебство: чаепитие позволяло спрятаться за кружкой, подкидывало тему для безопасной беседы и создавало иллюзию уютного тепла. Настя с видимым удовольствием смаковала чай.
— Горячий. Давно такой не пила.
— Санька с вашим мужем?
— Нет. С моей мамой. Удивительно, с ней сразу уснул и перестал капризничать.
— Замечательно. — Акулина действительно обрадовалась, отметила, что Настя выглядит выспавшейся, надела джинсы вместо трикотажных штанов, вспомнила про украшения и тушь.
— Патрик Суэйзи умер, — неожиданно выдала Настя.
— Что?
— Патрик Суэйзи, а ещё Игорь Красавин и Майкл Джексон.
— Люди смертны, к сожалению. Почему вы заговорили именно о них? Они были важны для вас? И кто такой Игорь Красавин?
— Принц из сказки «Не покидай».
— А, Патрик! Помню. Самый настоящий принц. — Акулина нахмурилась. — Как жаль, что он умер. И всё-таки, почему вы его — их сейчас вспомнили?
— Я была в Славянске у родителей. Поехали с мужем, но я задержалась на пару дней. Саше из-за работы пришлось уехать раньше, а я осталась. Мама забрала у меня Саньку. И всё у неё получалось так легко, играючи. И спал у неё, и гулил, словно его подменили.
— У вашей мамы огромный опыт. Вы шестой ребёнок. Думаю, ей сначала тоже было сложно, просто вы этого не знаете и не помните.
— Возможно. В Славянске она приносила Саньку только на кормление и умудрялась справляться с двумя внуками. У Лёшки на три дня раньше Саньки родилась дочка. Маша привезла Сати и тоже вручила бабушке. Правда, у неё это третий ребёнок, и она давно привлекает всех к воспитанию детей. Я всё никак не могла решиться и доверить сына маме. Внезапно у меня появилась свобода.
— Вы растерялись?
— Не то слово. Теперь я поняла фразу «не знает, куда себя деть». Я привыкла, что Санька всегда со мной, я всё время куда-то бегу и ничего не успеваю. В общем, вместо того чтобы бездельничать, пошла в сад помогать бабушке. Пока собирали яблоки, разговорились. Удивительно и как-то грустно, что я, оказывается, совсем не знаю бабушку Васю. Именно как человека. Привыкла, что она строгая, всё время занята, постоянно убирает и что-то запасает, но что она любит и о чём мечтает, меня не особо интересовало. Она и заговорила о Патрике Суэйзи. Я видела, что она расстроена, даже не так, она была в печали, но не думала, что из-за смерти актёра, о котором я от неё никогда не слышала. Но её слова спустя неделю добрались до моего сознания. И это действительно больно и даже страшно.
— Что именно? — уточнила Акулина.
— Страшно, когда уходят люди твоей эпохи. Ты привыкаешь, что они просто есть, даже если не ровесники, но они создают основу твоего мира. Как кирпичики в фундаменте. Патрик Суэйзи — это же Джонни-танцор, в которого бабушка была чуточку влюблена. И кстати, я почти уверена, что её любовь к фильму «Грязные танцы» разбудила в Оле страсть к музыке. Оказывается, они постоянно смотрели этот фильм и разучивали движения. Я этого не знала, будто жила в другом мире, а не через дорогу. Принц Патрик и Майкл Джексон тоже кирпичики бабушкиного мироздания. Я об этом раньше не задумывалась. Рушится её мир, утекает её время, уходят знакомые люди.
— Это печально. — Акулина поняла, что ей эти горькие, неприятно царапающие мысли тоже никогда не приходили в голову. Она поспешила перевести разговор на саму Настю.
— Так вы отдохнули у родителей?
— И выспалась. Я понимаю, что впереди ещё много бессонных ночей, но теперь знаю, что всегда могу попросить помощи и банально пожаловаться.
— Это правда важно. Не столько получить помощь, сколько знать, что ты её получишь, если будет необходимость.
Настя задумалась.
— А ведь Матанин муж — это тоже маркер эпохи. Даже эпох. Моей в том числе. Не представляю себе Славянск без него, а ведь он довольно старый и тоже не вечный.
— Чей муж?
— Жан. Сапожник на рынке. Сколько себя помню, существует его мастерская. Он чинил сапоги моему дедушке и ставил набойки на мои туфли буквально неделю назад. Я повезла ему обувь и встретила на рынке Филиппа. — Интонации в голосе Насти тут же поменялись, по лицу проскользнула неуловимая виноватая улыбка. — Видимо, он ходил к отцу. У них там торговые точки. Я увидела его под навесом у чебуречной.
Акулина затаилась, после августовских откровенностей понимала, что их встреча неизбежна. И от неё будет зависеть семейное счастье Насти.
— Вы говорили?
— Да, но… не о нас и не о том, что случилось два года назад. Просто ели вкуснейшие чебуреки и говорили о тёплой погоде, о гидропонике в «Сад-Гиганте», о фермерских магазинах. Они с Лёшкой, оказывается, закрыли овощную лавку в Питере, оставили одну в Москве. В Анапе, наоборот, перешли с сезонной точки на постоянную торговлю. Мы говорили как друзья. Он шутил, что за местные чебуреки можно душу продать, в них явно что-то добавляют. Незаконное, а может, и волшебное. Как раз пробежал упитанный бездомный пёс, и мы одновременно засмеялись, решили, что увидели тот самый секретный ингредиент на пути в тесто.
— В наше время дешевле свинину купить, — заметила Акулина.
— Я знаю. Просто сама беседа. Пусть глупая, и шутки банальные… мне было хорошо. Как раньше. Словно ничего и не случилось. Я думаю, мы сможем быть друзьями. Я очень этого хочу. Хочу просто с ним говорить, смеяться, быть свидетельницей его жизни. — Она усмехнулась и тут же поправилась: — Как друг. И с Сашей всё будет хорошо. Мы справимся.
Акулина промолчала. Но позже, сидя в кафе, решила, что этот брак не спасти. Он изначально был мертворождённый и полый, как погремушка Саньки. Сегодня Настя сияла. Дело не в том, что она наконец-то выспалась и побывала в родном городе. Она возродилась из-за встречи с Филипом. Пока рядом «друг», с которыми смешно от глупых шуток и вкусно есть чебуреки, не видать ей счастья с мужем. Такие безобидные посиделки у всех на виду опаснее любых встреч наедине, опаснее самого лучшего секса.
Из раздумий вывел бариста. Он поставил перед Акулиной чашку с кофе и улыбнулся как старой знакомой.
— Ваш американо с чили.
Акулина удивилась, заказ она ещё не сделала.
— Спасибо, но сегодня я хотела чая.
— Тогда я сделаю чай и выпью отвергнутый кофе в вашей компании вот за тем столиком у окна. Обычно вы там сидите.
— Что ещё вам обо мне известно? — удивилась Акулина.
— В принципе всё. Хотелось бы больше.
Она задумалась.
— Я даже не знаю, как вас зовут.
— Веньямин. Имя родители принесли из другой эпохи. Впрочем, как и ваше.
— Выходит, моё имя вы тоже знаете.
Он снова улыбнулся, и Акулина поймала себя на том, что улыбается в ответ. Возможно, у неё и не складывались отношения с мужчинами, потому что не только её имя несовременное, но и она сама тот ещё динозавр. Может, и Веньямин из другой эпохи? И, возможно, кирпичики их мирозданий даже совпадут. Она направилась к столу у окна, но на втором шаге обернулась.
— Палочка-выручалочка, иди сюда.
— Ох уж эти сказочки, ох уж эти сказочники, — откликнулся Веньямин.

----------

Глава 17 Мы могли бы служить в разведке

В тайниках ледяного сердца спрятан очень большой секрет,          
               Как одна короткая встреча затянулась на несколько лет.          
               Среди сотни общих знакомых и десятка фальшивых друзей          
               Она делает вид, что смеётся, я стараюсь не думать о ней.          
               Группа «Високосный год»          
               2011 год          
               Филипп смотрел на Настю. Неотрывно, жадно и нежно. По её задумчивому лицу скользили кружевные тени. Стоило ветру пощекотать крону яблони, как тени тут же смещались, солнечные блики прорывались сквозь листву, высвечивали веснушки и золотили её волосы. Настя на него не глядела. Она смотрела на румяное, спелое яблоко, хранящее воспоминания дяди Кости. А на них смотрел грач, сидящий на краю ветки. Склонив голову, пялился чёрными колючими глазами и ждал, когда можно будет поклевать единственный в Живом саду плод.          
               Конец сентября выдался дождливым, но солнцу хватило двух дней, чтобы просушить землю, умытые яблони выглядели по-весеннему свежими, листья на них только начали желтеть, а яблоко призывно сверкало глянцевым боком.          
               Не поворачиваясь, Настя попросила:          
               — Обещай.          
               Вместо ответа Филипп процитировал строчки из стихотворения:          
               Не любить.          
               Не скучать.          
               Не ревновать.          
               Не получается.          
               — Маяковский, — узнала Настя скорее по обрывочному стилю, чем по самим строкам. — Никогда не понимала твоей любви к творчеству этого поэта.          
               — Он не поэт, Настя. Он скальпель, фугас и сигнальная сирена. Не люблю его стихи, но именно они в голове застревают, остальные просеиваются.          
               Настя повторила, но уже с нажимом:          
               — Обещай.          
               За полтора года он давал такое обещание больше десяти раз. Не надоедало ей брать с него слово и торжественно клясться самой? А потом это слово нарушать. Снова и снова. Неужели она верит, что произнесённое вслух обещание спасёт её от измены? Мазохизм какой-то и самообман.          
               Из глубины сада выбежал лохматый пёс с порванным ухом. Настя не глядя выставила руку, и он тут же уткнулся носом в её ладонь.          
               — Чебурек, иди сюда, мой хороший.          
               Филипп ухмыльнулся. Чебурека он подарил Насте полгода назад на день рождения. Подобрал на улице, отвёз в ветеринарную клинику, а потом преподнёс вместе с коробкой лекарств. Свекровь не позволила Насте держать огромного и не очень-то воспитанного пса в городской квартире, пришлось отправить его в Славянск. Навещая родителей, Настя проведывала и своих питомцев, количество которых с каждым годом практически не менялось. На смену тем, кто зацвёл вдоль забора васильками, приходили новые, в основном подобранные на улице. Вот и в этот приезд она вручила Саньку маме и побежала в Живой сад — целовать блохастых уличных котов и тискать Чебурека.          
               А Филипп пошёл за ней.          
               — Муж не хватится тебя? — Он опустил взгляд на её руку, сдвинул свою кисть ближе, но не коснулся. Пока рано. Обещание ещё слишком свежее.          
               — Пока бабушка не накормит его антоновской фирменной шарлоткой, из-за стола не выпустит.          
               — Ты надолго?          
               — На выходные. — Настя замялась на несколько секунд и добавила: — И Саша тоже.          
               — Понятно. — Филипп потрепал Чебурека по голове. — Кто съест яблоко?          
               Настя наконец оторвала взгляд от дерева и посмотрела на Филиппа.          
               — Завтра приедут тётя Тая и тётя Валя. Будут решать, кому достанется воспоминание дяди Кости. Наверное, тёте Тае. Она старшая, к тому же сильно болеет.          
               — А нельзя на всех поделить?          
               — Нельзя. В прошлом году пробовали поделить давиденковское яблоко. В итоге всем достался размытый обрывок, бессвязный и бессюжетный.          
               Про родителей Полины Андреевны Филипп знал немного. Лично знаком с ними не был, они погибли за пять лет до рождения Насти из-за взрыва бытового газа. Тогда не было централизованного газоснабжения. По дворам развозили баллоны, заправленные пропаново-бутановой смесью. Хранить их полагалось на улице в специальном шкафу. Но не все соблюдали это правило. У Давиденко он стоял прямо на кухне у печки. То ли перегрелся, то ли изначально был повреждён или заполнен больше нормы, но рвануло так, что саманный домик разнесло на куски, что не разорвало — сгорело в пожаре. Дядя Лёхач был среди тех, кто искал останки. Позже рассказывал им с Лёшкой страшилки и показывал черешню на краю участка, покорёженную и почерневшую.          
               Настя вздохнула.          
               — Может, потому что у них одно дерево на двоих?          
               — Не знаю. Но мне кажется, не поэтому.          
               Они одновременно перевели взгляд на свитые в объятьях яблони, их кроны переплелись и запутались. На ветке какого дерева поспело яблоко, выяснить не смогли. Впервые Антоновы поделили воспоминание на троих и в итоге остались без него. Лёшка рассказывал, как расстроилась тётя Полина. Она так ждала это яблоко, а получила абракадабру, похожую на предрассветный сон. Ароматные видения от цветущих яблонь были чётче и детальнее, чем разделённое на части воспоминание. Больше такой ошибки не совершали. Одно яблоко — для одного человека.          
               Настя встала, похлопала по ноге, призывая Чебурека следовать за ней, и напомнила:          
               — Ты не пообещал.          
               — Обещаю. — Всё-таки он это произнёс, хотя нарушить слово планировал уже сегодня. Назло. Пока её муж ещё здесь.          
               В первый раз подобное обещание Настя взяла с него в январе прошлого года, но началось всё раньше. Точкой отсчёта Филипп считал октябрь. Он встретил её в своём фермерском магазине в Краснодаре. Она выбирала помидоры и переговаривалась с неспящим в коляске ребёнком. Санька гулил и махал кулачками, как маленький боксёр.          
               — Берём «Бычье сердце» или всё же «Сливку»?          
               — Смотря для чего. — Филипп взял с прилавка большой розовый помидор. — На салат лучше эти.          
               — Взвесьте, пожалуйста, три килограмма. — Настя обратилась сразу к продавцу. Когда достала деньги, Филипп покачал головой. Она не стала спорить, взяла помидоры бесплатно. Присела у коляски и принялась складывать пакеты с овощами в сетчатый поддон под люлькой.          
               Филипп склонился над коляской. Сына Насти он раньше видел только спящим. Впервые младенец таращился на него непроглядно-чёрными глазами. Из-под тонкой шапочки торчал кудрявый чёрный локон.          
               — Привет, мелкий.          
               Настя выпрямилась.          
               — Между прочим, для четырёх с половиной месяцев он очень даже крупный.          
               Санька словно понял, что о нём говорят, скривился и закапризничал. Филипп не раздумывая взял его на руки. Настя тут же кинулась к сыну и попыталась его забрать, но Филипп не позволил.          
               — Чего так всполошилась?          
               — Ты же не знаешь, как нужно держать малышей.          
               — Шутишь? — Филипп перехватил Саньку удобнее, развернул к себе лицом и прижал к груди, поддерживая голову. — Одну малышку я с самого рождения на руках носил.          
               — Удивительно, что я выжила.          
               — Да, это правда. Мы тебя с Лёхой, как куклу, везде таскали и кормили чем попало.          
               Он направился к выходу, поняв, что Настя за ним не последовала, поторопил.          
               — Ты идёшь?          
               Настя вывела коляску на улицу, догнала Филиппа и пошла рядом.          
               — Давай я понесу.          
               — Насть, успокойся. Кати свою коляску. Ты домой или ещё гулять?          
               Для прогулки погода была идеальная. Сухой октябрь обтряс с деревьев листья, под ногами их валялось больше, чем осталось на ветвях. Солнце не жадничало на свет и тепло, но не припекало.          
               — Хотела ещё побродить, но Санька проснулся, так что, наверное, домой. Скоро захочет есть и будет капризничать.          
               — У меня квартира в квартале от магазина. Если хочешь, можешь у меня покормить.          
               — Я не знала, что ты живёшь в Краснодаре.          
               — Не живу. Бываю по работе. Квартиру покупал для будущих детей, когда ещё был женат на Оле.          
               Настя заметно смутилась.          
               — Не хочешь жить в Краснодаре? Ты же тут часто бываешь и магазины тут.          
               Она шла рядом, но поглядывала с опаской и на каждое движение Саньки вздрагивала, готовая в любой момент подхватить его или забрать.          
               Филипп ответил не сразу. Перед глазами встало лицо мамы, растерянное и удивлённое, когда он напомнил, что он её сын. Но объяснил он своё желание по-другому.          
               — В Анапе тоже есть магазины, и в Москве. Но жить я хочу в Славянске. Тем более к «Ивовой роще» ближе, чем из Краснодара. База требует гораздо больше внимания. Так что, зайдёшь?          
               Когда Настя согласилась, он удивился, хотя предлагал именно это. А потом увидел, как она кормит ребёнка грудью, и остолбенел. Хотел предложить чаю, но не сдвинулся с места. Настя сидела полубоком на диване и старательно от него пряталась. Он ушёл на кухню, чтобы её не смущать. Но когда вернулся с чаем, долго и тихо стоял в проёме двери, слушал, как она разговаривает с Санькой. Она шептала что-то абсолютно бессмысленное, но нежное и успокаивающее. Улыбалась и гладила его микроскопический носик, целовала сжатые кулачки. От чая Настя отказалась, покормив Саньку, практически убежала.          
               Эта картинка преследовала его несколько месяцев — Настя, склонившаяся над ребёнком. Не его ребёнком. Они виделись ещё несколько раз в Краснодаре, потом в Славянске на новогодних праздниках в доме Антоновых, но первое обещание она взяла с него в январе.          
               Тогда они тоже встретились недалеко от его магазина. Кубанская зима почти всегда начиналась на месяц, а то и на два позже. Заснежило только в конце января. Ветра не было, но из-за влажности ощущалось на десять градусов ниже, и выстуживало насквозь. Филипп увидел Настю с коляской, проходящей мимо его магазина, всучил документы продавцу и, на ходу застёгивая пальто, выбежал на улицу. Со спины Настя выглядела маленькой и хрупкой, её внешность совершенно не вязалась с ролью молодой мамы. Да и одета она была неподходяще для внезапной зимы: в лёгкую куртку, джинсы и кроссовки. Хорошо хоть шапку не забыла.          
               Поравнявшись с ней, он поздоровался:          
               — Привет, Настюш.          
               Она вздрогнула и ускорилась.          
               — Привет. — Её нос покраснел, на ресницы налипли нетающие снежинки.          
               — Ты куда так летишь?          
               — Гуляю. Медленно холодно.          
               — Ты уже синяя. Пойдём ко мне.          
               Она остановилась.          
               — Нельзя. В смысле, не могу. Санька только уснул. Нельзя его тревожить. Проснётся раньше времени, орать будет.          
               Филипп взял коляску за ручку и развернул в сторону своего дома.          
               — Лучше пусть он проснётся, чем ты окоченеешь. Как тебя из дома в таком виде вообще выпустили?          
               — Так я одна в это время. Все на работе. — Она догнала Филиппа и вприпрыжку побежала рядом.          
               Коляску оставили в подъезде. Филипп отстегнул люльку и понёс спящего Саньку вместе с ней на руках. Настя молча шла следом. В квартире она разулась первая, забрала у него люльку и понесла в гостиную.          
               — Может, раздеть? — Филипп тоже разулся и вошёл в комнату.          
               — Лучше окно приоткрой, чтобы было прохладно. А трогать нельзя. Точно проснётся. Поверь, я уже так обжигалась. Невыспавшийся Санька та ещё какашка.          
               Двери в гостиную оставили открытыми. Филипп сразу пошёл на кухню.          
               — Есть масло и печенье. Можно сделать детсадовские бутерброды. Тебе чай или кофе?          
               — Что угодно, лишь бы погорячее и побольше.          
               Пока Филипп заваривал чай, Настя сняла куртку и помыла руки тёплой водой. Зашла на кухню, растопырив пальцы.          
               — Блин, опухают.          
               — Снимай кольцо!          
               Пальцы превращались в сосиски буквально на глазах. Но обручальное кольцо Настя снять успела. Филипп положил его на столешницу и покачал головой.          
               — После мороза нужно мыть холодной. Не сгибаются?          
               Настя пошевелила опухшими пальцами.          
               — Вообще нет. И на ногах, судя по ощущениям, так же.          
               Филипп оглядел её с макушки до пят. Перед ним стояла привычная, абсолютно домашняя Настя со взъерошенной после шапки причёской, в растянутой трикотажной футболке на голое тело. Непривычной была только круглая налитая грудь. Слева ткань слегка пропиталась молоком и потемнела. Филипп смотрел пристально, не в силах отвернуться, Настя перехватила его потяжелевший взгляд и скрестила руки на груди.          
               — Когда там чай?          
               Он отошёл в сторону, пропуская её к столешнице. Настя засуетилась. Принялась переставлять чашки, раскладывать на тарелке печенье. С опухшими пальцами получалось неаккуратно и неловко, печенье сломалось и сложилось пополам. Но она взяла другое и принялась намазывать на него масло. Филипп подошёл сзади вплотную и, обняв за плечи, поцеловал в макушку. Настины волосы пахли яблоневым цветом и выпечкой. Пока его руки скользили от плеч к кистям и, снова вверх, но уже по животу, она не двигалась. Но, когда пальцы поддели край футболки и коснулись голой кожи, она вздрогнула и резко втянула живот.          
               Филипп приостановился, распластав ладони на её коже, выждал, когда они согреются от её тела, и снова двинулся вверх. Подушечки пальцев достигли нижнего края груди, Настя дёрнулась назад так резко, что едва не ударила его макушкой в подбородок. Накрыла его руки своими ладонями, не позволяя шевельнуться.          
               Филипп усмехнулся.          
               — Убери свои сосиски.          
               — Не надо, Филипп. Пожалуйста.          
               — Ты хочешь, чтобы я остановился?          
               Она не ответила. Филипп развернул Настю лицом к себе и снова прижал к столешнице. Больше не спрашивал, начал целовать ласково и медленно. Перебирал пальцами её светлые волосы, слушал прерывистое дыхание. Его повело, как пьяного. У Насти с мороза опухли пальцы, а у него, видимо, поплыли мозги. Давно он не испытывал такого острого желания, такой тягучей сладкой нежности.          
               Она сначала стояла неподвижно, опустив руки. Даже не отвечала на поцелуй, но в какой-то момент обречённо выдохнула и закрыла глаза.          
               Из кухни не ушли, о чае забыли. Тесно прижимаясь к Филиппу, целуя и вскрикивая, Настя то и дело поглядывала в соседнюю комнату. Санька не проснулся, даже когда на пол упала маслёнка, следом за ней и нож.          
               Через коридор в просторной спальне стояла широкая кровать, но Филипп не хотел прерываться и подозревал, что на пути к постели Настя может очнуться и остановить его. В этот раз она вела себя не так осторожно, как в их первый раз, на его ласки реагировала по-другому, была смелее, раскованнее, даже ненасытнее. Но это не радовало, скорее, злило. Опыт она приобрела с другим мужчиной. И сейчас вела себя так, как научил он.          
               Удерживая горючую ревность в узде, он старался быть нежным. В их первую близость, Настя точно не получила удовольствия, но сегодня он это исправил. Её дрожь и всхлипы были красноречивее любых слов.          
               Стоило ему чуть ослабить объятия, как она спрыгнула со стола и одёрнула поднятую над грудью футболку. Её взгляд заметался, щёки горели лихорадочным румянцем.          
               — Мы же без защиты…          
               — Ничего, в следующий раз я позабочусь.          
               Настя оттолкнула его, схватила брошенные на пол джинсы и убежала в ванную. Вернулась сердитая и решительная.          
               — Следующего раза не будет. Пообещай, что это не повторится.          
               Пока Насти не было, Филипп тоже привёл одежду в порядок и проверил, спит ли Санька. Тот сладко сопел, даже не поменял положения.          
               — Насть…          
               — Противно от самой себя. Никогда не думала, что я на это способна, что я такая слабая.          
               — Хотел бы сказать: 'Не бери в голову, это всего лишь секс, но я так не думаю. Не с тобой. Но если тебе будет легче, я тоже не планировал это, когда позвал вас домой погреться.          
               Настя покачала головой.          
               — Так нельзя. Это неправильно. У меня семья, и я не хочу её потерять.          
               — Я, конечно, не большой эксперт в семейной жизни, но то, что сейчас произошло, явно говорит о твоих проблемах с мужем.          
               — Это временно. Санька ещё маленький, я не высыпаюсь. Саша устаёт на работе.          
               Филипп нахмурился.          
               — И на тебя у него не хватает ни сил, ни времени? Погоди, когда у вас последний раз был секс? — Поймав убегающий взгляд Насти, уверенно заключил: — Видимо, очень давно.          
               — Если ты не знал, после родов не очень-то можно заниматься любовью.          
               — Саньке восьмой месяц.          
               — Я лечилась от воспаления. Почему я вообще перед тобой оправдываюсь? Тебя это не касается! А вообще, знаешь, ты прав, меня так повело просто потому, что я изголодалась по сексу. Вот и всё! И больше этого не повторится.          
               В соседней комнате началась возня, сначала послышался всхлип, а потом кряхтение.          
               — Санька проснулся.          
               Настя направилась в гостиную, но Филипп опередил её и взял ребёнка на руки.          
               — Выпей чая. Я пока его поразвлекаю, а потом отвезу вас домой. Пешком по такой погоде не пойдёшь.          
               После той встречи они несколько месяцев не общались. Пусть всё, что случилось на кухне, было чудесно и важно, но разговор у них вышел дурацкий. Филипп постоянно прокручивал в голове слова Насти о том, что муж давно с ней не спит. В любом случае это временно, и скоро они снова будут делить постель. У него есть официальное право. В конце концов, Саньку не аист принёс. Его постыдно радовало, что с мужем у неё проблемы, от одной мысли, что тот касается её и целует, ему становилось тошно. Никакая она не Котельникова, ни идёт ей ни новая фамилия, ни кольцо на безымянном пальце.          
               Из-за кольца она и позвонила сама, попросила его вернуть через фермерский магазин. И снова вышла очередная дурацкая беседа. Хотя раньше они говорили обо всём на свете, сейчас же в основном не договаривали. Словно ходили по хрупкому льду и прощупывали безопасные темы. Уже в конце она вскользь упомянула, что обошлось, и она не забеременела. И тут же снова потребовала дать обещание, что он к ней не приблизится. Филипп пообещал, прекрасно осознавая, что не сдержит слово. Если они снова окажутся наедине, всё повторится.          
               В Краснодар он зачастил. И раньше бывал там регулярно, теперь же задерживался на выходных. На всякий случай заглядывал в магазин и делал вид, что планирует расширение.          
               Ещё в самом начале, при зарождении их совместного бизнеса, они с Лёхой поделили сферу контроля. Краснодарские магазины проверял он, по привычке и называл их своими. Лёшка занимался точками в Анапе и Витязево. Заодно навещал сына дяди Лёхача. Московским магазином тоже занимался Филипп. Помогала Оля, заглядывала туда и изображала из себя начальство.          
               И Филипп, и Лёшка магазины считали дополнительным источником дохода для любимого детища — «Ивовой рощи». Вэйк-парк получил точно такое же название. Оборудованный современными лебёдками и каретками, он пользовался популярностью не только у отдыхающих, но и у профессиональных спортсменов. Год назад на базе побывали лучшие вэйкбордисты страны, похвалили трассы. После этого в «Ивовой роще» стали проводить соревнования самых разных уровней.          
               Филипп тоже шёл в ногу со временем. Прошлой осенью перекрыл все домики новой черепицей и достроил конюшню. Теперь можно было не только рассекать на лодке среди лотосов, но и устраивать конные прогулки. А началось всё с двух лошадей, точнее, коня и кобылки: Спирита и Рейн. Сейчас конюшня «Ивовой рощи» насчитывала семь лошадей и одного пони.          
               Лошадьми занимался Афганец. Сначала он работал на базе охранником, но как только появилась конюшня, попросился на новую должность. Жил он тоже на базе, в его прежнем доме обитала дальняя родственница, поселившаяся там, чтобы приглядывать за хозяйством. В отсутствии владельца, она там осела и проросла корнями — не выкорчевать. Афганец с вооруженным взглядом повёл себя на удивление мирно. Без боя уступил ей родной дом. Филипп не раздумывая отдал ему один из домиков в «Роще».          
               Афганец больше не обучал премудростям мордобития, удил в пруду рыбу, разговаривал с лошадьми и грелся на солнышке у дощатой стены конюшни. С трудом верилось, что он воевал и отсидел за убийство. Мирный, безобидный, законопослушный гражданин. Только всё время казалось, что он чего-то ждёт, в «Ивовой роще» не пристанище себе нашёл, а затаился в ожидании команды «марш!»          
               С Настей они увиделись в мае 2010 года на помпезной праздничной выписке из роддома. Выписывали Арину. Для Филиппа это оказалось сюрпризом. Надо же, Дуся-агрегат стала мамой! Лёшка узнал раньше него на пару месяцев, впрочем, как и все Антоновы. А вот кто отец — осталось тайной.          
               Они виделись с Ариной в феврале, он заглянул в её в спальню-студию, и она тогда уже была в положении. Вернувшись в Славянск, ни с кем не встречалась, во всяком случае, её ни разу не видели в компании мужчины, да и отзывалась она о сильном поле не самым лучшим образом. Вела себя как воинствующая феминистка и охотно скандалила, если её пытались воспитывать и пробудить в ней мягкую женственность. Дед Витя постоянно пророчил ей старость с кошками, в её случае нарисованными.          
               Официально Арина работала в мебельном магазине дизайнером, подбирала интерьеры для взыскательных клиентов, неофициально — рисовала иллюстрации для книг. Обычно наброски никому не показывала, если сильно донимали, отвечала: «Полистайте книжки, где-то там найдёте моё». Филиппу она доверилась, видимо, по старой памяти.          
               Обучение у капризного питерского художника прошло не зря. Рисовала она талантливо. Обычным карандашом за пару минут могла набросать узнаваемый портрет. Схватывала суть и характер. Филипп пролистал альбом. До середины попадались в основном скетчи и зарисовки, а потом — люди, знакомые и нет, но все обнажённые. В другом альбоме обнаружились полуфантастические существа с крыльями рогами или ушами эльфа — и тоже все голые.          
               Филипп захлопнул альбом и усмехнулся.          
               — Мужикам ты, конечно, льстишь.          
               — И бабам тоже.          
               — Это да. Бюст у всех, будто они кормящие или беременные.          
               Арина недоверчиво сощурилась, а Филипп рассердился сам на себя за длинный язык. Подумал он, естественно, про грудь Насти. Но в тот момент Арина, видимо, приняла намёк на свой счёт.          
               — Это уже проданные иллюстрации. Обычно берут одетых, а раздеваю я их за отдельную плату.          
               — Да ты хитрая женщина.          
               — Хитрая и жадная. Хе-хе. Хочу в Питер вернуться. Надоело мне в этой дыре торчать. Дедуля заставляет ходить на уборку и обрезку, пытался пристроить к маме в теплицу. Оно мне надо?          
               А в мае Арина родила. Причём договорилась заранее о кесаревом сечении, потому что не хотела рожать естественным путём. На выписку съехались родственники из разных городов. Вероника с детьми и третьим мужем, сёстры тёти Поли, тётя Лида из Краснодара с семьёй. Настя тоже приехала и с мужем, и с сыном, явилась и родня со стороны тёти Полины.          
               Дед Витя встречал гостей у калитки и провожал к столу, накрытому во дворе. Взрослым жал руку, детей трепал по голове:          
               — Антоновская поросль!          
               Филиппа принимали в обоих антоновских домах как родственника, хотя после развода с Олей он уже не мог считаться частью семьи. Как ни странно, его не отлучили и даже ни разу не напомнили, что он давно в статусе «бывший». Хорошие отношения он сохранил не только с тестями, но и с самой Олей. Сейчас спустя четыре года после развода он вспоминал свой брак с недоумением и печалью. Тогда он был уверен, что влюблён. Оля всегда его восхищала: красивая, яркая и манящая, словно актриса, звезда, сверкающая для всех. Это чувство было подобно наваждению. Ему очень польстила её симпатия, Олина откровенная влюблённость зажгла и его.          
               Первый год прошёл быстро и в суете. Лёха продал акции и начал стройку вэйк-парка, они расширялись, открывали новые магазины. Оля занялась обустройством дома. Сделав ремонт в их спальне, перешла на другие комнаты. В постели они долго привыкали друг к другу, но так и не привыкли. На сцене раскованная и знойная, в сексе Оля оказалась стеснительной и закомплексованной. Он даже думал, что она досталась ему невинной, но она сама созналась, что нет. Олина робость не проходила, с течением времени даже усилилась. Она всё время боялась сделать что-то не так, переживала, что выглядит несексуально и вообще от природы фригидна. Секс для неё действительно был обязанностью.          
               В остальном они стали образцовой молодой семьёй. Родители были довольны. Мама обрела стильную подружку, разбирающуюся в моде, а папа гордился невесткой. Красивая пара, дом — полная чаша, любимая работа. Только детей у них не было.          
               На годовщину Оля призналась, что никогда не сможет родить ему ребёнка. Он видел, как сложно далось ей это признание. Сложно и больно, но в тот момент повёл себя как эгоист. Разозлился, что его обманули. Видимо, любви с его стороны никогда и не было, иначе почему эта новость стала для него таким шоком? Ведь если бы он любил Олю, любил бы именно её, а не гипотетических детей.          
               А потом Настя врезалась в дерево, с того дня, точнее, ночи всё понеслось в тартарары. Отъезд Оли в Москву подарил ему время, чтобы всё обдумать и прийти в себя. Они даже не ссорились. Просто из их отношений постепенно исчезло влечение и страсть. Он приезжал к ней в Москву, и они общались скорее как друзья, чем как супруги. Развод был вопросом времени. Настя явно показала, что продолжения той ночи не будет, и нашла ему замену. С каждым днём он всё яснее осознавал нелюбовь к жене. И всё же он не торопился хоронить брак. Решение приняла Оля.          
               Как ни странно, приговорив семью к забвению, они стали гораздо ближе. Приезжая в Москву, он всегда встречался с Олей, они пили кофе и гуляли по Арбату. Прошлого намеренно избегали, будто никогда не были женаты. В последний раз он был у неё в декабре перед Новым годом. Оля потащила его на каток ВДНХ. На их пару смотрели с завистью, точнее, на Олю. Невозможно было не обратить внимания на светловолосую Снегурочку, стройную и красивую, словно с картинки. Она много смеялась и заигрывала с аниматорами. Филипп не ревновал, наблюдал за ней с гордостью, больше похожей на отцовскую.          
               В Москве Оля нашла выход своему артистизму и многочисленным талантам. Не только снималась в клипах, но и ставила танцы для крупных музыкальных мероприятий, сидела в жюри конкурса и готовилась к гастрольному туру популярной группы, в которой танцевала на постоянной основе. Про диплом медсестры больше не вспоминала. Он ей так и не пригодился.          
               Обратно в провинциальный Славянск её не тянуло. Оля расспрашивала о семье и всегда интересовалась Настей.          
               — Как она? Ты за ней приглядываешь?          
               — Приглядываю.          
               — А мужа её видел?          
               — Видел. — Обсуждать мужа Насти ему не хотелось. Он понимал, на что намекает Оля, и это обстоятельство его порядком злило. — Я не думаю, что мы похожи.          
               — Ну конечно! Вообще ничего общего.          
               Но на выписку Оля не приехала. Поздравила Арину по телефону и перевела деньги на подарок. Арина всем заранее сообщила, что завалы пластиковых пирамидок, десять горшков и горы розовых одеял ей не нужны. В качестве подарка она принимает только деньги. Можно переводом.          
               Многочисленные гости шумели и переговаривались, во дворе Большого дома впервые стало тесно. Двойняшки Вероники перекочевали из разряда малышей в ранг подростков. Причём Платон догнал Демида ростом и размерами. Близнецы Лёхи гонялись друг за другом с водяными пистолетами, а ещё недавно их водили за ручки и засовывали в прыгунки. Дочка тёти Лиды окончила школу и превратилась в настоящую красавицу. Её ровесник Виталик не жаждал с ней общаться, не отходил от Тихона и заведовал дисками с музыкой. На траве постелили раритетное стёганое одеяло, чудом не замеченное в шкафу мышами и молью. На нём сидела самая младшая «антоновская поросль»: Санька и Сати — дочка Лёшки. Филипп беседовал с Погибихой, но при этом поглядывал на Настю. Она примостилась на краю одеяла рядом с сыном и подавала ему разные игрушки. Её муж вместе с тестем заведовал мангалом.          
               Лёшка взял Сати на руки и покружил. Маша тут же всполошилась.          
               — Господи, у неё чуть башка не отвалилась! Отдай!          
               Он вручил свою дочку Филиппу.          
               — На.          
               Филипп положил Сати на предплечье животом вниз и, придерживая поверх спины, принялся покачивать. Она обхватила его руку, как кошка лапами, и заулыбалась.          
               — Блин. Как ты свободно с детьми обращаешься. Будто сам десяток вырастил. Обычно мужчины, тем более бездетные, малышей боятся.          
               — Он же Настьку нянчил, — напомнил Лёшка.          
               — А теперь она сама мама, — добавил Саша. Шашлык уже сняли с шампуров и сложили на блюде. Он взял сына на руки и встал рядом.          
               Филипп передал Сати Маше.          
               — Схожу к Арине. Так и не поздравил её лично.          
               Филипп не хотел находиться рядом с мужем Насти. От бессильной злости кипел и терял самоконтроль. Арину в принципе никто не видел. После помпезной шумной выписки она спряталась с новорожденной дочкой в комнате бабушки Василисы.          
               Прежде чем войти в спальню к молодой маме, он постучал. За дверью послышался раздражённый голос:          
               — Кто там ещё?          
               — Филипп.          
               — А, заходи. Каролина дрыхнет и ничего не слышит. Врачиха сказала, что и не видит. Я для неё пятно с запахом молока.          
               Арина сидела на кровати и рисовала, положив альбом на колени. Дочка спала рядом. Филипп прошёл через комнату, остановился у окна. Как назло, с этого ракурса было видно Настю и её мужа.          
               — Ты, конечно, умеешь удивлять.          
               — Это да. Прикольно же получилось.          
               — Мы же с тобой виделись три месяца назад, и ты ничего не сказала.          
               — Ты балда просто. Видно же было.          
               — Не особенно.          
               — Ладно похрен. Сюрприз случился.          
               — Как же теперь твоя поездка в Питер?          
               — В силе. Каролина немного подрастёт, и поедем. Накоплю на нормальную хату. Ты же деньги подарил?          
               — Подарил.          
               — Ну вот. Подкоплю своими художествами и поеду уже не на съёмное жильё, а в собственную квартиру. Пока перекантуюсь у родителей.          
               Арина тоже подошла к окну, оглядела двор.          
               — О, Вика приехала. Блин с пакетом. Значит, фигню какую-то притащила, а не деньги.          
               Филипп смотрел на Настю и её мужа. Слов не слышал, но по мимике и жестам понял, что они ссорятся. В какой-то момент показалось, что он её ударит, Настя, видимо, тоже так подумала, потому что отшатнулась. Филипп дёрнулся, в груди стало горячо и больно, будто плеснули кипятком прямо в горло. В ушах зазвенело.          
               — Пойду к гостям. Ещё раз поздравляю с рождением Каролины…          
               Он нарочно не договорил, но Арина не поймалась, закончила за него:          
               — Каролины Даниловны Антоновой.          
               В коридоре возникло непредвиденное препятствие. В проёме двери стоял Саша. Филипп приблизился и замер напротив него, сдерживаясь из последних сил, чтобы не влепить ему как следует. Руки так и чесались съездить по лицу или пнуть под дых. С мужем Насти они толком ни разу не разговаривали, но между ними искрило от подавляемой неприязни так ощутимо, что их никогда не оставляли наедине.          
               Саша сделал шаг в сторону, пропуская Филиппа, но он не сдвинулся, сказал негромко:          
               — Только тронь Настю, я тебя закопаю. За каждую её слезу ответишь.          
               Саша не испугался, даже не отклонился назад.          
               — Это ты её не трогай. Кто ты вообще такой, чтобы лезть в мою семью? Держись от Насти подальше.          
               — Я тебя предупредил, — бросил через плечо Филипп и спустился во двор, к гостям не пошёл. Его колотило от гнева, и казаться приветливо-спокойным стоило больших усилий. Он обогнул дом и сразу же направился в Живой сад. Дурманяще пахло пионами, свежей травой и цветущими яблонями. В обычном саду они уже отцвели, здесь же только начали облетать и осыпались на траву белыми хлопьями.          
               Все деревья он различал по именам. Большинство появились задолго до его дружбы с Лёшкой, некоторые посадили при нём. Чаще всего он бывал у яблони дяди Лёхача, но никогда не проходил мимо свитых в вечном танце деревьев. Для него эти яблони были символом вечной любви, надеждой, что после смерти есть что-то большее, неразгаданное и неизведанное. Вот так пафосно и вот так громко. Он не знал родителей тёти Полины, но их яблони рассказывали красноречивую историю настоящей любви, победившей смерть.          
               Ребёнком он завидовал Лёшке, сутками пропадал в Доме молодых или в Живом саду, хотя отец ругал, когда он сильно задерживался. Напоминал, что некрасиво нахлебничать и так наглеть. Не та это семья, где ещё один голодный рот останется незамеченным. Все праздники Филипп справлял с Антоновыми, не отлынивал и от генеральной уборки. Хотя пересадка джунглей тёти Поли занимала несколько дней, а после выбивания пыльных ковров он чихал неделю.          
               Филипп мечтал быть частью семьи Антоновых, мечтал о собственной большой семье, а вышло вот так. Ему почти тридцать пять, он один, снова бесцеремонно вторгается в их реальность и ворует крохи счастья с их стола. Как рыба-прилипала или паразит-омела. Они без него прекрасно обойдутся, а он без них — нет.          
               Он и не заметил, как прошёл сквозь сад, остановился у поляны синих васильков и замер перед забором. Где-то за спиной шумели голоса, и звучала музыка. Тихон и Виталик не сошлись во вкусах. Играл то рок, то попса. Среди этой какофонии выделился звонкий голос Насти. Она разговаривала с Санькой, где-то в саду. Филипп опустился на траву и, прижавшись спиной к прогретым доскам, прикрыл глаза. Через несколько минут его уединение закончилось.          
               — Я не знала, что ты тут. — Настя держала Саньку на руках, уперев в бок, чтобы облегчить тяжесть. За год он вырос и порядком повзрослел.          
               Филипп встал, молча склонился и попытался поцеловать её в губы. Но Настя не позволила.          
               — Не надо. Тем более не при Саньке. — Она нервно улыбнулась, припухшая нижняя губа лопнула, выступила капля крови.          
               — У тебя кровь.          
               — Санька головой треснул, когда я надевала на него штаны. Капризничал, хотел остаться в шортах с динозавром.          
               — Санька?          
               Настя выдержала его взгляд и с нажимом повторила:          
               — Санька. Я знаю, тебе бы хотелось, чтобы Саша был чудовищем, поднимал на меня руку и унижал. А ты бы меня спас. Так было бы проще. Но нет. Он хороший муж и хороший отец. А ты пытаешься всё разрушить. Свою семью не спас и мою убиваешь.          
               Филипп сорвал головку василька и размочалил пальцами. Измятые лепестки посыпались на траву.          
               — Ты его не любишь.          
               — А кого люблю? Тебя, что ли?          
               — Меня.          
               Настя отшатнулась.          
               — Любила. Раньше. Если ты не заметил, я вышла замуж и родила ребёнка.          
               — Но ты его не любишь, вбила себе в голову, что семью нужно сохранять любыми способами.          
               Настя перехватила сына поудобнее.          
               — А как нужно? При любой ссоре или неприятности предавать того, с кем поклялась быть до конца дней, и бежать утешаться на стороне? Всколыхнулась ностальгия или проснулось воспоминание о первой влюблённости — и всё, семья по боку? Секс, какой бы он ни был хороший, не заменит душевную близость.          
               — Ностальгия, секс? — саркастично переспросил Филипп.          
               — Я хочу как у моих родителей, как у бабушки с дедушкой. Хочу настоящую крепкую семью. Одну и на всю жизнь.          
               Филипп фыркнул, снова вырвал василёк, в этот раз со стеблем. Нервно взмахнул.          
               — У тебя не так. Да и перед кем строить из себя идеальную жену из идеальной семьи. Оглянись. Вероника замужем в третий раз и, скорее всего, не последний. Тихон из дома вообще не выходит. Натуральный затворник. Арина родила неизвестно от кого и замуж вообще не собирается. Оля одинока. Лёшка…          
               — Что Лёшка?          
               — Ничего. У него как раз всё идеально.          
               — Значит, и я буду как Лёшка. Не мешай мне быть счастливой.          
               Филипп отшатнулся.          
               — Прекрасно. Не буду мешать. Сама себе главное не мешай.          
               Настя не ответила, развернулась и ушла к дому. Филипп остался стоять среди васильков. Очень символично они похоронили неродившуюся любовь на кладбище домашних животных. Может, и она когда-нибудь прорастёт васильками.          
               В июле у Филиппа умер отец. Внезапно. От сердечного приступа. Накануне вечером строил планы, созванивался с поставщиками, а утром его нашли в кабинете. Никаких накоплений на похороны он не делал, явно не собирался умирать.          
               Филиппа его смерть оглушила. Он понимал, что происходит, двигался, общался, но словно в тумане. Обзвонил родственников, нашёл в газете номер ритуальной конторы. А дальше подключились Антоновы. Все заботы и организацию они взяли на себя. Лёшка даже деньги не взял, объяснил просто:          
               — Ты бы сделал для меня то же самое.          
               В доме Черных постоянно кто-то находился, приглядывали за ним и за мамой. Он только удивился, что, оказывается, в похоронах столько нюансов, о которых он не знал. Мама постоянно плакала, но несколько раз в день забывала, что произошло, и приставала к гостям с вопросами: почему они такие печальные? И что вообще тут делают? Каждый раз новость о том, что она стала вдовой, шарахала по ней с прежней силой.          
               Приехала Настя. Без мужа и без сына. До похорон и несколько дней после не отходила от Филиппа и постоянно держала за руку. Ничего не говорила и не высказывала соболезнования, ни разу при нём не заплакала, но всегда была рядом. Даже ночью.          
               Спали они в комнате, которую когда-то с такой любовью и вкусом обустроила Оля. Настя не отталкивала его и не останавливала, но секс в те дни меньше всего напоминал занятия любовью. Больше всего походил на алкогольную амнезию.          
               На третий день Настя принесла из кабинета его отца зажигалку. С ней Станислав Робертович не расставался с тех пор, как мама подарила её на бронзовую годовщину свадьбы.          
               — Пойдём. Дед Витя привёз саженец «Спартана».          
               Дерево сажал Филипп. Антоновы стояли полукругом и вспоминали его отца. Когда он притоптал лопатой свежую землю и выпрямился, они приблизились к нему вплотную и обняли. Ближе всех оказалась Настя. Уткнувшись носом в его свитер, обхватила руками за талию и прошептала:          
               — Я рядом.          
               Но после посадки яблони рядом она пробыла один день и вернулась в Краснодар к семье. А Филипп остался наедине с горем и мамой, которая всё чаще его не узнавала.          
               Филипп ненавидел в людях слабость. В первую очередь в себе. Когда ничего не мог изменить, он впадал в гневное буйство. На пике раздражения колотил грушу во дворе или шёл к Афганцу и напрашивался на драку. Сорокапятилетний Афганец бил его безжалостно, но осторожно. После поединков у конюшни Филипп спал без снов и как ни странно высыпался.          
               Для мамы он нанял сиделку, старался не задерживаться на базе и ночевать дома. С Настей они теперь виделись регулярно. Чаще всего просто гуляли в парке и разговаривали. Сверяли свои воспоминания и обсуждали всё на свете, от цен на арбузы до развивающих книжек для двухлетних детей. После прогулок она радостно заключала: ну вот, можем быть хорошими друзьями. А потом они занимались любовью в «Ивовой роще» или на его квартире в Краснодаре, и она снова требовала дать слово, что это в последний раз. Сама обещала ещё жарче и верила, что сдержит обещание.          
               В сентябре Настя нагрянула к родителям с семьёй. Обычно она приезжала с сыном на своём «баклажане». Но в этот раз Саша привёз их сам. Ближе к вечеру прибыли и сестры тёти Полины. Сырая погода не позволила накрыть стол во дворе, поэтому собрались на кухне. Филипп оставил Антоновых внизу и поднялся на второй этаж. Его не прогоняли и не намекали на неуместность присутствия, но находиться рядом с мужем Насти было выше его сил. Он предпочёл уйти к Тихону, тем более назрели рабочие вопросы. Именно ему Филипп доверил разбираться на базе с интернетом и настраивать новые телевизоры в домиках. Тихону во всём помогал Виталик. В принципе, большую часть работы делал именно он, но переговоры вёл Тихон.          
               После беседы в саду Настя не смотрела в его сторону. Намеренно избегала взгляда и если вдруг обнаруживала, что он на неё смотрит, заметно нервничала. Когда Антоновы собрались на кухне, она ушла во двор с Санькой, поэтому столкнуться с ней на втором этаже Филипп не ожидал. Проходя по коридору мимо спальни, когда-то общей для двух сестёр, увидел Настю. Она перекладывала вещи из сумки в ящик комода.          
               Филипп остановился в проёме двери.          
               — Ну и кому достанется яблоко?          
               От неожиданности Настя подпрыгнула и выронила стопку футболок.          
               — Чёрт! Я думала, ты уже ушёл домой.          
               — Так кому? — Филипп прошёл в комнату, закрыв двери, задвинул шпингалет.          
               — Маме. — Настя отступила к окну, бросила короткий взгляд за его спину.          
               — Саша внизу.          
               — Я знаю.          
               Всё случилось быстро и даже грубо, но в полной тишине. Настя не сопротивлялась, но при этом просила её не целовать:          
               — Губы опухнут, по ним сразу видно. Не целуй.          
               Но он тянулся снова, в итоге Настя накрыла его рот ладонью, сама же уткнулась лицом в его рубашку. А после смотрела, как он застёгивает брюки, и обречённо молчала.          
               — Ты же обещал.          
               Он не напоминал ей, что она тоже обещала, пусть считает виноватым в обоюдной слабости только его.          
               На следующий день Филипп пришёл ближе к обеду и застал тётю Полину за чисткой рыбы. У её ног вертелись Настины приблудыши и Чебурек. Он заглатывал карпиков на лету, а кошки дрались за колючих бычков, фыркали, кололи морды об острые плавники, но не сдавались.          
               — Доброе утро, тёть Поль.          
               — Уже обед. Уху будешь?          
               — Буду. Вам помочь?          
               Она развела руками, пальцы блестели от слизи и чешуи.          
               — Уже заканчиваю.          
               Филипп заметил, что её веки припухли, будто она долго плакала, и сразу же вспомнил про яблоко. Вчера вечером, а может, и утром тётя Поля прожила воспоминание погибшего брата. Не обращая внимания на грязный стол и мокрый передник, Филипп приблизился вплотную и обнял её. Она замерла на несколько секунд, всхлипнула, но почти сразу неловко выпуталась из его рук.          
               — Всё хорошо, хорошо. Нужно уху приготовить. Виталик любит уху.          
               Филипп потрепал Чебурека по голове.          
               — А Настя…          
               — С Санькой у Протоки.          
               Настю он нашёл на берегу. Она бросала в воду плоские камешки, пытаясь запустить блинчик. Получалось плохо, камни тонули сразу же, без отскоков. Санька наблюдал за ней и заливался смехом. Увидев Филиппа, Настя не повернулась и даже не поздоровалась. Запустила следующий камень.          
               Он сел на тёплый сухой валун рядом с Санькой.          
               — Видел твою маму.          
               — Плачет?          
               — Уже нет. — Он наклонился и подобрал плоский голыш. Протянул Насте. — Тяжёлое воспоминание?          
               Настя выпрямилась, заправила за уши светлые пряди.          
               — Она видела, как Костя уезжал в Москву, а Виталик смотрел на него в окно. Смотрел и плакал. Вообще, у дяди были грандиозные планы по захвату столицы, но он никак не мог выбрать день для великого наступления, всё ждал, когда сойдутся звёзды и наконец-то всё случится. И тогда он оставлял сына без сожаления, даже слёзы его не растрогали. Но мама увидела воспоминание не так. В первую очередь её сердце откликнулось на брошенного ребёнка, а не на мечты брата о лучшей жизни.          
               — Мне кажется, лучшей мамы, чем тётя Полина, не найти. Виталику в данном случае повезло, что его не забрали в Москву.          
               — Как ты можешь так говорить⁈ Повезло⁈ Повезло, что его бросили родители? Я помню, его мама приезжала однажды, но почему-то не забрала его с собой.          
               — Я тоже её помню. Лана, Светлана. Хорошо, что он не с ней. Она хуже кукушки.          
               Настя бросила камень со всей силы. Развернулась к Филиппу и сложила руки на груди.          
               — Я Саньку не оставлю.          
               — Так и думал, что ты перенесёшь это воспоминание на себя. Материнство — твоё больное место.          
               — Моё? Отцовство — твоё больное место. Тебе нужна семья, жена, которая родит тебе дюжину детей. Большой дом с генеральной уборкой раз в месяц и яблочной шарлоткой по выходным. Заведи свою семью, Черных. Я Котельникова, когда ты уже это поймёшь и примешь?          
               Настя взяла Саньку за руку и повела по тропинке к дому. Филипп смотрел ей вслед, перекатывая в пальцах гладкий влажный камешек. Буквально на его глазах она снова повзрослела. Такая Настя действительно сдержит своё слово и не подпустит к себе на пушечный выстрел. Кажется, время невыполнимых обещаний прошло.          
               Он выбрался на тропинку и пошёл вдоль реки. Домой идти не хотелось. Папы нет, но есть мама, которая большую часть времени не помнит, что он её сын. Настя права. Всю сознательную жизнь он пытался влезть в семью Антоновых, через Лёшку, через Олю, а теперь вот через Настёну.          
               Как вообще так получилась, что зеленоглазая девчушка, милая и покладистая кроха превратилась в красивую чужую женщину? Он же всегда воспринимал её как ребёнка, как младшую сестру. А она взяла и повзрослела. Почему до слов цыгана он не понял, что взял в жёны не ту Антонову? Несправедливо, что Жан сказал это накануне его свадьбы с Олей. И почему только сейчас он осознал, что Матанин муж прав: это не привязанность, не просто симпатия и уж точно не братские чувства. Он любит Настю. Косолапую, веснушчатую, неуклюжую фантазёрку, всегда выбирающую не породистого пса, а трёхногую дворнягу. И выбор в пользу семьи и сына — это тоже часть её характера.          
               Пока он шёл прочь от Дома молодых по дамбе, в голове вертелись строчки из стихотворения не поэта, а скальпеля, фугаса и сигнальной сирены:          
               Слов моих сухие листья ли          
               Заставят остановиться,          
               Жадно дыша?          
               Дай хоть          
               Последней нежностью выстелить          
               Твой уходящий шаг.
В тайниках ледяного сердца спрятан очень большой секрет,          
               Как одна короткая встреча затянулась на несколько лет.          
               Среди сотни общих знакомых и десятка фальшивых друзей          
               Она делает вид, что смеётся, я стараюсь не думать о ней.          
               Группа «Високосный год»          
               2011 год          
               Филипп смотрел на Настю. Неотрывно, жадно и нежно. По её задумчивому лицу скользили кружевные тени. Стоило ветру пощекотать крону яблони, как тени тут же смещались, солнечные блики прорывались сквозь листву, высвечивали веснушки и золотили её волосы. Настя на него не глядела. Она смотрела на румяное, спелое яблоко, хранящее воспоминания дяди Кости. А на них смотрел грач, сидящий на краю ветки. Склонив голову, пялился чёрными колючими глазами и ждал, когда можно будет поклевать единственный в Живом саду плод.          
               Конец сентября выдался дождливым, но солнцу хватило двух дней, чтобы просушить землю, умытые яблони выглядели по-весеннему свежими, листья на них только начали желтеть, а яблоко призывно сверкало глянцевым боком.          
               Не поворачиваясь, Настя попросила:          
               — Обещай.          
               Вместо ответа Филипп процитировал строчки из стихотворения:          
               Не любить.          
               Не скучать.          
               Не ревновать.          
               Не получается.          
               — Маяковский, — узнала Настя скорее по обрывочному стилю, чем по самим строкам. — Никогда не понимала твоей любви к творчеству этого поэта.          
               — Он не поэт, Настя. Он скальпель, фугас и сигнальная сирена. Не люблю его стихи, но именно они в голове застревают, остальные просеиваются.          
               Настя повторила, но уже с нажимом:          
               — Обещай.          
               За полтора года он давал такое обещание больше десяти раз. Не надоедало ей брать с него слово и торжественно клясться самой? А потом это слово нарушать. Снова и снова. Неужели она верит, что произнесённое вслух обещание спасёт её от измены? Мазохизм какой-то и самообман.          
               Из глубины сада выбежал лохматый пёс с порванным ухом. Настя не глядя выставила руку, и он тут же уткнулся носом в её ладонь.          
               — Чебурек, иди сюда, мой хороший.          
               Филипп ухмыльнулся. Чебурека он подарил Насте полгода назад на день рождения. Подобрал на улице, отвёз в ветеринарную клинику, а потом преподнёс вместе с коробкой лекарств. Свекровь не позволила Насте держать огромного и не очень-то воспитанного пса в городской квартире, пришлось отправить его в Славянск. Навещая родителей, Настя проведывала и своих питомцев, количество которых с каждым годом практически не менялось. На смену тем, кто зацвёл вдоль забора васильками, приходили новые, в основном подобранные на улице. Вот и в этот приезд она вручила Саньку маме и побежала в Живой сад — целовать блохастых уличных котов и тискать Чебурека.          
               А Филипп пошёл за ней.          
               — Муж не хватится тебя? — Он опустил взгляд на её руку, сдвинул свою кисть ближе, но не коснулся. Пока рано. Обещание ещё слишком свежее.          
               — Пока бабушка не накормит его антоновской фирменной шарлоткой, из-за стола не выпустит.          
               — Ты надолго?          
               — На выходные. — Настя замялась на несколько секунд и добавила: — И Саша тоже.          
               — Понятно. — Филипп потрепал Чебурека по голове. — Кто съест яблоко?          
               Настя наконец оторвала взгляд от дерева и посмотрела на Филиппа.          
               — Завтра приедут тётя Тая и тётя Валя. Будут решать, кому достанется воспоминание дяди Кости. Наверное, тёте Тае. Она старшая, к тому же сильно болеет.          
               — А нельзя на всех поделить?          
               — Нельзя. В прошлом году пробовали поделить давиденковское яблоко. В итоге всем достался размытый обрывок, бессвязный и бессюжетный.          
               Про родителей Полины Андреевны Филипп знал немного. Лично знаком с ними не был, они погибли за пять лет до рождения Насти из-за взрыва бытового газа. Тогда не было централизованного газоснабжения. По дворам развозили баллоны, заправленные пропаново-бутановой смесью. Хранить их полагалось на улице в специальном шкафу. Но не все соблюдали это правило. У Давиденко он стоял прямо на кухне у печки. То ли перегрелся, то ли изначально был повреждён или заполнен больше нормы, но рвануло так, что саманный домик разнесло на куски, что не разорвало — сгорело в пожаре. Дядя Лёхач был среди тех, кто искал останки. Позже рассказывал им с Лёшкой страшилки и показывал черешню на краю участка, покорёженную и почерневшую.          
               Настя вздохнула.          
               — Может, потому что у них одно дерево на двоих?          
               — Не знаю. Но мне кажется, не поэтому.          
               Они одновременно перевели взгляд на свитые в объятьях яблони, их кроны переплелись и запутались. На ветке какого дерева поспело яблоко, выяснить не смогли. Впервые Антоновы поделили воспоминание на троих и в итоге остались без него. Лёшка рассказывал, как расстроилась тётя Полина. Она так ждала это яблоко, а получила абракадабру, похожую на предрассветный сон. Ароматные видения от цветущих яблонь были чётче и детальнее, чем разделённое на части воспоминание. Больше такой ошибки не совершали. Одно яблоко — для одного человека.          
               Настя встала, похлопала по ноге, призывая Чебурека следовать за ней, и напомнила:          
               — Ты не пообещал.          
               — Обещаю. — Всё-таки он это произнёс, хотя нарушить слово планировал уже сегодня. Назло. Пока её муж ещё здесь.          
               В первый раз подобное обещание Настя взяла с него в январе прошлого года, но началось всё раньше. Точкой отсчёта Филипп считал октябрь. Он встретил её в своём фермерском магазине в Краснодаре. Она выбирала помидоры и переговаривалась с неспящим в коляске ребёнком. Санька гулил и махал кулачками, как маленький боксёр.          
               — Берём «Бычье сердце» или всё же «Сливку»?          
               — Смотря для чего. — Филипп взял с прилавка большой розовый помидор. — На салат лучше эти.          
               — Взвесьте, пожалуйста, три килограмма. — Настя обратилась сразу к продавцу. Когда достала деньги, Филипп покачал головой. Она не стала спорить, взяла помидоры бесплатно. Присела у коляски и принялась складывать пакеты с овощами в сетчатый поддон под люлькой.          
               Филипп склонился над коляской. Сына Насти он раньше видел только спящим. Впервые младенец таращился на него непроглядно-чёрными глазами. Из-под тонкой шапочки торчал кудрявый чёрный локон.          
               — Привет, мелкий.          
               Настя выпрямилась.          
               — Между прочим, для четырёх с половиной месяцев он очень даже крупный.          
               Санька словно понял, что о нём говорят, скривился и закапризничал. Филипп не раздумывая взял его на руки. Настя тут же кинулась к сыну и попыталась его забрать, но Филипп не позволил.          
               — Чего так всполошилась?          
               — Ты же не знаешь, как нужно держать малышей.          
               — Шутишь? — Филипп перехватил Саньку удобнее, развернул к себе лицом и прижал к груди, поддерживая голову. — Одну малышку я с самого рождения на руках носил.          
               — Удивительно, что я выжила.          
               — Да, это правда. Мы тебя с Лёхой, как куклу, везде таскали и кормили чем попало.          
               Он направился к выходу, поняв, что Настя за ним не последовала, поторопил.          
               — Ты идёшь?          
               Настя вывела коляску на улицу, догнала Филиппа и пошла рядом.          
               — Давай я понесу.          
               — Насть, успокойся. Кати свою коляску. Ты домой или ещё гулять?          
               Для прогулки погода была идеальная. Сухой октябрь обтряс с деревьев листья, под ногами их валялось больше, чем осталось на ветвях. Солнце не жадничало на свет и тепло, но не припекало.          
               — Хотела ещё побродить, но Санька проснулся, так что, наверное, домой. Скоро захочет есть и будет капризничать.          
               — У меня квартира в квартале от магазина. Если хочешь, можешь у меня покормить.          
               — Я не знала, что ты живёшь в Краснодаре.          
               — Не живу. Бываю по работе. Квартиру покупал для будущих детей, когда ещё был женат на Оле.          
               Настя заметно смутилась.          
               — Не хочешь жить в Краснодаре? Ты же тут часто бываешь и магазины тут.          
               Она шла рядом, но поглядывала с опаской и на каждое движение Саньки вздрагивала, готовая в любой момент подхватить его или забрать.          
               Филипп ответил не сразу. Перед глазами встало лицо мамы, растерянное и удивлённое, когда он напомнил, что он её сын. Но объяснил он своё желание по-другому.          
               — В Анапе тоже есть магазины, и в Москве. Но жить я хочу в Славянске. Тем более к «Ивовой роще» ближе, чем из Краснодара. База требует гораздо больше внимания. Так что, зайдёшь?          
               Когда Настя согласилась, он удивился, хотя предлагал именно это. А потом увидел, как она кормит ребёнка грудью, и остолбенел. Хотел предложить чаю, но не сдвинулся с места. Настя сидела полубоком на диване и старательно от него пряталась. Он ушёл на кухню, чтобы её не смущать. Но когда вернулся с чаем, долго и тихо стоял в проёме двери, слушал, как она разговаривает с Санькой. Она шептала что-то абсолютно бессмысленное, но нежное и успокаивающее. Улыбалась и гладила его микроскопический носик, целовала сжатые кулачки. От чая Настя отказалась, покормив Саньку, практически убежала.          
               Эта картинка преследовала его несколько месяцев — Настя, склонившаяся над ребёнком. Не его ребёнком. Они виделись ещё несколько раз в Краснодаре, потом в Славянске на новогодних праздниках в доме Антоновых, но первое обещание она взяла с него в январе.          
               Тогда они тоже встретились недалеко от его магазина. Кубанская зима почти всегда начиналась на месяц, а то и на два позже. Заснежило только в конце января. Ветра не было, но из-за влажности ощущалось на десять градусов ниже, и выстуживало насквозь. Филипп увидел Настю с коляской, проходящей мимо его магазина, всучил документы продавцу и, на ходу застёгивая пальто, выбежал на улицу. Со спины Настя выглядела маленькой и хрупкой, её внешность совершенно не вязалась с ролью молодой мамы. Да и одета она была неподходяще для внезапной зимы: в лёгкую куртку, джинсы и кроссовки. Хорошо хоть шапку не забыла.          
               Поравнявшись с ней, он поздоровался:          
               — Привет, Настюш.          
               Она вздрогнула и ускорилась.          
               — Привет. — Её нос покраснел, на ресницы налипли нетающие снежинки.          
               — Ты куда так летишь?          
               — Гуляю. Медленно холодно.          
               — Ты уже синяя. Пойдём ко мне.          
               Она остановилась.          
               — Нельзя. В смысле, не могу. Санька только уснул. Нельзя его тревожить. Проснётся раньше времени, орать будет.          
               Филипп взял коляску за ручку и развернул в сторону своего дома.          
               — Лучше пусть он проснётся, чем ты окоченеешь. Как тебя из дома в таком виде вообще выпустили?          
               — Так я одна в это время. Все на работе. — Она догнала Филиппа и вприпрыжку побежала рядом.          
               Коляску оставили в подъезде. Филипп отстегнул люльку и понёс спящего Саньку вместе с ней на руках. Настя молча шла следом. В квартире она разулась первая, забрала у него люльку и понесла в гостиную.          
               — Может, раздеть? — Филипп тоже разулся и вошёл в комнату.          
               — Лучше окно приоткрой, чтобы было прохладно. А трогать нельзя. Точно проснётся. Поверь, я уже так обжигалась. Невыспавшийся Санька та ещё какашка.          
               Двери в гостиную оставили открытыми. Филипп сразу пошёл на кухню.          
               — Есть масло и печенье. Можно сделать детсадовские бутерброды. Тебе чай или кофе?          
               — Что угодно, лишь бы погорячее и побольше.          
               Пока Филипп заваривал чай, Настя сняла куртку и помыла руки тёплой водой. Зашла на кухню, растопырив пальцы.          
               — Блин, опухают.          
               — Снимай кольцо!          
               Пальцы превращались в сосиски буквально на глазах. Но обручальное кольцо Настя снять успела. Филипп положил его на столешницу и покачал головой.          
               — После мороза нужно мыть холодной. Не сгибаются?          
               Настя пошевелила опухшими пальцами.          
               — Вообще нет. И на ногах, судя по ощущениям, так же.          
               Филипп оглядел её с макушки до пят. Перед ним стояла привычная, абсолютно домашняя Настя со взъерошенной после шапки причёской, в растянутой трикотажной футболке на голое тело. Непривычной была только круглая налитая грудь. Слева ткань слегка пропиталась молоком и потемнела. Филипп смотрел пристально, не в силах отвернуться, Настя перехватила его потяжелевший взгляд и скрестила руки на груди.          
               — Когда там чай?          
               Он отошёл в сторону, пропуская её к столешнице. Настя засуетилась. Принялась переставлять чашки, раскладывать на тарелке печенье. С опухшими пальцами получалось неаккуратно и неловко, печенье сломалось и сложилось пополам. Но она взяла другое и принялась намазывать на него масло. Филипп подошёл сзади вплотную и, обняв за плечи, поцеловал в макушку. Настины волосы пахли яблоневым цветом и выпечкой. Пока его руки скользили от плеч к кистям и, снова вверх, но уже по животу, она не двигалась. Но, когда пальцы поддели край футболки и коснулись голой кожи, она вздрогнула и резко втянула живот.          
               Филипп приостановился, распластав ладони на её коже, выждал, когда они согреются от её тела, и снова двинулся вверх. Подушечки пальцев достигли нижнего края груди, Настя дёрнулась назад так резко, что едва не ударила его макушкой в подбородок. Накрыла его руки своими ладонями, не позволяя шевельнуться.          
               Филипп усмехнулся.          
               — Убери свои сосиски.          
               — Не надо, Филипп. Пожалуйста.          
               — Ты хочешь, чтобы я остановился?          
               Она не ответила. Филипп развернул Настю лицом к себе и снова прижал к столешнице. Больше не спрашивал, начал целовать ласково и медленно. Перебирал пальцами её светлые волосы, слушал прерывистое дыхание. Его повело, как пьяного. У Насти с мороза опухли пальцы, а у него, видимо, поплыли мозги. Давно он не испытывал такого острого желания, такой тягучей сладкой нежности.          
               Она сначала стояла неподвижно, опустив руки. Даже не отвечала на поцелуй, но в какой-то момент обречённо выдохнула и закрыла глаза.          
               Из кухни не ушли, о чае забыли. Тесно прижимаясь к Филиппу, целуя и вскрикивая, Настя то и дело поглядывала в соседнюю комнату. Санька не проснулся, даже когда на пол упала маслёнка, следом за ней и нож.          
               Через коридор в просторной спальне стояла широкая кровать, но Филипп не хотел прерываться и подозревал, что на пути к постели Настя может очнуться и остановить его. В этот раз она вела себя не так осторожно, как в их первый раз, на его ласки реагировала по-другому, была смелее, раскованнее, даже ненасытнее. Но это не радовало, скорее, злило. Опыт она приобрела с другим мужчиной. И сейчас вела себя так, как научил он.          
               Удерживая горючую ревность в узде, он старался быть нежным. В их первую близость, Настя точно не получила удовольствия, но сегодня он это исправил. Её дрожь и всхлипы были красноречивее любых слов.          
               Стоило ему чуть ослабить объятия, как она спрыгнула со стола и одёрнула поднятую над грудью футболку. Её взгляд заметался, щёки горели лихорадочным румянцем.          
               — Мы же без защиты…          
               — Ничего, в следующий раз я позабочусь.          
               Настя оттолкнула его, схватила брошенные на пол джинсы и убежала в ванную. Вернулась сердитая и решительная.          
               — Следующего раза не будет. Пообещай, что это не повторится.          
               Пока Насти не было, Филипп тоже привёл одежду в порядок и проверил, спит ли Санька. Тот сладко сопел, даже не поменял положения.          
               — Насть…          
               — Противно от самой себя. Никогда не думала, что я на это способна, что я такая слабая.          
               — Хотел бы сказать: 'Не бери в голову, это всего лишь секс, но я так не думаю. Не с тобой. Но если тебе будет легче, я тоже не планировал это, когда позвал вас домой погреться.          
               Настя покачала головой.          
               — Так нельзя. Это неправильно. У меня семья, и я не хочу её потерять.          
               — Я, конечно, не большой эксперт в семейной жизни, но то, что сейчас произошло, явно говорит о твоих проблемах с мужем.          
               — Это временно. Санька ещё маленький, я не высыпаюсь. Саша устаёт на работе.          
               Филипп нахмурился.          
               — И на тебя у него не хватает ни сил, ни времени? Погоди, когда у вас последний раз был секс? — Поймав убегающий взгляд Насти, уверенно заключил: — Видимо, очень давно.          
               — Если ты не знал, после родов не очень-то можно заниматься любовью.          
               — Саньке восьмой месяц.          
               — Я лечилась от воспаления. Почему я вообще перед тобой оправдываюсь? Тебя это не касается! А вообще, знаешь, ты прав, меня так повело просто потому, что я изголодалась по сексу. Вот и всё! И больше этого не повторится.          
               В соседней комнате началась возня, сначала послышался всхлип, а потом кряхтение.          
               — Санька проснулся.          
               Настя направилась в гостиную, но Филипп опередил её и взял ребёнка на руки.          
               — Выпей чая. Я пока его поразвлекаю, а потом отвезу вас домой. Пешком по такой погоде не пойдёшь.          
               После той встречи они несколько месяцев не общались. Пусть всё, что случилось на кухне, было чудесно и важно, но разговор у них вышел дурацкий. Филипп постоянно прокручивал в голове слова Насти о том, что муж давно с ней не спит. В любом случае это временно, и скоро они снова будут делить постель. У него есть официальное право. В конце концов, Саньку не аист принёс. Его постыдно радовало, что с мужем у неё проблемы, от одной мысли, что тот касается её и целует, ему становилось тошно. Никакая она не Котельникова, ни идёт ей ни новая фамилия, ни кольцо на безымянном пальце.          
               Из-за кольца она и позвонила сама, попросила его вернуть через фермерский магазин. И снова вышла очередная дурацкая беседа. Хотя раньше они говорили обо всём на свете, сейчас же в основном не договаривали. Словно ходили по хрупкому льду и прощупывали безопасные темы. Уже в конце она вскользь упомянула, что обошлось, и она не забеременела. И тут же снова потребовала дать обещание, что он к ней не приблизится. Филипп пообещал, прекрасно осознавая, что не сдержит слово. Если они снова окажутся наедине, всё повторится.          
               В Краснодар он зачастил. И раньше бывал там регулярно, теперь же задерживался на выходных. На всякий случай заглядывал в магазин и делал вид, что планирует расширение.          
               Ещё в самом начале, при зарождении их совместного бизнеса, они с Лёхой поделили сферу контроля. Краснодарские магазины проверял он, по привычке и называл их своими. Лёшка занимался точками в Анапе и Витязево. Заодно навещал сына дяди Лёхача. Московским магазином тоже занимался Филипп. Помогала Оля, заглядывала туда и изображала из себя начальство.          
               И Филипп, и Лёшка магазины считали дополнительным источником дохода для любимого детища — «Ивовой рощи». Вэйк-парк получил точно такое же название. Оборудованный современными лебёдками и каретками, он пользовался популярностью не только у отдыхающих, но и у профессиональных спортсменов. Год назад на базе побывали лучшие вэйкбордисты страны, похвалили трассы. После этого в «Ивовой роще» стали проводить соревнования самых разных уровней.          
               Филипп тоже шёл в ногу со временем. Прошлой осенью перекрыл все домики новой черепицей и достроил конюшню. Теперь можно было не только рассекать на лодке среди лотосов, но и устраивать конные прогулки. А началось всё с двух лошадей, точнее, коня и кобылки: Спирита и Рейн. Сейчас конюшня «Ивовой рощи» насчитывала семь лошадей и одного пони.          
               Лошадьми занимался Афганец. Сначала он работал на базе охранником, но как только появилась конюшня, попросился на новую должность. Жил он тоже на базе, в его прежнем доме обитала дальняя родственница, поселившаяся там, чтобы приглядывать за хозяйством. В отсутствии владельца, она там осела и проросла корнями — не выкорчевать. Афганец с вооруженным взглядом повёл себя на удивление мирно. Без боя уступил ей родной дом. Филипп не раздумывая отдал ему один из домиков в «Роще».          
               Афганец больше не обучал премудростям мордобития, удил в пруду рыбу, разговаривал с лошадьми и грелся на солнышке у дощатой стены конюшни. С трудом верилось, что он воевал и отсидел за убийство. Мирный, безобидный, законопослушный гражданин. Только всё время казалось, что он чего-то ждёт, в «Ивовой роще» не пристанище себе нашёл, а затаился в ожидании команды «марш!»          
               С Настей они увиделись в мае 2010 года на помпезной праздничной выписке из роддома. Выписывали Арину. Для Филиппа это оказалось сюрпризом. Надо же, Дуся-агрегат стала мамой! Лёшка узнал раньше него на пару месяцев, впрочем, как и все Антоновы. А вот кто отец — осталось тайной.          
               Они виделись с Ариной в феврале, он заглянул в её в спальню-студию, и она тогда уже была в положении. Вернувшись в Славянск, ни с кем не встречалась, во всяком случае, её ни разу не видели в компании мужчины, да и отзывалась она о сильном поле не самым лучшим образом. Вела себя как воинствующая феминистка и охотно скандалила, если её пытались воспитывать и пробудить в ней мягкую женственность. Дед Витя постоянно пророчил ей старость с кошками, в её случае нарисованными.          
               Официально Арина работала в мебельном магазине дизайнером, подбирала интерьеры для взыскательных клиентов, неофициально — рисовала иллюстрации для книг. Обычно наброски никому не показывала, если сильно донимали, отвечала: «Полистайте книжки, где-то там найдёте моё». Филиппу она доверилась, видимо, по старой памяти.          
               Обучение у капризного питерского художника прошло не зря. Рисовала она талантливо. Обычным карандашом за пару минут могла набросать узнаваемый портрет. Схватывала суть и характер. Филипп пролистал альбом. До середины попадались в основном скетчи и зарисовки, а потом — люди, знакомые и нет, но все обнажённые. В другом альбоме обнаружились полуфантастические существа с крыльями рогами или ушами эльфа — и тоже все голые.          
               Филипп захлопнул альбом и усмехнулся.          
               — Мужикам ты, конечно, льстишь.          
               — И бабам тоже.          
               — Это да. Бюст у всех, будто они кормящие или беременные.          
               Арина недоверчиво сощурилась, а Филипп рассердился сам на себя за длинный язык. Подумал он, естественно, про грудь Насти. Но в тот момент Арина, видимо, приняла намёк на свой счёт.          
               — Это уже проданные иллюстрации. Обычно берут одетых, а раздеваю я их за отдельную плату.          
               — Да ты хитрая женщина.          
               — Хитрая и жадная. Хе-хе. Хочу в Питер вернуться. Надоело мне в этой дыре торчать. Дедуля заставляет ходить на уборку и обрезку, пытался пристроить к маме в теплицу. Оно мне надо?          
               А в мае Арина родила. Причём договорилась заранее о кесаревом сечении, потому что не хотела рожать естественным путём. На выписку съехались родственники из разных городов. Вероника с детьми и третьим мужем, сёстры тёти Поли, тётя Лида из Краснодара с семьёй. Настя тоже приехала и с мужем, и с сыном, явилась и родня со стороны тёти Полины.          
               Дед Витя встречал гостей у калитки и провожал к столу, накрытому во дворе. Взрослым жал руку, детей трепал по голове:          
               — Антоновская поросль!          
               Филиппа принимали в обоих антоновских домах как родственника, хотя после развода с Олей он уже не мог считаться частью семьи. Как ни странно, его не отлучили и даже ни разу не напомнили, что он давно в статусе «бывший». Хорошие отношения он сохранил не только с тестями, но и с самой Олей. Сейчас спустя четыре года после развода он вспоминал свой брак с недоумением и печалью. Тогда он был уверен, что влюблён. Оля всегда его восхищала: красивая, яркая и манящая, словно актриса, звезда, сверкающая для всех. Это чувство было подобно наваждению. Ему очень польстила её симпатия, Олина откровенная влюблённость зажгла и его.          
               Первый год прошёл быстро и в суете. Лёха продал акции и начал стройку вэйк-парка, они расширялись, открывали новые магазины. Оля занялась обустройством дома. Сделав ремонт в их спальне, перешла на другие комнаты. В постели они долго привыкали друг к другу, но так и не привыкли. На сцене раскованная и знойная, в сексе Оля оказалась стеснительной и закомплексованной. Он даже думал, что она досталась ему невинной, но она сама созналась, что нет. Олина робость не проходила, с течением времени даже усилилась. Она всё время боялась сделать что-то не так, переживала, что выглядит несексуально и вообще от природы фригидна. Секс для неё действительно был обязанностью.          
               В остальном они стали образцовой молодой семьёй. Родители были довольны. Мама обрела стильную подружку, разбирающуюся в моде, а папа гордился невесткой. Красивая пара, дом — полная чаша, любимая работа. Только детей у них не было.          
               На годовщину Оля призналась, что никогда не сможет родить ему ребёнка. Он видел, как сложно далось ей это признание. Сложно и больно, но в тот момент повёл себя как эгоист. Разозлился, что его обманули. Видимо, любви с его стороны никогда и не было, иначе почему эта новость стала для него таким шоком? Ведь если бы он любил Олю, любил бы именно её, а не гипотетических детей.          
               А потом Настя врезалась в дерево, с того дня, точнее, ночи всё понеслось в тартарары. Отъезд Оли в Москву подарил ему время, чтобы всё обдумать и прийти в себя. Они даже не ссорились. Просто из их отношений постепенно исчезло влечение и страсть. Он приезжал к ней в Москву, и они общались скорее как друзья, чем как супруги. Развод был вопросом времени. Настя явно показала, что продолжения той ночи не будет, и нашла ему замену. С каждым днём он всё яснее осознавал нелюбовь к жене. И всё же он не торопился хоронить брак. Решение приняла Оля.          
               Как ни странно, приговорив семью к забвению, они стали гораздо ближе. Приезжая в Москву, он всегда встречался с Олей, они пили кофе и гуляли по Арбату. Прошлого намеренно избегали, будто никогда не были женаты. В последний раз он был у неё в декабре перед Новым годом. Оля потащила его на каток ВДНХ. На их пару смотрели с завистью, точнее, на Олю. Невозможно было не обратить внимания на светловолосую Снегурочку, стройную и красивую, словно с картинки. Она много смеялась и заигрывала с аниматорами. Филипп не ревновал, наблюдал за ней с гордостью, больше похожей на отцовскую.          
               В Москве Оля нашла выход своему артистизму и многочисленным талантам. Не только снималась в клипах, но и ставила танцы для крупных музыкальных мероприятий, сидела в жюри конкурса и готовилась к гастрольному туру популярной группы, в которой танцевала на постоянной основе. Про диплом медсестры больше не вспоминала. Он ей так и не пригодился.          
               Обратно в провинциальный Славянск её не тянуло. Оля расспрашивала о семье и всегда интересовалась Настей.          
               — Как она? Ты за ней приглядываешь?          
               — Приглядываю.          
               — А мужа её видел?          
               — Видел. — Обсуждать мужа Насти ему не хотелось. Он понимал, на что намекает Оля, и это обстоятельство его порядком злило. — Я не думаю, что мы похожи.          
               — Ну конечно! Вообще ничего общего.          
               Но на выписку Оля не приехала. Поздравила Арину по телефону и перевела деньги на подарок. Арина всем заранее сообщила, что завалы пластиковых пирамидок, десять горшков и горы розовых одеял ей не нужны. В качестве подарка она принимает только деньги. Можно переводом.          
               Многочисленные гости шумели и переговаривались, во дворе Большого дома впервые стало тесно. Двойняшки Вероники перекочевали из разряда малышей в ранг подростков. Причём Платон догнал Демида ростом и размерами. Близнецы Лёхи гонялись друг за другом с водяными пистолетами, а ещё недавно их водили за ручки и засовывали в прыгунки. Дочка тёти Лиды окончила школу и превратилась в настоящую красавицу. Её ровесник Виталик не жаждал с ней общаться, не отходил от Тихона и заведовал дисками с музыкой. На траве постелили раритетное стёганое одеяло, чудом не замеченное в шкафу мышами и молью. На нём сидела самая младшая «антоновская поросль»: Санька и Сати — дочка Лёшки. Филипп беседовал с Погибихой, но при этом поглядывал на Настю. Она примостилась на краю одеяла рядом с сыном и подавала ему разные игрушки. Её муж вместе с тестем заведовал мангалом.          
               Лёшка взял Сати на руки и покружил. Маша тут же всполошилась.          
               — Господи, у неё чуть башка не отвалилась! Отдай!          
               Он вручил свою дочку Филиппу.          
               — На.          
               Филипп положил Сати на предплечье животом вниз и, придерживая поверх спины, принялся покачивать. Она обхватила его руку, как кошка лапами, и заулыбалась.          
               — Блин. Как ты свободно с детьми обращаешься. Будто сам десяток вырастил. Обычно мужчины, тем более бездетные, малышей боятся.          
               — Он же Настьку нянчил, — напомнил Лёшка.          
               — А теперь она сама мама, — добавил Саша. Шашлык уже сняли с шампуров и сложили на блюде. Он взял сына на руки и встал рядом.          
               Филипп передал Сати Маше.          
               — Схожу к Арине. Так и не поздравил её лично.          
               Филипп не хотел находиться рядом с мужем Насти. От бессильной злости кипел и терял самоконтроль. Арину в принципе никто не видел. После помпезной шумной выписки она спряталась с новорожденной дочкой в комнате бабушки Василисы.          
               Прежде чем войти в спальню к молодой маме, он постучал. За дверью послышался раздражённый голос:          
               — Кто там ещё?          
               — Филипп.          
               — А, заходи. Каролина дрыхнет и ничего не слышит. Врачиха сказала, что и не видит. Я для неё пятно с запахом молока.          
               Арина сидела на кровати и рисовала, положив альбом на колени. Дочка спала рядом. Филипп прошёл через комнату, остановился у окна. Как назло, с этого ракурса было видно Настю и её мужа.          
               — Ты, конечно, умеешь удивлять.          
               — Это да. Прикольно же получилось.          
               — Мы же с тобой виделись три месяца назад, и ты ничего не сказала.          
               — Ты балда просто. Видно же было.          
               — Не особенно.          
               — Ладно похрен. Сюрприз случился.          
               — Как же теперь твоя поездка в Питер?          
               — В силе. Каролина немного подрастёт, и поедем. Накоплю на нормальную хату. Ты же деньги подарил?          
               — Подарил.          
               — Ну вот. Подкоплю своими художествами и поеду уже не на съёмное жильё, а в собственную квартиру. Пока перекантуюсь у родителей.          
               Арина тоже подошла к окну, оглядела двор.          
               — О, Вика приехала. Блин с пакетом. Значит, фигню какую-то притащила, а не деньги.          
               Филипп смотрел на Настю и её мужа. Слов не слышал, но по мимике и жестам понял, что они ссорятся. В какой-то момент показалось, что он её ударит, Настя, видимо, тоже так подумала, потому что отшатнулась. Филипп дёрнулся, в груди стало горячо и больно, будто плеснули кипятком прямо в горло. В ушах зазвенело.          
               — Пойду к гостям. Ещё раз поздравляю с рождением Каролины…          
               Он нарочно не договорил, но Арина не поймалась, закончила за него:          
               — Каролины Даниловны Антоновой.          
               В коридоре возникло непредвиденное препятствие. В проёме двери стоял Саша. Филипп приблизился и замер напротив него, сдерживаясь из последних сил, чтобы не влепить ему как следует. Руки так и чесались съездить по лицу или пнуть под дых. С мужем Насти они толком ни разу не разговаривали, но между ними искрило от подавляемой неприязни так ощутимо, что их никогда не оставляли наедине.          
               Саша сделал шаг в сторону, пропуская Филиппа, но он не сдвинулся, сказал негромко:          
               — Только тронь Настю, я тебя закопаю. За каждую её слезу ответишь.          
               Саша не испугался, даже не отклонился назад.          
               — Это ты её не трогай. Кто ты вообще такой, чтобы лезть в мою семью? Держись от Насти подальше.          
               — Я тебя предупредил, — бросил через плечо Филипп и спустился во двор, к гостям не пошёл. Его колотило от гнева, и казаться приветливо-спокойным стоило больших усилий. Он обогнул дом и сразу же направился в Живой сад. Дурманяще пахло пионами, свежей травой и цветущими яблонями. В обычном саду они уже отцвели, здесь же только начали облетать и осыпались на траву белыми хлопьями.          
               Все деревья он различал по именам. Большинство появились задолго до его дружбы с Лёшкой, некоторые посадили при нём. Чаще всего он бывал у яблони дяди Лёхача, но никогда не проходил мимо свитых в вечном танце деревьев. Для него эти яблони были символом вечной любви, надеждой, что после смерти есть что-то большее, неразгаданное и неизведанное. Вот так пафосно и вот так громко. Он не знал родителей тёти Полины, но их яблони рассказывали красноречивую историю настоящей любви, победившей смерть.          
               Ребёнком он завидовал Лёшке, сутками пропадал в Доме молодых или в Живом саду, хотя отец ругал, когда он сильно задерживался. Напоминал, что некрасиво нахлебничать и так наглеть. Не та это семья, где ещё один голодный рот останется незамеченным. Все праздники Филипп справлял с Антоновыми, не отлынивал и от генеральной уборки. Хотя пересадка джунглей тёти Поли занимала несколько дней, а после выбивания пыльных ковров он чихал неделю.          
               Филипп мечтал быть частью семьи Антоновых, мечтал о собственной большой семье, а вышло вот так. Ему почти тридцать пять, он один, снова бесцеремонно вторгается в их реальность и ворует крохи счастья с их стола. Как рыба-прилипала или паразит-омела. Они без него прекрасно обойдутся, а он без них — нет.          
               Он и не заметил, как прошёл сквозь сад, остановился у поляны синих васильков и замер перед забором. Где-то за спиной шумели голоса, и звучала музыка. Тихон и Виталик не сошлись во вкусах. Играл то рок, то попса. Среди этой какофонии выделился звонкий голос Насти. Она разговаривала с Санькой, где-то в саду. Филипп опустился на траву и, прижавшись спиной к прогретым доскам, прикрыл глаза. Через несколько минут его уединение закончилось.          
               — Я не знала, что ты тут. — Настя держала Саньку на руках, уперев в бок, чтобы облегчить тяжесть. За год он вырос и порядком повзрослел.          
               Филипп встал, молча склонился и попытался поцеловать её в губы. Но Настя не позволила.          
               — Не надо. Тем более не при Саньке. — Она нервно улыбнулась, припухшая нижняя губа лопнула, выступила капля крови.          
               — У тебя кровь.          
               — Санька головой треснул, когда я надевала на него штаны. Капризничал, хотел остаться в шортах с динозавром.          
               — Санька?          
               Настя выдержала его взгляд и с нажимом повторила:          
               — Санька. Я знаю, тебе бы хотелось, чтобы Саша был чудовищем, поднимал на меня руку и унижал. А ты бы меня спас. Так было бы проще. Но нет. Он хороший муж и хороший отец. А ты пытаешься всё разрушить. Свою семью не спас и мою убиваешь.          
               Филипп сорвал головку василька и размочалил пальцами. Измятые лепестки посыпались на траву.          
               — Ты его не любишь.          
               — А кого люблю? Тебя, что ли?          
               — Меня.          
               Настя отшатнулась.          
               — Любила. Раньше. Если ты не заметил, я вышла замуж и родила ребёнка.          
               — Но ты его не любишь, вбила себе в голову, что семью нужно сохранять любыми способами.          
               Настя перехватила сына поудобнее.          
               — А как нужно? При любой ссоре или неприятности предавать того, с кем поклялась быть до конца дней, и бежать утешаться на стороне? Всколыхнулась ностальгия или проснулось воспоминание о первой влюблённости — и всё, семья по боку? Секс, какой бы он ни был хороший, не заменит душевную близость.          
               — Ностальгия, секс? — саркастично переспросил Филипп.          
               — Я хочу как у моих родителей, как у бабушки с дедушкой. Хочу настоящую крепкую семью. Одну и на всю жизнь.          
               Филипп фыркнул, снова вырвал василёк, в этот раз со стеблем. Нервно взмахнул.          
               — У тебя не так. Да и перед кем строить из себя идеальную жену из идеальной семьи. Оглянись. Вероника замужем в третий раз и, скорее всего, не последний. Тихон из дома вообще не выходит. Натуральный затворник. Арина родила неизвестно от кого и замуж вообще не собирается. Оля одинока. Лёшка…          
               — Что Лёшка?          
               — Ничего. У него как раз всё идеально.          
               — Значит, и я буду как Лёшка. Не мешай мне быть счастливой.          
               Филипп отшатнулся.          
               — Прекрасно. Не буду мешать. Сама себе главное не мешай.          
               Настя не ответила, развернулась и ушла к дому. Филипп остался стоять среди васильков. Очень символично они похоронили неродившуюся любовь на кладбище домашних животных. Может, и она когда-нибудь прорастёт васильками.          
               В июле у Филиппа умер отец. Внезапно. От сердечного приступа. Накануне вечером строил планы, созванивался с поставщиками, а утром его нашли в кабинете. Никаких накоплений на похороны он не делал, явно не собирался умирать.          
               Филиппа его смерть оглушила. Он понимал, что происходит, двигался, общался, но словно в тумане. Обзвонил родственников, нашёл в газете номер ритуальной конторы. А дальше подключились Антоновы. Все заботы и организацию они взяли на себя. Лёшка даже деньги не взял, объяснил просто:          
               — Ты бы сделал для меня то же самое.          
               В доме Черных постоянно кто-то находился, приглядывали за ним и за мамой. Он только удивился, что, оказывается, в похоронах столько нюансов, о которых он не знал. Мама постоянно плакала, но несколько раз в день забывала, что произошло, и приставала к гостям с вопросами: почему они такие печальные? И что вообще тут делают? Каждый раз новость о том, что она стала вдовой, шарахала по ней с прежней силой.          
               Приехала Настя. Без мужа и без сына. До похорон и несколько дней после не отходила от Филиппа и постоянно держала за руку. Ничего не говорила и не высказывала соболезнования, ни разу при нём не заплакала, но всегда была рядом. Даже ночью.          
               Спали они в комнате, которую когда-то с такой любовью и вкусом обустроила Оля. Настя не отталкивала его и не останавливала, но секс в те дни меньше всего напоминал занятия любовью. Больше всего походил на алкогольную амнезию.          
               На третий день Настя принесла из кабинета его отца зажигалку. С ней Станислав Робертович не расставался с тех пор, как мама подарила её на бронзовую годовщину свадьбы.          
               — Пойдём. Дед Витя привёз саженец «Спартана».          
               Дерево сажал Филипп. Антоновы стояли полукругом и вспоминали его отца. Когда он притоптал лопатой свежую землю и выпрямился, они приблизились к нему вплотную и обняли. Ближе всех оказалась Настя. Уткнувшись носом в его свитер, обхватила руками за талию и прошептала:          
               — Я рядом.          
               Но после посадки яблони рядом она пробыла один день и вернулась в Краснодар к семье. А Филипп остался наедине с горем и мамой, которая всё чаще его не узнавала.          
               Филипп ненавидел в людях слабость. В первую очередь в себе. Когда ничего не мог изменить, он впадал в гневное буйство. На пике раздражения колотил грушу во дворе или шёл к Афганцу и напрашивался на драку. Сорокапятилетний Афганец бил его безжалостно, но осторожно. После поединков у конюшни Филипп спал без снов и как ни странно высыпался.          
               Для мамы он нанял сиделку, старался не задерживаться на базе и ночевать дома. С Настей они теперь виделись регулярно. Чаще всего просто гуляли в парке и разговаривали. Сверяли свои воспоминания и обсуждали всё на свете, от цен на арбузы до развивающих книжек для двухлетних детей. После прогулок она радостно заключала: ну вот, можем быть хорошими друзьями. А потом они занимались любовью в «Ивовой роще» или на его квартире в Краснодаре, и она снова требовала дать слово, что это в последний раз. Сама обещала ещё жарче и верила, что сдержит обещание.          
               В сентябре Настя нагрянула к родителям с семьёй. Обычно она приезжала с сыном на своём «баклажане». Но в этот раз Саша привёз их сам. Ближе к вечеру прибыли и сестры тёти Полины. Сырая погода не позволила накрыть стол во дворе, поэтому собрались на кухне. Филипп оставил Антоновых внизу и поднялся на второй этаж. Его не прогоняли и не намекали на неуместность присутствия, но находиться рядом с мужем Насти было выше его сил. Он предпочёл уйти к Тихону, тем более назрели рабочие вопросы. Именно ему Филипп доверил разбираться на базе с интернетом и настраивать новые телевизоры в домиках. Тихону во всём помогал Виталик. В принципе, большую часть работы делал именно он, но переговоры вёл Тихон.          
               После беседы в саду Настя не смотрела в его сторону. Намеренно избегала взгляда и если вдруг обнаруживала, что он на неё смотрит, заметно нервничала. Когда Антоновы собрались на кухне, она ушла во двор с Санькой, поэтому столкнуться с ней на втором этаже Филипп не ожидал. Проходя по коридору мимо спальни, когда-то общей для двух сестёр, увидел Настю. Она перекладывала вещи из сумки в ящик комода.          
               Филипп остановился в проёме двери.          
               — Ну и кому достанется яблоко?          
               От неожиданности Настя подпрыгнула и выронила стопку футболок.          
               — Чёрт! Я думала, ты уже ушёл домой.          
               — Так кому? — Филипп прошёл в комнату, закрыв двери, задвинул шпингалет.          
               — Маме. — Настя отступила к окну, бросила короткий взгляд за его спину.          
               — Саша внизу.          
               — Я знаю.          
               Всё случилось быстро и даже грубо, но в полной тишине. Настя не сопротивлялась, но при этом просила её не целовать:          
               — Губы опухнут, по ним сразу видно. Не целуй.          
               Но он тянулся снова, в итоге Настя накрыла его рот ладонью, сама же уткнулась лицом в его рубашку. А после смотрела, как он застёгивает брюки, и обречённо молчала.          
               — Ты же обещал.          
               Он не напоминал ей, что она тоже обещала, пусть считает виноватым в обоюдной слабости только его.          
               На следующий день Филипп пришёл ближе к обеду и застал тётю Полину за чисткой рыбы. У её ног вертелись Настины приблудыши и Чебурек. Он заглатывал карпиков на лету, а кошки дрались за колючих бычков, фыркали, кололи морды об острые плавники, но не сдавались.          
               — Доброе утро, тёть Поль.          
               — Уже обед. Уху будешь?          
               — Буду. Вам помочь?          
               Она развела руками, пальцы блестели от слизи и чешуи.          
               — Уже заканчиваю.          
               Филипп заметил, что её веки припухли, будто она долго плакала, и сразу же вспомнил про яблоко. Вчера вечером, а может, и утром тётя Поля прожила воспоминание погибшего брата. Не обращая внимания на грязный стол и мокрый передник, Филипп приблизился вплотную и обнял её. Она замерла на несколько секунд, всхлипнула, но почти сразу неловко выпуталась из его рук.          
               — Всё хорошо, хорошо. Нужно уху приготовить. Виталик любит уху.          
               Филипп потрепал Чебурека по голове.          
               — А Настя…          
               — С Санькой у Протоки.          
               Настю он нашёл на берегу. Она бросала в воду плоские камешки, пытаясь запустить блинчик. Получалось плохо, камни тонули сразу же, без отскоков. Санька наблюдал за ней и заливался смехом. Увидев Филиппа, Настя не повернулась и даже не поздоровалась. Запустила следующий камень.          
               Он сел на тёплый сухой валун рядом с Санькой.          
               — Видел твою маму.          
               — Плачет?          
               — Уже нет. — Он наклонился и подобрал плоский голыш. Протянул Насте. — Тяжёлое воспоминание?          
               Настя выпрямилась, заправила за уши светлые пряди.          
               — Она видела, как Костя уезжал в Москву, а Виталик смотрел на него в окно. Смотрел и плакал. Вообще, у дяди были грандиозные планы по захвату столицы, но он никак не мог выбрать день для великого наступления, всё ждал, когда сойдутся звёзды и наконец-то всё случится. И тогда он оставлял сына без сожаления, даже слёзы его не растрогали. Но мама увидела воспоминание не так. В первую очередь её сердце откликнулось на брошенного ребёнка, а не на мечты брата о лучшей жизни.          
               — Мне кажется, лучшей мамы, чем тётя Полина, не найти. Виталику в данном случае повезло, что его не забрали в Москву.          
               — Как ты можешь так говорить⁈ Повезло⁈ Повезло, что его бросили родители? Я помню, его мама приезжала однажды, но почему-то не забрала его с собой.          
               — Я тоже её помню. Лана, Светлана. Хорошо, что он не с ней. Она хуже кукушки.          
               Настя бросила камень со всей силы. Развернулась к Филиппу и сложила руки на груди.          
               — Я Саньку не оставлю.          
               — Так и думал, что ты перенесёшь это воспоминание на себя. Материнство — твоё больное место.          
               — Моё? Отцовство — твоё больное место. Тебе нужна семья, жена, которая родит тебе дюжину детей. Большой дом с генеральной уборкой раз в месяц и яблочной шарлоткой по выходным. Заведи свою семью, Черных. Я Котельникова, когда ты уже это поймёшь и примешь?          
               Настя взяла Саньку за руку и повела по тропинке к дому. Филипп смотрел ей вслед, перекатывая в пальцах гладкий влажный камешек. Буквально на его глазах она снова повзрослела. Такая Настя действительно сдержит своё слово и не подпустит к себе на пушечный выстрел. Кажется, время невыполнимых обещаний прошло.          
               Он выбрался на тропинку и пошёл вдоль реки. Домой идти не хотелось. Папы нет, но есть мама, которая большую часть времени не помнит, что он её сын. Настя права. Всю сознательную жизнь он пытался влезть в семью Антоновых, через Лёшку, через Олю, а теперь вот через Настёну.          
               Как вообще так получилась, что зеленоглазая девчушка, милая и покладистая кроха превратилась в красивую чужую женщину? Он же всегда воспринимал её как ребёнка, как младшую сестру. А она взяла и повзрослела. Почему до слов цыгана он не понял, что взял в жёны не ту Антонову? Несправедливо, что Жан сказал это накануне его свадьбы с Олей. И почему только сейчас он осознал, что Матанин муж прав: это не привязанность, не просто симпатия и уж точно не братские чувства. Он любит Настю. Косолапую, веснушчатую, неуклюжую фантазёрку, всегда выбирающую не породистого пса, а трёхногую дворнягу. И выбор в пользу семьи и сына — это тоже часть её характера.          
               Пока он шёл прочь от Дома молодых по дамбе, в голове вертелись строчки из стихотворения не поэта, а скальпеля, фугаса и сигнальной сирены:          
               Слов моих сухие листья ли          
               Заставят остановиться,          
               Жадно дыша?          
               Дай хоть          
               Последней нежностью выстелить          
               Твой уходящий шаг.
В тайниках ледяного сердца спрятан очень большой секрет,
Как одна короткая встреча затянулась на несколько лет.
Среди сотни общих знакомых и десятка фальшивых друзей
Она делает вид, что смеётся, я стараюсь не думать о ней.
Группа «Високосный год»
2011 год
Филипп смотрел на Настю. Неотрывно, жадно и нежно. По её задумчивому лицу скользили кружевные тени. Стоило ветру пощекотать крону яблони, как тени тут же смещались, солнечные блики прорывались сквозь листву, высвечивали веснушки и золотили её волосы. Настя на него не глядела. Она смотрела на румяное, спелое яблоко, хранящее воспоминания дяди Кости. А на них смотрел грач, сидящий на краю ветки. Склонив голову, пялился чёрными колючими глазами и ждал, когда можно будет поклевать единственный в Живом саду плод.
Конец сентября выдался дождливым, но солнцу хватило двух дней, чтобы просушить землю, умытые яблони выглядели по-весеннему свежими, листья на них только начали желтеть, а яблоко призывно сверкало глянцевым боком.
Не поворачиваясь, Настя попросила:
— Обещай.
Вместо ответа Филипп процитировал строчки из стихотворения:
Не любить.
Не скучать.
Не ревновать.
Не получается.
— Маяковский, — узнала Настя скорее по обрывочному стилю, чем по самим строкам. — Никогда не понимала твоей любви к творчеству этого поэта.
— Он не поэт, Настя. Он скальпель, фугас и сигнальная сирена. Не люблю его стихи, но именно они в голове застревают, остальные просеиваются.
Настя повторила, но уже с нажимом:
— Обещай.
За полтора года он давал такое обещание больше десяти раз. Не надоедало ей брать с него слово и торжественно клясться самой? А потом это слово нарушать. Снова и снова. Неужели она верит, что произнесённое вслух обещание спасёт её от измены? Мазохизм какой-то и самообман.
Из глубины сада выбежал лохматый пёс с порванным ухом. Настя не глядя выставила руку, и он тут же уткнулся носом в её ладонь.
— Чебурек, иди сюда, мой хороший.
Филипп ухмыльнулся. Чебурека он подарил Насте полгода назад на день рождения. Подобрал на улице, отвёз в ветеринарную клинику, а потом преподнёс вместе с коробкой лекарств. Свекровь не позволила Насте держать огромного и не очень-то воспитанного пса в городской квартире, пришлось отправить его в Славянск. Навещая родителей, Настя проведывала и своих питомцев, количество которых с каждым годом практически не менялось. На смену тем, кто зацвёл вдоль забора васильками, приходили новые, в основном подобранные на улице. Вот и в этот приезд она вручила Саньку маме и побежала в Живой сад — целовать блохастых уличных котов и тискать Чебурека.
А Филипп пошёл за ней.
— Муж не хватится тебя? — Он опустил взгляд на её руку, сдвинул свою кисть ближе, но не коснулся. Пока рано. Обещание ещё слишком свежее.
— Пока бабушка не накормит его антоновской фирменной шарлоткой, из-за стола не выпустит.
— Ты надолго?
— На выходные. — Настя замялась на несколько секунд и добавила: — И Саша тоже.
— Понятно. — Филипп потрепал Чебурека по голове. — Кто съест яблоко?
Настя наконец оторвала взгляд от дерева и посмотрела на Филиппа.
— Завтра приедут тётя Тая и тётя Валя. Будут решать, кому достанется воспоминание дяди Кости. Наверное, тёте Тае. Она старшая, к тому же сильно болеет.
— А нельзя на всех поделить?
— Нельзя. В прошлом году пробовали поделить давиденковское яблоко. В итоге всем достался размытый обрывок, бессвязный и бессюжетный.
Про родителей Полины Андреевны Филипп знал немного. Лично знаком с ними не был, они погибли за пять лет до рождения Насти из-за взрыва бытового газа. Тогда не было централизованного газоснабжения. По дворам развозили баллоны, заправленные пропаново-бутановой смесью. Хранить их полагалось на улице в специальном шкафу. Но не все соблюдали это правило. У Давиденко он стоял прямо на кухне у печки. То ли перегрелся, то ли изначально был повреждён или заполнен больше нормы, но рвануло так, что саманный домик разнесло на куски, что не разорвало — сгорело в пожаре. Дядя Лёхач был среди тех, кто искал останки. Позже рассказывал им с Лёшкой страшилки и показывал черешню на краю участка, покорёженную и почерневшую.
Настя вздохнула.
— Может, потому что у них одно дерево на двоих?
— Не знаю. Но мне кажется, не поэтому.
Они одновременно перевели взгляд на свитые в объятьях яблони, их кроны переплелись и запутались. На ветке какого дерева поспело яблоко, выяснить не смогли. Впервые Антоновы поделили воспоминание на троих и в итоге остались без него. Лёшка рассказывал, как расстроилась тётя Полина. Она так ждала это яблоко, а получила абракадабру, похожую на предрассветный сон. Ароматные видения от цветущих яблонь были чётче и детальнее, чем разделённое на части воспоминание. Больше такой ошибки не совершали. Одно яблоко — для одного человека.
Настя встала, похлопала по ноге, призывая Чебурека следовать за ней, и напомнила:
— Ты не пообещал.
— Обещаю. — Всё-таки он это произнёс, хотя нарушить слово планировал уже сегодня. Назло. Пока её муж ещё здесь.
В первый раз подобное обещание Настя взяла с него в январе прошлого года, но началось всё раньше. Точкой отсчёта Филипп считал октябрь. Он встретил её в своём фермерском магазине в Краснодаре. Она выбирала помидоры и переговаривалась с неспящим в коляске ребёнком. Санька гулил и махал кулачками, как маленький боксёр.
— Берём «Бычье сердце» или всё же «Сливку»?
— Смотря для чего. — Филипп взял с прилавка большой розовый помидор. — На салат лучше эти.
— Взвесьте, пожалуйста, три килограмма. — Настя обратилась сразу к продавцу. Когда достала деньги, Филипп покачал головой. Она не стала спорить, взяла помидоры бесплатно. Присела у коляски и принялась складывать пакеты с овощами в сетчатый поддон под люлькой.
Филипп склонился над коляской. Сына Насти он раньше видел только спящим. Впервые младенец таращился на него непроглядно-чёрными глазами. Из-под тонкой шапочки торчал кудрявый чёрный локон.
— Привет, мелкий.
Настя выпрямилась.
— Между прочим, для четырёх с половиной месяцев он очень даже крупный.
Санька словно понял, что о нём говорят, скривился и закапризничал. Филипп не раздумывая взял его на руки. Настя тут же кинулась к сыну и попыталась его забрать, но Филипп не позволил.
— Чего так всполошилась?
— Ты же не знаешь, как нужно держать малышей.
— Шутишь? — Филипп перехватил Саньку удобнее, развернул к себе лицом и прижал к груди, поддерживая голову. — Одну малышку я с самого рождения на руках носил.
— Удивительно, что я выжила.
— Да, это правда. Мы тебя с Лёхой, как куклу, везде таскали и кормили чем попало.
Он направился к выходу, поняв, что Настя за ним не последовала, поторопил.
— Ты идёшь?
Настя вывела коляску на улицу, догнала Филиппа и пошла рядом.
— Давай я понесу.
— Насть, успокойся. Кати свою коляску. Ты домой или ещё гулять?
Для прогулки погода была идеальная. Сухой октябрь обтряс с деревьев листья, под ногами их валялось больше, чем осталось на ветвях. Солнце не жадничало на свет и тепло, но не припекало.
— Хотела ещё побродить, но Санька проснулся, так что, наверное, домой. Скоро захочет есть и будет капризничать.
— У меня квартира в квартале от магазина. Если хочешь, можешь у меня покормить.
— Я не знала, что ты живёшь в Краснодаре.
— Не живу. Бываю по работе. Квартиру покупал для будущих детей, когда ещё был женат на Оле.
Настя заметно смутилась.
— Не хочешь жить в Краснодаре? Ты же тут часто бываешь и магазины тут.
Она шла рядом, но поглядывала с опаской и на каждое движение Саньки вздрагивала, готовая в любой момент подхватить его или забрать.
Филипп ответил не сразу. Перед глазами встало лицо мамы, растерянное и удивлённое, когда он напомнил, что он её сын. Но объяснил он своё желание по-другому.
— В Анапе тоже есть магазины, и в Москве. Но жить я хочу в Славянске. Тем более к «Ивовой роще» ближе, чем из Краснодара. База требует гораздо больше внимания. Так что, зайдёшь?
Когда Настя согласилась, он удивился, хотя предлагал именно это. А потом увидел, как она кормит ребёнка грудью, и остолбенел. Хотел предложить чаю, но не сдвинулся с места. Настя сидела полубоком на диване и старательно от него пряталась. Он ушёл на кухню, чтобы её не смущать. Но когда вернулся с чаем, долго и тихо стоял в проёме двери, слушал, как она разговаривает с Санькой. Она шептала что-то абсолютно бессмысленное, но нежное и успокаивающее. Улыбалась и гладила его микроскопический носик, целовала сжатые кулачки. От чая Настя отказалась, покормив Саньку, практически убежала.
Эта картинка преследовала его несколько месяцев — Настя, склонившаяся над ребёнком. Не его ребёнком. Они виделись ещё несколько раз в Краснодаре, потом в Славянске на новогодних праздниках в доме Антоновых, но первое обещание она взяла с него в январе.
Тогда они тоже встретились недалеко от его магазина. Кубанская зима почти всегда начиналась на месяц, а то и на два позже. Заснежило только в конце января. Ветра не было, но из-за влажности ощущалось на десять градусов ниже, и выстуживало насквозь. Филипп увидел Настю с коляской, проходящей мимо его магазина, всучил документы продавцу и, на ходу застёгивая пальто, выбежал на улицу. Со спины Настя выглядела маленькой и хрупкой, её внешность совершенно не вязалась с ролью молодой мамы. Да и одета она была неподходяще для внезапной зимы: в лёгкую куртку, джинсы и кроссовки. Хорошо хоть шапку не забыла.
Поравнявшись с ней, он поздоровался:
— Привет, Настюш.
Она вздрогнула и ускорилась.
— Привет. — Её нос покраснел, на ресницы налипли нетающие снежинки.
— Ты куда так летишь?
— Гуляю. Медленно холодно.
— Ты уже синяя. Пойдём ко мне.
Она остановилась.
— Нельзя. В смысле, не могу. Санька только уснул. Нельзя его тревожить. Проснётся раньше времени, орать будет.
Филипп взял коляску за ручку и развернул в сторону своего дома.
— Лучше пусть он проснётся, чем ты окоченеешь. Как тебя из дома в таком виде вообще выпустили?
— Так я одна в это время. Все на работе. — Она догнала Филиппа и вприпрыжку побежала рядом.
Коляску оставили в подъезде. Филипп отстегнул люльку и понёс спящего Саньку вместе с ней на руках. Настя молча шла следом. В квартире она разулась первая, забрала у него люльку и понесла в гостиную.
— Может, раздеть? — Филипп тоже разулся и вошёл в комнату.
— Лучше окно приоткрой, чтобы было прохладно. А трогать нельзя. Точно проснётся. Поверь, я уже так обжигалась. Невыспавшийся Санька та ещё какашка.
Двери в гостиную оставили открытыми. Филипп сразу пошёл на кухню.
— Есть масло и печенье. Можно сделать детсадовские бутерброды. Тебе чай или кофе?
— Что угодно, лишь бы погорячее и побольше.
Пока Филипп заваривал чай, Настя сняла куртку и помыла руки тёплой водой. Зашла на кухню, растопырив пальцы.
— Блин, опухают.
— Снимай кольцо!
Пальцы превращались в сосиски буквально на глазах. Но обручальное кольцо Настя снять успела. Филипп положил его на столешницу и покачал головой.
— После мороза нужно мыть холодной. Не сгибаются?
Настя пошевелила опухшими пальцами.
— Вообще нет. И на ногах, судя по ощущениям, так же.
Филипп оглядел её с макушки до пят. Перед ним стояла привычная, абсолютно домашняя Настя со взъерошенной после шапки причёской, в растянутой трикотажной футболке на голое тело. Непривычной была только круглая налитая грудь. Слева ткань слегка пропиталась молоком и потемнела. Филипп смотрел пристально, не в силах отвернуться, Настя перехватила его потяжелевший взгляд и скрестила руки на груди.
— Когда там чай?
Он отошёл в сторону, пропуская её к столешнице. Настя засуетилась. Принялась переставлять чашки, раскладывать на тарелке печенье. С опухшими пальцами получалось неаккуратно и неловко, печенье сломалось и сложилось пополам. Но она взяла другое и принялась намазывать на него масло. Филипп подошёл сзади вплотную и, обняв за плечи, поцеловал в макушку. Настины волосы пахли яблоневым цветом и выпечкой. Пока его руки скользили от плеч к кистям и, снова вверх, но уже по животу, она не двигалась. Но, когда пальцы поддели край футболки и коснулись голой кожи, она вздрогнула и резко втянула живот.
Филипп приостановился, распластав ладони на её коже, выждал, когда они согреются от её тела, и снова двинулся вверх. Подушечки пальцев достигли нижнего края груди, Настя дёрнулась назад так резко, что едва не ударила его макушкой в подбородок. Накрыла его руки своими ладонями, не позволяя шевельнуться.
Филипп усмехнулся.
— Убери свои сосиски.
— Не надо, Филипп. Пожалуйста.
— Ты хочешь, чтобы я остановился?
Она не ответила. Филипп развернул Настю лицом к себе и снова прижал к столешнице. Больше не спрашивал, начал целовать ласково и медленно. Перебирал пальцами её светлые волосы, слушал прерывистое дыхание. Его повело, как пьяного. У Насти с мороза опухли пальцы, а у него, видимо, поплыли мозги. Давно он не испытывал такого острого желания, такой тягучей сладкой нежности.
Она сначала стояла неподвижно, опустив руки. Даже не отвечала на поцелуй, но в какой-то момент обречённо выдохнула и закрыла глаза.
Из кухни не ушли, о чае забыли. Тесно прижимаясь к Филиппу, целуя и вскрикивая, Настя то и дело поглядывала в соседнюю комнату. Санька не проснулся, даже когда на пол упала маслёнка, следом за ней и нож.
Через коридор в просторной спальне стояла широкая кровать, но Филипп не хотел прерываться и подозревал, что на пути к постели Настя может очнуться и остановить его. В этот раз она вела себя не так осторожно, как в их первый раз, на его ласки реагировала по-другому, была смелее, раскованнее, даже ненасытнее. Но это не радовало, скорее, злило. Опыт она приобрела с другим мужчиной. И сейчас вела себя так, как научил он.
Удерживая горючую ревность в узде, он старался быть нежным. В их первую близость, Настя точно не получила удовольствия, но сегодня он это исправил. Её дрожь и всхлипы были красноречивее любых слов.
Стоило ему чуть ослабить объятия, как она спрыгнула со стола и одёрнула поднятую над грудью футболку. Её взгляд заметался, щёки горели лихорадочным румянцем.
— Мы же без защиты…
— Ничего, в следующий раз я позабочусь.
Настя оттолкнула его, схватила брошенные на пол джинсы и убежала в ванную. Вернулась сердитая и решительная.
— Следующего раза не будет. Пообещай, что это не повторится.
Пока Насти не было, Филипп тоже привёл одежду в порядок и проверил, спит ли Санька. Тот сладко сопел, даже не поменял положения.
— Насть…
— Противно от самой себя. Никогда не думала, что я на это способна, что я такая слабая.
— Хотел бы сказать: 'Не бери в голову, это всего лишь секс, но я так не думаю. Не с тобой. Но если тебе будет легче, я тоже не планировал это, когда позвал вас домой погреться.
Настя покачала головой.
— Так нельзя. Это неправильно. У меня семья, и я не хочу её потерять.
— Я, конечно, не большой эксперт в семейной жизни, но то, что сейчас произошло, явно говорит о твоих проблемах с мужем.
— Это временно. Санька ещё маленький, я не высыпаюсь. Саша устаёт на работе.
Филипп нахмурился.
— И на тебя у него не хватает ни сил, ни времени? Погоди, когда у вас последний раз был секс? — Поймав убегающий взгляд Насти, уверенно заключил: — Видимо, очень давно.
— Если ты не знал, после родов не очень-то можно заниматься любовью.
— Саньке восьмой месяц.
— Я лечилась от воспаления. Почему я вообще перед тобой оправдываюсь? Тебя это не касается! А вообще, знаешь, ты прав, меня так повело просто потому, что я изголодалась по сексу. Вот и всё! И больше этого не повторится.
В соседней комнате началась возня, сначала послышался всхлип, а потом кряхтение.
— Санька проснулся.
Настя направилась в гостиную, но Филипп опередил её и взял ребёнка на руки.
— Выпей чая. Я пока его поразвлекаю, а потом отвезу вас домой. Пешком по такой погоде не пойдёшь.
После той встречи они несколько месяцев не общались. Пусть всё, что случилось на кухне, было чудесно и важно, но разговор у них вышел дурацкий. Филипп постоянно прокручивал в голове слова Насти о том, что муж давно с ней не спит. В любом случае это временно, и скоро они снова будут делить постель. У него есть официальное право. В конце концов, Саньку не аист принёс. Его постыдно радовало, что с мужем у неё проблемы, от одной мысли, что тот касается её и целует, ему становилось тошно. Никакая она не Котельникова, ни идёт ей ни новая фамилия, ни кольцо на безымянном пальце.
Из-за кольца она и позвонила сама, попросила его вернуть через фермерский магазин. И снова вышла очередная дурацкая беседа. Хотя раньше они говорили обо всём на свете, сейчас же в основном не договаривали. Словно ходили по хрупкому льду и прощупывали безопасные темы. Уже в конце она вскользь упомянула, что обошлось, и она не забеременела. И тут же снова потребовала дать обещание, что он к ней не приблизится. Филипп пообещал, прекрасно осознавая, что не сдержит слово. Если они снова окажутся наедине, всё повторится.
В Краснодар он зачастил. И раньше бывал там регулярно, теперь же задерживался на выходных. На всякий случай заглядывал в магазин и делал вид, что планирует расширение.
Ещё в самом начале, при зарождении их совместного бизнеса, они с Лёхой поделили сферу контроля. Краснодарские магазины проверял он, по привычке и называл их своими. Лёшка занимался точками в Анапе и Витязево. Заодно навещал сына дяди Лёхача. Московским магазином тоже занимался Филипп. Помогала Оля, заглядывала туда и изображала из себя начальство.
И Филипп, и Лёшка магазины считали дополнительным источником дохода для любимого детища — «Ивовой рощи». Вэйк-парк получил точно такое же название. Оборудованный современными лебёдками и каретками, он пользовался популярностью не только у отдыхающих, но и у профессиональных спортсменов. Год назад на базе побывали лучшие вэйкбордисты страны, похвалили трассы. После этого в «Ивовой роще» стали проводить соревнования самых разных уровней.
Филипп тоже шёл в ногу со временем. Прошлой осенью перекрыл все домики новой черепицей и достроил конюшню. Теперь можно было не только рассекать на лодке среди лотосов, но и устраивать конные прогулки. А началось всё с двух лошадей, точнее, коня и кобылки: Спирита и Рейн. Сейчас конюшня «Ивовой рощи» насчитывала семь лошадей и одного пони.
Лошадьми занимался Афганец. Сначала он работал на базе охранником, но как только появилась конюшня, попросился на новую должность. Жил он тоже на базе, в его прежнем доме обитала дальняя родственница, поселившаяся там, чтобы приглядывать за хозяйством. В отсутствии владельца, она там осела и проросла корнями — не выкорчевать. Афганец с вооруженным взглядом повёл себя на удивление мирно. Без боя уступил ей родной дом. Филипп не раздумывая отдал ему один из домиков в «Роще».
Афганец больше не обучал премудростям мордобития, удил в пруду рыбу, разговаривал с лошадьми и грелся на солнышке у дощатой стены конюшни. С трудом верилось, что он воевал и отсидел за убийство. Мирный, безобидный, законопослушный гражданин. Только всё время казалось, что он чего-то ждёт, в «Ивовой роще» не пристанище себе нашёл, а затаился в ожидании команды «марш!»
С Настей они увиделись в мае 2010 года на помпезной праздничной выписке из роддома. Выписывали Арину. Для Филиппа это оказалось сюрпризом. Надо же, Дуся-агрегат стала мамой! Лёшка узнал раньше него на пару месяцев, впрочем, как и все Антоновы. А вот кто отец — осталось тайной.
Они виделись с Ариной в феврале, он заглянул в её в спальню-студию, и она тогда уже была в положении. Вернувшись в Славянск, ни с кем не встречалась, во всяком случае, её ни разу не видели в компании мужчины, да и отзывалась она о сильном поле не самым лучшим образом. Вела себя как воинствующая феминистка и охотно скандалила, если её пытались воспитывать и пробудить в ней мягкую женственность. Дед Витя постоянно пророчил ей старость с кошками, в её случае нарисованными.
Официально Арина работала в мебельном магазине дизайнером, подбирала интерьеры для взыскательных клиентов, неофициально — рисовала иллюстрации для книг. Обычно наброски никому не показывала, если сильно донимали, отвечала: «Полистайте книжки, где-то там найдёте моё». Филиппу она доверилась, видимо, по старой памяти.
Обучение у капризного питерского художника прошло не зря. Рисовала она талантливо. Обычным карандашом за пару минут могла набросать узнаваемый портрет. Схватывала суть и характер. Филипп пролистал альбом. До середины попадались в основном скетчи и зарисовки, а потом — люди, знакомые и нет, но все обнажённые. В другом альбоме обнаружились полуфантастические существа с крыльями рогами или ушами эльфа — и тоже все голые.
Филипп захлопнул альбом и усмехнулся.
— Мужикам ты, конечно, льстишь.
— И бабам тоже.
— Это да. Бюст у всех, будто они кормящие или беременные.
Арина недоверчиво сощурилась, а Филипп рассердился сам на себя за длинный язык. Подумал он, естественно, про грудь Насти. Но в тот момент Арина, видимо, приняла намёк на свой счёт.
— Это уже проданные иллюстрации. Обычно берут одетых, а раздеваю я их за отдельную плату.
— Да ты хитрая женщина.
— Хитрая и жадная. Хе-хе. Хочу в Питер вернуться. Надоело мне в этой дыре торчать. Дедуля заставляет ходить на уборку и обрезку, пытался пристроить к маме в теплицу. Оно мне надо?
А в мае Арина родила. Причём договорилась заранее о кесаревом сечении, потому что не хотела рожать естественным путём. На выписку съехались родственники из разных городов. Вероника с детьми и третьим мужем, сёстры тёти Поли, тётя Лида из Краснодара с семьёй. Настя тоже приехала и с мужем, и с сыном, явилась и родня со стороны тёти Полины.
Дед Витя встречал гостей у калитки и провожал к столу, накрытому во дворе. Взрослым жал руку, детей трепал по голове:
— Антоновская поросль!
Филиппа принимали в обоих антоновских домах как родственника, хотя после развода с Олей он уже не мог считаться частью семьи. Как ни странно, его не отлучили и даже ни разу не напомнили, что он давно в статусе «бывший». Хорошие отношения он сохранил не только с тестями, но и с самой Олей. Сейчас спустя четыре года после развода он вспоминал свой брак с недоумением и печалью. Тогда он был уверен, что влюблён. Оля всегда его восхищала: красивая, яркая и манящая, словно актриса, звезда, сверкающая для всех. Это чувство было подобно наваждению. Ему очень польстила её симпатия, Олина откровенная влюблённость зажгла и его.
Первый год прошёл быстро и в суете. Лёха продал акции и начал стройку вэйк-парка, они расширялись, открывали новые магазины. Оля занялась обустройством дома. Сделав ремонт в их спальне, перешла на другие комнаты. В постели они долго привыкали друг к другу, но так и не привыкли. На сцене раскованная и знойная, в сексе Оля оказалась стеснительной и закомплексованной. Он даже думал, что она досталась ему невинной, но она сама созналась, что нет. Олина робость не проходила, с течением времени даже усилилась. Она всё время боялась сделать что-то не так, переживала, что выглядит несексуально и вообще от природы фригидна. Секс для неё действительно был обязанностью.
В остальном они стали образцовой молодой семьёй. Родители были довольны. Мама обрела стильную подружку, разбирающуюся в моде, а папа гордился невесткой. Красивая пара, дом — полная чаша, любимая работа. Только детей у них не было.
На годовщину Оля призналась, что никогда не сможет родить ему ребёнка. Он видел, как сложно далось ей это признание. Сложно и больно, но в тот момент повёл себя как эгоист. Разозлился, что его обманули. Видимо, любви с его стороны никогда и не было, иначе почему эта новость стала для него таким шоком? Ведь если бы он любил Олю, любил бы именно её, а не гипотетических детей.
А потом Настя врезалась в дерево, с того дня, точнее, ночи всё понеслось в тартарары. Отъезд Оли в Москву подарил ему время, чтобы всё обдумать и прийти в себя. Они даже не ссорились. Просто из их отношений постепенно исчезло влечение и страсть. Он приезжал к ней в Москву, и они общались скорее как друзья, чем как супруги. Развод был вопросом времени. Настя явно показала, что продолжения той ночи не будет, и нашла ему замену. С каждым днём он всё яснее осознавал нелюбовь к жене. И всё же он не торопился хоронить брак. Решение приняла Оля.
Как ни странно, приговорив семью к забвению, они стали гораздо ближе. Приезжая в Москву, он всегда встречался с Олей, они пили кофе и гуляли по Арбату. Прошлого намеренно избегали, будто никогда не были женаты. В последний раз он был у неё в декабре перед Новым годом. Оля потащила его на каток ВДНХ. На их пару смотрели с завистью, точнее, на Олю. Невозможно было не обратить внимания на светловолосую Снегурочку, стройную и красивую, словно с картинки. Она много смеялась и заигрывала с аниматорами. Филипп не ревновал, наблюдал за ней с гордостью, больше похожей на отцовскую.
В Москве Оля нашла выход своему артистизму и многочисленным талантам. Не только снималась в клипах, но и ставила танцы для крупных музыкальных мероприятий, сидела в жюри конкурса и готовилась к гастрольному туру популярной группы, в которой танцевала на постоянной основе. Про диплом медсестры больше не вспоминала. Он ей так и не пригодился.
Обратно в провинциальный Славянск её не тянуло. Оля расспрашивала о семье и всегда интересовалась Настей.
— Как она? Ты за ней приглядываешь?
— Приглядываю.
— А мужа её видел?
— Видел. — Обсуждать мужа Насти ему не хотелось. Он понимал, на что намекает Оля, и это обстоятельство его порядком злило. — Я не думаю, что мы похожи.
— Ну конечно! Вообще ничего общего.
Но на выписку Оля не приехала. Поздравила Арину по телефону и перевела деньги на подарок. Арина всем заранее сообщила, что завалы пластиковых пирамидок, десять горшков и горы розовых одеял ей не нужны. В качестве подарка она принимает только деньги. Можно переводом.
Многочисленные гости шумели и переговаривались, во дворе Большого дома впервые стало тесно. Двойняшки Вероники перекочевали из разряда малышей в ранг подростков. Причём Платон догнал Демида ростом и размерами. Близнецы Лёхи гонялись друг за другом с водяными пистолетами, а ещё недавно их водили за ручки и засовывали в прыгунки. Дочка тёти Лиды окончила школу и превратилась в настоящую красавицу. Её ровесник Виталик не жаждал с ней общаться, не отходил от Тихона и заведовал дисками с музыкой. На траве постелили раритетное стёганое одеяло, чудом не замеченное в шкафу мышами и молью. На нём сидела самая младшая «антоновская поросль»: Санька и Сати — дочка Лёшки. Филипп беседовал с Погибихой, но при этом поглядывал на Настю. Она примостилась на краю одеяла рядом с сыном и подавала ему разные игрушки. Её муж вместе с тестем заведовал мангалом.
Лёшка взял Сати на руки и покружил. Маша тут же всполошилась.
— Господи, у неё чуть башка не отвалилась! Отдай!
Он вручил свою дочку Филиппу.
— На.
Филипп положил Сати на предплечье животом вниз и, придерживая поверх спины, принялся покачивать. Она обхватила его руку, как кошка лапами, и заулыбалась.
— Блин. Как ты свободно с детьми обращаешься. Будто сам десяток вырастил. Обычно мужчины, тем более бездетные, малышей боятся.
— Он же Настьку нянчил, — напомнил Лёшка.
— А теперь она сама мама, — добавил Саша. Шашлык уже сняли с шампуров и сложили на блюде. Он взял сына на руки и встал рядом.
Филипп передал Сати Маше.
— Схожу к Арине. Так и не поздравил её лично.
Филипп не хотел находиться рядом с мужем Насти. От бессильной злости кипел и терял самоконтроль. Арину в принципе никто не видел. После помпезной шумной выписки она спряталась с новорожденной дочкой в комнате бабушки Василисы.
Прежде чем войти в спальню к молодой маме, он постучал. За дверью послышался раздражённый голос:
— Кто там ещё?
— Филипп.
— А, заходи. Каролина дрыхнет и ничего не слышит. Врачиха сказала, что и не видит. Я для неё пятно с запахом молока.
Арина сидела на кровати и рисовала, положив альбом на колени. Дочка спала рядом. Филипп прошёл через комнату, остановился у окна. Как назло, с этого ракурса было видно Настю и её мужа.
— Ты, конечно, умеешь удивлять.
— Это да. Прикольно же получилось.
— Мы же с тобой виделись три месяца назад, и ты ничего не сказала.
— Ты балда просто. Видно же было.
— Не особенно.
— Ладно похрен. Сюрприз случился.
— Как же теперь твоя поездка в Питер?
— В силе. Каролина немного подрастёт, и поедем. Накоплю на нормальную хату. Ты же деньги подарил?
— Подарил.
— Ну вот. Подкоплю своими художествами и поеду уже не на съёмное жильё, а в собственную квартиру. Пока перекантуюсь у родителей.
Арина тоже подошла к окну, оглядела двор.
— О, Вика приехала. Блин с пакетом. Значит, фигню какую-то притащила, а не деньги.
Филипп смотрел на Настю и её мужа. Слов не слышал, но по мимике и жестам понял, что они ссорятся. В какой-то момент показалось, что он её ударит, Настя, видимо, тоже так подумала, потому что отшатнулась. Филипп дёрнулся, в груди стало горячо и больно, будто плеснули кипятком прямо в горло. В ушах зазвенело.
— Пойду к гостям. Ещё раз поздравляю с рождением Каролины…
Он нарочно не договорил, но Арина не поймалась, закончила за него:
— Каролины Даниловны Антоновой.
В коридоре возникло непредвиденное препятствие. В проёме двери стоял Саша. Филипп приблизился и замер напротив него, сдерживаясь из последних сил, чтобы не влепить ему как следует. Руки так и чесались съездить по лицу или пнуть под дых. С мужем Насти они толком ни разу не разговаривали, но между ними искрило от подавляемой неприязни так ощутимо, что их никогда не оставляли наедине.
Саша сделал шаг в сторону, пропуская Филиппа, но он не сдвинулся, сказал негромко:
— Только тронь Настю, я тебя закопаю. За каждую её слезу ответишь.
Саша не испугался, даже не отклонился назад.
— Это ты её не трогай. Кто ты вообще такой, чтобы лезть в мою семью? Держись от Насти подальше.
— Я тебя предупредил, — бросил через плечо Филипп и спустился во двор, к гостям не пошёл. Его колотило от гнева, и казаться приветливо-спокойным стоило больших усилий. Он обогнул дом и сразу же направился в Живой сад. Дурманяще пахло пионами, свежей травой и цветущими яблонями. В обычном саду они уже отцвели, здесь же только начали облетать и осыпались на траву белыми хлопьями.
Все деревья он различал по именам. Большинство появились задолго до его дружбы с Лёшкой, некоторые посадили при нём. Чаще всего он бывал у яблони дяди Лёхача, но никогда не проходил мимо свитых в вечном танце деревьев. Для него эти яблони были символом вечной любви, надеждой, что после смерти есть что-то большее, неразгаданное и неизведанное. Вот так пафосно и вот так громко. Он не знал родителей тёти Полины, но их яблони рассказывали красноречивую историю настоящей любви, победившей смерть.
Ребёнком он завидовал Лёшке, сутками пропадал в Доме молодых или в Живом саду, хотя отец ругал, когда он сильно задерживался. Напоминал, что некрасиво нахлебничать и так наглеть. Не та это семья, где ещё один голодный рот останется незамеченным. Все праздники Филипп справлял с Антоновыми, не отлынивал и от генеральной уборки. Хотя пересадка джунглей тёти Поли занимала несколько дней, а после выбивания пыльных ковров он чихал неделю.
Филипп мечтал быть частью семьи Антоновых, мечтал о собственной большой семье, а вышло вот так. Ему почти тридцать пять, он один, снова бесцеремонно вторгается в их реальность и ворует крохи счастья с их стола. Как рыба-прилипала или паразит-омела. Они без него прекрасно обойдутся, а он без них — нет.
Он и не заметил, как прошёл сквозь сад, остановился у поляны синих васильков и замер перед забором. Где-то за спиной шумели голоса, и звучала музыка. Тихон и Виталик не сошлись во вкусах. Играл то рок, то попса. Среди этой какофонии выделился звонкий голос Насти. Она разговаривала с Санькой, где-то в саду. Филипп опустился на траву и, прижавшись спиной к прогретым доскам, прикрыл глаза. Через несколько минут его уединение закончилось.
— Я не знала, что ты тут. — Настя держала Саньку на руках, уперев в бок, чтобы облегчить тяжесть. За год он вырос и порядком повзрослел.
Филипп встал, молча склонился и попытался поцеловать её в губы. Но Настя не позволила.
— Не надо. Тем более не при Саньке. — Она нервно улыбнулась, припухшая нижняя губа лопнула, выступила капля крови.
— У тебя кровь.
— Санька головой треснул, когда я надевала на него штаны. Капризничал, хотел остаться в шортах с динозавром.
— Санька?
Настя выдержала его взгляд и с нажимом повторила:
— Санька. Я знаю, тебе бы хотелось, чтобы Саша был чудовищем, поднимал на меня руку и унижал. А ты бы меня спас. Так было бы проще. Но нет. Он хороший муж и хороший отец. А ты пытаешься всё разрушить. Свою семью не спас и мою убиваешь.
Филипп сорвал головку василька и размочалил пальцами. Измятые лепестки посыпались на траву.
— Ты его не любишь.
— А кого люблю? Тебя, что ли?
— Меня.
Настя отшатнулась.
— Любила. Раньше. Если ты не заметил, я вышла замуж и родила ребёнка.
— Но ты его не любишь, вбила себе в голову, что семью нужно сохранять любыми способами.
Настя перехватила сына поудобнее.
— А как нужно? При любой ссоре или неприятности предавать того, с кем поклялась быть до конца дней, и бежать утешаться на стороне? Всколыхнулась ностальгия или проснулось воспоминание о первой влюблённости — и всё, семья по боку? Секс, какой бы он ни был хороший, не заменит душевную близость.
— Ностальгия, секс? — саркастично переспросил Филипп.
— Я хочу как у моих родителей, как у бабушки с дедушкой. Хочу настоящую крепкую семью. Одну и на всю жизнь.
Филипп фыркнул, снова вырвал василёк, в этот раз со стеблем. Нервно взмахнул.
— У тебя не так. Да и перед кем строить из себя идеальную жену из идеальной семьи. Оглянись. Вероника замужем в третий раз и, скорее всего, не последний. Тихон из дома вообще не выходит. Натуральный затворник. Арина родила неизвестно от кого и замуж вообще не собирается. Оля одинока. Лёшка…
— Что Лёшка?
— Ничего. У него как раз всё идеально.
— Значит, и я буду как Лёшка. Не мешай мне быть счастливой.
Филипп отшатнулся.
— Прекрасно. Не буду мешать. Сама себе главное не мешай.
Настя не ответила, развернулась и ушла к дому. Филипп остался стоять среди васильков. Очень символично они похоронили неродившуюся любовь на кладбище домашних животных. Может, и она когда-нибудь прорастёт васильками.
В июле у Филиппа умер отец. Внезапно. От сердечного приступа. Накануне вечером строил планы, созванивался с поставщиками, а утром его нашли в кабинете. Никаких накоплений на похороны он не делал, явно не собирался умирать.
Филиппа его смерть оглушила. Он понимал, что происходит, двигался, общался, но словно в тумане. Обзвонил родственников, нашёл в газете номер ритуальной конторы. А дальше подключились Антоновы. Все заботы и организацию они взяли на себя. Лёшка даже деньги не взял, объяснил просто:
— Ты бы сделал для меня то же самое.
В доме Черных постоянно кто-то находился, приглядывали за ним и за мамой. Он только удивился, что, оказывается, в похоронах столько нюансов, о которых он не знал. Мама постоянно плакала, но несколько раз в день забывала, что произошло, и приставала к гостям с вопросами: почему они такие печальные? И что вообще тут делают? Каждый раз новость о том, что она стала вдовой, шарахала по ней с прежней силой.
Приехала Настя. Без мужа и без сына. До похорон и несколько дней после не отходила от Филиппа и постоянно держала за руку. Ничего не говорила и не высказывала соболезнования, ни разу при нём не заплакала, но всегда была рядом. Даже ночью.
Спали они в комнате, которую когда-то с такой любовью и вкусом обустроила Оля. Настя не отталкивала его и не останавливала, но секс в те дни меньше всего напоминал занятия любовью. Больше всего походил на алкогольную амнезию.
На третий день Настя принесла из кабинета его отца зажигалку. С ней Станислав Робертович не расставался с тех пор, как мама подарила её на бронзовую годовщину свадьбы.
— Пойдём. Дед Витя привёз саженец «Спартана».
Дерево сажал Филипп. Антоновы стояли полукругом и вспоминали его отца. Когда он притоптал лопатой свежую землю и выпрямился, они приблизились к нему вплотную и обняли. Ближе всех оказалась Настя. Уткнувшись носом в его свитер, обхватила руками за талию и прошептала:
— Я рядом.
Но после посадки яблони рядом она пробыла один день и вернулась в Краснодар к семье. А Филипп остался наедине с горем и мамой, которая всё чаще его не узнавала.
Филипп ненавидел в людях слабость. В первую очередь в себе. Когда ничего не мог изменить, он впадал в гневное буйство. На пике раздражения колотил грушу во дворе или шёл к Афганцу и напрашивался на драку. Сорокапятилетний Афганец бил его безжалостно, но осторожно. После поединков у конюшни Филипп спал без снов и как ни странно высыпался.
Для мамы он нанял сиделку, старался не задерживаться на базе и ночевать дома. С Настей они теперь виделись регулярно. Чаще всего просто гуляли в парке и разговаривали. Сверяли свои воспоминания и обсуждали всё на свете, от цен на арбузы до развивающих книжек для двухлетних детей. После прогулок она радостно заключала: ну вот, можем быть хорошими друзьями. А потом они занимались любовью в «Ивовой роще» или на его квартире в Краснодаре, и она снова требовала дать слово, что это в последний раз. Сама обещала ещё жарче и верила, что сдержит обещание.
В сентябре Настя нагрянула к родителям с семьёй. Обычно она приезжала с сыном на своём «баклажане». Но в этот раз Саша привёз их сам. Ближе к вечеру прибыли и сестры тёти Полины. Сырая погода не позволила накрыть стол во дворе, поэтому собрались на кухне. Филипп оставил Антоновых внизу и поднялся на второй этаж. Его не прогоняли и не намекали на неуместность присутствия, но находиться рядом с мужем Насти было выше его сил. Он предпочёл уйти к Тихону, тем более назрели рабочие вопросы. Именно ему Филипп доверил разбираться на базе с интернетом и настраивать новые телевизоры в домиках. Тихону во всём помогал Виталик. В принципе, большую часть работы делал именно он, но переговоры вёл Тихон.
После беседы в саду Настя не смотрела в его сторону. Намеренно избегала взгляда и если вдруг обнаруживала, что он на неё смотрит, заметно нервничала. Когда Антоновы собрались на кухне, она ушла во двор с Санькой, поэтому столкнуться с ней на втором этаже Филипп не ожидал. Проходя по коридору мимо спальни, когда-то общей для двух сестёр, увидел Настю. Она перекладывала вещи из сумки в ящик комода.
Филипп остановился в проёме двери.
— Ну и кому достанется яблоко?
От неожиданности Настя подпрыгнула и выронила стопку футболок.
— Чёрт! Я думала, ты уже ушёл домой.
— Так кому? — Филипп прошёл в комнату, закрыв двери, задвинул шпингалет.
— Маме. — Настя отступила к окну, бросила короткий взгляд за его спину.
— Саша внизу.
— Я знаю.
Всё случилось быстро и даже грубо, но в полной тишине. Настя не сопротивлялась, но при этом просила её не целовать:
— Губы опухнут, по ним сразу видно. Не целуй.
Но он тянулся снова, в итоге Настя накрыла его рот ладонью, сама же уткнулась лицом в его рубашку. А после смотрела, как он застёгивает брюки, и обречённо молчала.
— Ты же обещал.
Он не напоминал ей, что она тоже обещала, пусть считает виноватым в обоюдной слабости только его.
На следующий день Филипп пришёл ближе к обеду и застал тётю Полину за чисткой рыбы. У её ног вертелись Настины приблудыши и Чебурек. Он заглатывал карпиков на лету, а кошки дрались за колючих бычков, фыркали, кололи морды об острые плавники, но не сдавались.
— Доброе утро, тёть Поль.
— Уже обед. Уху будешь?
— Буду. Вам помочь?
Она развела руками, пальцы блестели от слизи и чешуи.
— Уже заканчиваю.
Филипп заметил, что её веки припухли, будто она долго плакала, и сразу же вспомнил про яблоко. Вчера вечером, а может, и утром тётя Поля прожила воспоминание погибшего брата. Не обращая внимания на грязный стол и мокрый передник, Филипп приблизился вплотную и обнял её. Она замерла на несколько секунд, всхлипнула, но почти сразу неловко выпуталась из его рук.
— Всё хорошо, хорошо. Нужно уху приготовить. Виталик любит уху.
Филипп потрепал Чебурека по голове.
— А Настя…
— С Санькой у Протоки.
Настю он нашёл на берегу. Она бросала в воду плоские камешки, пытаясь запустить блинчик. Получалось плохо, камни тонули сразу же, без отскоков. Санька наблюдал за ней и заливался смехом. Увидев Филиппа, Настя не повернулась и даже не поздоровалась. Запустила следующий камень.
Он сел на тёплый сухой валун рядом с Санькой.
— Видел твою маму.
— Плачет?
— Уже нет. — Он наклонился и подобрал плоский голыш. Протянул Насте. — Тяжёлое воспоминание?
Настя выпрямилась, заправила за уши светлые пряди.
— Она видела, как Костя уезжал в Москву, а Виталик смотрел на него в окно. Смотрел и плакал. Вообще, у дяди были грандиозные планы по захвату столицы, но он никак не мог выбрать день для великого наступления, всё ждал, когда сойдутся звёзды и наконец-то всё случится. И тогда он оставлял сына без сожаления, даже слёзы его не растрогали. Но мама увидела воспоминание не так. В первую очередь её сердце откликнулось на брошенного ребёнка, а не на мечты брата о лучшей жизни.
— Мне кажется, лучшей мамы, чем тётя Полина, не найти. Виталику в данном случае повезло, что его не забрали в Москву.
— Как ты можешь так говорить⁈ Повезло⁈ Повезло, что его бросили родители? Я помню, его мама приезжала однажды, но почему-то не забрала его с собой.
— Я тоже её помню. Лана, Светлана. Хорошо, что он не с ней. Она хуже кукушки.
Настя бросила камень со всей силы. Развернулась к Филиппу и сложила руки на груди.
— Я Саньку не оставлю.
— Так и думал, что ты перенесёшь это воспоминание на себя. Материнство — твоё больное место.
— Моё? Отцовство — твоё больное место. Тебе нужна семья, жена, которая родит тебе дюжину детей. Большой дом с генеральной уборкой раз в месяц и яблочной шарлоткой по выходным. Заведи свою семью, Черных. Я Котельникова, когда ты уже это поймёшь и примешь?
Настя взяла Саньку за руку и повела по тропинке к дому. Филипп смотрел ей вслед, перекатывая в пальцах гладкий влажный камешек. Буквально на его глазах она снова повзрослела. Такая Настя действительно сдержит своё слово и не подпустит к себе на пушечный выстрел. Кажется, время невыполнимых обещаний прошло.
Он выбрался на тропинку и пошёл вдоль реки. Домой идти не хотелось. Папы нет, но есть мама, которая большую часть времени не помнит, что он её сын. Настя права. Всю сознательную жизнь он пытался влезть в семью Антоновых, через Лёшку, через Олю, а теперь вот через Настёну.
Как вообще так получилась, что зеленоглазая девчушка, милая и покладистая кроха превратилась в красивую чужую женщину? Он же всегда воспринимал её как ребёнка, как младшую сестру. А она взяла и повзрослела. Почему до слов цыгана он не понял, что взял в жёны не ту Антонову? Несправедливо, что Жан сказал это накануне его свадьбы с Олей. И почему только сейчас он осознал, что Матанин муж прав: это не привязанность, не просто симпатия и уж точно не братские чувства. Он любит Настю. Косолапую, веснушчатую, неуклюжую фантазёрку, всегда выбирающую не породистого пса, а трёхногую дворнягу. И выбор в пользу семьи и сына — это тоже часть её характера.
Пока он шёл прочь от Дома молодых по дамбе, в голове вертелись строчки из стихотворения не поэта, а скальпеля, фугаса и сигнальной сирены:
Слов моих сухие листья ли
Заставят остановиться,
Жадно дыша?
Дай хоть
Последней нежностью выстелить
Твой уходящий шаг.

----------

Глава 18 Все решено

Эти роли не для нас, не играем мы сейчас          
               Ядовитая, разбитая, убитая я          
               Всё забыто, решено, слёзы высохли давно          
               На пути к новому миру и счастью я.          
               Эльвира Т «Всё решено»          
               2012–2013 год          
               Жить нужно в кайф. Вкусно кушать, мягко спать и любить красивых женщин. Смысл загадывать на будущее, если может, как в Челябинске, бахнуть метеорит? Упал бы не в озеро, а в город, проредил бы ряды любителей строить долгосрочные планы. Артём лучше некоторых знал, что важно пережить день сегодняшний, а остальное само сложится. Всегда складывалось в самый последний момент. Казалось бы, всё alles kaputt, но приходило спасение, откуда не ждали, и, победив биг-босса, он переходил на следующий уровень. Вот и с Вероникой так получилось. Год назад она спасла его. В прямом смысле, и до сих пор спасает. Где-то между срочным сбором средств на очередную операцию для чужого ребёнка и расклейкой объявлений о донорстве вытаскивает его из очередной задницы.          
               В день их знакомства началась весна, он сидел на набережной, смотрел на корабли и скучал. Кутался в куртку, сердито поглядывал на прохожих и прислушивался к урчащему животу. Она фотографировала порт, отступая назад, зацепила его локтем, но не успела извиниться. Он вспылил быстрее.          
               — Можно осторожнее⁈ Места вам, что ли, мало, мадам.          
               «Мадам» он, разумеется, добавил нарочно, хотел намекнуть на возраст, но она не обиделась.          
               — Прошу прощения. Увлеклась. Море сегодня очень красивое. Захотелось сделать пару кадров.          
               Перед ним стояла женщина явно за тридцать, но ухоженная и красивая. Даже статная, как царевна из старой детской сказки. Он таких терпеть не мог и опасался. Слишком уж благополучные и расфуфыренные. Причёска, маникюр… все дела. У них и запросы соответствующие.          
               — Приезжая?          
               — Да нет, почти местная. Десять лет уже живу в Новороссийске.          
               — Не надоело на порт пялиться?          
               Она сощурилась.          
               — А вы почему такой злой? — Причём сказала она это спокойно и даже участливо.          
               — Может, голодный, потому и злой.          
               — Хотите, угощу вас кофе.          
               — Хочу! Меня Артём зовут.          
               — Вероника.          
               Он спрыгнул с парапета и предложил руку. Их общение с самого начала складывалось странно, будучи старше на десять лет, она ему выкала. Он же намеренно обращался к ней на ты, демонстрируя, что считает её ровесницей, и одновременно стирая социальную дистанцию.          
               Уже через неделю он переехал к ней жить. Она сама предложила, когда узнала, что он таскается по друзьям-знакомым или спит в круглосуточном кафе. В Новороссийск он сбежал из Туапсе. Родился в станице около Краснодара, родителей никогда не знал. Вырастила его бабушка. Но умерла до его совершеннолетия, и три года он провёл в интернате. Казалось бы, хлебнул горькой жизни и оброс опытом, но, очутившись в большом мире, наломал дров: взял у знакомого погонять машину, врезался в дорогую тачку местного авторитета, умудрился назанимать денег, ещё столько же проиграл в карты. В двадцать лет ему грозила и тюрьма и, что ещё хуже, тазик с бетоном. Спасла его бабушка, точнее, её дом, оставленный в наследство. Он его продал, но позже узнал, что сильно прогадал и мог выручить гораздо больше. Самое главное, он прошёл и этот уровень, с долгами расплатился, не потеряв ни одной жизни.          
               Новый уровень оказался сложным, но очень богатым на неожиданные повороты, он переспал с дочкой полицейского, о чем, естественно, узнал позже, как и о том, что она была несовершеннолетней. После бурной ночи спёр из их дома немного наличных, портсигар отечественный и пустился в бега. Добрался до Туапсе и осел там на полгода. Работал грузчиком, потом на стройке, потом на мойке машин. Каждый раз его увольняли, но без катастрофических последствий. Либо за то, что он прогуливал смены, либо за то, что откровенно халтурил. Ну и приворовывал иногда. Не без этого. А потом он проигрался в пух и прах, занял денег и не смог отдать. Обратился в микрозаймы. Кто ж знал, что там такие грабительские проценты! В общем, нагрянули серьёзные люди и помяли ему бока. Пришлось сбежать из Туапсе в Новороссийск.          
               Первый месяц он снимал квартирку с тараканами и ещё тремя студентами. Потом устроился на работу в порту, ему дали угол в общежитии, а в банке — кредит. Он опять начал играть и опять влез в микрозаймы. Из порта его уволили, но остался знакомый, который разрешил перекантоваться у него, пока он не найдёт лучший вариант. Дважды Артёму удавалось отыграться, и он даже гасил долг, но потом влезал в новые. Кредит не платил, старался в первую очередь задобрить коллекторов. Их методы возвращения денег оставляли синяки, банк же просто надоедал звонками. Чтобы не общаться с вежливыми, но настойчивыми сотрудниками, Артём сменил номер и успокоился. В итоге за два года в Новороссийске оброс не только знакомствами, но и долгами, о половине из которых благополучно забыл. Если друзья намекали, что нужно вернуть хотя бы часть занятого, он возмущался:          
               — Только на Кубани живут такие куркули, жадные до денег. Можно подумать, обеднеют от пары тысяч.          
               И кредиторы на время отступали, не хотели быть куркулями. Собственной щедростью оправдывали всех кубанцев и снова соглашались подождать.          
               В этот перевалочный период ему встретилась Вероника. С её появлением он перескочил на новый уровень через лазейку, без финальной битвы с биг-боссом. Она поселила его у себя, нашла работу, а потом пустила в постель. Разница в возрасте ощущалась в быту, но не в сексе. Любовницей она была изобретательной и щедрой. Артём внезапно осознал, почему его ровесники выбирают опытных любовниц, и оценил всю прелесть такого союза.          
               Вероника жила в квартире с престарелой тётей и двумя детьми от первого брака, благо комнат хватало на всех. С пацанами он сразу подружился. Языкастые, колючие подростки оказались ему ближе, чем тётушка. Подтянутый спортсмен Демид поделился с ним носками, пухлый Платон — парой футболок. Они вместе резались в приставку, гоняли на скейтбордах и втихаря объедались чипсами вместо полезного супа. Тамара Викторовна отнеслась к нему настороженно, но Веронику против него не настраивала, и на том спасибо.          
               Жизнь началась шоколадная. Он кушал вкусно и делил постель с красивой женщиной. Вечерами они гуляли по набережной, он таскал ей цветы из палисадников. Благо с апреля на клумбах цвели почти бесхозные тюльпаны и нарциссы, Артём катал её на качелях, называл «малыхой» и угощал дешёвым мороженым. Студенческие бюджетные свидания её вполне устраивали, для него же это был натуральный пэрэдайс. И всё бы ничего, но долги никуда не делись. Коллекторы жёстко прессовали, из банка беспрестанно звонили, куркули теряли терпение.          
               В конце апреля они гуляли на Малой земле. Вероника снова фотографировала волны. Море её восхищало и завораживало, она постоянно рассказывала, как приехала в Новороссийск и осталась тут из-за моря. Не ласкового, как в Анапе, а строгого и неприветливого. Вообще, о море она рассуждала странно, будто о живом существе, его снимков было больше, чем фотографий родных детей.          
               Именно там их нашли коллекторы, из его тёмненького прошлого повеяло затхлым душком и стынью. Он думал, что всё, конец его тепличному счастью, но Вероника не раздумывая погасила его долг, а вечером он придумал себе новое прошлое. Точнее, подкорректировал старое. Добавил туда непутёвого брата-транжиру, разбазарившего бабушкино наследство и набравшего долгов, за которые он теперь отдувается.          
               Вероника плакала, жалела его и плакала.          
               — Мы справимся. Обязательно справимся.          
               Он целовал её руки и подтверждал:          
               — Справимся. С тобой, малыха, я справлюсь с любым Дарт Вейдером.          
               На следующий день на волне благодарности он сделал ей предложение. Снял с крышки от бутылки пластиковое кольцо и надел ей на палец. В любви признался абсолютно искренне. В Веронику сложно было не влюбиться. Красивая, ухоженная, добрая и очень нежная. Никто никогда так трепетно к нему не относился и не пытался спасти. Артём никак не мог понять, что она в нём нашла? Морда, конечно, смазливая, в детстве его сравнивали с Леонардо ди Каприо, рост приличный, ну и всё. Ладно, была бы Вероника страшной бабой, так нет же, красотка, при деньгах, не дура и не тряпка. Неужели реально его полюбила? Эта мысль приятно грела, но верилось в неё как в Деда Мороза.          
               Расписались в мае, и Вероника предложила съездить к её родственникам на знакомство. Артём уже уволился, правда, новоиспечённой жене не признался, в течение недели каждое утро уходил из дома, будто на работу, а самом деле ходил к знакомым раскинуть картишки. Снова набрал долгов. Так что поездка выпала как раз кстати — хорошая возможность сбежать и спрятаться от самых нетерпеливых и обозлённых куркулей. Так он впервые оказался в Славянске.          
               Родственники Вероники приняли их радушно и даже сделали вид, что разница в возрасте молодожёнов незаметна. Во двор высыпала такая толпа, что Артём растерялся, к счастью, оказалось, что не все они живут в одном доме, съехались на шарлотку выходного дня.          
               Через неделю Вероника засобиралась в Новороссийск. Её сыновья оставались в Славянске на всё лето, и Артём неожиданно для всех вызвался приглядеть за ними и заодно поработать в «Сад-Гиганте». Дед Витя тут же воспылал к нему особым расположением и взял в свою бригаду.          
               Месяц Артём исправно просыпался чуть ли не с зарёй, пёрся на вахту в компании стариков и родителей Вероники. Михаил Викторович работал на тракторе, Полина Андреевна трудилась в теплице, с тестями он практически не пересекался, а дед Витя изо всех сил взращивал в нём любовь к яблоням и пичкал садгигантовской историей. Артём слушал внимательно. Поначалу действительно было занятно и даже лестно, что ему оказали такое доверие.          
               У площадки с невысокими, тонкими деревьями, посаженными так близко, что они напоминали живую изгородь, он неуверенно спросил:          
               — Это сливы?          
               — Яблони.          
               — А чего такие мелкие?          
               — Второгодки, суперинтенсивный сад. Их специально прививают на карликовые подвои и не дают расти выше двух с половиной метров. В этом году уже будут плодоносить.          
               — Да ладно!          
               Дед Витя поманил пальцем и доверительно поведал:          
               — Смотри, сколько завязей. Осыплет яблочками, как облепиху, еще сбивать придётся лишние.          
               У другого участка снова остановился и обвёл сад рукой.          
               — А тут у нас малышня. Первый год яблонькам. Уже верхушки обрезают, пригибают ветви и крепят систему орошения.          
               Артём слушал, переспрашивал, удивлялся. Вообще, он совсем не так представлял себе яблоневые сады. Эти суперинтенсивные напоминали заборы из деревьев, практически двухмерные. У самих Антоновых дома росли совсем другие яблони, высокие и раскидистые. Теперь Артём даже знал сорта, хотя раньше не отличал «Голден» от «Фуджи». Чтобы дразнить яблочного патриота деда Витю, он начитался в интернете про иноземные фрукты и нарочно порой вставлял фразы про питахайю или ядовитый келувак.          
               Но дед Витя не раздражался, судя по всему, нашёл свободные уши, ещё и у человека, далёкого от садоводства. Ему нравилось удивлять и хвастаться садом, будто собственными угодьями.          
               — Наши яблочки, между прочим, в космос полетели! На МКС отправили.          
               — Офигеть! — искренне обрадовался Артём.          
               — А то! Натуральное признание на самом высоком уровне. Выше некуда.          
               Больше всего в работе Артёму нравился перерыв на обед. Кормили вкусно и сытно. В столовой он быстро нашёл ровесников, и стало гораздо веселее. Некоторые не знали, что он связан с Антоновыми, и охотно сплетничали об их семье. Так Артём узнал, что у Вероники он уже четвёртый муж, предыдущие, слава богу, все живы. Так что ему не грозит пирог с поганками или компот из волчьих ягод. От молодёжи он услышал и про ещё одну сестру — Олю. Она заинтриговала его больше остальных.          
               — Проститутка, — сразу же наградил званием один из новых знакомых.          
               — Все они там в шоу-бизнесе потаскушки.          
               — Естественно! Она Черных рога наставила ещё в первый год брака. Слиняла в Москву за длинным рублём.          
               Утверждение тут же подтвердили роликом. Включили клип на телефоне, сгрудились над экраном и затихли на несколько минут. Артём присвистнул: сестра Вероники, оказывается, та ещё столичная штучка. Но красотка, нельзя не признать.          
               Ещё двух сестёр обсуждали меньше, но достаточно, чтобы Артём составил о них своё мнение. Арина — художница и мать-одиночка. Лучше с ней не связываться. За словом в карман не лезет, за кулаком тоже. Не просто так за глаза её называют Рэмбо. Настя — младшая в семье, будущий агроном в затянувшемся декрете, живёт в Краснодаре, но навещает родителей и в любом случае в течение лета он с ней познакомится.          
               С Михаилом Викторовичем Артём как-то встретился в поле. Он был среди тех, кто готовил поле под новый сад. Дед Витя снова много рассказывал про удобрения и разбивку рядов, но Артём устал от его яблочных откровений и начал готовить план побега. На следующий день попросился поработать с тестем. С ним было проще, он не контролировал каждый шаг и не давил необходимостью восторгаться каждой почкой.          
               Постепенно Артём начал увиливать от работы, завёл знакомства в городе и нашёл пару пивнушек, в которых можно разложить картишки и просто хорошо посидеть. Он собирался вернуться в Новороссийск, но в июле приехала Вероника и огорошила неприятной новостью:          
               — Тебя искали. Приходили ко мне на работу, спрашивали, когда ты отдашь деньги.          
               Удивление получилось искренним. Он надеялся, что его потеряют и со временем забудут про долг.          
               — Не переживай. Я разберусь. Заработал в «Сад-Гиганте» больше, чем должен.          
               — Ты ещё задержишься в Славянске?          
               — Начинается сбор летних сортов, конечно, задержусь.          
               Вероника улыбнулась и крепко его обняла.          
               — Надо же, я так рада, что тебе тут нравится.          
               — Я и за пацанами приглядываю, — снова солгал он. Им вообще не требовалась опека. Целыми днями пропадали в комнате Тихона, играя в стрелялки, или у Алексея в вэйк-парке.          
               — Я скучаю. Ты же мой муж.          
               В Новороссийск Вероника уехала одна. Артём совершенно освоился в Славянске и даже занял денег у Лёхи. Пытался разжиться банкнотами и у его друга под предлогом желания сделать подарок жене, но тот зажидил, хотя явно не бедствовал и мог бы поделиться мелочью с новым родственником.          
               С Филиппом Артём познакомился ещё в июне. Тот жил через дом от Антоновых. Носил прозвище Француз, постоянно приходил в гости с женой или гулял с коляской по улице. Артём вообще сначала думал, что он тоже Антонов, в принципе, почти угадал. Филипп когда-то был женат на Оле, той самой московской танцорке. А в январе женился на бывшей однокласснице.          
               Полина Андреевна называла её циркачкой, оказалось, не просто так. Когда-то Ксюша действительно выступала в цирке с акробатическим номером. Но после нескольких травм оставила опасную работу и осела в Славянске.          
               Филипп Артёму не нравился, в первую очередь потому, что не дал денег, во вторую потому, что Артём не нравился ему. Француз выгуливал ребёнка с важным видом самого лучшего в мире отца, счастливый и гордый. Аж зубы сводило от его довольной мины. Но ссориться с ним было невыгодно и, кажется, опасно. Таких людей Артём всегда чувствовал животным инстинктом, им долги отдавал в первую очередь.          
               В очередной раз увидев Филиппа с коляской, Артём попытался подмазаться:          
               — Какой симпатичный малыш! Сколько ему?          
               — Ей. Марине два месяца.          
               — О, так вы же в январе поженились, — ляпнул Артём и только потом подумал. — Я хотел сказать… не моё дело в общем.          
               Сделал вид, что тупит, но сам подсчитал. Выходит, циркачка забеременела до свадьбы. Может, потому и расписались. Артём не был специалистом в младенцах, но ребёнок показался странным. До конца лета не особенно изменился, а не спящим или сидящим он его и не видел.          
               Вероника приехала в августе. Артём успел набрать долгов, так что отъезда в Новороссийск ожидал с нетерпением. Собрал сумку, помог Демиду и Платону сложить вещи в чемодан и вышел во двор. Бродил под окнами чуть ли не вприпрыжку, ожидая Веронику. У открытого окна кухни задержался. Обсуждали его. По голосам узнал свою жену и её брата.          
               — Артём твой дебил особого сорта.          
               — Лёш, ты слишком строг к нему. Он ещё молод.          
               — Не в этом дело. Со временем он просто станет взрослым дебилом.          
               Артём затаился и прислушался. На Алексея даже не разозлился за оскорбление, сейчас больше боялся того, что он расскажет Веронике.          
               — Он у меня денег занял.          
               Она вздохнула:          
               — Много?          
               — Дело не в сумме, а в том, что для него это норма. Хуже, что занял у людей Жана, троюродных племянников пятиюродной тёти. Я временно прикрою его жопу. Но пусть не тянет с долгом.          
               — Я поговорю с ним.          
               Судя по звукам, они обнялись, снова заговорили.          
               — Ты ж красотка у меня, умница, чего тебя на всякое говно тянет?          
               — Лёш, не надо. А то я обижусь.          
               Обиделся Артём, уехал, попрощавшись только с дедом Витей. И вообще, не занял, а проиграл в карты. Руслану и Марко, но их имена можно было не запоминать, возвращать деньги он в любом случае не планировал.          
               Сначала Артём хотел сбежать и из Новороссийска, но Вероника погасила почти все его долги в городе, во всяком случае, те, о которых знала, при этом сама влезла в кредит. Он снова устроился на работу и временно забыл дорогу к старым друзьям-картёжникам. С Вероникой у них вновь состоялся неприятный разговор с клятвами и слезами. Плакала она, обещал он.          
               — Клянусь тебе, малыха. Больше никогда к ним не пойду. Всё! Решено! Теперь у меня есть ты, настоящая семья. Я ж тебя люблю.          
               Потом они страстно занимались любовью, и Артём действительно верил, что долги в прошлом. Правда, до следующего лета увольняли его три раза. А в мае он снова проиграл большую сумму. К счастью, Вероника снова засобиралась к родственникам в Славянск, и он сбежал вместе с ней.          
               В этот раз он не торопился к деду Вите в кабалу. Успеет ещё за лето поработать на благо «Сад-Гиганта», можно и отдохнуть. Он бездельничал и наблюдал за Антоновыми. Дочка Арины подросла и ни капли не походила на маму. В ней ярко обозначились армянские черты. Особенно нос и обмохначенные ресницами глаза. Девочка бродила по дому с куском подсахаренного хлеба и всем доверительно сообщала:          
               — А мы в Питеру едем.          
               Сама Арина не вылезала из мастерской, там же и ела. Говорила, что заканчивает срочные заказы, чтобы в августе уехать в Санкт-Петербург без «хвостов». С ней Артём практически не общался, но один случай вылился в конфликт. Как-то у него разболелся зуб, и он пошёл в местную бесплатную стоматологию, заодно Полина Андреевна повела и Каролину на осмотр. Арина нарядила дочку в новенькое платье и завязала на смоляной шевелюре бант.          
               — Своди к детскому стоматологу.          
               — Стариковой?          
               — Авакян. Он Каролину наблюдает с рождения.          
               — Не тот ли Авакян, который брат Ануш?          
               Арина фыркнула:          
               — Господи, побоище было сто лет назад.          
               — Вообще-то, одиннадцать. Лёшка и Француз до сих пор с ними в состоянии холодной войны.          
               — Это их проблемы. Врач он хороший.          
               Ожидая вызова в кабинет, Артём наблюдал за беспокойной малышней в очереди к детскому врачу. Каролина быстро подружилась с другими ребятами, и они громко обсуждали «Смешариков». Вышел детский врач, выхватил взглядом Каролину, потом посмотрел на Полину Андреевну.          
               — Антонова, зайдите.          
               Артём ухмыльнулся. Черноглазая Каролина имела со стоматологом гораздо больше общих черт, чем с Антоновыми.          
               После удаления зуба Артём снова увидел детского врача рядом с Полиной Андреевной. Каролина бегала вокруг, хватая его за белый халат.          
               — А мы в Питеру едем.          
               Стоматолог улыбнулся ей и обратился к Полине Андреевне:          
               — Передайте Арине, чтобы не давала ей газированную воду и чупа-чупсы. Пусть яблоки грызёт.          
               Артём держался за щёку, анестезия начла отходить и челюсть пульсировала слабой болью.          
               — Как на вас дочка похожа.          
               Повисла пауза. Полина Андреевна неловко улыбнулась, сделала вид, что не услышала его слов.          
               — Передам. Спасибо вам большое.          
               Врач потрепал Каролину по голове.          
               — Хорошего вам путешествия в Петербург.          
               С Полиной Андреевной они не обсуждали его оплошность, будто ничего и не случилось. Вечером к Артёму подошла Арина. Нашла его в саду и больно ткнула пальцем в плечо.          
               — Ты дебил или притворяешься? Кто тебя за язык тянул?          
               — А что? Что я такого сказал? Она реально похожа на врача.          
               Арина вытерла о комбинезон руки, оставляя следы краски.          
               — Почему-то у других хватило ума сделать вид, что это незаметно.          
               — Откуда я знал, что у вас тут такие бразильские страсти.          
               — Просто заткнись.          
               Позже он узнал, что родство с Авакян подозревали все, но помалкивали, при Алексее вообще этот вопрос не обсуждали. Все ополчились на Артёма за его длинный язык, только Полина Андреевна общалась с ним как ни в чем не бывало. Он помогал ей в теплице, а дома пересаживал с ней цветы.          
               — Не бери в голову. Это был секрет Полишинеля.          
               — Кого?          
               Опустив корни фикуса в новый горшок, кивнула в сторону земляной кучи.          
               — Присыпь немного. Все подозревали. Все, кроме Лёшки и Француза. С Авакян у них вражда. Вот и молчали. А на тебя ополчились, потому что ты произнёс это вслух.          
               Артём понял, что ему досталось как крайнему. Никто не любит тех, кто указывает на расстёгнутую ширинку или пятно на штанах.          
               Полина потянулась за другим цветком.          
               — Пора закругляться, вечером будут гости, нужно ещё шарлотку испечь да скатерть погладить.          
               — О… — Артём растерялся. — У кого-то день рождения?          
               — Нет. Просто выходной день, приедет Настя из Краснодара, Люда, и Черных придут.          
               — Филипп? — переспросил Артём, вспоминая их недавнюю встречу на улице. — Видел его вчера с коляской. Странный у него ребёнок. Это ж ему уже год. А он лежит, как кукла. Причём поломанная.          
               Полина вспыхнула и заволновалась:          
               — Господи, только при нём такое не ляпни. С Маришей и правда всё не так. Ксюша долго и сложно рожала. Думали, обошлось. Но нет, не обошлось. Филипп возит дочку по врачам, на массажи и на процедуры, были в Москве у лучшего детского невролога, но она только недавно начала переворачиваться и не говорит даже «мама».          
               — Что я, дурак совсем. Не скажу, конечно.          
               К воротам подъехала машина, мотор ещё не утих, когда во двор вбежал черноволосый кудрявый мальчишка. Взглядом пробежался по окнам дома, метнулся к палисаднику.          
               — Бабушка! — Он ликующе подскочил на месте и ринулся к Полине Андреевне.          
               Она поймала его на лету и обняла, стараясь не задеть испачканными в земле руками.          
               — Санечка! Только про вас вспоминала.          
               Настя тоже вошла во двор и поздоровалась.          
               — Привет!          
               Артём познакомился с Настей ещё в прошлом году, с Санькой тоже, а её мужа увидел впервые. Издалека тот напоминал Филиппа. Чуть ниже, чуть моложе, но всё же похож на Француза, словно пиратская копия. За весь день никто ни разу не озвучил это удивительное сходство.          
               Вечером во дворе накрыли стол. Из Большого дома пришло старшее поколение, из Северного парка приехал Лёшка с семьёй, Черных тоже пришёл с ребёнком. Его жена опоздала и выглядела не особенно довольной вечерними посиделками. В компании Антоновых она явно ощущала себя неловко и неуютно. Даже затворник Тихон выбрался на улицу, правда, без своей тени Виталика. Подключил к телефону колонку и поставил на верхнюю ступеньку лестницы.          
               Громко говорили, смеялись и делились важными новостями, Артём разглядывал сидящих за столом, но в основном молчал. Муж Насти выглядел нервным и сердитым, одёргивал её, если она громко смеялась, несколько раз просил вести себя тише.          
               Артём перевёл взгляд на Филиппа, увидел, что тот тоже смотрит на чету Котельниковых, и неожиданно озвучил свои мысли:          
               — А вы не братья, случайно?          
               — Кто? — растерялась Арина.          
               — Саша и Филипп. Ну правда похожи. Когда впервые увидел Саньку, вообще сначала подумал, что он сын Француза.          
               Повисла пауза, длинная и неудобная. Арина тихо, но отчётливо произнесла: «Придурок», — и покрутила пальцем у виска.          
               Алексей первым скинул оцепенение и нарушил тишину:          
               — Тих, включи нормальную музыку. Что там сейчас в новинках?          
               Тихон переключился на радио, заиграла популярная этим летом песня:          
               О Боже, какой мужчина!          
               Я хочу от тебя сына.          
               Сначала засмеялась Арина. Громко, гогочуще-хрипло, к ней подключились и остальные. Напряжённость тут же спала, но Артём на всякий случай больше не озвучивал свои мысли. Чёрт поймёт, что у них тут творится. Мексиканские тайны Мадридского двора.          
               Когда Артём ходил на кухню за чашками, его поймал Алексей. Отвёл в сторону.          
               — Слушай, ты долг людям цыгана отдал?          
               — Кому?          
               — Марко, кажется, или Руслану. Отдал?          
               — Давно всё вернул, — солгал Артём.          
               — Это не те люди, у которых можно ходить в должниках, — продолжил запугивать Алексей.          
               — Да отдал я, говорю ж. Всё по нулям.          
               В кухню вошла Полина Андреевна, вручила Алексею блюдо с шарлоткой и отослала на улицу, следом за ним отправила и Артёма:          
               — А я думаю, где чашки? Иди уже. Чайник закипел.          
               Когда сумерки стали влажными и мглистыми, гости начали расходиться, стол убрали. Полина Андреевна перенесла тёплый чайник на террасу. Муж Насти ушёл на второй этаж, Арина увела Каролину спать. Лёшка пошёл за близнецами в комнату Тихона, последнее время они играли в его спальне на приставке и пользовались дармовым интернетом. На террасе остались Маша и дед Витя. Они играли в шахматы, стараясь не шуметь и не разбудить тех, кто уснул прямо тут, на диване.          
               Артём качался в кресле и поглядывал на Настю. Она сидела к нему спиной на верхней ступеньке лестницы, сзади над воротом футболки топорщился короткий хвост светлых волос. Санька спал, положив голову на её колени. Настя гладила его по голове, пропуская пряди сквозь пальцы. Рядом сидел Филипп. С другой стороны от него стояла люлька, в ней спала его поломанная кукла.          
               Они тихо переговаривались, улыбались друг другу, но не касались даже плечами. Артём смотрел на них и не мог понять, что в этой идеалистичной картинке не так. Мысль, словно склизкий камушек, ускользала от него и никак не могла дооформиться. Так он и уснул, наблюдая за ними, с незаконченной мыслью и ощущением, что он не понимает эту большую семью и не хочет в неё вписываться. Одно дело быть мужем Вероники и совсем другое — частью Антоновского древа.          
               Всю следующую неделю Артём провёл в «Сад-Гиганте». Всё-таки пришлось выбраться из гамака и отработать кусок шарлотки хотя бы видимостью работы. Дед Витя взял его с собой на участок и провёл по рядам.          
               — Смотри. Этот в прошлом году засадили, помнишь, прокладывали трубки для орошения?          
               Артём не помнил. Для него все яблони были «на одно лицо».          
               — Помню. Надо же, как выросли.          
               На следующем участке дед Витя снова остановился.          
               — А эти уже полноценно плодоносят. Шестьдесят тонн с гектара! Хотя им только третий год. Раньше яблоньки на пятый год только давали урожай, но и жили дольше. А теперь десять-пятнадцать лет — и всё, весь квартал под корень.          
               — Антоновку где сажают?          
               Дед Витя удивился:          
               — Вообще это не местный сорт, да и не транспортабельный. На участках есть, а в садах нету. Давай я тебе лучше про «Флорину» расскажу и «Гренни Смит».          
               Артём слушал и копил раздражение. За месяц колхозный быт ему порядком надоел. Один раз он выбрался в город в знакомую уже пивнушку, но увидел там людей цыгана, которым зажмотил карточный долг ещё в прошлом году, и быстро сбежал. К сожалению, они тоже его увидели.          
               Ночью он практически не спал, вскакивал с кровати и смотрел в окно. Всё чудилось, что пришли по его душу. Это всё Алексей виноват со своими смутными угрозами. Ну что они ему сделают? Давно не девяностые. В худшем случае Вероника будет плакать, на неделю отлучит от тела и снова возьмёт кредит.          
               Невыспавшийся Артём под утро нашёл выход: он не будет ждать, когда приедет жена, сам возьмёт деньги у Алексея. Объяснит ему: тоси-боси, нужно срочно, с зарплаты отдам. А потом уедет в Новороссийск и сюда не вернётся. Алексей всё-таки родственник. Простит или забудет. В любом случае не прибьёт.          
               После завтрака Артём попросил у деда Вити ключи от «Урала». В «Ивовой роще» он был несколько раз, в основном с пасынками. Демид объезжал трассы вэйк-парка, а Платон плавал в бассейне. Артём познакомился с неприятным Афганцем и чуть не получил в лоб от одной из его лошадей. Почему-то кони его сразу невзлюбили, впрочем, как и конюх.          
               Дед Витя нехотя снял связку с крючка над дверью.          
               — У тебя есть права?          
               — Конечно! Смотаюсь на базу к Лёхе и вернусь.          
               — Ну, ладно. Осторожно там, на дороге.          
               Ещё в городе Артём заметил, что за ним едет машина, но списал это на мнительность, правда, на просёлочной дороге, где движение было не таким активным, мнительность переплавилась в уверенность. Но он недооценил преследователей. Машина оказалась не одна. Когда до «Ивовой рощи» остался один поворот, они практически его догнали. Артём проехал в раскрытые ворота, не остановившись у поста охраны, и двинул по дорожке вдоль озера. Хотел потянуть время. Он видел, что машины тоже въехали на территорию базы и тоже проигнорировали охранника, значит, вызовут Лёху и Филиппа, а может и полицию.          
               Артём ехал куда глядят глаза, лишь бы ехать. Территорию он не знал, у озера дорога расширилась и превратилась в поляну. Тут-то его и достали. Одна из машин обогнала мотоцикл и преградила путь. Мотор «Урала» несколько раз рыкнул и затих. Из салонов обоих автомобилей выбрались в основном незнакомые, но одинаково злые мужчины, трое угрожающе покачивали битами. Вперёд вышли его прошлогодние партнёры по покеру: Марко и Руслан. Ловко, явно отработанным движением раскрыли ножи.          
               Артём слез с сиденья, виновато развёл руками.          
               — Ребят, слушайте. В цивилизованном мире живём. Давайте по-хорошему разберёмся.          
               — По-хорошему мы бы прошлым летом разобрались. А теперь поздно.          
               Они приблизились, обступили Артёма полукругом. Он не мог оторвать взгляда от блестящего лезвия в руках Руслана и прокручивал в голове одну-единственную мысль: это какой-то сюр. Не будут же его на самом деле убивать? На людной базе, белым днём.          
               Нож мелькал перед лицом в сантиметрах от его носа. Его пнули по голени, сначала по одной, потом по другой, и он упал на колени. Теперь смотрел на них снизу вверх, и смелости от такого унизительного положения не прибавилось. Где-то слева за спиной послышался знакомый угрожающий голос:          
               — Положи нож.          
               По толпе пронёсся шёпот, на поляну вышел Филипп, а за ним и Алексей.          
               Филипп снова повторил, но уже жёстче:          
               — Нож положи, а то поранишься.          
               Артём едва не воскликнул от радости, ринулся в сторону спасителей. Но его сцапали за плечо и вернули на колени. Лезвие коснулось щеки, он тяжело сглотнул и замер.          
               Из толпы послышался неуверенный голос:          
               — Это же пацаны Афганца.          
               — И что? Где этот Афганец? Сдулся, обломали ему на зоне клыки, — огрызнулся Руслан.          
               — Осторожнее, Француз — псих, — предупредил цыган явно старше всех, стоящих на поляне.          
               Артём не шевелился, боялся, что лезвие располосует щёку или воткнётся в глаз. Алексей поймал его затравленный взгляд и плюнул на траву. Выругался зло и беззвучно.          
               — Во-первых, вы на частной территории, — напомнил он. — На нашей.          
               — А что во-вторых? — вмешался Марко, показушно играя с ножом-бабочкой. — Нас девять, вас трое. То есть двое.          
               Артёма он явно не считал.          
               А дальше случилось непонятное. Вроде разговаривали, лезвие у его лица не двигалось, в какой-то момент Филипп выхватил нож у Руслана и, вывернув руку так, что тот вынужденно поклонился, воткнул лезвие ему в ладонь, пригвоздив кисть к его же бедру. Всё произошло за какие-то секунды.          
               Перед тем как началась драка, Артём услышал уставший голос Алексея:          
               — Фил, какого хера?          
               Рухнув на траву, Артём закрыл голову руками. Его пнули, толкнули, бита достала его по спине, но вскользь. Он отполз в сторону, но подняться не успел, тут же получил по плечу и сразу же по голове. В глазах помутилось, он уже не соображал, где небо, где земля. Реальность качалась и пульсировала красными вспышками, он слышал только бухающий в ушах пульс и глухие вскрики.          
               Драку остановил выстрел. Артём съёжился и закрыл уши. Ему почудилось, что выстрелили в него, но оказалось, в воздух. Потасовка замерла, словно стоп-кадр, большая часть дерущихся присели или упали на траву, закрыв голову. Филипп стоял ровно и держался за предплечье. Из рукава джинсовой куртки на траву быстро-быстро капала кровь, Алексей лениво и уверенно опирался на биту, отнятую, видимо, у одного из нападавших.          
               Оказывается, пока Артём, зажмурившись, ждал смерти, на поляне появился ещё один автомобиль, рядом с открытой дверцей стоял седой смуглый цыган и держал пистолет дулом вверх. Он и стрелял.          
               — Кому принадлежит эта база? — Говорил он не громко, но глухо, будто каждое слово сначала обтёсывал, а потом укладывал в предложение.          
               Артём едва не выкрикнул, что Алексею, но вопрос, судя по всему, был адресован не ему.          
               Цыган терпеливо повторил:          
               — Марко, ты что, не знаешь, кому принадлежит эта база?          
               — Какая разница? — Он явно бравировал, хотя его голос дрожал.          
               Цыган опустил пистолет, подошёл к Марко и ударил наотмашь.          
               — Вон отсюда. Все. Я с вами позже разберусь.          
               Началась суета, но Артём увидел только самое начало. Алексей поймал его за шиворот и поволок по тропе к домику. Закинув в комнату, отвесил пощёчину и закрыл дверь. Ничего не объяснил и не сказал, просто ушёл, оставив одного.          
               От неизвестности Артём сходил с ума. Болела голова, спина, кожа на лице саднила. Он умылся, выспался и проводил взглядом розовое солнце, нырнувшее за макушки ив.          
               Наконец, дверь открылась, и вошёл Алексей. Начал не с разговора, а снова с пощёчины. Болючей и обидной.          
               Артём отшатнулся, схватился за щёку.          
               — Больно же.          
               — Сука, из-за тебя Фил в больнице. Сколько ты должен?          
               — Сто ты… — Увидев, что Алексей снова замахнулся, быстро поправился: — Два миллиона.          
               — Жан сказал, десять.          
               — Это, наверное, проценты.          
               Алексей прошёлся по комнате, остановился у окна.          
               — Два миллиона ты будешь отрабатывать. Мне.          
               — В смысле? — Услышав, что возмездие от цыгана ему не грозит, Артём приободрился.          
               — В прямом. Будешь пахать на базе бесплатно. Подсобным рабочим, а на большее ты не способен, лет за десять долг отдашь. Может, за девять.          
               — Девять… А как же Вероника?          
               — Что Вероника? — Алексей притронулся к разбитой губе и скривился. — Наконец-то вспомнил о ней.          
               — Как я без неё девять лет буду? Я же её люблю.          
               Алексея выругался. Снова прошёлся по комнате, пнул мягкий пуфик и замер на несколько минут в раздумье.          
               — Ну, какого хрена к её берегу всякое говно несёт? Сколько она уже за тебя кредитов заплатила?          
               — Ниско…          
               — Заткнись, а. Это был риторический вопрос. Знаю, что твою жопу она уже несколько раз спасала.          
               — Я её люблю, — вставил Артём.          
               Алексея остановился напротив него. Пригвоздил недоверчивым взглядом. Его правый глаз заплыл, склера другого покрылась сеткой алых капилляров.          
               — Если я заплачу твой долг Жану без отработки, ты её оставишь?          
               — В смысле?          
               — Разведёшься с ней и свалишь на все четыре стороны. Желательно подальше.          
               — Совсем?          
               — Что совсем?          
               — Совсем без отработки, два ляма?          
               Алексей вздохнул.          
               — Понятно. Любит он.          
               Алексей вышел, дверь в этот раз не запер, но Артём не пошёл за ним. Остался в домике и сел на кровать. Уперев локти в колени, обхватил голову руками и протяжно выдохнул.          
               Что ж, этот уровень оказался сложнее предыдущих, он лишился нескольких жизней и неправильно распознал биг-босса, но главное — выбрался живым. А значит, снова будет вкусно кушать, сладко спать и любить красивых женщин. Но не Веронику. Жаль, хорошая она баба, добрая, но родственнички у неё те ещё фрукты. Не яблоки точно, а какой-нибудь келувак, страшный и ядовитый.          
               Не надо ему такого счастья — быть частью семьи Антоновых. Уж лучше одному.
Эти роли не для нас, не играем мы сейчас          
               Ядовитая, разбитая, убитая я          
               Всё забыто, решено, слёзы высохли давно          
               На пути к новому миру и счастью я.          
               Эльвира Т «Всё решено»          
               2012–2013 год          
               Жить нужно в кайф. Вкусно кушать, мягко спать и любить красивых женщин. Смысл загадывать на будущее, если может, как в Челябинске, бахнуть метеорит? Упал бы не в озеро, а в город, проредил бы ряды любителей строить долгосрочные планы. Артём лучше некоторых знал, что важно пережить день сегодняшний, а остальное само сложится. Всегда складывалось в самый последний момент. Казалось бы, всё alles kaputt, но приходило спасение, откуда не ждали, и, победив биг-босса, он переходил на следующий уровень. Вот и с Вероникой так получилось. Год назад она спасла его. В прямом смысле, и до сих пор спасает. Где-то между срочным сбором средств на очередную операцию для чужого ребёнка и расклейкой объявлений о донорстве вытаскивает его из очередной задницы.          
               В день их знакомства началась весна, он сидел на набережной, смотрел на корабли и скучал. Кутался в куртку, сердито поглядывал на прохожих и прислушивался к урчащему животу. Она фотографировала порт, отступая назад, зацепила его локтем, но не успела извиниться. Он вспылил быстрее.          
               — Можно осторожнее⁈ Места вам, что ли, мало, мадам.          
               «Мадам» он, разумеется, добавил нарочно, хотел намекнуть на возраст, но она не обиделась.          
               — Прошу прощения. Увлеклась. Море сегодня очень красивое. Захотелось сделать пару кадров.          
               Перед ним стояла женщина явно за тридцать, но ухоженная и красивая. Даже статная, как царевна из старой детской сказки. Он таких терпеть не мог и опасался. Слишком уж благополучные и расфуфыренные. Причёска, маникюр… все дела. У них и запросы соответствующие.          
               — Приезжая?          
               — Да нет, почти местная. Десять лет уже живу в Новороссийске.          
               — Не надоело на порт пялиться?          
               Она сощурилась.          
               — А вы почему такой злой? — Причём сказала она это спокойно и даже участливо.          
               — Может, голодный, потому и злой.          
               — Хотите, угощу вас кофе.          
               — Хочу! Меня Артём зовут.          
               — Вероника.          
               Он спрыгнул с парапета и предложил руку. Их общение с самого начала складывалось странно, будучи старше на десять лет, она ему выкала. Он же намеренно обращался к ней на ты, демонстрируя, что считает её ровесницей, и одновременно стирая социальную дистанцию.          
               Уже через неделю он переехал к ней жить. Она сама предложила, когда узнала, что он таскается по друзьям-знакомым или спит в круглосуточном кафе. В Новороссийск он сбежал из Туапсе. Родился в станице около Краснодара, родителей никогда не знал. Вырастила его бабушка. Но умерла до его совершеннолетия, и три года он провёл в интернате. Казалось бы, хлебнул горькой жизни и оброс опытом, но, очутившись в большом мире, наломал дров: взял у знакомого погонять машину, врезался в дорогую тачку местного авторитета, умудрился назанимать денег, ещё столько же проиграл в карты. В двадцать лет ему грозила и тюрьма и, что ещё хуже, тазик с бетоном. Спасла его бабушка, точнее, её дом, оставленный в наследство. Он его продал, но позже узнал, что сильно прогадал и мог выручить гораздо больше. Самое главное, он прошёл и этот уровень, с долгами расплатился, не потеряв ни одной жизни.          
               Новый уровень оказался сложным, но очень богатым на неожиданные повороты, он переспал с дочкой полицейского, о чем, естественно, узнал позже, как и о том, что она была несовершеннолетней. После бурной ночи спёр из их дома немного наличных, портсигар отечественный и пустился в бега. Добрался до Туапсе и осел там на полгода. Работал грузчиком, потом на стройке, потом на мойке машин. Каждый раз его увольняли, но без катастрофических последствий. Либо за то, что он прогуливал смены, либо за то, что откровенно халтурил. Ну и приворовывал иногда. Не без этого. А потом он проигрался в пух и прах, занял денег и не смог отдать. Обратился в микрозаймы. Кто ж знал, что там такие грабительские проценты! В общем, нагрянули серьёзные люди и помяли ему бока. Пришлось сбежать из Туапсе в Новороссийск.          
               Первый месяц он снимал квартирку с тараканами и ещё тремя студентами. Потом устроился на работу в порту, ему дали угол в общежитии, а в банке — кредит. Он опять начал играть и опять влез в микрозаймы. Из порта его уволили, но остался знакомый, который разрешил перекантоваться у него, пока он не найдёт лучший вариант. Дважды Артёму удавалось отыграться, и он даже гасил долг, но потом влезал в новые. Кредит не платил, старался в первую очередь задобрить коллекторов. Их методы возвращения денег оставляли синяки, банк же просто надоедал звонками. Чтобы не общаться с вежливыми, но настойчивыми сотрудниками, Артём сменил номер и успокоился. В итоге за два года в Новороссийске оброс не только знакомствами, но и долгами, о половине из которых благополучно забыл. Если друзья намекали, что нужно вернуть хотя бы часть занятого, он возмущался:          
               — Только на Кубани живут такие куркули, жадные до денег. Можно подумать, обеднеют от пары тысяч.          
               И кредиторы на время отступали, не хотели быть куркулями. Собственной щедростью оправдывали всех кубанцев и снова соглашались подождать.          
               В этот перевалочный период ему встретилась Вероника. С её появлением он перескочил на новый уровень через лазейку, без финальной битвы с биг-боссом. Она поселила его у себя, нашла работу, а потом пустила в постель. Разница в возрасте ощущалась в быту, но не в сексе. Любовницей она была изобретательной и щедрой. Артём внезапно осознал, почему его ровесники выбирают опытных любовниц, и оценил всю прелесть такого союза.          
               Вероника жила в квартире с престарелой тётей и двумя детьми от первого брака, благо комнат хватало на всех. С пацанами он сразу подружился. Языкастые, колючие подростки оказались ему ближе, чем тётушка. Подтянутый спортсмен Демид поделился с ним носками, пухлый Платон — парой футболок. Они вместе резались в приставку, гоняли на скейтбордах и втихаря объедались чипсами вместо полезного супа. Тамара Викторовна отнеслась к нему настороженно, но Веронику против него не настраивала, и на том спасибо.          
               Жизнь началась шоколадная. Он кушал вкусно и делил постель с красивой женщиной. Вечерами они гуляли по набережной, он таскал ей цветы из палисадников. Благо с апреля на клумбах цвели почти бесхозные тюльпаны и нарциссы, Артём катал её на качелях, называл «малыхой» и угощал дешёвым мороженым. Студенческие бюджетные свидания её вполне устраивали, для него же это был натуральный пэрэдайс. И всё бы ничего, но долги никуда не делись. Коллекторы жёстко прессовали, из банка беспрестанно звонили, куркули теряли терпение.          
               В конце апреля они гуляли на Малой земле. Вероника снова фотографировала волны. Море её восхищало и завораживало, она постоянно рассказывала, как приехала в Новороссийск и осталась тут из-за моря. Не ласкового, как в Анапе, а строгого и неприветливого. Вообще, о море она рассуждала странно, будто о живом существе, его снимков было больше, чем фотографий родных детей.          
               Именно там их нашли коллекторы, из его тёмненького прошлого повеяло затхлым душком и стынью. Он думал, что всё, конец его тепличному счастью, но Вероника не раздумывая погасила его долг, а вечером он придумал себе новое прошлое. Точнее, подкорректировал старое. Добавил туда непутёвого брата-транжиру, разбазарившего бабушкино наследство и набравшего долгов, за которые он теперь отдувается.          
               Вероника плакала, жалела его и плакала.          
               — Мы справимся. Обязательно справимся.          
               Он целовал её руки и подтверждал:          
               — Справимся. С тобой, малыха, я справлюсь с любым Дарт Вейдером.          
               На следующий день на волне благодарности он сделал ей предложение. Снял с крышки от бутылки пластиковое кольцо и надел ей на палец. В любви признался абсолютно искренне. В Веронику сложно было не влюбиться. Красивая, ухоженная, добрая и очень нежная. Никто никогда так трепетно к нему не относился и не пытался спасти. Артём никак не мог понять, что она в нём нашла? Морда, конечно, смазливая, в детстве его сравнивали с Леонардо ди Каприо, рост приличный, ну и всё. Ладно, была бы Вероника страшной бабой, так нет же, красотка, при деньгах, не дура и не тряпка. Неужели реально его полюбила? Эта мысль приятно грела, но верилось в неё как в Деда Мороза.          
               Расписались в мае, и Вероника предложила съездить к её родственникам на знакомство. Артём уже уволился, правда, новоиспечённой жене не признался, в течение недели каждое утро уходил из дома, будто на работу, а самом деле ходил к знакомым раскинуть картишки. Снова набрал долгов. Так что поездка выпала как раз кстати — хорошая возможность сбежать и спрятаться от самых нетерпеливых и обозлённых куркулей. Так он впервые оказался в Славянске.          
               Родственники Вероники приняли их радушно и даже сделали вид, что разница в возрасте молодожёнов незаметна. Во двор высыпала такая толпа, что Артём растерялся, к счастью, оказалось, что не все они живут в одном доме, съехались на шарлотку выходного дня.          
               Через неделю Вероника засобиралась в Новороссийск. Её сыновья оставались в Славянске на всё лето, и Артём неожиданно для всех вызвался приглядеть за ними и заодно поработать в «Сад-Гиганте». Дед Витя тут же воспылал к нему особым расположением и взял в свою бригаду.          
               Месяц Артём исправно просыпался чуть ли не с зарёй, пёрся на вахту в компании стариков и родителей Вероники. Михаил Викторович работал на тракторе, Полина Андреевна трудилась в теплице, с тестями он практически не пересекался, а дед Витя изо всех сил взращивал в нём любовь к яблоням и пичкал садгигантовской историей. Артём слушал внимательно. Поначалу действительно было занятно и даже лестно, что ему оказали такое доверие.          
               У площадки с невысокими, тонкими деревьями, посаженными так близко, что они напоминали живую изгородь, он неуверенно спросил:          
               — Это сливы?          
               — Яблони.          
               — А чего такие мелкие?          
               — Второгодки, суперинтенсивный сад. Их специально прививают на карликовые подвои и не дают расти выше двух с половиной метров. В этом году уже будут плодоносить.          
               — Да ладно!          
               Дед Витя поманил пальцем и доверительно поведал:          
               — Смотри, сколько завязей. Осыплет яблочками, как облепиху, еще сбивать придётся лишние.          
               У другого участка снова остановился и обвёл сад рукой.          
               — А тут у нас малышня. Первый год яблонькам. Уже верхушки обрезают, пригибают ветви и крепят систему орошения.          
               Артём слушал, переспрашивал, удивлялся. Вообще, он совсем не так представлял себе яблоневые сады. Эти суперинтенсивные напоминали заборы из деревьев, практически двухмерные. У самих Антоновых дома росли совсем другие яблони, высокие и раскидистые. Теперь Артём даже знал сорта, хотя раньше не отличал «Голден» от «Фуджи». Чтобы дразнить яблочного патриота деда Витю, он начитался в интернете про иноземные фрукты и нарочно порой вставлял фразы про питахайю или ядовитый келувак.          
               Но дед Витя не раздражался, судя по всему, нашёл свободные уши, ещё и у человека, далёкого от садоводства. Ему нравилось удивлять и хвастаться садом, будто собственными угодьями.          
               — Наши яблочки, между прочим, в космос полетели! На МКС отправили.          
               — Офигеть! — искренне обрадовался Артём.          
               — А то! Натуральное признание на самом высоком уровне. Выше некуда.          
               Больше всего в работе Артёму нравился перерыв на обед. Кормили вкусно и сытно. В столовой он быстро нашёл ровесников, и стало гораздо веселее. Некоторые не знали, что он связан с Антоновыми, и охотно сплетничали об их семье. Так Артём узнал, что у Вероники он уже четвёртый муж, предыдущие, слава богу, все живы. Так что ему не грозит пирог с поганками или компот из волчьих ягод. От молодёжи он услышал и про ещё одну сестру — Олю. Она заинтриговала его больше остальных.          
               — Проститутка, — сразу же наградил званием один из новых знакомых.          
               — Все они там в шоу-бизнесе потаскушки.          
               — Естественно! Она Черных рога наставила ещё в первый год брака. Слиняла в Москву за длинным рублём.          
               Утверждение тут же подтвердили роликом. Включили клип на телефоне, сгрудились над экраном и затихли на несколько минут. Артём присвистнул: сестра Вероники, оказывается, та ещё столичная штучка. Но красотка, нельзя не признать.          
               Ещё двух сестёр обсуждали меньше, но достаточно, чтобы Артём составил о них своё мнение. Арина — художница и мать-одиночка. Лучше с ней не связываться. За словом в карман не лезет, за кулаком тоже. Не просто так за глаза её называют Рэмбо. Настя — младшая в семье, будущий агроном в затянувшемся декрете, живёт в Краснодаре, но навещает родителей и в любом случае в течение лета он с ней познакомится.          
               С Михаилом Викторовичем Артём как-то встретился в поле. Он был среди тех, кто готовил поле под новый сад. Дед Витя снова много рассказывал про удобрения и разбивку рядов, но Артём устал от его яблочных откровений и начал готовить план побега. На следующий день попросился поработать с тестем. С ним было проще, он не контролировал каждый шаг и не давил необходимостью восторгаться каждой почкой.          
               Постепенно Артём начал увиливать от работы, завёл знакомства в городе и нашёл пару пивнушек, в которых можно разложить картишки и просто хорошо посидеть. Он собирался вернуться в Новороссийск, но в июле приехала Вероника и огорошила неприятной новостью:          
               — Тебя искали. Приходили ко мне на работу, спрашивали, когда ты отдашь деньги.          
               Удивление получилось искренним. Он надеялся, что его потеряют и со временем забудут про долг.          
               — Не переживай. Я разберусь. Заработал в «Сад-Гиганте» больше, чем должен.          
               — Ты ещё задержишься в Славянске?          
               — Начинается сбор летних сортов, конечно, задержусь.          
               Вероника улыбнулась и крепко его обняла.          
               — Надо же, я так рада, что тебе тут нравится.          
               — Я и за пацанами приглядываю, — снова солгал он. Им вообще не требовалась опека. Целыми днями пропадали в комнате Тихона, играя в стрелялки, или у Алексея в вэйк-парке.          
               — Я скучаю. Ты же мой муж.          
               В Новороссийск Вероника уехала одна. Артём совершенно освоился в Славянске и даже занял денег у Лёхи. Пытался разжиться банкнотами и у его друга под предлогом желания сделать подарок жене, но тот зажидил, хотя явно не бедствовал и мог бы поделиться мелочью с новым родственником.          
               С Филиппом Артём познакомился ещё в июне. Тот жил через дом от Антоновых. Носил прозвище Француз, постоянно приходил в гости с женой или гулял с коляской по улице. Артём вообще сначала думал, что он тоже Антонов, в принципе, почти угадал. Филипп когда-то был женат на Оле, той самой московской танцорке. А в январе женился на бывшей однокласснице.          
               Полина Андреевна называла её циркачкой, оказалось, не просто так. Когда-то Ксюша действительно выступала в цирке с акробатическим номером. Но после нескольких травм оставила опасную работу и осела в Славянске.          
               Филипп Артёму не нравился, в первую очередь потому, что не дал денег, во вторую потому, что Артём не нравился ему. Француз выгуливал ребёнка с важным видом самого лучшего в мире отца, счастливый и гордый. Аж зубы сводило от его довольной мины. Но ссориться с ним было невыгодно и, кажется, опасно. Таких людей Артём всегда чувствовал животным инстинктом, им долги отдавал в первую очередь.          
               В очередной раз увидев Филиппа с коляской, Артём попытался подмазаться:          
               — Какой симпатичный малыш! Сколько ему?          
               — Ей. Марине два месяца.          
               — О, так вы же в январе поженились, — ляпнул Артём и только потом подумал. — Я хотел сказать… не моё дело в общем.          
               Сделал вид, что тупит, но сам подсчитал. Выходит, циркачка забеременела до свадьбы. Может, потому и расписались. Артём не был специалистом в младенцах, но ребёнок показался странным. До конца лета не особенно изменился, а не спящим или сидящим он его и не видел.          
               Вероника приехала в августе. Артём успел набрать долгов, так что отъезда в Новороссийск ожидал с нетерпением. Собрал сумку, помог Демиду и Платону сложить вещи в чемодан и вышел во двор. Бродил под окнами чуть ли не вприпрыжку, ожидая Веронику. У открытого окна кухни задержался. Обсуждали его. По голосам узнал свою жену и её брата.          
               — Артём твой дебил особого сорта.          
               — Лёш, ты слишком строг к нему. Он ещё молод.          
               — Не в этом дело. Со временем он просто станет взрослым дебилом.          
               Артём затаился и прислушался. На Алексея даже не разозлился за оскорбление, сейчас больше боялся того, что он расскажет Веронике.          
               — Он у меня денег занял.          
               Она вздохнула:          
               — Много?          
               — Дело не в сумме, а в том, что для него это норма. Хуже, что занял у людей Жана, троюродных племянников пятиюродной тёти. Я временно прикрою его жопу. Но пусть не тянет с долгом.          
               — Я поговорю с ним.          
               Судя по звукам, они обнялись, снова заговорили.          
               — Ты ж красотка у меня, умница, чего тебя на всякое говно тянет?          
               — Лёш, не надо. А то я обижусь.          
               Обиделся Артём, уехал, попрощавшись только с дедом Витей. И вообще, не занял, а проиграл в карты. Руслану и Марко, но их имена можно было не запоминать, возвращать деньги он в любом случае не планировал.          
               Сначала Артём хотел сбежать и из Новороссийска, но Вероника погасила почти все его долги в городе, во всяком случае, те, о которых знала, при этом сама влезла в кредит. Он снова устроился на работу и временно забыл дорогу к старым друзьям-картёжникам. С Вероникой у них вновь состоялся неприятный разговор с клятвами и слезами. Плакала она, обещал он.          
               — Клянусь тебе, малыха. Больше никогда к ним не пойду. Всё! Решено! Теперь у меня есть ты, настоящая семья. Я ж тебя люблю.          
               Потом они страстно занимались любовью, и Артём действительно верил, что долги в прошлом. Правда, до следующего лета увольняли его три раза. А в мае он снова проиграл большую сумму. К счастью, Вероника снова засобиралась к родственникам в Славянск, и он сбежал вместе с ней.          
               В этот раз он не торопился к деду Вите в кабалу. Успеет ещё за лето поработать на благо «Сад-Гиганта», можно и отдохнуть. Он бездельничал и наблюдал за Антоновыми. Дочка Арины подросла и ни капли не походила на маму. В ней ярко обозначились армянские черты. Особенно нос и обмохначенные ресницами глаза. Девочка бродила по дому с куском подсахаренного хлеба и всем доверительно сообщала:          
               — А мы в Питеру едем.          
               Сама Арина не вылезала из мастерской, там же и ела. Говорила, что заканчивает срочные заказы, чтобы в августе уехать в Санкт-Петербург без «хвостов». С ней Артём практически не общался, но один случай вылился в конфликт. Как-то у него разболелся зуб, и он пошёл в местную бесплатную стоматологию, заодно Полина Андреевна повела и Каролину на осмотр. Арина нарядила дочку в новенькое платье и завязала на смоляной шевелюре бант.          
               — Своди к детскому стоматологу.          
               — Стариковой?          
               — Авакян. Он Каролину наблюдает с рождения.          
               — Не тот ли Авакян, который брат Ануш?          
               Арина фыркнула:          
               — Господи, побоище было сто лет назад.          
               — Вообще-то, одиннадцать. Лёшка и Француз до сих пор с ними в состоянии холодной войны.          
               — Это их проблемы. Врач он хороший.          
               Ожидая вызова в кабинет, Артём наблюдал за беспокойной малышней в очереди к детскому врачу. Каролина быстро подружилась с другими ребятами, и они громко обсуждали «Смешариков». Вышел детский врач, выхватил взглядом Каролину, потом посмотрел на Полину Андреевну.          
               — Антонова, зайдите.          
               Артём ухмыльнулся. Черноглазая Каролина имела со стоматологом гораздо больше общих черт, чем с Антоновыми.          
               После удаления зуба Артём снова увидел детского врача рядом с Полиной Андреевной. Каролина бегала вокруг, хватая его за белый халат.          
               — А мы в Питеру едем.          
               Стоматолог улыбнулся ей и обратился к Полине Андреевне:          
               — Передайте Арине, чтобы не давала ей газированную воду и чупа-чупсы. Пусть яблоки грызёт.          
               Артём держался за щёку, анестезия начла отходить и челюсть пульсировала слабой болью.          
               — Как на вас дочка похожа.          
               Повисла пауза. Полина Андреевна неловко улыбнулась, сделала вид, что не услышала его слов.          
               — Передам. Спасибо вам большое.          
               Врач потрепал Каролину по голове.          
               — Хорошего вам путешествия в Петербург.          
               С Полиной Андреевной они не обсуждали его оплошность, будто ничего и не случилось. Вечером к Артёму подошла Арина. Нашла его в саду и больно ткнула пальцем в плечо.          
               — Ты дебил или притворяешься? Кто тебя за язык тянул?          
               — А что? Что я такого сказал? Она реально похожа на врача.          
               Арина вытерла о комбинезон руки, оставляя следы краски.          
               — Почему-то у других хватило ума сделать вид, что это незаметно.          
               — Откуда я знал, что у вас тут такие бразильские страсти.          
               — Просто заткнись.          
               Позже он узнал, что родство с Авакян подозревали все, но помалкивали, при Алексее вообще этот вопрос не обсуждали. Все ополчились на Артёма за его длинный язык, только Полина Андреевна общалась с ним как ни в чем не бывало. Он помогал ей в теплице, а дома пересаживал с ней цветы.          
               — Не бери в голову. Это был секрет Полишинеля.          
               — Кого?          
               Опустив корни фикуса в новый горшок, кивнула в сторону земляной кучи.          
               — Присыпь немного. Все подозревали. Все, кроме Лёшки и Француза. С Авакян у них вражда. Вот и молчали. А на тебя ополчились, потому что ты произнёс это вслух.          
               Артём понял, что ему досталось как крайнему. Никто не любит тех, кто указывает на расстёгнутую ширинку или пятно на штанах.          
               Полина потянулась за другим цветком.          
               — Пора закругляться, вечером будут гости, нужно ещё шарлотку испечь да скатерть погладить.          
               — О… — Артём растерялся. — У кого-то день рождения?          
               — Нет. Просто выходной день, приедет Настя из Краснодара, Люда, и Черных придут.          
               — Филипп? — переспросил Артём, вспоминая их недавнюю встречу на улице. — Видел его вчера с коляской. Странный у него ребёнок. Это ж ему уже год. А он лежит, как кукла. Причём поломанная.          
               Полина вспыхнула и заволновалась:          
               — Господи, только при нём такое не ляпни. С Маришей и правда всё не так. Ксюша долго и сложно рожала. Думали, обошлось. Но нет, не обошлось. Филипп возит дочку по врачам, на массажи и на процедуры, были в Москве у лучшего детского невролога, но она только недавно начала переворачиваться и не говорит даже «мама».          
               — Что я, дурак совсем. Не скажу, конечно.          
               К воротам подъехала машина, мотор ещё не утих, когда во двор вбежал черноволосый кудрявый мальчишка. Взглядом пробежался по окнам дома, метнулся к палисаднику.          
               — Бабушка! — Он ликующе подскочил на месте и ринулся к Полине Андреевне.          
               Она поймала его на лету и обняла, стараясь не задеть испачканными в земле руками.          
               — Санечка! Только про вас вспоминала.          
               Настя тоже вошла во двор и поздоровалась.          
               — Привет!          
               Артём познакомился с Настей ещё в прошлом году, с Санькой тоже, а её мужа увидел впервые. Издалека тот напоминал Филиппа. Чуть ниже, чуть моложе, но всё же похож на Француза, словно пиратская копия. За весь день никто ни разу не озвучил это удивительное сходство.          
               Вечером во дворе накрыли стол. Из Большого дома пришло старшее поколение, из Северного парка приехал Лёшка с семьёй, Черных тоже пришёл с ребёнком. Его жена опоздала и выглядела не особенно довольной вечерними посиделками. В компании Антоновых она явно ощущала себя неловко и неуютно. Даже затворник Тихон выбрался на улицу, правда, без своей тени Виталика. Подключил к телефону колонку и поставил на верхнюю ступеньку лестницы.          
               Громко говорили, смеялись и делились важными новостями, Артём разглядывал сидящих за столом, но в основном молчал. Муж Насти выглядел нервным и сердитым, одёргивал её, если она громко смеялась, несколько раз просил вести себя тише.          
               Артём перевёл взгляд на Филиппа, увидел, что тот тоже смотрит на чету Котельниковых, и неожиданно озвучил свои мысли:          
               — А вы не братья, случайно?          
               — Кто? — растерялась Арина.          
               — Саша и Филипп. Ну правда похожи. Когда впервые увидел Саньку, вообще сначала подумал, что он сын Француза.          
               Повисла пауза, длинная и неудобная. Арина тихо, но отчётливо произнесла: «Придурок», — и покрутила пальцем у виска.          
               Алексей первым скинул оцепенение и нарушил тишину:          
               — Тих, включи нормальную музыку. Что там сейчас в новинках?          
               Тихон переключился на радио, заиграла популярная этим летом песня:          
               О Боже, какой мужчина!          
               Я хочу от тебя сына.          
               Сначала засмеялась Арина. Громко, гогочуще-хрипло, к ней подключились и остальные. Напряжённость тут же спала, но Артём на всякий случай больше не озвучивал свои мысли. Чёрт поймёт, что у них тут творится. Мексиканские тайны Мадридского двора.          
               Когда Артём ходил на кухню за чашками, его поймал Алексей. Отвёл в сторону.          
               — Слушай, ты долг людям цыгана отдал?          
               — Кому?          
               — Марко, кажется, или Руслану. Отдал?          
               — Давно всё вернул, — солгал Артём.          
               — Это не те люди, у которых можно ходить в должниках, — продолжил запугивать Алексей.          
               — Да отдал я, говорю ж. Всё по нулям.          
               В кухню вошла Полина Андреевна, вручила Алексею блюдо с шарлоткой и отослала на улицу, следом за ним отправила и Артёма:          
               — А я думаю, где чашки? Иди уже. Чайник закипел.          
               Когда сумерки стали влажными и мглистыми, гости начали расходиться, стол убрали. Полина Андреевна перенесла тёплый чайник на террасу. Муж Насти ушёл на второй этаж, Арина увела Каролину спать. Лёшка пошёл за близнецами в комнату Тихона, последнее время они играли в его спальне на приставке и пользовались дармовым интернетом. На террасе остались Маша и дед Витя. Они играли в шахматы, стараясь не шуметь и не разбудить тех, кто уснул прямо тут, на диване.          
               Артём качался в кресле и поглядывал на Настю. Она сидела к нему спиной на верхней ступеньке лестницы, сзади над воротом футболки топорщился короткий хвост светлых волос. Санька спал, положив голову на её колени. Настя гладила его по голове, пропуская пряди сквозь пальцы. Рядом сидел Филипп. С другой стороны от него стояла люлька, в ней спала его поломанная кукла.          
               Они тихо переговаривались, улыбались друг другу, но не касались даже плечами. Артём смотрел на них и не мог понять, что в этой идеалистичной картинке не так. Мысль, словно склизкий камушек, ускользала от него и никак не могла дооформиться. Так он и уснул, наблюдая за ними, с незаконченной мыслью и ощущением, что он не понимает эту большую семью и не хочет в неё вписываться. Одно дело быть мужем Вероники и совсем другое — частью Антоновского древа.          
               Всю следующую неделю Артём провёл в «Сад-Гиганте». Всё-таки пришлось выбраться из гамака и отработать кусок шарлотки хотя бы видимостью работы. Дед Витя взял его с собой на участок и провёл по рядам.          
               — Смотри. Этот в прошлом году засадили, помнишь, прокладывали трубки для орошения?          
               Артём не помнил. Для него все яблони были «на одно лицо».          
               — Помню. Надо же, как выросли.          
               На следующем участке дед Витя снова остановился.          
               — А эти уже полноценно плодоносят. Шестьдесят тонн с гектара! Хотя им только третий год. Раньше яблоньки на пятый год только давали урожай, но и жили дольше. А теперь десять-пятнадцать лет — и всё, весь квартал под корень.          
               — Антоновку где сажают?          
               Дед Витя удивился:          
               — Вообще это не местный сорт, да и не транспортабельный. На участках есть, а в садах нету. Давай я тебе лучше про «Флорину» расскажу и «Гренни Смит».          
               Артём слушал и копил раздражение. За месяц колхозный быт ему порядком надоел. Один раз он выбрался в город в знакомую уже пивнушку, но увидел там людей цыгана, которым зажмотил карточный долг ещё в прошлом году, и быстро сбежал. К сожалению, они тоже его увидели.          
               Ночью он практически не спал, вскакивал с кровати и смотрел в окно. Всё чудилось, что пришли по его душу. Это всё Алексей виноват со своими смутными угрозами. Ну что они ему сделают? Давно не девяностые. В худшем случае Вероника будет плакать, на неделю отлучит от тела и снова возьмёт кредит.          
               Невыспавшийся Артём под утро нашёл выход: он не будет ждать, когда приедет жена, сам возьмёт деньги у Алексея. Объяснит ему: тоси-боси, нужно срочно, с зарплаты отдам. А потом уедет в Новороссийск и сюда не вернётся. Алексей всё-таки родственник. Простит или забудет. В любом случае не прибьёт.          
               После завтрака Артём попросил у деда Вити ключи от «Урала». В «Ивовой роще» он был несколько раз, в основном с пасынками. Демид объезжал трассы вэйк-парка, а Платон плавал в бассейне. Артём познакомился с неприятным Афганцем и чуть не получил в лоб от одной из его лошадей. Почему-то кони его сразу невзлюбили, впрочем, как и конюх.          
               Дед Витя нехотя снял связку с крючка над дверью.          
               — У тебя есть права?          
               — Конечно! Смотаюсь на базу к Лёхе и вернусь.          
               — Ну, ладно. Осторожно там, на дороге.          
               Ещё в городе Артём заметил, что за ним едет машина, но списал это на мнительность, правда, на просёлочной дороге, где движение было не таким активным, мнительность переплавилась в уверенность. Но он недооценил преследователей. Машина оказалась не одна. Когда до «Ивовой рощи» остался один поворот, они практически его догнали. Артём проехал в раскрытые ворота, не остановившись у поста охраны, и двинул по дорожке вдоль озера. Хотел потянуть время. Он видел, что машины тоже въехали на территорию базы и тоже проигнорировали охранника, значит, вызовут Лёху и Филиппа, а может и полицию.          
               Артём ехал куда глядят глаза, лишь бы ехать. Территорию он не знал, у озера дорога расширилась и превратилась в поляну. Тут-то его и достали. Одна из машин обогнала мотоцикл и преградила путь. Мотор «Урала» несколько раз рыкнул и затих. Из салонов обоих автомобилей выбрались в основном незнакомые, но одинаково злые мужчины, трое угрожающе покачивали битами. Вперёд вышли его прошлогодние партнёры по покеру: Марко и Руслан. Ловко, явно отработанным движением раскрыли ножи.          
               Артём слез с сиденья, виновато развёл руками.          
               — Ребят, слушайте. В цивилизованном мире живём. Давайте по-хорошему разберёмся.          
               — По-хорошему мы бы прошлым летом разобрались. А теперь поздно.          
               Они приблизились, обступили Артёма полукругом. Он не мог оторвать взгляда от блестящего лезвия в руках Руслана и прокручивал в голове одну-единственную мысль: это какой-то сюр. Не будут же его на самом деле убивать? На людной базе, белым днём.          
               Нож мелькал перед лицом в сантиметрах от его носа. Его пнули по голени, сначала по одной, потом по другой, и он упал на колени. Теперь смотрел на них снизу вверх, и смелости от такого унизительного положения не прибавилось. Где-то слева за спиной послышался знакомый угрожающий голос:          
               — Положи нож.          
               По толпе пронёсся шёпот, на поляну вышел Филипп, а за ним и Алексей.          
               Филипп снова повторил, но уже жёстче:          
               — Нож положи, а то поранишься.          
               Артём едва не воскликнул от радости, ринулся в сторону спасителей. Но его сцапали за плечо и вернули на колени. Лезвие коснулось щеки, он тяжело сглотнул и замер.          
               Из толпы послышался неуверенный голос:          
               — Это же пацаны Афганца.          
               — И что? Где этот Афганец? Сдулся, обломали ему на зоне клыки, — огрызнулся Руслан.          
               — Осторожнее, Француз — псих, — предупредил цыган явно старше всех, стоящих на поляне.          
               Артём не шевелился, боялся, что лезвие располосует щёку или воткнётся в глаз. Алексей поймал его затравленный взгляд и плюнул на траву. Выругался зло и беззвучно.          
               — Во-первых, вы на частной территории, — напомнил он. — На нашей.          
               — А что во-вторых? — вмешался Марко, показушно играя с ножом-бабочкой. — Нас девять, вас трое. То есть двое.          
               Артёма он явно не считал.          
               А дальше случилось непонятное. Вроде разговаривали, лезвие у его лица не двигалось, в какой-то момент Филипп выхватил нож у Руслана и, вывернув руку так, что тот вынужденно поклонился, воткнул лезвие ему в ладонь, пригвоздив кисть к его же бедру. Всё произошло за какие-то секунды.          
               Перед тем как началась драка, Артём услышал уставший голос Алексея:          
               — Фил, какого хера?          
               Рухнув на траву, Артём закрыл голову руками. Его пнули, толкнули, бита достала его по спине, но вскользь. Он отполз в сторону, но подняться не успел, тут же получил по плечу и сразу же по голове. В глазах помутилось, он уже не соображал, где небо, где земля. Реальность качалась и пульсировала красными вспышками, он слышал только бухающий в ушах пульс и глухие вскрики.          
               Драку остановил выстрел. Артём съёжился и закрыл уши. Ему почудилось, что выстрелили в него, но оказалось, в воздух. Потасовка замерла, словно стоп-кадр, большая часть дерущихся присели или упали на траву, закрыв голову. Филипп стоял ровно и держался за предплечье. Из рукава джинсовой куртки на траву быстро-быстро капала кровь, Алексей лениво и уверенно опирался на биту, отнятую, видимо, у одного из нападавших.          
               Оказывается, пока Артём, зажмурившись, ждал смерти, на поляне появился ещё один автомобиль, рядом с открытой дверцей стоял седой смуглый цыган и держал пистолет дулом вверх. Он и стрелял.          
               — Кому принадлежит эта база? — Говорил он не громко, но глухо, будто каждое слово сначала обтёсывал, а потом укладывал в предложение.          
               Артём едва не выкрикнул, что Алексею, но вопрос, судя по всему, был адресован не ему.          
               Цыган терпеливо повторил:          
               — Марко, ты что, не знаешь, кому принадлежит эта база?          
               — Какая разница? — Он явно бравировал, хотя его голос дрожал.          
               Цыган опустил пистолет, подошёл к Марко и ударил наотмашь.          
               — Вон отсюда. Все. Я с вами позже разберусь.          
               Началась суета, но Артём увидел только самое начало. Алексей поймал его за шиворот и поволок по тропе к домику. Закинув в комнату, отвесил пощёчину и закрыл дверь. Ничего не объяснил и не сказал, просто ушёл, оставив одного.          
               От неизвестности Артём сходил с ума. Болела голова, спина, кожа на лице саднила. Он умылся, выспался и проводил взглядом розовое солнце, нырнувшее за макушки ив.          
               Наконец, дверь открылась, и вошёл Алексей. Начал не с разговора, а снова с пощёчины. Болючей и обидной.          
               Артём отшатнулся, схватился за щёку.          
               — Больно же.          
               — Сука, из-за тебя Фил в больнице. Сколько ты должен?          
               — Сто ты… — Увидев, что Алексей снова замахнулся, быстро поправился: — Два миллиона.          
               — Жан сказал, десять.          
               — Это, наверное, проценты.          
               Алексей прошёлся по комнате, остановился у окна.          
               — Два миллиона ты будешь отрабатывать. Мне.          
               — В смысле? — Услышав, что возмездие от цыгана ему не грозит, Артём приободрился.          
               — В прямом. Будешь пахать на базе бесплатно. Подсобным рабочим, а на большее ты не способен, лет за десять долг отдашь. Может, за девять.          
               — Девять… А как же Вероника?          
               — Что Вероника? — Алексей притронулся к разбитой губе и скривился. — Наконец-то вспомнил о ней.          
               — Как я без неё девять лет буду? Я же её люблю.          
               Алексея выругался. Снова прошёлся по комнате, пнул мягкий пуфик и замер на несколько минут в раздумье.          
               — Ну, какого хрена к её берегу всякое говно несёт? Сколько она уже за тебя кредитов заплатила?          
               — Ниско…          
               — Заткнись, а. Это был риторический вопрос. Знаю, что твою жопу она уже несколько раз спасала.          
               — Я её люблю, — вставил Артём.          
               Алексея остановился напротив него. Пригвоздил недоверчивым взглядом. Его правый глаз заплыл, склера другого покрылась сеткой алых капилляров.          
               — Если я заплачу твой долг Жану без отработки, ты её оставишь?          
               — В смысле?          
               — Разведёшься с ней и свалишь на все четыре стороны. Желательно подальше.          
               — Совсем?          
               — Что совсем?          
               — Совсем без отработки, два ляма?          
               Алексей вздохнул.          
               — Понятно. Любит он.          
               Алексей вышел, дверь в этот раз не запер, но Артём не пошёл за ним. Остался в домике и сел на кровать. Уперев локти в колени, обхватил голову руками и протяжно выдохнул.          
               Что ж, этот уровень оказался сложнее предыдущих, он лишился нескольких жизней и неправильно распознал биг-босса, но главное — выбрался живым. А значит, снова будет вкусно кушать, сладко спать и любить красивых женщин. Но не Веронику. Жаль, хорошая она баба, добрая, но родственнички у неё те ещё фрукты. Не яблоки точно, а какой-нибудь келувак, страшный и ядовитый.          
               Не надо ему такого счастья — быть частью семьи Антоновых. Уж лучше одному.
Эти роли не для нас, не играем мы сейчас
Ядовитая, разбитая, убитая я
Всё забыто, решено, слёзы высохли давно
На пути к новому миру и счастью я.
Эльвира Т «Всё решено»
2012–2013 год
Жить нужно в кайф. Вкусно кушать, мягко спать и любить красивых женщин. Смысл загадывать на будущее, если может, как в Челябинске, бахнуть метеорит? Упал бы не в озеро, а в город, проредил бы ряды любителей строить долгосрочные планы. Артём лучше некоторых знал, что важно пережить день сегодняшний, а остальное само сложится. Всегда складывалось в самый последний момент. Казалось бы, всё alles kaputt, но приходило спасение, откуда не ждали, и, победив биг-босса, он переходил на следующий уровень. Вот и с Вероникой так получилось. Год назад она спасла его. В прямом смысле, и до сих пор спасает. Где-то между срочным сбором средств на очередную операцию для чужого ребёнка и расклейкой объявлений о донорстве вытаскивает его из очередной задницы.
В день их знакомства началась весна, он сидел на набережной, смотрел на корабли и скучал. Кутался в куртку, сердито поглядывал на прохожих и прислушивался к урчащему животу. Она фотографировала порт, отступая назад, зацепила его локтем, но не успела извиниться. Он вспылил быстрее.
— Можно осторожнее⁈ Места вам, что ли, мало, мадам.
«Мадам» он, разумеется, добавил нарочно, хотел намекнуть на возраст, но она не обиделась.
— Прошу прощения. Увлеклась. Море сегодня очень красивое. Захотелось сделать пару кадров.
Перед ним стояла женщина явно за тридцать, но ухоженная и красивая. Даже статная, как царевна из старой детской сказки. Он таких терпеть не мог и опасался. Слишком уж благополучные и расфуфыренные. Причёска, маникюр… все дела. У них и запросы соответствующие.
— Приезжая?
— Да нет, почти местная. Десять лет уже живу в Новороссийске.
— Не надоело на порт пялиться?
Она сощурилась.
— А вы почему такой злой? — Причём сказала она это спокойно и даже участливо.
— Может, голодный, потому и злой.
— Хотите, угощу вас кофе.
— Хочу! Меня Артём зовут.
— Вероника.
Он спрыгнул с парапета и предложил руку. Их общение с самого начала складывалось странно, будучи старше на десять лет, она ему выкала. Он же намеренно обращался к ней на ты, демонстрируя, что считает её ровесницей, и одновременно стирая социальную дистанцию.
Уже через неделю он переехал к ней жить. Она сама предложила, когда узнала, что он таскается по друзьям-знакомым или спит в круглосуточном кафе. В Новороссийск он сбежал из Туапсе. Родился в станице около Краснодара, родителей никогда не знал. Вырастила его бабушка. Но умерла до его совершеннолетия, и три года он провёл в интернате. Казалось бы, хлебнул горькой жизни и оброс опытом, но, очутившись в большом мире, наломал дров: взял у знакомого погонять машину, врезался в дорогую тачку местного авторитета, умудрился назанимать денег, ещё столько же проиграл в карты. В двадцать лет ему грозила и тюрьма и, что ещё хуже, тазик с бетоном. Спасла его бабушка, точнее, её дом, оставленный в наследство. Он его продал, но позже узнал, что сильно прогадал и мог выручить гораздо больше. Самое главное, он прошёл и этот уровень, с долгами расплатился, не потеряв ни одной жизни.
Новый уровень оказался сложным, но очень богатым на неожиданные повороты, он переспал с дочкой полицейского, о чем, естественно, узнал позже, как и о том, что она была несовершеннолетней. После бурной ночи спёр из их дома немного наличных, портсигар отечественный и пустился в бега. Добрался до Туапсе и осел там на полгода. Работал грузчиком, потом на стройке, потом на мойке машин. Каждый раз его увольняли, но без катастрофических последствий. Либо за то, что он прогуливал смены, либо за то, что откровенно халтурил. Ну и приворовывал иногда. Не без этого. А потом он проигрался в пух и прах, занял денег и не смог отдать. Обратился в микрозаймы. Кто ж знал, что там такие грабительские проценты! В общем, нагрянули серьёзные люди и помяли ему бока. Пришлось сбежать из Туапсе в Новороссийск.
Первый месяц он снимал квартирку с тараканами и ещё тремя студентами. Потом устроился на работу в порту, ему дали угол в общежитии, а в банке — кредит. Он опять начал играть и опять влез в микрозаймы. Из порта его уволили, но остался знакомый, который разрешил перекантоваться у него, пока он не найдёт лучший вариант. Дважды Артёму удавалось отыграться, и он даже гасил долг, но потом влезал в новые. Кредит не платил, старался в первую очередь задобрить коллекторов. Их методы возвращения денег оставляли синяки, банк же просто надоедал звонками. Чтобы не общаться с вежливыми, но настойчивыми сотрудниками, Артём сменил номер и успокоился. В итоге за два года в Новороссийске оброс не только знакомствами, но и долгами, о половине из которых благополучно забыл. Если друзья намекали, что нужно вернуть хотя бы часть занятого, он возмущался:
— Только на Кубани живут такие куркули, жадные до денег. Можно подумать, обеднеют от пары тысяч.
И кредиторы на время отступали, не хотели быть куркулями. Собственной щедростью оправдывали всех кубанцев и снова соглашались подождать.
В этот перевалочный период ему встретилась Вероника. С её появлением он перескочил на новый уровень через лазейку, без финальной битвы с биг-боссом. Она поселила его у себя, нашла работу, а потом пустила в постель. Разница в возрасте ощущалась в быту, но не в сексе. Любовницей она была изобретательной и щедрой. Артём внезапно осознал, почему его ровесники выбирают опытных любовниц, и оценил всю прелесть такого союза.
Вероника жила в квартире с престарелой тётей и двумя детьми от первого брака, благо комнат хватало на всех. С пацанами он сразу подружился. Языкастые, колючие подростки оказались ему ближе, чем тётушка. Подтянутый спортсмен Демид поделился с ним носками, пухлый Платон — парой футболок. Они вместе резались в приставку, гоняли на скейтбордах и втихаря объедались чипсами вместо полезного супа. Тамара Викторовна отнеслась к нему настороженно, но Веронику против него не настраивала, и на том спасибо.
Жизнь началась шоколадная. Он кушал вкусно и делил постель с красивой женщиной. Вечерами они гуляли по набережной, он таскал ей цветы из палисадников. Благо с апреля на клумбах цвели почти бесхозные тюльпаны и нарциссы, Артём катал её на качелях, называл «малыхой» и угощал дешёвым мороженым. Студенческие бюджетные свидания её вполне устраивали, для него же это был натуральный пэрэдайс. И всё бы ничего, но долги никуда не делись. Коллекторы жёстко прессовали, из банка беспрестанно звонили, куркули теряли терпение.
В конце апреля они гуляли на Малой земле. Вероника снова фотографировала волны. Море её восхищало и завораживало, она постоянно рассказывала, как приехала в Новороссийск и осталась тут из-за моря. Не ласкового, как в Анапе, а строгого и неприветливого. Вообще, о море она рассуждала странно, будто о живом существе, его снимков было больше, чем фотографий родных детей.
Именно там их нашли коллекторы, из его тёмненького прошлого повеяло затхлым душком и стынью. Он думал, что всё, конец его тепличному счастью, но Вероника не раздумывая погасила его долг, а вечером он придумал себе новое прошлое. Точнее, подкорректировал старое. Добавил туда непутёвого брата-транжиру, разбазарившего бабушкино наследство и набравшего долгов, за которые он теперь отдувается.
Вероника плакала, жалела его и плакала.
— Мы справимся. Обязательно справимся.
Он целовал её руки и подтверждал:
— Справимся. С тобой, малыха, я справлюсь с любым Дарт Вейдером.
На следующий день на волне благодарности он сделал ей предложение. Снял с крышки от бутылки пластиковое кольцо и надел ей на палец. В любви признался абсолютно искренне. В Веронику сложно было не влюбиться. Красивая, ухоженная, добрая и очень нежная. Никто никогда так трепетно к нему не относился и не пытался спасти. Артём никак не мог понять, что она в нём нашла? Морда, конечно, смазливая, в детстве его сравнивали с Леонардо ди Каприо, рост приличный, ну и всё. Ладно, была бы Вероника страшной бабой, так нет же, красотка, при деньгах, не дура и не тряпка. Неужели реально его полюбила? Эта мысль приятно грела, но верилось в неё как в Деда Мороза.
Расписались в мае, и Вероника предложила съездить к её родственникам на знакомство. Артём уже уволился, правда, новоиспечённой жене не признался, в течение недели каждое утро уходил из дома, будто на работу, а самом деле ходил к знакомым раскинуть картишки. Снова набрал долгов. Так что поездка выпала как раз кстати — хорошая возможность сбежать и спрятаться от самых нетерпеливых и обозлённых куркулей. Так он впервые оказался в Славянске.
Родственники Вероники приняли их радушно и даже сделали вид, что разница в возрасте молодожёнов незаметна. Во двор высыпала такая толпа, что Артём растерялся, к счастью, оказалось, что не все они живут в одном доме, съехались на шарлотку выходного дня.
Через неделю Вероника засобиралась в Новороссийск. Её сыновья оставались в Славянске на всё лето, и Артём неожиданно для всех вызвался приглядеть за ними и заодно поработать в «Сад-Гиганте». Дед Витя тут же воспылал к нему особым расположением и взял в свою бригаду.
Месяц Артём исправно просыпался чуть ли не с зарёй, пёрся на вахту в компании стариков и родителей Вероники. Михаил Викторович работал на тракторе, Полина Андреевна трудилась в теплице, с тестями он практически не пересекался, а дед Витя изо всех сил взращивал в нём любовь к яблоням и пичкал садгигантовской историей. Артём слушал внимательно. Поначалу действительно было занятно и даже лестно, что ему оказали такое доверие.
У площадки с невысокими, тонкими деревьями, посаженными так близко, что они напоминали живую изгородь, он неуверенно спросил:
— Это сливы?
— Яблони.
— А чего такие мелкие?
— Второгодки, суперинтенсивный сад. Их специально прививают на карликовые подвои и не дают расти выше двух с половиной метров. В этом году уже будут плодоносить.
— Да ладно!
Дед Витя поманил пальцем и доверительно поведал:
— Смотри, сколько завязей. Осыплет яблочками, как облепиху, еще сбивать придётся лишние.
У другого участка снова остановился и обвёл сад рукой.
— А тут у нас малышня. Первый год яблонькам. Уже верхушки обрезают, пригибают ветви и крепят систему орошения.
Артём слушал, переспрашивал, удивлялся. Вообще, он совсем не так представлял себе яблоневые сады. Эти суперинтенсивные напоминали заборы из деревьев, практически двухмерные. У самих Антоновых дома росли совсем другие яблони, высокие и раскидистые. Теперь Артём даже знал сорта, хотя раньше не отличал «Голден» от «Фуджи». Чтобы дразнить яблочного патриота деда Витю, он начитался в интернете про иноземные фрукты и нарочно порой вставлял фразы про питахайю или ядовитый келувак.
Но дед Витя не раздражался, судя по всему, нашёл свободные уши, ещё и у человека, далёкого от садоводства. Ему нравилось удивлять и хвастаться садом, будто собственными угодьями.
— Наши яблочки, между прочим, в космос полетели! На МКС отправили.
— Офигеть! — искренне обрадовался Артём.
— А то! Натуральное признание на самом высоком уровне. Выше некуда.
Больше всего в работе Артёму нравился перерыв на обед. Кормили вкусно и сытно. В столовой он быстро нашёл ровесников, и стало гораздо веселее. Некоторые не знали, что он связан с Антоновыми, и охотно сплетничали об их семье. Так Артём узнал, что у Вероники он уже четвёртый муж, предыдущие, слава богу, все живы. Так что ему не грозит пирог с поганками или компот из волчьих ягод. От молодёжи он услышал и про ещё одну сестру — Олю. Она заинтриговала его больше остальных.
— Проститутка, — сразу же наградил званием один из новых знакомых.
— Все они там в шоу-бизнесе потаскушки.
— Естественно! Она Черных рога наставила ещё в первый год брака. Слиняла в Москву за длинным рублём.
Утверждение тут же подтвердили роликом. Включили клип на телефоне, сгрудились над экраном и затихли на несколько минут. Артём присвистнул: сестра Вероники, оказывается, та ещё столичная штучка. Но красотка, нельзя не признать.
Ещё двух сестёр обсуждали меньше, но достаточно, чтобы Артём составил о них своё мнение. Арина — художница и мать-одиночка. Лучше с ней не связываться. За словом в карман не лезет, за кулаком тоже. Не просто так за глаза её называют Рэмбо. Настя — младшая в семье, будущий агроном в затянувшемся декрете, живёт в Краснодаре, но навещает родителей и в любом случае в течение лета он с ней познакомится.
С Михаилом Викторовичем Артём как-то встретился в поле. Он был среди тех, кто готовил поле под новый сад. Дед Витя снова много рассказывал про удобрения и разбивку рядов, но Артём устал от его яблочных откровений и начал готовить план побега. На следующий день попросился поработать с тестем. С ним было проще, он не контролировал каждый шаг и не давил необходимостью восторгаться каждой почкой.
Постепенно Артём начал увиливать от работы, завёл знакомства в городе и нашёл пару пивнушек, в которых можно разложить картишки и просто хорошо посидеть. Он собирался вернуться в Новороссийск, но в июле приехала Вероника и огорошила неприятной новостью:
— Тебя искали. Приходили ко мне на работу, спрашивали, когда ты отдашь деньги.
Удивление получилось искренним. Он надеялся, что его потеряют и со временем забудут про долг.
— Не переживай. Я разберусь. Заработал в «Сад-Гиганте» больше, чем должен.
— Ты ещё задержишься в Славянске?
— Начинается сбор летних сортов, конечно, задержусь.
Вероника улыбнулась и крепко его обняла.
— Надо же, я так рада, что тебе тут нравится.
— Я и за пацанами приглядываю, — снова солгал он. Им вообще не требовалась опека. Целыми днями пропадали в комнате Тихона, играя в стрелялки, или у Алексея в вэйк-парке.
— Я скучаю. Ты же мой муж.
В Новороссийск Вероника уехала одна. Артём совершенно освоился в Славянске и даже занял денег у Лёхи. Пытался разжиться банкнотами и у его друга под предлогом желания сделать подарок жене, но тот зажидил, хотя явно не бедствовал и мог бы поделиться мелочью с новым родственником.
С Филиппом Артём познакомился ещё в июне. Тот жил через дом от Антоновых. Носил прозвище Француз, постоянно приходил в гости с женой или гулял с коляской по улице. Артём вообще сначала думал, что он тоже Антонов, в принципе, почти угадал. Филипп когда-то был женат на Оле, той самой московской танцорке. А в январе женился на бывшей однокласснице.
Полина Андреевна называла её циркачкой, оказалось, не просто так. Когда-то Ксюша действительно выступала в цирке с акробатическим номером. Но после нескольких травм оставила опасную работу и осела в Славянске.
Филипп Артёму не нравился, в первую очередь потому, что не дал денег, во вторую потому, что Артём не нравился ему. Француз выгуливал ребёнка с важным видом самого лучшего в мире отца, счастливый и гордый. Аж зубы сводило от его довольной мины. Но ссориться с ним было невыгодно и, кажется, опасно. Таких людей Артём всегда чувствовал животным инстинктом, им долги отдавал в первую очередь.
В очередной раз увидев Филиппа с коляской, Артём попытался подмазаться:
— Какой симпатичный малыш! Сколько ему?
— Ей. Марине два месяца.
— О, так вы же в январе поженились, — ляпнул Артём и только потом подумал. — Я хотел сказать… не моё дело в общем.
Сделал вид, что тупит, но сам подсчитал. Выходит, циркачка забеременела до свадьбы. Может, потому и расписались. Артём не был специалистом в младенцах, но ребёнок показался странным. До конца лета не особенно изменился, а не спящим или сидящим он его и не видел.
Вероника приехала в августе. Артём успел набрать долгов, так что отъезда в Новороссийск ожидал с нетерпением. Собрал сумку, помог Демиду и Платону сложить вещи в чемодан и вышел во двор. Бродил под окнами чуть ли не вприпрыжку, ожидая Веронику. У открытого окна кухни задержался. Обсуждали его. По голосам узнал свою жену и её брата.
— Артём твой дебил особого сорта.
— Лёш, ты слишком строг к нему. Он ещё молод.
— Не в этом дело. Со временем он просто станет взрослым дебилом.
Артём затаился и прислушался. На Алексея даже не разозлился за оскорбление, сейчас больше боялся того, что он расскажет Веронике.
— Он у меня денег занял.
Она вздохнула:
— Много?
— Дело не в сумме, а в том, что для него это норма. Хуже, что занял у людей Жана, троюродных племянников пятиюродной тёти. Я временно прикрою его жопу. Но пусть не тянет с долгом.
— Я поговорю с ним.
Судя по звукам, они обнялись, снова заговорили.
— Ты ж красотка у меня, умница, чего тебя на всякое говно тянет?
— Лёш, не надо. А то я обижусь.
Обиделся Артём, уехал, попрощавшись только с дедом Витей. И вообще, не занял, а проиграл в карты. Руслану и Марко, но их имена можно было не запоминать, возвращать деньги он в любом случае не планировал.
Сначала Артём хотел сбежать и из Новороссийска, но Вероника погасила почти все его долги в городе, во всяком случае, те, о которых знала, при этом сама влезла в кредит. Он снова устроился на работу и временно забыл дорогу к старым друзьям-картёжникам. С Вероникой у них вновь состоялся неприятный разговор с клятвами и слезами. Плакала она, обещал он.
— Клянусь тебе, малыха. Больше никогда к ним не пойду. Всё! Решено! Теперь у меня есть ты, настоящая семья. Я ж тебя люблю.
Потом они страстно занимались любовью, и Артём действительно верил, что долги в прошлом. Правда, до следующего лета увольняли его три раза. А в мае он снова проиграл большую сумму. К счастью, Вероника снова засобиралась к родственникам в Славянск, и он сбежал вместе с ней.
В этот раз он не торопился к деду Вите в кабалу. Успеет ещё за лето поработать на благо «Сад-Гиганта», можно и отдохнуть. Он бездельничал и наблюдал за Антоновыми. Дочка Арины подросла и ни капли не походила на маму. В ней ярко обозначились армянские черты. Особенно нос и обмохначенные ресницами глаза. Девочка бродила по дому с куском подсахаренного хлеба и всем доверительно сообщала:
— А мы в Питеру едем.
Сама Арина не вылезала из мастерской, там же и ела. Говорила, что заканчивает срочные заказы, чтобы в августе уехать в Санкт-Петербург без «хвостов». С ней Артём практически не общался, но один случай вылился в конфликт. Как-то у него разболелся зуб, и он пошёл в местную бесплатную стоматологию, заодно Полина Андреевна повела и Каролину на осмотр. Арина нарядила дочку в новенькое платье и завязала на смоляной шевелюре бант.
— Своди к детскому стоматологу.
— Стариковой?
— Авакян. Он Каролину наблюдает с рождения.
— Не тот ли Авакян, который брат Ануш?
Арина фыркнула:
— Господи, побоище было сто лет назад.
— Вообще-то, одиннадцать. Лёшка и Француз до сих пор с ними в состоянии холодной войны.
— Это их проблемы. Врач он хороший.
Ожидая вызова в кабинет, Артём наблюдал за беспокойной малышней в очереди к детскому врачу. Каролина быстро подружилась с другими ребятами, и они громко обсуждали «Смешариков». Вышел детский врач, выхватил взглядом Каролину, потом посмотрел на Полину Андреевну.
— Антонова, зайдите.
Артём ухмыльнулся. Черноглазая Каролина имела со стоматологом гораздо больше общих черт, чем с Антоновыми.
После удаления зуба Артём снова увидел детского врача рядом с Полиной Андреевной. Каролина бегала вокруг, хватая его за белый халат.
— А мы в Питеру едем.
Стоматолог улыбнулся ей и обратился к Полине Андреевне:
— Передайте Арине, чтобы не давала ей газированную воду и чупа-чупсы. Пусть яблоки грызёт.
Артём держался за щёку, анестезия начла отходить и челюсть пульсировала слабой болью.
— Как на вас дочка похожа.
Повисла пауза. Полина Андреевна неловко улыбнулась, сделала вид, что не услышала его слов.
— Передам. Спасибо вам большое.
Врач потрепал Каролину по голове.
— Хорошего вам путешествия в Петербург.
С Полиной Андреевной они не обсуждали его оплошность, будто ничего и не случилось. Вечером к Артёму подошла Арина. Нашла его в саду и больно ткнула пальцем в плечо.
— Ты дебил или притворяешься? Кто тебя за язык тянул?
— А что? Что я такого сказал? Она реально похожа на врача.
Арина вытерла о комбинезон руки, оставляя следы краски.
— Почему-то у других хватило ума сделать вид, что это незаметно.
— Откуда я знал, что у вас тут такие бразильские страсти.
— Просто заткнись.
Позже он узнал, что родство с Авакян подозревали все, но помалкивали, при Алексее вообще этот вопрос не обсуждали. Все ополчились на Артёма за его длинный язык, только Полина Андреевна общалась с ним как ни в чем не бывало. Он помогал ей в теплице, а дома пересаживал с ней цветы.
— Не бери в голову. Это был секрет Полишинеля.
— Кого?
Опустив корни фикуса в новый горшок, кивнула в сторону земляной кучи.
— Присыпь немного. Все подозревали. Все, кроме Лёшки и Француза. С Авакян у них вражда. Вот и молчали. А на тебя ополчились, потому что ты произнёс это вслух.
Артём понял, что ему досталось как крайнему. Никто не любит тех, кто указывает на расстёгнутую ширинку или пятно на штанах.
Полина потянулась за другим цветком.
— Пора закругляться, вечером будут гости, нужно ещё шарлотку испечь да скатерть погладить.
— О… — Артём растерялся. — У кого-то день рождения?
— Нет. Просто выходной день, приедет Настя из Краснодара, Люда, и Черных придут.
— Филипп? — переспросил Артём, вспоминая их недавнюю встречу на улице. — Видел его вчера с коляской. Странный у него ребёнок. Это ж ему уже год. А он лежит, как кукла. Причём поломанная.
Полина вспыхнула и заволновалась:
— Господи, только при нём такое не ляпни. С Маришей и правда всё не так. Ксюша долго и сложно рожала. Думали, обошлось. Но нет, не обошлось. Филипп возит дочку по врачам, на массажи и на процедуры, были в Москве у лучшего детского невролога, но она только недавно начала переворачиваться и не говорит даже «мама».
— Что я, дурак совсем. Не скажу, конечно.
К воротам подъехала машина, мотор ещё не утих, когда во двор вбежал черноволосый кудрявый мальчишка. Взглядом пробежался по окнам дома, метнулся к палисаднику.
— Бабушка! — Он ликующе подскочил на месте и ринулся к Полине Андреевне.
Она поймала его на лету и обняла, стараясь не задеть испачканными в земле руками.
— Санечка! Только про вас вспоминала.
Настя тоже вошла во двор и поздоровалась.
— Привет!
Артём познакомился с Настей ещё в прошлом году, с Санькой тоже, а её мужа увидел впервые. Издалека тот напоминал Филиппа. Чуть ниже, чуть моложе, но всё же похож на Француза, словно пиратская копия. За весь день никто ни разу не озвучил это удивительное сходство.
Вечером во дворе накрыли стол. Из Большого дома пришло старшее поколение, из Северного парка приехал Лёшка с семьёй, Черных тоже пришёл с ребёнком. Его жена опоздала и выглядела не особенно довольной вечерними посиделками. В компании Антоновых она явно ощущала себя неловко и неуютно. Даже затворник Тихон выбрался на улицу, правда, без своей тени Виталика. Подключил к телефону колонку и поставил на верхнюю ступеньку лестницы.
Громко говорили, смеялись и делились важными новостями, Артём разглядывал сидящих за столом, но в основном молчал. Муж Насти выглядел нервным и сердитым, одёргивал её, если она громко смеялась, несколько раз просил вести себя тише.
Артём перевёл взгляд на Филиппа, увидел, что тот тоже смотрит на чету Котельниковых, и неожиданно озвучил свои мысли:
— А вы не братья, случайно?
— Кто? — растерялась Арина.
— Саша и Филипп. Ну правда похожи. Когда впервые увидел Саньку, вообще сначала подумал, что он сын Француза.
Повисла пауза, длинная и неудобная. Арина тихо, но отчётливо произнесла: «Придурок», — и покрутила пальцем у виска.
Алексей первым скинул оцепенение и нарушил тишину:
— Тих, включи нормальную музыку. Что там сейчас в новинках?
Тихон переключился на радио, заиграла популярная этим летом песня:
О Боже, какой мужчина!
Я хочу от тебя сына.
Сначала засмеялась Арина. Громко, гогочуще-хрипло, к ней подключились и остальные. Напряжённость тут же спала, но Артём на всякий случай больше не озвучивал свои мысли. Чёрт поймёт, что у них тут творится. Мексиканские тайны Мадридского двора.
Когда Артём ходил на кухню за чашками, его поймал Алексей. Отвёл в сторону.
— Слушай, ты долг людям цыгана отдал?
— Кому?
— Марко, кажется, или Руслану. Отдал?
— Давно всё вернул, — солгал Артём.
— Это не те люди, у которых можно ходить в должниках, — продолжил запугивать Алексей.
— Да отдал я, говорю ж. Всё по нулям.
В кухню вошла Полина Андреевна, вручила Алексею блюдо с шарлоткой и отослала на улицу, следом за ним отправила и Артёма:
— А я думаю, где чашки? Иди уже. Чайник закипел.
Когда сумерки стали влажными и мглистыми, гости начали расходиться, стол убрали. Полина Андреевна перенесла тёплый чайник на террасу. Муж Насти ушёл на второй этаж, Арина увела Каролину спать. Лёшка пошёл за близнецами в комнату Тихона, последнее время они играли в его спальне на приставке и пользовались дармовым интернетом. На террасе остались Маша и дед Витя. Они играли в шахматы, стараясь не шуметь и не разбудить тех, кто уснул прямо тут, на диване.
Артём качался в кресле и поглядывал на Настю. Она сидела к нему спиной на верхней ступеньке лестницы, сзади над воротом футболки топорщился короткий хвост светлых волос. Санька спал, положив голову на её колени. Настя гладила его по голове, пропуская пряди сквозь пальцы. Рядом сидел Филипп. С другой стороны от него стояла люлька, в ней спала его поломанная кукла.
Они тихо переговаривались, улыбались друг другу, но не касались даже плечами. Артём смотрел на них и не мог понять, что в этой идеалистичной картинке не так. Мысль, словно склизкий камушек, ускользала от него и никак не могла дооформиться. Так он и уснул, наблюдая за ними, с незаконченной мыслью и ощущением, что он не понимает эту большую семью и не хочет в неё вписываться. Одно дело быть мужем Вероники и совсем другое — частью Антоновского древа.
Всю следующую неделю Артём провёл в «Сад-Гиганте». Всё-таки пришлось выбраться из гамака и отработать кусок шарлотки хотя бы видимостью работы. Дед Витя взял его с собой на участок и провёл по рядам.
— Смотри. Этот в прошлом году засадили, помнишь, прокладывали трубки для орошения?
Артём не помнил. Для него все яблони были «на одно лицо».
— Помню. Надо же, как выросли.
На следующем участке дед Витя снова остановился.
— А эти уже полноценно плодоносят. Шестьдесят тонн с гектара! Хотя им только третий год. Раньше яблоньки на пятый год только давали урожай, но и жили дольше. А теперь десять-пятнадцать лет — и всё, весь квартал под корень.
— Антоновку где сажают?
Дед Витя удивился:
— Вообще это не местный сорт, да и не транспортабельный. На участках есть, а в садах нету. Давай я тебе лучше про «Флорину» расскажу и «Гренни Смит».
Артём слушал и копил раздражение. За месяц колхозный быт ему порядком надоел. Один раз он выбрался в город в знакомую уже пивнушку, но увидел там людей цыгана, которым зажмотил карточный долг ещё в прошлом году, и быстро сбежал. К сожалению, они тоже его увидели.
Ночью он практически не спал, вскакивал с кровати и смотрел в окно. Всё чудилось, что пришли по его душу. Это всё Алексей виноват со своими смутными угрозами. Ну что они ему сделают? Давно не девяностые. В худшем случае Вероника будет плакать, на неделю отлучит от тела и снова возьмёт кредит.
Невыспавшийся Артём под утро нашёл выход: он не будет ждать, когда приедет жена, сам возьмёт деньги у Алексея. Объяснит ему: тоси-боси, нужно срочно, с зарплаты отдам. А потом уедет в Новороссийск и сюда не вернётся. Алексей всё-таки родственник. Простит или забудет. В любом случае не прибьёт.
После завтрака Артём попросил у деда Вити ключи от «Урала». В «Ивовой роще» он был несколько раз, в основном с пасынками. Демид объезжал трассы вэйк-парка, а Платон плавал в бассейне. Артём познакомился с неприятным Афганцем и чуть не получил в лоб от одной из его лошадей. Почему-то кони его сразу невзлюбили, впрочем, как и конюх.
Дед Витя нехотя снял связку с крючка над дверью.
— У тебя есть права?
— Конечно! Смотаюсь на базу к Лёхе и вернусь.
— Ну, ладно. Осторожно там, на дороге.
Ещё в городе Артём заметил, что за ним едет машина, но списал это на мнительность, правда, на просёлочной дороге, где движение было не таким активным, мнительность переплавилась в уверенность. Но он недооценил преследователей. Машина оказалась не одна. Когда до «Ивовой рощи» остался один поворот, они практически его догнали. Артём проехал в раскрытые ворота, не остановившись у поста охраны, и двинул по дорожке вдоль озера. Хотел потянуть время. Он видел, что машины тоже въехали на территорию базы и тоже проигнорировали охранника, значит, вызовут Лёху и Филиппа, а может и полицию.
Артём ехал куда глядят глаза, лишь бы ехать. Территорию он не знал, у озера дорога расширилась и превратилась в поляну. Тут-то его и достали. Одна из машин обогнала мотоцикл и преградила путь. Мотор «Урала» несколько раз рыкнул и затих. Из салонов обоих автомобилей выбрались в основном незнакомые, но одинаково злые мужчины, трое угрожающе покачивали битами. Вперёд вышли его прошлогодние партнёры по покеру: Марко и Руслан. Ловко, явно отработанным движением раскрыли ножи.
Артём слез с сиденья, виновато развёл руками.
— Ребят, слушайте. В цивилизованном мире живём. Давайте по-хорошему разберёмся.
— По-хорошему мы бы прошлым летом разобрались. А теперь поздно.
Они приблизились, обступили Артёма полукругом. Он не мог оторвать взгляда от блестящего лезвия в руках Руслана и прокручивал в голове одну-единственную мысль: это какой-то сюр. Не будут же его на самом деле убивать? На людной базе, белым днём.
Нож мелькал перед лицом в сантиметрах от его носа. Его пнули по голени, сначала по одной, потом по другой, и он упал на колени. Теперь смотрел на них снизу вверх, и смелости от такого унизительного положения не прибавилось. Где-то слева за спиной послышался знакомый угрожающий голос:
— Положи нож.
По толпе пронёсся шёпот, на поляну вышел Филипп, а за ним и Алексей.
Филипп снова повторил, но уже жёстче:
— Нож положи, а то поранишься.
Артём едва не воскликнул от радости, ринулся в сторону спасителей. Но его сцапали за плечо и вернули на колени. Лезвие коснулось щеки, он тяжело сглотнул и замер.
Из толпы послышался неуверенный голос:
— Это же пацаны Афганца.
— И что? Где этот Афганец? Сдулся, обломали ему на зоне клыки, — огрызнулся Руслан.
— Осторожнее, Француз — псих, — предупредил цыган явно старше всех, стоящих на поляне.
Артём не шевелился, боялся, что лезвие располосует щёку или воткнётся в глаз. Алексей поймал его затравленный взгляд и плюнул на траву. Выругался зло и беззвучно.
— Во-первых, вы на частной территории, — напомнил он. — На нашей.
— А что во-вторых? — вмешался Марко, показушно играя с ножом-бабочкой. — Нас девять, вас трое. То есть двое.
Артёма он явно не считал.
А дальше случилось непонятное. Вроде разговаривали, лезвие у его лица не двигалось, в какой-то момент Филипп выхватил нож у Руслана и, вывернув руку так, что тот вынужденно поклонился, воткнул лезвие ему в ладонь, пригвоздив кисть к его же бедру. Всё произошло за какие-то секунды.
Перед тем как началась драка, Артём услышал уставший голос Алексея:
— Фил, какого хера?
Рухнув на траву, Артём закрыл голову руками. Его пнули, толкнули, бита достала его по спине, но вскользь. Он отполз в сторону, но подняться не успел, тут же получил по плечу и сразу же по голове. В глазах помутилось, он уже не соображал, где небо, где земля. Реальность качалась и пульсировала красными вспышками, он слышал только бухающий в ушах пульс и глухие вскрики.
Драку остановил выстрел. Артём съёжился и закрыл уши. Ему почудилось, что выстрелили в него, но оказалось, в воздух. Потасовка замерла, словно стоп-кадр, большая часть дерущихся присели или упали на траву, закрыв голову. Филипп стоял ровно и держался за предплечье. Из рукава джинсовой куртки на траву быстро-быстро капала кровь, Алексей лениво и уверенно опирался на биту, отнятую, видимо, у одного из нападавших.
Оказывается, пока Артём, зажмурившись, ждал смерти, на поляне появился ещё один автомобиль, рядом с открытой дверцей стоял седой смуглый цыган и держал пистолет дулом вверх. Он и стрелял.
— Кому принадлежит эта база? — Говорил он не громко, но глухо, будто каждое слово сначала обтёсывал, а потом укладывал в предложение.
Артём едва не выкрикнул, что Алексею, но вопрос, судя по всему, был адресован не ему.
Цыган терпеливо повторил:
— Марко, ты что, не знаешь, кому принадлежит эта база?
— Какая разница? — Он явно бравировал, хотя его голос дрожал.
Цыган опустил пистолет, подошёл к Марко и ударил наотмашь.
— Вон отсюда. Все. Я с вами позже разберусь.
Началась суета, но Артём увидел только самое начало. Алексей поймал его за шиворот и поволок по тропе к домику. Закинув в комнату, отвесил пощёчину и закрыл дверь. Ничего не объяснил и не сказал, просто ушёл, оставив одного.
От неизвестности Артём сходил с ума. Болела голова, спина, кожа на лице саднила. Он умылся, выспался и проводил взглядом розовое солнце, нырнувшее за макушки ив.
Наконец, дверь открылась, и вошёл Алексей. Начал не с разговора, а снова с пощёчины. Болючей и обидной.
Артём отшатнулся, схватился за щёку.
— Больно же.
— Сука, из-за тебя Фил в больнице. Сколько ты должен?
— Сто ты… — Увидев, что Алексей снова замахнулся, быстро поправился: — Два миллиона.
— Жан сказал, десять.
— Это, наверное, проценты.
Алексей прошёлся по комнате, остановился у окна.
— Два миллиона ты будешь отрабатывать. Мне.
— В смысле? — Услышав, что возмездие от цыгана ему не грозит, Артём приободрился.
— В прямом. Будешь пахать на базе бесплатно. Подсобным рабочим, а на большее ты не способен, лет за десять долг отдашь. Может, за девять.
— Девять… А как же Вероника?
— Что Вероника? — Алексей притронулся к разбитой губе и скривился. — Наконец-то вспомнил о ней.
— Как я без неё девять лет буду? Я же её люблю.
Алексея выругался. Снова прошёлся по комнате, пнул мягкий пуфик и замер на несколько минут в раздумье.
— Ну, какого хрена к её берегу всякое говно несёт? Сколько она уже за тебя кредитов заплатила?
— Ниско…
— Заткнись, а. Это был риторический вопрос. Знаю, что твою жопу она уже несколько раз спасала.
— Я её люблю, — вставил Артём.
Алексея остановился напротив него. Пригвоздил недоверчивым взглядом. Его правый глаз заплыл, склера другого покрылась сеткой алых капилляров.
— Если я заплачу твой долг Жану без отработки, ты её оставишь?
— В смысле?
— Разведёшься с ней и свалишь на все четыре стороны. Желательно подальше.
— Совсем?
— Что совсем?
— Совсем без отработки, два ляма?
Алексей вздохнул.
— Понятно. Любит он.
Алексей вышел, дверь в этот раз не запер, но Артём не пошёл за ним. Остался в домике и сел на кровать. Уперев локти в колени, обхватил голову руками и протяжно выдохнул.
Что ж, этот уровень оказался сложнее предыдущих, он лишился нескольких жизней и неправильно распознал биг-босса, но главное — выбрался живым. А значит, снова будет вкусно кушать, сладко спать и любить красивых женщин. Но не Веронику. Жаль, хорошая она баба, добрая, но родственнички у неё те ещё фрукты. Не яблоки точно, а какой-нибудь келувак, страшный и ядовитый.
Не надо ему такого счастья — быть частью семьи Антоновых. Уж лучше одному.

----------

Глава 19 Сердце забыть никак не хочет

Письма издалека, боже, как странно, как нелепо          
               Держит моя рука вместо письма пригоршню пепла.          
               Письма издалека, помню я твой знакомый почерк.          
               Сердце забыть никак не хочет письма издалека.          
               А. Глызин «Письма издалека»          
               2015 год          
               Саша несколько минут смотрел вслед отдаляющейся «Ладе». Хотел удостовериться, что Настя и Санька уехали и не вернутся, вспомнив про забытую игрушку или пустые банки из-под солёных огурцов. На всякий случай он пролистал сообщения на телефоне. Последнее было от Насти, причём пришло вчера. Она просила его быть осторожнее на обледеневшей дороге и купить к ужину хлеб.          
               Он нетерпеливо прошёлся туда-обратно по хрусткому снегу и только потом ринулся вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.          
               Наконец, он остался один. Вчера, когда Настя с Санькой гуляли на улице, наслаждаясь первым скудным снегом, он обнаружил на столе её дневник. Она не делала секрета из того, что ведёт записи, но раньше не оставляла тетрадку на столе. Всегда убирала её в шкатулку, которую прятала в прикроватную тумбочку. Та не запиралась, а вот сама шкатулка — да. Саша уважал личные границы, в принципе, его не интересовали записи жены. Содержимое тумбочки для него не было секретом. В основном там хранились Санькины рисунки и поделки, он подозревал, что и в шкатулке лежит то же самое, но древнее, появившееся ещё до замужества.          
               Он не планировал открывать тетрадку. Это получилось случайно: разлил чай и забрызгал обложку. Схватив дневник за страницу, чтобы смахнуть капли, он потряс его и откинул на диван. Тетрадка раскрылась ближе к началу записей, на странице, на которой крупными буквами было выведено имя «Филипп» и украшено сердечками.          
               От вспыхнувшей злости в груди стало горячо. Опять Черных! Если семью Насти он принял и даже по-своему полюбил, то принять приблудившегося к Антоновым Француза так и не смог. Не смог и не захотел. Настя не давала повода ревновать, говорила о Черных редко, но он подозревал, что она была в него влюблена. Филипп изо всех сил строил из себя брата Насти. Но получалось это плохо и недостоверно. И вот теперь он своими глазами увидел доказательство её влюблённости.          
               Запись была сделана семь лет назад, но рассказывала о событиях 1998 года, когда Насте было одиннадцать. В принципе, он не ревновал её к прошлому. Это глупо, у него тоже были отношения до брака, но сам факт, что она вспоминала Филиппа, уже будучи замужем, порядком разозлил.          
               Из армии Филипп вернулся другой. С Лёшкой они обсуждали приколы, смешные случаи, посиделки у костра, но никогда не рассказывали про Чечню. Мама думала, что я не знаю, но при этом дома часто обсуждали их службу и политику, не закрывая двери. Когда я заходила в комнату, тут же замолкали, но и подслушанных фраз хватало, чтобы всё понять. Больше всего меня пугала мысль о том, что Филипп убивал. Не на расстоянии из автомата или БТР, а собственными руками. Такое не проходит бесследно для психики.          
               Раньше он больше шутил и чаще улыбался. Вероничка говорила, что со временем это пройдёт, всего два месяца, как они демобилизовались, мысленно ещё «там».          
               А потом он спас кошку на рынке, и я поняла, что это всё ещё мой Филипп. Он подвёз нас с мамой в центр, сам ушёл к отцу в роллет. Пока мама покупала молочку и мясо, я бродила в вещевых рядах. Просто смотрела, знала, что денег нет, и ничего не купят, но представляла, как буду выглядеть в новом купальнике. Почти взрослом, с чашечками для груди, которой у меня ещё не было.          
               За барахолкой незнакомые мальчишки, по возрасту старшеклассники, мучили кошку. Надели ей на голову капроновый носок и поджигали хвост. Кошка вертелась ужом и выла от боли. Пыталась схватить горящий обрубок, но из-за носка теряла ориентацию и билась головой. Я поймала её затравленный взгляд, искажённый натянутым капроном. Это был такой животный ужас. Она не верила, что она спасётся, и ждала, чтобы это просто закончилось, закончилась боль.          
               Я побежала за Филиппом. Объяснить не могла, просто ревела и тянула за руку. Он не колеблясь, сразу пошёл за мной. Мы почти опоздали. Жутко воняло горелой шерстью и мясом, кошка лежала на боку и не двигалась. Филипп отвесил ближайшим пацанам жёсткие подзатыльники, тому, что держал зажигалку, пообещал сломать руку. Они кинулись к реке, рассудив, что он, если и кинется догонять, всех не поймает.          
               Взяв кошку на руки, я сняла с её головы носок, она тут же укусила меня за палец и, отчаянно царапаясь, принялась вырываться. Филипп забрал её, прижал к себе. Из-под его руки болтался сожжённый до мяса хвост. Обрубок елозил по его футболке, оставляя кроваво-коричневую полосу, но он словно не замечал этого, успокаивающе мне улыбался.          
               — И эту заберёшь?          
               — Заберу.          
               — У тебя нет ни одной целой кошки или собаки. Все ущербные. В принципе, из трёх можно собрать одну.          
               — Ну и что. Я их и такими люблю, ущербными.          
               — Ты путаешь любовь с жалостью.          
               — Не путаю.          
               Филипп ещё что-то говорил, а я смотрела, как он держит на руках замученную кошку, и думала совсем не о ней, я думала, что люблю его. Прямо сейчас люблю. Так люблю, что аж больно, что кричать хочется от этой любви, будто это мне хвост поджигали. И эта любовь другая, не похожая на чувства к моим покалеченным питомцам. Не было в ней жалости абсолютно. Любовь не к спасённому, а к спасителю.          
               В тот момент я поняла: что бы там, в Чечне, ни случилось, где-то внутри, в душе, он всё ещё мой Филипп.          
               Надо же было Саше наткнуться именно на эту запись. Пусть это было давно, всё равно горло пережало обидой. О Черных она вспоминала с таким восхищением, с такой нежностью! Саша успел ещё прочитать запись о Живом саде, но не до конца.          
               Яблоня зацвела, совсем кроха ещё, тонкая, как тростинка, но уже вся белая, как невеста. Я хочу её яблоко. Не знаю, когда оно будет и на моём ли веку, буду просить маму, чтобы отдали его мне.          
               Потом вернулась Настя, румяная после мороза и весёлая. Рассказывала, как красиво украсили город. Настя обожала предновогоднюю суету, на всех окнах в квартире развесила гирлянды: в Санькиной спальне в форме шишек, в гостиной — самую обильную на лампочки, в виде шторы. В их комнате мигали фиолетовые огоньки. Ёлку украшали все вместе, правда, поздно ночью, когда Санька уже спал, перевесили игрушки более равномерно и расправили варварски набросанный дождик.          
               Он оставил её тетрадь на столе и твёрдо решил, что дальше читать не будет. Прошлое есть прошлое. Насте было одиннадцать лет. Не хватало ещё ревновать к детскому увлечению. Она была ребёнком, мало ли кто ей там нравился. Он в начальной школе был влюблён в учительницу, и сейчас было странно и стыдно вспоминать те чувства.          
               Весь оставшийся день Саша наблюдал за женой: как она готовила завтрак, лепила с Санькой диплодока и раскрашивала Кроша, и все время думал, а любила ли она его когда-нибудь вот так сильно, что аж больно? Думать об этом было неприятно, он чувствовал, что закипает, стоит только вспомнить чёртового Филиппа. Не следовало открывать этот ящик Пандоры.          
               А утром Саша зашёл на кухню и услышал, как Настя заканчивает разговор по телефону. Налил себе чай, и сел за стол.          
               — Кто звонил?          
               — Филипп. — Настя отвернулась, принялась переставлять баночки со специями. — Спрашивал, нужно ли привезти что-нибудь от моих. Закатки там, яблоки.          
               — Ты же сама сегодня едешь в Славянск?          
               — Я ему так и сказала.          
               Настя собиралась проведать родных перед Новым годом, чтобы заранее обменяться подарками, праздновать планировали в Краснодаре и погулять на площади у главной городской ёлки. Обычно в Славянск Настя ездила на своей «Ладе» вдвоём с сыном, он же появлялся там реже, на празднование именин или на посадку яблонь в Живом саду. Дикое суеверие и жуткое зрелище.          
               Когда Санька был маленьким, к ним часто приезжала Полина Андреевна. Они ладили не просто хорошо, замечательно. Тёща легко и быстро подружилась с его мамой, что вообще было из разряда фантастики. Его мама тяжело сходилась с людьми и редко о ком отзывалась с такой теплотой.          
               Настя ещё не уехала, а Саша уже твёрдо решил, что откроет шкатулку. Может, Филипп не в прошлом? В дневнике наверняка всё есть. Лучше знать, чем быть обманутым наивным рогоносцем. Он еле дождался, когда останется один.          
               Опустившись на ковёр, он открыл тумбочку. На шорох из соседней комнаты прибежал Нельсон, сунул нос в бумажные залежи. Была у их кота дурная привычка гадить на всё, что считалось старой бумагой, видимо, просыпались воспоминания из кошачьего детства, когда вместо наполнителя Настя рвала ему газеты. Саша беззлобно отпихнул его в сторону.          
               Как и ожидалось, большую часть Настиных сокровищ составляли рисунки сына и детсадовские поделки из желудей, пластилина и втулок, сильно поблёкшие и растрескавшиеся. В бархатном мешочке обнаружилось стеклянное яблочко без крепления — Настя привезла его из Москвы. Говорила, что этот талисман подарила Оля, и раньше это был брелок, но крепление отломилось. Хотя… из Москвы ли? Может, не было той поездки и подарок не сестры?          
               Здесь же лежали открытки от дальних родственников и приглашения на свадьбу. Стопку венчало самое новое, вычурное, на фиолетовой бумаге, словно пришедшее из семидесятых, очень уж имена у молодожёнов были непривычные «Акулина и Веньямин приглашают вас на бракосочетание…»          
               Ближе к стенке нашлась стопка писем. Некоторые лишились конвертов. Листы пожелтели, чернила расплылись и просочились сквозь бумагу, кое-где совершенно стёрлись. Саша раскрыл их веером и убедился, что это всё письма Филиппа из армии. Вытащил наугад и открыл конверт. Филипп рассуждал о фильме «Титаник», точнее, о том, мог ли поместиться Джек на двери рядом с Роуз, и пришёл к выводу, что в принципе мог. В других письмах было много о погоде, мультфильмах, снах и просто воспоминания типа «помнишь, когда ходили на Протоку…». И почти ничего про армию, будто не со службы писал.          
               В одном из писем две страницы занимал отрывок из поэмы Маяковского «Облако в штанах». Саша фыркнул: зачем? Что он хотел этим сказать? Так себе, конечно, выбор для чтения и совершенно неподходяще для письма ребёнку. Под письмами лежал сложенный вчетверо альбомный лист. Он развернул его и долго смотрел на карандашный портрет Филиппа. На рисунке он был гораздо моложе и все же легко узнаваем. А портрет глядел на него, пронзительно и насмешливо. Саша разорвал его на две части, сложил и снова порвал. Терзал его, пока лист не разлетелся мелкими клочками. Нельсон глядел на вандализм почти равнодушно и ловил лапой планирующие обрывки.          
               Покончив с портретом, Саша добрался до шкатулки. Замок оказался простеньким, открылся обычной отвёрткой. Под крышкой обнаружился вожделенный дневник, точнее, дневники. Сверху лежала вчерашняя тетрадь, а под ней целая стопка других, потёртых и потрёпанных, с помятыми углами и с наклейками на обложках.          
               Вынув всю стопку, он прижался спиной к мягкому бортику кровати и, сидя на полу среди ошмётков портрета, вытащил первую попавшуюся тетрадь и открыл. Настя ставила даты, но то, о чём она писала, порой касалось событий прошлого. Будто она анализировала их спустя время, пыталась понять уже взрослым сознанием. Как выяснилось из записей, это задание ей дал психолог, к которому она ходила после рождения Саньки. Он ещё считал, что это пустая трата времени и денег. Семейный психолог настаивала, чтобы они ходили вдвоём, но он сразу отказался.          
               Старая тонкая тетрадка, судя по почерку, рисункам и самим записям, действительно заполнялась в детстве. Её он сразу отложил. Искал другое. Пролистал ещё две, вчитался в выделенный сердечками фрагмент.          
               В пять лет я искала золото. Привезли уголь для печки и вывалили прямо во дворе, на забетонированной площадке рядом с кухней. Тогда ещё не было газа, растапливали дровами и топили углём. В котельной всегда стояло наполненное доверху чёрное ведро, и периодически кто-то бегал подсыпать уголь. Но ночью некому было следить за отоплением, и под утро в доме становилось очень холодно, даже нос замерзал. Я накрывалась с головой и дышала под одеялом, чтобы согреть лицо.          
               В тот год уголь только привезли, здоровенными глыбами, его сначала нужно было разбить кувалдой, только потом запихивать в печь. Обычно этим занимался папа, но в тот год помогали Лёшка и Филипп, а я подсказывала, какие куски долбить в первую очередь. Выбирала те, что блестели полоской слюды или переливались бензиновыми разводами. Думала, что там спрятано золото.          
               Филипп колотил по углю кувалдой, а я копалась в осколках и каждый раз разочарованно вздыхала. То, что в огромном куске так заманчиво сверкало, в маленьких камешках едва поблёскивало. Это я сейчас знаю, что золота там не было, и Филипп знал, но не рушил мою сказку, молча и послушно колол золотоносную руду.          
               Саша не стал дочитывать, пролистал дальше, наткнулся на свежую запись:          
               Сегодня купила пузатый заварочный чайник. Стеклянный, прозрачный. Можно заваривать чай шариками, и он будет распускаться, как цветок. Старый не разбился. Но я купила новый. Так странно. Глупо, наверное, но жутко приятно купить что-то не потому, что надо, а потому, что захотелось. Саша не ограничивает меня в деньгах, да и Лёшка подкидывает, но всё равно хочется иметь свои. На чайник, на подарки. Хочу выйти на работу, желательно по специальности, а в идеале хочу быть агрономом. В «Сад-Гиганте».          
               Там сейчас большие перемены. С тех пор как умер Кладь, многое изменилось. Новая эпоха. Хотя изменения начались ещё при нём, в Ингушетии появился ещё один «Сад-Гигант» с крупнейшим в стране холодильником, новый акционер, не нашенский, не Кубанский, теперь всё будет через Москву.          
               Дедушка Витя в шоке, переживает, что это начало конца для славянского сада. Новые акционеры, новые правила. От таких перемен часть старожилов ушла. Он паникёр, терпеть не может всё новое. Когда только появились интенсивные сады, говорил почти то же самое, что это конец, потом ругал теплицы и кормовую землянику. А потом сам же страдал, когда теплицы закрыли и перестали выращивать землянику. Возможно, не так всё плохо, как он думает. Но то, что Кладь умер —это действительно настоящая трагедия, не только для его семьи, но и для «Сад-Гиганта».          
               Дочитав запись, Саша отложил дневник и нахмурился. Он не хотел, чтобы Настя выходила на работу, тем более в Славянске. Как она вообще себе это представляет? Поедет туда жить? Будет кататься каждый день? Ну да, три часа в день только на дорогу, и это если без пробок.          
               Хлопнула входная дверь, в коридоре послышались шаги.          
               Саша едва не выронил дневник. Судорожно принялся запихивать письма и тетради обратно в тумбочку.          
               — Саш, ты дома?          
               — Дома!          
               Он собрал обрывки портрета, тоже засунул в тумбу и плотно закрыл дверцу.          
               Вышел из спальни, когда мама уже разулась. Принял у неё пальто и повесил на крючок.          
               — Голова разболелась, решил отдохнуть.          
               — Ты бы к врачу сходил. — Она потёрла руки и приложила ладонь к его лбу. — Температуры нет. Настя уехала?          
               — Пару часов назад.          
               Мама разобрала сумку и начала готовить ужин. Саша вернулся в спальню, проверил, хорошо ли спрятал Настины записи, и открыл ноутбук. До вечера работал дома, перезванивался и переписывался, изучал документы по делу, над которым работал. А в голове крутились строчки из Настиного дневника. Пока он не нашёл ничего предосудительного, только подтверждение того, что и так знал. В детстве она была сильно привязана к Филиппу, но, судя по записям, он её не любил, опекал, считал ребёнком. Всё-таки разница в возрасте у них значительная.          
               Поужинали вдвоём под аккомпанемент бубнящего телевизора. Последнее время мама завела привычку слушать новости, а с середины декабря всё переживала, завёл ли он новую банковскую карту «Мир». И опять он слушал её рассеянно, вспоминал прочитанное.          
               — Может, вам о втором ребёнке подумать?          
               — Что? — Саша слышал голос, но смысл пролетел мимо его сознания.          
               — Я говорю, не хотите завести ещё одного ребёнка? — повторила Лариса Кирилловна.          
               — Мы пробовали. Пока не получилось.          
               — Жаль. Санька уже подрос.          
               Саша не ответил. О втором ребёнке абсолютно не думалось. Не сейчас.          
               Он рано лёг спать, снова пригодился предлог про больную голову, расстелил кровать, но не уснул. Таращился в потолок, разглядывал сверкающие фиолетовые огоньки. Весёлые, ликующие, предвещающие праздник и длинные выходные. В январе они собирались на два дня съездить в Сочи. Наконец-то отдохнуть вдвоём.          
               Словно киноплёнку, он прокручивал в голове восемь лет брака. В себе он не сомневался, Настю он совершенно точно любил. Не всё ему в ней нравилось, он ужасно ревновал к её прошлому, к семье. Порой бесила её привычка жалеть всех подряд и таскать домой больных животных. У них они не задерживались, переезжали в Славянск, но она упорно приносила новых. Порой Настя уплывала мыслями далеко-далеко, задумывалась о чём-то и не слышала, когда он к ней обращался, приходилось повторять по несколько раз. Ненавидела вставать рано и, если её поднимали утром, обычно бурчала и передвигалась, как зомби. И всё равно он её любил. А она его?          
               Повернувшись на бок, он включил прикроватный светильник и снова открыл тумбочку. Не глядя, нащупал тетрадки и достал сразу несколько штук. Совесть молчала, её без следа смыло любопытством и горючей ревностью.          
               Настя писала интересно, на третьей странице Саша поймал себя на мысли, что увлёкся её дневником, будто художественной книгой. Она рассказывала про Вику, переживала, что у той никак не складываются отношения с мужчинами. Виделись они нечасто, но постоянно созванивались. Одно время он подозревал, что нравится ей, но она совершенно точно была не в его вкусе. Слишком шумная и яркая. Ещё больше Настя волновалась за Веронику. После развода с Артёмом прошло уже два года, новый муж пока не объявился, Настя надеялась, что этот период затянется, боялась, что в следующий раз ей встретится какой-нибудь уголовник или маньяк.          
               Он сильно удивился, узнав, что летом Настя собирается в Крым. Они ни разу не обсуждали отпуск у моря. Периодически ездили в Анапу или в Витязево, но без ночёвки. Он всё время работал и не мог оставить дела, обещал, что позже они обязательно отдохнут и не в задрипанной Анапе, а на нормальном море, может, даже Средиземном. А Настя хотела в Крым, точнее, в Эльтиген, о котором он даже не слышал.          
               Дедушка Витя много рассказывал про море в Крыму, он там по молодости часто бывал, а папа вообще учился в Керчи на автомеханика и ездил в Эльтиген. Не знаю, почему именно туда, но название так и отпечаталось в голове, будто синоним райского места. Когда по телевизору показывали рекламу шоколадок «Баунти» с бирюзовым морем, белым песком и падающими кокосами, я была уверена, что это и есть Эльтиген.          
               Теперь можно в Крым, тем более на пароме, Санька будет в восторге!          
               Саша взял другую тетрадь, пролистал. Зацепившись за имя Филипп, остановился. Настя писала про свадьбу Оли. Короткими фразами, обрывочными, не похожими на предыдущие записи. Словно каждое предложение стоило больших усилий, и она выцарапывала их на камне ногтями. Страницы сморщились, кое-где буквы распылись, судя по всему, Настя плакала, когда писала эти строчки:          
               Они такая красивая пара.          
               Оля звонила, я не взяла трубку.          
               Прошло всего три дня со свадьбы, а я реву, не переставая.          
               Когда уже во мне закончится жидкость?          
               Почему так больно?          
               Они будут жить у Филиппа.          
               Звонил Филипп, я ответила.          
               Нельзя, чтобы кто-нибудь узнал о моих чувствах. Нельзя.          
               Я выбросила его часы.          
               Ночью с фонариком копалась в мусорном баке. Вика меня обматерила.          
               Саша выпрямился, поправил ворот футболки, дышать стало трудно, будто он глотнул горячего воздуха вместе с песком. Судя по датам, записи приблизились ко дню их знакомства. И здесь ещё был Филипп. Он провёл пальцем по срезу тетради, впереди было больше половины. Хотелось ускориться и быстрее прочитать всё, что осталось, но при этом пугала мысль о том, что он там обнаружит.          
               Следующую запись Настя сделала, когда они уже поженились и родился Санька. Откровенно и подробно рассказала о том, как забыла кольцо в квартире Филиппа. Саша бросил дневник, словно горячий уголь, прошёлся по комнате. Его взгляд снова наткнулся на раскрытую тетрадь в овале жёлтого света и сверкающей гирлянды. Что ж, он получил подтверждение. Настя ему изменяла. Она сказала, что забыла кольцо у Вики. Через неделю снова надела, и больше он не вспоминал об этом и совершенно точно не подозревал, что в тот день стал рогоносцем.          
               Несколько страниц Настя кляла себя за слабость, обзывала потаскухой, проституткой и тварью. Но боль Саши от её самобичеваний не уменьшилась. Тем более, судя по следующим записям, это повторилось. И не один раз. Он дочитал тетрадь до конца. В сентябре 2011 года она дала себе слово, что этого больше никогда не случится. Больше всего переживала о Саньке, а не о том, что изменила.          
               Саша вскочил, не включая свет, наугад вытащил из шкафа одежду. В коридоре надел куртку, схватил ключи и выбежал на улицу. Уже под колким снегом понял, что понятия не имеет, куда и зачем идёт. Просто не мог видеть вещи, которых касалась Настя, сидеть на кровати, на которой они вчера занимались любовью. Оказывается, она изменяла ему. И то, что закончилось это четыре года назад, ни капли не уменьшало его гнев и боль.          
               Он поднял воротник, нахохлился и побрёл по улице. Шёл не глядя, лишь бы идти, прокручивал в голове воспоминания их семейной жизни. Когда родился Санька, у них начались проблемы. Почти год они не занимались сексом. Она уставала, он тоже. Потом лечилась и не подпускала его к себе. А когда наконец они снова начали спать в одной постели, она была холодной, удовольствия не получала и даже не пыталась притворяться. И всё равно он не пошёл на сторону искать утешения у других женщин. Он ждал, когда она оттает. Господи, как дурак радовался, когда всё у них наладилось. Оказывается, тогда она перестала бегать к Филиппу и раздвигать перед ним ноги.          
               Бездумно и рассеянно Саша брёл, пока не наткнулся на круглосуточную забегаловку. Грязную, замызганную пивнуху для алкашей. В обычный день он никогда бы не зашёл в такое место, даже если бы понадобилось в туалет. Но сейчас ему было всё равно, где искать анестезию.          
               Домой он вернулся он под утро. Мама ещё спала. Встретил его Нельсон. Саша хотел его погладить, но вспомнил, что это Настин кот, и его накрыло волной злости. Он отпихнул ластящегося Нельсона ногой и прогнал:          
               — Пошёл вон.          
               Стараясь не шуметь, Саша пробрался в спальню и не раздеваясь завалился на кровать. Думал, после бессонной ночи вырубится за одну секунду, но, оказавшись в горизонтальном положении, слова таращился в потолок и думал о непрочитанных дневниках.          
               А может, ничего не закончилось? Дала слово, но не сдержала. И не в Москву ездила, или в Москву, но не одна? Он нашёл непрочитанные тетради и снова открыл, удивляясь собственному мазохизму. Зачем он это делает? Неужели ему недостаточно больно?          
               Пролистав тетрадь, он нашёл майские записи 2014 года. Настя ездила в столицу в феврале, но с конца зимы и до конца весны ничего не писала. Он помнил, как тяжело ей было в тот период, она много плакала, заботу о Саньке практически полностью скинула на его маму. Почти всё время была в Славянске, в яблоневом саду.          
               Ему сложно было понять её горе. Олю он лично не знал. Пару раз говорил с ней по телефону, если она не могла дозвониться до Насти, и общался по скайпу. Ну и в клипах он её видел, воспринимал скорее как человека из телевизора, а не сестру Насти. Реальную, обычную, живую. Тогда ещё живую.          
               Он сощурился, придвинул тетрадь, взгляд никак не хотел фокусироваться на строчках, буквы расплывались и убегали.          
               В аэропорт меня отвёз Филипп. Это получилось случайно. Он был в Краснодаре, мама передала Саньке старые игрушки Лёшкиных мальчишек и иллюстрированную энциклопедию про динозавров, а я сказала, что собираюсь в аэропорт. Не удалось отвертеться. Хотя предпочла бы не находиться с ним в одной машине. Это до сих пор сложно.          
               Понимаю, это глупо и неправильно, но мне тяжело видеть его с Ксюшей. А Маришку жалко. Филипп так мечтал о детях. После того как он признался, что Ксюша хотела отказаться от дочки, когда узнала о проблемах со здоровьем, я с ней даже разговаривать нормально не могу. Понимаю, не мне судить. Может, у неё была послеродовая депрессия, и всё равно очень жалко Маришку. Такая девочка хорошенькая.          
               Не знаю, как приступить к главному. Прошло уже три месяца, а я всё никак не могу поверить, что Оли больше нет. Иногда рука тянется позвонить ей, будто ничего не случилось. Чуть ли не каждое утро она присылала мне картинки, которые сама же называла пенсионерскими. Вроде котика с букетом цветов и анимированными блёстками. Я не удаляю нашу переписку, иногда перечитываю.          
               Оля встретила меня. Отвезла на квартиру. Её снимал для неё любовник, Камиль. Оля сразу же объявила, что он женат, и она прекрасно об этом знает. Вообще неприятный тип. Скользкий. Приехал как-то утром. Мы бродили в пижамах, лохматые и ненакрашенные. Он так на меня посмотрел, что захотелось помыться. Но первое время я убеждала себя, что это всё надуманное. Где я, где Оля! Она и без косметики красотка, мне до неё далеко. Но позже это повторилось, когда я зашла в ванную, Камиль схватил меня, полез целоваться. Я его оттолкнула и пригрозила, что всё расскажу Оле.          
               Он не испугался. Сам предложил:          
               — Рассказывай. Она тебе не поверит.          
               — Поверит.          
               — Значит, пойдёт жить на улицу.          
               Позже я всё равно рассказала Оле. Она расстроилась, обещала поговорить с Камилем.          
               К счастью, с ним мы не так часто виделись. Много гуляли по городу, Оля показывала мне свои любимые места, один раз я даже побывала на записи выпуска шоу, где она была в жюри. Это вообще не так выглядит, когда ты сидишь в зале.          
               Оля потом спрашивала:          
               — Понравилось?          
               Я честно призналась:          
               — По телевизору лучше. А сегодня я словно увидела изнанку вышитого узора с узелками и торчащими нитками. Лучше уж видеть узор.          
               — О, Настюха, ты опять выдаёшь цитаты. Но ты права. Иногда лучше не видеть оборотную сторону.          
               Говорили мы много. Но всё не то. Мне всё время казалось, что она хочет что-то спросить или рассказать, но сама себя останавливает. И о Филиппе мы тоже не говорили. Ни разу, хотя я уверена, были моменты, когда одновременно о нём думали. Не моменты, даже не минуты. Часы.          
               Когда я только приехала, Оля увидела синяк у меня на запястье и заволновалась.          
               — Муж тебя бьёт?          
               Мне было ужасно неловко. Я не смогла опровергнуть, потому что этот след действительно оставил Саша. Случайно. Я знаю, он не хотел сделать мне больно, просто не рассчитал силу.          
               Саша возмутился, отложил дневник. Прекрасно! Кому ещё Настя успела солгать, что он её бьёт? За восемь лет пару раз схватил за руку, один раз толкнул на эмоциях, но не сильно. Она даже не упала. Просто кожа у неё такая светлая, что любое прикосновение превращается в кровоподтёк. Он снова открыл тетрадь и продолжил читать.          
               Несколько раз Оля старалась выпытать у меня, бьёт ли меня муж? И как бы я ни отрицала её догадки, она не верила. Кивала, но я видела, что не верит. Догадываюсь почему. У неё тоже были синяки. И не просто следы на запястье. Много. На спине, на ногах и на шее, разной степени синевы. Она объясняла это танцами. Там и падаешь, и партнёр может переусердствовать, а поддержек много.          
               Перед отъездом мы с ней поссорились из-за Камиля. Он снова подкатывал ко мне, Олю назвал «потасканной шалашовкой», предлагал мне если не содержание, то разовую выплату, такую, что мне в своей провинции и не снилась. Я умоляла её уйти от него, уехать со мной в Краснодар, но она не хотела возвращаться домой.          
               Она проводила меня в аэропорт. Обнимала, много шутила, подарила брелок с яблочком. Помню, она торопилась, вечером у неё был эфир, я не хотела её задерживать. Если бы знала, что вижу её последний раз, ни за что бы не отпустила.          
               Всё случилось, когда я летела домой. Самолёт приземлился, а вечером я узнала, что Оля попала в аварию. Камиль выжил, насколько я знаю, он сейчас в инвалидном кресле. Одной ноги лишился и что-то с позвоночником, а Оля не выжила.          
               В апреле он звонил. Номер, видимо, скопировал из Олиного телефона. Он говорил о ней гадости, а я слушала. Обвинял её в аварии, поливал грязью, а я слушала. Угрожал мне и всей моей семье, а я слушала. Ведь он последний, кто с ней общался, кто видел её живой.          
               В Москву ездили родители. Привезли коробку с её вещами, разрядившийся телефон с треснутым экраном и фото нашей семьи в рамке, снимали на Лёшкино совершеннолетие. Хороший был день.          
               Яблоню посадили в конце марта, и она зацвела уже через месяц.          
               Мне нужно это яблоко.          
               Записи закончились, но Саша не сразу закрыл тетрадь. С Настей они не обсуждали смерть её сестры. Он видел, что ей больно, и старался лишний раз не напоминать. А оказывается, она всё равно помнила. Каждую минуту помнила и нуждалась в поддержке. Как в такие тяжёлые моменты понять, что нужно? Молчать или, наоборот, разговаривать с тем, кто проживает горе? Тормошить его воспоминаниями или делать вид, что ничего не случилось?          
               Сон накрыл его с рассветом. Он провалился в него, словно в выгребную яму с едкими кошмарами. Не переоделся и не собрал разбросанные по комнате тетради. Кое-как привёл себя в порядок, пообедал и стал ждать возвращения Насти из Славянска.          
               Когда они вошли в квартиру, он сидел на кухне за ноутбуком. Санька разулся и сразу же кинулся к нему обниматься.          
               — Дедушка подарил мне камарозавра, а он, между прочим, относится к завраподам.          
               Саша обнял сына, чмокнул в макушку.          
               Настя тоже заглянула в кухню.          
               — Привет, мама тебе шарлотку передала. Ещё тёплая.          
               Он закрыл ноутбук, встал.          
               — Где ты забыла кольцо?          
               — Кольцо? — Настя растерялась. Посмотрела на свою правую руку. — Вот оно.          
               — В 2011 году, в январе, где ты забыла кольцо?          
               По лицу Насти он всё понял. И самое главное, она поняла, что он всё знает, но почему-то словно на автомате попыталась солгать:          
               — У Вики. — Голос дрогнул, румянец хлынул сразу на щёки и на шею.          
               Саша сделал ещё один шаг и с размаху отвесил ей пощёчину.          
               — Ещё раз спрашиваю, у кого ты забыла кольцо?          
               От удара Настя едва не упала, зашаталась и схватилась за лицо. Из глаз потекли слёзы. На кухню вбежал Санька. Увидел, что мама плачет, и кинулся к ней, но Саша поймал его за руку и толкнул в коридор.          
               — Иди в свою комнату.          
               Санька замер в проёме. Увидел следующую пощёчину и закричал.          
               — Папа, не надо! Маме больно!          
               — Больно ей? А так? — Он ударил ещё раз. То, что Настя не защищалась и не оправдывалась, окончательно вывело его из равновесия. — Ты говорила, что я бью тебя? Вот теперь ты узнаешь, что значит, бью. Теперь это не ложь. Радуйся и жалуйся с чистой совестью.          
               Настя наконец шелохнулась.          
               — Не надо при Саньке.          
               Саша схватил её за руку. Развернул лицом к сыну и, взяв пятернёй за волосы, встряхнул.          
               — Твоя мать потаскуха. Ты знаешь, что такое потаскуха? Она спала с другим мужчиной. Променяла нас на него.          
               Настя дёрнулась. Вырвалась из захвата и побежала в спальню. Саша ринулся за ней, а за ним бежал Санька, истошно ревел и хватал за ногу.          
               — Папа, не надо! Пожалуйста, не надо! Она больше не будет!          
               У кровати Настя замерла. Несколько секунд рассматривала разбросанные по комнате тетради, шумно вздохнув, развернулась к нему лицом.          
               — Я уйду.          
               — Ты думаешь, всё так просто?          
               Он подобрал дневник, снова замахнулся, но ударить не успел. В комнату вошла Лариса Кирилловна и схватила его за руку.          
               — Саша! Что происходит?          
               — Мам, не вмешивайся!          
               Лариса Кирилловна выпустила руку, обошла его и, встав перед Настей, закрыла собой.          
               — Ты с ума сошёл? Что тут творится? В подъезде слышно, как орёт Санька.          
               — Мам, ты не знаешь, кого защищаешь! Уйди по-хорошему.          
               Лариса Кирилловна не сдвинулась, смотрела на него с недоверчивым ужасом и осуждением.          
               — А то что? Ты и меня ударишь?          
               Он не ответил. Отступил к двери. Зацепив Саньку, пулей вылетел из квартиры в одном свитере. На улице растерянно огляделся. Снова пошёл снег, сыпал крупными влажными хлопьями. Саша забрался в салон своей машины, припаркованной у подъезда. Сначала просто сидел, сложив руки на руле, потом завёл мотор и поехал в забегаловку, в которой провёл предыдущую ночь. Снова пил. Много. Вроде даже подрался с завсегдатаями. Когда под вечер вернулся домой, Насти уже не было. Саньку она забрала с собой. Исчезла и сумка, которую она даже не успела разобрать после приезда из Славянска.          
               На кухне сидела Лариса Кирилловна и сосредоточенно пила холодный чай. Не поворачиваясь, спросила:          
               — Тебе налить?          
               — Налей.          
               — Только начала в душ. От тебя несёт как из помойного ведра.          
               Но он развернулся и снова ушёл из дома, в этот раз не забыл надеть куртку.          
               Сутки он провёл словно в дурмане. Его разрывало на куски от бессилия и злости. Мама пыталась с ним поговорить, но оттолкнул её и снова ушёл. Проснулся в подъезде. Причём не в своём. Дрожа от холода и кривясь от похмелья, добрёл домой. В этот раз всё-таки принял душ и сразу же уснул.          
               Проснулся с тяжёлой головой, вымотанный до онемения. Оглядел комнату. Дневники Насти больше не усеивали пол.          
               — Мама!          
               В комнату вошла Лариса Кирилловна, протянула ему стакан с водой и таблетку.          
               — Выпей.          
               — Куда они уехали?          
               — В Славянск. — Она погладила его по голове и обняла. — Саш, я представляю, как тебе больно.          
               — Ничего ты не представляешь. Твоя Настенька, хорошая девочка из приличной семьи, изменила мне. Нет, не так. Изменяла мне два года. Таскалась к этому Черных, спала с ним, а потом приходила домой и готовила ужин. Улыбалась как ни в чём не бывало. Целовала Саньку, пила с тобой чай. Со мной спала. После него, со мной!          
               — А Санька… твой?          
               — Мой. Но я всё равно сделаю тест.          
               Тридцать первого декабря он поехал в Славянск. Привёл себя в порядок, оделся во всё свежее или новое, тщательно побрился. Купил две коробки конфет, Саньке — набор с раскопками динозавров. Приехал ближе к вечеру, но за стол ещё не сели. Кухня кипела. На ней толклись сразу несколько поколений Антоновых. В большой комнате около ёлки накрыли стол. На нём уже стоял графин с компотом, правда, ополовиненный, и поднос с бутербродами. Их тоже уже подъели и оставшиеся распределили по всей тарелке, чтобы закрыть прорехи и создать видимость полного блюда. У телевизора сидели сыновья Алексея, судя по их кривляньям, играли в крокодила. Причём вот так вдвоём, без компании. Всем возможным друзьям они предпочитали общество друг друга.          
               Санька расставлял на полу динозавров и старательно обучал Сати премудростям палеонтологии.          
               — Это игуанодон — растительноядный динозавр.          
               — Ганадон?          
               Сыновья Вероники отвлеклись от телефонов и громко засмеялись.          
               — Ага. Он самый.          
               На диване сидела смутно знакомая девочка, она рисовала фломастерами на собственной ладошке. Саша припомнил, что в Большом доме почти год живёт семья, приехавшая из Донецка. Вроде бы дальние родственники Василисы Александровны. Приехали с ребёнком, то ли Валей, то ли Викой.          
               Первой Сашу заметила Полина Андреевна, обняла, всплеснула руками.          
               — Надо же! Настя не говорила, что ты приедешь. Как хорошо! — Принялась стягивать с него пальто.          
               — А Настя где?          
               — Убежала за горошком. Представляешь, забыли? Проходи. Мужчины во дворе, огонь разводят для мяса.          
               — Можно я руки сначала помою. — Он протянул коробки конфет. — Это вам.          
               Судя по радушию, с каким его приняли, Настя не рассказала об их ссоре.          
               Полина Андреевна обрадовалась:          
               — Мои любимые, с марципаном. Спасибо. Как добрался? Там такой гололёд. Видел, Настюша как упала? Ужас, я как увидела её лицо, чуть в обморок не упала.          
               Саша промолчал. Сейчас ему было стыдно, что он не сдержался. К тому же появилось неудобное чувство вины, совершенно лишнее, учитывая, что это она ему изменяла. Как будто он уже её наказал и не имеет права дальше злиться.          
               Санька обрадовался ему, хотя в его взгляде промелькнул страх. Настя кивнула и сразу же сбежала на кухню. Во второй раз они увиделись на праздничном застолье. Людей было столько, что беседы велись одновременно на разных концах стола, разливали шампанское, вспоминали уходящий год. Саша наблюдал. Отвечал, если к нему обращались, но все больше молчал.          
               В основном собрались родственники, но были и друзья. Рядом с Настей сидела Вика, почти напротив него расположился Филипп с женой. С его стороны стоял детский стульчик. Марину втиснули в ворох подушек, она играла разноцветными пластиковыми шариками и что-то мычала. Понимал её только Филипп.          
               Саша перевёл взгляд на Саньку, он уже поел и увлечённо выдалбливал из куска прессованного песка фальшивые кости динозавра. К горлу снова подкатила злость, горькая и горячая, чуть приправленная постыдным злорадством. У Филиппа родился ущербный ребёнок.          
               Тётя Тамара встала и подняла бокал.          
               — У меня тост.          
               Антоновы чуть примолкли, тоже подняли бокалы и приготовились слушать.          
               — Пусть следующий год пройдёт мирно. Это самое важное. — Она перевела взгляд на родственников из Донецка. — Быстрее бы всё это закончилось. В общем, за мир!          
               — За мир! — подхватили со всех сторон.          
               Дед Витя уверенно заключил:          
               — В следующем году всё будет нормально.          
               — Дай Бог!          
               Допили шампанское, достали следующую бутылку. Пробка вылетела громко, со звучным хлопком, и попала в потолок. Валя тут же залезла под стол и громко заплакала. Полина Андреевна объяснила:          
               — Она боится громких звуков, особенно таких, похожих на взрывы.          
               Беседу быстро перевели в безопасное русло, только на дальнем конце стола, где сидел дед Витя, всё ещё обсуждали политику.          
               Саша сам себе налил полный бокал и встал.          
               — У меня тоже тост. Давайте выпьем за Вику. Не везёт ей с мужчинами. Наверное, потому что её много. Во всех смысла. Энергии много, а не то, что вы подумали. За деда Витю тоже нужно выпить. Он сад любит, больше чем собственную семью, пусть его яблони плодоносят без перерыва. — Саша повернулся к Веронике, выждал, когда она поймает его взгляд, и продолжил: — А ещё давайте выпьем за Веронику. Добрая душа. Вечно подбирает бездомных мужчин. Сколько их уже было? Пять? Шесть? Неважно. Чем хуже, тем лучше. Уголовника вроде пока ещё не было. О! Кстати, это у них семейное. Она подбирает ущербных мужей, а Настя ущербных котов. — Наконец, он повернулся к Насте, смотрел на неё прямо, не моргая. — Настя наша — святая женщина. Любого уродца жалеет, чистая, светлая. Святая! Я уже говорил, да? Очень чисто и очень свято раздвигала ноги перед другим мужиком. Ну, вы, конечно, знаете перед кем, я один не знал.          
               Антоновы застыли в гробовой тишине. Саша хотел ещё рассказать про Тихона и Виталика, в дневнике ещё, кажется, было про бабушку Василису. Не успел. Его дёрнули за плечо и грубо вытолкали в коридор, а из коридора на улицу. На лестнице он споткнулся и упал прямо в снег, сверху на него приземлились пальто и шапка.          
               — Иди, пока Фил тебя не убил.          
               На угрозу ему была наплевать, но находиться здесь среди этих лицемеров стало тошно. Они все знали. Всегда знали. И приглашали Черных в дом, зная, что он спит с его женой. Может, даже тут спал, под этой крышей.          
               Отряхнув пальто от снега, он надел его, подобрал шапку и направился к машине. Бесцельно катался по городу, останавливался в безлюдных местах, орал, колотя кулаками руль, и снова заводил мотор. Около трёх часов ночи подъехал к дому Антоновых. Настя ждала его на террасе. Закутавшись в объёмное мужское пальто, больше похожее на шинель, стояла на ступеньках. Её глаза слезились, нос замёрз и покраснел. Она шмыгала им и прятала в воротник.          
               Саша приблизился к лестнице, замер в нескольких шагах.          
               — Санька — мой сын?          
               — Твой.          
               — Значит, я его заберу. Своего жилья у тебя нет, ты ни дня не работала, ты изменяла мне, имея новорождённого ребёнка. А ещё у меня есть связи, а у тебя нет. Санька тебе не достанется. Учти, я сделаю всё, чтобы тебя лишили прав.          
               Он развернулся и пошёл к машине. В спину полетело запоздавшее извинение:          
               — Прости.          
               Он не оглянулся. Больно было три дня назад, больно было вчера, а сегодня он уже ничего не чувствовал, кроме разочарования и усталости.
Письма издалека, боже, как странно, как нелепо          
               Держит моя рука вместо письма пригоршню пепла.          
               Письма издалека, помню я твой знакомый почерк.          
               Сердце забыть никак не хочет письма издалека.          
               А. Глызин «Письма издалека»          
               2015 год          
               Саша несколько минут смотрел вслед отдаляющейся «Ладе». Хотел удостовериться, что Настя и Санька уехали и не вернутся, вспомнив про забытую игрушку или пустые банки из-под солёных огурцов. На всякий случай он пролистал сообщения на телефоне. Последнее было от Насти, причём пришло вчера. Она просила его быть осторожнее на обледеневшей дороге и купить к ужину хлеб.          
               Он нетерпеливо прошёлся туда-обратно по хрусткому снегу и только потом ринулся вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.          
               Наконец, он остался один. Вчера, когда Настя с Санькой гуляли на улице, наслаждаясь первым скудным снегом, он обнаружил на столе её дневник. Она не делала секрета из того, что ведёт записи, но раньше не оставляла тетрадку на столе. Всегда убирала её в шкатулку, которую прятала в прикроватную тумбочку. Та не запиралась, а вот сама шкатулка — да. Саша уважал личные границы, в принципе, его не интересовали записи жены. Содержимое тумбочки для него не было секретом. В основном там хранились Санькины рисунки и поделки, он подозревал, что и в шкатулке лежит то же самое, но древнее, появившееся ещё до замужества.          
               Он не планировал открывать тетрадку. Это получилось случайно: разлил чай и забрызгал обложку. Схватив дневник за страницу, чтобы смахнуть капли, он потряс его и откинул на диван. Тетрадка раскрылась ближе к началу записей, на странице, на которой крупными буквами было выведено имя «Филипп» и украшено сердечками.          
               От вспыхнувшей злости в груди стало горячо. Опять Черных! Если семью Насти он принял и даже по-своему полюбил, то принять приблудившегося к Антоновым Француза так и не смог. Не смог и не захотел. Настя не давала повода ревновать, говорила о Черных редко, но он подозревал, что она была в него влюблена. Филипп изо всех сил строил из себя брата Насти. Но получалось это плохо и недостоверно. И вот теперь он своими глазами увидел доказательство её влюблённости.          
               Запись была сделана семь лет назад, но рассказывала о событиях 1998 года, когда Насте было одиннадцать. В принципе, он не ревновал её к прошлому. Это глупо, у него тоже были отношения до брака, но сам факт, что она вспоминала Филиппа, уже будучи замужем, порядком разозлил.          
               Из армии Филипп вернулся другой. С Лёшкой они обсуждали приколы, смешные случаи, посиделки у костра, но никогда не рассказывали про Чечню. Мама думала, что я не знаю, но при этом дома часто обсуждали их службу и политику, не закрывая двери. Когда я заходила в комнату, тут же замолкали, но и подслушанных фраз хватало, чтобы всё понять. Больше всего меня пугала мысль о том, что Филипп убивал. Не на расстоянии из автомата или БТР, а собственными руками. Такое не проходит бесследно для психики.          
               Раньше он больше шутил и чаще улыбался. Вероничка говорила, что со временем это пройдёт, всего два месяца, как они демобилизовались, мысленно ещё «там».          
               А потом он спас кошку на рынке, и я поняла, что это всё ещё мой Филипп. Он подвёз нас с мамой в центр, сам ушёл к отцу в роллет. Пока мама покупала молочку и мясо, я бродила в вещевых рядах. Просто смотрела, знала, что денег нет, и ничего не купят, но представляла, как буду выглядеть в новом купальнике. Почти взрослом, с чашечками для груди, которой у меня ещё не было.          
               За барахолкой незнакомые мальчишки, по возрасту старшеклассники, мучили кошку. Надели ей на голову капроновый носок и поджигали хвост. Кошка вертелась ужом и выла от боли. Пыталась схватить горящий обрубок, но из-за носка теряла ориентацию и билась головой. Я поймала её затравленный взгляд, искажённый натянутым капроном. Это был такой животный ужас. Она не верила, что она спасётся, и ждала, чтобы это просто закончилось, закончилась боль.          
               Я побежала за Филиппом. Объяснить не могла, просто ревела и тянула за руку. Он не колеблясь, сразу пошёл за мной. Мы почти опоздали. Жутко воняло горелой шерстью и мясом, кошка лежала на боку и не двигалась. Филипп отвесил ближайшим пацанам жёсткие подзатыльники, тому, что держал зажигалку, пообещал сломать руку. Они кинулись к реке, рассудив, что он, если и кинется догонять, всех не поймает.          
               Взяв кошку на руки, я сняла с её головы носок, она тут же укусила меня за палец и, отчаянно царапаясь, принялась вырываться. Филипп забрал её, прижал к себе. Из-под его руки болтался сожжённый до мяса хвост. Обрубок елозил по его футболке, оставляя кроваво-коричневую полосу, но он словно не замечал этого, успокаивающе мне улыбался.          
               — И эту заберёшь?          
               — Заберу.          
               — У тебя нет ни одной целой кошки или собаки. Все ущербные. В принципе, из трёх можно собрать одну.          
               — Ну и что. Я их и такими люблю, ущербными.          
               — Ты путаешь любовь с жалостью.          
               — Не путаю.          
               Филипп ещё что-то говорил, а я смотрела, как он держит на руках замученную кошку, и думала совсем не о ней, я думала, что люблю его. Прямо сейчас люблю. Так люблю, что аж больно, что кричать хочется от этой любви, будто это мне хвост поджигали. И эта любовь другая, не похожая на чувства к моим покалеченным питомцам. Не было в ней жалости абсолютно. Любовь не к спасённому, а к спасителю.          
               В тот момент я поняла: что бы там, в Чечне, ни случилось, где-то внутри, в душе, он всё ещё мой Филипп.          
               Надо же было Саше наткнуться именно на эту запись. Пусть это было давно, всё равно горло пережало обидой. О Черных она вспоминала с таким восхищением, с такой нежностью! Саша успел ещё прочитать запись о Живом саде, но не до конца.          
               Яблоня зацвела, совсем кроха ещё, тонкая, как тростинка, но уже вся белая, как невеста. Я хочу её яблоко. Не знаю, когда оно будет и на моём ли веку, буду просить маму, чтобы отдали его мне.          
               Потом вернулась Настя, румяная после мороза и весёлая. Рассказывала, как красиво украсили город. Настя обожала предновогоднюю суету, на всех окнах в квартире развесила гирлянды: в Санькиной спальне в форме шишек, в гостиной — самую обильную на лампочки, в виде шторы. В их комнате мигали фиолетовые огоньки. Ёлку украшали все вместе, правда, поздно ночью, когда Санька уже спал, перевесили игрушки более равномерно и расправили варварски набросанный дождик.          
               Он оставил её тетрадь на столе и твёрдо решил, что дальше читать не будет. Прошлое есть прошлое. Насте было одиннадцать лет. Не хватало ещё ревновать к детскому увлечению. Она была ребёнком, мало ли кто ей там нравился. Он в начальной школе был влюблён в учительницу, и сейчас было странно и стыдно вспоминать те чувства.          
               Весь оставшийся день Саша наблюдал за женой: как она готовила завтрак, лепила с Санькой диплодока и раскрашивала Кроша, и все время думал, а любила ли она его когда-нибудь вот так сильно, что аж больно? Думать об этом было неприятно, он чувствовал, что закипает, стоит только вспомнить чёртового Филиппа. Не следовало открывать этот ящик Пандоры.          
               А утром Саша зашёл на кухню и услышал, как Настя заканчивает разговор по телефону. Налил себе чай, и сел за стол.          
               — Кто звонил?          
               — Филипп. — Настя отвернулась, принялась переставлять баночки со специями. — Спрашивал, нужно ли привезти что-нибудь от моих. Закатки там, яблоки.          
               — Ты же сама сегодня едешь в Славянск?          
               — Я ему так и сказала.          
               Настя собиралась проведать родных перед Новым годом, чтобы заранее обменяться подарками, праздновать планировали в Краснодаре и погулять на площади у главной городской ёлки. Обычно в Славянск Настя ездила на своей «Ладе» вдвоём с сыном, он же появлялся там реже, на празднование именин или на посадку яблонь в Живом саду. Дикое суеверие и жуткое зрелище.          
               Когда Санька был маленьким, к ним часто приезжала Полина Андреевна. Они ладили не просто хорошо, замечательно. Тёща легко и быстро подружилась с его мамой, что вообще было из разряда фантастики. Его мама тяжело сходилась с людьми и редко о ком отзывалась с такой теплотой.          
               Настя ещё не уехала, а Саша уже твёрдо решил, что откроет шкатулку. Может, Филипп не в прошлом? В дневнике наверняка всё есть. Лучше знать, чем быть обманутым наивным рогоносцем. Он еле дождался, когда останется один.          
               Опустившись на ковёр, он открыл тумбочку. На шорох из соседней комнаты прибежал Нельсон, сунул нос в бумажные залежи. Была у их кота дурная привычка гадить на всё, что считалось старой бумагой, видимо, просыпались воспоминания из кошачьего детства, когда вместо наполнителя Настя рвала ему газеты. Саша беззлобно отпихнул его в сторону.          
               Как и ожидалось, большую часть Настиных сокровищ составляли рисунки сына и детсадовские поделки из желудей, пластилина и втулок, сильно поблёкшие и растрескавшиеся. В бархатном мешочке обнаружилось стеклянное яблочко без крепления — Настя привезла его из Москвы. Говорила, что этот талисман подарила Оля, и раньше это был брелок, но крепление отломилось. Хотя… из Москвы ли? Может, не было той поездки и подарок не сестры?          
               Здесь же лежали открытки от дальних родственников и приглашения на свадьбу. Стопку венчало самое новое, вычурное, на фиолетовой бумаге, словно пришедшее из семидесятых, очень уж имена у молодожёнов были непривычные «Акулина и Веньямин приглашают вас на бракосочетание…»          
               Ближе к стенке нашлась стопка писем. Некоторые лишились конвертов. Листы пожелтели, чернила расплылись и просочились сквозь бумагу, кое-где совершенно стёрлись. Саша раскрыл их веером и убедился, что это всё письма Филиппа из армии. Вытащил наугад и открыл конверт. Филипп рассуждал о фильме «Титаник», точнее, о том, мог ли поместиться Джек на двери рядом с Роуз, и пришёл к выводу, что в принципе мог. В других письмах было много о погоде, мультфильмах, снах и просто воспоминания типа «помнишь, когда ходили на Протоку…». И почти ничего про армию, будто не со службы писал.          
               В одном из писем две страницы занимал отрывок из поэмы Маяковского «Облако в штанах». Саша фыркнул: зачем? Что он хотел этим сказать? Так себе, конечно, выбор для чтения и совершенно неподходяще для письма ребёнку. Под письмами лежал сложенный вчетверо альбомный лист. Он развернул его и долго смотрел на карандашный портрет Филиппа. На рисунке он был гораздо моложе и все же легко узнаваем. А портрет глядел на него, пронзительно и насмешливо. Саша разорвал его на две части, сложил и снова порвал. Терзал его, пока лист не разлетелся мелкими клочками. Нельсон глядел на вандализм почти равнодушно и ловил лапой планирующие обрывки.          
               Покончив с портретом, Саша добрался до шкатулки. Замок оказался простеньким, открылся обычной отвёрткой. Под крышкой обнаружился вожделенный дневник, точнее, дневники. Сверху лежала вчерашняя тетрадь, а под ней целая стопка других, потёртых и потрёпанных, с помятыми углами и с наклейками на обложках.          
               Вынув всю стопку, он прижался спиной к мягкому бортику кровати и, сидя на полу среди ошмётков портрета, вытащил первую попавшуюся тетрадь и открыл. Настя ставила даты, но то, о чём она писала, порой касалось событий прошлого. Будто она анализировала их спустя время, пыталась понять уже взрослым сознанием. Как выяснилось из записей, это задание ей дал психолог, к которому она ходила после рождения Саньки. Он ещё считал, что это пустая трата времени и денег. Семейный психолог настаивала, чтобы они ходили вдвоём, но он сразу отказался.          
               Старая тонкая тетрадка, судя по почерку, рисункам и самим записям, действительно заполнялась в детстве. Её он сразу отложил. Искал другое. Пролистал ещё две, вчитался в выделенный сердечками фрагмент.          
               В пять лет я искала золото. Привезли уголь для печки и вывалили прямо во дворе, на забетонированной площадке рядом с кухней. Тогда ещё не было газа, растапливали дровами и топили углём. В котельной всегда стояло наполненное доверху чёрное ведро, и периодически кто-то бегал подсыпать уголь. Но ночью некому было следить за отоплением, и под утро в доме становилось очень холодно, даже нос замерзал. Я накрывалась с головой и дышала под одеялом, чтобы согреть лицо.          
               В тот год уголь только привезли, здоровенными глыбами, его сначала нужно было разбить кувалдой, только потом запихивать в печь. Обычно этим занимался папа, но в тот год помогали Лёшка и Филипп, а я подсказывала, какие куски долбить в первую очередь. Выбирала те, что блестели полоской слюды или переливались бензиновыми разводами. Думала, что там спрятано золото.          
               Филипп колотил по углю кувалдой, а я копалась в осколках и каждый раз разочарованно вздыхала. То, что в огромном куске так заманчиво сверкало, в маленьких камешках едва поблёскивало. Это я сейчас знаю, что золота там не было, и Филипп знал, но не рушил мою сказку, молча и послушно колол золотоносную руду.          
               Саша не стал дочитывать, пролистал дальше, наткнулся на свежую запись:          
               Сегодня купила пузатый заварочный чайник. Стеклянный, прозрачный. Можно заваривать чай шариками, и он будет распускаться, как цветок. Старый не разбился. Но я купила новый. Так странно. Глупо, наверное, но жутко приятно купить что-то не потому, что надо, а потому, что захотелось. Саша не ограничивает меня в деньгах, да и Лёшка подкидывает, но всё равно хочется иметь свои. На чайник, на подарки. Хочу выйти на работу, желательно по специальности, а в идеале хочу быть агрономом. В «Сад-Гиганте».          
               Там сейчас большие перемены. С тех пор как умер Кладь, многое изменилось. Новая эпоха. Хотя изменения начались ещё при нём, в Ингушетии появился ещё один «Сад-Гигант» с крупнейшим в стране холодильником, новый акционер, не нашенский, не Кубанский, теперь всё будет через Москву.          
               Дедушка Витя в шоке, переживает, что это начало конца для славянского сада. Новые акционеры, новые правила. От таких перемен часть старожилов ушла. Он паникёр, терпеть не может всё новое. Когда только появились интенсивные сады, говорил почти то же самое, что это конец, потом ругал теплицы и кормовую землянику. А потом сам же страдал, когда теплицы закрыли и перестали выращивать землянику. Возможно, не так всё плохо, как он думает. Но то, что Кладь умер —это действительно настоящая трагедия, не только для его семьи, но и для «Сад-Гиганта».          
               Дочитав запись, Саша отложил дневник и нахмурился. Он не хотел, чтобы Настя выходила на работу, тем более в Славянске. Как она вообще себе это представляет? Поедет туда жить? Будет кататься каждый день? Ну да, три часа в день только на дорогу, и это если без пробок.          
               Хлопнула входная дверь, в коридоре послышались шаги.          
               Саша едва не выронил дневник. Судорожно принялся запихивать письма и тетради обратно в тумбочку.          
               — Саш, ты дома?          
               — Дома!          
               Он собрал обрывки портрета, тоже засунул в тумбу и плотно закрыл дверцу.          
               Вышел из спальни, когда мама уже разулась. Принял у неё пальто и повесил на крючок.          
               — Голова разболелась, решил отдохнуть.          
               — Ты бы к врачу сходил. — Она потёрла руки и приложила ладонь к его лбу. — Температуры нет. Настя уехала?          
               — Пару часов назад.          
               Мама разобрала сумку и начала готовить ужин. Саша вернулся в спальню, проверил, хорошо ли спрятал Настины записи, и открыл ноутбук. До вечера работал дома, перезванивался и переписывался, изучал документы по делу, над которым работал. А в голове крутились строчки из Настиного дневника. Пока он не нашёл ничего предосудительного, только подтверждение того, что и так знал. В детстве она была сильно привязана к Филиппу, но, судя по записям, он её не любил, опекал, считал ребёнком. Всё-таки разница в возрасте у них значительная.          
               Поужинали вдвоём под аккомпанемент бубнящего телевизора. Последнее время мама завела привычку слушать новости, а с середины декабря всё переживала, завёл ли он новую банковскую карту «Мир». И опять он слушал её рассеянно, вспоминал прочитанное.          
               — Может, вам о втором ребёнке подумать?          
               — Что? — Саша слышал голос, но смысл пролетел мимо его сознания.          
               — Я говорю, не хотите завести ещё одного ребёнка? — повторила Лариса Кирилловна.          
               — Мы пробовали. Пока не получилось.          
               — Жаль. Санька уже подрос.          
               Саша не ответил. О втором ребёнке абсолютно не думалось. Не сейчас.          
               Он рано лёг спать, снова пригодился предлог про больную голову, расстелил кровать, но не уснул. Таращился в потолок, разглядывал сверкающие фиолетовые огоньки. Весёлые, ликующие, предвещающие праздник и длинные выходные. В январе они собирались на два дня съездить в Сочи. Наконец-то отдохнуть вдвоём.          
               Словно киноплёнку, он прокручивал в голове восемь лет брака. В себе он не сомневался, Настю он совершенно точно любил. Не всё ему в ней нравилось, он ужасно ревновал к её прошлому, к семье. Порой бесила её привычка жалеть всех подряд и таскать домой больных животных. У них они не задерживались, переезжали в Славянск, но она упорно приносила новых. Порой Настя уплывала мыслями далеко-далеко, задумывалась о чём-то и не слышала, когда он к ней обращался, приходилось повторять по несколько раз. Ненавидела вставать рано и, если её поднимали утром, обычно бурчала и передвигалась, как зомби. И всё равно он её любил. А она его?          
               Повернувшись на бок, он включил прикроватный светильник и снова открыл тумбочку. Не глядя, нащупал тетрадки и достал сразу несколько штук. Совесть молчала, её без следа смыло любопытством и горючей ревностью.          
               Настя писала интересно, на третьей странице Саша поймал себя на мысли, что увлёкся её дневником, будто художественной книгой. Она рассказывала про Вику, переживала, что у той никак не складываются отношения с мужчинами. Виделись они нечасто, но постоянно созванивались. Одно время он подозревал, что нравится ей, но она совершенно точно была не в его вкусе. Слишком шумная и яркая. Ещё больше Настя волновалась за Веронику. После развода с Артёмом прошло уже два года, новый муж пока не объявился, Настя надеялась, что этот период затянется, боялась, что в следующий раз ей встретится какой-нибудь уголовник или маньяк.          
               Он сильно удивился, узнав, что летом Настя собирается в Крым. Они ни разу не обсуждали отпуск у моря. Периодически ездили в Анапу или в Витязево, но без ночёвки. Он всё время работал и не мог оставить дела, обещал, что позже они обязательно отдохнут и не в задрипанной Анапе, а на нормальном море, может, даже Средиземном. А Настя хотела в Крым, точнее, в Эльтиген, о котором он даже не слышал.          
               Дедушка Витя много рассказывал про море в Крыму, он там по молодости часто бывал, а папа вообще учился в Керчи на автомеханика и ездил в Эльтиген. Не знаю, почему именно туда, но название так и отпечаталось в голове, будто синоним райского места. Когда по телевизору показывали рекламу шоколадок «Баунти» с бирюзовым морем, белым песком и падающими кокосами, я была уверена, что это и есть Эльтиген.          
               Теперь можно в Крым, тем более на пароме, Санька будет в восторге!          
               Саша взял другую тетрадь, пролистал. Зацепившись за имя Филипп, остановился. Настя писала про свадьбу Оли. Короткими фразами, обрывочными, не похожими на предыдущие записи. Словно каждое предложение стоило больших усилий, и она выцарапывала их на камне ногтями. Страницы сморщились, кое-где буквы распылись, судя по всему, Настя плакала, когда писала эти строчки:          
               Они такая красивая пара.          
               Оля звонила, я не взяла трубку.          
               Прошло всего три дня со свадьбы, а я реву, не переставая.          
               Когда уже во мне закончится жидкость?          
               Почему так больно?          
               Они будут жить у Филиппа.          
               Звонил Филипп, я ответила.          
               Нельзя, чтобы кто-нибудь узнал о моих чувствах. Нельзя.          
               Я выбросила его часы.          
               Ночью с фонариком копалась в мусорном баке. Вика меня обматерила.          
               Саша выпрямился, поправил ворот футболки, дышать стало трудно, будто он глотнул горячего воздуха вместе с песком. Судя по датам, записи приблизились ко дню их знакомства. И здесь ещё был Филипп. Он провёл пальцем по срезу тетради, впереди было больше половины. Хотелось ускориться и быстрее прочитать всё, что осталось, но при этом пугала мысль о том, что он там обнаружит.          
               Следующую запись Настя сделала, когда они уже поженились и родился Санька. Откровенно и подробно рассказала о том, как забыла кольцо в квартире Филиппа. Саша бросил дневник, словно горячий уголь, прошёлся по комнате. Его взгляд снова наткнулся на раскрытую тетрадь в овале жёлтого света и сверкающей гирлянды. Что ж, он получил подтверждение. Настя ему изменяла. Она сказала, что забыла кольцо у Вики. Через неделю снова надела, и больше он не вспоминал об этом и совершенно точно не подозревал, что в тот день стал рогоносцем.          
               Несколько страниц Настя кляла себя за слабость, обзывала потаскухой, проституткой и тварью. Но боль Саши от её самобичеваний не уменьшилась. Тем более, судя по следующим записям, это повторилось. И не один раз. Он дочитал тетрадь до конца. В сентябре 2011 года она дала себе слово, что этого больше никогда не случится. Больше всего переживала о Саньке, а не о том, что изменила.          
               Саша вскочил, не включая свет, наугад вытащил из шкафа одежду. В коридоре надел куртку, схватил ключи и выбежал на улицу. Уже под колким снегом понял, что понятия не имеет, куда и зачем идёт. Просто не мог видеть вещи, которых касалась Настя, сидеть на кровати, на которой они вчера занимались любовью. Оказывается, она изменяла ему. И то, что закончилось это четыре года назад, ни капли не уменьшало его гнев и боль.          
               Он поднял воротник, нахохлился и побрёл по улице. Шёл не глядя, лишь бы идти, прокручивал в голове воспоминания их семейной жизни. Когда родился Санька, у них начались проблемы. Почти год они не занимались сексом. Она уставала, он тоже. Потом лечилась и не подпускала его к себе. А когда наконец они снова начали спать в одной постели, она была холодной, удовольствия не получала и даже не пыталась притворяться. И всё равно он не пошёл на сторону искать утешения у других женщин. Он ждал, когда она оттает. Господи, как дурак радовался, когда всё у них наладилось. Оказывается, тогда она перестала бегать к Филиппу и раздвигать перед ним ноги.          
               Бездумно и рассеянно Саша брёл, пока не наткнулся на круглосуточную забегаловку. Грязную, замызганную пивнуху для алкашей. В обычный день он никогда бы не зашёл в такое место, даже если бы понадобилось в туалет. Но сейчас ему было всё равно, где искать анестезию.          
               Домой он вернулся он под утро. Мама ещё спала. Встретил его Нельсон. Саша хотел его погладить, но вспомнил, что это Настин кот, и его накрыло волной злости. Он отпихнул ластящегося Нельсона ногой и прогнал:          
               — Пошёл вон.          
               Стараясь не шуметь, Саша пробрался в спальню и не раздеваясь завалился на кровать. Думал, после бессонной ночи вырубится за одну секунду, но, оказавшись в горизонтальном положении, слова таращился в потолок и думал о непрочитанных дневниках.          
               А может, ничего не закончилось? Дала слово, но не сдержала. И не в Москву ездила, или в Москву, но не одна? Он нашёл непрочитанные тетради и снова открыл, удивляясь собственному мазохизму. Зачем он это делает? Неужели ему недостаточно больно?          
               Пролистав тетрадь, он нашёл майские записи 2014 года. Настя ездила в столицу в феврале, но с конца зимы и до конца весны ничего не писала. Он помнил, как тяжело ей было в тот период, она много плакала, заботу о Саньке практически полностью скинула на его маму. Почти всё время была в Славянске, в яблоневом саду.          
               Ему сложно было понять её горе. Олю он лично не знал. Пару раз говорил с ней по телефону, если она не могла дозвониться до Насти, и общался по скайпу. Ну и в клипах он её видел, воспринимал скорее как человека из телевизора, а не сестру Насти. Реальную, обычную, живую. Тогда ещё живую.          
               Он сощурился, придвинул тетрадь, взгляд никак не хотел фокусироваться на строчках, буквы расплывались и убегали.          
               В аэропорт меня отвёз Филипп. Это получилось случайно. Он был в Краснодаре, мама передала Саньке старые игрушки Лёшкиных мальчишек и иллюстрированную энциклопедию про динозавров, а я сказала, что собираюсь в аэропорт. Не удалось отвертеться. Хотя предпочла бы не находиться с ним в одной машине. Это до сих пор сложно.          
               Понимаю, это глупо и неправильно, но мне тяжело видеть его с Ксюшей. А Маришку жалко. Филипп так мечтал о детях. После того как он признался, что Ксюша хотела отказаться от дочки, когда узнала о проблемах со здоровьем, я с ней даже разговаривать нормально не могу. Понимаю, не мне судить. Может, у неё была послеродовая депрессия, и всё равно очень жалко Маришку. Такая девочка хорошенькая.          
               Не знаю, как приступить к главному. Прошло уже три месяца, а я всё никак не могу поверить, что Оли больше нет. Иногда рука тянется позвонить ей, будто ничего не случилось. Чуть ли не каждое утро она присылала мне картинки, которые сама же называла пенсионерскими. Вроде котика с букетом цветов и анимированными блёстками. Я не удаляю нашу переписку, иногда перечитываю.          
               Оля встретила меня. Отвезла на квартиру. Её снимал для неё любовник, Камиль. Оля сразу же объявила, что он женат, и она прекрасно об этом знает. Вообще неприятный тип. Скользкий. Приехал как-то утром. Мы бродили в пижамах, лохматые и ненакрашенные. Он так на меня посмотрел, что захотелось помыться. Но первое время я убеждала себя, что это всё надуманное. Где я, где Оля! Она и без косметики красотка, мне до неё далеко. Но позже это повторилось, когда я зашла в ванную, Камиль схватил меня, полез целоваться. Я его оттолкнула и пригрозила, что всё расскажу Оле.          
               Он не испугался. Сам предложил:          
               — Рассказывай. Она тебе не поверит.          
               — Поверит.          
               — Значит, пойдёт жить на улицу.          
               Позже я всё равно рассказала Оле. Она расстроилась, обещала поговорить с Камилем.          
               К счастью, с ним мы не так часто виделись. Много гуляли по городу, Оля показывала мне свои любимые места, один раз я даже побывала на записи выпуска шоу, где она была в жюри. Это вообще не так выглядит, когда ты сидишь в зале.          
               Оля потом спрашивала:          
               — Понравилось?          
               Я честно призналась:          
               — По телевизору лучше. А сегодня я словно увидела изнанку вышитого узора с узелками и торчащими нитками. Лучше уж видеть узор.          
               — О, Настюха, ты опять выдаёшь цитаты. Но ты права. Иногда лучше не видеть оборотную сторону.          
               Говорили мы много. Но всё не то. Мне всё время казалось, что она хочет что-то спросить или рассказать, но сама себя останавливает. И о Филиппе мы тоже не говорили. Ни разу, хотя я уверена, были моменты, когда одновременно о нём думали. Не моменты, даже не минуты. Часы.          
               Когда я только приехала, Оля увидела синяк у меня на запястье и заволновалась.          
               — Муж тебя бьёт?          
               Мне было ужасно неловко. Я не смогла опровергнуть, потому что этот след действительно оставил Саша. Случайно. Я знаю, он не хотел сделать мне больно, просто не рассчитал силу.          
               Саша возмутился, отложил дневник. Прекрасно! Кому ещё Настя успела солгать, что он её бьёт? За восемь лет пару раз схватил за руку, один раз толкнул на эмоциях, но не сильно. Она даже не упала. Просто кожа у неё такая светлая, что любое прикосновение превращается в кровоподтёк. Он снова открыл тетрадь и продолжил читать.          
               Несколько раз Оля старалась выпытать у меня, бьёт ли меня муж? И как бы я ни отрицала её догадки, она не верила. Кивала, но я видела, что не верит. Догадываюсь почему. У неё тоже были синяки. И не просто следы на запястье. Много. На спине, на ногах и на шее, разной степени синевы. Она объясняла это танцами. Там и падаешь, и партнёр может переусердствовать, а поддержек много.          
               Перед отъездом мы с ней поссорились из-за Камиля. Он снова подкатывал ко мне, Олю назвал «потасканной шалашовкой», предлагал мне если не содержание, то разовую выплату, такую, что мне в своей провинции и не снилась. Я умоляла её уйти от него, уехать со мной в Краснодар, но она не хотела возвращаться домой.          
               Она проводила меня в аэропорт. Обнимала, много шутила, подарила брелок с яблочком. Помню, она торопилась, вечером у неё был эфир, я не хотела её задерживать. Если бы знала, что вижу её последний раз, ни за что бы не отпустила.          
               Всё случилось, когда я летела домой. Самолёт приземлился, а вечером я узнала, что Оля попала в аварию. Камиль выжил, насколько я знаю, он сейчас в инвалидном кресле. Одной ноги лишился и что-то с позвоночником, а Оля не выжила.          
               В апреле он звонил. Номер, видимо, скопировал из Олиного телефона. Он говорил о ней гадости, а я слушала. Обвинял её в аварии, поливал грязью, а я слушала. Угрожал мне и всей моей семье, а я слушала. Ведь он последний, кто с ней общался, кто видел её живой.          
               В Москву ездили родители. Привезли коробку с её вещами, разрядившийся телефон с треснутым экраном и фото нашей семьи в рамке, снимали на Лёшкино совершеннолетие. Хороший был день.          
               Яблоню посадили в конце марта, и она зацвела уже через месяц.          
               Мне нужно это яблоко.          
               Записи закончились, но Саша не сразу закрыл тетрадь. С Настей они не обсуждали смерть её сестры. Он видел, что ей больно, и старался лишний раз не напоминать. А оказывается, она всё равно помнила. Каждую минуту помнила и нуждалась в поддержке. Как в такие тяжёлые моменты понять, что нужно? Молчать или, наоборот, разговаривать с тем, кто проживает горе? Тормошить его воспоминаниями или делать вид, что ничего не случилось?          
               Сон накрыл его с рассветом. Он провалился в него, словно в выгребную яму с едкими кошмарами. Не переоделся и не собрал разбросанные по комнате тетради. Кое-как привёл себя в порядок, пообедал и стал ждать возвращения Насти из Славянска.          
               Когда они вошли в квартиру, он сидел на кухне за ноутбуком. Санька разулся и сразу же кинулся к нему обниматься.          
               — Дедушка подарил мне камарозавра, а он, между прочим, относится к завраподам.          
               Саша обнял сына, чмокнул в макушку.          
               Настя тоже заглянула в кухню.          
               — Привет, мама тебе шарлотку передала. Ещё тёплая.          
               Он закрыл ноутбук, встал.          
               — Где ты забыла кольцо?          
               — Кольцо? — Настя растерялась. Посмотрела на свою правую руку. — Вот оно.          
               — В 2011 году, в январе, где ты забыла кольцо?          
               По лицу Насти он всё понял. И самое главное, она поняла, что он всё знает, но почему-то словно на автомате попыталась солгать:          
               — У Вики. — Голос дрогнул, румянец хлынул сразу на щёки и на шею.          
               Саша сделал ещё один шаг и с размаху отвесил ей пощёчину.          
               — Ещё раз спрашиваю, у кого ты забыла кольцо?          
               От удара Настя едва не упала, зашаталась и схватилась за лицо. Из глаз потекли слёзы. На кухню вбежал Санька. Увидел, что мама плачет, и кинулся к ней, но Саша поймал его за руку и толкнул в коридор.          
               — Иди в свою комнату.          
               Санька замер в проёме. Увидел следующую пощёчину и закричал.          
               — Папа, не надо! Маме больно!          
               — Больно ей? А так? — Он ударил ещё раз. То, что Настя не защищалась и не оправдывалась, окончательно вывело его из равновесия. — Ты говорила, что я бью тебя? Вот теперь ты узнаешь, что значит, бью. Теперь это не ложь. Радуйся и жалуйся с чистой совестью.          
               Настя наконец шелохнулась.          
               — Не надо при Саньке.          
               Саша схватил её за руку. Развернул лицом к сыну и, взяв пятернёй за волосы, встряхнул.          
               — Твоя мать потаскуха. Ты знаешь, что такое потаскуха? Она спала с другим мужчиной. Променяла нас на него.          
               Настя дёрнулась. Вырвалась из захвата и побежала в спальню. Саша ринулся за ней, а за ним бежал Санька, истошно ревел и хватал за ногу.          
               — Папа, не надо! Пожалуйста, не надо! Она больше не будет!          
               У кровати Настя замерла. Несколько секунд рассматривала разбросанные по комнате тетради, шумно вздохнув, развернулась к нему лицом.          
               — Я уйду.          
               — Ты думаешь, всё так просто?          
               Он подобрал дневник, снова замахнулся, но ударить не успел. В комнату вошла Лариса Кирилловна и схватила его за руку.          
               — Саша! Что происходит?          
               — Мам, не вмешивайся!          
               Лариса Кирилловна выпустила руку, обошла его и, встав перед Настей, закрыла собой.          
               — Ты с ума сошёл? Что тут творится? В подъезде слышно, как орёт Санька.          
               — Мам, ты не знаешь, кого защищаешь! Уйди по-хорошему.          
               Лариса Кирилловна не сдвинулась, смотрела на него с недоверчивым ужасом и осуждением.          
               — А то что? Ты и меня ударишь?          
               Он не ответил. Отступил к двери. Зацепив Саньку, пулей вылетел из квартиры в одном свитере. На улице растерянно огляделся. Снова пошёл снег, сыпал крупными влажными хлопьями. Саша забрался в салон своей машины, припаркованной у подъезда. Сначала просто сидел, сложив руки на руле, потом завёл мотор и поехал в забегаловку, в которой провёл предыдущую ночь. Снова пил. Много. Вроде даже подрался с завсегдатаями. Когда под вечер вернулся домой, Насти уже не было. Саньку она забрала с собой. Исчезла и сумка, которую она даже не успела разобрать после приезда из Славянска.          
               На кухне сидела Лариса Кирилловна и сосредоточенно пила холодный чай. Не поворачиваясь, спросила:          
               — Тебе налить?          
               — Налей.          
               — Только начала в душ. От тебя несёт как из помойного ведра.          
               Но он развернулся и снова ушёл из дома, в этот раз не забыл надеть куртку.          
               Сутки он провёл словно в дурмане. Его разрывало на куски от бессилия и злости. Мама пыталась с ним поговорить, но оттолкнул её и снова ушёл. Проснулся в подъезде. Причём не в своём. Дрожа от холода и кривясь от похмелья, добрёл домой. В этот раз всё-таки принял душ и сразу же уснул.          
               Проснулся с тяжёлой головой, вымотанный до онемения. Оглядел комнату. Дневники Насти больше не усеивали пол.          
               — Мама!          
               В комнату вошла Лариса Кирилловна, протянула ему стакан с водой и таблетку.          
               — Выпей.          
               — Куда они уехали?          
               — В Славянск. — Она погладила его по голове и обняла. — Саш, я представляю, как тебе больно.          
               — Ничего ты не представляешь. Твоя Настенька, хорошая девочка из приличной семьи, изменила мне. Нет, не так. Изменяла мне два года. Таскалась к этому Черных, спала с ним, а потом приходила домой и готовила ужин. Улыбалась как ни в чём не бывало. Целовала Саньку, пила с тобой чай. Со мной спала. После него, со мной!          
               — А Санька… твой?          
               — Мой. Но я всё равно сделаю тест.          
               Тридцать первого декабря он поехал в Славянск. Привёл себя в порядок, оделся во всё свежее или новое, тщательно побрился. Купил две коробки конфет, Саньке — набор с раскопками динозавров. Приехал ближе к вечеру, но за стол ещё не сели. Кухня кипела. На ней толклись сразу несколько поколений Антоновых. В большой комнате около ёлки накрыли стол. На нём уже стоял графин с компотом, правда, ополовиненный, и поднос с бутербродами. Их тоже уже подъели и оставшиеся распределили по всей тарелке, чтобы закрыть прорехи и создать видимость полного блюда. У телевизора сидели сыновья Алексея, судя по их кривляньям, играли в крокодила. Причём вот так вдвоём, без компании. Всем возможным друзьям они предпочитали общество друг друга.          
               Санька расставлял на полу динозавров и старательно обучал Сати премудростям палеонтологии.          
               — Это игуанодон — растительноядный динозавр.          
               — Ганадон?          
               Сыновья Вероники отвлеклись от телефонов и громко засмеялись.          
               — Ага. Он самый.          
               На диване сидела смутно знакомая девочка, она рисовала фломастерами на собственной ладошке. Саша припомнил, что в Большом доме почти год живёт семья, приехавшая из Донецка. Вроде бы дальние родственники Василисы Александровны. Приехали с ребёнком, то ли Валей, то ли Викой.          
               Первой Сашу заметила Полина Андреевна, обняла, всплеснула руками.          
               — Надо же! Настя не говорила, что ты приедешь. Как хорошо! — Принялась стягивать с него пальто.          
               — А Настя где?          
               — Убежала за горошком. Представляешь, забыли? Проходи. Мужчины во дворе, огонь разводят для мяса.          
               — Можно я руки сначала помою. — Он протянул коробки конфет. — Это вам.          
               Судя по радушию, с каким его приняли, Настя не рассказала об их ссоре.          
               Полина Андреевна обрадовалась:          
               — Мои любимые, с марципаном. Спасибо. Как добрался? Там такой гололёд. Видел, Настюша как упала? Ужас, я как увидела её лицо, чуть в обморок не упала.          
               Саша промолчал. Сейчас ему было стыдно, что он не сдержался. К тому же появилось неудобное чувство вины, совершенно лишнее, учитывая, что это она ему изменяла. Как будто он уже её наказал и не имеет права дальше злиться.          
               Санька обрадовался ему, хотя в его взгляде промелькнул страх. Настя кивнула и сразу же сбежала на кухню. Во второй раз они увиделись на праздничном застолье. Людей было столько, что беседы велись одновременно на разных концах стола, разливали шампанское, вспоминали уходящий год. Саша наблюдал. Отвечал, если к нему обращались, но все больше молчал.          
               В основном собрались родственники, но были и друзья. Рядом с Настей сидела Вика, почти напротив него расположился Филипп с женой. С его стороны стоял детский стульчик. Марину втиснули в ворох подушек, она играла разноцветными пластиковыми шариками и что-то мычала. Понимал её только Филипп.          
               Саша перевёл взгляд на Саньку, он уже поел и увлечённо выдалбливал из куска прессованного песка фальшивые кости динозавра. К горлу снова подкатила злость, горькая и горячая, чуть приправленная постыдным злорадством. У Филиппа родился ущербный ребёнок.          
               Тётя Тамара встала и подняла бокал.          
               — У меня тост.          
               Антоновы чуть примолкли, тоже подняли бокалы и приготовились слушать.          
               — Пусть следующий год пройдёт мирно. Это самое важное. — Она перевела взгляд на родственников из Донецка. — Быстрее бы всё это закончилось. В общем, за мир!          
               — За мир! — подхватили со всех сторон.          
               Дед Витя уверенно заключил:          
               — В следующем году всё будет нормально.          
               — Дай Бог!          
               Допили шампанское, достали следующую бутылку. Пробка вылетела громко, со звучным хлопком, и попала в потолок. Валя тут же залезла под стол и громко заплакала. Полина Андреевна объяснила:          
               — Она боится громких звуков, особенно таких, похожих на взрывы.          
               Беседу быстро перевели в безопасное русло, только на дальнем конце стола, где сидел дед Витя, всё ещё обсуждали политику.          
               Саша сам себе налил полный бокал и встал.          
               — У меня тоже тост. Давайте выпьем за Вику. Не везёт ей с мужчинами. Наверное, потому что её много. Во всех смысла. Энергии много, а не то, что вы подумали. За деда Витю тоже нужно выпить. Он сад любит, больше чем собственную семью, пусть его яблони плодоносят без перерыва. — Саша повернулся к Веронике, выждал, когда она поймает его взгляд, и продолжил: — А ещё давайте выпьем за Веронику. Добрая душа. Вечно подбирает бездомных мужчин. Сколько их уже было? Пять? Шесть? Неважно. Чем хуже, тем лучше. Уголовника вроде пока ещё не было. О! Кстати, это у них семейное. Она подбирает ущербных мужей, а Настя ущербных котов. — Наконец, он повернулся к Насте, смотрел на неё прямо, не моргая. — Настя наша — святая женщина. Любого уродца жалеет, чистая, светлая. Святая! Я уже говорил, да? Очень чисто и очень свято раздвигала ноги перед другим мужиком. Ну, вы, конечно, знаете перед кем, я один не знал.          
               Антоновы застыли в гробовой тишине. Саша хотел ещё рассказать про Тихона и Виталика, в дневнике ещё, кажется, было про бабушку Василису. Не успел. Его дёрнули за плечо и грубо вытолкали в коридор, а из коридора на улицу. На лестнице он споткнулся и упал прямо в снег, сверху на него приземлились пальто и шапка.          
               — Иди, пока Фил тебя не убил.          
               На угрозу ему была наплевать, но находиться здесь среди этих лицемеров стало тошно. Они все знали. Всегда знали. И приглашали Черных в дом, зная, что он спит с его женой. Может, даже тут спал, под этой крышей.          
               Отряхнув пальто от снега, он надел его, подобрал шапку и направился к машине. Бесцельно катался по городу, останавливался в безлюдных местах, орал, колотя кулаками руль, и снова заводил мотор. Около трёх часов ночи подъехал к дому Антоновых. Настя ждала его на террасе. Закутавшись в объёмное мужское пальто, больше похожее на шинель, стояла на ступеньках. Её глаза слезились, нос замёрз и покраснел. Она шмыгала им и прятала в воротник.          
               Саша приблизился к лестнице, замер в нескольких шагах.          
               — Санька — мой сын?          
               — Твой.          
               — Значит, я его заберу. Своего жилья у тебя нет, ты ни дня не работала, ты изменяла мне, имея новорождённого ребёнка. А ещё у меня есть связи, а у тебя нет. Санька тебе не достанется. Учти, я сделаю всё, чтобы тебя лишили прав.          
               Он развернулся и пошёл к машине. В спину полетело запоздавшее извинение:          
               — Прости.          
               Он не оглянулся. Больно было три дня назад, больно было вчера, а сегодня он уже ничего не чувствовал, кроме разочарования и усталости.
Письма издалека, боже, как странно, как нелепо
Держит моя рука вместо письма пригоршню пепла.
Письма издалека, помню я твой знакомый почерк.
Сердце забыть никак не хочет письма издалека.
А. Глызин «Письма издалека»
2015 год
Саша несколько минут смотрел вслед отдаляющейся «Ладе». Хотел удостовериться, что Настя и Санька уехали и не вернутся, вспомнив про забытую игрушку или пустые банки из-под солёных огурцов. На всякий случай он пролистал сообщения на телефоне. Последнее было от Насти, причём пришло вчера. Она просила его быть осторожнее на обледеневшей дороге и купить к ужину хлеб.
Он нетерпеливо прошёлся туда-обратно по хрусткому снегу и только потом ринулся вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.
Наконец, он остался один. Вчера, когда Настя с Санькой гуляли на улице, наслаждаясь первым скудным снегом, он обнаружил на столе её дневник. Она не делала секрета из того, что ведёт записи, но раньше не оставляла тетрадку на столе. Всегда убирала её в шкатулку, которую прятала в прикроватную тумбочку. Та не запиралась, а вот сама шкатулка — да. Саша уважал личные границы, в принципе, его не интересовали записи жены. Содержимое тумбочки для него не было секретом. В основном там хранились Санькины рисунки и поделки, он подозревал, что и в шкатулке лежит то же самое, но древнее, появившееся ещё до замужества.
Он не планировал открывать тетрадку. Это получилось случайно: разлил чай и забрызгал обложку. Схватив дневник за страницу, чтобы смахнуть капли, он потряс его и откинул на диван. Тетрадка раскрылась ближе к началу записей, на странице, на которой крупными буквами было выведено имя «Филипп» и украшено сердечками.
От вспыхнувшей злости в груди стало горячо. Опять Черных! Если семью Насти он принял и даже по-своему полюбил, то принять приблудившегося к Антоновым Француза так и не смог. Не смог и не захотел. Настя не давала повода ревновать, говорила о Черных редко, но он подозревал, что она была в него влюблена. Филипп изо всех сил строил из себя брата Насти. Но получалось это плохо и недостоверно. И вот теперь он своими глазами увидел доказательство её влюблённости.
Запись была сделана семь лет назад, но рассказывала о событиях 1998 года, когда Насте было одиннадцать. В принципе, он не ревновал её к прошлому. Это глупо, у него тоже были отношения до брака, но сам факт, что она вспоминала Филиппа, уже будучи замужем, порядком разозлил.
Из армии Филипп вернулся другой. С Лёшкой они обсуждали приколы, смешные случаи, посиделки у костра, но никогда не рассказывали про Чечню. Мама думала, что я не знаю, но при этом дома часто обсуждали их службу и политику, не закрывая двери. Когда я заходила в комнату, тут же замолкали, но и подслушанных фраз хватало, чтобы всё понять. Больше всего меня пугала мысль о том, что Филипп убивал. Не на расстоянии из автомата или БТР, а собственными руками. Такое не проходит бесследно для психики.
Раньше он больше шутил и чаще улыбался. Вероничка говорила, что со временем это пройдёт, всего два месяца, как они демобилизовались, мысленно ещё «там».
А потом он спас кошку на рынке, и я поняла, что это всё ещё мой Филипп. Он подвёз нас с мамой в центр, сам ушёл к отцу в роллет. Пока мама покупала молочку и мясо, я бродила в вещевых рядах. Просто смотрела, знала, что денег нет, и ничего не купят, но представляла, как буду выглядеть в новом купальнике. Почти взрослом, с чашечками для груди, которой у меня ещё не было.
За барахолкой незнакомые мальчишки, по возрасту старшеклассники, мучили кошку. Надели ей на голову капроновый носок и поджигали хвост. Кошка вертелась ужом и выла от боли. Пыталась схватить горящий обрубок, но из-за носка теряла ориентацию и билась головой. Я поймала её затравленный взгляд, искажённый натянутым капроном. Это был такой животный ужас. Она не верила, что она спасётся, и ждала, чтобы это просто закончилось, закончилась боль.
Я побежала за Филиппом. Объяснить не могла, просто ревела и тянула за руку. Он не колеблясь, сразу пошёл за мной. Мы почти опоздали. Жутко воняло горелой шерстью и мясом, кошка лежала на боку и не двигалась. Филипп отвесил ближайшим пацанам жёсткие подзатыльники, тому, что держал зажигалку, пообещал сломать руку. Они кинулись к реке, рассудив, что он, если и кинется догонять, всех не поймает.
Взяв кошку на руки, я сняла с её головы носок, она тут же укусила меня за палец и, отчаянно царапаясь, принялась вырываться. Филипп забрал её, прижал к себе. Из-под его руки болтался сожжённый до мяса хвост. Обрубок елозил по его футболке, оставляя кроваво-коричневую полосу, но он словно не замечал этого, успокаивающе мне улыбался.
— И эту заберёшь?
— Заберу.
— У тебя нет ни одной целой кошки или собаки. Все ущербные. В принципе, из трёх можно собрать одну.
— Ну и что. Я их и такими люблю, ущербными.
— Ты путаешь любовь с жалостью.
— Не путаю.
Филипп ещё что-то говорил, а я смотрела, как он держит на руках замученную кошку, и думала совсем не о ней, я думала, что люблю его. Прямо сейчас люблю. Так люблю, что аж больно, что кричать хочется от этой любви, будто это мне хвост поджигали. И эта любовь другая, не похожая на чувства к моим покалеченным питомцам. Не было в ней жалости абсолютно. Любовь не к спасённому, а к спасителю.
В тот момент я поняла: что бы там, в Чечне, ни случилось, где-то внутри, в душе, он всё ещё мой Филипп.
Надо же было Саше наткнуться именно на эту запись. Пусть это было давно, всё равно горло пережало обидой. О Черных она вспоминала с таким восхищением, с такой нежностью! Саша успел ещё прочитать запись о Живом саде, но не до конца.
Яблоня зацвела, совсем кроха ещё, тонкая, как тростинка, но уже вся белая, как невеста. Я хочу её яблоко. Не знаю, когда оно будет и на моём ли веку, буду просить маму, чтобы отдали его мне.
Потом вернулась Настя, румяная после мороза и весёлая. Рассказывала, как красиво украсили город. Настя обожала предновогоднюю суету, на всех окнах в квартире развесила гирлянды: в Санькиной спальне в форме шишек, в гостиной — самую обильную на лампочки, в виде шторы. В их комнате мигали фиолетовые огоньки. Ёлку украшали все вместе, правда, поздно ночью, когда Санька уже спал, перевесили игрушки более равномерно и расправили варварски набросанный дождик.
Он оставил её тетрадь на столе и твёрдо решил, что дальше читать не будет. Прошлое есть прошлое. Насте было одиннадцать лет. Не хватало ещё ревновать к детскому увлечению. Она была ребёнком, мало ли кто ей там нравился. Он в начальной школе был влюблён в учительницу, и сейчас было странно и стыдно вспоминать те чувства.
Весь оставшийся день Саша наблюдал за женой: как она готовила завтрак, лепила с Санькой диплодока и раскрашивала Кроша, и все время думал, а любила ли она его когда-нибудь вот так сильно, что аж больно? Думать об этом было неприятно, он чувствовал, что закипает, стоит только вспомнить чёртового Филиппа. Не следовало открывать этот ящик Пандоры.
А утром Саша зашёл на кухню и услышал, как Настя заканчивает разговор по телефону. Налил себе чай, и сел за стол.
— Кто звонил?
— Филипп. — Настя отвернулась, принялась переставлять баночки со специями. — Спрашивал, нужно ли привезти что-нибудь от моих. Закатки там, яблоки.
— Ты же сама сегодня едешь в Славянск?
— Я ему так и сказала.
Настя собиралась проведать родных перед Новым годом, чтобы заранее обменяться подарками, праздновать планировали в Краснодаре и погулять на площади у главной городской ёлки. Обычно в Славянск Настя ездила на своей «Ладе» вдвоём с сыном, он же появлялся там реже, на празднование именин или на посадку яблонь в Живом саду. Дикое суеверие и жуткое зрелище.
Когда Санька был маленьким, к ним часто приезжала Полина Андреевна. Они ладили не просто хорошо, замечательно. Тёща легко и быстро подружилась с его мамой, что вообще было из разряда фантастики. Его мама тяжело сходилась с людьми и редко о ком отзывалась с такой теплотой.
Настя ещё не уехала, а Саша уже твёрдо решил, что откроет шкатулку. Может, Филипп не в прошлом? В дневнике наверняка всё есть. Лучше знать, чем быть обманутым наивным рогоносцем. Он еле дождался, когда останется один.
Опустившись на ковёр, он открыл тумбочку. На шорох из соседней комнаты прибежал Нельсон, сунул нос в бумажные залежи. Была у их кота дурная привычка гадить на всё, что считалось старой бумагой, видимо, просыпались воспоминания из кошачьего детства, когда вместо наполнителя Настя рвала ему газеты. Саша беззлобно отпихнул его в сторону.
Как и ожидалось, большую часть Настиных сокровищ составляли рисунки сына и детсадовские поделки из желудей, пластилина и втулок, сильно поблёкшие и растрескавшиеся. В бархатном мешочке обнаружилось стеклянное яблочко без крепления — Настя привезла его из Москвы. Говорила, что этот талисман подарила Оля, и раньше это был брелок, но крепление отломилось. Хотя… из Москвы ли? Может, не было той поездки и подарок не сестры?
Здесь же лежали открытки от дальних родственников и приглашения на свадьбу. Стопку венчало самое новое, вычурное, на фиолетовой бумаге, словно пришедшее из семидесятых, очень уж имена у молодожёнов были непривычные «Акулина и Веньямин приглашают вас на бракосочетание…»
Ближе к стенке нашлась стопка писем. Некоторые лишились конвертов. Листы пожелтели, чернила расплылись и просочились сквозь бумагу, кое-где совершенно стёрлись. Саша раскрыл их веером и убедился, что это всё письма Филиппа из армии. Вытащил наугад и открыл конверт. Филипп рассуждал о фильме «Титаник», точнее, о том, мог ли поместиться Джек на двери рядом с Роуз, и пришёл к выводу, что в принципе мог. В других письмах было много о погоде, мультфильмах, снах и просто воспоминания типа «помнишь, когда ходили на Протоку…». И почти ничего про армию, будто не со службы писал.
В одном из писем две страницы занимал отрывок из поэмы Маяковского «Облако в штанах». Саша фыркнул: зачем? Что он хотел этим сказать? Так себе, конечно, выбор для чтения и совершенно неподходяще для письма ребёнку. Под письмами лежал сложенный вчетверо альбомный лист. Он развернул его и долго смотрел на карандашный портрет Филиппа. На рисунке он был гораздо моложе и все же легко узнаваем. А портрет глядел на него, пронзительно и насмешливо. Саша разорвал его на две части, сложил и снова порвал. Терзал его, пока лист не разлетелся мелкими клочками. Нельсон глядел на вандализм почти равнодушно и ловил лапой планирующие обрывки.
Покончив с портретом, Саша добрался до шкатулки. Замок оказался простеньким, открылся обычной отвёрткой. Под крышкой обнаружился вожделенный дневник, точнее, дневники. Сверху лежала вчерашняя тетрадь, а под ней целая стопка других, потёртых и потрёпанных, с помятыми углами и с наклейками на обложках.
Вынув всю стопку, он прижался спиной к мягкому бортику кровати и, сидя на полу среди ошмётков портрета, вытащил первую попавшуюся тетрадь и открыл. Настя ставила даты, но то, о чём она писала, порой касалось событий прошлого. Будто она анализировала их спустя время, пыталась понять уже взрослым сознанием. Как выяснилось из записей, это задание ей дал психолог, к которому она ходила после рождения Саньки. Он ещё считал, что это пустая трата времени и денег. Семейный психолог настаивала, чтобы они ходили вдвоём, но он сразу отказался.
Старая тонкая тетрадка, судя по почерку, рисункам и самим записям, действительно заполнялась в детстве. Её он сразу отложил. Искал другое. Пролистал ещё две, вчитался в выделенный сердечками фрагмент.
В пять лет я искала золото. Привезли уголь для печки и вывалили прямо во дворе, на забетонированной площадке рядом с кухней. Тогда ещё не было газа, растапливали дровами и топили углём. В котельной всегда стояло наполненное доверху чёрное ведро, и периодически кто-то бегал подсыпать уголь. Но ночью некому было следить за отоплением, и под утро в доме становилось очень холодно, даже нос замерзал. Я накрывалась с головой и дышала под одеялом, чтобы согреть лицо.
В тот год уголь только привезли, здоровенными глыбами, его сначала нужно было разбить кувалдой, только потом запихивать в печь. Обычно этим занимался папа, но в тот год помогали Лёшка и Филипп, а я подсказывала, какие куски долбить в первую очередь. Выбирала те, что блестели полоской слюды или переливались бензиновыми разводами. Думала, что там спрятано золото.
Филипп колотил по углю кувалдой, а я копалась в осколках и каждый раз разочарованно вздыхала. То, что в огромном куске так заманчиво сверкало, в маленьких камешках едва поблёскивало. Это я сейчас знаю, что золота там не было, и Филипп знал, но не рушил мою сказку, молча и послушно колол золотоносную руду.
Саша не стал дочитывать, пролистал дальше, наткнулся на свежую запись:
Сегодня купила пузатый заварочный чайник. Стеклянный, прозрачный. Можно заваривать чай шариками, и он будет распускаться, как цветок. Старый не разбился. Но я купила новый. Так странно. Глупо, наверное, но жутко приятно купить что-то не потому, что надо, а потому, что захотелось. Саша не ограничивает меня в деньгах, да и Лёшка подкидывает, но всё равно хочется иметь свои. На чайник, на подарки. Хочу выйти на работу, желательно по специальности, а в идеале хочу быть агрономом. В «Сад-Гиганте».
Там сейчас большие перемены. С тех пор как умер Кладь, многое изменилось. Новая эпоха. Хотя изменения начались ещё при нём, в Ингушетии появился ещё один «Сад-Гигант» с крупнейшим в стране холодильником, новый акционер, не нашенский, не Кубанский, теперь всё будет через Москву.
Дедушка Витя в шоке, переживает, что это начало конца для славянского сада. Новые акционеры, новые правила. От таких перемен часть старожилов ушла. Он паникёр, терпеть не может всё новое. Когда только появились интенсивные сады, говорил почти то же самое, что это конец, потом ругал теплицы и кормовую землянику. А потом сам же страдал, когда теплицы закрыли и перестали выращивать землянику. Возможно, не так всё плохо, как он думает. Но то, что Кладь умер —это действительно настоящая трагедия, не только для его семьи, но и для «Сад-Гиганта».
Дочитав запись, Саша отложил дневник и нахмурился. Он не хотел, чтобы Настя выходила на работу, тем более в Славянске. Как она вообще себе это представляет? Поедет туда жить? Будет кататься каждый день? Ну да, три часа в день только на дорогу, и это если без пробок.
Хлопнула входная дверь, в коридоре послышались шаги.
Саша едва не выронил дневник. Судорожно принялся запихивать письма и тетради обратно в тумбочку.
— Саш, ты дома?
— Дома!
Он собрал обрывки портрета, тоже засунул в тумбу и плотно закрыл дверцу.
Вышел из спальни, когда мама уже разулась. Принял у неё пальто и повесил на крючок.
— Голова разболелась, решил отдохнуть.
— Ты бы к врачу сходил. — Она потёрла руки и приложила ладонь к его лбу. — Температуры нет. Настя уехала?
— Пару часов назад.
Мама разобрала сумку и начала готовить ужин. Саша вернулся в спальню, проверил, хорошо ли спрятал Настины записи, и открыл ноутбук. До вечера работал дома, перезванивался и переписывался, изучал документы по делу, над которым работал. А в голове крутились строчки из Настиного дневника. Пока он не нашёл ничего предосудительного, только подтверждение того, что и так знал. В детстве она была сильно привязана к Филиппу, но, судя по записям, он её не любил, опекал, считал ребёнком. Всё-таки разница в возрасте у них значительная.
Поужинали вдвоём под аккомпанемент бубнящего телевизора. Последнее время мама завела привычку слушать новости, а с середины декабря всё переживала, завёл ли он новую банковскую карту «Мир». И опять он слушал её рассеянно, вспоминал прочитанное.
— Может, вам о втором ребёнке подумать?
— Что? — Саша слышал голос, но смысл пролетел мимо его сознания.
— Я говорю, не хотите завести ещё одного ребёнка? — повторила Лариса Кирилловна.
— Мы пробовали. Пока не получилось.
— Жаль. Санька уже подрос.
Саша не ответил. О втором ребёнке абсолютно не думалось. Не сейчас.
Он рано лёг спать, снова пригодился предлог про больную голову, расстелил кровать, но не уснул. Таращился в потолок, разглядывал сверкающие фиолетовые огоньки. Весёлые, ликующие, предвещающие праздник и длинные выходные. В январе они собирались на два дня съездить в Сочи. Наконец-то отдохнуть вдвоём.
Словно киноплёнку, он прокручивал в голове восемь лет брака. В себе он не сомневался, Настю он совершенно точно любил. Не всё ему в ней нравилось, он ужасно ревновал к её прошлому, к семье. Порой бесила её привычка жалеть всех подряд и таскать домой больных животных. У них они не задерживались, переезжали в Славянск, но она упорно приносила новых. Порой Настя уплывала мыслями далеко-далеко, задумывалась о чём-то и не слышала, когда он к ней обращался, приходилось повторять по несколько раз. Ненавидела вставать рано и, если её поднимали утром, обычно бурчала и передвигалась, как зомби. И всё равно он её любил. А она его?
Повернувшись на бок, он включил прикроватный светильник и снова открыл тумбочку. Не глядя, нащупал тетрадки и достал сразу несколько штук. Совесть молчала, её без следа смыло любопытством и горючей ревностью.
Настя писала интересно, на третьей странице Саша поймал себя на мысли, что увлёкся её дневником, будто художественной книгой. Она рассказывала про Вику, переживала, что у той никак не складываются отношения с мужчинами. Виделись они нечасто, но постоянно созванивались. Одно время он подозревал, что нравится ей, но она совершенно точно была не в его вкусе. Слишком шумная и яркая. Ещё больше Настя волновалась за Веронику. После развода с Артёмом прошло уже два года, новый муж пока не объявился, Настя надеялась, что этот период затянется, боялась, что в следующий раз ей встретится какой-нибудь уголовник или маньяк.
Он сильно удивился, узнав, что летом Настя собирается в Крым. Они ни разу не обсуждали отпуск у моря. Периодически ездили в Анапу или в Витязево, но без ночёвки. Он всё время работал и не мог оставить дела, обещал, что позже они обязательно отдохнут и не в задрипанной Анапе, а на нормальном море, может, даже Средиземном. А Настя хотела в Крым, точнее, в Эльтиген, о котором он даже не слышал.
Дедушка Витя много рассказывал про море в Крыму, он там по молодости часто бывал, а папа вообще учился в Керчи на автомеханика и ездил в Эльтиген. Не знаю, почему именно туда, но название так и отпечаталось в голове, будто синоним райского места. Когда по телевизору показывали рекламу шоколадок «Баунти» с бирюзовым морем, белым песком и падающими кокосами, я была уверена, что это и есть Эльтиген.
Теперь можно в Крым, тем более на пароме, Санька будет в восторге!
Саша взял другую тетрадь, пролистал. Зацепившись за имя Филипп, остановился. Настя писала про свадьбу Оли. Короткими фразами, обрывочными, не похожими на предыдущие записи. Словно каждое предложение стоило больших усилий, и она выцарапывала их на камне ногтями. Страницы сморщились, кое-где буквы распылись, судя по всему, Настя плакала, когда писала эти строчки:
Они такая красивая пара.
Оля звонила, я не взяла трубку.
Прошло всего три дня со свадьбы, а я реву, не переставая.
Когда уже во мне закончится жидкость?
Почему так больно?
Они будут жить у Филиппа.
Звонил Филипп, я ответила.
Нельзя, чтобы кто-нибудь узнал о моих чувствах. Нельзя.
Я выбросила его часы.
Ночью с фонариком копалась в мусорном баке. Вика меня обматерила.
Саша выпрямился, поправил ворот футболки, дышать стало трудно, будто он глотнул горячего воздуха вместе с песком. Судя по датам, записи приблизились ко дню их знакомства. И здесь ещё был Филипп. Он провёл пальцем по срезу тетради, впереди было больше половины. Хотелось ускориться и быстрее прочитать всё, что осталось, но при этом пугала мысль о том, что он там обнаружит.
Следующую запись Настя сделала, когда они уже поженились и родился Санька. Откровенно и подробно рассказала о том, как забыла кольцо в квартире Филиппа. Саша бросил дневник, словно горячий уголь, прошёлся по комнате. Его взгляд снова наткнулся на раскрытую тетрадь в овале жёлтого света и сверкающей гирлянды. Что ж, он получил подтверждение. Настя ему изменяла. Она сказала, что забыла кольцо у Вики. Через неделю снова надела, и больше он не вспоминал об этом и совершенно точно не подозревал, что в тот день стал рогоносцем.
Несколько страниц Настя кляла себя за слабость, обзывала потаскухой, проституткой и тварью. Но боль Саши от её самобичеваний не уменьшилась. Тем более, судя по следующим записям, это повторилось. И не один раз. Он дочитал тетрадь до конца. В сентябре 2011 года она дала себе слово, что этого больше никогда не случится. Больше всего переживала о Саньке, а не о том, что изменила.
Саша вскочил, не включая свет, наугад вытащил из шкафа одежду. В коридоре надел куртку, схватил ключи и выбежал на улицу. Уже под колким снегом понял, что понятия не имеет, куда и зачем идёт. Просто не мог видеть вещи, которых касалась Настя, сидеть на кровати, на которой они вчера занимались любовью. Оказывается, она изменяла ему. И то, что закончилось это четыре года назад, ни капли не уменьшало его гнев и боль.
Он поднял воротник, нахохлился и побрёл по улице. Шёл не глядя, лишь бы идти, прокручивал в голове воспоминания их семейной жизни. Когда родился Санька, у них начались проблемы. Почти год они не занимались сексом. Она уставала, он тоже. Потом лечилась и не подпускала его к себе. А когда наконец они снова начали спать в одной постели, она была холодной, удовольствия не получала и даже не пыталась притворяться. И всё равно он не пошёл на сторону искать утешения у других женщин. Он ждал, когда она оттает. Господи, как дурак радовался, когда всё у них наладилось. Оказывается, тогда она перестала бегать к Филиппу и раздвигать перед ним ноги.
Бездумно и рассеянно Саша брёл, пока не наткнулся на круглосуточную забегаловку. Грязную, замызганную пивнуху для алкашей. В обычный день он никогда бы не зашёл в такое место, даже если бы понадобилось в туалет. Но сейчас ему было всё равно, где искать анестезию.
Домой он вернулся он под утро. Мама ещё спала. Встретил его Нельсон. Саша хотел его погладить, но вспомнил, что это Настин кот, и его накрыло волной злости. Он отпихнул ластящегося Нельсона ногой и прогнал:
— Пошёл вон.
Стараясь не шуметь, Саша пробрался в спальню и не раздеваясь завалился на кровать. Думал, после бессонной ночи вырубится за одну секунду, но, оказавшись в горизонтальном положении, слова таращился в потолок и думал о непрочитанных дневниках.
А может, ничего не закончилось? Дала слово, но не сдержала. И не в Москву ездила, или в Москву, но не одна? Он нашёл непрочитанные тетради и снова открыл, удивляясь собственному мазохизму. Зачем он это делает? Неужели ему недостаточно больно?
Пролистав тетрадь, он нашёл майские записи 2014 года. Настя ездила в столицу в феврале, но с конца зимы и до конца весны ничего не писала. Он помнил, как тяжело ей было в тот период, она много плакала, заботу о Саньке практически полностью скинула на его маму. Почти всё время была в Славянске, в яблоневом саду.
Ему сложно было понять её горе. Олю он лично не знал. Пару раз говорил с ней по телефону, если она не могла дозвониться до Насти, и общался по скайпу. Ну и в клипах он её видел, воспринимал скорее как человека из телевизора, а не сестру Насти. Реальную, обычную, живую. Тогда ещё живую.
Он сощурился, придвинул тетрадь, взгляд никак не хотел фокусироваться на строчках, буквы расплывались и убегали.
В аэропорт меня отвёз Филипп. Это получилось случайно. Он был в Краснодаре, мама передала Саньке старые игрушки Лёшкиных мальчишек и иллюстрированную энциклопедию про динозавров, а я сказала, что собираюсь в аэропорт. Не удалось отвертеться. Хотя предпочла бы не находиться с ним в одной машине. Это до сих пор сложно.
Понимаю, это глупо и неправильно, но мне тяжело видеть его с Ксюшей. А Маришку жалко. Филипп так мечтал о детях. После того как он признался, что Ксюша хотела отказаться от дочки, когда узнала о проблемах со здоровьем, я с ней даже разговаривать нормально не могу. Понимаю, не мне судить. Может, у неё была послеродовая депрессия, и всё равно очень жалко Маришку. Такая девочка хорошенькая.
Не знаю, как приступить к главному. Прошло уже три месяца, а я всё никак не могу поверить, что Оли больше нет. Иногда рука тянется позвонить ей, будто ничего не случилось. Чуть ли не каждое утро она присылала мне картинки, которые сама же называла пенсионерскими. Вроде котика с букетом цветов и анимированными блёстками. Я не удаляю нашу переписку, иногда перечитываю.
Оля встретила меня. Отвезла на квартиру. Её снимал для неё любовник, Камиль. Оля сразу же объявила, что он женат, и она прекрасно об этом знает. Вообще неприятный тип. Скользкий. Приехал как-то утром. Мы бродили в пижамах, лохматые и ненакрашенные. Он так на меня посмотрел, что захотелось помыться. Но первое время я убеждала себя, что это всё надуманное. Где я, где Оля! Она и без косметики красотка, мне до неё далеко. Но позже это повторилось, когда я зашла в ванную, Камиль схватил меня, полез целоваться. Я его оттолкнула и пригрозила, что всё расскажу Оле.
Он не испугался. Сам предложил:
— Рассказывай. Она тебе не поверит.
— Поверит.
— Значит, пойдёт жить на улицу.
Позже я всё равно рассказала Оле. Она расстроилась, обещала поговорить с Камилем.
К счастью, с ним мы не так часто виделись. Много гуляли по городу, Оля показывала мне свои любимые места, один раз я даже побывала на записи выпуска шоу, где она была в жюри. Это вообще не так выглядит, когда ты сидишь в зале.
Оля потом спрашивала:
— Понравилось?
Я честно призналась:
— По телевизору лучше. А сегодня я словно увидела изнанку вышитого узора с узелками и торчащими нитками. Лучше уж видеть узор.
— О, Настюха, ты опять выдаёшь цитаты. Но ты права. Иногда лучше не видеть оборотную сторону.
Говорили мы много. Но всё не то. Мне всё время казалось, что она хочет что-то спросить или рассказать, но сама себя останавливает. И о Филиппе мы тоже не говорили. Ни разу, хотя я уверена, были моменты, когда одновременно о нём думали. Не моменты, даже не минуты. Часы.
Когда я только приехала, Оля увидела синяк у меня на запястье и заволновалась.
— Муж тебя бьёт?
Мне было ужасно неловко. Я не смогла опровергнуть, потому что этот след действительно оставил Саша. Случайно. Я знаю, он не хотел сделать мне больно, просто не рассчитал силу.
Саша возмутился, отложил дневник. Прекрасно! Кому ещё Настя успела солгать, что он её бьёт? За восемь лет пару раз схватил за руку, один раз толкнул на эмоциях, но не сильно. Она даже не упала. Просто кожа у неё такая светлая, что любое прикосновение превращается в кровоподтёк. Он снова открыл тетрадь и продолжил читать.
Несколько раз Оля старалась выпытать у меня, бьёт ли меня муж? И как бы я ни отрицала её догадки, она не верила. Кивала, но я видела, что не верит. Догадываюсь почему. У неё тоже были синяки. И не просто следы на запястье. Много. На спине, на ногах и на шее, разной степени синевы. Она объясняла это танцами. Там и падаешь, и партнёр может переусердствовать, а поддержек много.
Перед отъездом мы с ней поссорились из-за Камиля. Он снова подкатывал ко мне, Олю назвал «потасканной шалашовкой», предлагал мне если не содержание, то разовую выплату, такую, что мне в своей провинции и не снилась. Я умоляла её уйти от него, уехать со мной в Краснодар, но она не хотела возвращаться домой.
Она проводила меня в аэропорт. Обнимала, много шутила, подарила брелок с яблочком. Помню, она торопилась, вечером у неё был эфир, я не хотела её задерживать. Если бы знала, что вижу её последний раз, ни за что бы не отпустила.
Всё случилось, когда я летела домой. Самолёт приземлился, а вечером я узнала, что Оля попала в аварию. Камиль выжил, насколько я знаю, он сейчас в инвалидном кресле. Одной ноги лишился и что-то с позвоночником, а Оля не выжила.
В апреле он звонил. Номер, видимо, скопировал из Олиного телефона. Он говорил о ней гадости, а я слушала. Обвинял её в аварии, поливал грязью, а я слушала. Угрожал мне и всей моей семье, а я слушала. Ведь он последний, кто с ней общался, кто видел её живой.
В Москву ездили родители. Привезли коробку с её вещами, разрядившийся телефон с треснутым экраном и фото нашей семьи в рамке, снимали на Лёшкино совершеннолетие. Хороший был день.
Яблоню посадили в конце марта, и она зацвела уже через месяц.
Мне нужно это яблоко.
Записи закончились, но Саша не сразу закрыл тетрадь. С Настей они не обсуждали смерть её сестры. Он видел, что ей больно, и старался лишний раз не напоминать. А оказывается, она всё равно помнила. Каждую минуту помнила и нуждалась в поддержке. Как в такие тяжёлые моменты понять, что нужно? Молчать или, наоборот, разговаривать с тем, кто проживает горе? Тормошить его воспоминаниями или делать вид, что ничего не случилось?
Сон накрыл его с рассветом. Он провалился в него, словно в выгребную яму с едкими кошмарами. Не переоделся и не собрал разбросанные по комнате тетради. Кое-как привёл себя в порядок, пообедал и стал ждать возвращения Насти из Славянска.
Когда они вошли в квартиру, он сидел на кухне за ноутбуком. Санька разулся и сразу же кинулся к нему обниматься.
— Дедушка подарил мне камарозавра, а он, между прочим, относится к завраподам.
Саша обнял сына, чмокнул в макушку.
Настя тоже заглянула в кухню.
— Привет, мама тебе шарлотку передала. Ещё тёплая.
Он закрыл ноутбук, встал.
— Где ты забыла кольцо?
— Кольцо? — Настя растерялась. Посмотрела на свою правую руку. — Вот оно.
— В 2011 году, в январе, где ты забыла кольцо?
По лицу Насти он всё понял. И самое главное, она поняла, что он всё знает, но почему-то словно на автомате попыталась солгать:
— У Вики. — Голос дрогнул, румянец хлынул сразу на щёки и на шею.
Саша сделал ещё один шаг и с размаху отвесил ей пощёчину.
— Ещё раз спрашиваю, у кого ты забыла кольцо?
От удара Настя едва не упала, зашаталась и схватилась за лицо. Из глаз потекли слёзы. На кухню вбежал Санька. Увидел, что мама плачет, и кинулся к ней, но Саша поймал его за руку и толкнул в коридор.
— Иди в свою комнату.
Санька замер в проёме. Увидел следующую пощёчину и закричал.
— Папа, не надо! Маме больно!
— Больно ей? А так? — Он ударил ещё раз. То, что Настя не защищалась и не оправдывалась, окончательно вывело его из равновесия. — Ты говорила, что я бью тебя? Вот теперь ты узнаешь, что значит, бью. Теперь это не ложь. Радуйся и жалуйся с чистой совестью.
Настя наконец шелохнулась.
— Не надо при Саньке.
Саша схватил её за руку. Развернул лицом к сыну и, взяв пятернёй за волосы, встряхнул.
— Твоя мать потаскуха. Ты знаешь, что такое потаскуха? Она спала с другим мужчиной. Променяла нас на него.
Настя дёрнулась. Вырвалась из захвата и побежала в спальню. Саша ринулся за ней, а за ним бежал Санька, истошно ревел и хватал за ногу.
— Папа, не надо! Пожалуйста, не надо! Она больше не будет!
У кровати Настя замерла. Несколько секунд рассматривала разбросанные по комнате тетради, шумно вздохнув, развернулась к нему лицом.
— Я уйду.
— Ты думаешь, всё так просто?
Он подобрал дневник, снова замахнулся, но ударить не успел. В комнату вошла Лариса Кирилловна и схватила его за руку.
— Саша! Что происходит?
— Мам, не вмешивайся!
Лариса Кирилловна выпустила руку, обошла его и, встав перед Настей, закрыла собой.
— Ты с ума сошёл? Что тут творится? В подъезде слышно, как орёт Санька.
— Мам, ты не знаешь, кого защищаешь! Уйди по-хорошему.
Лариса Кирилловна не сдвинулась, смотрела на него с недоверчивым ужасом и осуждением.
— А то что? Ты и меня ударишь?
Он не ответил. Отступил к двери. Зацепив Саньку, пулей вылетел из квартиры в одном свитере. На улице растерянно огляделся. Снова пошёл снег, сыпал крупными влажными хлопьями. Саша забрался в салон своей машины, припаркованной у подъезда. Сначала просто сидел, сложив руки на руле, потом завёл мотор и поехал в забегаловку, в которой провёл предыдущую ночь. Снова пил. Много. Вроде даже подрался с завсегдатаями. Когда под вечер вернулся домой, Насти уже не было. Саньку она забрала с собой. Исчезла и сумка, которую она даже не успела разобрать после приезда из Славянска.
На кухне сидела Лариса Кирилловна и сосредоточенно пила холодный чай. Не поворачиваясь, спросила:
— Тебе налить?
— Налей.
— Только начала в душ. От тебя несёт как из помойного ведра.
Но он развернулся и снова ушёл из дома, в этот раз не забыл надеть куртку.
Сутки он провёл словно в дурмане. Его разрывало на куски от бессилия и злости. Мама пыталась с ним поговорить, но оттолкнул её и снова ушёл. Проснулся в подъезде. Причём не в своём. Дрожа от холода и кривясь от похмелья, добрёл домой. В этот раз всё-таки принял душ и сразу же уснул.
Проснулся с тяжёлой головой, вымотанный до онемения. Оглядел комнату. Дневники Насти больше не усеивали пол.
— Мама!
В комнату вошла Лариса Кирилловна, протянула ему стакан с водой и таблетку.
— Выпей.
— Куда они уехали?
— В Славянск. — Она погладила его по голове и обняла. — Саш, я представляю, как тебе больно.
— Ничего ты не представляешь. Твоя Настенька, хорошая девочка из приличной семьи, изменила мне. Нет, не так. Изменяла мне два года. Таскалась к этому Черных, спала с ним, а потом приходила домой и готовила ужин. Улыбалась как ни в чём не бывало. Целовала Саньку, пила с тобой чай. Со мной спала. После него, со мной!
— А Санька… твой?
— Мой. Но я всё равно сделаю тест.
Тридцать первого декабря он поехал в Славянск. Привёл себя в порядок, оделся во всё свежее или новое, тщательно побрился. Купил две коробки конфет, Саньке — набор с раскопками динозавров. Приехал ближе к вечеру, но за стол ещё не сели. Кухня кипела. На ней толклись сразу несколько поколений Антоновых. В большой комнате около ёлки накрыли стол. На нём уже стоял графин с компотом, правда, ополовиненный, и поднос с бутербродами. Их тоже уже подъели и оставшиеся распределили по всей тарелке, чтобы закрыть прорехи и создать видимость полного блюда. У телевизора сидели сыновья Алексея, судя по их кривляньям, играли в крокодила. Причём вот так вдвоём, без компании. Всем возможным друзьям они предпочитали общество друг друга.
Санька расставлял на полу динозавров и старательно обучал Сати премудростям палеонтологии.
— Это игуанодон — растительноядный динозавр.
— Ганадон?
Сыновья Вероники отвлеклись от телефонов и громко засмеялись.
— Ага. Он самый.
На диване сидела смутно знакомая девочка, она рисовала фломастерами на собственной ладошке. Саша припомнил, что в Большом доме почти год живёт семья, приехавшая из Донецка. Вроде бы дальние родственники Василисы Александровны. Приехали с ребёнком, то ли Валей, то ли Викой.
Первой Сашу заметила Полина Андреевна, обняла, всплеснула руками.
— Надо же! Настя не говорила, что ты приедешь. Как хорошо! — Принялась стягивать с него пальто.
— А Настя где?
— Убежала за горошком. Представляешь, забыли? Проходи. Мужчины во дворе, огонь разводят для мяса.
— Можно я руки сначала помою. — Он протянул коробки конфет. — Это вам.
Судя по радушию, с каким его приняли, Настя не рассказала об их ссоре.
Полина Андреевна обрадовалась:
— Мои любимые, с марципаном. Спасибо. Как добрался? Там такой гололёд. Видел, Настюша как упала? Ужас, я как увидела её лицо, чуть в обморок не упала.
Саша промолчал. Сейчас ему было стыдно, что он не сдержался. К тому же появилось неудобное чувство вины, совершенно лишнее, учитывая, что это она ему изменяла. Как будто он уже её наказал и не имеет права дальше злиться.
Санька обрадовался ему, хотя в его взгляде промелькнул страх. Настя кивнула и сразу же сбежала на кухню. Во второй раз они увиделись на праздничном застолье. Людей было столько, что беседы велись одновременно на разных концах стола, разливали шампанское, вспоминали уходящий год. Саша наблюдал. Отвечал, если к нему обращались, но все больше молчал.
В основном собрались родственники, но были и друзья. Рядом с Настей сидела Вика, почти напротив него расположился Филипп с женой. С его стороны стоял детский стульчик. Марину втиснули в ворох подушек, она играла разноцветными пластиковыми шариками и что-то мычала. Понимал её только Филипп.
Саша перевёл взгляд на Саньку, он уже поел и увлечённо выдалбливал из куска прессованного песка фальшивые кости динозавра. К горлу снова подкатила злость, горькая и горячая, чуть приправленная постыдным злорадством. У Филиппа родился ущербный ребёнок.
Тётя Тамара встала и подняла бокал.
— У меня тост.
Антоновы чуть примолкли, тоже подняли бокалы и приготовились слушать.
— Пусть следующий год пройдёт мирно. Это самое важное. — Она перевела взгляд на родственников из Донецка. — Быстрее бы всё это закончилось. В общем, за мир!
— За мир! — подхватили со всех сторон.
Дед Витя уверенно заключил:
— В следующем году всё будет нормально.
— Дай Бог!
Допили шампанское, достали следующую бутылку. Пробка вылетела громко, со звучным хлопком, и попала в потолок. Валя тут же залезла под стол и громко заплакала. Полина Андреевна объяснила:
— Она боится громких звуков, особенно таких, похожих на взрывы.
Беседу быстро перевели в безопасное русло, только на дальнем конце стола, где сидел дед Витя, всё ещё обсуждали политику.
Саша сам себе налил полный бокал и встал.
— У меня тоже тост. Давайте выпьем за Вику. Не везёт ей с мужчинами. Наверное, потому что её много. Во всех смысла. Энергии много, а не то, что вы подумали. За деда Витю тоже нужно выпить. Он сад любит, больше чем собственную семью, пусть его яблони плодоносят без перерыва. — Саша повернулся к Веронике, выждал, когда она поймает его взгляд, и продолжил: — А ещё давайте выпьем за Веронику. Добрая душа. Вечно подбирает бездомных мужчин. Сколько их уже было? Пять? Шесть? Неважно. Чем хуже, тем лучше. Уголовника вроде пока ещё не было. О! Кстати, это у них семейное. Она подбирает ущербных мужей, а Настя ущербных котов. — Наконец, он повернулся к Насте, смотрел на неё прямо, не моргая. — Настя наша — святая женщина. Любого уродца жалеет, чистая, светлая. Святая! Я уже говорил, да? Очень чисто и очень свято раздвигала ноги перед другим мужиком. Ну, вы, конечно, знаете перед кем, я один не знал.
Антоновы застыли в гробовой тишине. Саша хотел ещё рассказать про Тихона и Виталика, в дневнике ещё, кажется, было про бабушку Василису. Не успел. Его дёрнули за плечо и грубо вытолкали в коридор, а из коридора на улицу. На лестнице он споткнулся и упал прямо в снег, сверху на него приземлились пальто и шапка.
— Иди, пока Фил тебя не убил.
На угрозу ему была наплевать, но находиться здесь среди этих лицемеров стало тошно. Они все знали. Всегда знали. И приглашали Черных в дом, зная, что он спит с его женой. Может, даже тут спал, под этой крышей.
Отряхнув пальто от снега, он надел его, подобрал шапку и направился к машине. Бесцельно катался по городу, останавливался в безлюдных местах, орал, колотя кулаками руль, и снова заводил мотор. Около трёх часов ночи подъехал к дому Антоновых. Настя ждала его на террасе. Закутавшись в объёмное мужское пальто, больше похожее на шинель, стояла на ступеньках. Её глаза слезились, нос замёрз и покраснел. Она шмыгала им и прятала в воротник.
Саша приблизился к лестнице, замер в нескольких шагах.
— Санька — мой сын?
— Твой.
— Значит, я его заберу. Своего жилья у тебя нет, ты ни дня не работала, ты изменяла мне, имея новорождённого ребёнка. А ещё у меня есть связи, а у тебя нет. Санька тебе не достанется. Учти, я сделаю всё, чтобы тебя лишили прав.
Он развернулся и пошёл к машине. В спину полетело запоздавшее извинение:
— Прости.
Он не оглянулся. Больно было три дня назад, больно было вчера, а сегодня он уже ничего не чувствовал, кроме разочарования и усталости.

----------

Глава 20 Хали-гали

Хали-гали, паратрупер,          
               Нам с тобою было супер          
               Супер восемь, хали-гали,          
               Мы с тобой всю ночь летали          
               «Леприконсы»          
               2017 год          
               В сети легко быть кем угодно. Безутешным вдовцом, через слово вспоминающим супругу, молодым и перспективным бизнесменом, стеснительным романтиком, юным спортсменом, подающим надежды, и даже дамой средних лет. Можно примерить любую маску и любую личность, лицедействовать, пока тебя не раскусят, но лучше ускользнуть за день до провала. Тихон хорошо умел исчезать, оставляя за собой шлейф из загадок.          
               И самое главное, кем бы ты ни был, в интернете ты в безопасности. С той ночи, когда он поучаствовал в побоище и едва не отправился на тот свет, минуло пятнадцать лет. Но с течением времени страх не прошёл, обтесался, как стеклышко в прибое, но всё ещё оставался страхом, не таким колким, но таким же чужеродным. Тихон никогда о нём не забывал. Словно болезнь, он обострялся в присутствии аллергена — толпы — и почти не беспокоил дома. Психологи ему помочь не смогли. Несколько раз к ним водила мама, позже он сам нашел мозгоправа онлайн. Правда, толку от него было, как от йодной сетки при переломе.          
               Тихон выходил в город, мог гулять в парке, но никогда не приезжал в центр в праздничные дни. Оказываясь среди большого количества незнакомых людей, он снова окунался в прошлое, его накрывало душной волной паники, пульс частил, а спина покрывалась холодным потом.          
               Другое дело интернет. Там он был смелым, говорливым и чаще всего кем-то другим. Тихон застал самую настоящую революцию в мессенджерах. Для него всё началось с «Аськи» и «Вайбера», потом появились «Одноклассники» и «ВК», размножились форумы с чатами. Случился новый этап эволюции. Когда-то жизнь вышла из воды на сушу, а теперь — из реальности в сеть.          
               Во всяком случае, у Тихона именно в интернете жизнь кипела, хотя он мог неделями не выходить из дома. Там он существовал во всех смыслах, а не только работал. Одно время Тихон использовал фотографию Лёшки, потом примерил личность Филиппа, благо те нигде не регистрировались, но в их снимках недостатка не было, на сайте садоводов-любителей он даже побывал дедом Витей.          
               С каждым годом он всё глубже увязал в липкой сети. Постоянно находил новые форумы и новые сообщества и каждый раз разыгрывал свежий спектакль. Прибился как-то к вязальщицам, потом стал поклонником Толкиена, затесался в компанию фотолюбителей и последователей зороастризма. Дольше всего он задержался в писательском чате. А попал туда через профиль Арины. В основном она рисовала для издательств, но вела и собственную страницу, где общалась напрямую с авторами и рисовала на заказ. С самой Ариной он общался с реальной страницы без аватарки. Но в свою группу она его не пустила, пришлось проникнуть туда под новым ником. Так он стал писательницей эротического фэнтези и даже реально заказал у неё орка с большими не только ушами и обнажённого русала с чешуйчатым не только хвостом.          
               Арина поражала его своей открытостью и дерзостью быть той, кто она есть. Она с лёгкостью банила неудобных подписчиков, могла послать на три буквы, не любила, когда в комментариях разводили скандалы, если только не сама была зачинщицей перепалки. Её было легко зацепить, но невозможно глубоко ранить. «Забаненные» периодически возвращались, видимо, остывая, Арина добрела и отменяла казни. Тихон наблюдал за её жизнью и гордился, что эта абсолютно не похожая на него сильная, талантливая женщина его сестра, тоже Антонова.          
               Тихон рано понял, что большие деньги можно заработать, практически не выходя из дома. Начал с копирования кассет, банального пиратства, потом пошли диски, в тот период он приобрёл большую часть дорогого оборудования, которое вскоре устарело и отправилось на запчасти. Сейчас он разрабатывал программное обеспечение для сайтов и игр, ремонтировал технику, готовил презентации на заказ, до сих пор писал доклады и рефераты, даже текст набирал, хотя бескомпьютерных домов почти не осталось.          
               Ежемесячный доход Тихона превышал заработки родителей и сестёр, вместе взятых, но денег всё равно не хватало. Поэтому он не останавливался, искал новые «сидячие» подработки. Ещё одним источником финансов неожиданно стал «Фотошоп». Он освоил его сам и подключил к бизнесу Виталика. Почти всё они делали вместе и делили обязанности пополам.          
               Виталик писал с жуткими ошибками, понятия не имел, сколько на планете материков, не знал, что земля круглая, но в программировании был настоящим гением. Если он за что-то брался, то доводил это до совершенства. Тихон называл эту его черту зацикливанием. Это касалось не только рабочих проектов, но и всего, что его временно увлекало. Если что-то будило его воображение, он копал информацию как настоящий археолог, читал всё, что находил по увлёкшей его теме и в узкой, порой очень узкой области, становился профессионалом.          
               Например, после того как Леонардо ди Каприо взял Оскар, он изучал биографии всех актеров, которые номинировались больше шести раз. В итоге его фаворитом стал Джек Николсон, и Тихон невольно впитал об этом актёре кучу ненужной информации. После августовского землетрясения в Италии в 2016 году Виталик маниакально изучал все землетрясения, произошедшие в этом регионе. Кто, когда и как погиб, сколько пострадало зданий в Аккумоле и Аматриче. Увлекался он быстро и, слово поезд по рельсам, шёл по любимой теме, не сворачивая на другие. Пока не заканчивалась информация.          
               Зная эту особенность, Тихон его не трогал, только следил, чтобы он не забрасывал рабочие проекты. Именно Виталик помогал разрабатывать программу для «Сад-Гиганта», отмеряющую количество и состав гербицидов и удобрений, впрыскиваемых в систему орошения. Но при этом Виталик ни разу не выезжал в сад. «Связями с общественностью» занимался Тихон. Пришлось посещать отделения. Чаще всего туда он добирался с дедом Витей, но в 2016 году ездил с Настей на её «баклажане».          
               В Славянске она прожила целый год. Развод был долгим и тяжёлым. Лёха уговорил её снять побои, пока лицо пестрело живописными синяками. В итоге в суде это сыграло решающую роль, и сына оставили Насте. Как ни странно, поддержала свекровь. Большинство вопросов решали не напрямую, а через неё, она была и переводчиком, и буфером.          
               Санька пошёл в первый класс в ту самую школу, в которую ходили все Антоновы, хоть и носил фамилию Котельников. Настя год работала в «Сад-Гиганте». Когда начался сбор, она пошла в сады, хотя с её образованием могла бы претендовать на должность гораздо денежнее и комфортнее. Она сама выбрала эту работу. Собирала черешню, персики, сливы, яблоки. Оббивала лишние плоды на молодых деревьях и обрезала вертикальные толстые ветки. Вставала рано каждое утро и, перед тем как отправиться в сады, обнималась с яблоней Оли.          
               На отделении работала и семья из Донецка: Тимур и Таня Беляевы. Оба занимались пасекой в Вишнёвом. С конца марта и по середину мая в «Сад-Гигант» съезжались пчеловоды со всей России, на цветение плодовых деревьев привозили свои пасеки. Собственного пчеловодческого хозяйства для таких огромных территорий не хватало, благоухающим деревьям требовались гостевые пчёлы.          
               Беляевы приносили домой не только мёд, но и соты. Малышня постоянно бегала по дому с медовой жвачкой, комки серого воска валялись на подоконниках и полках. Беляевы жили так же в Большом доме, но за постой не платили. Дед Витя сразу сказал, что денег с них не возьмёт, они настояли, что будут оплачивать коммуналку. Валя подросла и пошла в школу, сдружилась с Сати, дочкой Лёхи. Выходные часто проводила в Северном парке или на базе.          
               В «Сад-Гиганте» снова произошли глобальные изменения. Во-первых, вокруг садов проложили почти девяносто километров забора и поставили пропускные пункты. Раньше любой, проезжающий по трассе, мог остановиться и нарвать себе яблок, теперь эта дармовщина осталась в прошлом. Планировали строительство нового огромного фруктохранилища, наподобие того, что охлаждало тонны яблок в Ингушетии. Теплицы закрылись. На ремонт требовалось денег больше, чем они приносили. Решили их законсервировать. Дед Витя сразу же обозвал эти нововведения очередным концом. С каждым годом он становился всё непримиримее и жестче. Но при этом исправно ходил на работу. Бурчал под нос или громко возмущался, но ходил. Казалось, ничто не может согнуть его или сломать, будто его самого питало солнце и плодородные земли Кубани.          
               Однажды они возвращались домой на Настиной «Ладе» втроём, остановились у разрушенной старой хатки деда Данила. Дом никто не купил, он сложился, как карточный домик, ветры принесли на руины землю и семена, крыша и стены обильно поросли сорняками, от крыльца осталась одна деревянная ступенька. Только яблоня на краю участка стояла непоколебимо и гордо, как маяк, судя по всему, уже не плодоносила, но ещё не склонилась к земле.          
               Дед Витя осмотрел двор, его взгляд остановился на яблоне.          
               — Вот и я как она. Дерево помрёт, и я помру.          
               Настя обняла дедушку.          
               — Пусть живёт ещё сто лет.          
               На обратном пути Настя открыла окна в машине, пустила в салон свежий ветер и ароматы сада. Радио напевало весёлую, давно не модную песню:          
               Хали-гали, паратрупер,          
               Нам с тобою было супер          
               Супер восемь, хали-гали,          
               Мы с тобой всю ночь летали…          
               Тихон понятия не имел, что означают эти весёлые слова. Почему супер восемь, а не супер семь? «Паратрупер» вообще звучит как название болезни. Видимо, какая-то присказка типа «люли-люли». Неважно. Под эту песню по дороге домой легко дышалось и широко улыбалось, он даже подумал, что за границами его логова тоже бывает хорошо.          
               За этот год Тихон общался с Настей больше, чем в предыдущие десять лет. Когда она родилась, он был слишком маленький, чтобы за ней присматривать, и слишком большой, чтобы с ней играть. А сейчас эта разница сравнялась и совершенно стёрлась. В чём-то Настя была даже старше него.          
               Как-то вместе они перебирали на чердаке залежи старья. Нашли школьные дневники и принялись сравнивать оценки.          
               Открыв свой за седьмой класс, Настя удивилась:          
               — А я Саньке рассказывала, что у меня было две четвёрки. А их, оказывается, четыре. Надо же, как подкорректировались воспоминания, причём в мою пользу.          
               Тихон усмехнулся.          
               — Ещё бы. Мы всегда хотим выглядеть лучше, чем мы есть. Не просто так фотошоп сейчас популярен.          
               А про себя подумал: «И не только фотошоп. В сети можно приписать себе любые заслуги, создать новую успешную личность».          
               Он вытянул чехол с аккордеоном на середину комнаты, но не открыл. По его форме легко угадывалось наполнение.          
               Они одновременно на него уставились. Настя тронула пыльный замок пальцем.          
               — Дяди Лёхача. Никто на нём не играет.          
               — Не модно уже. Это как на балалайке шпарить.          
               — Всё равно не клади далеко. Я протру пыль и покажу Саньке.          
               Из пузатого пакета Настя достала лохматые тёплые лосины и велюровую кофту всю в стразах.          
               — Господи, какой позор! Я это носила?          
               — Это как аккордеон. Тогда было модно, а сейчас нелепо.          
               — Почему тут только мой позор? Где ваши вещи?          
               — Так ты младшая. Тебе уже доставалось всё поношенное и в заключительном акте. Дальше только бомжам.          
               За пакетами с вещами обнаружилась коробка из Москвы. Сверху лежал разряженный Олин телефон, а под ним всякие безделушки, дорогие сердцу, не имеющие ценности для посторонних людей. Именно из этой коробки выбрали вещь для посадки яблони — вязаные варежки с лисьими мордами на тыльной стороне манжет. Горло тут же пережало спазмом, глаза запекло от слёз. Настя взяла мобильный и полупустой флакон духов с цитрусовым ароматом. Отложила их в сторону, остальное вернула обратно в коробку. Без сил опустилась на стул, сосланный на чердак из-за сломанной спинки.          
               — Как-то печально.          
               — Что именно?          
               — Всё. — Она тряхнула головой. — Это всё яблоня у дома дедушки Данила, да и возраст накануне тридцатилетия, ощущение, что время утекает, а я ещё ничего важного не сделала.          
               — Ну так сделай.          
               — Сделаю. Обязательно сделаю, просто пока не знаю, что именно. Даже не представляю, в чём мое предназначение.          
               — Ты просто поздняя яблоня.          
               Через месяц Настя уехала в Краснодар. То ли разговор на чердаке её подтолкнул к переменам, то ли требование бывшего мужа. Наконец-то договорились с Сашей, что Санька будет жить с ней, но только в Краснодаре, чтобы он мог видеть сына в любой день. Лёшка помог с деньгами, на несколько месяцев вперёд оплатил небольшую двухкомнатную квартирку и официально устроил Настю в Краснодарский фермерский магазин, чтобы никакие государственные службы не могли придраться к ней как к безработной и бездомной.          
               Первое время Тихон скучал по Насте, а ещё, как ни странно, по её сыну. За год Санька подружился с Виталиком и много времени проводил в их спальне. Учился паять и собирать первых примитивных роботов из конструктора с моторчиком. И на время Тихон даже выпал из нескольких своих сетевых образов, больше времени проводил в реальности. И упустил два денежных проекта, а платить за квартиру в Москве приходилось ежемесячно.          
               У Тихона было много лиц для интернета, но только одно настоящее, точнее, для одного человека. Ланы. После её отъезда они не общались десять лет, а потом он нашел её страницу в социальных сетях и написал с реального профиля. Она отозвалась, завязалось общение. С её стороны это больше походило на одолжение. Отвечала она нехотя, с опозданием, чаще всего коротко. Чтобы её задобрить, Тихон начал покупать подарки, цветы с доставкой по Москве, оплачивал ей билеты на концерты и разные мероприятия, о которых она рассказывала, словно невзначай, а потом как-то так получилось, что он стал ежемесячно переводить ей деньги на квартплату и ещё столько же на комфортную жизнь в столице. За эти подношения она с ним общалась ласково и откровенно. Если вдруг он переводил больше, она рассыпалась в благодарностях, если жадничал — игнорировала.          
               Тихон прекрасно понимал, что покупает её расположение, но не мог соскочить с этой иглы. Лана регулярно устраивала ему качели. Могла не отвечать по нескольку дней, а потом прислать фото из душа, унижала его, вспоминая их единственный секс, и тут же задабривала снимком в новом комплекте белья.          
               Это была зависимость. Больная, ненормальная и унизительная. Лана его использовала и не скрывала этого. Иногда она писала ему сама, и тогда он чувствовал, насколько она одинока. Одинока и прекрасна. На сорок пять она совершенно не выглядела, максимум на тридцать. И с возрастом стала ещё красивее. Манкая, бесстыжая и бессовестная. Невозможно было устоять против её огромных глаз, всегда слегка приоткрытых алых губ и спадающей с плеча тонкой бретельки.          
               Сначала он казнил себя за сетевой роман, но потом успокоился. Он любит Лану. Да, любовь ненормальная, унизительная, ну, какая есть. Другой он не желал.          
               Никто из семьи не знал, что он общается с Ланой. Никто, кроме Виталика. Поначалу Тихон переживал, как он к этому отнесётся, всё-таки это его мать. Но Виталик явно таковой считал Полину, а Лана осталась для него размытым и не самым приятным воспоминанием. К тому же у Виталика был свой секрет, не уступающий по пикантности тайне Тихона.          
               С пятнадцати лет Виталик был влюблён в Олю. В свою двоюродную сестру. Он следил за её карьерой, скачивал все ролики, в которых она мелькала, и часами их прокручивал. Тихон не стыдил его и не пытался образумить. Виталик вряд ли понимал неправильность чувств, к тому же любил на расстоянии и никогда бы не решился перейти черту. Но эта любовь была ему необходима. Он никому о ней не говорил. Тихону тоже в принципе не рассказывал, это выплыло постепенно, а в тот день, когда Антоновы узнали об аварии, подтвердилось окончательно. У Виталика случилась истерика. Ещё острее его горе было от того, что он ни с кем не мог поделиться настоящими чувствами.          
               С Олей он не переписывался, ни с реального профиля, ни с поддельного. Просто любил. Когда же Оли не стало, он словно потух. Полгода напоминал выпотрошенное чучело, постепенно очнулся, но прежним не стал. Правда, разницу заметил только Тихон. Для всех Виталик был странным молчуном, ему заранее отказывали в способности любить и страдать.          
               Олину яблоню Виталик и Настя обнимали по очереди. Но ей позволялось проживать горе открыто, ему же приходилось прятать разбитое сердце под вуалью братских чувств.          
               К сожалению, зацикливание на Оле у Виталика не прошло и спустя три года после её смерти. Он так же выискивал в интернете упоминание о ней, вылавливал в море информации фотографии и ролики. Если раньше он боготворил Олю, то теперь канонизировал.          
               Год назад тайна Виталика едва не раскрылась. Они помогали делать Саньке подарок на день рождения бабушки Василисы. Достали с чердака древний выжигатель и разложили разделочные доски прямо на террасе. Санька повторял за Виталиком. Пытался выводить аккуратно и чётко, но жало соскакивало и чиркало не там, где нужно. По привычке включили радио, но никто его не слушал.          
               Там же на террасе пили чай жены Филиппа и Лёхи. Бабушка Василиса отлучилась на кухню, и они остались вдвоём. Обсуждали Олю, говорили тихо, большая часть фраз тонула в музыке, но некоторые всё равно долетали до другого края террасы.          
               Ксюша озвучила догадку, которую никто из Антоновых не принимал и не поддерживал, хотя подобное постоянно писали в интернете, особенно после аварии.          
               — Недавно попался пост танцовщицы, которая с Олей сидела в жюри. Она такие гадости о ней рассказывала. Типа Оля спала с теми, кто продвигал её по карьерной лестнице. И Камиль этот, с которым она была в машине, обещал ей место в новом шоу.          
               Ответить Маша не успела, Виталик вскочил, отпихнув выжигатель, пересёк террасу и перевернул стол с чаепитием. Чашки полетели на пол вместе с чайником и печеньем.          
               — Не смейте о ней так говорить!          
               Виталик выбежал за калитку, пересёк улицу и исчез во дворе Большого дома. Тихон сразу понял, что он отправился к Олиной яблоне. Прежде чем последовать за ним, неловко объяснил:          
               — Он с утра нервный. Вообще не любит, когда о родных плохо отзываются.          
               Ксюша и Маша обменялись недоумёнными взглядами, но промолчали.          
               Про Олю говорили разное, и писали много неприятного ещё при жизни, а после несчастного случая слетелись стервятники, решившие пропиариться за её счёт, принялись рассказывать гадости и делиться пошлыми секретами. Подробностей аварии не знал никто, кроме Камиля, а он предпочёл молчать.          
               В начале лета в Славянск со всего края свезли самых юных представителей антоновского древа. По классике сдали на лето бабушке. Вероника привезла великовозрастных сыновей и снова вернулась в Новороссийск. Демид готовился к поступлению в Морской университет имени Ушакова. Целыми днями штудировал математику, физику и английский. Занимался на спортивной площадке около стадиона и каждое утро выходил на кросс. Обычно бегал вдоль Протоки по дамбе и возвращался к завтраку.          
               Позже Тихон узнал, что кросс Демид бегает не один. Как-то лёг спать так поздно, что ночь уже переродилась в утро, и увидел Демида в компании дочки Вари Меньшовой. С Варей когда-то он гулял, но после Славянского побоища расстался. Она давно вышла замуж и родила двух дочек, с одной из них флиртовал Демид.          
               Платон отдыхал, он уже поступил в кулинарное училище и одновременно устроился в кафе к своей маме. Пока занимался заготовками, но в будущем планировал стать лучшим кондитером и придумать торт, которому дадут его имя.          
               Лёшкины близнецы и так приезжали каждые выходные, но летом постоянно жили у бабушки. Они увлекались рыбалкой, и с дедом Витей регулярно снабжали рыбой для субботней ухи.          
               Арина привезла Каролину на всё лето и снова укатила в Петербург. Санька, Сати и Валя сразу же приняли её в свою компанию. В июле у малышни начался период гнездования. Они строили домики везде, где получалось натянуть покрывало или перекинуть доску. Перетащили кирпичи из-за сарая и старую оконную раму. Соорудили шаткую стену, обозначающую очередную халабуду. Упавшая стена едва не придавила им ноги, пришлось развалить окончательно. Но малышня не расстроилась, они спустили с чердака деревянный гроб, сколоченный дедом Витей на собственные похороны, и придумали себе новое развлечение: играли в вампира и панночку. Гроб дед Витя вернул на место и пригрозил ремнём.          
               Из дома постоянно исчезали пледы, ковровые дорожки и бабушкины тёплые платки. Всё оседало в уличных шалашах и хибарках. Тихон не без основания подозревал в организаторе строительств Саньку. Когда-то его мама так же активно сооружала шалаши из подушек и покрывал. Настя тоже задержалась в Славянске, но ненадолго. Привезла Саньку и кривую кошку с перебитым позвоночником. Устроив новую питомицу и вручив сына бабушке, принялась обследовать двор.          
               Тихон поглядывал за её перемещениями, сидя на ступеньках, и переписывался с Ланой.          
               Настя заглянула под кресло на веранде:          
               — А где Копейка?          
               — Вчера на крыльце лежала.          
               Он снова опустил взгляд на экран, прочитал сообщение:          
               «Хочу в августе побывать в Сочи. Гостиницу уже нашла, приличную». И тут же отправила ссылку.          
               Тихон приподнялся, сощурившись, осмотрел на дорогу.          
               — А там у забора не она сидит? Трёхцветное пятно.          
               Настя кинулась на улицу. Пока её не было, Тихон набрал сообщение.          
               «Забронируй номер».          
               Ответ пришёл сразу.          
               «Спасибо, солнышко! Мне бы ещё новый купальник не помешал».          
               Он проверил счёт, вздохнул.          
               «Пока нет, ещё проект не сдал».          
               Лана не ответила. Сообщения, в которых он отказывал или обещал перевести позже, она почти всегда игнорировала.          
               Настя вошла во двор с кошкой на руках, села рядом на ступеньку.          
               — Какая она худенькая. Кожа да кости.          
               — Так ей лет пятнадцать. Старенькая.          
               Настя тяжело вздохнула и подтвердила:          
               — Старенькая.          
               Оба замолчали.          
               Телефон Тихона снова просигналил сообщением, и Настя очнулась.          
               — Мне же собираться нужно. А то опоздаю.          
               — Куда ты собралась?          
               — В этот раз в Абхазию. Зимой была в Москве, а осенью собираюсь в Питер к Арише.          
               — Что-то тебя понесло по кочкам.          
               — Ты знаешь, сама не ожидала, что мне так понравится путешествовать. Всё придумывала себе отговорки: нет времени, боюсь водить, Санька маленький. Оказывается, на то, что действительно хочется, человек всегда найдёт время. Я в основном с группой езжу, это удобно и существенно дешевле. Но иногда одна, особенно если на поезде. Это такой балдёж. Санька подрастёт, и его буду брать.          
               — Ищешь своё место? Я вот точно знаю, моё — тут.          
               Настя задумалась.          
               — Чтобы понять, где твое место, нужно сначала увидеть другие. Куда сердце тянется, там и оно. А пока я просто хочу увидеть страну: Железноводск, Карелию, Байкал, может даже Камчатку.          
               — Ну, тогда хорошей дороги.          
               Тихон тоже путешествовал, но виртуально. В тот же вечер побывал и в Абхазии, и в Питере, не выходя из комнаты.          
               Вскоре Копейка пропала. Тихон видел, как она уходила. Шла медленно, постоянно останавливаясь, посидела на солнышке у забора, потом полежала на тёплом канализационном люке и побрела дальше. Он тогда шёл в Живой сад, проводил кошку взглядом и забыл. Навстречу ему шёл Виталик, видимо, снова сидел у Олиной яблони. Прошёл мимо задумчивый и потерянный.          
               Тихон обогнул дом и заглянул в сад. Здесь всегда было свежо, даже летом, а осенью и весной воздух казался колким и кислил, словно «Симиренко». Он вдохнул и поймал обрывок чужого воспоминания.          
               Лодка шлёпала вёслами по реке, мутно-зелёная вода пузырилась от дождя.          
               Ещё через несколько шагов он увидел Настю совсем юной. И не только её.          
               Она сидела на траве с Филиппом, ещё молодым, совсем без седины. Они пересаживали васильки на холмик у забора и переговаривались. Уже больше десяти лет там существовало антоновское кладбище домашних животных. Судя по разговору, похоронили петуха. Настя не выглядела печальной, наоборот, улыбалась и очарованно смотрела на своего собеседника.          
               В коротком фрагменте прошлого явственно считывалось её бурлящее счастье.          
               Тот, кто наблюдал за ними и поделился воспоминанием, испытывал странный коктейль эмоций: обиду, нежность, недоумение, гнев — и в самом конце, перед тем как видение растаяло, жгучую боль.          
               Тихон тряхнул головой, очень уж яркое его накрыло воспоминание.          
               На траве напротив яблони сестры сидела мама. Подперев щёку ладонью, разглядывала кружевную листву. Тихон сначала хотел уйти, но потом передумал и опустился рядом. Она заметила его, но не повернулась, тихо прошептала:          
               — Красивая яблонька.          
               — Красивая. Нет завязи?          
               Полина Андреевна покачала головой.          
               — Нет. Настя хочет её яблоко.          
               Это уже обсуждали на семейном совете, и он заранее переживал, что будет, когда яблоня начнёт плодоносить. Виталик тоже хотел Олино яблоко.          
               — Ты же знаешь, может пройти и двадцать лет, и пять. Неизвестно, когда оно появится.          
               — Знаю. Яблоко Степана Абрамовича созрело только в прошлом году.          
               Они одновременно повернули головы к коренастому дереву с шишковатой корой. Когда на ветке появилась завязь, впервые всерьёз задумались о том, что делать с будущим плодом. Единственный сын дедушки Стёпы давно уехал в Америку, жена умерла. Яблоко наливалось и зрело, готовилось подарить важный момент из прошлого, но тех, кто действительно хотел прожить день из жизни деда Стёпы, не нашлось. В итоге его съел дед Витя. А потом долго и задумчиво смотрел в окно. Поделился увиденным сначала с Беляевыми, ведь именно с пасекой было связано воспоминание.          
               Дед Стёпа ловил рой пчёл, решивших построить новый дом в молодом незнакомом саду с огромными просветами между яблонями. Ничего особенного в этом видении не было, но от него веяло молодым счастьем, оно искрилось и переливалось летним зноем. А в самом конце мелькнули живые ещё родители, и дед Витя опознал в чужом саду из воспоминаний Живой сад. За прошедшие годы в нём добавилось деревьев. Очень много деревьев.          
               Тихон старался не заглядывать в будущее, в котором он сам станет яблоней. Кому будет нужно его яблоко? Кому он интересен, кроме родителей? Виталику? Лане? Он горько усмехнулся. Уж точно не Лане.          
               И всё же вечером он ей написал.          
               «А ты не будешь, случайно, проезжать через Славянск?»          
               Ответила она через два дня:          
               «Не планировала. Что мне там делать? Из Краснодара на „Ласточке“ поеду в Сочи».          
               Фраза «Что мне там делать?» неприятно царапнула.          
               «Давай увидимся в Краснодаре?» — написал и сам же испугался. Какой Краснодар? Он же в центре Славянска покрывается холодным потом, а это чужой город. Чужой и шумный. Но Лана не ответила.          
               Раньше Тихон никогда не предлагал выйти за рамки виртуального общения, впервые ему захотелось встретиться наяву. Но Лану такой поворот событий явно напугал. Больше недели сообщение висело без ответа.          
               Из поездки вернулась Настя, по макушку заполненная новыми впечатлениями. Они так и выплёскивались из неё смехом и живописными рассказами о Голубом озере и Белых скалах. В первый же день она перецеловала всех своих питомцев и с озабоченным видом принялась бродить по двору. Тихон наблюдал за ней, сидя на террасе, рядом сидела мама и, подпевая магнитофону на подоконнике, резала персики для варенья.          
               — Ты не видел Копейку?          
               Он отвлёкся от экрана телефона. Всё ждал ответ от Ланы, а пока активничал в чате любителей русского рока. Строил из себя древнего, побитого жизнью байкера.          
               — Видел. Она ушла в сторону стадиона.          
               Настя выпрямилась, прекратила терзать куст смородины и подошла к террасе:          
               — К стадиону? Зачем?          
               Полина Андреевна тяжело вздохнула, бросила взгляд на Тихона и объяснила сама:          
               — Настюш, она ушла умирать. Кошки так делают. Если у них есть силы, всегда уходят.          
               — Как умирать? — всхлипнула Настя.          
               — У нас она прожила лет десять. Да и ты её принесла взрослой кошкой. Никто не вечен. Кошки тоже. Тебе ли не знать, под яблонями раскинулось целое поле васильков.          
               Полина Андреевна взяла последний персик из чашки, Тихон снова опустил взгляд на экран. Лана наконец-то прочитала его сообщение и сейчас набирала ответ. Он смотрел на мигающий индикатор, отчетливо ощущая волнение и страх. Телефон превратился в скользкую льдинку. Пока она не прислала отказ, он быстро перевёл на её счет деньги. Гораздо больше, чем она просила. Индикатор тут же потух, а волнение Тихона усилилось.          
               Во двор вошёл Филипп, за руку держал дочку. Нарядная, красивая куколка Марина со стороны выглядела как обычный ребёнок. Но только на первый взгляд. Ходила и бегала она вполне сносно для пяти лет, хотя часто спотыкалась и сложные движения, требующие ловкости, ей не удавались. В три года ей сделали первую операцию, на сердце. Год назад её оперировали в Питере, на голове сразу за косичками прятались слуховые протезы. Как только Марина начала слышать, проявился прогресс и в речи. Наконец-то посыпались слова. Говорила она обрывочно и переставляла буквы, понимали её не все, а самой Марише интереснее всего было с двухлетними детьми, ровесники её сторонились. Хулиганистая Сати не водилась с хрустальной Мариной, Санька и Валя тоже предпочитали улизнуть в сад до того, как им навяжут игру, больше похожую на обязанности няньки.          
               Полина Андреевна встретила гостей широкой улыбкой.          
               — Какая красотка! А мне как раз нужна помощница на кухне. Пойдем фаршировать блины?          
               Марина тут же кинулась в распростёртые объятия. Взяв чашку с персиками, Полина Андреевна увела Марину в дом. Филипп приблизился к террасе и кивнул Тихону. Потом перевёл взгляд на Настю.          
               — Ты плачешь?          
               — Копейка ушла.          
               — Куда?          
               Настя пожала плечами и снова горько всхлипнула. Старалась сдержать слёзы, оттого хмурилась и кривилась, будто съела лимон.          
               — Умирать ушла. Может, её машина сбила или собаки задрали. Она где-то лежит и умирает.          
               Тихон хотел напомнить, что ушла довольно давно. Если и загрызли, то её уже не спасти, но промолчал. Филипп обнял Настю за плечи, погладил по голове.          
               — Пойдем, поищем. В любом случае её нужно похоронить.          
               Тихон наблюдал за ними рассеянно. Больше думал о неотвеченном сообщении. Да и ничего предосудительного во дворе не происходило. Просто старые друзья и дружеские объятия, утешительные. Но после новогоднего скандала он начал замечать детали. Смотрели они друг на друга совсем не по-дружески. Как мама на папу, как Лёха на Погибиху, как Виталик на яблоню Оли. На свою жену Филипп так никогда не смотрел. Уважал Ксюшу, говорил о ней с теплотой и баловал, но не смотрел так откровенно, остро и участливо. А у Насти всегда на лице всё было написано, но никто не смог правильно прочитать ни гигантский капслок, ни витиеватый курсив. Слишком привыкли к их дружбе, не разглядели за ней другое.          
               Едва они отстранились друг от друга, как из-за дома вышел Санька. Увидев Филиппа, вспыхнул. Его взгляд тут же стал колючим, он стиснул зубы и сжал кулаки.          
               Филипп поздоровался:          
               — Привет.          
               Но Санька не ответил, прошёл мимо, нарочно задев плечом и наступив на ногу. Его бунт был красноречивым и бесстыдным и, несмотря на возраст бунтующего, жалким не казался. Санька ненавидел Филиппа. Это знали Антоновы и сам Филипп. А чтобы вообще никто не сомневался в его отношении, он написал на стене сарая «Француз — козёл». Саньку ругали, надпись стирали, но он её обновлял и не торопился просить прощения. Тихон подозревал, что Санька знает гораздо больше того, что положено знать ребёнку о разводе родителей, и совершенно точно осознаёт причину краха семьи.          
               Филипп проводил его взглядом, взял Настю за руку и повёл к калитке.          
               — Пойдём искать Копейку.          
               Тихон хотел поговорить с племянником, но его отвлёк сигнал сообщения.          
               «Ладно. На одну ночь задержусь в Краснодаре. Сними номер-люкс, не забудь про шампанское».          
               Тихон разволновался и уже сам был не рад предстоящей встрече. К счастью, Филипп избавил его от необходимости добираться на общественном транспорте. Он вёз Марину на очередное обследование и захватил Тихона. На ночь они оставались в Краснодаре и обещали забрать его на обратном пути. Тихон забронировал номер, узнал заранее насчёт доставки и быстро завершил парочку фотошопных проектов, чтобы разжиться деньгами. Для родных придумал причину в виде магазина техники, выбрал ближайший к отелю и, естественно, не собирался туда заходить.          
               Он видел, что родители удивлены его внезапным желанием попасть в Краснодар. Месяцами он не покидал не то что двор — дом. В город выбирался по необходимости и без желания. Накануне поездки он так разнервничался, что не мог уснуть. В четыре часа ночи сел за компьютер и вышел в чат поэтов, те частенько ночью складывали рифмы, а потому бодрствовали. Когда глаза начали слипаться, прозвенел будильник. Почти всю дорогу до Краснодара Тихон проспал. Филипп высадил его у магазина. Но сразу не уехал, опустив стекло, напомнил:          
               — Заберу завтра около обеда. Успеешь разобраться с делами?          
               — Успею. У друга переночую.          
               Филипп не стал уточнять, у какого друга. Ещё вчера Тихон рассказал о неведомом Денисе, с которым он якобы общается в интернете. Может, и не поверил, но не переспрашивал. Как только автомобиль Филиппа отъехал, Тихон направился в сторону отеля. С каждым шагом его паника усиливалась и, когда он оказался в холле, она достигла пика. В ушах шумело, руки тряслись. Тихон понимал, что может позорно упасть в обморок прямо тут у всех на глазах. Держался из последних сил.          
               Девушка у стойки увидела его и улыбнулась:          
               — Добрый день. У вас забронировано?          
               Он кивнул и протянул паспорт.          
               Господи! Как люди добровольно соглашаются на эту пытку? Как Настя проходит через это мучение каждое своё путешествие? Охота ей ехать чёрт знает куда, где всё чужое, люди незнакомые и с ними нужно разговаривать?          
               Расслабиться Тихон смог только в номере. Задернул шторы и лёг на кровать. Его всё ещё потряхивало и бросало в пот. До прихода Ланы он успел выспаться и поработать за ноутбуком. Ближе к шести она позвонила, уточнила номер и сказала, что поднимается. В этот раз его накрыло не паникой, а будоражащим волнением.          
               Встреча получилась странной и какой-то нелепой. Много раз он рисовал себе в воображении это грандиозное событие. Как заискрится между ними воздух, как он ошалеет от её красоты, как они будут целоваться, страстно и жадно. Как семнадцать лет назад…          
               Он её не узнал. Вроде это была Лана, та самая, с которой он пять лет переписывался и перезванивался, голос точно был её, а в остальном это была незнакомая, уставшая женщина в возрасте. Разговор у них не клеился. Оказывается, общаться в сети — это совсем не то же самое. Там можно ответить, когда есть время, спустя десять минут продолжить разговор. И наоборот, получить сообщение через час, два, а то и день. А в реальности, оказывается, все эти временные дыры между репликами нужно чем-то заполнять. Надо слушать собеседника и желательно изображать интерес, уткнуться в телефон или уйти — неприлично.          
               Лана заказала шампанское. На второй бутылке разговорилась, а третья сработала как «Фотошоп». Тихон разглядел в ней Лану из интернета. Не такую стройную, не такую молодую и вообще не великолепную, но всё же Лану. Заняться сексом она предложила сама, нехотя и таким тоном будто делает одолжение. Тихон подготовился, посмотрел кучу роликов, чтобы не ударить в грязь лицом, и, судя по всему, Лане понравилось. Но не понравилось ему. Память сохранила совсем другие воспоминания. Тогда это было испепеляюще сладко, а сегодня нелепо и скучно. И дело было не в том, что она оказалась старше, он тоже давно не юнец и не красавец, но это была не его Лана. Эту чужую женщину он не знал. Она не будила ни тело, ни воображение.          
               Утром, когда он проснулся, Лана уже ушла. Несколько минут Тихон недоуменно таращился на расправленную кровать, пустые бутылки и бокал с отпечатком алой помады. Неужели это действительно случилось? Он увидел Лану. И следом нахлынуло неприятное открытие: лучше бы он этого не делал. Его мечту не просто разбило, а разорвало в клочья.          
               Лана написала через день, но Тихон не ответил. Спустя неделю чат пестрел десятком непрочитанных сообщений. Лана писала, присылала фотографии и голосовые. Впервые они поменялись местами. Тихону не хватало их сетевого общения, он мучился, искал новые форумы, примерял новые маски и нигде не чувствовал себя комфортно. Ему хотелось быть собой, но только с Ланой. Он зашел в её профиль и посмотрел последние, самые новые снимки. Лана у моря, Лана на пляже. Снова великолепная, манящая, недосягаемая. «Фотошоп» и фильтры она освоила не хуже него. Палец ласково погладил экран, будто коснулся лоснящейся кожи.          
               Тихон решительно вздохнул и зашёл в чат. Что ж, может, он любит не её, а лживую маску, выдуманный образ и красивую картинку. Зато с ней он сам настоящий, главное, им больше не надо встречаться в реальности. Любить можно и так. Безопасно и комфортно.
Хали-гали, паратрупер,          
               Нам с тобою было супер          
               Супер восемь, хали-гали,          
               Мы с тобой всю ночь летали          
               «Леприконсы»          
               2017 год          
               В сети легко быть кем угодно. Безутешным вдовцом, через слово вспоминающим супругу, молодым и перспективным бизнесменом, стеснительным романтиком, юным спортсменом, подающим надежды, и даже дамой средних лет. Можно примерить любую маску и любую личность, лицедействовать, пока тебя не раскусят, но лучше ускользнуть за день до провала. Тихон хорошо умел исчезать, оставляя за собой шлейф из загадок.          
               И самое главное, кем бы ты ни был, в интернете ты в безопасности. С той ночи, когда он поучаствовал в побоище и едва не отправился на тот свет, минуло пятнадцать лет. Но с течением времени страх не прошёл, обтесался, как стеклышко в прибое, но всё ещё оставался страхом, не таким колким, но таким же чужеродным. Тихон никогда о нём не забывал. Словно болезнь, он обострялся в присутствии аллергена — толпы — и почти не беспокоил дома. Психологи ему помочь не смогли. Несколько раз к ним водила мама, позже он сам нашел мозгоправа онлайн. Правда, толку от него было, как от йодной сетки при переломе.          
               Тихон выходил в город, мог гулять в парке, но никогда не приезжал в центр в праздничные дни. Оказываясь среди большого количества незнакомых людей, он снова окунался в прошлое, его накрывало душной волной паники, пульс частил, а спина покрывалась холодным потом.          
               Другое дело интернет. Там он был смелым, говорливым и чаще всего кем-то другим. Тихон застал самую настоящую революцию в мессенджерах. Для него всё началось с «Аськи» и «Вайбера», потом появились «Одноклассники» и «ВК», размножились форумы с чатами. Случился новый этап эволюции. Когда-то жизнь вышла из воды на сушу, а теперь — из реальности в сеть.          
               Во всяком случае, у Тихона именно в интернете жизнь кипела, хотя он мог неделями не выходить из дома. Там он существовал во всех смыслах, а не только работал. Одно время Тихон использовал фотографию Лёшки, потом примерил личность Филиппа, благо те нигде не регистрировались, но в их снимках недостатка не было, на сайте садоводов-любителей он даже побывал дедом Витей.          
               С каждым годом он всё глубже увязал в липкой сети. Постоянно находил новые форумы и новые сообщества и каждый раз разыгрывал свежий спектакль. Прибился как-то к вязальщицам, потом стал поклонником Толкиена, затесался в компанию фотолюбителей и последователей зороастризма. Дольше всего он задержался в писательском чате. А попал туда через профиль Арины. В основном она рисовала для издательств, но вела и собственную страницу, где общалась напрямую с авторами и рисовала на заказ. С самой Ариной он общался с реальной страницы без аватарки. Но в свою группу она его не пустила, пришлось проникнуть туда под новым ником. Так он стал писательницей эротического фэнтези и даже реально заказал у неё орка с большими не только ушами и обнажённого русала с чешуйчатым не только хвостом.          
               Арина поражала его своей открытостью и дерзостью быть той, кто она есть. Она с лёгкостью банила неудобных подписчиков, могла послать на три буквы, не любила, когда в комментариях разводили скандалы, если только не сама была зачинщицей перепалки. Её было легко зацепить, но невозможно глубоко ранить. «Забаненные» периодически возвращались, видимо, остывая, Арина добрела и отменяла казни. Тихон наблюдал за её жизнью и гордился, что эта абсолютно не похожая на него сильная, талантливая женщина его сестра, тоже Антонова.          
               Тихон рано понял, что большие деньги можно заработать, практически не выходя из дома. Начал с копирования кассет, банального пиратства, потом пошли диски, в тот период он приобрёл большую часть дорогого оборудования, которое вскоре устарело и отправилось на запчасти. Сейчас он разрабатывал программное обеспечение для сайтов и игр, ремонтировал технику, готовил презентации на заказ, до сих пор писал доклады и рефераты, даже текст набирал, хотя бескомпьютерных домов почти не осталось.          
               Ежемесячный доход Тихона превышал заработки родителей и сестёр, вместе взятых, но денег всё равно не хватало. Поэтому он не останавливался, искал новые «сидячие» подработки. Ещё одним источником финансов неожиданно стал «Фотошоп». Он освоил его сам и подключил к бизнесу Виталика. Почти всё они делали вместе и делили обязанности пополам.          
               Виталик писал с жуткими ошибками, понятия не имел, сколько на планете материков, не знал, что земля круглая, но в программировании был настоящим гением. Если он за что-то брался, то доводил это до совершенства. Тихон называл эту его черту зацикливанием. Это касалось не только рабочих проектов, но и всего, что его временно увлекало. Если что-то будило его воображение, он копал информацию как настоящий археолог, читал всё, что находил по увлёкшей его теме и в узкой, порой очень узкой области, становился профессионалом.          
               Например, после того как Леонардо ди Каприо взял Оскар, он изучал биографии всех актеров, которые номинировались больше шести раз. В итоге его фаворитом стал Джек Николсон, и Тихон невольно впитал об этом актёре кучу ненужной информации. После августовского землетрясения в Италии в 2016 году Виталик маниакально изучал все землетрясения, произошедшие в этом регионе. Кто, когда и как погиб, сколько пострадало зданий в Аккумоле и Аматриче. Увлекался он быстро и, слово поезд по рельсам, шёл по любимой теме, не сворачивая на другие. Пока не заканчивалась информация.          
               Зная эту особенность, Тихон его не трогал, только следил, чтобы он не забрасывал рабочие проекты. Именно Виталик помогал разрабатывать программу для «Сад-Гиганта», отмеряющую количество и состав гербицидов и удобрений, впрыскиваемых в систему орошения. Но при этом Виталик ни разу не выезжал в сад. «Связями с общественностью» занимался Тихон. Пришлось посещать отделения. Чаще всего туда он добирался с дедом Витей, но в 2016 году ездил с Настей на её «баклажане».          
               В Славянске она прожила целый год. Развод был долгим и тяжёлым. Лёха уговорил её снять побои, пока лицо пестрело живописными синяками. В итоге в суде это сыграло решающую роль, и сына оставили Насте. Как ни странно, поддержала свекровь. Большинство вопросов решали не напрямую, а через неё, она была и переводчиком, и буфером.          
               Санька пошёл в первый класс в ту самую школу, в которую ходили все Антоновы, хоть и носил фамилию Котельников. Настя год работала в «Сад-Гиганте». Когда начался сбор, она пошла в сады, хотя с её образованием могла бы претендовать на должность гораздо денежнее и комфортнее. Она сама выбрала эту работу. Собирала черешню, персики, сливы, яблоки. Оббивала лишние плоды на молодых деревьях и обрезала вертикальные толстые ветки. Вставала рано каждое утро и, перед тем как отправиться в сады, обнималась с яблоней Оли.          
               На отделении работала и семья из Донецка: Тимур и Таня Беляевы. Оба занимались пасекой в Вишнёвом. С конца марта и по середину мая в «Сад-Гигант» съезжались пчеловоды со всей России, на цветение плодовых деревьев привозили свои пасеки. Собственного пчеловодческого хозяйства для таких огромных территорий не хватало, благоухающим деревьям требовались гостевые пчёлы.          
               Беляевы приносили домой не только мёд, но и соты. Малышня постоянно бегала по дому с медовой жвачкой, комки серого воска валялись на подоконниках и полках. Беляевы жили так же в Большом доме, но за постой не платили. Дед Витя сразу сказал, что денег с них не возьмёт, они настояли, что будут оплачивать коммуналку. Валя подросла и пошла в школу, сдружилась с Сати, дочкой Лёхи. Выходные часто проводила в Северном парке или на базе.          
               В «Сад-Гиганте» снова произошли глобальные изменения. Во-первых, вокруг садов проложили почти девяносто километров забора и поставили пропускные пункты. Раньше любой, проезжающий по трассе, мог остановиться и нарвать себе яблок, теперь эта дармовщина осталась в прошлом. Планировали строительство нового огромного фруктохранилища, наподобие того, что охлаждало тонны яблок в Ингушетии. Теплицы закрылись. На ремонт требовалось денег больше, чем они приносили. Решили их законсервировать. Дед Витя сразу же обозвал эти нововведения очередным концом. С каждым годом он становился всё непримиримее и жестче. Но при этом исправно ходил на работу. Бурчал под нос или громко возмущался, но ходил. Казалось, ничто не может согнуть его или сломать, будто его самого питало солнце и плодородные земли Кубани.          
               Однажды они возвращались домой на Настиной «Ладе» втроём, остановились у разрушенной старой хатки деда Данила. Дом никто не купил, он сложился, как карточный домик, ветры принесли на руины землю и семена, крыша и стены обильно поросли сорняками, от крыльца осталась одна деревянная ступенька. Только яблоня на краю участка стояла непоколебимо и гордо, как маяк, судя по всему, уже не плодоносила, но ещё не склонилась к земле.          
               Дед Витя осмотрел двор, его взгляд остановился на яблоне.          
               — Вот и я как она. Дерево помрёт, и я помру.          
               Настя обняла дедушку.          
               — Пусть живёт ещё сто лет.          
               На обратном пути Настя открыла окна в машине, пустила в салон свежий ветер и ароматы сада. Радио напевало весёлую, давно не модную песню:          
               Хали-гали, паратрупер,          
               Нам с тобою было супер          
               Супер восемь, хали-гали,          
               Мы с тобой всю ночь летали…          
               Тихон понятия не имел, что означают эти весёлые слова. Почему супер восемь, а не супер семь? «Паратрупер» вообще звучит как название болезни. Видимо, какая-то присказка типа «люли-люли». Неважно. Под эту песню по дороге домой легко дышалось и широко улыбалось, он даже подумал, что за границами его логова тоже бывает хорошо.          
               За этот год Тихон общался с Настей больше, чем в предыдущие десять лет. Когда она родилась, он был слишком маленький, чтобы за ней присматривать, и слишком большой, чтобы с ней играть. А сейчас эта разница сравнялась и совершенно стёрлась. В чём-то Настя была даже старше него.          
               Как-то вместе они перебирали на чердаке залежи старья. Нашли школьные дневники и принялись сравнивать оценки.          
               Открыв свой за седьмой класс, Настя удивилась:          
               — А я Саньке рассказывала, что у меня было две четвёрки. А их, оказывается, четыре. Надо же, как подкорректировались воспоминания, причём в мою пользу.          
               Тихон усмехнулся.          
               — Ещё бы. Мы всегда хотим выглядеть лучше, чем мы есть. Не просто так фотошоп сейчас популярен.          
               А про себя подумал: «И не только фотошоп. В сети можно приписать себе любые заслуги, создать новую успешную личность».          
               Он вытянул чехол с аккордеоном на середину комнаты, но не открыл. По его форме легко угадывалось наполнение.          
               Они одновременно на него уставились. Настя тронула пыльный замок пальцем.          
               — Дяди Лёхача. Никто на нём не играет.          
               — Не модно уже. Это как на балалайке шпарить.          
               — Всё равно не клади далеко. Я протру пыль и покажу Саньке.          
               Из пузатого пакета Настя достала лохматые тёплые лосины и велюровую кофту всю в стразах.          
               — Господи, какой позор! Я это носила?          
               — Это как аккордеон. Тогда было модно, а сейчас нелепо.          
               — Почему тут только мой позор? Где ваши вещи?          
               — Так ты младшая. Тебе уже доставалось всё поношенное и в заключительном акте. Дальше только бомжам.          
               За пакетами с вещами обнаружилась коробка из Москвы. Сверху лежал разряженный Олин телефон, а под ним всякие безделушки, дорогие сердцу, не имеющие ценности для посторонних людей. Именно из этой коробки выбрали вещь для посадки яблони — вязаные варежки с лисьими мордами на тыльной стороне манжет. Горло тут же пережало спазмом, глаза запекло от слёз. Настя взяла мобильный и полупустой флакон духов с цитрусовым ароматом. Отложила их в сторону, остальное вернула обратно в коробку. Без сил опустилась на стул, сосланный на чердак из-за сломанной спинки.          
               — Как-то печально.          
               — Что именно?          
               — Всё. — Она тряхнула головой. — Это всё яблоня у дома дедушки Данила, да и возраст накануне тридцатилетия, ощущение, что время утекает, а я ещё ничего важного не сделала.          
               — Ну так сделай.          
               — Сделаю. Обязательно сделаю, просто пока не знаю, что именно. Даже не представляю, в чём мое предназначение.          
               — Ты просто поздняя яблоня.          
               Через месяц Настя уехала в Краснодар. То ли разговор на чердаке её подтолкнул к переменам, то ли требование бывшего мужа. Наконец-то договорились с Сашей, что Санька будет жить с ней, но только в Краснодаре, чтобы он мог видеть сына в любой день. Лёшка помог с деньгами, на несколько месяцев вперёд оплатил небольшую двухкомнатную квартирку и официально устроил Настю в Краснодарский фермерский магазин, чтобы никакие государственные службы не могли придраться к ней как к безработной и бездомной.          
               Первое время Тихон скучал по Насте, а ещё, как ни странно, по её сыну. За год Санька подружился с Виталиком и много времени проводил в их спальне. Учился паять и собирать первых примитивных роботов из конструктора с моторчиком. И на время Тихон даже выпал из нескольких своих сетевых образов, больше времени проводил в реальности. И упустил два денежных проекта, а платить за квартиру в Москве приходилось ежемесячно.          
               У Тихона было много лиц для интернета, но только одно настоящее, точнее, для одного человека. Ланы. После её отъезда они не общались десять лет, а потом он нашел её страницу в социальных сетях и написал с реального профиля. Она отозвалась, завязалось общение. С её стороны это больше походило на одолжение. Отвечала она нехотя, с опозданием, чаще всего коротко. Чтобы её задобрить, Тихон начал покупать подарки, цветы с доставкой по Москве, оплачивал ей билеты на концерты и разные мероприятия, о которых она рассказывала, словно невзначай, а потом как-то так получилось, что он стал ежемесячно переводить ей деньги на квартплату и ещё столько же на комфортную жизнь в столице. За эти подношения она с ним общалась ласково и откровенно. Если вдруг он переводил больше, она рассыпалась в благодарностях, если жадничал — игнорировала.          
               Тихон прекрасно понимал, что покупает её расположение, но не мог соскочить с этой иглы. Лана регулярно устраивала ему качели. Могла не отвечать по нескольку дней, а потом прислать фото из душа, унижала его, вспоминая их единственный секс, и тут же задабривала снимком в новом комплекте белья.          
               Это была зависимость. Больная, ненормальная и унизительная. Лана его использовала и не скрывала этого. Иногда она писала ему сама, и тогда он чувствовал, насколько она одинока. Одинока и прекрасна. На сорок пять она совершенно не выглядела, максимум на тридцать. И с возрастом стала ещё красивее. Манкая, бесстыжая и бессовестная. Невозможно было устоять против её огромных глаз, всегда слегка приоткрытых алых губ и спадающей с плеча тонкой бретельки.          
               Сначала он казнил себя за сетевой роман, но потом успокоился. Он любит Лану. Да, любовь ненормальная, унизительная, ну, какая есть. Другой он не желал.          
               Никто из семьи не знал, что он общается с Ланой. Никто, кроме Виталика. Поначалу Тихон переживал, как он к этому отнесётся, всё-таки это его мать. Но Виталик явно таковой считал Полину, а Лана осталась для него размытым и не самым приятным воспоминанием. К тому же у Виталика был свой секрет, не уступающий по пикантности тайне Тихона.          
               С пятнадцати лет Виталик был влюблён в Олю. В свою двоюродную сестру. Он следил за её карьерой, скачивал все ролики, в которых она мелькала, и часами их прокручивал. Тихон не стыдил его и не пытался образумить. Виталик вряд ли понимал неправильность чувств, к тому же любил на расстоянии и никогда бы не решился перейти черту. Но эта любовь была ему необходима. Он никому о ней не говорил. Тихону тоже в принципе не рассказывал, это выплыло постепенно, а в тот день, когда Антоновы узнали об аварии, подтвердилось окончательно. У Виталика случилась истерика. Ещё острее его горе было от того, что он ни с кем не мог поделиться настоящими чувствами.          
               С Олей он не переписывался, ни с реального профиля, ни с поддельного. Просто любил. Когда же Оли не стало, он словно потух. Полгода напоминал выпотрошенное чучело, постепенно очнулся, но прежним не стал. Правда, разницу заметил только Тихон. Для всех Виталик был странным молчуном, ему заранее отказывали в способности любить и страдать.          
               Олину яблоню Виталик и Настя обнимали по очереди. Но ей позволялось проживать горе открыто, ему же приходилось прятать разбитое сердце под вуалью братских чувств.          
               К сожалению, зацикливание на Оле у Виталика не прошло и спустя три года после её смерти. Он так же выискивал в интернете упоминание о ней, вылавливал в море информации фотографии и ролики. Если раньше он боготворил Олю, то теперь канонизировал.          
               Год назад тайна Виталика едва не раскрылась. Они помогали делать Саньке подарок на день рождения бабушки Василисы. Достали с чердака древний выжигатель и разложили разделочные доски прямо на террасе. Санька повторял за Виталиком. Пытался выводить аккуратно и чётко, но жало соскакивало и чиркало не там, где нужно. По привычке включили радио, но никто его не слушал.          
               Там же на террасе пили чай жены Филиппа и Лёхи. Бабушка Василиса отлучилась на кухню, и они остались вдвоём. Обсуждали Олю, говорили тихо, большая часть фраз тонула в музыке, но некоторые всё равно долетали до другого края террасы.          
               Ксюша озвучила догадку, которую никто из Антоновых не принимал и не поддерживал, хотя подобное постоянно писали в интернете, особенно после аварии.          
               — Недавно попался пост танцовщицы, которая с Олей сидела в жюри. Она такие гадости о ней рассказывала. Типа Оля спала с теми, кто продвигал её по карьерной лестнице. И Камиль этот, с которым она была в машине, обещал ей место в новом шоу.          
               Ответить Маша не успела, Виталик вскочил, отпихнув выжигатель, пересёк террасу и перевернул стол с чаепитием. Чашки полетели на пол вместе с чайником и печеньем.          
               — Не смейте о ней так говорить!          
               Виталик выбежал за калитку, пересёк улицу и исчез во дворе Большого дома. Тихон сразу понял, что он отправился к Олиной яблоне. Прежде чем последовать за ним, неловко объяснил:          
               — Он с утра нервный. Вообще не любит, когда о родных плохо отзываются.          
               Ксюша и Маша обменялись недоумёнными взглядами, но промолчали.          
               Про Олю говорили разное, и писали много неприятного ещё при жизни, а после несчастного случая слетелись стервятники, решившие пропиариться за её счёт, принялись рассказывать гадости и делиться пошлыми секретами. Подробностей аварии не знал никто, кроме Камиля, а он предпочёл молчать.          
               В начале лета в Славянск со всего края свезли самых юных представителей антоновского древа. По классике сдали на лето бабушке. Вероника привезла великовозрастных сыновей и снова вернулась в Новороссийск. Демид готовился к поступлению в Морской университет имени Ушакова. Целыми днями штудировал математику, физику и английский. Занимался на спортивной площадке около стадиона и каждое утро выходил на кросс. Обычно бегал вдоль Протоки по дамбе и возвращался к завтраку.          
               Позже Тихон узнал, что кросс Демид бегает не один. Как-то лёг спать так поздно, что ночь уже переродилась в утро, и увидел Демида в компании дочки Вари Меньшовой. С Варей когда-то он гулял, но после Славянского побоища расстался. Она давно вышла замуж и родила двух дочек, с одной из них флиртовал Демид.          
               Платон отдыхал, он уже поступил в кулинарное училище и одновременно устроился в кафе к своей маме. Пока занимался заготовками, но в будущем планировал стать лучшим кондитером и придумать торт, которому дадут его имя.          
               Лёшкины близнецы и так приезжали каждые выходные, но летом постоянно жили у бабушки. Они увлекались рыбалкой, и с дедом Витей регулярно снабжали рыбой для субботней ухи.          
               Арина привезла Каролину на всё лето и снова укатила в Петербург. Санька, Сати и Валя сразу же приняли её в свою компанию. В июле у малышни начался период гнездования. Они строили домики везде, где получалось натянуть покрывало или перекинуть доску. Перетащили кирпичи из-за сарая и старую оконную раму. Соорудили шаткую стену, обозначающую очередную халабуду. Упавшая стена едва не придавила им ноги, пришлось развалить окончательно. Но малышня не расстроилась, они спустили с чердака деревянный гроб, сколоченный дедом Витей на собственные похороны, и придумали себе новое развлечение: играли в вампира и панночку. Гроб дед Витя вернул на место и пригрозил ремнём.          
               Из дома постоянно исчезали пледы, ковровые дорожки и бабушкины тёплые платки. Всё оседало в уличных шалашах и хибарках. Тихон не без основания подозревал в организаторе строительств Саньку. Когда-то его мама так же активно сооружала шалаши из подушек и покрывал. Настя тоже задержалась в Славянске, но ненадолго. Привезла Саньку и кривую кошку с перебитым позвоночником. Устроив новую питомицу и вручив сына бабушке, принялась обследовать двор.          
               Тихон поглядывал за её перемещениями, сидя на ступеньках, и переписывался с Ланой.          
               Настя заглянула под кресло на веранде:          
               — А где Копейка?          
               — Вчера на крыльце лежала.          
               Он снова опустил взгляд на экран, прочитал сообщение:          
               «Хочу в августе побывать в Сочи. Гостиницу уже нашла, приличную». И тут же отправила ссылку.          
               Тихон приподнялся, сощурившись, осмотрел на дорогу.          
               — А там у забора не она сидит? Трёхцветное пятно.          
               Настя кинулась на улицу. Пока её не было, Тихон набрал сообщение.          
               «Забронируй номер».          
               Ответ пришёл сразу.          
               «Спасибо, солнышко! Мне бы ещё новый купальник не помешал».          
               Он проверил счёт, вздохнул.          
               «Пока нет, ещё проект не сдал».          
               Лана не ответила. Сообщения, в которых он отказывал или обещал перевести позже, она почти всегда игнорировала.          
               Настя вошла во двор с кошкой на руках, села рядом на ступеньку.          
               — Какая она худенькая. Кожа да кости.          
               — Так ей лет пятнадцать. Старенькая.          
               Настя тяжело вздохнула и подтвердила:          
               — Старенькая.          
               Оба замолчали.          
               Телефон Тихона снова просигналил сообщением, и Настя очнулась.          
               — Мне же собираться нужно. А то опоздаю.          
               — Куда ты собралась?          
               — В этот раз в Абхазию. Зимой была в Москве, а осенью собираюсь в Питер к Арише.          
               — Что-то тебя понесло по кочкам.          
               — Ты знаешь, сама не ожидала, что мне так понравится путешествовать. Всё придумывала себе отговорки: нет времени, боюсь водить, Санька маленький. Оказывается, на то, что действительно хочется, человек всегда найдёт время. Я в основном с группой езжу, это удобно и существенно дешевле. Но иногда одна, особенно если на поезде. Это такой балдёж. Санька подрастёт, и его буду брать.          
               — Ищешь своё место? Я вот точно знаю, моё — тут.          
               Настя задумалась.          
               — Чтобы понять, где твое место, нужно сначала увидеть другие. Куда сердце тянется, там и оно. А пока я просто хочу увидеть страну: Железноводск, Карелию, Байкал, может даже Камчатку.          
               — Ну, тогда хорошей дороги.          
               Тихон тоже путешествовал, но виртуально. В тот же вечер побывал и в Абхазии, и в Питере, не выходя из комнаты.          
               Вскоре Копейка пропала. Тихон видел, как она уходила. Шла медленно, постоянно останавливаясь, посидела на солнышке у забора, потом полежала на тёплом канализационном люке и побрела дальше. Он тогда шёл в Живой сад, проводил кошку взглядом и забыл. Навстречу ему шёл Виталик, видимо, снова сидел у Олиной яблони. Прошёл мимо задумчивый и потерянный.          
               Тихон обогнул дом и заглянул в сад. Здесь всегда было свежо, даже летом, а осенью и весной воздух казался колким и кислил, словно «Симиренко». Он вдохнул и поймал обрывок чужого воспоминания.          
               Лодка шлёпала вёслами по реке, мутно-зелёная вода пузырилась от дождя.          
               Ещё через несколько шагов он увидел Настю совсем юной. И не только её.          
               Она сидела на траве с Филиппом, ещё молодым, совсем без седины. Они пересаживали васильки на холмик у забора и переговаривались. Уже больше десяти лет там существовало антоновское кладбище домашних животных. Судя по разговору, похоронили петуха. Настя не выглядела печальной, наоборот, улыбалась и очарованно смотрела на своего собеседника.          
               В коротком фрагменте прошлого явственно считывалось её бурлящее счастье.          
               Тот, кто наблюдал за ними и поделился воспоминанием, испытывал странный коктейль эмоций: обиду, нежность, недоумение, гнев — и в самом конце, перед тем как видение растаяло, жгучую боль.          
               Тихон тряхнул головой, очень уж яркое его накрыло воспоминание.          
               На траве напротив яблони сестры сидела мама. Подперев щёку ладонью, разглядывала кружевную листву. Тихон сначала хотел уйти, но потом передумал и опустился рядом. Она заметила его, но не повернулась, тихо прошептала:          
               — Красивая яблонька.          
               — Красивая. Нет завязи?          
               Полина Андреевна покачала головой.          
               — Нет. Настя хочет её яблоко.          
               Это уже обсуждали на семейном совете, и он заранее переживал, что будет, когда яблоня начнёт плодоносить. Виталик тоже хотел Олино яблоко.          
               — Ты же знаешь, может пройти и двадцать лет, и пять. Неизвестно, когда оно появится.          
               — Знаю. Яблоко Степана Абрамовича созрело только в прошлом году.          
               Они одновременно повернули головы к коренастому дереву с шишковатой корой. Когда на ветке появилась завязь, впервые всерьёз задумались о том, что делать с будущим плодом. Единственный сын дедушки Стёпы давно уехал в Америку, жена умерла. Яблоко наливалось и зрело, готовилось подарить важный момент из прошлого, но тех, кто действительно хотел прожить день из жизни деда Стёпы, не нашлось. В итоге его съел дед Витя. А потом долго и задумчиво смотрел в окно. Поделился увиденным сначала с Беляевыми, ведь именно с пасекой было связано воспоминание.          
               Дед Стёпа ловил рой пчёл, решивших построить новый дом в молодом незнакомом саду с огромными просветами между яблонями. Ничего особенного в этом видении не было, но от него веяло молодым счастьем, оно искрилось и переливалось летним зноем. А в самом конце мелькнули живые ещё родители, и дед Витя опознал в чужом саду из воспоминаний Живой сад. За прошедшие годы в нём добавилось деревьев. Очень много деревьев.          
               Тихон старался не заглядывать в будущее, в котором он сам станет яблоней. Кому будет нужно его яблоко? Кому он интересен, кроме родителей? Виталику? Лане? Он горько усмехнулся. Уж точно не Лане.          
               И всё же вечером он ей написал.          
               «А ты не будешь, случайно, проезжать через Славянск?»          
               Ответила она через два дня:          
               «Не планировала. Что мне там делать? Из Краснодара на „Ласточке“ поеду в Сочи».          
               Фраза «Что мне там делать?» неприятно царапнула.          
               «Давай увидимся в Краснодаре?» — написал и сам же испугался. Какой Краснодар? Он же в центре Славянска покрывается холодным потом, а это чужой город. Чужой и шумный. Но Лана не ответила.          
               Раньше Тихон никогда не предлагал выйти за рамки виртуального общения, впервые ему захотелось встретиться наяву. Но Лану такой поворот событий явно напугал. Больше недели сообщение висело без ответа.          
               Из поездки вернулась Настя, по макушку заполненная новыми впечатлениями. Они так и выплёскивались из неё смехом и живописными рассказами о Голубом озере и Белых скалах. В первый же день она перецеловала всех своих питомцев и с озабоченным видом принялась бродить по двору. Тихон наблюдал за ней, сидя на террасе, рядом сидела мама и, подпевая магнитофону на подоконнике, резала персики для варенья.          
               — Ты не видел Копейку?          
               Он отвлёкся от экрана телефона. Всё ждал ответ от Ланы, а пока активничал в чате любителей русского рока. Строил из себя древнего, побитого жизнью байкера.          
               — Видел. Она ушла в сторону стадиона.          
               Настя выпрямилась, прекратила терзать куст смородины и подошла к террасе:          
               — К стадиону? Зачем?          
               Полина Андреевна тяжело вздохнула, бросила взгляд на Тихона и объяснила сама:          
               — Настюш, она ушла умирать. Кошки так делают. Если у них есть силы, всегда уходят.          
               — Как умирать? — всхлипнула Настя.          
               — У нас она прожила лет десять. Да и ты её принесла взрослой кошкой. Никто не вечен. Кошки тоже. Тебе ли не знать, под яблонями раскинулось целое поле васильков.          
               Полина Андреевна взяла последний персик из чашки, Тихон снова опустил взгляд на экран. Лана наконец-то прочитала его сообщение и сейчас набирала ответ. Он смотрел на мигающий индикатор, отчетливо ощущая волнение и страх. Телефон превратился в скользкую льдинку. Пока она не прислала отказ, он быстро перевёл на её счет деньги. Гораздо больше, чем она просила. Индикатор тут же потух, а волнение Тихона усилилось.          
               Во двор вошёл Филипп, за руку держал дочку. Нарядная, красивая куколка Марина со стороны выглядела как обычный ребёнок. Но только на первый взгляд. Ходила и бегала она вполне сносно для пяти лет, хотя часто спотыкалась и сложные движения, требующие ловкости, ей не удавались. В три года ей сделали первую операцию, на сердце. Год назад её оперировали в Питере, на голове сразу за косичками прятались слуховые протезы. Как только Марина начала слышать, проявился прогресс и в речи. Наконец-то посыпались слова. Говорила она обрывочно и переставляла буквы, понимали её не все, а самой Марише интереснее всего было с двухлетними детьми, ровесники её сторонились. Хулиганистая Сати не водилась с хрустальной Мариной, Санька и Валя тоже предпочитали улизнуть в сад до того, как им навяжут игру, больше похожую на обязанности няньки.          
               Полина Андреевна встретила гостей широкой улыбкой.          
               — Какая красотка! А мне как раз нужна помощница на кухне. Пойдем фаршировать блины?          
               Марина тут же кинулась в распростёртые объятия. Взяв чашку с персиками, Полина Андреевна увела Марину в дом. Филипп приблизился к террасе и кивнул Тихону. Потом перевёл взгляд на Настю.          
               — Ты плачешь?          
               — Копейка ушла.          
               — Куда?          
               Настя пожала плечами и снова горько всхлипнула. Старалась сдержать слёзы, оттого хмурилась и кривилась, будто съела лимон.          
               — Умирать ушла. Может, её машина сбила или собаки задрали. Она где-то лежит и умирает.          
               Тихон хотел напомнить, что ушла довольно давно. Если и загрызли, то её уже не спасти, но промолчал. Филипп обнял Настю за плечи, погладил по голове.          
               — Пойдем, поищем. В любом случае её нужно похоронить.          
               Тихон наблюдал за ними рассеянно. Больше думал о неотвеченном сообщении. Да и ничего предосудительного во дворе не происходило. Просто старые друзья и дружеские объятия, утешительные. Но после новогоднего скандала он начал замечать детали. Смотрели они друг на друга совсем не по-дружески. Как мама на папу, как Лёха на Погибиху, как Виталик на яблоню Оли. На свою жену Филипп так никогда не смотрел. Уважал Ксюшу, говорил о ней с теплотой и баловал, но не смотрел так откровенно, остро и участливо. А у Насти всегда на лице всё было написано, но никто не смог правильно прочитать ни гигантский капслок, ни витиеватый курсив. Слишком привыкли к их дружбе, не разглядели за ней другое.          
               Едва они отстранились друг от друга, как из-за дома вышел Санька. Увидев Филиппа, вспыхнул. Его взгляд тут же стал колючим, он стиснул зубы и сжал кулаки.          
               Филипп поздоровался:          
               — Привет.          
               Но Санька не ответил, прошёл мимо, нарочно задев плечом и наступив на ногу. Его бунт был красноречивым и бесстыдным и, несмотря на возраст бунтующего, жалким не казался. Санька ненавидел Филиппа. Это знали Антоновы и сам Филипп. А чтобы вообще никто не сомневался в его отношении, он написал на стене сарая «Француз — козёл». Саньку ругали, надпись стирали, но он её обновлял и не торопился просить прощения. Тихон подозревал, что Санька знает гораздо больше того, что положено знать ребёнку о разводе родителей, и совершенно точно осознаёт причину краха семьи.          
               Филипп проводил его взглядом, взял Настю за руку и повёл к калитке.          
               — Пойдём искать Копейку.          
               Тихон хотел поговорить с племянником, но его отвлёк сигнал сообщения.          
               «Ладно. На одну ночь задержусь в Краснодаре. Сними номер-люкс, не забудь про шампанское».          
               Тихон разволновался и уже сам был не рад предстоящей встрече. К счастью, Филипп избавил его от необходимости добираться на общественном транспорте. Он вёз Марину на очередное обследование и захватил Тихона. На ночь они оставались в Краснодаре и обещали забрать его на обратном пути. Тихон забронировал номер, узнал заранее насчёт доставки и быстро завершил парочку фотошопных проектов, чтобы разжиться деньгами. Для родных придумал причину в виде магазина техники, выбрал ближайший к отелю и, естественно, не собирался туда заходить.          
               Он видел, что родители удивлены его внезапным желанием попасть в Краснодар. Месяцами он не покидал не то что двор — дом. В город выбирался по необходимости и без желания. Накануне поездки он так разнервничался, что не мог уснуть. В четыре часа ночи сел за компьютер и вышел в чат поэтов, те частенько ночью складывали рифмы, а потому бодрствовали. Когда глаза начали слипаться, прозвенел будильник. Почти всю дорогу до Краснодара Тихон проспал. Филипп высадил его у магазина. Но сразу не уехал, опустив стекло, напомнил:          
               — Заберу завтра около обеда. Успеешь разобраться с делами?          
               — Успею. У друга переночую.          
               Филипп не стал уточнять, у какого друга. Ещё вчера Тихон рассказал о неведомом Денисе, с которым он якобы общается в интернете. Может, и не поверил, но не переспрашивал. Как только автомобиль Филиппа отъехал, Тихон направился в сторону отеля. С каждым шагом его паника усиливалась и, когда он оказался в холле, она достигла пика. В ушах шумело, руки тряслись. Тихон понимал, что может позорно упасть в обморок прямо тут у всех на глазах. Держался из последних сил.          
               Девушка у стойки увидела его и улыбнулась:          
               — Добрый день. У вас забронировано?          
               Он кивнул и протянул паспорт.          
               Господи! Как люди добровольно соглашаются на эту пытку? Как Настя проходит через это мучение каждое своё путешествие? Охота ей ехать чёрт знает куда, где всё чужое, люди незнакомые и с ними нужно разговаривать?          
               Расслабиться Тихон смог только в номере. Задернул шторы и лёг на кровать. Его всё ещё потряхивало и бросало в пот. До прихода Ланы он успел выспаться и поработать за ноутбуком. Ближе к шести она позвонила, уточнила номер и сказала, что поднимается. В этот раз его накрыло не паникой, а будоражащим волнением.          
               Встреча получилась странной и какой-то нелепой. Много раз он рисовал себе в воображении это грандиозное событие. Как заискрится между ними воздух, как он ошалеет от её красоты, как они будут целоваться, страстно и жадно. Как семнадцать лет назад…          
               Он её не узнал. Вроде это была Лана, та самая, с которой он пять лет переписывался и перезванивался, голос точно был её, а в остальном это была незнакомая, уставшая женщина в возрасте. Разговор у них не клеился. Оказывается, общаться в сети — это совсем не то же самое. Там можно ответить, когда есть время, спустя десять минут продолжить разговор. И наоборот, получить сообщение через час, два, а то и день. А в реальности, оказывается, все эти временные дыры между репликами нужно чем-то заполнять. Надо слушать собеседника и желательно изображать интерес, уткнуться в телефон или уйти — неприлично.          
               Лана заказала шампанское. На второй бутылке разговорилась, а третья сработала как «Фотошоп». Тихон разглядел в ней Лану из интернета. Не такую стройную, не такую молодую и вообще не великолепную, но всё же Лану. Заняться сексом она предложила сама, нехотя и таким тоном будто делает одолжение. Тихон подготовился, посмотрел кучу роликов, чтобы не ударить в грязь лицом, и, судя по всему, Лане понравилось. Но не понравилось ему. Память сохранила совсем другие воспоминания. Тогда это было испепеляюще сладко, а сегодня нелепо и скучно. И дело было не в том, что она оказалась старше, он тоже давно не юнец и не красавец, но это была не его Лана. Эту чужую женщину он не знал. Она не будила ни тело, ни воображение.          
               Утром, когда он проснулся, Лана уже ушла. Несколько минут Тихон недоуменно таращился на расправленную кровать, пустые бутылки и бокал с отпечатком алой помады. Неужели это действительно случилось? Он увидел Лану. И следом нахлынуло неприятное открытие: лучше бы он этого не делал. Его мечту не просто разбило, а разорвало в клочья.          
               Лана написала через день, но Тихон не ответил. Спустя неделю чат пестрел десятком непрочитанных сообщений. Лана писала, присылала фотографии и голосовые. Впервые они поменялись местами. Тихону не хватало их сетевого общения, он мучился, искал новые форумы, примерял новые маски и нигде не чувствовал себя комфортно. Ему хотелось быть собой, но только с Ланой. Он зашел в её профиль и посмотрел последние, самые новые снимки. Лана у моря, Лана на пляже. Снова великолепная, манящая, недосягаемая. «Фотошоп» и фильтры она освоила не хуже него. Палец ласково погладил экран, будто коснулся лоснящейся кожи.          
               Тихон решительно вздохнул и зашёл в чат. Что ж, может, он любит не её, а лживую маску, выдуманный образ и красивую картинку. Зато с ней он сам настоящий, главное, им больше не надо встречаться в реальности. Любить можно и так. Безопасно и комфортно.
Хали-гали, паратрупер,
Нам с тобою было супер
Супер восемь, хали-гали,
Мы с тобой всю ночь летали
«Леприконсы»
2017 год
В сети легко быть кем угодно. Безутешным вдовцом, через слово вспоминающим супругу, молодым и перспективным бизнесменом, стеснительным романтиком, юным спортсменом, подающим надежды, и даже дамой средних лет. Можно примерить любую маску и любую личность, лицедействовать, пока тебя не раскусят, но лучше ускользнуть за день до провала. Тихон хорошо умел исчезать, оставляя за собой шлейф из загадок.
И самое главное, кем бы ты ни был, в интернете ты в безопасности. С той ночи, когда он поучаствовал в побоище и едва не отправился на тот свет, минуло пятнадцать лет. Но с течением времени страх не прошёл, обтесался, как стеклышко в прибое, но всё ещё оставался страхом, не таким колким, но таким же чужеродным. Тихон никогда о нём не забывал. Словно болезнь, он обострялся в присутствии аллергена — толпы — и почти не беспокоил дома. Психологи ему помочь не смогли. Несколько раз к ним водила мама, позже он сам нашел мозгоправа онлайн. Правда, толку от него было, как от йодной сетки при переломе.
Тихон выходил в город, мог гулять в парке, но никогда не приезжал в центр в праздничные дни. Оказываясь среди большого количества незнакомых людей, он снова окунался в прошлое, его накрывало душной волной паники, пульс частил, а спина покрывалась холодным потом.
Другое дело интернет. Там он был смелым, говорливым и чаще всего кем-то другим. Тихон застал самую настоящую революцию в мессенджерах. Для него всё началось с «Аськи» и «Вайбера», потом появились «Одноклассники» и «ВК», размножились форумы с чатами. Случился новый этап эволюции. Когда-то жизнь вышла из воды на сушу, а теперь — из реальности в сеть.
Во всяком случае, у Тихона именно в интернете жизнь кипела, хотя он мог неделями не выходить из дома. Там он существовал во всех смыслах, а не только работал. Одно время Тихон использовал фотографию Лёшки, потом примерил личность Филиппа, благо те нигде не регистрировались, но в их снимках недостатка не было, на сайте садоводов-любителей он даже побывал дедом Витей.
С каждым годом он всё глубже увязал в липкой сети. Постоянно находил новые форумы и новые сообщества и каждый раз разыгрывал свежий спектакль. Прибился как-то к вязальщицам, потом стал поклонником Толкиена, затесался в компанию фотолюбителей и последователей зороастризма. Дольше всего он задержался в писательском чате. А попал туда через профиль Арины. В основном она рисовала для издательств, но вела и собственную страницу, где общалась напрямую с авторами и рисовала на заказ. С самой Ариной он общался с реальной страницы без аватарки. Но в свою группу она его не пустила, пришлось проникнуть туда под новым ником. Так он стал писательницей эротического фэнтези и даже реально заказал у неё орка с большими не только ушами и обнажённого русала с чешуйчатым не только хвостом.
Арина поражала его своей открытостью и дерзостью быть той, кто она есть. Она с лёгкостью банила неудобных подписчиков, могла послать на три буквы, не любила, когда в комментариях разводили скандалы, если только не сама была зачинщицей перепалки. Её было легко зацепить, но невозможно глубоко ранить. «Забаненные» периодически возвращались, видимо, остывая, Арина добрела и отменяла казни. Тихон наблюдал за её жизнью и гордился, что эта абсолютно не похожая на него сильная, талантливая женщина его сестра, тоже Антонова.
Тихон рано понял, что большие деньги можно заработать, практически не выходя из дома. Начал с копирования кассет, банального пиратства, потом пошли диски, в тот период он приобрёл большую часть дорогого оборудования, которое вскоре устарело и отправилось на запчасти. Сейчас он разрабатывал программное обеспечение для сайтов и игр, ремонтировал технику, готовил презентации на заказ, до сих пор писал доклады и рефераты, даже текст набирал, хотя бескомпьютерных домов почти не осталось.
Ежемесячный доход Тихона превышал заработки родителей и сестёр, вместе взятых, но денег всё равно не хватало. Поэтому он не останавливался, искал новые «сидячие» подработки. Ещё одним источником финансов неожиданно стал «Фотошоп». Он освоил его сам и подключил к бизнесу Виталика. Почти всё они делали вместе и делили обязанности пополам.
Виталик писал с жуткими ошибками, понятия не имел, сколько на планете материков, не знал, что земля круглая, но в программировании был настоящим гением. Если он за что-то брался, то доводил это до совершенства. Тихон называл эту его черту зацикливанием. Это касалось не только рабочих проектов, но и всего, что его временно увлекало. Если что-то будило его воображение, он копал информацию как настоящий археолог, читал всё, что находил по увлёкшей его теме и в узкой, порой очень узкой области, становился профессионалом.
Например, после того как Леонардо ди Каприо взял Оскар, он изучал биографии всех актеров, которые номинировались больше шести раз. В итоге его фаворитом стал Джек Николсон, и Тихон невольно впитал об этом актёре кучу ненужной информации. После августовского землетрясения в Италии в 2016 году Виталик маниакально изучал все землетрясения, произошедшие в этом регионе. Кто, когда и как погиб, сколько пострадало зданий в Аккумоле и Аматриче. Увлекался он быстро и, слово поезд по рельсам, шёл по любимой теме, не сворачивая на другие. Пока не заканчивалась информация.
Зная эту особенность, Тихон его не трогал, только следил, чтобы он не забрасывал рабочие проекты. Именно Виталик помогал разрабатывать программу для «Сад-Гиганта», отмеряющую количество и состав гербицидов и удобрений, впрыскиваемых в систему орошения. Но при этом Виталик ни разу не выезжал в сад. «Связями с общественностью» занимался Тихон. Пришлось посещать отделения. Чаще всего туда он добирался с дедом Витей, но в 2016 году ездил с Настей на её «баклажане».
В Славянске она прожила целый год. Развод был долгим и тяжёлым. Лёха уговорил её снять побои, пока лицо пестрело живописными синяками. В итоге в суде это сыграло решающую роль, и сына оставили Насте. Как ни странно, поддержала свекровь. Большинство вопросов решали не напрямую, а через неё, она была и переводчиком, и буфером.
Санька пошёл в первый класс в ту самую школу, в которую ходили все Антоновы, хоть и носил фамилию Котельников. Настя год работала в «Сад-Гиганте». Когда начался сбор, она пошла в сады, хотя с её образованием могла бы претендовать на должность гораздо денежнее и комфортнее. Она сама выбрала эту работу. Собирала черешню, персики, сливы, яблоки. Оббивала лишние плоды на молодых деревьях и обрезала вертикальные толстые ветки. Вставала рано каждое утро и, перед тем как отправиться в сады, обнималась с яблоней Оли.
На отделении работала и семья из Донецка: Тимур и Таня Беляевы. Оба занимались пасекой в Вишнёвом. С конца марта и по середину мая в «Сад-Гигант» съезжались пчеловоды со всей России, на цветение плодовых деревьев привозили свои пасеки. Собственного пчеловодческого хозяйства для таких огромных территорий не хватало, благоухающим деревьям требовались гостевые пчёлы.
Беляевы приносили домой не только мёд, но и соты. Малышня постоянно бегала по дому с медовой жвачкой, комки серого воска валялись на подоконниках и полках. Беляевы жили так же в Большом доме, но за постой не платили. Дед Витя сразу сказал, что денег с них не возьмёт, они настояли, что будут оплачивать коммуналку. Валя подросла и пошла в школу, сдружилась с Сати, дочкой Лёхи. Выходные часто проводила в Северном парке или на базе.
В «Сад-Гиганте» снова произошли глобальные изменения. Во-первых, вокруг садов проложили почти девяносто километров забора и поставили пропускные пункты. Раньше любой, проезжающий по трассе, мог остановиться и нарвать себе яблок, теперь эта дармовщина осталась в прошлом. Планировали строительство нового огромного фруктохранилища, наподобие того, что охлаждало тонны яблок в Ингушетии. Теплицы закрылись. На ремонт требовалось денег больше, чем они приносили. Решили их законсервировать. Дед Витя сразу же обозвал эти нововведения очередным концом. С каждым годом он становился всё непримиримее и жестче. Но при этом исправно ходил на работу. Бурчал под нос или громко возмущался, но ходил. Казалось, ничто не может согнуть его или сломать, будто его самого питало солнце и плодородные земли Кубани.
Однажды они возвращались домой на Настиной «Ладе» втроём, остановились у разрушенной старой хатки деда Данила. Дом никто не купил, он сложился, как карточный домик, ветры принесли на руины землю и семена, крыша и стены обильно поросли сорняками, от крыльца осталась одна деревянная ступенька. Только яблоня на краю участка стояла непоколебимо и гордо, как маяк, судя по всему, уже не плодоносила, но ещё не склонилась к земле.
Дед Витя осмотрел двор, его взгляд остановился на яблоне.
— Вот и я как она. Дерево помрёт, и я помру.
Настя обняла дедушку.
— Пусть живёт ещё сто лет.
На обратном пути Настя открыла окна в машине, пустила в салон свежий ветер и ароматы сада. Радио напевало весёлую, давно не модную песню:
Хали-гали, паратрупер,
Нам с тобою было супер
Супер восемь, хали-гали,
Мы с тобой всю ночь летали…
Тихон понятия не имел, что означают эти весёлые слова. Почему супер восемь, а не супер семь? «Паратрупер» вообще звучит как название болезни. Видимо, какая-то присказка типа «люли-люли». Неважно. Под эту песню по дороге домой легко дышалось и широко улыбалось, он даже подумал, что за границами его логова тоже бывает хорошо.
За этот год Тихон общался с Настей больше, чем в предыдущие десять лет. Когда она родилась, он был слишком маленький, чтобы за ней присматривать, и слишком большой, чтобы с ней играть. А сейчас эта разница сравнялась и совершенно стёрлась. В чём-то Настя была даже старше него.
Как-то вместе они перебирали на чердаке залежи старья. Нашли школьные дневники и принялись сравнивать оценки.
Открыв свой за седьмой класс, Настя удивилась:
— А я Саньке рассказывала, что у меня было две четвёрки. А их, оказывается, четыре. Надо же, как подкорректировались воспоминания, причём в мою пользу.
Тихон усмехнулся.
— Ещё бы. Мы всегда хотим выглядеть лучше, чем мы есть. Не просто так фотошоп сейчас популярен.
А про себя подумал: «И не только фотошоп. В сети можно приписать себе любые заслуги, создать новую успешную личность».
Он вытянул чехол с аккордеоном на середину комнаты, но не открыл. По его форме легко угадывалось наполнение.
Они одновременно на него уставились. Настя тронула пыльный замок пальцем.
— Дяди Лёхача. Никто на нём не играет.
— Не модно уже. Это как на балалайке шпарить.
— Всё равно не клади далеко. Я протру пыль и покажу Саньке.
Из пузатого пакета Настя достала лохматые тёплые лосины и велюровую кофту всю в стразах.
— Господи, какой позор! Я это носила?
— Это как аккордеон. Тогда было модно, а сейчас нелепо.
— Почему тут только мой позор? Где ваши вещи?
— Так ты младшая. Тебе уже доставалось всё поношенное и в заключительном акте. Дальше только бомжам.
За пакетами с вещами обнаружилась коробка из Москвы. Сверху лежал разряженный Олин телефон, а под ним всякие безделушки, дорогие сердцу, не имеющие ценности для посторонних людей. Именно из этой коробки выбрали вещь для посадки яблони — вязаные варежки с лисьими мордами на тыльной стороне манжет. Горло тут же пережало спазмом, глаза запекло от слёз. Настя взяла мобильный и полупустой флакон духов с цитрусовым ароматом. Отложила их в сторону, остальное вернула обратно в коробку. Без сил опустилась на стул, сосланный на чердак из-за сломанной спинки.
— Как-то печально.
— Что именно?
— Всё. — Она тряхнула головой. — Это всё яблоня у дома дедушки Данила, да и возраст накануне тридцатилетия, ощущение, что время утекает, а я ещё ничего важного не сделала.
— Ну так сделай.
— Сделаю. Обязательно сделаю, просто пока не знаю, что именно. Даже не представляю, в чём мое предназначение.
— Ты просто поздняя яблоня.
Через месяц Настя уехала в Краснодар. То ли разговор на чердаке её подтолкнул к переменам, то ли требование бывшего мужа. Наконец-то договорились с Сашей, что Санька будет жить с ней, но только в Краснодаре, чтобы он мог видеть сына в любой день. Лёшка помог с деньгами, на несколько месяцев вперёд оплатил небольшую двухкомнатную квартирку и официально устроил Настю в Краснодарский фермерский магазин, чтобы никакие государственные службы не могли придраться к ней как к безработной и бездомной.
Первое время Тихон скучал по Насте, а ещё, как ни странно, по её сыну. За год Санька подружился с Виталиком и много времени проводил в их спальне. Учился паять и собирать первых примитивных роботов из конструктора с моторчиком. И на время Тихон даже выпал из нескольких своих сетевых образов, больше времени проводил в реальности. И упустил два денежных проекта, а платить за квартиру в Москве приходилось ежемесячно.
У Тихона было много лиц для интернета, но только одно настоящее, точнее, для одного человека. Ланы. После её отъезда они не общались десять лет, а потом он нашел её страницу в социальных сетях и написал с реального профиля. Она отозвалась, завязалось общение. С её стороны это больше походило на одолжение. Отвечала она нехотя, с опозданием, чаще всего коротко. Чтобы её задобрить, Тихон начал покупать подарки, цветы с доставкой по Москве, оплачивал ей билеты на концерты и разные мероприятия, о которых она рассказывала, словно невзначай, а потом как-то так получилось, что он стал ежемесячно переводить ей деньги на квартплату и ещё столько же на комфортную жизнь в столице. За эти подношения она с ним общалась ласково и откровенно. Если вдруг он переводил больше, она рассыпалась в благодарностях, если жадничал — игнорировала.
Тихон прекрасно понимал, что покупает её расположение, но не мог соскочить с этой иглы. Лана регулярно устраивала ему качели. Могла не отвечать по нескольку дней, а потом прислать фото из душа, унижала его, вспоминая их единственный секс, и тут же задабривала снимком в новом комплекте белья.
Это была зависимость. Больная, ненормальная и унизительная. Лана его использовала и не скрывала этого. Иногда она писала ему сама, и тогда он чувствовал, насколько она одинока. Одинока и прекрасна. На сорок пять она совершенно не выглядела, максимум на тридцать. И с возрастом стала ещё красивее. Манкая, бесстыжая и бессовестная. Невозможно было устоять против её огромных глаз, всегда слегка приоткрытых алых губ и спадающей с плеча тонкой бретельки.
Сначала он казнил себя за сетевой роман, но потом успокоился. Он любит Лану. Да, любовь ненормальная, унизительная, ну, какая есть. Другой он не желал.
Никто из семьи не знал, что он общается с Ланой. Никто, кроме Виталика. Поначалу Тихон переживал, как он к этому отнесётся, всё-таки это его мать. Но Виталик явно таковой считал Полину, а Лана осталась для него размытым и не самым приятным воспоминанием. К тому же у Виталика был свой секрет, не уступающий по пикантности тайне Тихона.
С пятнадцати лет Виталик был влюблён в Олю. В свою двоюродную сестру. Он следил за её карьерой, скачивал все ролики, в которых она мелькала, и часами их прокручивал. Тихон не стыдил его и не пытался образумить. Виталик вряд ли понимал неправильность чувств, к тому же любил на расстоянии и никогда бы не решился перейти черту. Но эта любовь была ему необходима. Он никому о ней не говорил. Тихону тоже в принципе не рассказывал, это выплыло постепенно, а в тот день, когда Антоновы узнали об аварии, подтвердилось окончательно. У Виталика случилась истерика. Ещё острее его горе было от того, что он ни с кем не мог поделиться настоящими чувствами.
С Олей он не переписывался, ни с реального профиля, ни с поддельного. Просто любил. Когда же Оли не стало, он словно потух. Полгода напоминал выпотрошенное чучело, постепенно очнулся, но прежним не стал. Правда, разницу заметил только Тихон. Для всех Виталик был странным молчуном, ему заранее отказывали в способности любить и страдать.
Олину яблоню Виталик и Настя обнимали по очереди. Но ей позволялось проживать горе открыто, ему же приходилось прятать разбитое сердце под вуалью братских чувств.
К сожалению, зацикливание на Оле у Виталика не прошло и спустя три года после её смерти. Он так же выискивал в интернете упоминание о ней, вылавливал в море информации фотографии и ролики. Если раньше он боготворил Олю, то теперь канонизировал.
Год назад тайна Виталика едва не раскрылась. Они помогали делать Саньке подарок на день рождения бабушки Василисы. Достали с чердака древний выжигатель и разложили разделочные доски прямо на террасе. Санька повторял за Виталиком. Пытался выводить аккуратно и чётко, но жало соскакивало и чиркало не там, где нужно. По привычке включили радио, но никто его не слушал.
Там же на террасе пили чай жены Филиппа и Лёхи. Бабушка Василиса отлучилась на кухню, и они остались вдвоём. Обсуждали Олю, говорили тихо, большая часть фраз тонула в музыке, но некоторые всё равно долетали до другого края террасы.
Ксюша озвучила догадку, которую никто из Антоновых не принимал и не поддерживал, хотя подобное постоянно писали в интернете, особенно после аварии.
— Недавно попался пост танцовщицы, которая с Олей сидела в жюри. Она такие гадости о ней рассказывала. Типа Оля спала с теми, кто продвигал её по карьерной лестнице. И Камиль этот, с которым она была в машине, обещал ей место в новом шоу.
Ответить Маша не успела, Виталик вскочил, отпихнув выжигатель, пересёк террасу и перевернул стол с чаепитием. Чашки полетели на пол вместе с чайником и печеньем.
— Не смейте о ней так говорить!
Виталик выбежал за калитку, пересёк улицу и исчез во дворе Большого дома. Тихон сразу понял, что он отправился к Олиной яблоне. Прежде чем последовать за ним, неловко объяснил:
— Он с утра нервный. Вообще не любит, когда о родных плохо отзываются.
Ксюша и Маша обменялись недоумёнными взглядами, но промолчали.
Про Олю говорили разное, и писали много неприятного ещё при жизни, а после несчастного случая слетелись стервятники, решившие пропиариться за её счёт, принялись рассказывать гадости и делиться пошлыми секретами. Подробностей аварии не знал никто, кроме Камиля, а он предпочёл молчать.
В начале лета в Славянск со всего края свезли самых юных представителей антоновского древа. По классике сдали на лето бабушке. Вероника привезла великовозрастных сыновей и снова вернулась в Новороссийск. Демид готовился к поступлению в Морской университет имени Ушакова. Целыми днями штудировал математику, физику и английский. Занимался на спортивной площадке около стадиона и каждое утро выходил на кросс. Обычно бегал вдоль Протоки по дамбе и возвращался к завтраку.
Позже Тихон узнал, что кросс Демид бегает не один. Как-то лёг спать так поздно, что ночь уже переродилась в утро, и увидел Демида в компании дочки Вари Меньшовой. С Варей когда-то он гулял, но после Славянского побоища расстался. Она давно вышла замуж и родила двух дочек, с одной из них флиртовал Демид.
Платон отдыхал, он уже поступил в кулинарное училище и одновременно устроился в кафе к своей маме. Пока занимался заготовками, но в будущем планировал стать лучшим кондитером и придумать торт, которому дадут его имя.
Лёшкины близнецы и так приезжали каждые выходные, но летом постоянно жили у бабушки. Они увлекались рыбалкой, и с дедом Витей регулярно снабжали рыбой для субботней ухи.
Арина привезла Каролину на всё лето и снова укатила в Петербург. Санька, Сати и Валя сразу же приняли её в свою компанию. В июле у малышни начался период гнездования. Они строили домики везде, где получалось натянуть покрывало или перекинуть доску. Перетащили кирпичи из-за сарая и старую оконную раму. Соорудили шаткую стену, обозначающую очередную халабуду. Упавшая стена едва не придавила им ноги, пришлось развалить окончательно. Но малышня не расстроилась, они спустили с чердака деревянный гроб, сколоченный дедом Витей на собственные похороны, и придумали себе новое развлечение: играли в вампира и панночку. Гроб дед Витя вернул на место и пригрозил ремнём.
Из дома постоянно исчезали пледы, ковровые дорожки и бабушкины тёплые платки. Всё оседало в уличных шалашах и хибарках. Тихон не без основания подозревал в организаторе строительств Саньку. Когда-то его мама так же активно сооружала шалаши из подушек и покрывал. Настя тоже задержалась в Славянске, но ненадолго. Привезла Саньку и кривую кошку с перебитым позвоночником. Устроив новую питомицу и вручив сына бабушке, принялась обследовать двор.
Тихон поглядывал за её перемещениями, сидя на ступеньках, и переписывался с Ланой.
Настя заглянула под кресло на веранде:
— А где Копейка?
— Вчера на крыльце лежала.
Он снова опустил взгляд на экран, прочитал сообщение:
«Хочу в августе побывать в Сочи. Гостиницу уже нашла, приличную». И тут же отправила ссылку.
Тихон приподнялся, сощурившись, осмотрел на дорогу.
— А там у забора не она сидит? Трёхцветное пятно.
Настя кинулась на улицу. Пока её не было, Тихон набрал сообщение.
«Забронируй номер».
Ответ пришёл сразу.
«Спасибо, солнышко! Мне бы ещё новый купальник не помешал».
Он проверил счёт, вздохнул.
«Пока нет, ещё проект не сдал».
Лана не ответила. Сообщения, в которых он отказывал или обещал перевести позже, она почти всегда игнорировала.
Настя вошла во двор с кошкой на руках, села рядом на ступеньку.
— Какая она худенькая. Кожа да кости.
— Так ей лет пятнадцать. Старенькая.
Настя тяжело вздохнула и подтвердила:
— Старенькая.
Оба замолчали.
Телефон Тихона снова просигналил сообщением, и Настя очнулась.
— Мне же собираться нужно. А то опоздаю.
— Куда ты собралась?
— В этот раз в Абхазию. Зимой была в Москве, а осенью собираюсь в Питер к Арише.
— Что-то тебя понесло по кочкам.
— Ты знаешь, сама не ожидала, что мне так понравится путешествовать. Всё придумывала себе отговорки: нет времени, боюсь водить, Санька маленький. Оказывается, на то, что действительно хочется, человек всегда найдёт время. Я в основном с группой езжу, это удобно и существенно дешевле. Но иногда одна, особенно если на поезде. Это такой балдёж. Санька подрастёт, и его буду брать.
— Ищешь своё место? Я вот точно знаю, моё — тут.
Настя задумалась.
— Чтобы понять, где твое место, нужно сначала увидеть другие. Куда сердце тянется, там и оно. А пока я просто хочу увидеть страну: Железноводск, Карелию, Байкал, может даже Камчатку.
— Ну, тогда хорошей дороги.
Тихон тоже путешествовал, но виртуально. В тот же вечер побывал и в Абхазии, и в Питере, не выходя из комнаты.
Вскоре Копейка пропала. Тихон видел, как она уходила. Шла медленно, постоянно останавливаясь, посидела на солнышке у забора, потом полежала на тёплом канализационном люке и побрела дальше. Он тогда шёл в Живой сад, проводил кошку взглядом и забыл. Навстречу ему шёл Виталик, видимо, снова сидел у Олиной яблони. Прошёл мимо задумчивый и потерянный.
Тихон обогнул дом и заглянул в сад. Здесь всегда было свежо, даже летом, а осенью и весной воздух казался колким и кислил, словно «Симиренко». Он вдохнул и поймал обрывок чужого воспоминания.
Лодка шлёпала вёслами по реке, мутно-зелёная вода пузырилась от дождя.
Ещё через несколько шагов он увидел Настю совсем юной. И не только её.
Она сидела на траве с Филиппом, ещё молодым, совсем без седины. Они пересаживали васильки на холмик у забора и переговаривались. Уже больше десяти лет там существовало антоновское кладбище домашних животных. Судя по разговору, похоронили петуха. Настя не выглядела печальной, наоборот, улыбалась и очарованно смотрела на своего собеседника.
В коротком фрагменте прошлого явственно считывалось её бурлящее счастье.
Тот, кто наблюдал за ними и поделился воспоминанием, испытывал странный коктейль эмоций: обиду, нежность, недоумение, гнев — и в самом конце, перед тем как видение растаяло, жгучую боль.
Тихон тряхнул головой, очень уж яркое его накрыло воспоминание.
На траве напротив яблони сестры сидела мама. Подперев щёку ладонью, разглядывала кружевную листву. Тихон сначала хотел уйти, но потом передумал и опустился рядом. Она заметила его, но не повернулась, тихо прошептала:
— Красивая яблонька.
— Красивая. Нет завязи?
Полина Андреевна покачала головой.
— Нет. Настя хочет её яблоко.
Это уже обсуждали на семейном совете, и он заранее переживал, что будет, когда яблоня начнёт плодоносить. Виталик тоже хотел Олино яблоко.
— Ты же знаешь, может пройти и двадцать лет, и пять. Неизвестно, когда оно появится.
— Знаю. Яблоко Степана Абрамовича созрело только в прошлом году.
Они одновременно повернули головы к коренастому дереву с шишковатой корой. Когда на ветке появилась завязь, впервые всерьёз задумались о том, что делать с будущим плодом. Единственный сын дедушки Стёпы давно уехал в Америку, жена умерла. Яблоко наливалось и зрело, готовилось подарить важный момент из прошлого, но тех, кто действительно хотел прожить день из жизни деда Стёпы, не нашлось. В итоге его съел дед Витя. А потом долго и задумчиво смотрел в окно. Поделился увиденным сначала с Беляевыми, ведь именно с пасекой было связано воспоминание.
Дед Стёпа ловил рой пчёл, решивших построить новый дом в молодом незнакомом саду с огромными просветами между яблонями. Ничего особенного в этом видении не было, но от него веяло молодым счастьем, оно искрилось и переливалось летним зноем. А в самом конце мелькнули живые ещё родители, и дед Витя опознал в чужом саду из воспоминаний Живой сад. За прошедшие годы в нём добавилось деревьев. Очень много деревьев.
Тихон старался не заглядывать в будущее, в котором он сам станет яблоней. Кому будет нужно его яблоко? Кому он интересен, кроме родителей? Виталику? Лане? Он горько усмехнулся. Уж точно не Лане.
И всё же вечером он ей написал.
«А ты не будешь, случайно, проезжать через Славянск?»
Ответила она через два дня:
«Не планировала. Что мне там делать? Из Краснодара на „Ласточке“ поеду в Сочи».
Фраза «Что мне там делать?» неприятно царапнула.
«Давай увидимся в Краснодаре?» — написал и сам же испугался. Какой Краснодар? Он же в центре Славянска покрывается холодным потом, а это чужой город. Чужой и шумный. Но Лана не ответила.
Раньше Тихон никогда не предлагал выйти за рамки виртуального общения, впервые ему захотелось встретиться наяву. Но Лану такой поворот событий явно напугал. Больше недели сообщение висело без ответа.
Из поездки вернулась Настя, по макушку заполненная новыми впечатлениями. Они так и выплёскивались из неё смехом и живописными рассказами о Голубом озере и Белых скалах. В первый же день она перецеловала всех своих питомцев и с озабоченным видом принялась бродить по двору. Тихон наблюдал за ней, сидя на террасе, рядом сидела мама и, подпевая магнитофону на подоконнике, резала персики для варенья.
— Ты не видел Копейку?
Он отвлёкся от экрана телефона. Всё ждал ответ от Ланы, а пока активничал в чате любителей русского рока. Строил из себя древнего, побитого жизнью байкера.
— Видел. Она ушла в сторону стадиона.
Настя выпрямилась, прекратила терзать куст смородины и подошла к террасе:
— К стадиону? Зачем?
Полина Андреевна тяжело вздохнула, бросила взгляд на Тихона и объяснила сама:
— Настюш, она ушла умирать. Кошки так делают. Если у них есть силы, всегда уходят.
— Как умирать? — всхлипнула Настя.
— У нас она прожила лет десять. Да и ты её принесла взрослой кошкой. Никто не вечен. Кошки тоже. Тебе ли не знать, под яблонями раскинулось целое поле васильков.
Полина Андреевна взяла последний персик из чашки, Тихон снова опустил взгляд на экран. Лана наконец-то прочитала его сообщение и сейчас набирала ответ. Он смотрел на мигающий индикатор, отчетливо ощущая волнение и страх. Телефон превратился в скользкую льдинку. Пока она не прислала отказ, он быстро перевёл на её счет деньги. Гораздо больше, чем она просила. Индикатор тут же потух, а волнение Тихона усилилось.
Во двор вошёл Филипп, за руку держал дочку. Нарядная, красивая куколка Марина со стороны выглядела как обычный ребёнок. Но только на первый взгляд. Ходила и бегала она вполне сносно для пяти лет, хотя часто спотыкалась и сложные движения, требующие ловкости, ей не удавались. В три года ей сделали первую операцию, на сердце. Год назад её оперировали в Питере, на голове сразу за косичками прятались слуховые протезы. Как только Марина начала слышать, проявился прогресс и в речи. Наконец-то посыпались слова. Говорила она обрывочно и переставляла буквы, понимали её не все, а самой Марише интереснее всего было с двухлетними детьми, ровесники её сторонились. Хулиганистая Сати не водилась с хрустальной Мариной, Санька и Валя тоже предпочитали улизнуть в сад до того, как им навяжут игру, больше похожую на обязанности няньки.
Полина Андреевна встретила гостей широкой улыбкой.
— Какая красотка! А мне как раз нужна помощница на кухне. Пойдем фаршировать блины?
Марина тут же кинулась в распростёртые объятия. Взяв чашку с персиками, Полина Андреевна увела Марину в дом. Филипп приблизился к террасе и кивнул Тихону. Потом перевёл взгляд на Настю.
— Ты плачешь?
— Копейка ушла.
— Куда?
Настя пожала плечами и снова горько всхлипнула. Старалась сдержать слёзы, оттого хмурилась и кривилась, будто съела лимон.
— Умирать ушла. Может, её машина сбила или собаки задрали. Она где-то лежит и умирает.
Тихон хотел напомнить, что ушла довольно давно. Если и загрызли, то её уже не спасти, но промолчал. Филипп обнял Настю за плечи, погладил по голове.
— Пойдем, поищем. В любом случае её нужно похоронить.
Тихон наблюдал за ними рассеянно. Больше думал о неотвеченном сообщении. Да и ничего предосудительного во дворе не происходило. Просто старые друзья и дружеские объятия, утешительные. Но после новогоднего скандала он начал замечать детали. Смотрели они друг на друга совсем не по-дружески. Как мама на папу, как Лёха на Погибиху, как Виталик на яблоню Оли. На свою жену Филипп так никогда не смотрел. Уважал Ксюшу, говорил о ней с теплотой и баловал, но не смотрел так откровенно, остро и участливо. А у Насти всегда на лице всё было написано, но никто не смог правильно прочитать ни гигантский капслок, ни витиеватый курсив. Слишком привыкли к их дружбе, не разглядели за ней другое.
Едва они отстранились друг от друга, как из-за дома вышел Санька. Увидев Филиппа, вспыхнул. Его взгляд тут же стал колючим, он стиснул зубы и сжал кулаки.
Филипп поздоровался:
— Привет.
Но Санька не ответил, прошёл мимо, нарочно задев плечом и наступив на ногу. Его бунт был красноречивым и бесстыдным и, несмотря на возраст бунтующего, жалким не казался. Санька ненавидел Филиппа. Это знали Антоновы и сам Филипп. А чтобы вообще никто не сомневался в его отношении, он написал на стене сарая «Француз — козёл». Саньку ругали, надпись стирали, но он её обновлял и не торопился просить прощения. Тихон подозревал, что Санька знает гораздо больше того, что положено знать ребёнку о разводе родителей, и совершенно точно осознаёт причину краха семьи.
Филипп проводил его взглядом, взял Настю за руку и повёл к калитке.
— Пойдём искать Копейку.
Тихон хотел поговорить с племянником, но его отвлёк сигнал сообщения.
«Ладно. На одну ночь задержусь в Краснодаре. Сними номер-люкс, не забудь про шампанское».
Тихон разволновался и уже сам был не рад предстоящей встрече. К счастью, Филипп избавил его от необходимости добираться на общественном транспорте. Он вёз Марину на очередное обследование и захватил Тихона. На ночь они оставались в Краснодаре и обещали забрать его на обратном пути. Тихон забронировал номер, узнал заранее насчёт доставки и быстро завершил парочку фотошопных проектов, чтобы разжиться деньгами. Для родных придумал причину в виде магазина техники, выбрал ближайший к отелю и, естественно, не собирался туда заходить.
Он видел, что родители удивлены его внезапным желанием попасть в Краснодар. Месяцами он не покидал не то что двор — дом. В город выбирался по необходимости и без желания. Накануне поездки он так разнервничался, что не мог уснуть. В четыре часа ночи сел за компьютер и вышел в чат поэтов, те частенько ночью складывали рифмы, а потому бодрствовали. Когда глаза начали слипаться, прозвенел будильник. Почти всю дорогу до Краснодара Тихон проспал. Филипп высадил его у магазина. Но сразу не уехал, опустив стекло, напомнил:
— Заберу завтра около обеда. Успеешь разобраться с делами?
— Успею. У друга переночую.
Филипп не стал уточнять, у какого друга. Ещё вчера Тихон рассказал о неведомом Денисе, с которым он якобы общается в интернете. Может, и не поверил, но не переспрашивал. Как только автомобиль Филиппа отъехал, Тихон направился в сторону отеля. С каждым шагом его паника усиливалась и, когда он оказался в холле, она достигла пика. В ушах шумело, руки тряслись. Тихон понимал, что может позорно упасть в обморок прямо тут у всех на глазах. Держался из последних сил.
Девушка у стойки увидела его и улыбнулась:
— Добрый день. У вас забронировано?
Он кивнул и протянул паспорт.
Господи! Как люди добровольно соглашаются на эту пытку? Как Настя проходит через это мучение каждое своё путешествие? Охота ей ехать чёрт знает куда, где всё чужое, люди незнакомые и с ними нужно разговаривать?
Расслабиться Тихон смог только в номере. Задернул шторы и лёг на кровать. Его всё ещё потряхивало и бросало в пот. До прихода Ланы он успел выспаться и поработать за ноутбуком. Ближе к шести она позвонила, уточнила номер и сказала, что поднимается. В этот раз его накрыло не паникой, а будоражащим волнением.
Встреча получилась странной и какой-то нелепой. Много раз он рисовал себе в воображении это грандиозное событие. Как заискрится между ними воздух, как он ошалеет от её красоты, как они будут целоваться, страстно и жадно. Как семнадцать лет назад…
Он её не узнал. Вроде это была Лана, та самая, с которой он пять лет переписывался и перезванивался, голос точно был её, а в остальном это была незнакомая, уставшая женщина в возрасте. Разговор у них не клеился. Оказывается, общаться в сети — это совсем не то же самое. Там можно ответить, когда есть время, спустя десять минут продолжить разговор. И наоборот, получить сообщение через час, два, а то и день. А в реальности, оказывается, все эти временные дыры между репликами нужно чем-то заполнять. Надо слушать собеседника и желательно изображать интерес, уткнуться в телефон или уйти — неприлично.
Лана заказала шампанское. На второй бутылке разговорилась, а третья сработала как «Фотошоп». Тихон разглядел в ней Лану из интернета. Не такую стройную, не такую молодую и вообще не великолепную, но всё же Лану. Заняться сексом она предложила сама, нехотя и таким тоном будто делает одолжение. Тихон подготовился, посмотрел кучу роликов, чтобы не ударить в грязь лицом, и, судя по всему, Лане понравилось. Но не понравилось ему. Память сохранила совсем другие воспоминания. Тогда это было испепеляюще сладко, а сегодня нелепо и скучно. И дело было не в том, что она оказалась старше, он тоже давно не юнец и не красавец, но это была не его Лана. Эту чужую женщину он не знал. Она не будила ни тело, ни воображение.
Утром, когда он проснулся, Лана уже ушла. Несколько минут Тихон недоуменно таращился на расправленную кровать, пустые бутылки и бокал с отпечатком алой помады. Неужели это действительно случилось? Он увидел Лану. И следом нахлынуло неприятное открытие: лучше бы он этого не делал. Его мечту не просто разбило, а разорвало в клочья.
Лана написала через день, но Тихон не ответил. Спустя неделю чат пестрел десятком непрочитанных сообщений. Лана писала, присылала фотографии и голосовые. Впервые они поменялись местами. Тихону не хватало их сетевого общения, он мучился, искал новые форумы, примерял новые маски и нигде не чувствовал себя комфортно. Ему хотелось быть собой, но только с Ланой. Он зашел в её профиль и посмотрел последние, самые новые снимки. Лана у моря, Лана на пляже. Снова великолепная, манящая, недосягаемая. «Фотошоп» и фильтры она освоила не хуже него. Палец ласково погладил экран, будто коснулся лоснящейся кожи.
Тихон решительно вздохнул и зашёл в чат. Что ж, может, он любит не её, а лживую маску, выдуманный образ и красивую картинку. Зато с ней он сам настоящий, главное, им больше не надо встречаться в реальности. Любить можно и так. Безопасно и комфортно.

----------

Глава 21 Желтый осенний дым

Где-то с тобой случайно встретясь, может, заговорим,          
               Может, с улыбкой вспомним даже давние увлечения.          
               Ну, а пока горчит как прежде желтый осенний дым,          
               Впрочем, словам ты этим тоже не предавай значения.          
               Лариса Черникова          
               2018 год          
               Даша терпеть не могла планы, пунктуальность и педантичность. Для мамы это было три столпа человеческого существования, а для неё — три наездника апокалиптической скукотищи. Все на букву «П», как ворота в ад. Она нарочно делала всё не как мама, даже если это шло вразрез с благоразумием. Фу. Ещё одно ужасное слово из маминого лексикона. Благоразумие, порядочность, репутация. Три раза фу!          
               Как можно жить по режиму и расписанию? Скучнее только помереть. Хотя и помереть можно интересно, так что о тебе ролик снимут и долго будут мусолить в интернете, можно даже стать мемом или завируситься. А это, считай, пожизненная популярность! И тоже «П», только теперь это выход на волю и вход в высшие слои общества.          
               До вчерашнего дня она жила с родителями. Это логично, когда ты ребёнок, можно понять, когда ты нищий студент, и совершенно непозволительно, когда тебе двадцать пять! Ни личной жизни, ни свободы. Сплошные заПППреты.          
               Лидия Викторовна поклонялась трём «П» и воспитывала в единственной дочке важные и нужные качества, красивые в книгах и абсолютно бесполезные в реальной жизни. Ещё в двадцать Даша поняла, что основная причина всех её бед в том, что она единственный ребёнок, а побочная, но почти такая же важная, в том, что ребёнок поздний. Мама тряслась над ней, как над хрустальным семейным яблочком, подаренным дедушкой на юбилей.          
               На всех детских снимках Даша выглядела как принцесса: в белых гольфах, в светлом платье и пышными бантами, причёска — волосок к волоску. Прекрасная картинка! Да только Даша никогда не видела своих племянников такими чистыми. Черноволосый Санька напоминал чертёнка, его кудри всегда находились в беспорядке, и он коллекционировал не марки, а истории о том, как чуть не убился насмерть. Сати не уступала ему в хулиганстве, вместе они наводили ужас на весь Совхозный и поддерживали местную аптеку на плаву за счёт зелёнки для разбитых коленок и успокоительных для всех поколений Антоновых.          
               У Даши не было такого детства. Не успела она набить шишки и научиться плавить в песке свинцовые решётки. Первый бунт случился в выпускном классе. Но мама быстро его погасила и перенаправила бурную энергию в студенчество. И снова потянулись дни в заключении. Одинаково скучные и придавленные правилами. Возвращаться не позже десяти, отзваниваться, если опаздываешь, не ночевать вне дома, не пить, не курить… не жить!          
               Вчера после клуба Даша задержалась и не смогла открыть двери своим ключом. Мама защёлкнула двери на здоровенный шпингалет. Пришлось звонить и получать головомойку. Вот тогда и случился судьбоносный скандал.          
               Мама прибегла к любимому аргументу.          
               — Пока ты живёшь в моём доме, будь добра, соблюдай мои правила!          
               — Тогда я тут больше не живу!          
               Правда, сразу не ушла, всё-таки за окном распласталась плотная октябрьская ночь. Даша выспалась, утром собрала сумку и покинула родительское гнездо. На пороге чуть не захлебнулась радостью от свободы и безрассудства. Это позже её накрыло обидой и страхом. Не задержали, отпустили, будто всё равно. И куда теперь идти?          
               О двоюродной сестре она вспомнила не сразу. Хотя они общались, а после того, как Настя вернулась в Краснодар, регулярно виделись в фермерском магазине. Учась в институте, Настя жила у них дома, они неплохо ладили, хотя Даша тогда ещё заплетала косички и смотрела мультфильмы.          
               Может, Настя приютит её на пару дней или неделю?          
               Даша не ошиблась, сестра без вопросов выделила ей комнату, только настояла на том, чтобы она позвонила маме и предупредила, что ночевать будет не под мостом. Даша скривилась. Она бы предпочла помучить родительницу ещё пару дней, слишком уж та легко её отпустила.          
               Новая жизнь началась с новой работы. Точнее, с увольнения с предыдущей. Место в зоомагазине нашла мама, Даша считала его временным, но проработала там два года. Пришло время отрезать пуповину полностью. Как там говорят — сепарироваться. Только у нормальных людей это происходит гораздо раньше, а у неё случилось сейчас, в двадцать пять лет.          
               Вообще, она планировала хотя бы неделю побездельничать, но как-то незаметно влилась в Настин небольшой бизнес. После развода сестра работала в фермерском магазине продавцом, Даша забегала к ней поздороваться и угоститься клубникой, но после поездки в Абхазию у Насти появилась идея открыть своё дело — производство пастилы и сухофруктов «Настины сласти». Во всех магазинах Лёшки и Филиппа появились полки с её товаром. Красиво упакованные в крафтовые коробочки и пакеты фруктовые чипсы, свёрнутая в трубочки пастила самых разных вкусов и даже зефир на яблочном пюре.          
               Готовила Настя дома, на кухне. Её старший брат помог с оборудованием и взял на себя всю логистику, заказал полки для «Сластей» и выделил часть товара из фермерских магазинов для Настиного бизнеса. В самой Насте абсолютно отсутствовала предпринимательская жилка, без Алексея, словно родившегося с калькулятором в руке, она бы не справилась. Арина нарисовала логотип — яблоко в форме сердечка. С одной стороны плода семечки визуально напоминали крыло бабочки, с другой — букву «С» название обрамляло яблоко сверху и снизу.          
               Алексей сразу сказал, что идея недурственная, а учитывая специфику их магазинов — прибыльная, причём дохода не придётся ждать годами. Даша наблюдала с первого ряда, как всего за один год Настина идея оформилась в реальное воплощение. Двоюродный брат всегда восхищал её хваткой и деловитостью. Вот уж точно никогда ни от кого не зависел. Только ему из всех многочисленных двоюродных братьев и сестёр она говорила «вы».          
               Сначала Даша помогала Насте загружать и разгружать дегидраторы, потом подключилась к упаковке, а в конце недели сделала первую партию зефира. Вообще, она не рассматривала свою помощь как работу, скорее, как развлечение и посильный трудовой взнос за проживание. Но Настя неожиданно вручила ей деньги и назвала это зарплатой.          
               Даша тут же решила потратить их на новую себя. Освежила гардероб и вечером собралась с подругой на вечеринку. Настю предупредила, что не придёт ночевать. От одной мысли о том, что ей теперь не нужно трястись, что солнце село, а она ещё не в темнице, по телу прокатывалось пузырящееся волнение. Она свободна! Может задержаться хоть до утра, развлекаться и не переживать, что мама унюхает запахи плохих привычек и выкатит лекцию часа на два.          
               Гулянку устроили на студенческой квартире. Праздновали день рождения, причём именинника Даша не знала, пришла хвостом за подругой. Сначала пришлось накрыть на стол, что стало неприятным сюрпризом. Лучше бы заказали пиццу. Не планировала она стоять у плиты. Благо нашлись хозяйственные студентки, на Дашу повесили только бутерброды.          
               Большая часть гостей оказалась младше неё. Девчонки суетились. Готовили, протирали вилки и прятали мусор по углам квартиры. Наконец все собрались и сели за стол. Посыпались тосты. Вскоре квартирка не казалась такой убогой, Даша забыла, что она старше большинства гостей, танцевала с симпатичным студентом, потом с ним же целовалась на балконе. Её опьяняла безрассудная свобода, больше чем вино из картонной коробки с краником. Стихийная пара образовалась не только у неё. В коридоре целовалась её подруга, именинник тискался сразу с двумя девушками.          
               Дашу повело. Очнулась она внезапно, ощутив на бёдрах прохладные ладони. Поняла, что вообще не помнит, как оказалась на диване. Кое-как отпихнула наглые руки и приподнялась.          
               — Не надо.          
               — Ну ты чего? Только же была не против.          
               — Кто ты вообще такой?          
               — Стас. Ты чё?          
               — Сколько времени?          
               Стас нехотя приподнялся и достал из кармана телефон.          
               — Три часа.          
               Снова попытался задрать на Даше юбку, но она выставила колено.          
               — Где мой мобильник?          
               Стас сел, застегнул джинсы и оглядел тёмную комнату.          
               — Не знаю.          
               Даша встала, держась за стенку, добрела до прихожей, там нащупала в кармане телефон. А вот денег, оставшихся от первой зарплаты, не обнаружила. Прислонившись спиной к стене, она набрала номер Насти и попросила её забрать. Пока на улице ждала «Ладу», немного протрезвела.          
               Первая вечеринка в её новой свободной жизни удалась — это плюс, жаль, деньги кто-то спёр — это минус.          
               На следующий день она выбралась на кухню ближе к обеду. Санька ушёл в школу. Настя уже гремела на кухне: сушила, упаковывала и отсаживала зефирную массу на листы пергамента. Даша сделала себе чай и, плюхнувшись за стол, поздоровалась:          
               — Доброе утро.          
               — Доброе. Блинчики с творогом на сковороде. Ещё тёплые.          
               — Спасибо. Я только чай.          
               Несколько минут Даша по привычке ждала скандала или хотя бы недовольного бурчания. Но Настя улыбалась и, подпевая радио, порхала по кухне. Недавно она сделала удлинённое каре. Раньше Даша думала, что хуже такой стрижки может быть только совдеповская барашковидная химия, но в такой причёске Настины тонкие светлые волосы казались гуще и красиво обрамляли лицо. Выглядела она счастливой и полной жизни.          
               Она явно относилась к тому типу людей, которые в юности обычно выглядят неприметно простенько, но с возрастом приобретают породу. Во всяком случае, именно после тридцати Настя расцвела, затемнила светлые от природы брови и ресницы, научилась подбирать одежду. Ей совершенно не шли взрослые платья и тёмные цвета. Вот так, в обычных джинсах и футболке, она выглядела лучше, чем в самом красивом наряде.          
               Даша невольно подумала, что кто-то у Насти завёлся, иначе чего она такая взбудоражено-радостная?          
               — Что-то ты подозрительно счастливая для женщины в разводе.          
               Настя обернулась и улыбнулась:          
               — А что, в разводе нельзя быть счастливой? Просто так. Потому что у меня любимая работа, путешествую, когда хочу, за окном рыжая осень, и каждый листик на дереве индивидуален и прекрасен, как человеческая душа. Красиво!          
               Даша стянула с тарелки сушёную пластинку мандарина.          
               — Да, с такими рассуждениями про листики с мужиками у тебя точно будет не очень.          
               — Почему?          
               — Странно это всё… по-детски. — Даша придвинула к себе стопку стикеров и плоских коробок. Принялась собирать их и лепить на крышки наклейки. — Не любят они такое. Им бы проще и понятнее.          
               — Так они разные, мужики. Не всем нужно проще. Не зря же придумали фразу про изюминку. Вот на неё в основном и клюют. На индивидуальную дурнину. Правда, отмеренную на аптекарских весах.          
               — Дурнину? — Даша усмехнулась, вспомнила вчерашнюю гулянку и поморщилась: — Помню, по юной недалёкости я думала, что мужчины хотят себе хозяйственную, начитанную, благоразумную… Тьфу, блин! Опять это слово. А вчера наблюдала совсем другое. Рассудительная хозяюшка в отсутствие толкушки мяла стаканом пюре, и всем мужикам было плевать на её находчивость, слюни пускали на другую девку, танцующую так, что трусы мелькали. Дурнины там природа отвесила на платформе для крупного рогатого скота. Так что неправа ты, Настя. Большинству нужна не изюминка и не хозяюшка, а тёлочка. Тупорылая, полуголая тёлочка.          
               Настя отложила пустой кондитерский мешок, замерла напротив стола. Только открыла рот, как Даша её перебила.          
               — Я знаю, что ты сейчас скажешь. Что это только в юности, а позже обязательно оценят барышню с толкушкой.          
               — Я не это хотела сказать. Если тебя любят за пюре — это печально. Но и слюни не равны любви. — Она села за стол и принялась раскладывать по коробочкам фруктовые чипсы. Добавила почти шёпотом: — Ты меня вчера напугала.          
               — На-а-асть, только не начинай.          
               — Не начинаю. Просто… Я ведь тоже мама. И мне страшно, что мой Санька когда-нибудь вырвется на свободу вот так. Без страховки и парашюта, будто не наступит завтра.          
               — Ну, во-первых, я не ребёнок и не подросток. Могу позволить себе немного безрассудства. Теперь могу. Наконец-то! Ты же жила с моей мамой, помнишь, какой она диктатор.          
               — Помню. Тётя Лида — дама с характером, но она тебя безумно любит. Я боюсь с Санькой где-то пережать и задавить волю. Хочется, чтобы он был самостоятельный, смелый, но не обнаглевший. Всё-таки он ребёнок, если дать ему полную свободу, он будет питаться крекерами и целыми днями смотреть телевизор.          
               Даша отмахнулась.          
               — Нормальный он у тебя. Таблицу умножения не любит, так это у всех так, зато футбол обожает и динозавров. Если и будет смотреть телек, то не хрень какую-то. Я у вас вторую неделю живу и уже знаю, кто такой лиоплевродон.          
               — Кстати про футбол. Завтра нужно его в Городской парк отвезти к Саше. Они погуляют немного и поедут на стадион. Может, Саньку возьмут в команду. Он давно мечтает попасть в академию.          
               — Я могу. Заберу его после школы и сразу завезу.          
               — Спасибо, Даш, очень выручишь.          
               Даша кивнула, но подумала, что на самом деле Настя не хочет встречаться с бывшим мужем. Расстались они со скандалом, причём таким громким, что о нём слышали на самых дальних ветвях Антоновского древа.          
               С Санькой они сразу подружились. Обсуждали древних ящеров и делали вместе уроки. Рассуждал он на удивление взросло, порой она забывала, что он ребёнок. В учёбе он был настойчивым и требовательным, но быстро вспыхивал. Если что-то ему не давалось, мог скинуть тетради на пол или сломать карандаши. А ещё после встреч с отцом огрызался намного больше и резче. Всё-таки развод проехался по нему катком. Настя его баловала и многое позволяла. Видимо, переживала, что по её вине он растёт в неполной семье.          
               Когда они подошли к колесу обозрения, Котельников уже ждал их у кассы. Октябрь выдался сухим и солнечным, судя по всему, Саша пришёл после работы, без куртки, в строгом костюме с галстуком. Он поздоровался вежливо, но холодно, видимо, потому что Даша тоже относилась к Антоновым. Обсуждая поездку в парк Галицкого, они направились к кабинке. Даша проводила их взглядом и хмыкнула. Сходство бывшего мужа Насти и Филиппа с каждым годом становилось всё прозрачнее. Саша коротко подстригся, отрастил бородку, чуть пополнел, будто нарочно делал всё, чтобы в нём не осталось ни одной общей черты с Французом. И всё равно их похожесть бросалась в глаза.          
               Погуляв в Городском саду, Даша села на трамвай и отправилась в фермерский магазин. Настя с утра развозила пастилу и сухофрукты по точкам, самую большую партию должна была оставить в главном магазине на Красной улице. Там обитал бухгалтер и принимал товар. Обычно Лёшка или Филипп забирали ящики и отвозили их в Анапу, часть сластей оседала в Славянске.          
               Даша зашла в магазин, но не поздоровалась. Прошлась вдоль прилавка намеренно тихо, чтобы не потревожить Настю и Филиппа. Они стояли у окна, Филипп рассматривал коробки и повторял вслух.          
               — Десять упаковок с пастилой и двадцать с фрипсами.          
               — И зефир, — напомнила Настя.          
               — И зефир.          
               Даша невольно сравнила его с Сашей. Сходство, безусловно, есть, но Филипп другой, лоска в нём меньше, больше темноты и какой-то бесшабашности. Даша его побаивалась и неосознанно вытягивалась в струнку. Заметив в себе раболепские ужимки, она разозлилась, но угодничать не перестала. Настя же смотрела на Француза очарованно, не просто влюблённым, а голодным взглядом. За те минуты, что Даша за ними наблюдала, они коснулись друг друга раз пять. Невзначай, мимолётно, будто каждое прикосновение жалило крапивой.          
               Даша стояла в нескольких шагах, но они её не видели, обсуждали рабочие вопросы и свой любимый «Сад-Гигант».          
               — Заберёшь «Голден» на пастилу? Нетоварный вид, бока мятые.          
               — Заберу.          
               — «Ред чиф» и «Грени Смит» тоже есть в браке, меньше, но есть, — задумчиво произнёс Филипп, делая пометку в блокноте.          
               — Яблоки чьи?          
               — Славянские. — Улыбнулся Филипп. — Из частного сада. С «Сад-Гигантом» больше не сотрудничаем. Они теперь работают только с крупными сетевыми магазинами. Может, слышала, подписали договор с «Х5»?          
               — Слышала. Дедушка Витя снова в ужасе. Всё никак не смирится, что строят новое фруктохранилище и больше не выращивают землянику.          
               — Её сажать не выгодно. И раньше с ней было много проблем, а за последние десятилетия климат заметно изменился. После дождей ягоды совсем не хранятся, гниют. Смысл вкладывать деньги в убыточное производство? Земляника теперь в теплицах или на садовых участках. Там мы и берём.          
               — Всё меняется.          
               — Это нужно просто принять и подстроиться. Мир никогда не будет прежним.          
               Даша удивлённо ойкнула. Вот оно! Она поняла основное отличие Филиппа и Саши. Филипп гибкий, умеет принимать изменения и оборачивать их в свою пользу. Редкое свойство, особенно у таких динозавров, как он. Он не под волной, он на волне. Даже если не умеет плавать.          
               Она отвлеклась от подслушивания и обратила внимание на симпатичного молодого грузчика. Входная дверь то и дело открывалась, он заносил ящики с овощами и ставил прямо на пол перед прилавком. Когда поворачивался, ткань футболки живописно натягивалась на спине и плечах. В голове Даши тут же голосом мамы прозвучала фраза: «Общайся со всеми, нужно быть вежливой, но в пару выбирай хорошего мальчика, не какого-нибудь грузчика». Не какого-нибудь, а конкретного! Даша приблизилась к прилавку, дождалась, когда парень поставит ящик, и спросила:          
               — Любишь кофе?          
               Он выпрямился, оглядел Дашу с ног до головы и улыбнулся:          
               — Чай люблю.          
               — Чай так чай. — Даша достала из рюкзака ручку, взяла его за руку и написала на загорелом предплечье свой номер телефона: — Позвони мне…          
               — Глеб, — подсказал он.          
               — Даша. — Она подмигнула ему и наконец-то подошла к Насте. Она уже заметила её, но не прокомментировала новое знакомство.          
               Филипп собрал документы в стопку, положил на прилавок. Видя, что они собираются уходить, открыл двери и изобразил приглашающий жест. Настя вышла вперёд, рука Филиппа тут же коснулась её спины, вроде как из вежливости, легко и прилично, но она вздрогнула и отклонилась назад. Даша молча наблюдала за языком их тех. Высказалась уже дома, наедине с Настей.          
               Надев зелёные фартуки, они нарезали яблоки и закладывали дольки в сушилку. Настя улыбнулась какой-то своей мысли, и Даша не выдержала:          
               — Саша уже не похож на Филиппа.          
               Нож соскочил, Настя отложила яблоко.          
               — Не похож.          
               — Набрал вес. Как там говорят, стал представительный. Удивительно, но Филипп выглядит младше. Такой же худой и кудрявый Француз. Сколько ему?          
               — Сорок один.          
               Несколько минут работали молча. Даша поглядывала на Настю: её щёки зарумянились, движения стали нарочито размеренными. В тот Новый год, когда разразился скандал, Даша тоже была в доме Молодых. Открыто слова Саши не обсуждали, будто не поняли, кого он имел в виду. После праздника все активно делали вид, что разводу не предшествовала некрасивая история. Даже её мама, большая любительница сплетен, обошла эту тему стороной. Даша дождалась, когда Настя заметит её пристальный взгляд, и спросила прямо:          
               — Ты его любишь?          
               Настя не стала отпираться.          
               — Неважно. У него семья. Жена и особенный ребёнок. Марине нужно много внимания и поддержка. Я не хочу, чтобы он выбирал. Им он нужнее и важнее. А у меня своя жизнь и Санька. Я счастлива!          
               Больше этот вопрос не обсуждали. Если нужно было отвезти Саньку к его отцу, Даша вызывалась сама. Санька любил его и ездил к нему с удовольствием. Настя никогда не говорила о бывшем муже плохо, но порой Даша подмечала в ней ревность и обиду. Воспитание и уроки достались ей, а прогулки и развлечения — Саше. Роль «плохого полицейского» доброй и мягкой сестре абсолютно не шла.          
               Симпатичный грузчик не звонил. Может, номер стёрся или она нечётко написала цифры. А может, просто не хотел. О последней причине думать было досадно. Мама всегда говорила, что мужчины не ценят тел, кто себя предлагает. Как оказалось, она во многом ошибалась, на эксперта в любовных делах не тянула. К счастью, Даша печалилась недолго, позвонила подруга, та самая, что потеряла её на студенческой вечеринке, и позвала в клуб. Настроение тут же подскочило. Новые приключения! Теперь она пойдёт в самое злачное место, куда хорошим девочкам ход заказан.          
               Когда Даша обувалась, из кухни вышла Настя, оценив лёгкую курточку и короткую юбку, нахмурилась:          
               — Днём шёл дождь, и сейчас сыро, ещё и ветер поднялся.          
               — Насть, не будь как мама.          
               — Так я и есть мама, пусть и не твоя. Переживаю, что заболеешь.          
               — Я в клуб. Там будет тепло. Даже горячо.          
               Настя не отреагировала на шутку:          
               — Кстати, маме давно звонила?          
               Даша резко застегнула молнию под самое горло и, отвернувшись к зеркалу, расправила по плечам длинные волосы.          
               — Отправила ей эсэмэску со смайлом.          
               — Эсэмэску? — Настя скептически приподняла брови. — Вам бы поговорить.          
               — Вот попросит прощения — и поговорим.          
               — Не попросит. — Настя поправила воротник куртки и пригладила Дашины волосы. — Она не знает, что виновата. За что будет просить прощения? За то, что любила и заботилась?          
               — За то, что прессовала и ограничивала, — раздражённо откликнулась Даша.          
               — Бунт твой какой-то подростковый и запоздавший.          
               — Именно что запоздавший. И кто в этом виноват? В школе я ходила на секции и в кружки, которые выбрала мама, поступила в КубГУ, потому что так захотела мама. Только сейчас я освободилась и делаю то, что хочу. Неужели моё желание не важнее маминого?          
               — Почему же сейчас, получив вожделенную свободу, ты делаешь не то, что на самом деле хочешь, а то, что не одобрила бы твоя мама? Наперекор, назло ей.          
               — А может, именно этого я хочу! — выкрикнула Даша и, хлопнув дверью, вышла из квартиры.          
               В клубе с самого начала всё пошло не по сценарию. Музыка играла дурацкая, била по ушам слишком громко. На танцполе толпились девчонки и ни одного приличного парня. За столиками вроде сидели интересные личности, но они не спешили вливаться в веселье. У барной стойки к Даше подкатил средней паршивости кавалер. Говорил сладко, осыпал комплиментами, как мелким дешёвым бисером, угостил коктейлем, вроде вёл себя сносно, но вызывал стойкую антипатию. Даша выпила коктейль, но кавалера отшила. Он ещё дважды подкатывал, один раз попытался облапать на танцполе, но ей удалось ускользнуть. Подруга опять куда-то исчезла, видимо, её вечер складывался удачнее.          
               Даша вышла на улицу и поёжилась от промозглой сырости. Рыжая праздничная осень превратилась в студёную мерзкую слякоть.          
               — Тебя проводить?          
               Даша оглянулась и едва не завыла. Опять приставучий ухажёр!          
               — Нет, спасибо. Мне недалеко.          
               Засунув руки в карманы, она пошла по тротуару в сторону освещённого центра. Кавалер последовал за ней. Даша ускорилась, чуть ли не перешла на трусцу, но он не отставал, тоже убыстрил шаг. Она повернула к ближайшей многоэтажке, будто к себе домой. В нескольких шагах из подъезда вышел мужчина, Даша тут же юркнула в приоткрытые двери. Услышав щелчок сработавшего замка, облегчённо выдохнула. Ох и настойчивый попался поклонник! Может, он думает, раз угостил коктейлем, теперь она ему что-то должна? Чёрта ему лысого! Она проверила карманы, с огорчением удостоверилась, что наличных нет. Кошелёк она отдала подруге, та пришла в клуб с сумкой. Не бросать же в гардеробе? Ну, хоть телефон остался, уже хорошо. Плохо, что подруга не отвечала. Гудки шли, долгие и длинные, но трубку никто не брал.          
               Хороша ситуация — в чужом подъезде, на дворе ночь, осталась без денег, где-то там, в темноте, бродит маньяк, телефон садится, подруга не отвечает. Ну ничего! Пешком дойдёт. Благо Настя живёт не в Юбилейном.          
               В подъезде она просидела полчаса. Согрелась, расслабилась и решила, что преследователь давно ушёл, тем более гадская погода не располагала к прогулкам. Выйдя из подъезда, Даша сощурилась. После яркого освещения она словно ослепла. Чуть ли не на ощупь, хлюпая по лужам, выбралась на тротуар и побрела в сторону центральной улицы. За спиной послышались шаги. Даша, не оглядываясь, ускорилась. Сначала шла вприпрыжку, потом, не стесняясь, побежала. Наткнувшись на первое светящееся кафе, залетела внутрь. Села подальше от окна, лицом к выходу.          
               Бармен за стойкой вопросительно приподнял брови:          
               — Что будете заказывать?          
               — Капучино! — выкрикнула Даше первое, что пришло в голову. А уже потом вспомнила, что у неё нет денег.          
               Нехотя набрала Настю, попутно отметив, что уже два часа ночи. Сестра долго не брала трубку, Даша нервничала, теперь уже не только из-за преследователя на улице, но и из-за того, что не сможет расплатиться за кофе. Настя ответила, когда стаканчик с кофе уже опустел, а от волнения её потряхивало.          
               — Даша?          
               — Настя! Забери меня, пожалуйста.          
               — Где ты?          
               Оглядевшись, она нашла на стене табличку с адресом и быстро продиктовала.          
               — Может, лучше такси вызвать?          
               Даша вздохнула и, преодолевая жгучий стыд, призналась:          
               — На такси у меня нет денег, я ещё и за кофе должна. — И добавила, оправдываясь: — Так получилось. Я всё верну!          
               — Сейчас приеду.          
               Настя ни о чём не спрашивала и не стыдила. Молчала и зевала всю дорогу до дома. Потом сразу же ушла в спальню.          
               Даша проснулась поздно. Сквозь дрёму, слышала, как Санька собирался в школу, а Настя его поторапливала и проверяла, всё ли он положил и все ли уроки сделал. Обуваясь, Санька повторял вслух стихотворение, потом всё смолкло.          
               Когда Даша выбралась из постели, стрелки на часах смотрели строго вверх. А разбудил её звонок. Нащупав телефон в складках одеяла, она отметила, что на экране высветился незнакомый номер, и нехотя приложила трубку к уху:          
               — Да.          
               — Приглашение выпить чаю ещё в силе?          
               На кухню Даша вышла уже посвежевшая и готовая к новым приключениям. Настя в зелёном переднике с яблочками нарезала груши и раскладывала дольки на поддоны. Увидев Дашу, отложила нож и включила чайник.          
               Бросив взгляд чрез плечо, беззлобно отругала:          
               — Дашка-какашка.          
               Даша показала ей язык. Вроде Настя не бранилась, но всё же хотелось оправдать себя за вчерашнее поведение и внезапный ночной звонок.          
               — Кошелёк остался у подруги.          
               — А почему подруга была не с тобой?          
               Ответ пришёл неожиданно, Даша скривилась.          
               — Какая она подруга? Два раза меня уже кинула. Не зря мама про неё говорила — ненадёжная. — Заканчивая фразу, поняла, что процитировала маму, и разозлилась на саму себя.          
               Настя налила чай, подвинула вазочку с печеньем.          
               — Я за тебя волнуюсь.          
               — Не надо. Я взрослая девочка.          
               — Неужели? Я уже сомневалась.          
               Даша наигранно сморщилась.          
               — Чтобы не волноваться, пойдём со мной.          
               — Куда? — От удивления Настя снова перестала резать груши.          
               — На свидание. Ты барышня свободная, молодая. В общем, меня на чай позвал симпатичный юноша. Но одному ему, видимо, неловко, возьмёт друга, и предложил мне взять подругу. Не ночью, даже не вечером, после обеда. Попьём чай и побеседуем. Всё прилично. Правда-правда.          
               Настя задумалась.          
               — Что за юноша?          
               — Глеб. Он грузчиком работает в фермерском магазине на Красной.          
               — Я про друга. Кто он?          
               Даша растерялась.          
               — Блин, не знаю. Зовут Коля. Остальное узнаешь у него сама. Ну что, пойдём?          
               — Пойдём, — на удивление легко согласилась Настя.          
               Перед свиданием Даша всё же позвонила маме. Та взяла трубку сразу, после первого гудка, будто караулила мобильник.          
               — Дашенька, привет.          
               — Привет, мам.          
               — Ты как? Вчера такой дождь шёл, ты шапку носишь? Небось без зонтика ходила.          
               Даша отодвинула мобильник от лица, снова вернулось едкое раздражение и обида.          
               — Не ношу ни шапку, ни зонтик! Вообще без трусов хожу! — И сразу же положила трубку.          
               До встречи в кафе Даша успела сделать с Санькой уроки. Поскандалили с ним из-за таблицы умножения на восемь. Никак ему не давалась эта цифра. Он швырнул тетрадь, а Даша отругала его за несдержанность.          
               Домой вернулась Настя и заглянула в спальню:          
               — Я сейчас переоденусь — и пойдём.          
               Санька заинтересовался:          
               — Куда вы? Можно я с вами?          
               Настя растерялась:          
               — Это по работе. Мы ненадолго. Читай пока Зощенко.          
               — Нам не задавали Зощенко.          
               — А ты всё равно читай. Полезно.          
               Свидание состоялось в кофейне. Точнее, состоялось оно только у Насти. У Даши с Глебом никак не завязывалась беседа. Он стеснялся, а Даша вообще была не в ударе. Бывают такие дни, когда помада не ложится, колготки рвутся и шутки не получаются. Любая фраза звучит косноязычно и падает серым булыжником, вместо того чтобы переливаться и лететь легкокрылой иронией.          
               Она смотрела на Глеба и отмечала всё новые и новые недостатки: ударение в слове «звонит» поставил неправильно, сложил грязную салфетку под край тарелки, громко прихлёбывал чай. К сожалению, так бывает: сильные руки, красивые губы, судя по всему, и пресс не плохой, но поговорить с ним не о чем. Только и можно, что зажиматься по углам, а утром забыть, как звали.          
               Даша поглядывала в сторону Насти. Та искренне улыбалась. Хотя её кавалер тоже недалеко ушёл от Глеба. Оно и понятно — друзья. Не все слова произносил правильно и постоянно для связки слов вставлял «ну это» или «как бы». Квадратный, светленький, коренастый — полная противоположность Филиппа.          
               После двойного свидания Даша Глеба не заблокировала, но на все его предложения погулять отвечала мягким отказом, придумывая то больную голову, то занятость на работе. Он дураком не был, молча отступил. Настя уехала на несколько дней в очередное путешествие. В этот раз в Тулу, Саньку отвезла в Славянск. Даша осталась одна. Но, вместо того чтобы кутить на всю катушку и развлекаться в клубах, укуталась в плед и засела в квартире, как в берлоге. Целыми днями пила чай, смотрела турецкие сериалы и периодически ревела. Дурацкая свобода! Не так она себе представляла взрослую самостоятельную жизнь.          
               Настя вернулась довольная и по-хорошему уставшая, поставила на кухонную полку Тульский сувенир — латунный колокольчик и снова влилась в работу. Даша скинула плакательный плед и тоже вернулась на кухню. Неделю сушили и упаковывали не переставая, Санька тоже помогал, вообще с удовольствием занимался чем угодно, лишь бы не делать уроки.          
               Ноябрь ещё не закончился, но в городе уже появились новогодние украшения, витрины разукрасились искусственным морозным узором. В выходной Даша снова укуталась в плед и вооружилась пультом. Снова нахлынуло настроение поплакать или поссориться. Но Настя не дала ей впасть в саможалейное уныние, подскочила и выключила телевизор:          
               — Там такая погода!          
               — Какая?          
               — Прогулочная. Саньку я оставила у свекрови на все выходные. Пойдём бродить по Красной.          
               — У тебя же сегодня свидание с Колей?          
               — Во-первых, не свидание, а чаепитие. Абсолютно безобидное и дружеское, а во-вторых, это будет в девять вечера, мы три раза успеем пройтись.          
               Даша сначала собиралась нехотя, но на стадии примерки нового свитера загорелась идеей. Уложила волосы, подкрасила губы и послала воздушный поцелуй своему отражению.          
               Гуляющих было много, и парочек, и компаний. Одиночки укомплектовались стаканчиками кофе или собаками на поводках. Даша тоже купила себе латте и глубокомысленно заметила:          
               — Это заговор кофейных компаний.          
               — Заговор?          
               — Как-то хитрожопо и незаметно они убедили людей, что нельзя гулять без стаканчика кофе. И все поверили! — В подтверждение она продемонстрировала свой латте.          
               — Повезло, что ты любишь кофе.          
               — Люблю. Расскажи про проездку.          
               Пока Настя рассказывала про Тулу, Даша сосредоточенно цедила латте. Её больше волновало, как появилось второе свидание? Ведь Коля совершенно точно не произвёл на Настю впечатления. Где-то на рассказе о тульских яблонях, Даша не выдержала:          
               — У вас серьёзно? С Колей.          
               От растерянности Настя остановилась. Несколько секунд обдумывала вопрос. Она только рассказывала про Ясную поляну, и такой поворот темы её удивил.          
               — Нет. Не думаю, что у нас что-то получится. Честно говоря, когда он позвал, я просто не смогла отказать. Его звонок застал меня врасплох. Сегодня я скажу ему, что мы можем быть только друзьями. Он хороший, добрый, но как мужчину я его не воспринимаю.          
               — Ну, тогда хоть чаю напейся.          
               На обратном пути у Музыкального театра увидели знакомый высокий силуэт. Прежде чем Настя прошептала «Филипп», Даша заметила и его спутницу. Видимо, он привёл супругу на концерт. Ксюша держала его за руку, что-то увлечённо рассказывала и мягко улыбалась. Красивая, стройная, в приталенном пальто и кожаных перчатках. Даша оценила их пару от пят до макушки. Оба привлекательные и яркие. Жаль, что смогли передать гены только одному ребёнку, и то бракованные, второй никак не получался. Даша знала это наверняка. Ей рассказала мама, маме — тётя Тамара, тёте Тамаре — Вероника, Веронике — жена Алексея, а Маше — сама Ксюша: после Марины у неё было три выкидыша и одна замершая беременность.          
               Филипп тоже их заметил и кивнул. Пришлось подходить.          
               Поздоровались и обменялись любезностями.          
               — Чудесный вечер, — заметила Ксюша.          
               — Да, удивительно тёплый, идеальный для прогулки, — поддержала тему о погоде Настя.          
               На Филиппа она намеренно не смотрела, морщилась, как от боли. Даше передалось её волнение, и как-то стало обидно за потерянную безответно влюблённую Настю.          
               — Правда, мы не гуляем. Идём на свидание.          
               Филипп приподнял брови.          
               — О, вашим кавалерам повезло.          
               — А то! Ладно, нам пора.          
               Настя выдохнула, только когда они отошли от театра, благодарно пожала Даше руку.          
               — Спасибо тебе.          
               — Да не за что. Иди на своё чаепитие и забудь про Француза.          
               В конце декабря снега ещё не было, но воздух насытился студёной влагой, с утра и до обеда между домами клочьями висел туман, а вечером улицы укутывала молочная дымка. Настя притащила домой замёрзшего мокрого котёнка, и вместе с Санькой они отпаивали его тёплым молоком. Приближались праздничные дни, люди ускорились и одновременно подобрели, будто боялись, что Дед Мороз подглядывает за ними и отмечает в своём волшебном списке, кто достоин подарка, а кто нет. Даша ни разу не навестила родителей, ограничилась сообщениями. Два с половиной месяца прожила как взрослая самодостаточная личность. Одинокая самодостаточная личность.          
               Даша заметила, что Настя по утрам выглядит помятой и уставшей, постоянно жалуется на сонливость и совершенно перестала сушить хурму — почему-то именно этот запах вызывал у неё тошноту.          
               Когда Санька ушёл в школу, Даша дождалась Настю на кухне и спросила в лоб:          
               — Это то, что я думаю?          
               Настя устало опустилась на стул, вытерла вспотевший лоб.          
               — Видимо, да.          
               — Филипп?          
               — Коля.          
               Даша от удивления присвистнула.          
               — Не такое уж и безобидное оказалось чаепитие. Или это случилось позже? Не помню, чтобы ты ещё раз после этого ходила с ним на свидание.          
               — Это всё Филипп виноват. До сих пор он моё больное место. Я просто… не знаю. Глупо и бессмысленно, просто захотелось быть для кого-то единственной.          
               — Эх, Настя, Настя. И ты меня благоразумию учила? Ты что, не знаешь, откуда берутся дети?          
               — Догадываюсь.          
               — И что думаешь делать?          
               Настя встала, подошла к окну, долго смотрела на чёрные голые ветки клёна, красивых листьев, индивидуальных, как человеческая душа, больше не осталось. У её ног мяукнул котёнок. Она взяла его на руки, прижала к груди. Не оборачиваясь, ответила:          
               — Буду рожать. Замуж за Колю не собираюсь. Вообще не хочу замуж. Но ребёнка хочу. — Она обернулась. В глазах стояли слёзы, но на лице сверкала улыбка: — Как только поняла, что у меня токсикоз, так обрадовалась. Я очень его хочу и уже люблю. Он мой. Коле, наверное, вообще не скажу. Он порядочный, сделает предложение. А я его не люблю. А ребёнка люблю. Не обращай внимания — беременный бред начинается. Мысли вслух.          
               Вечером Даша вышла гулять и неожиданно повернула в сторону родного дома. Маму нашла на кухне, задумчивую и печальную, перед ней стояла чашка с холодным чаем. Неосознанно Даша отметила, что она не кинулась её встречать и не обняла. Даже не поднялась. Сев напротив, Даша накрыла ладонью руку мамы.          
               — Привет.          
               Лидия Викторовна слабо улыбнулась:          
               — Ты вернулась?          
               — Нет, мам. Мне нужны были эти месяцы вдали от тебя, чтобы понять, кто я такая и чего хочу. Не переживай: не прыгать с парашютом и не ходить зимой без шапки. Хочу свою жизнь, но не хочу с тобой ссориться. Настя согласна, что пока я буду жить у неё. Учитель из меня не получится, просто прими это. Мне нравится работать с Настей. Не знаю, надолго ли это, но пока так.          
               — Хорошо. Только навещай чаще, ладно? — В голосе прозвучала мольба. Никогда ещё Даша не слышала у мамы такого голоса.          
               Даша впервые осознала, что не только она поздний ребёнок, но и родители у неё поздние и далеко не молодые.          
               — Хорошо. А где папа?          
               — В больнице. Давление начало скакать, положили на капельницы. Он так переживал, когда ты уехала, но убеждал меня отпустить тебя и не звонить, принять, что ты выросла и у тебя своя жизнь.          
               — В больнице? Как он?          
               — Уже лучше. Просил не говорить тебе, пока не выпишут.          
               — И когда его выпишут?          
               — В конце недели.          
               Новость оглушила Дашу, она глупо моргала и хватала воздух ртом. Она так увлеклась войной с мамой, что про папу совершенно забыла. Видела только противника, но не того, кто всегда был на её стороне.          
               Нельзя так, и Насте она скажет, что Коля должен знать о ребёнке. Нельзя. Папа тоже семья. Может, Настя не хочет мужа, но ребёнок наверняка захочет отца.
Где-то с тобой случайно встретясь, может, заговорим,          
               Может, с улыбкой вспомним даже давние увлечения.          
               Ну, а пока горчит как прежде желтый осенний дым,          
               Впрочем, словам ты этим тоже не предавай значения.          
               Лариса Черникова          
               2018 год          
               Даша терпеть не могла планы, пунктуальность и педантичность. Для мамы это было три столпа человеческого существования, а для неё — три наездника апокалиптической скукотищи. Все на букву «П», как ворота в ад. Она нарочно делала всё не как мама, даже если это шло вразрез с благоразумием. Фу. Ещё одно ужасное слово из маминого лексикона. Благоразумие, порядочность, репутация. Три раза фу!          
               Как можно жить по режиму и расписанию? Скучнее только помереть. Хотя и помереть можно интересно, так что о тебе ролик снимут и долго будут мусолить в интернете, можно даже стать мемом или завируситься. А это, считай, пожизненная популярность! И тоже «П», только теперь это выход на волю и вход в высшие слои общества.          
               До вчерашнего дня она жила с родителями. Это логично, когда ты ребёнок, можно понять, когда ты нищий студент, и совершенно непозволительно, когда тебе двадцать пять! Ни личной жизни, ни свободы. Сплошные заПППреты.          
               Лидия Викторовна поклонялась трём «П» и воспитывала в единственной дочке важные и нужные качества, красивые в книгах и абсолютно бесполезные в реальной жизни. Ещё в двадцать Даша поняла, что основная причина всех её бед в том, что она единственный ребёнок, а побочная, но почти такая же важная, в том, что ребёнок поздний. Мама тряслась над ней, как над хрустальным семейным яблочком, подаренным дедушкой на юбилей.          
               На всех детских снимках Даша выглядела как принцесса: в белых гольфах, в светлом платье и пышными бантами, причёска — волосок к волоску. Прекрасная картинка! Да только Даша никогда не видела своих племянников такими чистыми. Черноволосый Санька напоминал чертёнка, его кудри всегда находились в беспорядке, и он коллекционировал не марки, а истории о том, как чуть не убился насмерть. Сати не уступала ему в хулиганстве, вместе они наводили ужас на весь Совхозный и поддерживали местную аптеку на плаву за счёт зелёнки для разбитых коленок и успокоительных для всех поколений Антоновых.          
               У Даши не было такого детства. Не успела она набить шишки и научиться плавить в песке свинцовые решётки. Первый бунт случился в выпускном классе. Но мама быстро его погасила и перенаправила бурную энергию в студенчество. И снова потянулись дни в заключении. Одинаково скучные и придавленные правилами. Возвращаться не позже десяти, отзваниваться, если опаздываешь, не ночевать вне дома, не пить, не курить… не жить!          
               Вчера после клуба Даша задержалась и не смогла открыть двери своим ключом. Мама защёлкнула двери на здоровенный шпингалет. Пришлось звонить и получать головомойку. Вот тогда и случился судьбоносный скандал.          
               Мама прибегла к любимому аргументу.          
               — Пока ты живёшь в моём доме, будь добра, соблюдай мои правила!          
               — Тогда я тут больше не живу!          
               Правда, сразу не ушла, всё-таки за окном распласталась плотная октябрьская ночь. Даша выспалась, утром собрала сумку и покинула родительское гнездо. На пороге чуть не захлебнулась радостью от свободы и безрассудства. Это позже её накрыло обидой и страхом. Не задержали, отпустили, будто всё равно. И куда теперь идти?          
               О двоюродной сестре она вспомнила не сразу. Хотя они общались, а после того, как Настя вернулась в Краснодар, регулярно виделись в фермерском магазине. Учась в институте, Настя жила у них дома, они неплохо ладили, хотя Даша тогда ещё заплетала косички и смотрела мультфильмы.          
               Может, Настя приютит её на пару дней или неделю?          
               Даша не ошиблась, сестра без вопросов выделила ей комнату, только настояла на том, чтобы она позвонила маме и предупредила, что ночевать будет не под мостом. Даша скривилась. Она бы предпочла помучить родительницу ещё пару дней, слишком уж та легко её отпустила.          
               Новая жизнь началась с новой работы. Точнее, с увольнения с предыдущей. Место в зоомагазине нашла мама, Даша считала его временным, но проработала там два года. Пришло время отрезать пуповину полностью. Как там говорят — сепарироваться. Только у нормальных людей это происходит гораздо раньше, а у неё случилось сейчас, в двадцать пять лет.          
               Вообще, она планировала хотя бы неделю побездельничать, но как-то незаметно влилась в Настин небольшой бизнес. После развода сестра работала в фермерском магазине продавцом, Даша забегала к ней поздороваться и угоститься клубникой, но после поездки в Абхазию у Насти появилась идея открыть своё дело — производство пастилы и сухофруктов «Настины сласти». Во всех магазинах Лёшки и Филиппа появились полки с её товаром. Красиво упакованные в крафтовые коробочки и пакеты фруктовые чипсы, свёрнутая в трубочки пастила самых разных вкусов и даже зефир на яблочном пюре.          
               Готовила Настя дома, на кухне. Её старший брат помог с оборудованием и взял на себя всю логистику, заказал полки для «Сластей» и выделил часть товара из фермерских магазинов для Настиного бизнеса. В самой Насте абсолютно отсутствовала предпринимательская жилка, без Алексея, словно родившегося с калькулятором в руке, она бы не справилась. Арина нарисовала логотип — яблоко в форме сердечка. С одной стороны плода семечки визуально напоминали крыло бабочки, с другой — букву «С» название обрамляло яблоко сверху и снизу.          
               Алексей сразу сказал, что идея недурственная, а учитывая специфику их магазинов — прибыльная, причём дохода не придётся ждать годами. Даша наблюдала с первого ряда, как всего за один год Настина идея оформилась в реальное воплощение. Двоюродный брат всегда восхищал её хваткой и деловитостью. Вот уж точно никогда ни от кого не зависел. Только ему из всех многочисленных двоюродных братьев и сестёр она говорила «вы».          
               Сначала Даша помогала Насте загружать и разгружать дегидраторы, потом подключилась к упаковке, а в конце недели сделала первую партию зефира. Вообще, она не рассматривала свою помощь как работу, скорее, как развлечение и посильный трудовой взнос за проживание. Но Настя неожиданно вручила ей деньги и назвала это зарплатой.          
               Даша тут же решила потратить их на новую себя. Освежила гардероб и вечером собралась с подругой на вечеринку. Настю предупредила, что не придёт ночевать. От одной мысли о том, что ей теперь не нужно трястись, что солнце село, а она ещё не в темнице, по телу прокатывалось пузырящееся волнение. Она свободна! Может задержаться хоть до утра, развлекаться и не переживать, что мама унюхает запахи плохих привычек и выкатит лекцию часа на два.          
               Гулянку устроили на студенческой квартире. Праздновали день рождения, причём именинника Даша не знала, пришла хвостом за подругой. Сначала пришлось накрыть на стол, что стало неприятным сюрпризом. Лучше бы заказали пиццу. Не планировала она стоять у плиты. Благо нашлись хозяйственные студентки, на Дашу повесили только бутерброды.          
               Большая часть гостей оказалась младше неё. Девчонки суетились. Готовили, протирали вилки и прятали мусор по углам квартиры. Наконец все собрались и сели за стол. Посыпались тосты. Вскоре квартирка не казалась такой убогой, Даша забыла, что она старше большинства гостей, танцевала с симпатичным студентом, потом с ним же целовалась на балконе. Её опьяняла безрассудная свобода, больше чем вино из картонной коробки с краником. Стихийная пара образовалась не только у неё. В коридоре целовалась её подруга, именинник тискался сразу с двумя девушками.          
               Дашу повело. Очнулась она внезапно, ощутив на бёдрах прохладные ладони. Поняла, что вообще не помнит, как оказалась на диване. Кое-как отпихнула наглые руки и приподнялась.          
               — Не надо.          
               — Ну ты чего? Только же была не против.          
               — Кто ты вообще такой?          
               — Стас. Ты чё?          
               — Сколько времени?          
               Стас нехотя приподнялся и достал из кармана телефон.          
               — Три часа.          
               Снова попытался задрать на Даше юбку, но она выставила колено.          
               — Где мой мобильник?          
               Стас сел, застегнул джинсы и оглядел тёмную комнату.          
               — Не знаю.          
               Даша встала, держась за стенку, добрела до прихожей, там нащупала в кармане телефон. А вот денег, оставшихся от первой зарплаты, не обнаружила. Прислонившись спиной к стене, она набрала номер Насти и попросила её забрать. Пока на улице ждала «Ладу», немного протрезвела.          
               Первая вечеринка в её новой свободной жизни удалась — это плюс, жаль, деньги кто-то спёр — это минус.          
               На следующий день она выбралась на кухню ближе к обеду. Санька ушёл в школу. Настя уже гремела на кухне: сушила, упаковывала и отсаживала зефирную массу на листы пергамента. Даша сделала себе чай и, плюхнувшись за стол, поздоровалась:          
               — Доброе утро.          
               — Доброе. Блинчики с творогом на сковороде. Ещё тёплые.          
               — Спасибо. Я только чай.          
               Несколько минут Даша по привычке ждала скандала или хотя бы недовольного бурчания. Но Настя улыбалась и, подпевая радио, порхала по кухне. Недавно она сделала удлинённое каре. Раньше Даша думала, что хуже такой стрижки может быть только совдеповская барашковидная химия, но в такой причёске Настины тонкие светлые волосы казались гуще и красиво обрамляли лицо. Выглядела она счастливой и полной жизни.          
               Она явно относилась к тому типу людей, которые в юности обычно выглядят неприметно простенько, но с возрастом приобретают породу. Во всяком случае, именно после тридцати Настя расцвела, затемнила светлые от природы брови и ресницы, научилась подбирать одежду. Ей совершенно не шли взрослые платья и тёмные цвета. Вот так, в обычных джинсах и футболке, она выглядела лучше, чем в самом красивом наряде.          
               Даша невольно подумала, что кто-то у Насти завёлся, иначе чего она такая взбудоражено-радостная?          
               — Что-то ты подозрительно счастливая для женщины в разводе.          
               Настя обернулась и улыбнулась:          
               — А что, в разводе нельзя быть счастливой? Просто так. Потому что у меня любимая работа, путешествую, когда хочу, за окном рыжая осень, и каждый листик на дереве индивидуален и прекрасен, как человеческая душа. Красиво!          
               Даша стянула с тарелки сушёную пластинку мандарина.          
               — Да, с такими рассуждениями про листики с мужиками у тебя точно будет не очень.          
               — Почему?          
               — Странно это всё… по-детски. — Даша придвинула к себе стопку стикеров и плоских коробок. Принялась собирать их и лепить на крышки наклейки. — Не любят они такое. Им бы проще и понятнее.          
               — Так они разные, мужики. Не всем нужно проще. Не зря же придумали фразу про изюминку. Вот на неё в основном и клюют. На индивидуальную дурнину. Правда, отмеренную на аптекарских весах.          
               — Дурнину? — Даша усмехнулась, вспомнила вчерашнюю гулянку и поморщилась: — Помню, по юной недалёкости я думала, что мужчины хотят себе хозяйственную, начитанную, благоразумную… Тьфу, блин! Опять это слово. А вчера наблюдала совсем другое. Рассудительная хозяюшка в отсутствие толкушки мяла стаканом пюре, и всем мужикам было плевать на её находчивость, слюни пускали на другую девку, танцующую так, что трусы мелькали. Дурнины там природа отвесила на платформе для крупного рогатого скота. Так что неправа ты, Настя. Большинству нужна не изюминка и не хозяюшка, а тёлочка. Тупорылая, полуголая тёлочка.          
               Настя отложила пустой кондитерский мешок, замерла напротив стола. Только открыла рот, как Даша её перебила.          
               — Я знаю, что ты сейчас скажешь. Что это только в юности, а позже обязательно оценят барышню с толкушкой.          
               — Я не это хотела сказать. Если тебя любят за пюре — это печально. Но и слюни не равны любви. — Она села за стол и принялась раскладывать по коробочкам фруктовые чипсы. Добавила почти шёпотом: — Ты меня вчера напугала.          
               — На-а-асть, только не начинай.          
               — Не начинаю. Просто… Я ведь тоже мама. И мне страшно, что мой Санька когда-нибудь вырвется на свободу вот так. Без страховки и парашюта, будто не наступит завтра.          
               — Ну, во-первых, я не ребёнок и не подросток. Могу позволить себе немного безрассудства. Теперь могу. Наконец-то! Ты же жила с моей мамой, помнишь, какой она диктатор.          
               — Помню. Тётя Лида — дама с характером, но она тебя безумно любит. Я боюсь с Санькой где-то пережать и задавить волю. Хочется, чтобы он был самостоятельный, смелый, но не обнаглевший. Всё-таки он ребёнок, если дать ему полную свободу, он будет питаться крекерами и целыми днями смотреть телевизор.          
               Даша отмахнулась.          
               — Нормальный он у тебя. Таблицу умножения не любит, так это у всех так, зато футбол обожает и динозавров. Если и будет смотреть телек, то не хрень какую-то. Я у вас вторую неделю живу и уже знаю, кто такой лиоплевродон.          
               — Кстати про футбол. Завтра нужно его в Городской парк отвезти к Саше. Они погуляют немного и поедут на стадион. Может, Саньку возьмут в команду. Он давно мечтает попасть в академию.          
               — Я могу. Заберу его после школы и сразу завезу.          
               — Спасибо, Даш, очень выручишь.          
               Даша кивнула, но подумала, что на самом деле Настя не хочет встречаться с бывшим мужем. Расстались они со скандалом, причём таким громким, что о нём слышали на самых дальних ветвях Антоновского древа.          
               С Санькой они сразу подружились. Обсуждали древних ящеров и делали вместе уроки. Рассуждал он на удивление взросло, порой она забывала, что он ребёнок. В учёбе он был настойчивым и требовательным, но быстро вспыхивал. Если что-то ему не давалось, мог скинуть тетради на пол или сломать карандаши. А ещё после встреч с отцом огрызался намного больше и резче. Всё-таки развод проехался по нему катком. Настя его баловала и многое позволяла. Видимо, переживала, что по её вине он растёт в неполной семье.          
               Когда они подошли к колесу обозрения, Котельников уже ждал их у кассы. Октябрь выдался сухим и солнечным, судя по всему, Саша пришёл после работы, без куртки, в строгом костюме с галстуком. Он поздоровался вежливо, но холодно, видимо, потому что Даша тоже относилась к Антоновым. Обсуждая поездку в парк Галицкого, они направились к кабинке. Даша проводила их взглядом и хмыкнула. Сходство бывшего мужа Насти и Филиппа с каждым годом становилось всё прозрачнее. Саша коротко подстригся, отрастил бородку, чуть пополнел, будто нарочно делал всё, чтобы в нём не осталось ни одной общей черты с Французом. И всё равно их похожесть бросалась в глаза.          
               Погуляв в Городском саду, Даша села на трамвай и отправилась в фермерский магазин. Настя с утра развозила пастилу и сухофрукты по точкам, самую большую партию должна была оставить в главном магазине на Красной улице. Там обитал бухгалтер и принимал товар. Обычно Лёшка или Филипп забирали ящики и отвозили их в Анапу, часть сластей оседала в Славянске.          
               Даша зашла в магазин, но не поздоровалась. Прошлась вдоль прилавка намеренно тихо, чтобы не потревожить Настю и Филиппа. Они стояли у окна, Филипп рассматривал коробки и повторял вслух.          
               — Десять упаковок с пастилой и двадцать с фрипсами.          
               — И зефир, — напомнила Настя.          
               — И зефир.          
               Даша невольно сравнила его с Сашей. Сходство, безусловно, есть, но Филипп другой, лоска в нём меньше, больше темноты и какой-то бесшабашности. Даша его побаивалась и неосознанно вытягивалась в струнку. Заметив в себе раболепские ужимки, она разозлилась, но угодничать не перестала. Настя же смотрела на Француза очарованно, не просто влюблённым, а голодным взглядом. За те минуты, что Даша за ними наблюдала, они коснулись друг друга раз пять. Невзначай, мимолётно, будто каждое прикосновение жалило крапивой.          
               Даша стояла в нескольких шагах, но они её не видели, обсуждали рабочие вопросы и свой любимый «Сад-Гигант».          
               — Заберёшь «Голден» на пастилу? Нетоварный вид, бока мятые.          
               — Заберу.          
               — «Ред чиф» и «Грени Смит» тоже есть в браке, меньше, но есть, — задумчиво произнёс Филипп, делая пометку в блокноте.          
               — Яблоки чьи?          
               — Славянские. — Улыбнулся Филипп. — Из частного сада. С «Сад-Гигантом» больше не сотрудничаем. Они теперь работают только с крупными сетевыми магазинами. Может, слышала, подписали договор с «Х5»?          
               — Слышала. Дедушка Витя снова в ужасе. Всё никак не смирится, что строят новое фруктохранилище и больше не выращивают землянику.          
               — Её сажать не выгодно. И раньше с ней было много проблем, а за последние десятилетия климат заметно изменился. После дождей ягоды совсем не хранятся, гниют. Смысл вкладывать деньги в убыточное производство? Земляника теперь в теплицах или на садовых участках. Там мы и берём.          
               — Всё меняется.          
               — Это нужно просто принять и подстроиться. Мир никогда не будет прежним.          
               Даша удивлённо ойкнула. Вот оно! Она поняла основное отличие Филиппа и Саши. Филипп гибкий, умеет принимать изменения и оборачивать их в свою пользу. Редкое свойство, особенно у таких динозавров, как он. Он не под волной, он на волне. Даже если не умеет плавать.          
               Она отвлеклась от подслушивания и обратила внимание на симпатичного молодого грузчика. Входная дверь то и дело открывалась, он заносил ящики с овощами и ставил прямо на пол перед прилавком. Когда поворачивался, ткань футболки живописно натягивалась на спине и плечах. В голове Даши тут же голосом мамы прозвучала фраза: «Общайся со всеми, нужно быть вежливой, но в пару выбирай хорошего мальчика, не какого-нибудь грузчика». Не какого-нибудь, а конкретного! Даша приблизилась к прилавку, дождалась, когда парень поставит ящик, и спросила:          
               — Любишь кофе?          
               Он выпрямился, оглядел Дашу с ног до головы и улыбнулся:          
               — Чай люблю.          
               — Чай так чай. — Даша достала из рюкзака ручку, взяла его за руку и написала на загорелом предплечье свой номер телефона: — Позвони мне…          
               — Глеб, — подсказал он.          
               — Даша. — Она подмигнула ему и наконец-то подошла к Насте. Она уже заметила её, но не прокомментировала новое знакомство.          
               Филипп собрал документы в стопку, положил на прилавок. Видя, что они собираются уходить, открыл двери и изобразил приглашающий жест. Настя вышла вперёд, рука Филиппа тут же коснулась её спины, вроде как из вежливости, легко и прилично, но она вздрогнула и отклонилась назад. Даша молча наблюдала за языком их тех. Высказалась уже дома, наедине с Настей.          
               Надев зелёные фартуки, они нарезали яблоки и закладывали дольки в сушилку. Настя улыбнулась какой-то своей мысли, и Даша не выдержала:          
               — Саша уже не похож на Филиппа.          
               Нож соскочил, Настя отложила яблоко.          
               — Не похож.          
               — Набрал вес. Как там говорят, стал представительный. Удивительно, но Филипп выглядит младше. Такой же худой и кудрявый Француз. Сколько ему?          
               — Сорок один.          
               Несколько минут работали молча. Даша поглядывала на Настю: её щёки зарумянились, движения стали нарочито размеренными. В тот Новый год, когда разразился скандал, Даша тоже была в доме Молодых. Открыто слова Саши не обсуждали, будто не поняли, кого он имел в виду. После праздника все активно делали вид, что разводу не предшествовала некрасивая история. Даже её мама, большая любительница сплетен, обошла эту тему стороной. Даша дождалась, когда Настя заметит её пристальный взгляд, и спросила прямо:          
               — Ты его любишь?          
               Настя не стала отпираться.          
               — Неважно. У него семья. Жена и особенный ребёнок. Марине нужно много внимания и поддержка. Я не хочу, чтобы он выбирал. Им он нужнее и важнее. А у меня своя жизнь и Санька. Я счастлива!          
               Больше этот вопрос не обсуждали. Если нужно было отвезти Саньку к его отцу, Даша вызывалась сама. Санька любил его и ездил к нему с удовольствием. Настя никогда не говорила о бывшем муже плохо, но порой Даша подмечала в ней ревность и обиду. Воспитание и уроки достались ей, а прогулки и развлечения — Саше. Роль «плохого полицейского» доброй и мягкой сестре абсолютно не шла.          
               Симпатичный грузчик не звонил. Может, номер стёрся или она нечётко написала цифры. А может, просто не хотел. О последней причине думать было досадно. Мама всегда говорила, что мужчины не ценят тел, кто себя предлагает. Как оказалось, она во многом ошибалась, на эксперта в любовных делах не тянула. К счастью, Даша печалилась недолго, позвонила подруга, та самая, что потеряла её на студенческой вечеринке, и позвала в клуб. Настроение тут же подскочило. Новые приключения! Теперь она пойдёт в самое злачное место, куда хорошим девочкам ход заказан.          
               Когда Даша обувалась, из кухни вышла Настя, оценив лёгкую курточку и короткую юбку, нахмурилась:          
               — Днём шёл дождь, и сейчас сыро, ещё и ветер поднялся.          
               — Насть, не будь как мама.          
               — Так я и есть мама, пусть и не твоя. Переживаю, что заболеешь.          
               — Я в клуб. Там будет тепло. Даже горячо.          
               Настя не отреагировала на шутку:          
               — Кстати, маме давно звонила?          
               Даша резко застегнула молнию под самое горло и, отвернувшись к зеркалу, расправила по плечам длинные волосы.          
               — Отправила ей эсэмэску со смайлом.          
               — Эсэмэску? — Настя скептически приподняла брови. — Вам бы поговорить.          
               — Вот попросит прощения — и поговорим.          
               — Не попросит. — Настя поправила воротник куртки и пригладила Дашины волосы. — Она не знает, что виновата. За что будет просить прощения? За то, что любила и заботилась?          
               — За то, что прессовала и ограничивала, — раздражённо откликнулась Даша.          
               — Бунт твой какой-то подростковый и запоздавший.          
               — Именно что запоздавший. И кто в этом виноват? В школе я ходила на секции и в кружки, которые выбрала мама, поступила в КубГУ, потому что так захотела мама. Только сейчас я освободилась и делаю то, что хочу. Неужели моё желание не важнее маминого?          
               — Почему же сейчас, получив вожделенную свободу, ты делаешь не то, что на самом деле хочешь, а то, что не одобрила бы твоя мама? Наперекор, назло ей.          
               — А может, именно этого я хочу! — выкрикнула Даша и, хлопнув дверью, вышла из квартиры.          
               В клубе с самого начала всё пошло не по сценарию. Музыка играла дурацкая, била по ушам слишком громко. На танцполе толпились девчонки и ни одного приличного парня. За столиками вроде сидели интересные личности, но они не спешили вливаться в веселье. У барной стойки к Даше подкатил средней паршивости кавалер. Говорил сладко, осыпал комплиментами, как мелким дешёвым бисером, угостил коктейлем, вроде вёл себя сносно, но вызывал стойкую антипатию. Даша выпила коктейль, но кавалера отшила. Он ещё дважды подкатывал, один раз попытался облапать на танцполе, но ей удалось ускользнуть. Подруга опять куда-то исчезла, видимо, её вечер складывался удачнее.          
               Даша вышла на улицу и поёжилась от промозглой сырости. Рыжая праздничная осень превратилась в студёную мерзкую слякоть.          
               — Тебя проводить?          
               Даша оглянулась и едва не завыла. Опять приставучий ухажёр!          
               — Нет, спасибо. Мне недалеко.          
               Засунув руки в карманы, она пошла по тротуару в сторону освещённого центра. Кавалер последовал за ней. Даша ускорилась, чуть ли не перешла на трусцу, но он не отставал, тоже убыстрил шаг. Она повернула к ближайшей многоэтажке, будто к себе домой. В нескольких шагах из подъезда вышел мужчина, Даша тут же юркнула в приоткрытые двери. Услышав щелчок сработавшего замка, облегчённо выдохнула. Ох и настойчивый попался поклонник! Может, он думает, раз угостил коктейлем, теперь она ему что-то должна? Чёрта ему лысого! Она проверила карманы, с огорчением удостоверилась, что наличных нет. Кошелёк она отдала подруге, та пришла в клуб с сумкой. Не бросать же в гардеробе? Ну, хоть телефон остался, уже хорошо. Плохо, что подруга не отвечала. Гудки шли, долгие и длинные, но трубку никто не брал.          
               Хороша ситуация — в чужом подъезде, на дворе ночь, осталась без денег, где-то там, в темноте, бродит маньяк, телефон садится, подруга не отвечает. Ну ничего! Пешком дойдёт. Благо Настя живёт не в Юбилейном.          
               В подъезде она просидела полчаса. Согрелась, расслабилась и решила, что преследователь давно ушёл, тем более гадская погода не располагала к прогулкам. Выйдя из подъезда, Даша сощурилась. После яркого освещения она словно ослепла. Чуть ли не на ощупь, хлюпая по лужам, выбралась на тротуар и побрела в сторону центральной улицы. За спиной послышались шаги. Даша, не оглядываясь, ускорилась. Сначала шла вприпрыжку, потом, не стесняясь, побежала. Наткнувшись на первое светящееся кафе, залетела внутрь. Села подальше от окна, лицом к выходу.          
               Бармен за стойкой вопросительно приподнял брови:          
               — Что будете заказывать?          
               — Капучино! — выкрикнула Даше первое, что пришло в голову. А уже потом вспомнила, что у неё нет денег.          
               Нехотя набрала Настю, попутно отметив, что уже два часа ночи. Сестра долго не брала трубку, Даша нервничала, теперь уже не только из-за преследователя на улице, но и из-за того, что не сможет расплатиться за кофе. Настя ответила, когда стаканчик с кофе уже опустел, а от волнения её потряхивало.          
               — Даша?          
               — Настя! Забери меня, пожалуйста.          
               — Где ты?          
               Оглядевшись, она нашла на стене табличку с адресом и быстро продиктовала.          
               — Может, лучше такси вызвать?          
               Даша вздохнула и, преодолевая жгучий стыд, призналась:          
               — На такси у меня нет денег, я ещё и за кофе должна. — И добавила, оправдываясь: — Так получилось. Я всё верну!          
               — Сейчас приеду.          
               Настя ни о чём не спрашивала и не стыдила. Молчала и зевала всю дорогу до дома. Потом сразу же ушла в спальню.          
               Даша проснулась поздно. Сквозь дрёму, слышала, как Санька собирался в школу, а Настя его поторапливала и проверяла, всё ли он положил и все ли уроки сделал. Обуваясь, Санька повторял вслух стихотворение, потом всё смолкло.          
               Когда Даша выбралась из постели, стрелки на часах смотрели строго вверх. А разбудил её звонок. Нащупав телефон в складках одеяла, она отметила, что на экране высветился незнакомый номер, и нехотя приложила трубку к уху:          
               — Да.          
               — Приглашение выпить чаю ещё в силе?          
               На кухню Даша вышла уже посвежевшая и готовая к новым приключениям. Настя в зелёном переднике с яблочками нарезала груши и раскладывала дольки на поддоны. Увидев Дашу, отложила нож и включила чайник.          
               Бросив взгляд чрез плечо, беззлобно отругала:          
               — Дашка-какашка.          
               Даша показала ей язык. Вроде Настя не бранилась, но всё же хотелось оправдать себя за вчерашнее поведение и внезапный ночной звонок.          
               — Кошелёк остался у подруги.          
               — А почему подруга была не с тобой?          
               Ответ пришёл неожиданно, Даша скривилась.          
               — Какая она подруга? Два раза меня уже кинула. Не зря мама про неё говорила — ненадёжная. — Заканчивая фразу, поняла, что процитировала маму, и разозлилась на саму себя.          
               Настя налила чай, подвинула вазочку с печеньем.          
               — Я за тебя волнуюсь.          
               — Не надо. Я взрослая девочка.          
               — Неужели? Я уже сомневалась.          
               Даша наигранно сморщилась.          
               — Чтобы не волноваться, пойдём со мной.          
               — Куда? — От удивления Настя снова перестала резать груши.          
               — На свидание. Ты барышня свободная, молодая. В общем, меня на чай позвал симпатичный юноша. Но одному ему, видимо, неловко, возьмёт друга, и предложил мне взять подругу. Не ночью, даже не вечером, после обеда. Попьём чай и побеседуем. Всё прилично. Правда-правда.          
               Настя задумалась.          
               — Что за юноша?          
               — Глеб. Он грузчиком работает в фермерском магазине на Красной.          
               — Я про друга. Кто он?          
               Даша растерялась.          
               — Блин, не знаю. Зовут Коля. Остальное узнаешь у него сама. Ну что, пойдём?          
               — Пойдём, — на удивление легко согласилась Настя.          
               Перед свиданием Даша всё же позвонила маме. Та взяла трубку сразу, после первого гудка, будто караулила мобильник.          
               — Дашенька, привет.          
               — Привет, мам.          
               — Ты как? Вчера такой дождь шёл, ты шапку носишь? Небось без зонтика ходила.          
               Даша отодвинула мобильник от лица, снова вернулось едкое раздражение и обида.          
               — Не ношу ни шапку, ни зонтик! Вообще без трусов хожу! — И сразу же положила трубку.          
               До встречи в кафе Даша успела сделать с Санькой уроки. Поскандалили с ним из-за таблицы умножения на восемь. Никак ему не давалась эта цифра. Он швырнул тетрадь, а Даша отругала его за несдержанность.          
               Домой вернулась Настя и заглянула в спальню:          
               — Я сейчас переоденусь — и пойдём.          
               Санька заинтересовался:          
               — Куда вы? Можно я с вами?          
               Настя растерялась:          
               — Это по работе. Мы ненадолго. Читай пока Зощенко.          
               — Нам не задавали Зощенко.          
               — А ты всё равно читай. Полезно.          
               Свидание состоялось в кофейне. Точнее, состоялось оно только у Насти. У Даши с Глебом никак не завязывалась беседа. Он стеснялся, а Даша вообще была не в ударе. Бывают такие дни, когда помада не ложится, колготки рвутся и шутки не получаются. Любая фраза звучит косноязычно и падает серым булыжником, вместо того чтобы переливаться и лететь легкокрылой иронией.          
               Она смотрела на Глеба и отмечала всё новые и новые недостатки: ударение в слове «звонит» поставил неправильно, сложил грязную салфетку под край тарелки, громко прихлёбывал чай. К сожалению, так бывает: сильные руки, красивые губы, судя по всему, и пресс не плохой, но поговорить с ним не о чем. Только и можно, что зажиматься по углам, а утром забыть, как звали.          
               Даша поглядывала в сторону Насти. Та искренне улыбалась. Хотя её кавалер тоже недалеко ушёл от Глеба. Оно и понятно — друзья. Не все слова произносил правильно и постоянно для связки слов вставлял «ну это» или «как бы». Квадратный, светленький, коренастый — полная противоположность Филиппа.          
               После двойного свидания Даша Глеба не заблокировала, но на все его предложения погулять отвечала мягким отказом, придумывая то больную голову, то занятость на работе. Он дураком не был, молча отступил. Настя уехала на несколько дней в очередное путешествие. В этот раз в Тулу, Саньку отвезла в Славянск. Даша осталась одна. Но, вместо того чтобы кутить на всю катушку и развлекаться в клубах, укуталась в плед и засела в квартире, как в берлоге. Целыми днями пила чай, смотрела турецкие сериалы и периодически ревела. Дурацкая свобода! Не так она себе представляла взрослую самостоятельную жизнь.          
               Настя вернулась довольная и по-хорошему уставшая, поставила на кухонную полку Тульский сувенир — латунный колокольчик и снова влилась в работу. Даша скинула плакательный плед и тоже вернулась на кухню. Неделю сушили и упаковывали не переставая, Санька тоже помогал, вообще с удовольствием занимался чем угодно, лишь бы не делать уроки.          
               Ноябрь ещё не закончился, но в городе уже появились новогодние украшения, витрины разукрасились искусственным морозным узором. В выходной Даша снова укуталась в плед и вооружилась пультом. Снова нахлынуло настроение поплакать или поссориться. Но Настя не дала ей впасть в саможалейное уныние, подскочила и выключила телевизор:          
               — Там такая погода!          
               — Какая?          
               — Прогулочная. Саньку я оставила у свекрови на все выходные. Пойдём бродить по Красной.          
               — У тебя же сегодня свидание с Колей?          
               — Во-первых, не свидание, а чаепитие. Абсолютно безобидное и дружеское, а во-вторых, это будет в девять вечера, мы три раза успеем пройтись.          
               Даша сначала собиралась нехотя, но на стадии примерки нового свитера загорелась идеей. Уложила волосы, подкрасила губы и послала воздушный поцелуй своему отражению.          
               Гуляющих было много, и парочек, и компаний. Одиночки укомплектовались стаканчиками кофе или собаками на поводках. Даша тоже купила себе латте и глубокомысленно заметила:          
               — Это заговор кофейных компаний.          
               — Заговор?          
               — Как-то хитрожопо и незаметно они убедили людей, что нельзя гулять без стаканчика кофе. И все поверили! — В подтверждение она продемонстрировала свой латте.          
               — Повезло, что ты любишь кофе.          
               — Люблю. Расскажи про проездку.          
               Пока Настя рассказывала про Тулу, Даша сосредоточенно цедила латте. Её больше волновало, как появилось второе свидание? Ведь Коля совершенно точно не произвёл на Настю впечатления. Где-то на рассказе о тульских яблонях, Даша не выдержала:          
               — У вас серьёзно? С Колей.          
               От растерянности Настя остановилась. Несколько секунд обдумывала вопрос. Она только рассказывала про Ясную поляну, и такой поворот темы её удивил.          
               — Нет. Не думаю, что у нас что-то получится. Честно говоря, когда он позвал, я просто не смогла отказать. Его звонок застал меня врасплох. Сегодня я скажу ему, что мы можем быть только друзьями. Он хороший, добрый, но как мужчину я его не воспринимаю.          
               — Ну, тогда хоть чаю напейся.          
               На обратном пути у Музыкального театра увидели знакомый высокий силуэт. Прежде чем Настя прошептала «Филипп», Даша заметила и его спутницу. Видимо, он привёл супругу на концерт. Ксюша держала его за руку, что-то увлечённо рассказывала и мягко улыбалась. Красивая, стройная, в приталенном пальто и кожаных перчатках. Даша оценила их пару от пят до макушки. Оба привлекательные и яркие. Жаль, что смогли передать гены только одному ребёнку, и то бракованные, второй никак не получался. Даша знала это наверняка. Ей рассказала мама, маме — тётя Тамара, тёте Тамаре — Вероника, Веронике — жена Алексея, а Маше — сама Ксюша: после Марины у неё было три выкидыша и одна замершая беременность.          
               Филипп тоже их заметил и кивнул. Пришлось подходить.          
               Поздоровались и обменялись любезностями.          
               — Чудесный вечер, — заметила Ксюша.          
               — Да, удивительно тёплый, идеальный для прогулки, — поддержала тему о погоде Настя.          
               На Филиппа она намеренно не смотрела, морщилась, как от боли. Даше передалось её волнение, и как-то стало обидно за потерянную безответно влюблённую Настю.          
               — Правда, мы не гуляем. Идём на свидание.          
               Филипп приподнял брови.          
               — О, вашим кавалерам повезло.          
               — А то! Ладно, нам пора.          
               Настя выдохнула, только когда они отошли от театра, благодарно пожала Даше руку.          
               — Спасибо тебе.          
               — Да не за что. Иди на своё чаепитие и забудь про Француза.          
               В конце декабря снега ещё не было, но воздух насытился студёной влагой, с утра и до обеда между домами клочьями висел туман, а вечером улицы укутывала молочная дымка. Настя притащила домой замёрзшего мокрого котёнка, и вместе с Санькой они отпаивали его тёплым молоком. Приближались праздничные дни, люди ускорились и одновременно подобрели, будто боялись, что Дед Мороз подглядывает за ними и отмечает в своём волшебном списке, кто достоин подарка, а кто нет. Даша ни разу не навестила родителей, ограничилась сообщениями. Два с половиной месяца прожила как взрослая самодостаточная личность. Одинокая самодостаточная личность.          
               Даша заметила, что Настя по утрам выглядит помятой и уставшей, постоянно жалуется на сонливость и совершенно перестала сушить хурму — почему-то именно этот запах вызывал у неё тошноту.          
               Когда Санька ушёл в школу, Даша дождалась Настю на кухне и спросила в лоб:          
               — Это то, что я думаю?          
               Настя устало опустилась на стул, вытерла вспотевший лоб.          
               — Видимо, да.          
               — Филипп?          
               — Коля.          
               Даша от удивления присвистнула.          
               — Не такое уж и безобидное оказалось чаепитие. Или это случилось позже? Не помню, чтобы ты ещё раз после этого ходила с ним на свидание.          
               — Это всё Филипп виноват. До сих пор он моё больное место. Я просто… не знаю. Глупо и бессмысленно, просто захотелось быть для кого-то единственной.          
               — Эх, Настя, Настя. И ты меня благоразумию учила? Ты что, не знаешь, откуда берутся дети?          
               — Догадываюсь.          
               — И что думаешь делать?          
               Настя встала, подошла к окну, долго смотрела на чёрные голые ветки клёна, красивых листьев, индивидуальных, как человеческая душа, больше не осталось. У её ног мяукнул котёнок. Она взяла его на руки, прижала к груди. Не оборачиваясь, ответила:          
               — Буду рожать. Замуж за Колю не собираюсь. Вообще не хочу замуж. Но ребёнка хочу. — Она обернулась. В глазах стояли слёзы, но на лице сверкала улыбка: — Как только поняла, что у меня токсикоз, так обрадовалась. Я очень его хочу и уже люблю. Он мой. Коле, наверное, вообще не скажу. Он порядочный, сделает предложение. А я его не люблю. А ребёнка люблю. Не обращай внимания — беременный бред начинается. Мысли вслух.          
               Вечером Даша вышла гулять и неожиданно повернула в сторону родного дома. Маму нашла на кухне, задумчивую и печальную, перед ней стояла чашка с холодным чаем. Неосознанно Даша отметила, что она не кинулась её встречать и не обняла. Даже не поднялась. Сев напротив, Даша накрыла ладонью руку мамы.          
               — Привет.          
               Лидия Викторовна слабо улыбнулась:          
               — Ты вернулась?          
               — Нет, мам. Мне нужны были эти месяцы вдали от тебя, чтобы понять, кто я такая и чего хочу. Не переживай: не прыгать с парашютом и не ходить зимой без шапки. Хочу свою жизнь, но не хочу с тобой ссориться. Настя согласна, что пока я буду жить у неё. Учитель из меня не получится, просто прими это. Мне нравится работать с Настей. Не знаю, надолго ли это, но пока так.          
               — Хорошо. Только навещай чаще, ладно? — В голосе прозвучала мольба. Никогда ещё Даша не слышала у мамы такого голоса.          
               Даша впервые осознала, что не только она поздний ребёнок, но и родители у неё поздние и далеко не молодые.          
               — Хорошо. А где папа?          
               — В больнице. Давление начало скакать, положили на капельницы. Он так переживал, когда ты уехала, но убеждал меня отпустить тебя и не звонить, принять, что ты выросла и у тебя своя жизнь.          
               — В больнице? Как он?          
               — Уже лучше. Просил не говорить тебе, пока не выпишут.          
               — И когда его выпишут?          
               — В конце недели.          
               Новость оглушила Дашу, она глупо моргала и хватала воздух ртом. Она так увлеклась войной с мамой, что про папу совершенно забыла. Видела только противника, но не того, кто всегда был на её стороне.          
               Нельзя так, и Насте она скажет, что Коля должен знать о ребёнке. Нельзя. Папа тоже семья. Может, Настя не хочет мужа, но ребёнок наверняка захочет отца.
Где-то с тобой случайно встретясь, может, заговорим,
Может, с улыбкой вспомним даже давние увлечения.
Ну, а пока горчит как прежде желтый осенний дым,
Впрочем, словам ты этим тоже не предавай значения.
Лариса Черникова
2018 год
Даша терпеть не могла планы, пунктуальность и педантичность. Для мамы это было три столпа человеческого существования, а для неё — три наездника апокалиптической скукотищи. Все на букву «П», как ворота в ад. Она нарочно делала всё не как мама, даже если это шло вразрез с благоразумием. Фу. Ещё одно ужасное слово из маминого лексикона. Благоразумие, порядочность, репутация. Три раза фу!
Как можно жить по режиму и расписанию? Скучнее только помереть. Хотя и помереть можно интересно, так что о тебе ролик снимут и долго будут мусолить в интернете, можно даже стать мемом или завируситься. А это, считай, пожизненная популярность! И тоже «П», только теперь это выход на волю и вход в высшие слои общества.
До вчерашнего дня она жила с родителями. Это логично, когда ты ребёнок, можно понять, когда ты нищий студент, и совершенно непозволительно, когда тебе двадцать пять! Ни личной жизни, ни свободы. Сплошные заПППреты.
Лидия Викторовна поклонялась трём «П» и воспитывала в единственной дочке важные и нужные качества, красивые в книгах и абсолютно бесполезные в реальной жизни. Ещё в двадцать Даша поняла, что основная причина всех её бед в том, что она единственный ребёнок, а побочная, но почти такая же важная, в том, что ребёнок поздний. Мама тряслась над ней, как над хрустальным семейным яблочком, подаренным дедушкой на юбилей.
На всех детских снимках Даша выглядела как принцесса: в белых гольфах, в светлом платье и пышными бантами, причёска — волосок к волоску. Прекрасная картинка! Да только Даша никогда не видела своих племянников такими чистыми. Черноволосый Санька напоминал чертёнка, его кудри всегда находились в беспорядке, и он коллекционировал не марки, а истории о том, как чуть не убился насмерть. Сати не уступала ему в хулиганстве, вместе они наводили ужас на весь Совхозный и поддерживали местную аптеку на плаву за счёт зелёнки для разбитых коленок и успокоительных для всех поколений Антоновых.
У Даши не было такого детства. Не успела она набить шишки и научиться плавить в песке свинцовые решётки. Первый бунт случился в выпускном классе. Но мама быстро его погасила и перенаправила бурную энергию в студенчество. И снова потянулись дни в заключении. Одинаково скучные и придавленные правилами. Возвращаться не позже десяти, отзваниваться, если опаздываешь, не ночевать вне дома, не пить, не курить… не жить!
Вчера после клуба Даша задержалась и не смогла открыть двери своим ключом. Мама защёлкнула двери на здоровенный шпингалет. Пришлось звонить и получать головомойку. Вот тогда и случился судьбоносный скандал.
Мама прибегла к любимому аргументу.
— Пока ты живёшь в моём доме, будь добра, соблюдай мои правила!
— Тогда я тут больше не живу!
Правда, сразу не ушла, всё-таки за окном распласталась плотная октябрьская ночь. Даша выспалась, утром собрала сумку и покинула родительское гнездо. На пороге чуть не захлебнулась радостью от свободы и безрассудства. Это позже её накрыло обидой и страхом. Не задержали, отпустили, будто всё равно. И куда теперь идти?
О двоюродной сестре она вспомнила не сразу. Хотя они общались, а после того, как Настя вернулась в Краснодар, регулярно виделись в фермерском магазине. Учась в институте, Настя жила у них дома, они неплохо ладили, хотя Даша тогда ещё заплетала косички и смотрела мультфильмы.
Может, Настя приютит её на пару дней или неделю?
Даша не ошиблась, сестра без вопросов выделила ей комнату, только настояла на том, чтобы она позвонила маме и предупредила, что ночевать будет не под мостом. Даша скривилась. Она бы предпочла помучить родительницу ещё пару дней, слишком уж та легко её отпустила.
Новая жизнь началась с новой работы. Точнее, с увольнения с предыдущей. Место в зоомагазине нашла мама, Даша считала его временным, но проработала там два года. Пришло время отрезать пуповину полностью. Как там говорят — сепарироваться. Только у нормальных людей это происходит гораздо раньше, а у неё случилось сейчас, в двадцать пять лет.
Вообще, она планировала хотя бы неделю побездельничать, но как-то незаметно влилась в Настин небольшой бизнес. После развода сестра работала в фермерском магазине продавцом, Даша забегала к ней поздороваться и угоститься клубникой, но после поездки в Абхазию у Насти появилась идея открыть своё дело — производство пастилы и сухофруктов «Настины сласти». Во всех магазинах Лёшки и Филиппа появились полки с её товаром. Красиво упакованные в крафтовые коробочки и пакеты фруктовые чипсы, свёрнутая в трубочки пастила самых разных вкусов и даже зефир на яблочном пюре.
Готовила Настя дома, на кухне. Её старший брат помог с оборудованием и взял на себя всю логистику, заказал полки для «Сластей» и выделил часть товара из фермерских магазинов для Настиного бизнеса. В самой Насте абсолютно отсутствовала предпринимательская жилка, без Алексея, словно родившегося с калькулятором в руке, она бы не справилась. Арина нарисовала логотип — яблоко в форме сердечка. С одной стороны плода семечки визуально напоминали крыло бабочки, с другой — букву «С» название обрамляло яблоко сверху и снизу.
Алексей сразу сказал, что идея недурственная, а учитывая специфику их магазинов — прибыльная, причём дохода не придётся ждать годами. Даша наблюдала с первого ряда, как всего за один год Настина идея оформилась в реальное воплощение. Двоюродный брат всегда восхищал её хваткой и деловитостью. Вот уж точно никогда ни от кого не зависел. Только ему из всех многочисленных двоюродных братьев и сестёр она говорила «вы».
Сначала Даша помогала Насте загружать и разгружать дегидраторы, потом подключилась к упаковке, а в конце недели сделала первую партию зефира. Вообще, она не рассматривала свою помощь как работу, скорее, как развлечение и посильный трудовой взнос за проживание. Но Настя неожиданно вручила ей деньги и назвала это зарплатой.
Даша тут же решила потратить их на новую себя. Освежила гардероб и вечером собралась с подругой на вечеринку. Настю предупредила, что не придёт ночевать. От одной мысли о том, что ей теперь не нужно трястись, что солнце село, а она ещё не в темнице, по телу прокатывалось пузырящееся волнение. Она свободна! Может задержаться хоть до утра, развлекаться и не переживать, что мама унюхает запахи плохих привычек и выкатит лекцию часа на два.
Гулянку устроили на студенческой квартире. Праздновали день рождения, причём именинника Даша не знала, пришла хвостом за подругой. Сначала пришлось накрыть на стол, что стало неприятным сюрпризом. Лучше бы заказали пиццу. Не планировала она стоять у плиты. Благо нашлись хозяйственные студентки, на Дашу повесили только бутерброды.
Большая часть гостей оказалась младше неё. Девчонки суетились. Готовили, протирали вилки и прятали мусор по углам квартиры. Наконец все собрались и сели за стол. Посыпались тосты. Вскоре квартирка не казалась такой убогой, Даша забыла, что она старше большинства гостей, танцевала с симпатичным студентом, потом с ним же целовалась на балконе. Её опьяняла безрассудная свобода, больше чем вино из картонной коробки с краником. Стихийная пара образовалась не только у неё. В коридоре целовалась её подруга, именинник тискался сразу с двумя девушками.
Дашу повело. Очнулась она внезапно, ощутив на бёдрах прохладные ладони. Поняла, что вообще не помнит, как оказалась на диване. Кое-как отпихнула наглые руки и приподнялась.
— Не надо.
— Ну ты чего? Только же была не против.
— Кто ты вообще такой?
— Стас. Ты чё?
— Сколько времени?
Стас нехотя приподнялся и достал из кармана телефон.
— Три часа.
Снова попытался задрать на Даше юбку, но она выставила колено.
— Где мой мобильник?
Стас сел, застегнул джинсы и оглядел тёмную комнату.
— Не знаю.
Даша встала, держась за стенку, добрела до прихожей, там нащупала в кармане телефон. А вот денег, оставшихся от первой зарплаты, не обнаружила. Прислонившись спиной к стене, она набрала номер Насти и попросила её забрать. Пока на улице ждала «Ладу», немного протрезвела.
Первая вечеринка в её новой свободной жизни удалась — это плюс, жаль, деньги кто-то спёр — это минус.
На следующий день она выбралась на кухню ближе к обеду. Санька ушёл в школу. Настя уже гремела на кухне: сушила, упаковывала и отсаживала зефирную массу на листы пергамента. Даша сделала себе чай и, плюхнувшись за стол, поздоровалась:
— Доброе утро.
— Доброе. Блинчики с творогом на сковороде. Ещё тёплые.
— Спасибо. Я только чай.
Несколько минут Даша по привычке ждала скандала или хотя бы недовольного бурчания. Но Настя улыбалась и, подпевая радио, порхала по кухне. Недавно она сделала удлинённое каре. Раньше Даша думала, что хуже такой стрижки может быть только совдеповская барашковидная химия, но в такой причёске Настины тонкие светлые волосы казались гуще и красиво обрамляли лицо. Выглядела она счастливой и полной жизни.
Она явно относилась к тому типу людей, которые в юности обычно выглядят неприметно простенько, но с возрастом приобретают породу. Во всяком случае, именно после тридцати Настя расцвела, затемнила светлые от природы брови и ресницы, научилась подбирать одежду. Ей совершенно не шли взрослые платья и тёмные цвета. Вот так, в обычных джинсах и футболке, она выглядела лучше, чем в самом красивом наряде.
Даша невольно подумала, что кто-то у Насти завёлся, иначе чего она такая взбудоражено-радостная?
— Что-то ты подозрительно счастливая для женщины в разводе.
Настя обернулась и улыбнулась:
— А что, в разводе нельзя быть счастливой? Просто так. Потому что у меня любимая работа, путешествую, когда хочу, за окном рыжая осень, и каждый листик на дереве индивидуален и прекрасен, как человеческая душа. Красиво!
Даша стянула с тарелки сушёную пластинку мандарина.
— Да, с такими рассуждениями про листики с мужиками у тебя точно будет не очень.
— Почему?
— Странно это всё… по-детски. — Даша придвинула к себе стопку стикеров и плоских коробок. Принялась собирать их и лепить на крышки наклейки. — Не любят они такое. Им бы проще и понятнее.
— Так они разные, мужики. Не всем нужно проще. Не зря же придумали фразу про изюминку. Вот на неё в основном и клюют. На индивидуальную дурнину. Правда, отмеренную на аптекарских весах.
— Дурнину? — Даша усмехнулась, вспомнила вчерашнюю гулянку и поморщилась: — Помню, по юной недалёкости я думала, что мужчины хотят себе хозяйственную, начитанную, благоразумную… Тьфу, блин! Опять это слово. А вчера наблюдала совсем другое. Рассудительная хозяюшка в отсутствие толкушки мяла стаканом пюре, и всем мужикам было плевать на её находчивость, слюни пускали на другую девку, танцующую так, что трусы мелькали. Дурнины там природа отвесила на платформе для крупного рогатого скота. Так что неправа ты, Настя. Большинству нужна не изюминка и не хозяюшка, а тёлочка. Тупорылая, полуголая тёлочка.
Настя отложила пустой кондитерский мешок, замерла напротив стола. Только открыла рот, как Даша её перебила.
— Я знаю, что ты сейчас скажешь. Что это только в юности, а позже обязательно оценят барышню с толкушкой.
— Я не это хотела сказать. Если тебя любят за пюре — это печально. Но и слюни не равны любви. — Она села за стол и принялась раскладывать по коробочкам фруктовые чипсы. Добавила почти шёпотом: — Ты меня вчера напугала.
— На-а-асть, только не начинай.
— Не начинаю. Просто… Я ведь тоже мама. И мне страшно, что мой Санька когда-нибудь вырвется на свободу вот так. Без страховки и парашюта, будто не наступит завтра.
— Ну, во-первых, я не ребёнок и не подросток. Могу позволить себе немного безрассудства. Теперь могу. Наконец-то! Ты же жила с моей мамой, помнишь, какой она диктатор.
— Помню. Тётя Лида — дама с характером, но она тебя безумно любит. Я боюсь с Санькой где-то пережать и задавить волю. Хочется, чтобы он был самостоятельный, смелый, но не обнаглевший. Всё-таки он ребёнок, если дать ему полную свободу, он будет питаться крекерами и целыми днями смотреть телевизор.
Даша отмахнулась.
— Нормальный он у тебя. Таблицу умножения не любит, так это у всех так, зато футбол обожает и динозавров. Если и будет смотреть телек, то не хрень какую-то. Я у вас вторую неделю живу и уже знаю, кто такой лиоплевродон.
— Кстати про футбол. Завтра нужно его в Городской парк отвезти к Саше. Они погуляют немного и поедут на стадион. Может, Саньку возьмут в команду. Он давно мечтает попасть в академию.
— Я могу. Заберу его после школы и сразу завезу.
— Спасибо, Даш, очень выручишь.
Даша кивнула, но подумала, что на самом деле Настя не хочет встречаться с бывшим мужем. Расстались они со скандалом, причём таким громким, что о нём слышали на самых дальних ветвях Антоновского древа.
С Санькой они сразу подружились. Обсуждали древних ящеров и делали вместе уроки. Рассуждал он на удивление взросло, порой она забывала, что он ребёнок. В учёбе он был настойчивым и требовательным, но быстро вспыхивал. Если что-то ему не давалось, мог скинуть тетради на пол или сломать карандаши. А ещё после встреч с отцом огрызался намного больше и резче. Всё-таки развод проехался по нему катком. Настя его баловала и многое позволяла. Видимо, переживала, что по её вине он растёт в неполной семье.
Когда они подошли к колесу обозрения, Котельников уже ждал их у кассы. Октябрь выдался сухим и солнечным, судя по всему, Саша пришёл после работы, без куртки, в строгом костюме с галстуком. Он поздоровался вежливо, но холодно, видимо, потому что Даша тоже относилась к Антоновым. Обсуждая поездку в парк Галицкого, они направились к кабинке. Даша проводила их взглядом и хмыкнула. Сходство бывшего мужа Насти и Филиппа с каждым годом становилось всё прозрачнее. Саша коротко подстригся, отрастил бородку, чуть пополнел, будто нарочно делал всё, чтобы в нём не осталось ни одной общей черты с Французом. И всё равно их похожесть бросалась в глаза.
Погуляв в Городском саду, Даша села на трамвай и отправилась в фермерский магазин. Настя с утра развозила пастилу и сухофрукты по точкам, самую большую партию должна была оставить в главном магазине на Красной улице. Там обитал бухгалтер и принимал товар. Обычно Лёшка или Филипп забирали ящики и отвозили их в Анапу, часть сластей оседала в Славянске.
Даша зашла в магазин, но не поздоровалась. Прошлась вдоль прилавка намеренно тихо, чтобы не потревожить Настю и Филиппа. Они стояли у окна, Филипп рассматривал коробки и повторял вслух.
— Десять упаковок с пастилой и двадцать с фрипсами.
— И зефир, — напомнила Настя.
— И зефир.
Даша невольно сравнила его с Сашей. Сходство, безусловно, есть, но Филипп другой, лоска в нём меньше, больше темноты и какой-то бесшабашности. Даша его побаивалась и неосознанно вытягивалась в струнку. Заметив в себе раболепские ужимки, она разозлилась, но угодничать не перестала. Настя же смотрела на Француза очарованно, не просто влюблённым, а голодным взглядом. За те минуты, что Даша за ними наблюдала, они коснулись друг друга раз пять. Невзначай, мимолётно, будто каждое прикосновение жалило крапивой.
Даша стояла в нескольких шагах, но они её не видели, обсуждали рабочие вопросы и свой любимый «Сад-Гигант».
— Заберёшь «Голден» на пастилу? Нетоварный вид, бока мятые.
— Заберу.
— «Ред чиф» и «Грени Смит» тоже есть в браке, меньше, но есть, — задумчиво произнёс Филипп, делая пометку в блокноте.
— Яблоки чьи?
— Славянские. — Улыбнулся Филипп. — Из частного сада. С «Сад-Гигантом» больше не сотрудничаем. Они теперь работают только с крупными сетевыми магазинами. Может, слышала, подписали договор с «Х5»?
— Слышала. Дедушка Витя снова в ужасе. Всё никак не смирится, что строят новое фруктохранилище и больше не выращивают землянику.
— Её сажать не выгодно. И раньше с ней было много проблем, а за последние десятилетия климат заметно изменился. После дождей ягоды совсем не хранятся, гниют. Смысл вкладывать деньги в убыточное производство? Земляника теперь в теплицах или на садовых участках. Там мы и берём.
— Всё меняется.
— Это нужно просто принять и подстроиться. Мир никогда не будет прежним.
Даша удивлённо ойкнула. Вот оно! Она поняла основное отличие Филиппа и Саши. Филипп гибкий, умеет принимать изменения и оборачивать их в свою пользу. Редкое свойство, особенно у таких динозавров, как он. Он не под волной, он на волне. Даже если не умеет плавать.
Она отвлеклась от подслушивания и обратила внимание на симпатичного молодого грузчика. Входная дверь то и дело открывалась, он заносил ящики с овощами и ставил прямо на пол перед прилавком. Когда поворачивался, ткань футболки живописно натягивалась на спине и плечах. В голове Даши тут же голосом мамы прозвучала фраза: «Общайся со всеми, нужно быть вежливой, но в пару выбирай хорошего мальчика, не какого-нибудь грузчика». Не какого-нибудь, а конкретного! Даша приблизилась к прилавку, дождалась, когда парень поставит ящик, и спросила:
— Любишь кофе?
Он выпрямился, оглядел Дашу с ног до головы и улыбнулся:
— Чай люблю.
— Чай так чай. — Даша достала из рюкзака ручку, взяла его за руку и написала на загорелом предплечье свой номер телефона: — Позвони мне…
— Глеб, — подсказал он.
— Даша. — Она подмигнула ему и наконец-то подошла к Насте. Она уже заметила её, но не прокомментировала новое знакомство.
Филипп собрал документы в стопку, положил на прилавок. Видя, что они собираются уходить, открыл двери и изобразил приглашающий жест. Настя вышла вперёд, рука Филиппа тут же коснулась её спины, вроде как из вежливости, легко и прилично, но она вздрогнула и отклонилась назад. Даша молча наблюдала за языком их тех. Высказалась уже дома, наедине с Настей.
Надев зелёные фартуки, они нарезали яблоки и закладывали дольки в сушилку. Настя улыбнулась какой-то своей мысли, и Даша не выдержала:
— Саша уже не похож на Филиппа.
Нож соскочил, Настя отложила яблоко.
— Не похож.
— Набрал вес. Как там говорят, стал представительный. Удивительно, но Филипп выглядит младше. Такой же худой и кудрявый Француз. Сколько ему?
— Сорок один.
Несколько минут работали молча. Даша поглядывала на Настю: её щёки зарумянились, движения стали нарочито размеренными. В тот Новый год, когда разразился скандал, Даша тоже была в доме Молодых. Открыто слова Саши не обсуждали, будто не поняли, кого он имел в виду. После праздника все активно делали вид, что разводу не предшествовала некрасивая история. Даже её мама, большая любительница сплетен, обошла эту тему стороной. Даша дождалась, когда Настя заметит её пристальный взгляд, и спросила прямо:
— Ты его любишь?
Настя не стала отпираться.
— Неважно. У него семья. Жена и особенный ребёнок. Марине нужно много внимания и поддержка. Я не хочу, чтобы он выбирал. Им он нужнее и важнее. А у меня своя жизнь и Санька. Я счастлива!
Больше этот вопрос не обсуждали. Если нужно было отвезти Саньку к его отцу, Даша вызывалась сама. Санька любил его и ездил к нему с удовольствием. Настя никогда не говорила о бывшем муже плохо, но порой Даша подмечала в ней ревность и обиду. Воспитание и уроки достались ей, а прогулки и развлечения — Саше. Роль «плохого полицейского» доброй и мягкой сестре абсолютно не шла.
Симпатичный грузчик не звонил. Может, номер стёрся или она нечётко написала цифры. А может, просто не хотел. О последней причине думать было досадно. Мама всегда говорила, что мужчины не ценят тел, кто себя предлагает. Как оказалось, она во многом ошибалась, на эксперта в любовных делах не тянула. К счастью, Даша печалилась недолго, позвонила подруга, та самая, что потеряла её на студенческой вечеринке, и позвала в клуб. Настроение тут же подскочило. Новые приключения! Теперь она пойдёт в самое злачное место, куда хорошим девочкам ход заказан.
Когда Даша обувалась, из кухни вышла Настя, оценив лёгкую курточку и короткую юбку, нахмурилась:
— Днём шёл дождь, и сейчас сыро, ещё и ветер поднялся.
— Насть, не будь как мама.
— Так я и есть мама, пусть и не твоя. Переживаю, что заболеешь.
— Я в клуб. Там будет тепло. Даже горячо.
Настя не отреагировала на шутку:
— Кстати, маме давно звонила?
Даша резко застегнула молнию под самое горло и, отвернувшись к зеркалу, расправила по плечам длинные волосы.
— Отправила ей эсэмэску со смайлом.
— Эсэмэску? — Настя скептически приподняла брови. — Вам бы поговорить.
— Вот попросит прощения — и поговорим.
— Не попросит. — Настя поправила воротник куртки и пригладила Дашины волосы. — Она не знает, что виновата. За что будет просить прощения? За то, что любила и заботилась?
— За то, что прессовала и ограничивала, — раздражённо откликнулась Даша.
— Бунт твой какой-то подростковый и запоздавший.
— Именно что запоздавший. И кто в этом виноват? В школе я ходила на секции и в кружки, которые выбрала мама, поступила в КубГУ, потому что так захотела мама. Только сейчас я освободилась и делаю то, что хочу. Неужели моё желание не важнее маминого?
— Почему же сейчас, получив вожделенную свободу, ты делаешь не то, что на самом деле хочешь, а то, что не одобрила бы твоя мама? Наперекор, назло ей.
— А может, именно этого я хочу! — выкрикнула Даша и, хлопнув дверью, вышла из квартиры.
В клубе с самого начала всё пошло не по сценарию. Музыка играла дурацкая, била по ушам слишком громко. На танцполе толпились девчонки и ни одного приличного парня. За столиками вроде сидели интересные личности, но они не спешили вливаться в веселье. У барной стойки к Даше подкатил средней паршивости кавалер. Говорил сладко, осыпал комплиментами, как мелким дешёвым бисером, угостил коктейлем, вроде вёл себя сносно, но вызывал стойкую антипатию. Даша выпила коктейль, но кавалера отшила. Он ещё дважды подкатывал, один раз попытался облапать на танцполе, но ей удалось ускользнуть. Подруга опять куда-то исчезла, видимо, её вечер складывался удачнее.
Даша вышла на улицу и поёжилась от промозглой сырости. Рыжая праздничная осень превратилась в студёную мерзкую слякоть.
— Тебя проводить?
Даша оглянулась и едва не завыла. Опять приставучий ухажёр!
— Нет, спасибо. Мне недалеко.
Засунув руки в карманы, она пошла по тротуару в сторону освещённого центра. Кавалер последовал за ней. Даша ускорилась, чуть ли не перешла на трусцу, но он не отставал, тоже убыстрил шаг. Она повернула к ближайшей многоэтажке, будто к себе домой. В нескольких шагах из подъезда вышел мужчина, Даша тут же юркнула в приоткрытые двери. Услышав щелчок сработавшего замка, облегчённо выдохнула. Ох и настойчивый попался поклонник! Может, он думает, раз угостил коктейлем, теперь она ему что-то должна? Чёрта ему лысого! Она проверила карманы, с огорчением удостоверилась, что наличных нет. Кошелёк она отдала подруге, та пришла в клуб с сумкой. Не бросать же в гардеробе? Ну, хоть телефон остался, уже хорошо. Плохо, что подруга не отвечала. Гудки шли, долгие и длинные, но трубку никто не брал.
Хороша ситуация — в чужом подъезде, на дворе ночь, осталась без денег, где-то там, в темноте, бродит маньяк, телефон садится, подруга не отвечает. Ну ничего! Пешком дойдёт. Благо Настя живёт не в Юбилейном.
В подъезде она просидела полчаса. Согрелась, расслабилась и решила, что преследователь давно ушёл, тем более гадская погода не располагала к прогулкам. Выйдя из подъезда, Даша сощурилась. После яркого освещения она словно ослепла. Чуть ли не на ощупь, хлюпая по лужам, выбралась на тротуар и побрела в сторону центральной улицы. За спиной послышались шаги. Даша, не оглядываясь, ускорилась. Сначала шла вприпрыжку, потом, не стесняясь, побежала. Наткнувшись на первое светящееся кафе, залетела внутрь. Села подальше от окна, лицом к выходу.
Бармен за стойкой вопросительно приподнял брови:
— Что будете заказывать?
— Капучино! — выкрикнула Даше первое, что пришло в голову. А уже потом вспомнила, что у неё нет денег.
Нехотя набрала Настю, попутно отметив, что уже два часа ночи. Сестра долго не брала трубку, Даша нервничала, теперь уже не только из-за преследователя на улице, но и из-за того, что не сможет расплатиться за кофе. Настя ответила, когда стаканчик с кофе уже опустел, а от волнения её потряхивало.
— Даша?
— Настя! Забери меня, пожалуйста.
— Где ты?
Оглядевшись, она нашла на стене табличку с адресом и быстро продиктовала.
— Может, лучше такси вызвать?
Даша вздохнула и, преодолевая жгучий стыд, призналась:
— На такси у меня нет денег, я ещё и за кофе должна. — И добавила, оправдываясь: — Так получилось. Я всё верну!
— Сейчас приеду.
Настя ни о чём не спрашивала и не стыдила. Молчала и зевала всю дорогу до дома. Потом сразу же ушла в спальню.
Даша проснулась поздно. Сквозь дрёму, слышала, как Санька собирался в школу, а Настя его поторапливала и проверяла, всё ли он положил и все ли уроки сделал. Обуваясь, Санька повторял вслух стихотворение, потом всё смолкло.
Когда Даша выбралась из постели, стрелки на часах смотрели строго вверх. А разбудил её звонок. Нащупав телефон в складках одеяла, она отметила, что на экране высветился незнакомый номер, и нехотя приложила трубку к уху:
— Да.
— Приглашение выпить чаю ещё в силе?
На кухню Даша вышла уже посвежевшая и готовая к новым приключениям. Настя в зелёном переднике с яблочками нарезала груши и раскладывала дольки на поддоны. Увидев Дашу, отложила нож и включила чайник.
Бросив взгляд чрез плечо, беззлобно отругала:
— Дашка-какашка.
Даша показала ей язык. Вроде Настя не бранилась, но всё же хотелось оправдать себя за вчерашнее поведение и внезапный ночной звонок.
— Кошелёк остался у подруги.
— А почему подруга была не с тобой?
Ответ пришёл неожиданно, Даша скривилась.
— Какая она подруга? Два раза меня уже кинула. Не зря мама про неё говорила — ненадёжная. — Заканчивая фразу, поняла, что процитировала маму, и разозлилась на саму себя.
Настя налила чай, подвинула вазочку с печеньем.
— Я за тебя волнуюсь.
— Не надо. Я взрослая девочка.
— Неужели? Я уже сомневалась.
Даша наигранно сморщилась.
— Чтобы не волноваться, пойдём со мной.
— Куда? — От удивления Настя снова перестала резать груши.
— На свидание. Ты барышня свободная, молодая. В общем, меня на чай позвал симпатичный юноша. Но одному ему, видимо, неловко, возьмёт друга, и предложил мне взять подругу. Не ночью, даже не вечером, после обеда. Попьём чай и побеседуем. Всё прилично. Правда-правда.
Настя задумалась.
— Что за юноша?
— Глеб. Он грузчиком работает в фермерском магазине на Красной.
— Я про друга. Кто он?
Даша растерялась.
— Блин, не знаю. Зовут Коля. Остальное узнаешь у него сама. Ну что, пойдём?
— Пойдём, — на удивление легко согласилась Настя.
Перед свиданием Даша всё же позвонила маме. Та взяла трубку сразу, после первого гудка, будто караулила мобильник.
— Дашенька, привет.
— Привет, мам.
— Ты как? Вчера такой дождь шёл, ты шапку носишь? Небось без зонтика ходила.
Даша отодвинула мобильник от лица, снова вернулось едкое раздражение и обида.
— Не ношу ни шапку, ни зонтик! Вообще без трусов хожу! — И сразу же положила трубку.
До встречи в кафе Даша успела сделать с Санькой уроки. Поскандалили с ним из-за таблицы умножения на восемь. Никак ему не давалась эта цифра. Он швырнул тетрадь, а Даша отругала его за несдержанность.
Домой вернулась Настя и заглянула в спальню:
— Я сейчас переоденусь — и пойдём.
Санька заинтересовался:
— Куда вы? Можно я с вами?
Настя растерялась:
— Это по работе. Мы ненадолго. Читай пока Зощенко.
— Нам не задавали Зощенко.
— А ты всё равно читай. Полезно.
Свидание состоялось в кофейне. Точнее, состоялось оно только у Насти. У Даши с Глебом никак не завязывалась беседа. Он стеснялся, а Даша вообще была не в ударе. Бывают такие дни, когда помада не ложится, колготки рвутся и шутки не получаются. Любая фраза звучит косноязычно и падает серым булыжником, вместо того чтобы переливаться и лететь легкокрылой иронией.
Она смотрела на Глеба и отмечала всё новые и новые недостатки: ударение в слове «звонит» поставил неправильно, сложил грязную салфетку под край тарелки, громко прихлёбывал чай. К сожалению, так бывает: сильные руки, красивые губы, судя по всему, и пресс не плохой, но поговорить с ним не о чем. Только и можно, что зажиматься по углам, а утром забыть, как звали.
Даша поглядывала в сторону Насти. Та искренне улыбалась. Хотя её кавалер тоже недалеко ушёл от Глеба. Оно и понятно — друзья. Не все слова произносил правильно и постоянно для связки слов вставлял «ну это» или «как бы». Квадратный, светленький, коренастый — полная противоположность Филиппа.
После двойного свидания Даша Глеба не заблокировала, но на все его предложения погулять отвечала мягким отказом, придумывая то больную голову, то занятость на работе. Он дураком не был, молча отступил. Настя уехала на несколько дней в очередное путешествие. В этот раз в Тулу, Саньку отвезла в Славянск. Даша осталась одна. Но, вместо того чтобы кутить на всю катушку и развлекаться в клубах, укуталась в плед и засела в квартире, как в берлоге. Целыми днями пила чай, смотрела турецкие сериалы и периодически ревела. Дурацкая свобода! Не так она себе представляла взрослую самостоятельную жизнь.
Настя вернулась довольная и по-хорошему уставшая, поставила на кухонную полку Тульский сувенир — латунный колокольчик и снова влилась в работу. Даша скинула плакательный плед и тоже вернулась на кухню. Неделю сушили и упаковывали не переставая, Санька тоже помогал, вообще с удовольствием занимался чем угодно, лишь бы не делать уроки.
Ноябрь ещё не закончился, но в городе уже появились новогодние украшения, витрины разукрасились искусственным морозным узором. В выходной Даша снова укуталась в плед и вооружилась пультом. Снова нахлынуло настроение поплакать или поссориться. Но Настя не дала ей впасть в саможалейное уныние, подскочила и выключила телевизор:
— Там такая погода!
— Какая?
— Прогулочная. Саньку я оставила у свекрови на все выходные. Пойдём бродить по Красной.
— У тебя же сегодня свидание с Колей?
— Во-первых, не свидание, а чаепитие. Абсолютно безобидное и дружеское, а во-вторых, это будет в девять вечера, мы три раза успеем пройтись.
Даша сначала собиралась нехотя, но на стадии примерки нового свитера загорелась идеей. Уложила волосы, подкрасила губы и послала воздушный поцелуй своему отражению.
Гуляющих было много, и парочек, и компаний. Одиночки укомплектовались стаканчиками кофе или собаками на поводках. Даша тоже купила себе латте и глубокомысленно заметила:
— Это заговор кофейных компаний.
— Заговор?
— Как-то хитрожопо и незаметно они убедили людей, что нельзя гулять без стаканчика кофе. И все поверили! — В подтверждение она продемонстрировала свой латте.
— Повезло, что ты любишь кофе.
— Люблю. Расскажи про проездку.
Пока Настя рассказывала про Тулу, Даша сосредоточенно цедила латте. Её больше волновало, как появилось второе свидание? Ведь Коля совершенно точно не произвёл на Настю впечатления. Где-то на рассказе о тульских яблонях, Даша не выдержала:
— У вас серьёзно? С Колей.
От растерянности Настя остановилась. Несколько секунд обдумывала вопрос. Она только рассказывала про Ясную поляну, и такой поворот темы её удивил.
— Нет. Не думаю, что у нас что-то получится. Честно говоря, когда он позвал, я просто не смогла отказать. Его звонок застал меня врасплох. Сегодня я скажу ему, что мы можем быть только друзьями. Он хороший, добрый, но как мужчину я его не воспринимаю.
— Ну, тогда хоть чаю напейся.
На обратном пути у Музыкального театра увидели знакомый высокий силуэт. Прежде чем Настя прошептала «Филипп», Даша заметила и его спутницу. Видимо, он привёл супругу на концерт. Ксюша держала его за руку, что-то увлечённо рассказывала и мягко улыбалась. Красивая, стройная, в приталенном пальто и кожаных перчатках. Даша оценила их пару от пят до макушки. Оба привлекательные и яркие. Жаль, что смогли передать гены только одному ребёнку, и то бракованные, второй никак не получался. Даша знала это наверняка. Ей рассказала мама, маме — тётя Тамара, тёте Тамаре — Вероника, Веронике — жена Алексея, а Маше — сама Ксюша: после Марины у неё было три выкидыша и одна замершая беременность.
Филипп тоже их заметил и кивнул. Пришлось подходить.
Поздоровались и обменялись любезностями.
— Чудесный вечер, — заметила Ксюша.
— Да, удивительно тёплый, идеальный для прогулки, — поддержала тему о погоде Настя.
На Филиппа она намеренно не смотрела, морщилась, как от боли. Даше передалось её волнение, и как-то стало обидно за потерянную безответно влюблённую Настю.
— Правда, мы не гуляем. Идём на свидание.
Филипп приподнял брови.
— О, вашим кавалерам повезло.
— А то! Ладно, нам пора.
Настя выдохнула, только когда они отошли от театра, благодарно пожала Даше руку.
— Спасибо тебе.
— Да не за что. Иди на своё чаепитие и забудь про Француза.
В конце декабря снега ещё не было, но воздух насытился студёной влагой, с утра и до обеда между домами клочьями висел туман, а вечером улицы укутывала молочная дымка. Настя притащила домой замёрзшего мокрого котёнка, и вместе с Санькой они отпаивали его тёплым молоком. Приближались праздничные дни, люди ускорились и одновременно подобрели, будто боялись, что Дед Мороз подглядывает за ними и отмечает в своём волшебном списке, кто достоин подарка, а кто нет. Даша ни разу не навестила родителей, ограничилась сообщениями. Два с половиной месяца прожила как взрослая самодостаточная личность. Одинокая самодостаточная личность.
Даша заметила, что Настя по утрам выглядит помятой и уставшей, постоянно жалуется на сонливость и совершенно перестала сушить хурму — почему-то именно этот запах вызывал у неё тошноту.
Когда Санька ушёл в школу, Даша дождалась Настю на кухне и спросила в лоб:
— Это то, что я думаю?
Настя устало опустилась на стул, вытерла вспотевший лоб.
— Видимо, да.
— Филипп?
— Коля.
Даша от удивления присвистнула.
— Не такое уж и безобидное оказалось чаепитие. Или это случилось позже? Не помню, чтобы ты ещё раз после этого ходила с ним на свидание.
— Это всё Филипп виноват. До сих пор он моё больное место. Я просто… не знаю. Глупо и бессмысленно, просто захотелось быть для кого-то единственной.
— Эх, Настя, Настя. И ты меня благоразумию учила? Ты что, не знаешь, откуда берутся дети?
— Догадываюсь.
— И что думаешь делать?
Настя встала, подошла к окну, долго смотрела на чёрные голые ветки клёна, красивых листьев, индивидуальных, как человеческая душа, больше не осталось. У её ног мяукнул котёнок. Она взяла его на руки, прижала к груди. Не оборачиваясь, ответила:
— Буду рожать. Замуж за Колю не собираюсь. Вообще не хочу замуж. Но ребёнка хочу. — Она обернулась. В глазах стояли слёзы, но на лице сверкала улыбка: — Как только поняла, что у меня токсикоз, так обрадовалась. Я очень его хочу и уже люблю. Он мой. Коле, наверное, вообще не скажу. Он порядочный, сделает предложение. А я его не люблю. А ребёнка люблю. Не обращай внимания — беременный бред начинается. Мысли вслух.
Вечером Даша вышла гулять и неожиданно повернула в сторону родного дома. Маму нашла на кухне, задумчивую и печальную, перед ней стояла чашка с холодным чаем. Неосознанно Даша отметила, что она не кинулась её встречать и не обняла. Даже не поднялась. Сев напротив, Даша накрыла ладонью руку мамы.
— Привет.
Лидия Викторовна слабо улыбнулась:
— Ты вернулась?
— Нет, мам. Мне нужны были эти месяцы вдали от тебя, чтобы понять, кто я такая и чего хочу. Не переживай: не прыгать с парашютом и не ходить зимой без шапки. Хочу свою жизнь, но не хочу с тобой ссориться. Настя согласна, что пока я буду жить у неё. Учитель из меня не получится, просто прими это. Мне нравится работать с Настей. Не знаю, надолго ли это, но пока так.
— Хорошо. Только навещай чаще, ладно? — В голосе прозвучала мольба. Никогда ещё Даша не слышала у мамы такого голоса.
Даша впервые осознала, что не только она поздний ребёнок, но и родители у неё поздние и далеко не молодые.
— Хорошо. А где папа?
— В больнице. Давление начало скакать, положили на капельницы. Он так переживал, когда ты уехала, но убеждал меня отпустить тебя и не звонить, принять, что ты выросла и у тебя своя жизнь.
— В больнице? Как он?
— Уже лучше. Просил не говорить тебе, пока не выпишут.
— И когда его выпишут?
— В конце недели.
Новость оглушила Дашу, она глупо моргала и хватала воздух ртом. Она так увлеклась войной с мамой, что про папу совершенно забыла. Видела только противника, но не того, кто всегда был на её стороне.
Нельзя так, и Насте она скажет, что Коля должен знать о ребёнке. Нельзя. Папа тоже семья. Может, Настя не хочет мужа, но ребёнок наверняка захочет отца.

----------

Глава 22 Глава. Быть может нам не размыкать счастливых рук

И глянет мгла из всех болот, из всех теснин,          
               И засвистит веселый кнут над пегой парою…          
               Ты запоешь свою тоску, летя во тьму один,          
               А я одна заплачу песню старую.          
               Песня из фильма «Гардемарины, вперёд»          
               Поезд Новороссийск-Москва 2017, январь          
               Вера Витальевна с первого взгляда определяла проблемных и любопытных пассажиров. Два купе ближе к туалету заняли солдатики, на полку положили гитару, на стол — колоду карт, значит, будет шумно и с музыкой. Правда, не только от них будет шум. В вагоне ехало трое детей, один совсем младенец. Его мамочка взяла верхнюю полку, скорее всего, будет просить кого-то из соседей уступить нижнюю. Возможен скандальчик. Ещё двое малышей пребывали в неудобном возрасте, когда их тяжело заставить сидеть. Естественно, будут бродить по вагону, плакать, брать без спросу вещи.          
               На боковушке снизу устроился пьяный мужик в смердящих носках, он тут же получил от Веры Витальевны прозвище Вонючка. Едва тронулись, он открыл банку с килькой в томате, воткнул вилку и оставил эту икебану на столике. Почти сразу специфический консервный аромат поплыл по вагону. Хотя сел он трезвый, успел налакаться, пока ехали от Новороссийска до Славянска. Ещё сутки дороги впереди, а он уже начал приставать с беседами к пассажирам. Пока не агрессивный, но кто его знает. Пьяные часто невменяемые и мнят себя или боксёрами, или героями-любовниками.          
               На Тоннельной села женщина с кошкой. Ещё одна потенциальная проблема. Не все любят животных, ещё и аллергией порой страдают. Придётся разруливать, искать компромиссы.          
               Любопытные пассажиры тоже были. Те же солдатики, молодые и симпатичные, ровесники её сына, девушка, назвавшаяся тревел-блогером, целая компания шахматистов, видимо, едут на какой-то всероссийский турнир, и парочка, выкупившая все полки в открытом купе. Точнее, выкупил мужчина, он сел в Крымске, а женщина — на «Протоке». Знает она таких эгоистичных голубчиков. Не жалко им потратиться на все места, лишь бы не делить ни с кем тесное пространство. Такие не возят с собой кур-гриль и варёные яички, сразу же узнают, где вагон-ресторан.          
               Вера Витальевна подходила к ним после Славянска. Заглянула в купе и сначала растерялась, не нашла там никого, перевела взгляд на единственную занятую полку. Женщина полулежала спиной к окну, мужчина сидел чуть ближе к выходу, положив её ноги себе на колени. Задрав на ней трикотажные штаны до колен, гладил обнажённые голени. Увидев Веру Витальевну, они отреагировали по-разному. Женщина явно смутилась, мужчина не прекратил водить пальцами по её коже, поздоровался и спросил про кофе:          
               — Добрый день. Можно два американо?          
               — Можно. Но платить лучше наличными. Не везде есть связь. — Вера Витальевна проверила паспорт пассажирки и заученно протараторила: — Туалеты в конце и в начале вагона, мусорный бак напротив. Бойлер с горячей водой — в начале. В продаже имеется чай, лапша быстрого приготовления, печенье, вафли, шоколад, полный перечень в брошюрке. Кофе принесу минут через пятнадцать.          
               — Где вагон-ресторан?          
               Вера Витальевна не сдержала улыбки.          
               — В середине поезда в восьмом вагоне.          
               — Спасибо.          
               — А можно кофе в ваших красивых подстаканниках? — подала голос женщина.          
               — Конечно.          
               Необычную парочку Вера Витальевна мысленно окрестила Серый волк и Белоснежка. Он весь такой в чёрном, и сам темноволосый, она маленькая и светленькая, явно младше него. Фамилии разные, сели на разных станциях, точно не муж и жена.          
               Проблемы начались после Ростова. Вонючка начал бродить по вагону и присаживаться к другим пассажирам. Заводил беседы на разные темы, многие из вежливости слушали, возможно, боялись нарваться на грубость, а может, тоже хотели поболтать. Судя по выхваченным фразам, пьянчуга был экспертом во всех областях. Он обсуждал утонувших на Сямозере детей, теракт в Брюсселе, «вежливых людей», расстрел гей-клуба в Орландо и рецепт колбасы из конины. Причём менял своё мнение, как флюгер. В одной беседе орал «тупорылые хохлы», а в другой — «чёртовы москали». В начале вагона умилялся бегающему ребёнку и изображал руками фонарики, а дойдя до последнего купе, разделил с одинокой пенсионеркой мнение, что «чужие вопящие дети уже задолбали хуже некуда».          
               После Шахтной сломался один из туалетов. Вера Витальевна прошлась по вагону сердитая и грозовая, в каждом купе рассказала про вышедший из строя унитаз, будто именно там находились виновники ватерклозетного вандализма.          
               Каждый раз одно и то же! Десять раз повторила, что нельзя кидать в слив бумагу, и всё равно кто-то бросил. А может, дел натворил пьяный эксперт во всех вопросах? Хотя он уже умудрился напрудить в штаны, потерял человеческий облик, а вместе с ним и почти всех собеседников. Пахло от него хуже, чем от банки с килькой, которая так и стояла на столе.          
               Женщина с младенцем подходила к ней уже дважды. Никто из соседей по купе не согласился уступить нижнюю полку, с влажными глазами и несчастным лицом она умоляла ей помочь:          
               — Может, вы попросите? Вы же проводник.          
               — Они имеют полное право не уступить. По закону. Так что простите. Чисто по-человечески я вас понимаю. Через два купе едет парочка со свободными полками. Подойдите к ним. Может, не откажут.          
               Не отказали. Пробегая мимо купе, Вера Витальевна увидела, что молодая мама с младенцем устроилась на нижней полке, а Белоснежка и Серый волк поменяли положение. Теперь она сидела, а он лежал, согнув ноги, голову устроил на её коленях, она гладила его волосы, перебирая пряди, обводила пальцем скулы и нос.          
               Ну точно любовники! Муж и жена не ведут себя так, не нежничают. А эти словно не могут насмотреться друг на друга, и даже посторонний человек в купе их не смущает.          
               После Каменской расшумелись солдатики. Как она и ожидала, в ход пошла гитара. Пели, пили и громко смеялись. Набились в купе, как шпроты, ещё и в карты играли. Вера Витальевна, шикнула на них, но гитару не отобрала. Пусть поют голубчики, пусть радуются, пока радуется. Неизвестно, куда их судьба занесёт.          
               Получив выговор, они немного притихли, но через полчаса снова расшумелись. Если бы не ночь, Вера Витальевна прошла бы мимо, сделала вид, что не видит нарушений, а так непорядок. Все же ночь, пассажиры спят. Она заглянула в купе и застыла с открытым ртом. На гитаре играл Серый волк. Как он тут оказался? Вроде миловался с Белоснежкой. Да и не производил он впечатления простецкого мужика, способного вот так запросто влиться в чужую компанию.          
               Тут он её удивил. Играл хорошо, она заслушалась, и от слов почему-то на глазах навернулись слёзы. Эту песня когда-то пел её однокурсник, её несостоявшаяся первая любовь.          
               Видишь там, на горе, возвышается крест          
               Под ним десяток солдат. Повиси-ка на нем          
               А когда надоест, возвращайся назад          
               Гулять по воде, гулять по воде, гулять по воде со мной!          
               Дослушав до конца, всё же напомнила:          
               — Поздно, не шумите.          
               В Россоши была длинная остановка, несмотря на глухую ночь и снег, Серый волк и Белоснежка выбрались на перрон. Отошли не далеко, стояли чуть ли не под фонарём и целовались как подростки. Она поднялась на носочки и обхватила его за шею, он склонился к ней и укутал в своё пальто поверх её куртки. Валил крупный снег, даже курильщики не вышли из вагона, а им, видимо, романтики захотелось. Ну точно, любовники!          
               Под Лисками пьяный мужик устроил концерт. Проснулся злой и какой-то неадекватный. Словно не мог понять, где находится. Побрёл в сторону туалета. Вера Витальевна проводила его взглядом, вроде дошёл до конца вагона без проблем, никого не зацепил. Она забыла про него, а зря. Через десять минут послышались возня и крики. Вонючка пристал к одному из пассажиров, держал его за грудки и орал в лицо:          
               — Я вашу Югославию бомбил, а тебя не добил!          
               Сонный старичок растерялся, тряс головой и пытался оттолкнуть от себя агрессивного недоумка. Из купе вышел абсолютно несонный Серый волк. Широким шагом подошёл к Вонючке, схватил за шкирку и несильно двинул в скулу, развернув, пихнул ещё и под дых. Тот сразу обмяк и закашлялся.          
               — Где его место?          
               Вера Витальевна не сразу поняла, что вопрос адресован ей.          
               — Пятьдесят первое.          
               Брезгливо удерживая буяна за шкирку, Серый волк довёл его до полки и толкнул.          
               — Сиди тут. Только попробуй встать. — И снова Вере Витальевне: — Куда он едет?          
               — В Грязи. Ещё четыре часа ехать. Чуть больше.          
               — И в туалет нельзя? — подал голос мужик.          
               Серый волк презрительно оглядел его и скривился.          
               — Что-то раньше тебя этот вопрос не беспокоил. Спи. Тебе же будет лучше.          
               Он вернулся в купе. Вера Витальевна забрала открытую консервную банку и выбросила в мусор. Остаток ночи прошёл практически спокойно, если не считать периодически плачущих детей.          
               Серый волк и Белоснежка вышли на Казанском вокзале. Сразу не ушли. Несколько минут она стояла, подняв лицо, снежинки оседали на её коже и тут же таяли. Он замер рядом. Молча смотрел на неё и улыбался. Вера Витальевна принимала бельё, но, увидев их, замерла, глядя в окно. Где-то в груди защемило от концентрированной тоски по человеческому теплу и нежности. Как давно на неё так никто не смотрел. А может, никогда и не смотрел.          
               Наверное, все-таки они не любовники, а супруги. У любовников что? Страсть! А тут нежность.          
               Абхазия. Отель «Жоэквара» 2017, август          
               Когда-то давно по телевизору показывали передачу «Обыск и свидание». Парень обследовал комнаты девушек и по вещам пытался определить, что они за люди, чем занимаются и подходят ли для отношений. Лия каждый день играла в эту игру. Не обыскивала, конечно, довольствовалась поверхностными деталями. Убирая номера, придумывала постояльцам биографии и целые жизненные истории. По вещам составляла портреты. Иногда угадывала. С каждым годом всё чаще.          
               Открыв двери в номер, Лия придвинула тележку и огляделась. В этот раз у неё была подсказка. Мужчина поселился в этом номере несколько дней назад. Женщина переехала сюда позже. Видимо, они познакомились на отдыхе, завязался курортный роман, и решили сразу же, не теряя времени, съехаться. Очень даже правильно и мило. Лия считала, что в любви нельзя медлить, никогда не знаешь, сколько счастливых дней отмерила судьба. Может статься, утром вы последний раз поцелуете своего любимого, обнимете и пообещаете вкусный ужин. А в обед его заберёт волна. И не будет ужина, не будет общего завтра.          
               Первое, что бросалось в глаза, — в номере было убрано. Вещи не валялись на полу и кровати, даже полотенца висели на крючках, хотя использованные полагалось оставлять в углу. Обычно так убирались взрослые постояльцы, не привыкшие безалаберно обращаться с белыми полотенцами. Значит, парочка не молодая или воспитанная строгими родителями старой закалки.          
               На тумбе с левой стороны лежал сборник стихов Маяковского. Лия вытерла пыль и вернула книгу на место. Интересный выбор. Никогда не любила его творчество. Из школьной поры помнила только что-то про звёзды, которые зажигают, потому что это кому-нибудь нужно.          
               Она перешла к длинному столу напротив кровати, принялась переставлять посуду. Вымыла и без того чистые чашки, положила новые пакетики с кофе и чаем. Тут деталей оказалось больше. На столешнице лежали мужские наручные часы. Две пары. Одни на металлическом ремешке, другие на кожаном, поменьше диаметром. Лия задумалась: может, тут специфическая парочка «голландцев»? Она оглянулась на входные двери. На полке стояли белые босоножки на каблуках, да и остальные вещи явно принадлежали особе женского пола. На стуле лежал бледно-зелёный сарафан на тонких бретельках. Лия тут же представила, как они вечером танцуют в ресторане под джазовую мелодию или нет, лучше под скрипку. Плавно скользят в свете переливающихся софитов. Наверное, пойдут в «Гагрипш», там просто обалденная живая музыка. Легендарное место, на их сцене сам Шаляпин выступал. Если вести девушку в ресторан, то только туда.          
               Она тряхнула головой и перешла в ванную. Протёрла полки, докладывать гель и шампунь не пришлось. У постояльцев были свои мыльно-рыльные принадлежности. Эта деталь говорила не столько о возрасте, сколько о характере и привычках. Возможно, им нравятся определённые запахи или фирмы. На тумбе у зеркала выстроились прогоревшие свечи-шайбы, рядом банка с ароматной пеной для ванн. Лия расплылась в улыбке. Да у кого-то вчера был романтик в джакузи! Надо же. Однозначно жаркая курортная интрижка! Как мило!          
               Поменяв постельное бельё, Лия собрала использованное в ком и расправила покрывало. Щеки её зарумянились от мысли, что на этой постели парочка предавалась страсти. Сколько признаний в любви и поцелуев видела эта кровать. Может, тут даже зародилась новая жизнь!          
               У входа на полке обнаружились классические сувениры: коробка с вяленой хурмой, пастилой и чурчхелой. Рядом лежал короткий кинжал. Всё понятно, мужчина — бывший военный, как минимум служил. У них страсть к оружию остаётся на всю жизнь, а его подруга, видимо, сладкоежка.          
               Закончив уборку, Лия откатила тележку в сторону и закрыла двери. В её сторону по коридору шла парочка. Она ни разу не видела постояльцев номера, который только что убирала, но сразу поняла, что это они. Переговаривались и шли, держась за руки. Ну точно влюблённые! Чувства у них ещё острые, свежие, весь мир поблёк и ушёл на второй план. Они не могут друг на друга наглядеться, всё время касаются и целуются не таясь.          
               Как мило!          
               Героевское (Эльтиген), 2018. Июнь.          
               Такая дружба между мужчиной и женщиной — редкое явление. Пётр не сомневался, новые знакомые — друзья. Причём со стажем. Явно знают семьи друг друга. Сначала он решил, что у них отношения другого плана, но потом услышал, как они обсуждают своих супругов и детей, и понял, что приписал им нехорошее. Даже совестно стало, что он о них так плохо подумал.          
               Познакомились они случайно, когда в кафе их стихийно разделили на две команды для игры в «Крокодила». За Лилей и Владимиром было любопытно наблюдать. Они отгадывали слова, используя общие воспоминания, а не обычные стандартные. Например: Растут под яблонями? — Васильки. Ваш самый злой кот? — Рэмбо. Джек на ней не поместился? — Дверь. В общем, не просто знакомые с детства, а лучшие друзья.          
               Пётр приехал в Героевское не отдыхать. Он увлекался историей, в основном катался по местам боевой славы, вот и в Крым приехал, чтобы своими глазами поглядеть на Огненную землю. А потом оказалось, что его новые знакомые тоже решили подняться к памятнику эльтигентским десантникам, и они пошли вместе.          
               На горе, прямо над морем, возвышался каменный гигантский парус, массивный и торжественно подавляющий. Со стороны моря холм окаймляла каменная стена, на ней были высечены имена погибших десантников и их застывшие решительные лица. Впереди шёл самоназначенный экскурсовод, местный любитель истории, потомок одного из выживших в Керченско-эльтигенской операции.          
               Данил Трифонович то и дело останавливался и рассказывал о событиях далёкого 1943 года.          
               — Эльтиген — земля героев.          
               Лиля подняла голову и сощурилась, закрываясь от солнца.          
               — Лучше и не скажешь.          
               Данил Трифонович вздохнул, оглядел напряжённые лица слушателей.          
               — Тут случилась одна из крупнейших десантных операций за всю Великую Отечественную. Как часто бывает, всё пошло не по плану. Из-за шторма смог высадиться только десант восемнадцатой армии. Преодолевая проволочные заграждения, в ледяной воде под шквальным огнём им удалось выбраться на берег и укрепить плацдарм. Выжившие рассказывали, что ловили летевшие гранаты и бросали их обратно. Чтобы выбить наших с берега, немцы перебросили все резервы. Около девяти тысяч десантников сорок суток держали клочок земли: в окружении противника, без боеприпасов и практически без еды.          
               Пётр отвлёкся от записей, переспросил:          
               — Я читал, что там были и румынские подразделения?          
               — Были, — согласился Данил Трифонович. — Сколько тут людей полегло… По разным данным, от пяти до семи тысяч, а раненых и того больше.          
               Лиля охнула:          
               — Это не Огненная земля, а кровавая.          
               Пётр добавил:          
               — До сих пор историки расходятся во мнениях, можно ли считать эту операцию удачной. В любом случае десантники проявили невиданный героизм.          
               Лиля и Владимир отошли в сторону, сели чуть ли не к краю площадки и опустились на траву лицом к морю. Пётр ещё немного послушал и тоже ретировался. Факты он и так знал не хуже Данила Трифоновича.          
               Новые знакомые сидели в паре метров от него и тихо переговаривались.          
               Лиля всхлипывала.          
               — Сколько загубленных жизней. Надеюсь, это никогда больше не повторится.          
               Владимир промолчал, Лиля повернулась к нему с немым вопросом. Он ответил спустя минуту:          
               — Какого ответа ты ждёшь? Валя до сих пор вздрагивает от вылетевшей из шампанского пробки, не переносит фейерверков, любые громкие звуки доводят её до истерики. Уже началось, уже повторяется.          
               Лиля снова всхлипнула, уткнулась лбом в плечо спутника.          
               — Почему люди так живут? Не ценят ни свои жизни, ни чужие. Будто пишут черновик, и ждут второй шанс, чтобы прожить эту жизнь набело.          
               — Не знаю, Насть. И это правда страшно.          
               Пётр недоумённо нахмурился: Насть? Вроде же Лиля была?          
               Тула. Прогулка в экипаже, 2018, ноябрь          
               Поздней осенью в Ясной поляне совершенно точно нечего делать. Летом столько всего интересного: пруды, теплица, цветущие яблоневые сады… а сейчас, хоть солнечно, но холодно и снег срывается. Охота им разъезжать в открытом экипаже, носы морозить? Ладно уж, покатает их по территории усадьбы, к Большому пруду и свозит к могиле Льва Толстого.          
               Гости сначала в основном молчали, мужчина укутал свою спутницу в шарф, по-братски нахлобучил шапку и обнял за плечи, пытаясь согреть. На пару они не походили, скорее, на брата с сестрой. В жестах и в обращении читалась забота и привычка, даже предугадывание, как бывает у родных, давно знакомых людей. Когда так хорошо знают друг друга, что не все фразы договаривают и обходятся намёками или взглядами. И всё это так обыденно, без заигрываний и подтекста.          
               Так у него было с Манишей. В детстве он переделал имя сестры из Марины в Манишу, так и звал её всю жизнь. Даже в пятьдесят она была Манишей. Очень они были дружны. Особенно после смерти родителей, она ему не только сестрой была, но и мамой. Как он плакал, когда она замуж вышла и уехала. А потом похоронила мужа и вернулась с дочкой-красавицей Алёнкой.          
               Лошадь споткнулась, и Калиныч выпал из воспоминаний в настоящее. Рассеяно оглядел аллею, чуть присыпанную кипенно-белым снежком. Его пассажиры разговаривали. Сначала он решил, что они обсуждают знаменитый яблоневый сад Толстых, а оказалось, другой какой-то, антоновский. То и дело мелькали имена, видимо, людей, значимых для них обоих. Говорили негромко, но в хрустальном воздухе каждое слово звучало отчётливо и вибрировало на морозце. Калиныч невольно прислушался.          
               — Лёхины бандиты чуть трассу не разбили. Захотелось им повыше прыгнуть, решили скорость увеличить до максимума. Кирилл руку сломал, Давид расшиб колено. А Сати их прикрыла. Причём не отступала от вымысла, даже когда всё всплыло. Лгала, глядя честными глазами: ничего не знаю, это клиенты натворили и уехали, а Кирилл и Давид со мной были.          
               — Надо же. Кого-то она мне напоминает.          
               И одновременно выдали:          
               — Дядю Лёхача.          
               Засмеялись. Мужчина продолжил:          
               — Сати — это какой-то сплав дяди Лёхача, Арины и Майка Тайсона. Она же боксом решила заняться. Выпросила перчатки и потребовала грушу. С Афганцем на «ты».          
               — Маша, наверное, в шоке.          
               — Обвиняет антоновскую перебродившую кровь. Она же себе дочку хотела, куколку. А тут растёт что-то неуправляемое и воинственное. Ей даже прозвище дали Казак.          
               Калиныч бросил взгляд через плечо, снова встряхнул вожжи. Вот Маниша принцесса была. Обожала платья, и Алёнка та ещё царевна. Хорошая девочка. Хоть бы какой подлец не увёл. Единственная его радость, напоминание о сестре.          
               Сзади продолжилась беседа:          
               — Платон на шоу побывал «Адская кухня». Хоть и вылетел, теперь ходит довольный. Наконец не только Демид у них знаменитость.          
               — А торт? Он же хотел придумать торт и дать ему своё имя.          
               — Торт придумал его друг. Платон после шоу привёз домой погостить другого участника, тоже вылетевшего в первом круге. Роман, кажется.          
               Повисла пауза, Калиныч даже оглянулся, удостоверился, то беседа продолжилась, но глазами. Дальше случилось перебрасывание фразами, понятное только им двоим.          
               — Вероничка?          
               — Не расписывались, но живёт у них. Скорее всего, да, но я не уверена, слишком Роман обычный и благополучный, разве что студент. Демид о нём хорошо отзывался.          
               — Роман? Так вот о ком говорил Афганец.          
               Вздохнули снова одновременно. Обсудили перипетии в жизни ещё нескольких человек, явно родных, знакомых им с малолетства. Калиныч больше не слушал, уплыл в собственные воспоминания о детстве и отрочестве. Нет больше его Маниши. Как же горько, когда уходит единственная родная душа. Он оглянулся, пристально посмотрел на пассажиров и сказал:          
               — Как вам повезло, что вы есть друг у друга. Самое важное — семья.          
               Они оба смутились.          
               Мужчина перевёл тему:          
               — Где можно купить сувениры? И что посоветуете?          
               — Купите латунный колокольчик. Он призывает счастье.          
               Железноводск. 2019, май          
               Два дня лило как из трёх вёдер. Местные попрятались, приезжие расчехли цветные плащи. А сегодня, едва выглянуло солнце, Лечебный парк заполнился, словно мурашами, снующими туда-сюда людьми. Особенно много толпились у Пушкинской галереи. Фотографировались в разных позах и с разных ракурсов. Пытались втиснуть в кадр купол галереи и при этом сохранить узнаваемость собственной личности.          
               А потом подходили к нему. Всегда подходили. Очень уж ароматно благоухал жареный сыр да ещё с вялеными томатами и базиликом. Пальчики оближешь!          
               Раньше тут торговал его дед, потом мама, а теперь пришла его очередь. Не особенно прибыльный семейный бизнес передавался по наследству, именно Василий сделал его более или менее доходным, добавив в меню кофе на песке. Его жареный халуми в лаваше стал своеобразным символом Железноводска. Рядом торговали деревяшками и керамикой, чуть дальше — мёдом и шерстяными носками, но ни у кого не было такой вкуснотищи! Он единолично властвовал в гастрономическом мире Лечебного парка.          
               Ближе к цветочным часам стояла Она. Его муза, печаль его сердца, лучшая из ангелов, настоящая сладкоголосая сирена — Елена Прекрасная. Она приходила после обеда, но не каждый день. Сама себе аккомпанировала на аккордеоне и пела. Её репертуар в основном составляли песни из кинофильмов, иногда таких старых, что он не мог опознать, откуда она выдернула мелодию.          
               Денег она не просила и никогда не ставила ни шляпу, ни коробку. Пела, потому что хотела петь. Хотела быть услышанной.          
               Василий с ней не разговаривал, восхищался издалека, иногда она покупала у него сыр, иногда кофе. Платила всегда наличными и никогда не брала сдачу.          
               Когда она пела, реальность выцветала и умолкала. Сегодня Елена начала с песни из фильма «Гардемарины вперёд»:          
               Разлука —вот извечный враг российских грёз,          
               разлука —вот полночный тать счастливой полночи.          
               И лишь земля из-под колёс,          
               И не расслышать из-за гроз          
               Ни ваших шпаг, ни наших слез          
               Ни слов о помощи.          
               Елену Прекрасную скрыли от него другие слушатели. Среди них была невысокая беременная дама и её спутник. Василий видел их вчера и позавчера. Они гуляли по парку, всегда заходили в галерею и направлялись в сторону Смирновского источника. Несколько раз покупали у него сыр.          
               Василий любил наблюдать и слушать. Эта парочка возбудила его любопытство. Выглядели они влюблёнными и одновременно несчастными. Не ссорились, но в их голосах гуляли студёные сквозняки. Мужчина поддерживал спутницу под локоть, был предупредителен, но при этом смотрел со злой тоской.          
               Василий окрестил их бывшими. Их явно связывали сильные чувства, но какие-то утомившиеся, присыпанные пеплом.          
               Дослушав «Разлуку», они подошли к нему. Мужчина взял два конвертика с сыром и обратился к спутнице.          
               — Тебе чай? Врач сказал поменьше пить кофе.          
               — Я хочу кофе.          
               — Один кофе и один чай.          
               — Я хочу кофе, — повторила женщина.          
               Василий растерялся. Смотрел на них и молчал, не хотел стать искрой, породившей пожар. Наконец дамочка уступила.          
               — Чёрт с ним, давайте чай.          
               Пока он готовил, они отошли чуть в сторону.          
               — Как Ксюша?          
               Мужчина сморщился.          
               — Тебе это правда интересно?          
               — Правда.          
               — Снова выкидыш.          
               — Мне жаль.          
               — Тебе не жаль. Ты беременна, — зло произнёс мужчина и сразу же спохватился: — Прости. Я просто… Не жалей меня. Я не твой безногий пёс и не кот с порванным ухом. Не хочу твоей жалости.          
               Кофе и чай уже были готовы, но Василий боялся влезать в напряжённый разговор. Ещё больше боялся показать, что их интимную беседу на этом расстоянии отлично слышно.          
               Женщина положила ладонь на живот и неосознанно его погладила.          
               — Знаешь, что страшно? Что мы привыкли к этому. — Она обвела рукой площадку перед галереей, но говорила явно не о парке. — Как к затянувшейся болезни. Если бы кирпич упал на голову, то сразу понятно, что это ого и больно. А если вот так — привыкаешь. Привыкаешь к этой роли, к этим встречам. А между ними словно не живёшь. И всё ждёшь, ждёшь.          
               — Ты хочешь уйти?          
               Она покачала головой.          
               — Я не могу. Я слабачка. Даже беременная от другого не смогла тебя оттолкнуть.          
               Замолчали, мужчина обнял её и погладил по животу, мягко и нежно.          
               — Ты очень красивая.          
               Она недоверчиво хмыкнула.          
               — Ну конечно, плюс десять килограмм, растяжки и пузо. Просто писаная красавица.          
               — Бесполезно. Ты меня всё равно не слышишь. Ты самая красивая. В тебе сейчас волшебство, новая жизнь. Ты чудо.          
               Судя по звукам, за лестными словами последовал поцелуй. А потом женщина вспомнила:          
               — Мы же сыр заказали и чай. Или всё-таки кофе?          
               — Чай.          
               Когда они подошли, Василий сделал вид, что занят нарезкой сыра. Когда к нему обратились, он переспросил, нарочно делая вид, что глух и рассеян.          
               — Что?          
               — Наш заказ.          
               — Да-да, конечно, всё готово.          
               Василий долго смотрел им вслед, а потом перевёл взгляд на Елену Прекрасную. На музу, печаль его сердца, лучшую из ангелов, настоящую сладкоголосую сирену — жену брата, его бывшую.
И глянет мгла из всех болот, из всех теснин,          
               И засвистит веселый кнут над пегой парою…          
               Ты запоешь свою тоску, летя во тьму один,          
               А я одна заплачу песню старую.          
               Песня из фильма «Гардемарины, вперёд»          
               Поезд Новороссийск-Москва 2017, январь          
               Вера Витальевна с первого взгляда определяла проблемных и любопытных пассажиров. Два купе ближе к туалету заняли солдатики, на полку положили гитару, на стол — колоду карт, значит, будет шумно и с музыкой. Правда, не только от них будет шум. В вагоне ехало трое детей, один совсем младенец. Его мамочка взяла верхнюю полку, скорее всего, будет просить кого-то из соседей уступить нижнюю. Возможен скандальчик. Ещё двое малышей пребывали в неудобном возрасте, когда их тяжело заставить сидеть. Естественно, будут бродить по вагону, плакать, брать без спросу вещи.          
               На боковушке снизу устроился пьяный мужик в смердящих носках, он тут же получил от Веры Витальевны прозвище Вонючка. Едва тронулись, он открыл банку с килькой в томате, воткнул вилку и оставил эту икебану на столике. Почти сразу специфический консервный аромат поплыл по вагону. Хотя сел он трезвый, успел налакаться, пока ехали от Новороссийска до Славянска. Ещё сутки дороги впереди, а он уже начал приставать с беседами к пассажирам. Пока не агрессивный, но кто его знает. Пьяные часто невменяемые и мнят себя или боксёрами, или героями-любовниками.          
               На Тоннельной села женщина с кошкой. Ещё одна потенциальная проблема. Не все любят животных, ещё и аллергией порой страдают. Придётся разруливать, искать компромиссы.          
               Любопытные пассажиры тоже были. Те же солдатики, молодые и симпатичные, ровесники её сына, девушка, назвавшаяся тревел-блогером, целая компания шахматистов, видимо, едут на какой-то всероссийский турнир, и парочка, выкупившая все полки в открытом купе. Точнее, выкупил мужчина, он сел в Крымске, а женщина — на «Протоке». Знает она таких эгоистичных голубчиков. Не жалко им потратиться на все места, лишь бы не делить ни с кем тесное пространство. Такие не возят с собой кур-гриль и варёные яички, сразу же узнают, где вагон-ресторан.          
               Вера Витальевна подходила к ним после Славянска. Заглянула в купе и сначала растерялась, не нашла там никого, перевела взгляд на единственную занятую полку. Женщина полулежала спиной к окну, мужчина сидел чуть ближе к выходу, положив её ноги себе на колени. Задрав на ней трикотажные штаны до колен, гладил обнажённые голени. Увидев Веру Витальевну, они отреагировали по-разному. Женщина явно смутилась, мужчина не прекратил водить пальцами по её коже, поздоровался и спросил про кофе:          
               — Добрый день. Можно два американо?          
               — Можно. Но платить лучше наличными. Не везде есть связь. — Вера Витальевна проверила паспорт пассажирки и заученно протараторила: — Туалеты в конце и в начале вагона, мусорный бак напротив. Бойлер с горячей водой — в начале. В продаже имеется чай, лапша быстрого приготовления, печенье, вафли, шоколад, полный перечень в брошюрке. Кофе принесу минут через пятнадцать.          
               — Где вагон-ресторан?          
               Вера Витальевна не сдержала улыбки.          
               — В середине поезда в восьмом вагоне.          
               — Спасибо.          
               — А можно кофе в ваших красивых подстаканниках? — подала голос женщина.          
               — Конечно.          
               Необычную парочку Вера Витальевна мысленно окрестила Серый волк и Белоснежка. Он весь такой в чёрном, и сам темноволосый, она маленькая и светленькая, явно младше него. Фамилии разные, сели на разных станциях, точно не муж и жена.          
               Проблемы начались после Ростова. Вонючка начал бродить по вагону и присаживаться к другим пассажирам. Заводил беседы на разные темы, многие из вежливости слушали, возможно, боялись нарваться на грубость, а может, тоже хотели поболтать. Судя по выхваченным фразам, пьянчуга был экспертом во всех областях. Он обсуждал утонувших на Сямозере детей, теракт в Брюсселе, «вежливых людей», расстрел гей-клуба в Орландо и рецепт колбасы из конины. Причём менял своё мнение, как флюгер. В одной беседе орал «тупорылые хохлы», а в другой — «чёртовы москали». В начале вагона умилялся бегающему ребёнку и изображал руками фонарики, а дойдя до последнего купе, разделил с одинокой пенсионеркой мнение, что «чужие вопящие дети уже задолбали хуже некуда».          
               После Шахтной сломался один из туалетов. Вера Витальевна прошлась по вагону сердитая и грозовая, в каждом купе рассказала про вышедший из строя унитаз, будто именно там находились виновники ватерклозетного вандализма.          
               Каждый раз одно и то же! Десять раз повторила, что нельзя кидать в слив бумагу, и всё равно кто-то бросил. А может, дел натворил пьяный эксперт во всех вопросах? Хотя он уже умудрился напрудить в штаны, потерял человеческий облик, а вместе с ним и почти всех собеседников. Пахло от него хуже, чем от банки с килькой, которая так и стояла на столе.          
               Женщина с младенцем подходила к ней уже дважды. Никто из соседей по купе не согласился уступить нижнюю полку, с влажными глазами и несчастным лицом она умоляла ей помочь:          
               — Может, вы попросите? Вы же проводник.          
               — Они имеют полное право не уступить. По закону. Так что простите. Чисто по-человечески я вас понимаю. Через два купе едет парочка со свободными полками. Подойдите к ним. Может, не откажут.          
               Не отказали. Пробегая мимо купе, Вера Витальевна увидела, что молодая мама с младенцем устроилась на нижней полке, а Белоснежка и Серый волк поменяли положение. Теперь она сидела, а он лежал, согнув ноги, голову устроил на её коленях, она гладила его волосы, перебирая пряди, обводила пальцем скулы и нос.          
               Ну точно любовники! Муж и жена не ведут себя так, не нежничают. А эти словно не могут насмотреться друг на друга, и даже посторонний человек в купе их не смущает.          
               После Каменской расшумелись солдатики. Как она и ожидала, в ход пошла гитара. Пели, пили и громко смеялись. Набились в купе, как шпроты, ещё и в карты играли. Вера Витальевна, шикнула на них, но гитару не отобрала. Пусть поют голубчики, пусть радуются, пока радуется. Неизвестно, куда их судьба занесёт.          
               Получив выговор, они немного притихли, но через полчаса снова расшумелись. Если бы не ночь, Вера Витальевна прошла бы мимо, сделала вид, что не видит нарушений, а так непорядок. Все же ночь, пассажиры спят. Она заглянула в купе и застыла с открытым ртом. На гитаре играл Серый волк. Как он тут оказался? Вроде миловался с Белоснежкой. Да и не производил он впечатления простецкого мужика, способного вот так запросто влиться в чужую компанию.          
               Тут он её удивил. Играл хорошо, она заслушалась, и от слов почему-то на глазах навернулись слёзы. Эту песня когда-то пел её однокурсник, её несостоявшаяся первая любовь.          
               Видишь там, на горе, возвышается крест          
               Под ним десяток солдат. Повиси-ка на нем          
               А когда надоест, возвращайся назад          
               Гулять по воде, гулять по воде, гулять по воде со мной!          
               Дослушав до конца, всё же напомнила:          
               — Поздно, не шумите.          
               В Россоши была длинная остановка, несмотря на глухую ночь и снег, Серый волк и Белоснежка выбрались на перрон. Отошли не далеко, стояли чуть ли не под фонарём и целовались как подростки. Она поднялась на носочки и обхватила его за шею, он склонился к ней и укутал в своё пальто поверх её куртки. Валил крупный снег, даже курильщики не вышли из вагона, а им, видимо, романтики захотелось. Ну точно, любовники!          
               Под Лисками пьяный мужик устроил концерт. Проснулся злой и какой-то неадекватный. Словно не мог понять, где находится. Побрёл в сторону туалета. Вера Витальевна проводила его взглядом, вроде дошёл до конца вагона без проблем, никого не зацепил. Она забыла про него, а зря. Через десять минут послышались возня и крики. Вонючка пристал к одному из пассажиров, держал его за грудки и орал в лицо:          
               — Я вашу Югославию бомбил, а тебя не добил!          
               Сонный старичок растерялся, тряс головой и пытался оттолкнуть от себя агрессивного недоумка. Из купе вышел абсолютно несонный Серый волк. Широким шагом подошёл к Вонючке, схватил за шкирку и несильно двинул в скулу, развернув, пихнул ещё и под дых. Тот сразу обмяк и закашлялся.          
               — Где его место?          
               Вера Витальевна не сразу поняла, что вопрос адресован ей.          
               — Пятьдесят первое.          
               Брезгливо удерживая буяна за шкирку, Серый волк довёл его до полки и толкнул.          
               — Сиди тут. Только попробуй встать. — И снова Вере Витальевне: — Куда он едет?          
               — В Грязи. Ещё четыре часа ехать. Чуть больше.          
               — И в туалет нельзя? — подал голос мужик.          
               Серый волк презрительно оглядел его и скривился.          
               — Что-то раньше тебя этот вопрос не беспокоил. Спи. Тебе же будет лучше.          
               Он вернулся в купе. Вера Витальевна забрала открытую консервную банку и выбросила в мусор. Остаток ночи прошёл практически спокойно, если не считать периодически плачущих детей.          
               Серый волк и Белоснежка вышли на Казанском вокзале. Сразу не ушли. Несколько минут она стояла, подняв лицо, снежинки оседали на её коже и тут же таяли. Он замер рядом. Молча смотрел на неё и улыбался. Вера Витальевна принимала бельё, но, увидев их, замерла, глядя в окно. Где-то в груди защемило от концентрированной тоски по человеческому теплу и нежности. Как давно на неё так никто не смотрел. А может, никогда и не смотрел.          
               Наверное, все-таки они не любовники, а супруги. У любовников что? Страсть! А тут нежность.          
               Абхазия. Отель «Жоэквара» 2017, август          
               Когда-то давно по телевизору показывали передачу «Обыск и свидание». Парень обследовал комнаты девушек и по вещам пытался определить, что они за люди, чем занимаются и подходят ли для отношений. Лия каждый день играла в эту игру. Не обыскивала, конечно, довольствовалась поверхностными деталями. Убирая номера, придумывала постояльцам биографии и целые жизненные истории. По вещам составляла портреты. Иногда угадывала. С каждым годом всё чаще.          
               Открыв двери в номер, Лия придвинула тележку и огляделась. В этот раз у неё была подсказка. Мужчина поселился в этом номере несколько дней назад. Женщина переехала сюда позже. Видимо, они познакомились на отдыхе, завязался курортный роман, и решили сразу же, не теряя времени, съехаться. Очень даже правильно и мило. Лия считала, что в любви нельзя медлить, никогда не знаешь, сколько счастливых дней отмерила судьба. Может статься, утром вы последний раз поцелуете своего любимого, обнимете и пообещаете вкусный ужин. А в обед его заберёт волна. И не будет ужина, не будет общего завтра.          
               Первое, что бросалось в глаза, — в номере было убрано. Вещи не валялись на полу и кровати, даже полотенца висели на крючках, хотя использованные полагалось оставлять в углу. Обычно так убирались взрослые постояльцы, не привыкшие безалаберно обращаться с белыми полотенцами. Значит, парочка не молодая или воспитанная строгими родителями старой закалки.          
               На тумбе с левой стороны лежал сборник стихов Маяковского. Лия вытерла пыль и вернула книгу на место. Интересный выбор. Никогда не любила его творчество. Из школьной поры помнила только что-то про звёзды, которые зажигают, потому что это кому-нибудь нужно.          
               Она перешла к длинному столу напротив кровати, принялась переставлять посуду. Вымыла и без того чистые чашки, положила новые пакетики с кофе и чаем. Тут деталей оказалось больше. На столешнице лежали мужские наручные часы. Две пары. Одни на металлическом ремешке, другие на кожаном, поменьше диаметром. Лия задумалась: может, тут специфическая парочка «голландцев»? Она оглянулась на входные двери. На полке стояли белые босоножки на каблуках, да и остальные вещи явно принадлежали особе женского пола. На стуле лежал бледно-зелёный сарафан на тонких бретельках. Лия тут же представила, как они вечером танцуют в ресторане под джазовую мелодию или нет, лучше под скрипку. Плавно скользят в свете переливающихся софитов. Наверное, пойдут в «Гагрипш», там просто обалденная живая музыка. Легендарное место, на их сцене сам Шаляпин выступал. Если вести девушку в ресторан, то только туда.          
               Она тряхнула головой и перешла в ванную. Протёрла полки, докладывать гель и шампунь не пришлось. У постояльцев были свои мыльно-рыльные принадлежности. Эта деталь говорила не столько о возрасте, сколько о характере и привычках. Возможно, им нравятся определённые запахи или фирмы. На тумбе у зеркала выстроились прогоревшие свечи-шайбы, рядом банка с ароматной пеной для ванн. Лия расплылась в улыбке. Да у кого-то вчера был романтик в джакузи! Надо же. Однозначно жаркая курортная интрижка! Как мило!          
               Поменяв постельное бельё, Лия собрала использованное в ком и расправила покрывало. Щеки её зарумянились от мысли, что на этой постели парочка предавалась страсти. Сколько признаний в любви и поцелуев видела эта кровать. Может, тут даже зародилась новая жизнь!          
               У входа на полке обнаружились классические сувениры: коробка с вяленой хурмой, пастилой и чурчхелой. Рядом лежал короткий кинжал. Всё понятно, мужчина — бывший военный, как минимум служил. У них страсть к оружию остаётся на всю жизнь, а его подруга, видимо, сладкоежка.          
               Закончив уборку, Лия откатила тележку в сторону и закрыла двери. В её сторону по коридору шла парочка. Она ни разу не видела постояльцев номера, который только что убирала, но сразу поняла, что это они. Переговаривались и шли, держась за руки. Ну точно влюблённые! Чувства у них ещё острые, свежие, весь мир поблёк и ушёл на второй план. Они не могут друг на друга наглядеться, всё время касаются и целуются не таясь.          
               Как мило!          
               Героевское (Эльтиген), 2018. Июнь.          
               Такая дружба между мужчиной и женщиной — редкое явление. Пётр не сомневался, новые знакомые — друзья. Причём со стажем. Явно знают семьи друг друга. Сначала он решил, что у них отношения другого плана, но потом услышал, как они обсуждают своих супругов и детей, и понял, что приписал им нехорошее. Даже совестно стало, что он о них так плохо подумал.          
               Познакомились они случайно, когда в кафе их стихийно разделили на две команды для игры в «Крокодила». За Лилей и Владимиром было любопытно наблюдать. Они отгадывали слова, используя общие воспоминания, а не обычные стандартные. Например: Растут под яблонями? — Васильки. Ваш самый злой кот? — Рэмбо. Джек на ней не поместился? — Дверь. В общем, не просто знакомые с детства, а лучшие друзья.          
               Пётр приехал в Героевское не отдыхать. Он увлекался историей, в основном катался по местам боевой славы, вот и в Крым приехал, чтобы своими глазами поглядеть на Огненную землю. А потом оказалось, что его новые знакомые тоже решили подняться к памятнику эльтигентским десантникам, и они пошли вместе.          
               На горе, прямо над морем, возвышался каменный гигантский парус, массивный и торжественно подавляющий. Со стороны моря холм окаймляла каменная стена, на ней были высечены имена погибших десантников и их застывшие решительные лица. Впереди шёл самоназначенный экскурсовод, местный любитель истории, потомок одного из выживших в Керченско-эльтигенской операции.          
               Данил Трифонович то и дело останавливался и рассказывал о событиях далёкого 1943 года.          
               — Эльтиген — земля героев.          
               Лиля подняла голову и сощурилась, закрываясь от солнца.          
               — Лучше и не скажешь.          
               Данил Трифонович вздохнул, оглядел напряжённые лица слушателей.          
               — Тут случилась одна из крупнейших десантных операций за всю Великую Отечественную. Как часто бывает, всё пошло не по плану. Из-за шторма смог высадиться только десант восемнадцатой армии. Преодолевая проволочные заграждения, в ледяной воде под шквальным огнём им удалось выбраться на берег и укрепить плацдарм. Выжившие рассказывали, что ловили летевшие гранаты и бросали их обратно. Чтобы выбить наших с берега, немцы перебросили все резервы. Около девяти тысяч десантников сорок суток держали клочок земли: в окружении противника, без боеприпасов и практически без еды.          
               Пётр отвлёкся от записей, переспросил:          
               — Я читал, что там были и румынские подразделения?          
               — Были, — согласился Данил Трифонович. — Сколько тут людей полегло… По разным данным, от пяти до семи тысяч, а раненых и того больше.          
               Лиля охнула:          
               — Это не Огненная земля, а кровавая.          
               Пётр добавил:          
               — До сих пор историки расходятся во мнениях, можно ли считать эту операцию удачной. В любом случае десантники проявили невиданный героизм.          
               Лиля и Владимир отошли в сторону, сели чуть ли не к краю площадки и опустились на траву лицом к морю. Пётр ещё немного послушал и тоже ретировался. Факты он и так знал не хуже Данила Трифоновича.          
               Новые знакомые сидели в паре метров от него и тихо переговаривались.          
               Лиля всхлипывала.          
               — Сколько загубленных жизней. Надеюсь, это никогда больше не повторится.          
               Владимир промолчал, Лиля повернулась к нему с немым вопросом. Он ответил спустя минуту:          
               — Какого ответа ты ждёшь? Валя до сих пор вздрагивает от вылетевшей из шампанского пробки, не переносит фейерверков, любые громкие звуки доводят её до истерики. Уже началось, уже повторяется.          
               Лиля снова всхлипнула, уткнулась лбом в плечо спутника.          
               — Почему люди так живут? Не ценят ни свои жизни, ни чужие. Будто пишут черновик, и ждут второй шанс, чтобы прожить эту жизнь набело.          
               — Не знаю, Насть. И это правда страшно.          
               Пётр недоумённо нахмурился: Насть? Вроде же Лиля была?          
               Тула. Прогулка в экипаже, 2018, ноябрь          
               Поздней осенью в Ясной поляне совершенно точно нечего делать. Летом столько всего интересного: пруды, теплица, цветущие яблоневые сады… а сейчас, хоть солнечно, но холодно и снег срывается. Охота им разъезжать в открытом экипаже, носы морозить? Ладно уж, покатает их по территории усадьбы, к Большому пруду и свозит к могиле Льва Толстого.          
               Гости сначала в основном молчали, мужчина укутал свою спутницу в шарф, по-братски нахлобучил шапку и обнял за плечи, пытаясь согреть. На пару они не походили, скорее, на брата с сестрой. В жестах и в обращении читалась забота и привычка, даже предугадывание, как бывает у родных, давно знакомых людей. Когда так хорошо знают друг друга, что не все фразы договаривают и обходятся намёками или взглядами. И всё это так обыденно, без заигрываний и подтекста.          
               Так у него было с Манишей. В детстве он переделал имя сестры из Марины в Манишу, так и звал её всю жизнь. Даже в пятьдесят она была Манишей. Очень они были дружны. Особенно после смерти родителей, она ему не только сестрой была, но и мамой. Как он плакал, когда она замуж вышла и уехала. А потом похоронила мужа и вернулась с дочкой-красавицей Алёнкой.          
               Лошадь споткнулась, и Калиныч выпал из воспоминаний в настоящее. Рассеяно оглядел аллею, чуть присыпанную кипенно-белым снежком. Его пассажиры разговаривали. Сначала он решил, что они обсуждают знаменитый яблоневый сад Толстых, а оказалось, другой какой-то, антоновский. То и дело мелькали имена, видимо, людей, значимых для них обоих. Говорили негромко, но в хрустальном воздухе каждое слово звучало отчётливо и вибрировало на морозце. Калиныч невольно прислушался.          
               — Лёхины бандиты чуть трассу не разбили. Захотелось им повыше прыгнуть, решили скорость увеличить до максимума. Кирилл руку сломал, Давид расшиб колено. А Сати их прикрыла. Причём не отступала от вымысла, даже когда всё всплыло. Лгала, глядя честными глазами: ничего не знаю, это клиенты натворили и уехали, а Кирилл и Давид со мной были.          
               — Надо же. Кого-то она мне напоминает.          
               И одновременно выдали:          
               — Дядю Лёхача.          
               Засмеялись. Мужчина продолжил:          
               — Сати — это какой-то сплав дяди Лёхача, Арины и Майка Тайсона. Она же боксом решила заняться. Выпросила перчатки и потребовала грушу. С Афганцем на «ты».          
               — Маша, наверное, в шоке.          
               — Обвиняет антоновскую перебродившую кровь. Она же себе дочку хотела, куколку. А тут растёт что-то неуправляемое и воинственное. Ей даже прозвище дали Казак.          
               Калиныч бросил взгляд через плечо, снова встряхнул вожжи. Вот Маниша принцесса была. Обожала платья, и Алёнка та ещё царевна. Хорошая девочка. Хоть бы какой подлец не увёл. Единственная его радость, напоминание о сестре.          
               Сзади продолжилась беседа:          
               — Платон на шоу побывал «Адская кухня». Хоть и вылетел, теперь ходит довольный. Наконец не только Демид у них знаменитость.          
               — А торт? Он же хотел придумать торт и дать ему своё имя.          
               — Торт придумал его друг. Платон после шоу привёз домой погостить другого участника, тоже вылетевшего в первом круге. Роман, кажется.          
               Повисла пауза, Калиныч даже оглянулся, удостоверился, то беседа продолжилась, но глазами. Дальше случилось перебрасывание фразами, понятное только им двоим.          
               — Вероничка?          
               — Не расписывались, но живёт у них. Скорее всего, да, но я не уверена, слишком Роман обычный и благополучный, разве что студент. Демид о нём хорошо отзывался.          
               — Роман? Так вот о ком говорил Афганец.          
               Вздохнули снова одновременно. Обсудили перипетии в жизни ещё нескольких человек, явно родных, знакомых им с малолетства. Калиныч больше не слушал, уплыл в собственные воспоминания о детстве и отрочестве. Нет больше его Маниши. Как же горько, когда уходит единственная родная душа. Он оглянулся, пристально посмотрел на пассажиров и сказал:          
               — Как вам повезло, что вы есть друг у друга. Самое важное — семья.          
               Они оба смутились.          
               Мужчина перевёл тему:          
               — Где можно купить сувениры? И что посоветуете?          
               — Купите латунный колокольчик. Он призывает счастье.          
               Железноводск. 2019, май          
               Два дня лило как из трёх вёдер. Местные попрятались, приезжие расчехли цветные плащи. А сегодня, едва выглянуло солнце, Лечебный парк заполнился, словно мурашами, снующими туда-сюда людьми. Особенно много толпились у Пушкинской галереи. Фотографировались в разных позах и с разных ракурсов. Пытались втиснуть в кадр купол галереи и при этом сохранить узнаваемость собственной личности.          
               А потом подходили к нему. Всегда подходили. Очень уж ароматно благоухал жареный сыр да ещё с вялеными томатами и базиликом. Пальчики оближешь!          
               Раньше тут торговал его дед, потом мама, а теперь пришла его очередь. Не особенно прибыльный семейный бизнес передавался по наследству, именно Василий сделал его более или менее доходным, добавив в меню кофе на песке. Его жареный халуми в лаваше стал своеобразным символом Железноводска. Рядом торговали деревяшками и керамикой, чуть дальше — мёдом и шерстяными носками, но ни у кого не было такой вкуснотищи! Он единолично властвовал в гастрономическом мире Лечебного парка.          
               Ближе к цветочным часам стояла Она. Его муза, печаль его сердца, лучшая из ангелов, настоящая сладкоголосая сирена — Елена Прекрасная. Она приходила после обеда, но не каждый день. Сама себе аккомпанировала на аккордеоне и пела. Её репертуар в основном составляли песни из кинофильмов, иногда таких старых, что он не мог опознать, откуда она выдернула мелодию.          
               Денег она не просила и никогда не ставила ни шляпу, ни коробку. Пела, потому что хотела петь. Хотела быть услышанной.          
               Василий с ней не разговаривал, восхищался издалека, иногда она покупала у него сыр, иногда кофе. Платила всегда наличными и никогда не брала сдачу.          
               Когда она пела, реальность выцветала и умолкала. Сегодня Елена начала с песни из фильма «Гардемарины вперёд»:          
               Разлука —вот извечный враг российских грёз,          
               разлука —вот полночный тать счастливой полночи.          
               И лишь земля из-под колёс,          
               И не расслышать из-за гроз          
               Ни ваших шпаг, ни наших слез          
               Ни слов о помощи.          
               Елену Прекрасную скрыли от него другие слушатели. Среди них была невысокая беременная дама и её спутник. Василий видел их вчера и позавчера. Они гуляли по парку, всегда заходили в галерею и направлялись в сторону Смирновского источника. Несколько раз покупали у него сыр.          
               Василий любил наблюдать и слушать. Эта парочка возбудила его любопытство. Выглядели они влюблёнными и одновременно несчастными. Не ссорились, но в их голосах гуляли студёные сквозняки. Мужчина поддерживал спутницу под локоть, был предупредителен, но при этом смотрел со злой тоской.          
               Василий окрестил их бывшими. Их явно связывали сильные чувства, но какие-то утомившиеся, присыпанные пеплом.          
               Дослушав «Разлуку», они подошли к нему. Мужчина взял два конвертика с сыром и обратился к спутнице.          
               — Тебе чай? Врач сказал поменьше пить кофе.          
               — Я хочу кофе.          
               — Один кофе и один чай.          
               — Я хочу кофе, — повторила женщина.          
               Василий растерялся. Смотрел на них и молчал, не хотел стать искрой, породившей пожар. Наконец дамочка уступила.          
               — Чёрт с ним, давайте чай.          
               Пока он готовил, они отошли чуть в сторону.          
               — Как Ксюша?          
               Мужчина сморщился.          
               — Тебе это правда интересно?          
               — Правда.          
               — Снова выкидыш.          
               — Мне жаль.          
               — Тебе не жаль. Ты беременна, — зло произнёс мужчина и сразу же спохватился: — Прости. Я просто… Не жалей меня. Я не твой безногий пёс и не кот с порванным ухом. Не хочу твоей жалости.          
               Кофе и чай уже были готовы, но Василий боялся влезать в напряжённый разговор. Ещё больше боялся показать, что их интимную беседу на этом расстоянии отлично слышно.          
               Женщина положила ладонь на живот и неосознанно его погладила.          
               — Знаешь, что страшно? Что мы привыкли к этому. — Она обвела рукой площадку перед галереей, но говорила явно не о парке. — Как к затянувшейся болезни. Если бы кирпич упал на голову, то сразу понятно, что это ого и больно. А если вот так — привыкаешь. Привыкаешь к этой роли, к этим встречам. А между ними словно не живёшь. И всё ждёшь, ждёшь.          
               — Ты хочешь уйти?          
               Она покачала головой.          
               — Я не могу. Я слабачка. Даже беременная от другого не смогла тебя оттолкнуть.          
               Замолчали, мужчина обнял её и погладил по животу, мягко и нежно.          
               — Ты очень красивая.          
               Она недоверчиво хмыкнула.          
               — Ну конечно, плюс десять килограмм, растяжки и пузо. Просто писаная красавица.          
               — Бесполезно. Ты меня всё равно не слышишь. Ты самая красивая. В тебе сейчас волшебство, новая жизнь. Ты чудо.          
               Судя по звукам, за лестными словами последовал поцелуй. А потом женщина вспомнила:          
               — Мы же сыр заказали и чай. Или всё-таки кофе?          
               — Чай.          
               Когда они подошли, Василий сделал вид, что занят нарезкой сыра. Когда к нему обратились, он переспросил, нарочно делая вид, что глух и рассеян.          
               — Что?          
               — Наш заказ.          
               — Да-да, конечно, всё готово.          
               Василий долго смотрел им вслед, а потом перевёл взгляд на Елену Прекрасную. На музу, печаль его сердца, лучшую из ангелов, настоящую сладкоголосую сирену — жену брата, его бывшую.
И глянет мгла из всех болот, из всех теснин,
И засвистит веселый кнут над пегой парою…
Ты запоешь свою тоску, летя во тьму один,
А я одна заплачу песню старую.
Песня из фильма «Гардемарины, вперёд»
Поезд Новороссийск-Москва 2017, январь
Вера Витальевна с первого взгляда определяла проблемных и любопытных пассажиров. Два купе ближе к туалету заняли солдатики, на полку положили гитару, на стол — колоду карт, значит, будет шумно и с музыкой. Правда, не только от них будет шум. В вагоне ехало трое детей, один совсем младенец. Его мамочка взяла верхнюю полку, скорее всего, будет просить кого-то из соседей уступить нижнюю. Возможен скандальчик. Ещё двое малышей пребывали в неудобном возрасте, когда их тяжело заставить сидеть. Естественно, будут бродить по вагону, плакать, брать без спросу вещи.
На боковушке снизу устроился пьяный мужик в смердящих носках, он тут же получил от Веры Витальевны прозвище Вонючка. Едва тронулись, он открыл банку с килькой в томате, воткнул вилку и оставил эту икебану на столике. Почти сразу специфический консервный аромат поплыл по вагону. Хотя сел он трезвый, успел налакаться, пока ехали от Новороссийска до Славянска. Ещё сутки дороги впереди, а он уже начал приставать с беседами к пассажирам. Пока не агрессивный, но кто его знает. Пьяные часто невменяемые и мнят себя или боксёрами, или героями-любовниками.
На Тоннельной села женщина с кошкой. Ещё одна потенциальная проблема. Не все любят животных, ещё и аллергией порой страдают. Придётся разруливать, искать компромиссы.
Любопытные пассажиры тоже были. Те же солдатики, молодые и симпатичные, ровесники её сына, девушка, назвавшаяся тревел-блогером, целая компания шахматистов, видимо, едут на какой-то всероссийский турнир, и парочка, выкупившая все полки в открытом купе. Точнее, выкупил мужчина, он сел в Крымске, а женщина — на «Протоке». Знает она таких эгоистичных голубчиков. Не жалко им потратиться на все места, лишь бы не делить ни с кем тесное пространство. Такие не возят с собой кур-гриль и варёные яички, сразу же узнают, где вагон-ресторан.
Вера Витальевна подходила к ним после Славянска. Заглянула в купе и сначала растерялась, не нашла там никого, перевела взгляд на единственную занятую полку. Женщина полулежала спиной к окну, мужчина сидел чуть ближе к выходу, положив её ноги себе на колени. Задрав на ней трикотажные штаны до колен, гладил обнажённые голени. Увидев Веру Витальевну, они отреагировали по-разному. Женщина явно смутилась, мужчина не прекратил водить пальцами по её коже, поздоровался и спросил про кофе:
— Добрый день. Можно два американо?
— Можно. Но платить лучше наличными. Не везде есть связь. — Вера Витальевна проверила паспорт пассажирки и заученно протараторила: — Туалеты в конце и в начале вагона, мусорный бак напротив. Бойлер с горячей водой — в начале. В продаже имеется чай, лапша быстрого приготовления, печенье, вафли, шоколад, полный перечень в брошюрке. Кофе принесу минут через пятнадцать.
— Где вагон-ресторан?
Вера Витальевна не сдержала улыбки.
— В середине поезда в восьмом вагоне.
— Спасибо.
— А можно кофе в ваших красивых подстаканниках? — подала голос женщина.
— Конечно.
Необычную парочку Вера Витальевна мысленно окрестила Серый волк и Белоснежка. Он весь такой в чёрном, и сам темноволосый, она маленькая и светленькая, явно младше него. Фамилии разные, сели на разных станциях, точно не муж и жена.
Проблемы начались после Ростова. Вонючка начал бродить по вагону и присаживаться к другим пассажирам. Заводил беседы на разные темы, многие из вежливости слушали, возможно, боялись нарваться на грубость, а может, тоже хотели поболтать. Судя по выхваченным фразам, пьянчуга был экспертом во всех областях. Он обсуждал утонувших на Сямозере детей, теракт в Брюсселе, «вежливых людей», расстрел гей-клуба в Орландо и рецепт колбасы из конины. Причём менял своё мнение, как флюгер. В одной беседе орал «тупорылые хохлы», а в другой — «чёртовы москали». В начале вагона умилялся бегающему ребёнку и изображал руками фонарики, а дойдя до последнего купе, разделил с одинокой пенсионеркой мнение, что «чужие вопящие дети уже задолбали хуже некуда».
После Шахтной сломался один из туалетов. Вера Витальевна прошлась по вагону сердитая и грозовая, в каждом купе рассказала про вышедший из строя унитаз, будто именно там находились виновники ватерклозетного вандализма.
Каждый раз одно и то же! Десять раз повторила, что нельзя кидать в слив бумагу, и всё равно кто-то бросил. А может, дел натворил пьяный эксперт во всех вопросах? Хотя он уже умудрился напрудить в штаны, потерял человеческий облик, а вместе с ним и почти всех собеседников. Пахло от него хуже, чем от банки с килькой, которая так и стояла на столе.
Женщина с младенцем подходила к ней уже дважды. Никто из соседей по купе не согласился уступить нижнюю полку, с влажными глазами и несчастным лицом она умоляла ей помочь:
— Может, вы попросите? Вы же проводник.
— Они имеют полное право не уступить. По закону. Так что простите. Чисто по-человечески я вас понимаю. Через два купе едет парочка со свободными полками. Подойдите к ним. Может, не откажут.
Не отказали. Пробегая мимо купе, Вера Витальевна увидела, что молодая мама с младенцем устроилась на нижней полке, а Белоснежка и Серый волк поменяли положение. Теперь она сидела, а он лежал, согнув ноги, голову устроил на её коленях, она гладила его волосы, перебирая пряди, обводила пальцем скулы и нос.
Ну точно любовники! Муж и жена не ведут себя так, не нежничают. А эти словно не могут насмотреться друг на друга, и даже посторонний человек в купе их не смущает.
После Каменской расшумелись солдатики. Как она и ожидала, в ход пошла гитара. Пели, пили и громко смеялись. Набились в купе, как шпроты, ещё и в карты играли. Вера Витальевна, шикнула на них, но гитару не отобрала. Пусть поют голубчики, пусть радуются, пока радуется. Неизвестно, куда их судьба занесёт.
Получив выговор, они немного притихли, но через полчаса снова расшумелись. Если бы не ночь, Вера Витальевна прошла бы мимо, сделала вид, что не видит нарушений, а так непорядок. Все же ночь, пассажиры спят. Она заглянула в купе и застыла с открытым ртом. На гитаре играл Серый волк. Как он тут оказался? Вроде миловался с Белоснежкой. Да и не производил он впечатления простецкого мужика, способного вот так запросто влиться в чужую компанию.
Тут он её удивил. Играл хорошо, она заслушалась, и от слов почему-то на глазах навернулись слёзы. Эту песня когда-то пел её однокурсник, её несостоявшаяся первая любовь.
Видишь там, на горе, возвышается крест
Под ним десяток солдат. Повиси-ка на нем
А когда надоест, возвращайся назад
Гулять по воде, гулять по воде, гулять по воде со мной!
Дослушав до конца, всё же напомнила:
— Поздно, не шумите.
В Россоши была длинная остановка, несмотря на глухую ночь и снег, Серый волк и Белоснежка выбрались на перрон. Отошли не далеко, стояли чуть ли не под фонарём и целовались как подростки. Она поднялась на носочки и обхватила его за шею, он склонился к ней и укутал в своё пальто поверх её куртки. Валил крупный снег, даже курильщики не вышли из вагона, а им, видимо, романтики захотелось. Ну точно, любовники!
Под Лисками пьяный мужик устроил концерт. Проснулся злой и какой-то неадекватный. Словно не мог понять, где находится. Побрёл в сторону туалета. Вера Витальевна проводила его взглядом, вроде дошёл до конца вагона без проблем, никого не зацепил. Она забыла про него, а зря. Через десять минут послышались возня и крики. Вонючка пристал к одному из пассажиров, держал его за грудки и орал в лицо:
— Я вашу Югославию бомбил, а тебя не добил!
Сонный старичок растерялся, тряс головой и пытался оттолкнуть от себя агрессивного недоумка. Из купе вышел абсолютно несонный Серый волк. Широким шагом подошёл к Вонючке, схватил за шкирку и несильно двинул в скулу, развернув, пихнул ещё и под дых. Тот сразу обмяк и закашлялся.
— Где его место?
Вера Витальевна не сразу поняла, что вопрос адресован ей.
— Пятьдесят первое.
Брезгливо удерживая буяна за шкирку, Серый волк довёл его до полки и толкнул.
— Сиди тут. Только попробуй встать. — И снова Вере Витальевне: — Куда он едет?
— В Грязи. Ещё четыре часа ехать. Чуть больше.
— И в туалет нельзя? — подал голос мужик.
Серый волк презрительно оглядел его и скривился.
— Что-то раньше тебя этот вопрос не беспокоил. Спи. Тебе же будет лучше.
Он вернулся в купе. Вера Витальевна забрала открытую консервную банку и выбросила в мусор. Остаток ночи прошёл практически спокойно, если не считать периодически плачущих детей.
Серый волк и Белоснежка вышли на Казанском вокзале. Сразу не ушли. Несколько минут она стояла, подняв лицо, снежинки оседали на её коже и тут же таяли. Он замер рядом. Молча смотрел на неё и улыбался. Вера Витальевна принимала бельё, но, увидев их, замерла, глядя в окно. Где-то в груди защемило от концентрированной тоски по человеческому теплу и нежности. Как давно на неё так никто не смотрел. А может, никогда и не смотрел.
Наверное, все-таки они не любовники, а супруги. У любовников что? Страсть! А тут нежность.
Абхазия. Отель «Жоэквара» 2017, август
Когда-то давно по телевизору показывали передачу «Обыск и свидание». Парень обследовал комнаты девушек и по вещам пытался определить, что они за люди, чем занимаются и подходят ли для отношений. Лия каждый день играла в эту игру. Не обыскивала, конечно, довольствовалась поверхностными деталями. Убирая номера, придумывала постояльцам биографии и целые жизненные истории. По вещам составляла портреты. Иногда угадывала. С каждым годом всё чаще.
Открыв двери в номер, Лия придвинула тележку и огляделась. В этот раз у неё была подсказка. Мужчина поселился в этом номере несколько дней назад. Женщина переехала сюда позже. Видимо, они познакомились на отдыхе, завязался курортный роман, и решили сразу же, не теряя времени, съехаться. Очень даже правильно и мило. Лия считала, что в любви нельзя медлить, никогда не знаешь, сколько счастливых дней отмерила судьба. Может статься, утром вы последний раз поцелуете своего любимого, обнимете и пообещаете вкусный ужин. А в обед его заберёт волна. И не будет ужина, не будет общего завтра.
Первое, что бросалось в глаза, — в номере было убрано. Вещи не валялись на полу и кровати, даже полотенца висели на крючках, хотя использованные полагалось оставлять в углу. Обычно так убирались взрослые постояльцы, не привыкшие безалаберно обращаться с белыми полотенцами. Значит, парочка не молодая или воспитанная строгими родителями старой закалки.
На тумбе с левой стороны лежал сборник стихов Маяковского. Лия вытерла пыль и вернула книгу на место. Интересный выбор. Никогда не любила его творчество. Из школьной поры помнила только что-то про звёзды, которые зажигают, потому что это кому-нибудь нужно.
Она перешла к длинному столу напротив кровати, принялась переставлять посуду. Вымыла и без того чистые чашки, положила новые пакетики с кофе и чаем. Тут деталей оказалось больше. На столешнице лежали мужские наручные часы. Две пары. Одни на металлическом ремешке, другие на кожаном, поменьше диаметром. Лия задумалась: может, тут специфическая парочка «голландцев»? Она оглянулась на входные двери. На полке стояли белые босоножки на каблуках, да и остальные вещи явно принадлежали особе женского пола. На стуле лежал бледно-зелёный сарафан на тонких бретельках. Лия тут же представила, как они вечером танцуют в ресторане под джазовую мелодию или нет, лучше под скрипку. Плавно скользят в свете переливающихся софитов. Наверное, пойдут в «Гагрипш», там просто обалденная живая музыка. Легендарное место, на их сцене сам Шаляпин выступал. Если вести девушку в ресторан, то только туда.
Она тряхнула головой и перешла в ванную. Протёрла полки, докладывать гель и шампунь не пришлось. У постояльцев были свои мыльно-рыльные принадлежности. Эта деталь говорила не столько о возрасте, сколько о характере и привычках. Возможно, им нравятся определённые запахи или фирмы. На тумбе у зеркала выстроились прогоревшие свечи-шайбы, рядом банка с ароматной пеной для ванн. Лия расплылась в улыбке. Да у кого-то вчера был романтик в джакузи! Надо же. Однозначно жаркая курортная интрижка! Как мило!
Поменяв постельное бельё, Лия собрала использованное в ком и расправила покрывало. Щеки её зарумянились от мысли, что на этой постели парочка предавалась страсти. Сколько признаний в любви и поцелуев видела эта кровать. Может, тут даже зародилась новая жизнь!
У входа на полке обнаружились классические сувениры: коробка с вяленой хурмой, пастилой и чурчхелой. Рядом лежал короткий кинжал. Всё понятно, мужчина — бывший военный, как минимум служил. У них страсть к оружию остаётся на всю жизнь, а его подруга, видимо, сладкоежка.
Закончив уборку, Лия откатила тележку в сторону и закрыла двери. В её сторону по коридору шла парочка. Она ни разу не видела постояльцев номера, который только что убирала, но сразу поняла, что это они. Переговаривались и шли, держась за руки. Ну точно влюблённые! Чувства у них ещё острые, свежие, весь мир поблёк и ушёл на второй план. Они не могут друг на друга наглядеться, всё время касаются и целуются не таясь.
Как мило!
Героевское (Эльтиген), 2018. Июнь.
Такая дружба между мужчиной и женщиной — редкое явление. Пётр не сомневался, новые знакомые — друзья. Причём со стажем. Явно знают семьи друг друга. Сначала он решил, что у них отношения другого плана, но потом услышал, как они обсуждают своих супругов и детей, и понял, что приписал им нехорошее. Даже совестно стало, что он о них так плохо подумал.
Познакомились они случайно, когда в кафе их стихийно разделили на две команды для игры в «Крокодила». За Лилей и Владимиром было любопытно наблюдать. Они отгадывали слова, используя общие воспоминания, а не обычные стандартные. Например: Растут под яблонями? — Васильки. Ваш самый злой кот? — Рэмбо. Джек на ней не поместился? — Дверь. В общем, не просто знакомые с детства, а лучшие друзья.
Пётр приехал в Героевское не отдыхать. Он увлекался историей, в основном катался по местам боевой славы, вот и в Крым приехал, чтобы своими глазами поглядеть на Огненную землю. А потом оказалось, что его новые знакомые тоже решили подняться к памятнику эльтигентским десантникам, и они пошли вместе.
На горе, прямо над морем, возвышался каменный гигантский парус, массивный и торжественно подавляющий. Со стороны моря холм окаймляла каменная стена, на ней были высечены имена погибших десантников и их застывшие решительные лица. Впереди шёл самоназначенный экскурсовод, местный любитель истории, потомок одного из выживших в Керченско-эльтигенской операции.
Данил Трифонович то и дело останавливался и рассказывал о событиях далёкого 1943 года.
— Эльтиген — земля героев.
Лиля подняла голову и сощурилась, закрываясь от солнца.
— Лучше и не скажешь.
Данил Трифонович вздохнул, оглядел напряжённые лица слушателей.
— Тут случилась одна из крупнейших десантных операций за всю Великую Отечественную. Как часто бывает, всё пошло не по плану. Из-за шторма смог высадиться только десант восемнадцатой армии. Преодолевая проволочные заграждения, в ледяной воде под шквальным огнём им удалось выбраться на берег и укрепить плацдарм. Выжившие рассказывали, что ловили летевшие гранаты и бросали их обратно. Чтобы выбить наших с берега, немцы перебросили все резервы. Около девяти тысяч десантников сорок суток держали клочок земли: в окружении противника, без боеприпасов и практически без еды.
Пётр отвлёкся от записей, переспросил:
— Я читал, что там были и румынские подразделения?
— Были, — согласился Данил Трифонович. — Сколько тут людей полегло… По разным данным, от пяти до семи тысяч, а раненых и того больше.
Лиля охнула:
— Это не Огненная земля, а кровавая.
Пётр добавил:
— До сих пор историки расходятся во мнениях, можно ли считать эту операцию удачной. В любом случае десантники проявили невиданный героизм.
Лиля и Владимир отошли в сторону, сели чуть ли не к краю площадки и опустились на траву лицом к морю. Пётр ещё немного послушал и тоже ретировался. Факты он и так знал не хуже Данила Трифоновича.
Новые знакомые сидели в паре метров от него и тихо переговаривались.
Лиля всхлипывала.
— Сколько загубленных жизней. Надеюсь, это никогда больше не повторится.
Владимир промолчал, Лиля повернулась к нему с немым вопросом. Он ответил спустя минуту:
— Какого ответа ты ждёшь? Валя до сих пор вздрагивает от вылетевшей из шампанского пробки, не переносит фейерверков, любые громкие звуки доводят её до истерики. Уже началось, уже повторяется.
Лиля снова всхлипнула, уткнулась лбом в плечо спутника.
— Почему люди так живут? Не ценят ни свои жизни, ни чужие. Будто пишут черновик, и ждут второй шанс, чтобы прожить эту жизнь набело.
— Не знаю, Насть. И это правда страшно.
Пётр недоумённо нахмурился: Насть? Вроде же Лиля была?
Тула. Прогулка в экипаже, 2018, ноябрь
Поздней осенью в Ясной поляне совершенно точно нечего делать. Летом столько всего интересного: пруды, теплица, цветущие яблоневые сады… а сейчас, хоть солнечно, но холодно и снег срывается. Охота им разъезжать в открытом экипаже, носы морозить? Ладно уж, покатает их по территории усадьбы, к Большому пруду и свозит к могиле Льва Толстого.
Гости сначала в основном молчали, мужчина укутал свою спутницу в шарф, по-братски нахлобучил шапку и обнял за плечи, пытаясь согреть. На пару они не походили, скорее, на брата с сестрой. В жестах и в обращении читалась забота и привычка, даже предугадывание, как бывает у родных, давно знакомых людей. Когда так хорошо знают друг друга, что не все фразы договаривают и обходятся намёками или взглядами. И всё это так обыденно, без заигрываний и подтекста.
Так у него было с Манишей. В детстве он переделал имя сестры из Марины в Манишу, так и звал её всю жизнь. Даже в пятьдесят она была Манишей. Очень они были дружны. Особенно после смерти родителей, она ему не только сестрой была, но и мамой. Как он плакал, когда она замуж вышла и уехала. А потом похоронила мужа и вернулась с дочкой-красавицей Алёнкой.
Лошадь споткнулась, и Калиныч выпал из воспоминаний в настоящее. Рассеяно оглядел аллею, чуть присыпанную кипенно-белым снежком. Его пассажиры разговаривали. Сначала он решил, что они обсуждают знаменитый яблоневый сад Толстых, а оказалось, другой какой-то, антоновский. То и дело мелькали имена, видимо, людей, значимых для них обоих. Говорили негромко, но в хрустальном воздухе каждое слово звучало отчётливо и вибрировало на морозце. Калиныч невольно прислушался.
— Лёхины бандиты чуть трассу не разбили. Захотелось им повыше прыгнуть, решили скорость увеличить до максимума. Кирилл руку сломал, Давид расшиб колено. А Сати их прикрыла. Причём не отступала от вымысла, даже когда всё всплыло. Лгала, глядя честными глазами: ничего не знаю, это клиенты натворили и уехали, а Кирилл и Давид со мной были.
— Надо же. Кого-то она мне напоминает.
И одновременно выдали:
— Дядю Лёхача.
Засмеялись. Мужчина продолжил:
— Сати — это какой-то сплав дяди Лёхача, Арины и Майка Тайсона. Она же боксом решила заняться. Выпросила перчатки и потребовала грушу. С Афганцем на «ты».
— Маша, наверное, в шоке.
— Обвиняет антоновскую перебродившую кровь. Она же себе дочку хотела, куколку. А тут растёт что-то неуправляемое и воинственное. Ей даже прозвище дали Казак.
Калиныч бросил взгляд через плечо, снова встряхнул вожжи. Вот Маниша принцесса была. Обожала платья, и Алёнка та ещё царевна. Хорошая девочка. Хоть бы какой подлец не увёл. Единственная его радость, напоминание о сестре.
Сзади продолжилась беседа:
— Платон на шоу побывал «Адская кухня». Хоть и вылетел, теперь ходит довольный. Наконец не только Демид у них знаменитость.
— А торт? Он же хотел придумать торт и дать ему своё имя.
— Торт придумал его друг. Платон после шоу привёз домой погостить другого участника, тоже вылетевшего в первом круге. Роман, кажется.
Повисла пауза, Калиныч даже оглянулся, удостоверился, то беседа продолжилась, но глазами. Дальше случилось перебрасывание фразами, понятное только им двоим.
— Вероничка?
— Не расписывались, но живёт у них. Скорее всего, да, но я не уверена, слишком Роман обычный и благополучный, разве что студент. Демид о нём хорошо отзывался.
— Роман? Так вот о ком говорил Афганец.
Вздохнули снова одновременно. Обсудили перипетии в жизни ещё нескольких человек, явно родных, знакомых им с малолетства. Калиныч больше не слушал, уплыл в собственные воспоминания о детстве и отрочестве. Нет больше его Маниши. Как же горько, когда уходит единственная родная душа. Он оглянулся, пристально посмотрел на пассажиров и сказал:
— Как вам повезло, что вы есть друг у друга. Самое важное — семья.
Они оба смутились.
Мужчина перевёл тему:
— Где можно купить сувениры? И что посоветуете?
— Купите латунный колокольчик. Он призывает счастье.
Железноводск. 2019, май
Два дня лило как из трёх вёдер. Местные попрятались, приезжие расчехли цветные плащи. А сегодня, едва выглянуло солнце, Лечебный парк заполнился, словно мурашами, снующими туда-сюда людьми. Особенно много толпились у Пушкинской галереи. Фотографировались в разных позах и с разных ракурсов. Пытались втиснуть в кадр купол галереи и при этом сохранить узнаваемость собственной личности.
А потом подходили к нему. Всегда подходили. Очень уж ароматно благоухал жареный сыр да ещё с вялеными томатами и базиликом. Пальчики оближешь!
Раньше тут торговал его дед, потом мама, а теперь пришла его очередь. Не особенно прибыльный семейный бизнес передавался по наследству, именно Василий сделал его более или менее доходным, добавив в меню кофе на песке. Его жареный халуми в лаваше стал своеобразным символом Железноводска. Рядом торговали деревяшками и керамикой, чуть дальше — мёдом и шерстяными носками, но ни у кого не было такой вкуснотищи! Он единолично властвовал в гастрономическом мире Лечебного парка.
Ближе к цветочным часам стояла Она. Его муза, печаль его сердца, лучшая из ангелов, настоящая сладкоголосая сирена — Елена Прекрасная. Она приходила после обеда, но не каждый день. Сама себе аккомпанировала на аккордеоне и пела. Её репертуар в основном составляли песни из кинофильмов, иногда таких старых, что он не мог опознать, откуда она выдернула мелодию.
Денег она не просила и никогда не ставила ни шляпу, ни коробку. Пела, потому что хотела петь. Хотела быть услышанной.
Василий с ней не разговаривал, восхищался издалека, иногда она покупала у него сыр, иногда кофе. Платила всегда наличными и никогда не брала сдачу.
Когда она пела, реальность выцветала и умолкала. Сегодня Елена начала с песни из фильма «Гардемарины вперёд»:
Разлука —вот извечный враг российских грёз,
разлука —вот полночный тать счастливой полночи.
И лишь земля из-под колёс,
И не расслышать из-за гроз
Ни ваших шпаг, ни наших слез
Ни слов о помощи.
Елену Прекрасную скрыли от него другие слушатели. Среди них была невысокая беременная дама и её спутник. Василий видел их вчера и позавчера. Они гуляли по парку, всегда заходили в галерею и направлялись в сторону Смирновского источника. Несколько раз покупали у него сыр.
Василий любил наблюдать и слушать. Эта парочка возбудила его любопытство. Выглядели они влюблёнными и одновременно несчастными. Не ссорились, но в их голосах гуляли студёные сквозняки. Мужчина поддерживал спутницу под локоть, был предупредителен, но при этом смотрел со злой тоской.
Василий окрестил их бывшими. Их явно связывали сильные чувства, но какие-то утомившиеся, присыпанные пеплом.
Дослушав «Разлуку», они подошли к нему. Мужчина взял два конвертика с сыром и обратился к спутнице.
— Тебе чай? Врач сказал поменьше пить кофе.
— Я хочу кофе.
— Один кофе и один чай.
— Я хочу кофе, — повторила женщина.
Василий растерялся. Смотрел на них и молчал, не хотел стать искрой, породившей пожар. Наконец дамочка уступила.
— Чёрт с ним, давайте чай.
Пока он готовил, они отошли чуть в сторону.
— Как Ксюша?
Мужчина сморщился.
— Тебе это правда интересно?
— Правда.
— Снова выкидыш.
— Мне жаль.
— Тебе не жаль. Ты беременна, — зло произнёс мужчина и сразу же спохватился: — Прости. Я просто… Не жалей меня. Я не твой безногий пёс и не кот с порванным ухом. Не хочу твоей жалости.
Кофе и чай уже были готовы, но Василий боялся влезать в напряжённый разговор. Ещё больше боялся показать, что их интимную беседу на этом расстоянии отлично слышно.
Женщина положила ладонь на живот и неосознанно его погладила.
— Знаешь, что страшно? Что мы привыкли к этому. — Она обвела рукой площадку перед галереей, но говорила явно не о парке. — Как к затянувшейся болезни. Если бы кирпич упал на голову, то сразу понятно, что это ого и больно. А если вот так — привыкаешь. Привыкаешь к этой роли, к этим встречам. А между ними словно не живёшь. И всё ждёшь, ждёшь.
— Ты хочешь уйти?
Она покачала головой.
— Я не могу. Я слабачка. Даже беременная от другого не смогла тебя оттолкнуть.
Замолчали, мужчина обнял её и погладил по животу, мягко и нежно.
— Ты очень красивая.
Она недоверчиво хмыкнула.
— Ну конечно, плюс десять килограмм, растяжки и пузо. Просто писаная красавица.
— Бесполезно. Ты меня всё равно не слышишь. Ты самая красивая. В тебе сейчас волшебство, новая жизнь. Ты чудо.
Судя по звукам, за лестными словами последовал поцелуй. А потом женщина вспомнила:
— Мы же сыр заказали и чай. Или всё-таки кофе?
— Чай.
Когда они подошли, Василий сделал вид, что занят нарезкой сыра. Когда к нему обратились, он переспросил, нарочно делая вид, что глух и рассеян.
— Что?
— Наш заказ.
— Да-да, конечно, всё готово.
Василий долго смотрел им вслед, а потом перевёл взгляд на Елену Прекрасную. На музу, печаль его сердца, лучшую из ангелов, настоящую сладкоголосую сирену — жену брата, его бывшую.

----------

Глава 23 Ты расскажи про нас

Ты расскажи про нас всему свету,          
               Как нес тебе цветов я букеты,          
               Как ждал я до утра у подъезда,          
               Ожидая тебя          
               Акмаль          
               2020–2021 год          
               Если бы не переписка с Анаит и подглядывание через инстаграм за жизнью Каролины, Санька повесился бы с тоски. А ведь сначала он так ликовал, что не нужно ходить в школу. Оказалось, из режима дня пропала не только школа, но и футбол, и вообще всё, что находилось за пределами квартиры. За возможность выйти и просто погулять на улице он отдал бы стеклянного овираптора, а может, даже двух. Больше не радовала возможность валяться до обеда в постели и тупить в телефоне. Мама тоже всё время была дома. Мобильный отбирала и требовала заниматься. Дурацкая удалёнка превратилась в натуральное заключение.          
               Санька наблюдал в окно, как с соседским мопсом гулял по очереди весь подъезд, а у них не было собаки, только кошка и та слепая, с ней сильно не погуляешь. Маме повезло больше. Она выходила в магазин, а с недавнего времени получила пропуск и стала ездить в фермерский магазин к дяде Лёше. Возвращаясь, она снимала куртку, натирала руки вонючим антисептиком и полностью переодевалась. На вешалке у входа постоянно висели маски. Они стали постоянным предметом гардероба. Он даже заказал себе на маркетплейсе прикольную тканевую маску с открытой зубастой пастью, а маме зеленую с яблоками.          
               Тётя Даша уехала к родителям. Бабушка Лида слегла, судя по всему, примерила «корону», им требовалась помощь. Заболела и тётя Вика, в Славянск не поехала, чтобы не заразить родных. Болела тяжело, не могла выйти ни в магазин, ни в аптеку. Мама каждый день готовила для неё еду и отвозила пакет с пластиковыми контейнерами. Оставляла у дверей и забирала пустую посуду.          
               Утро начиналось с плохих новостей. Мама слушала сводки: сколько заболевших и сколько умерших. Когда Санька приходил на кухню, всегда переключала канал, можно подумать, эту «секретную» информацию не найти в интернете. Только об этом и писали. Везде. Даже Анаит рассказывала, что её маму забрали в больницу и они теперь на карантине. Ждут, когда у них появятся симптомы.          
               Каролина каждое утро постила важнейшие события из жизни: как она просыпается, как чистит зубы и завтракает коктейлем из шпината и лайма. Выкладывала и свои рисунки. Но подписчикам больше нравилось наблюдать за бытовухой и кривляньями под музыкальную нарезку. А Санька, наоборот, выхватывал посты со скетчами. У неё здорово получалось. Ещё бы! С такой-то мамой. Он видел рисунки тёти Арины на обложках в книжном магазине и гордился, что у него такая офигенная родственница. В её закрытую группу он пробиться не смог, даже придумав себе липовую личность. Она не добавляла незнакомцев. С Каролиной они переписывались в комментариях под её постами, дружили напоказ и несерьёзно. Её изоляционная жизнь выглядела насыщенной и интересной, а он сходил с ума в двухкомнатной тюрьме.          
               К их многоэтажке постоянно приезжала скорая. Ночью сверкающие мигалки пробуждали вспышками, а днём звук спешащей реанимации выхолаживал внутренности. Кого-то спасали, кого-то не успевали спасти. Город будто вымер. Изредка появлялись прохожие и все спешащие по делу или выгуливающие питомцев. Детей вообще не было.          
               Терпеть вынужденное заточение в феврале было ещё терпимо, но с приходом весны Санька совсем очумел. За окном тепло, солнечно, а он зубрит правила и решает бесконечные тесты. Раньше родители ругали, что он проводит много времени перед экраном, а теперь насильно сажали за компьютер. Испорченные зрение и осанка уже по боку.          
               Мама наседала: не будешь готовиться, не перейдёшь в седьмой класс. А надо? Может, пандемия затянется на десять лет или треть планеты вымрет. Кто его знает, нужно ли вообще учиться. Может, школа теперь навсегда останется такой — онлайн. Вообще непонятно, к чему готовиться. Запасы гречки и туалетной бумаги скоро иссякнут.          
               На втором месте после самого ковида были проблемы с работой. Может, ему не нужно мечтать о карьере футболиста или палеонтолога? Лучше, как дядя Тихон и Виталик, засесть за компьютер и программировать. Они, наверное, даже не заметили эпидемию.          
               Санька зашёл на кухню, мама закладывала в дегидратор новую порцию груши. Бросила на него взгляд, улыбнулась:          
               — Ты чего такой кислый?          
               — У меня уже крыша едет от скукоты.          
               Она подвинула к нему овощерезку.          
               — Развлекайся.          
               Два месяца она сидела без работы, пока дядя Лёша не наладил доставку. Его даже пандемия не обломала, он быстро сориентировался, напечатал буклеты, заказал рекламу на местном радио и заплатил дяде Тихону, чтобы тот разработал сайт для сети их магазинов. Судя по увеличившимся заказам на «Сласти», дела с доставкой шли даже лучше, чем до того, как мир накрылся «короной», словно медным тазом. Не обошлось, конечно же, без ненавистного Филиппа Станиславовича. Он всегда шёл в комплекте с любимым дядей Лёшей. Пока у мамы не появился пропуск, коробки с пастилой и зефиром забирал именно он.          
               Санька с ним не здоровался. Нарочно и показательно. Пусть знает, что он знает. Если бы не этот козёл, у него до сих пор была бы нормальная семья. Из-за него всё рухнуло.          
               Иногда Саньку накрывало такой злостью, что он не хотел даже смотреть на маму и огрызался больше обычного. Как она могла⁈ Как она вообще живёт и улыбается, будто ничего не произошло и никто не в курсе, что она изменяла папе с другим мужиком? И все делают вид, что это не так. Типа, если не поймали с поличным, значит, всё выдумки и клевета. Прямо как дед Витя, который до сих пор всех убеждает, что нет никакой «короны», это всё происки правительства и фармацевтических компаний.          
               Загрузив на сетчатые поддоны яблоки и грушу, Санька хотел улизнуть в спальню, но мама попросила:          
               — Кажется, Оля проснулась. Проверь, пожалуйста. Она спросонок всегда ревёт, если никого нет рядом.          
               Санька побрел в гостиную. Сестра действительно проснулась. Кряхтела и морщилась. Он поднял её вместе с покрывалом и взял на руки. Слегка покачивая, прошёлся по комнате:          
               — Ну чего-ты хнычешь? Я тут, не реви.          
               Почти год назад Санька стал старшим братом. Оля родилась в день рождения дяди Лёши и этим сразу же заслужила его безграничную любовь, он явно считал её собственным подарком. Теперь у Саньки была сестрёнка. Светленькая, зеленоглазая, как сказал дед Миша — истинная Антонова. Ага, Антонова, но тоже без постоянного папы. Хотя он был. Мама его не скрывала ни от родственников, ни от соседей. До пандемии Николай Дмитриевич приезжал каждые выходные. Так как Оля была совсем мелкая, он уделял ей минут пять, явно не знал, что делать с младенцем, зато с ним охотно играл в динозавров и в конструкторы с электроникой. Но уже два месяца как они общались только по телефону. Николай Дмитриевич подхватил модный вирус одним из первых. Но перенёс его легко, на ногах, даже намеревался приехать в гости. Но мама его не пустила на порог и отругала.          
               Саньке не нравилась дурацкая конфигурация его семьи. В школе он предпочитал отмалчиваться. Никому не говорил, что с Олей у них разные отцы и оба не живут с ними. Ещё и фамилии у всех разные. Он — Котельников, Оля — Тарасова, а мама уже год как снова Антонова. Маму эта ситуация абсолютно не смущала, а вот Санька успел несколько раз подраться, защищая её репутацию.          
               Николай Дмитриевич папе не нравился. Санька по наивности сначала делился с ним впечатлениями, рассказывал, как они съездили на рыбалку, как покатались на лодке и прямо на трассе поменяли колесо, а потом понял, что папе это неприятно, и стал умалчивать. Ни на одном празднике они не встречались все вместе. Ни его папа, ни Николай Дмитриевич никогда не ездили в Славянск. На большие праздники всегда собирались во дворе Большого дома, без его отца и отца Оли. Зато Черных всегда приходили. Даже если их не звали. Маришка постоянно ходила хвостом за бабушкой Полей, а последнее время за Сати.          
               Саньке так опротивело сидеть в четырёх стенах, что он выпросил разрешение на прогулку хотя бы у подъезда, пусть потом посыплют его хлоркой и сожгут одежду, но ему просто необходимо выйти. Мама отпустила, но в маске. Он прокрался на пустую площадку, обтянутую, словно место преступления, полосатой лентой. Покатался на качелях, повисел на турнике. Без друзей было непривычно, одиноко и скучно. По улице проезжали редкие машины. Ещё реже мелькали прохожие, в основном с собаками, утомившимися от бесконечных прогулок.          
               Вернувшись, он застал маму в слезах. Забыв про хлорку, прямо в обуви ринулся на кухню. Совершенно не переносил маминых слёз, когда она плакала, он сам впадал в панику и его постыдно трясло.          
               — Не плачь, мам, не плачь. Пожалуйста, мам, не плачь.          
               Она всхлипнула:          
               — Бабушка Тася умерла.          
               Санька растерялся, не сразу её вспомнил среди многочисленных родственников.          
               — Бабушка Тася…          
               — Родная сестра бабушки Полины.          
               — А… ой.          
               Он не знал, что говорить и как, не приходилось ему ещё соболезновать. Снова обнял маму и погладил по голове, будто это она ребёнок, а он взрослый, умеющий утешать.          
               На следующий день Мама собралась ехать в Славянск, но бабушка Поля остудила её, пока непонятно, кто заразился, нужно выждать хотя бы пару недель. Посоветовала приехать на посадку яблони в июне, а заодно привезти к ним Саньку. Всё-таки сидеть в изоляции в частном доме намного проще и приятнее. Услышав про Славянск Санька страшно обрадовался. Там же Сати, Кирилл, Давид, Валя и… Анаит.          
               Про дружбу с ней он не рассказывал никому. Это была их тайна. Познакомились они прошлым летом на Протоке. В Славянске его без проблем отпускали гулять хоть на дамбу, хоть в город. Некогда и некому было приглядывать за малышнёй.          
               Он не планировал купаться в реке, просто бродил по берегу, выискивал ужей, но, когда увидел тарзанку на ветке, передумал. Познакомился с компанией ровесников и сразу же полез в воду. Анаит была заводилой, не хулиганкой, как Сати, а девочкой-девочкой. Пожалуй, старше него. Смуглая, черноглазая, юркая и текучая, как вода. Первое, что зацепило Саньку в новой знакомой — с ней было весело.          
               Полдня они дурачились, прыгали в воду с берега и с тарзанки, забыли про обед. Напомнила про него Сати.          
               К ним она не подошла, позвала, стоя на дамбе:          
               — Сань, домой! Тебя уже обыскались.          
               — Сейчас! Ещё раз прыгну. Ты иди, я догоню.          
               Сати не стала его ждать. Выбравшись из реки и попрощавшись с новыми знакомыми, Санька догнал её уже ближе к дому. Она остановилась, больно и неожиданно толкнула его в плечо.          
               — Ты дурак? Это же Анаит Авакян.          
               — Кто?          
               Сати попыталась отвесить ему щелбан, но он перехватил её руку, посмотрел сердито и вопросительно.          
               — Авакян, блин. Тебе мама что, не рассказывала? Они же наши кровные враги. Бойня была такая, что до сих пор местные вспоминают. Дяде Тихону башку разбили, он с тех пор и не выходит на улицу. Мой папа и дядя Филипп разнесли аул в клочья. Кого-то там зарезали. Может, и не одного. В общем, эпично схлестнулись. С ними не то что дружить, рядом стоять нельзя. Я тебя прикрою, не скажу ничего. Но ты больше не общайся с Анаит. Это предательство, понял?          
               Санька растерянно кивнул. Мама действительно ему ничего не рассказывала. Сати явно гордилась боевым успехами своего папы и Филиппа Станиславовича, а он приобрёл ещё одну причину сторониться ненавистного Француза.          
               С Анаит они всё равно виделись. Он не знал, слышала ли она про легендарное побоище, оказалось, что да. Уже в переписке она сама попросила его держать их общение в тайне. Так у Саньки появился первый секрет и первое неодобренное мамой знакомство. Ощущение табуированности вызывало острое щекочущее удовольствие. Дело было не только в запретности, но и в самой Анаит. Она ему нравилась, не как Сати, с которой можно ловить ужей и драться на равных, и не как добрая, но скучная Валя. Анаит нравилась ему как девчонка.          
               В их классе никто открыто не дружил и не гулял, если кто-то неосторожно проявлял симпатию, тут же попадал под град насмешек. Как ни странно, Саньку не волновало, что его засмеют, он больше переживал, что Анаит не ответит на его чувства, посчитает мелкотой. Она была старше на год, внешне казалась ещё взрослее. А ещё она была очень красивой. Он признал это легко. Но только про себя, вслух не говорил и ей не писал.          
               В начале июня собрали чемоданы, уложили Олю в кресло-переноску и отправились в поездку. От нетерпения Санька беспрестанно вертелся и чуть ли не подпрыгивал на кресле. Время, проведённое в Славянске, ассоциировалось у него с праздником. Постоянные дни рождения, поездки на базу к дяде, катание на лошадях Афганца, бабушкины блины, ароматная шарлотка по выходным и много-много свободы.          
               Первой его встретила Валя. Выбежала на порог и застыла в растерянности:          
               — Санька приехал!          
               Сбежала со ступенек и вроде как хотела обнять, но почему-то отступила и сцепила за спиной руки. Санька неловко поздоровался, не ожидал такого тёплого приёма. Стянул маску ниже подбородка и улыбнулся:          
               — Привет, Валь.          
               Мама побыла два дня. Как только посадили яблоню бабушки Таисии, уехала вместе с Олей. Санька даже порадовался такому повороту. Иначе его бы запрягли присматривать за мелкой, а Оля в его грандиозные планы не входила. Теперь бывшая спальня мамы была в его полном распоряжении.          
               Чуть позже приехали и самые взрослые двоюродные братья из Новороссийска, они поселились в Большом доме напротив. С ними приехал пятый муж тёти Вероники. Никак не получалось называть его по имени-отчеству, да он и сам просил обращаться к нему запросто — Роман. Несколько дней он пробыл в «Ивовой роще» и уехал обратно в Новороссийск.          
               Близнецы дяди Лёши появлялись набегами, большую часть времени проводили вдвоём и никого не брали в свою компанию. По сравнению с прошлым годом заметно выросли, напоминали своего отца и немного дедушку Витю. В четырнадцать лет одновременно обзавелись электровелосипедами и теперь постоянно гоняли на базу.          
               Сати с апреля жила в соседней комнате — бывшей спальне тёти Арины и тёти Вероники. С Виталиком она готовилась к тестам, пока не закончилась учёба. А с приходом лета осталась у бабушки. Оказывается, за это время она придумала себе новое развлечение — стала телохранителем Мариши. Если раньше не брала её в игры, то теперь таскала везде и защищала от любых нападок. Видимо, ей нравилась роль большой, сильной и благородной.          
               Когда Санька назвал её нянькой, она обозлилась:          
               — Сам ты нянька! Она дочка дяди Филиппа. А они с папой всю жизнь с самого детства лучшие друзья. И в Чечне вместе были, и в побоище бок о бок сражались. Я буду Марише лучшим другом. Как папа и дядя Фил.          
               — Дядя Фил твой совсем на героя не тянет, — огрызнулся он. Его злило преклонение Сати перед ненавистным Французом.          
               Тем же вечером он обновил на стене сарая надпись «Француз — козёл», но почти сразу стёр. Слишком по-детски выглядела эта месть. Несерьёзно. За домом у сарая болталась боксёрская груша, исчёрканная засохшими кровавыми полосами. В основном её долбила Сати. Он толкнул грушу, потом пнул коленом, вроде как стало чуть легче. Выместил злость.          
               С Анаит он смог увидеться только в конце недели. Волновался, полчаса укладывал непослушные кудри. В итоге надел кепку. Они встретились у бывшей тарзанки, правда, от неё остался обрывок верёвки, размочаленный на конце, как коровий хвост. Поначалу ощущали себя скованно, шутки тонули в смущении, но постепенно разговорились, а когда укрепили новую тарзанку и принялись прыгать в реку, стеснительность исчезла без следа.          
               Санька никому не признался, где пропадал до самого вечера. Как ни странно, сильно не пытали, только Валя попросила в следующий раз взять её с собой. Санька кое-как отбрехался, промычал, что возьмёт, а сам решил, что сбежит через заднюю калитку.          
               На следующий день близнецы устроили во дворе ринг: вбили в землю черенки лопат, натянули бельевую верёвку. Дубасили друг друга долго и тщательно, но бескровно. Раньше Санька путал Давида и Кирилла, они стриглись одинаково, одевались в одном стиле, но синяками разукрасили друг друга по-разному.          
               Следующей подраться вызвалась Сати, ткнула пальцем в Саньку.          
               — Пойдём.          
               — Не хочу.          
               — Струсил? — Она обвела взглядом поляну, натягивая перчатки. — Кто-то тут у нас трусы. Смотрите, трусы!          
               — Сама ты трусы. Не жалуйся потом на разбитый шнобель.          
               В это лето Саньку Сати бесила. Её манера задирать и красоваться жутко раздражала. Он надел перчатки и перелез под натянутой верёвкой. Дрались недолго. Агрессивная Сати разбила ему нос. Кровь закапала на белую футболку, часто-часто. Валя не выдержала кровавого зрелища, охнула и осела на траву.          
               Сати вплотную приблизилась к Саньке и несильно ткнула его в живот.          
               — Это чтобы не таскался по дамбе с Анаит. Нашёл с кем дружить, предатель.          
               Санька закинул голову назад и, зажав нос пальцами, промычал:          
               — Ты совсем больная?          
               — Сам больной. Фильтруй свои знакомства, Котельников.          
               С того дня началась война с Сати. Раньше они часто строили домики, разводили костёр у реки, играли в футбол. Всё делали вместе, но не в этом году. После позорного избиения на ринге Санька не хотел с ней общаться. Валя бродила за ним следом, но для спортивных игр и прыжков с тарзанки совершенно не годилась. Не любила лазить по деревьям, боялась лягушек, а если при ней грубо выражались, закрывала ладонями уши. А Саньке нравилось вставлять ругательства уверенно, не тушуясь, будто он так каждый день при маме разговаривает.          
               В Славянске давление пандемии ощущалось слабее, чем в Краснодаре, легко забывалось, что в соседней станице в ковидном госпитале каждый день пополняются койки. Пока взрослые смотрели сводки о заболевших, разбавляя их турецкими сериалами, Санька тайком бегал к Протоке и общался с Анаит.          
               Однажды они пошли вдоль реки к Парусной школе, но до неё не добрались. Прошли густые заросли и огромный дуб, за поворотом тропинки услышали голоса и замедлились. Пройдя ещё немного, увидели Демида с девушкой. Они целовались, жарко и откровенно. Демид прижимал её к стволу дерева и беззастенчиво мял на ней одежду.          
               Санька тут же залился жгучим румянцем. Накануне вечером через аккаунт Тихона Санька побывал в группе тёти Арины и насмотрелся на детально прорисованных обнажённых людей. Увидев на берегу Демида, вспомнил именно эти иллюстрации. Анаит потянула его за руку назад. Стараясь не шуметь и не выдать своего присутствия, они попятились и повернули к дому. Шли молча, никак не могли вернуться к беспечной беседе.          
               У дерева с тарзанкой они обычно расходились в разные стороны, но в этот раз перед расставанием Анаит поцеловала его в щёку. Прижалась губами на несколько секунд и сразу же убежала, будто испугалась собственной смелости. Санька смотрел ей вслед, ошарашенный и изумлённый. Щека горела и пульсировала жаром.          
               Через заднюю калитку, он вернулся во двор, прошёл вдоль забора, чтобы ни с кем не столкнуться, особенно с Сати, пересёк дорогу и оказался в саду Большого дома. В окне кухни мелькнул силуэт бабушки Василисы. Она закатывала варенье. На крыльце сидел дед Витя и украшал синим пером пробковый поплавок.          
               Обойдя дом, Санька нырнул в тень яблоневого сада. Быстро преодолел обычные деревья и выбрался к васильковой поляне. Поцелуй Анаит никак не выходил из головы, Санька прикладывал ладонь к щеке, проверял пальцами, на месте ли горячий отпечаток. Прикрыв глаза, бродил между яблонь и прокручивал события угасающего дня. Она его поцеловала.          
               Шорох шагов вывел Саньку из блаженного состояния. Он распахнул глаза и повернулся. У одной из яблонь Живого сада стоял Филипп Станиславович. Санька знал, что тут похоронен его отец — единственный, не имеющий к Антоновым никакого отношения. И это тоже бесило! Для Черных сделали исключение.          
               Санька вздрогнул, растерялся, будто его застали за чем-то постыдным и личным.          
               Филипп Станиславович провёл пальцами по коре, поздоровался, будто не с ним.          
               — Добрый вечер.          
               — Ни хрена он не добрый.          
               Чёрные брови Француза слегка приподнялись, вроде как удивлённо, но не слишком.          
               — В принципе, да. Не очень.          
               Решительно сжав кулаки, Санька приблизился и вскинул голову:          
               — Не подходите к моей маме. Никогда! Иначе пожалеете, — уже озвучив угрозу, он поразился собственной дурости. Ну и что он ему сделает?          
               Филипп Станиславович нахмурился, а потом неожиданно улыбнулся.          
               — Смелый ты пацан, уважаю таких. Молодец. Только так и надо. Характер есть, и маму свою защищаешь. Правильно…          
               Он отошёл от яблони и направился к дому. Санька думал, он добавит ещё что-то типа «не лезь, не твоё дело, щенок», но тот замялся, хотя по интонации казалось, будто не закончил фразу.          
               Несколько минут Санька успокаивал гнев. В этот раз он злился на себя. Дурацкая похвала была ему приятна. И он сердился, что, оказывается, ему это важно, важно и лестно, что чёртов Француз его уважает.          
               Несмотря на пандемию, «Сад-Гигант» работал в прежнем режиме. Яблоки относились к продуктам первой необходимости, их поставляли по всей России и выращивали в таких же огромных количествах. Как и на всех предприятиях страны, ввели пропускной режим, дезинфекцию, необходимость носить маски. Бабушка Поля и дедушка Миша уезжали на работу каждый день. Возвращаясь, сначала принимали душ и переодевались, только потом занимались домашними делами. И всё равно не смогли уберечься. В июле ковид настиг бабушку и сразу за ней дедушку. Она почувствовала недомогание и потеряла обоняние, а дед Миша уже на третий день начал задыхаться и оказался в больнице. Приехала скорая и увезла его в ковидный госпиталь. В местном отделении совсем не осталось свободных мест.          
               Санька ужасно перепугался. Злясь на самого себя за слабость и трусость, он позвонил маме и сразу же сообщил, кто корона добралась до Производственной улицы.          
               Она беседовала с ним, упаковывая вещи:          
               — Как там дедушка?          
               Санька пожал плечами.          
               — Бабушка говорит, его подключили к кислороду.          
               — Ну, хорошо, что в больнице. Там уже вроде знают, что делать.          
               В комнату вошёл дядя Лёша, увидев, что Санька говорит по телефону, спросил:          
               — Мама?          
               Санька кивнул.          
               — Включи громкую связь. — Дождавшись, когда он переключит громкость, добавил: — Насть, не смей сюда ехать. Сиди в Краснодаре. Тут достаточно Антоновых. Батю никто не бросит, и за мамой проследим.          
               — Как я могу остаться, когда папа…          
               — Насть! У тебя Оля совсем кроха, куда ты повезёшь её в рассадник короны? Не дури! Если вдруг понадобится твоя помощь, я позвоню. А пока сиди там и не рыпайся.          
               — А если Санька подхватит?          
               — Если подхватит, будем думать, что делать. Мы тут все в одном котле. У Фила Ксюша заболела и мама, их тоже в Полтавской положили. Маришка у нас пока побудет.          
               — Когда это уже закончится?          
               Санька пожал плечами, он тоже хотел бы знать ответ. Дядя Лёша вздохнул:          
               — Когда-нибудь. В общем, пока не приезжай. Только Олю заразишь и сама заболеешь.          
               В середине августа дедушка Миша вернулся домой. Вроде как его выписали, отпустили долечиваться дома. Временами он жутко закашливался, задыхался, ночью его сипение разносилось по всему дому, и Санька в ужасе ждал тишины. Боялся, что однажды дедушка не сможет прокашляться, а скорая не успеет приехать.          
               Его грызло чувство вины. Это из-за него дедушка едва не умер. Он подцепил вирус от Анаит и притащил его домой, сам, судя по всему, переболел легко. Не зря же по телевизору говорили, что в группе риска пожилые люди и маленькие дети. Он так злился на себя, что не ходил на дамбу и не отвечал на сообщения Анаит. Потом написал ей, что их посадили на изоляцию и до его отъезда в Краснодар они, скорее всего, не увидятся.          
               Освободившись от необходимости тайно пробираться к Протоке и искать всё новые места для запрещённых встреч, он стал больше времени проводить с Валей. Днём они играли в бадминтон, вечером — в прятки, вместе помогали бабушке Василисе в саду.          
               Раньше Санька не задумывался о том, что обитатели Большого дома на самом деле приходятся ему прабабушкой и прадедушкой. Он вообще смутно представлял себе жизнь в доисторическую эпоху, в которой не было интернета, туалетной бумаги и шампуня. Дедушка шутил, что раньше читали больше. Потому что в туалете всегда лежала книжка, правда, частенько без начала и без конца. Санька смотрел на древних Антоновых как на динозавров, чудом доживших до наших дней. При этом дед Витя до сих пор выезжал в «Сад-Гигант», бабушка уже не работала, но зато неизменно убиралась и что-то готовила. Точно не напоминала немощную старушку.          
               Беляевы так и жили в Большом доме, за эти годы стали частью антоновского древа и уже не заикались о том, что им нужно съехать или начать платить за проживание. Валю называли внучкой. Санька порой ревновал, ему казалось, что бабушка и дедушка любят её больше него. Он бывает наездами, в основном летом, а она живёт тут круглосуточно и круглогодично. Получает от них не только нагоняи, но и заботу. Ей при встрече они не говорят: надо же, как ты выросла! Они её каждый день наблюдают и не замечают этих изменений, зато видят каждую мелочь. Как однажды сказала мама: они свидетели её жизни. Это сближает лучше кровных связей.          
               Валя ему в принципе нравилась, её легко было порадовать ластиком в виде зайца или блокнотом с мохнатой обложкой. Она обожала всё необычное и милое. Носки носила с мордочками хомяков и наушники с кошачьими ушами. Выглядело это по-детски, вообще не круто, но Санька почему-то не дразнил Валю за сопливые привычки. В отличие от зубастой Сати, Валя была безобидная, но какая-то предсказуемая.          
               Переписка с Анаит возобновилась в сентябре. Но в этот раз они общались смелее и откровеннее. Тот скромный поцелуй окрасил их общение в новые оттенки эмоций. Уже не получалось изображать дружбу, да и не было в этом необходимости. Им нравилось быть взрослыми и бросаться громкими фразами типа «я тебя никогда не забуду» и «ты мне снился».          
               Вторая волна эпидемии застала их в доме Николая Дмитриевича. Как-то плавно и незаметно он стал для Саньки дядей Колей. Хозяйка квартиры, в которой они с мамой жили последние четыре года, решила её продать. Причём срочно. Ей понадобились деньги, и она выставила квартиру по такой низкой цене, что покупатели нашлись уже через неделю. Дядя Коля предложил пожить у него дома. Но временное пребывание растянулось на два месяца. Начался ноябрь, а они всё ещё не нашли новое жильё.          
               Дядя Коля обитал в большом просторном доме, удивительном, почти сказочном. Он занимался резьбой по дереву, и почти всё в доме и около него было сделано его руками: перила, балясины, мебель, наличники. Он и Саньку научил держать лобзик и молоток. Они вместе мастерили полки для его новой спальни — ещё один огромный плюс. Теперь у Саньки была собственная комната, заваленная динозаврами всех форм и расцветок, а на новеньких полках стояли самые редкие экземпляры.          
               В школу теперь приходилось вставать раньше, и добираться было сложнее, с пересадками с трамвая на автобус, но оно того стоило. Наконец-то закончилась удалёнка, правда, все многолюдные мероприятия остались в прошлом. Отменили линейки, запретили концерты и соревнования. Ели не в столовой, а в классах. Каждое утро на ступеньках их встречал учитель с электронным градусником, за преступно утаённый кашель можно было получить по шее не только от директора, но и от одноклассников.          
               Папе их новое жилье не понравилось, он не скрывал недовольства от Саньки и постоянно говорил о дяде Коле не то что бы оскорбительно, но явно свысока. В интонациях и словах легко угадывалось пренебрежение и насмешка. Санька всё понимал и продолжал любить папу, но с дядей Колей ему было проще и интереснее. С ним он не боялся оставаться наедине. Папа никогда не бил его, но память порой подкидывала одно из самых страшных воспоминаний Санькиной жизни: тот день, когда рухнула его семья. Раньше он не видел папу таким чужим, маму такой испуганной, а себя таким жалким. Порой он невольно дёргался, если его пытались обнять. Как побитый пёс Чебурек подпускал к себе только тех, кто поворачивал кисть ладонью вверх и желательно с лакомством.          
               Мама регулярно напоминала, что пора бы им переехать, и действительно искала съёмные квартиры, а Санька надеялся, что не найдётся ни одной подходящей. Возобновились тренировки по футболу. К стадиону он теперь добирался без сопровождения и упивался самостоятельностью. Постепенно жизнь возвращалась в прежнее русло. Во всех магазинах появились разметки, за которые не следовало заходить. Как ни странно, Саньку это нововведение вполне устраивало, он терпеть не мог, когда в очереди кто-то нависал или приближался вплотную, но боялся показаться невежливым и чаще всего молчал, а теперь с полным правом указывал на линию и требовал отступить на шаг. А лучше на два.          
               Все ходили в масках, а некоторые и в перчатках, обязательным элементом стали антисептики в туалетах, на кассах магазинов, в классах. Маски он тоже отмечал как плюс. Во-первых, они были прикольные, он завёл себе с десяток самых разных. А во-вторых, чихающие чуть ли не в лицо и любители приближаться впритык наконец-то обзавелись намордниками.          
               В конце декабря Санька выпросил предновогоднюю поездку в торговый центр. Заранее посмотрел и удостоверился, что «Красная Площадь» на объездной работает. Как оказалось, с небольшими ограничениями, но именно они лишили его праздника. Фуд-корт пустовал. Огромная площадка, раньше занятая столиками, напоминала скорее футбольное поле, чем кафе. Не работали боулинг, скалодром и кинотеатр. Настроение у Саньки тут же потухло, но он не хотел расстраивать маму и, выдавив улыбку, предложил зайти в книжный магазин за энциклопедией о динозаврах, будто стремился сюда именно за ней.          
               Новый год праздновали в Славянске, но без дяди Коли. Санька чувствовал себя виноватым за всех Антоновых и злился на маму, которая не предложила ему поехать с ними. Ещё в Краснодаре Санька подготовил подарок для Анаит — значки с её любимой корейской группой. Отдал их за день перед отъездом. Она тоже не оставила его без подарка — снова поцеловала, на этот раз в губы. Просто на пару секунд прикоснулась, а по ощущениям прижгла горячим воском.          
               На обратном пути в Краснодар от неё пришло сообщение «Я тебя люблю». От этих слов его накрыло жаркой волной и паникой. Вроде бы обрадовался, но при этом испугался серьёзности признания. На сообщение он ответил только спустя неделю, чувствовал себя неловко и комично, будто это не его пальцы набрали ответное признание. Впервые он засомневался: он любит? Это любовь? Вот мезозавров, футбол и шоколад с йогуртом он точно любит. А Анаит?          
               В начале февраля, вернувшись с тренировки, он услышал разговор. Мама и дядя Коля обсуждали переезд. Санька разулся и тихо подкрался к двери.          
               Мама снова настаивала, что они злоупотребляют гостеприимством.          
               — Я посмотрела парочку объявлений. Есть однокомнатная, но ближе к Санькиной школе, и неплохая двухкомнатная, но довольно далеко. Хотя он и сейчас добирается с пересадками.          
               — Насть, ну зачем это, а? Ну как бы нормально живём. Между прочим, Оля и моя дочка. Места много. Сама видишь, дом огромный. Зачем переезжать и платить чужому дяде?          
               — Коль, мы это обсуждали не один раз.          
               — Я помню. И всё равно думаю, что это фигня, а не причина.          
               Санька едва не чихнул и не выдал себя, сжал пальцами нос и зажмурился.          
               Мама встала, судя по звукам, прошлась по комнате.          
               — Если мы тут будем жить, если я тут буду жить, то ты не сможешь встречаться с другими женщинами. А я не могу дать тебе того, чего ты хочешь и заслуживаешь. Ты хороший, Коль. Очень хороший.          
               — Ты слишком много думаешь. Сейчас у меня есть Оля, Санька и ты. Даже если как бы не жена. Мы же хорошо ладим. Просто живи и не накручивай.          
               — Это неправильно.          
               — Чё неправильного-то? Оля — моя дочка, с Санькой мы вроде ладим, с тобой тоже как бы не скандалим. Комнат на всех хватает. Не понимаю, в чём вообще проблема? Вон твои поселили у себя Беляевых и не делают друг другу мозги. Бери пример с них. Что за манера такая: всё думать, думать, надумывать.          
               Мама ответила не сразу. Санька ждал её слов, нервно теребя замок на спортивной кофте. Наконец услышал её голос:          
               — Наверное, ты прав. Но, Коль, обещай, если вдруг мы будем мешать, скажешь прямо.          
               — Скажу. Не переживай.          
               Больше о переезде не говорили. Санька прокручивал в голове подслушанную беседу и недоумевал: почему маме не нравится дядя Коля? Хороший, добрый, а из дерева такое творит! Волшебство натуральное. Почему она просто не может в него влюбиться? Это было бы замечательно и удобно для всех.          
               До мая он регулярно переписывался с Анаит, комментировал яркую жизнь Каролины и время от времени общался с Валей. Она увлеклась фотографией и делилась с ним сотнями кадров облака, похожего на галушку, или взлетающего голубя, запечатлённого с десятка ракурсов. Именно с её подачи он создал общий семейный чат, куда добавил всех Антоновых, в том числе дядю Колю.          
               Каждый день чат пополнялся сообщениями: бабушка Василиса присылала переливающиеся анимированные картинки с котиками и пожеланиями доброго утра, Сати в основном приносила приколы из интернета и анекдоты. Тётя Арина хвасталась своими новым рисунками для издательств, приличными, без пикантности, тётя Вероника выкладывала фотографии моря, тортов Платона и снимки Демида в парадной форме моряка. Валя постоянно украшала чат удачными кадрами цветущего сада, кошачьих черных лапок, сверкающих янтарных капель на фирменном пироге «Яблочные слёзы». Даже Виталик время от времени закидывал в чат куски информации, часто вообще не связанные с обсуждением. Просто в тот период он увлекался именно этой темой.          
               Дядя Лёша заваливал чат фотографиями вейк-пака и базы, почти всегда неудачными и смазанными, сделанными на бегу. На них частенько мелькали не только близнецы, но и Филипп Станиславович. Сати делилась снимками с Маришкой. Санька злился. Черных умудрились просочиться в семейный Антоновский чат не через парадную дверь, а через форточку.          
               Как только прозвенел последний звонок, Санька собрался в Славянск. Впервые их вёз дядя Коля, и впервые он не должен был вернуться в Краснодар. Последние недели Санька подметил в поведении мамы и дяди Коли перемены. Общались они мягче и нежнее, что ли. В душе Саньки поселилась пугливая надежда, что скоро у них действительно будет самая настоящая семья.          
               Яблони ещё не отцвели, хотя траву устилали белые хлопья облетающих лепестков. С начала апреля и до конца весны Живой сад у Антоновых пользовался особенной популярностью. Санька тоже бегал туда за своей порцией впечатлений. Первое воспоминание он поймал, будучи совсем мелким. Получилось это легко, без усилий, но отличать видения от собственных фантазий он научился не так давно. Нарочно подходил к разным яблоням и глубоко дышал, пытаясь поймать воспоминание конкретного члена семьи. Если не мог разобраться, то приставал к бабушке или маме, обычно они объясняли, кому мог принадлежать увиденный фрагмент.          
               С Анаит удалось встретиться только на следующий день. Пока семья сидела за столом во дворе, он улизнул к Протоке. Анаит ждала его у дерева с тарзанкой. В этот раз первым поцеловал Санька. Ещё дома он решил, что будет себя с ней вести как мужчина. А то во всем смелее и первее была именно она.          
               Они пустились к воде и сели на поваленное бревно. Переплели пальцы.          
               — Сбежал?          
               — Сбежал, — подтвердил Санька.          
               Анаит осторожно положила голову на его плечо.          
               — Мы с тобой как Деймон и Елена, как Роман и Юлька…          
               — Кто?          
               Анаит вздохнула. Нехотя пояснила:          
               — Ромео и Джульетта. Наши семьи враждуют, а мы любим друг друга. Вдвоём против всех. Против всего мира.          
               — А ты знаешь, что произошло? Что конкретно?          
               — Мама рассказывала и немного дядя, — начала Анаит, — была большая драка, кого-то даже убили. С тех пор наши семьи на ножах.          
               Они немного погуляли вдоль реки, Санька проводил Анаит почти до аула и пошёл обратно по дамбе. Сумерки сгустились и повисли над водой сиреневой дымкой, под корягами у самого берега громко квакали жабы, мошкара совсем озверела, зудела над ухом и лезла в глаза.          
               Чтобы обмануть бдительную Сати, Санька вышел на Школьную улицу за несколько кварталов до арки, будто гулял не у реки. Прокрался во двор Большого дома и спрятался в Живом саду. План был прост: он немного побродит среди деревьев и вернётся к столу, сделает вид, что насыщался воспоминаниями. Это точно никого не удивит.          
               В саду оказалось темнее, чем у Протоки. Острый запах влажной земли смешался с кисло-сладким запахом цветущих яблонь. Санька на ощупь коснулся гладкого ствола, обошёл дерево и двинулся дальше. Намеренно не дышал и не планировал ловить воспоминание. Оно само просочилось вместе с ароматом и раскрылось яркими вспышками.          
               Совсем не седой Француз смотрел на его юную маму.          
               — Дыши.          
               — Дышу.          
               — Не слышу, не сопишь.          
               Мама распахнула глаза и улыбнулась.          
               — Соплю. Теперь твоя очередь.          
               Филипп Станиславович смежил веки и глубоко вдохнул, а мама смотрела на него. Чуть придвинулась, потянулась рукой к его лицу, провела вдоль щеки в каких-то миллиметрах, но не коснулась.          
               — Что видишь?          
               Француз нахмурился, его ресницы слегка задрожали.          
               — Я лакаю молоко. — Он распахнул глаза и засмеялся. — Это всё твои васильки, кажется, я поймал воспоминание Селёдки.          
               — Или Рембо, — предположила Настя.          
               — Нет. Не Рембо. Если бы я грыз за ляжку корову или схлестнулся с соседским волкодавом, был бы Рембо.          
               Мама засмеялась. На её нос упал розовый цветок, Филипп Станиславович убрал его и щелчком отправил в полёт. Снова оба закрыли глаза.          
               Санька растерялся и нахмурился. Он не хотел этого знания, не хотел видеть свою маму, влюблённую в чёртового Француза. Не хотел видеть самого Француза молодым и счастливым рядом с мамой.          
               Побродив среди деревьев, он пересёк улицу и как ни в чем не бывало вошёл во двор. За столом ещё не закончилось чаепитие, обсуждали прививки от ковида и политику. Дрёма уже подкралась и частично убаюкала засидевшихся Антоновых. Начала с детей: Оля спала на руках дяди Коли, Валя, свернувшись калачиком, сопела на качелях.          
               Увидев Саньку, мама приподнялась:          
               — Иди чай пить.          
               — Не хочу, я в спальню.          
               Не останавливаясь, он прошёл мимо стола, поймал хитрый взгляд Сати и чуть не споткнулся. Она не видела его с Анаит, но словно знала, где он провёл вечер.          
               Его догадка подтвердилась спустя час. Уложив Олю в кроватку, мама заглянула к нему и сразу же без предисловий спросила:          
               — Это правда? Ты дружишь с Анаит Авакян?          
               Санька тут же подскочил, нечаянно скинул на пол телефон и, с вызовом глядя прямо в глаза, признался:          
               — Дружу. Тебе Сати сказала?          
               Мама отвела взгляд. Не сдала племянницу.          
               — Неважно кто. Просто любопытно.          
               — Ты против? — Не дождавшись ответа, добавил: — Мне всё равно, что вы кровные враги и ненавидите друг друга. Я её люблю.          
               — Кровные враги? — Мама подобрала телефон. Села на край кровати. — Ещё скажи Монтекки и Капулетти. Я не против ваших отношений. Просто… тебе всего двенадцать. Ты уверен, что любишь?          
               — А ты? Сколько тебе было, когда ты влюбилась в чёртового Француза?          
               — Не помню. — Она задумалась и неожиданно призналась: — Мне кажется, я всегда его любила.          
               Санька скривился. Странно и неприятно было слышать эту правду. Филипп Станиславович женат, а у мамы есть дядя Коля. Как она смеет вот так открыто заявлять о чувствах к нему?          
               — Так ты точно не против? — уточнил он.          
               — Точно, а теперь давай в кровать. Уже поздно.          
               Оставшись один, Санька сразу же схватил телефон и набрал сообщение Анаит:          
               «Я поговорил с мамой. Она сказала, что не возражает, если мы будем встречаться».          
               Замигал индикатор. Анаит прочитала сообщение и печатала ответ:          
               «Я тоже поговорила с мамой. И она тоже не против».          
               «Это же хорошо?»          
               «Конечно!!!»          
               Саньке почудилось, будто за тремя восклицательными знаками Анаит пыталась скрыть обратное. Он ещё не понял, как относиться к разрешению без утайки любить, но совершенно точно почувствовал укол сожаления: так приятно быть вдвоём против всех. Реально, как Монтекки и Капулетти.
Ты расскажи про нас всему свету,          
               Как нес тебе цветов я букеты,          
               Как ждал я до утра у подъезда,          
               Ожидая тебя          
               Акмаль          
               2020–2021 год          
               Если бы не переписка с Анаит и подглядывание через инстаграм за жизнью Каролины, Санька повесился бы с тоски. А ведь сначала он так ликовал, что не нужно ходить в школу. Оказалось, из режима дня пропала не только школа, но и футбол, и вообще всё, что находилось за пределами квартиры. За возможность выйти и просто погулять на улице он отдал бы стеклянного овираптора, а может, даже двух. Больше не радовала возможность валяться до обеда в постели и тупить в телефоне. Мама тоже всё время была дома. Мобильный отбирала и требовала заниматься. Дурацкая удалёнка превратилась в натуральное заключение.          
               Санька наблюдал в окно, как с соседским мопсом гулял по очереди весь подъезд, а у них не было собаки, только кошка и та слепая, с ней сильно не погуляешь. Маме повезло больше. Она выходила в магазин, а с недавнего времени получила пропуск и стала ездить в фермерский магазин к дяде Лёше. Возвращаясь, она снимала куртку, натирала руки вонючим антисептиком и полностью переодевалась. На вешалке у входа постоянно висели маски. Они стали постоянным предметом гардероба. Он даже заказал себе на маркетплейсе прикольную тканевую маску с открытой зубастой пастью, а маме зеленую с яблоками.          
               Тётя Даша уехала к родителям. Бабушка Лида слегла, судя по всему, примерила «корону», им требовалась помощь. Заболела и тётя Вика, в Славянск не поехала, чтобы не заразить родных. Болела тяжело, не могла выйти ни в магазин, ни в аптеку. Мама каждый день готовила для неё еду и отвозила пакет с пластиковыми контейнерами. Оставляла у дверей и забирала пустую посуду.          
               Утро начиналось с плохих новостей. Мама слушала сводки: сколько заболевших и сколько умерших. Когда Санька приходил на кухню, всегда переключала канал, можно подумать, эту «секретную» информацию не найти в интернете. Только об этом и писали. Везде. Даже Анаит рассказывала, что её маму забрали в больницу и они теперь на карантине. Ждут, когда у них появятся симптомы.          
               Каролина каждое утро постила важнейшие события из жизни: как она просыпается, как чистит зубы и завтракает коктейлем из шпината и лайма. Выкладывала и свои рисунки. Но подписчикам больше нравилось наблюдать за бытовухой и кривляньями под музыкальную нарезку. А Санька, наоборот, выхватывал посты со скетчами. У неё здорово получалось. Ещё бы! С такой-то мамой. Он видел рисунки тёти Арины на обложках в книжном магазине и гордился, что у него такая офигенная родственница. В её закрытую группу он пробиться не смог, даже придумав себе липовую личность. Она не добавляла незнакомцев. С Каролиной они переписывались в комментариях под её постами, дружили напоказ и несерьёзно. Её изоляционная жизнь выглядела насыщенной и интересной, а он сходил с ума в двухкомнатной тюрьме.          
               К их многоэтажке постоянно приезжала скорая. Ночью сверкающие мигалки пробуждали вспышками, а днём звук спешащей реанимации выхолаживал внутренности. Кого-то спасали, кого-то не успевали спасти. Город будто вымер. Изредка появлялись прохожие и все спешащие по делу или выгуливающие питомцев. Детей вообще не было.          
               Терпеть вынужденное заточение в феврале было ещё терпимо, но с приходом весны Санька совсем очумел. За окном тепло, солнечно, а он зубрит правила и решает бесконечные тесты. Раньше родители ругали, что он проводит много времени перед экраном, а теперь насильно сажали за компьютер. Испорченные зрение и осанка уже по боку.          
               Мама наседала: не будешь готовиться, не перейдёшь в седьмой класс. А надо? Может, пандемия затянется на десять лет или треть планеты вымрет. Кто его знает, нужно ли вообще учиться. Может, школа теперь навсегда останется такой — онлайн. Вообще непонятно, к чему готовиться. Запасы гречки и туалетной бумаги скоро иссякнут.          
               На втором месте после самого ковида были проблемы с работой. Может, ему не нужно мечтать о карьере футболиста или палеонтолога? Лучше, как дядя Тихон и Виталик, засесть за компьютер и программировать. Они, наверное, даже не заметили эпидемию.          
               Санька зашёл на кухню, мама закладывала в дегидратор новую порцию груши. Бросила на него взгляд, улыбнулась:          
               — Ты чего такой кислый?          
               — У меня уже крыша едет от скукоты.          
               Она подвинула к нему овощерезку.          
               — Развлекайся.          
               Два месяца она сидела без работы, пока дядя Лёша не наладил доставку. Его даже пандемия не обломала, он быстро сориентировался, напечатал буклеты, заказал рекламу на местном радио и заплатил дяде Тихону, чтобы тот разработал сайт для сети их магазинов. Судя по увеличившимся заказам на «Сласти», дела с доставкой шли даже лучше, чем до того, как мир накрылся «короной», словно медным тазом. Не обошлось, конечно же, без ненавистного Филиппа Станиславовича. Он всегда шёл в комплекте с любимым дядей Лёшей. Пока у мамы не появился пропуск, коробки с пастилой и зефиром забирал именно он.          
               Санька с ним не здоровался. Нарочно и показательно. Пусть знает, что он знает. Если бы не этот козёл, у него до сих пор была бы нормальная семья. Из-за него всё рухнуло.          
               Иногда Саньку накрывало такой злостью, что он не хотел даже смотреть на маму и огрызался больше обычного. Как она могла⁈ Как она вообще живёт и улыбается, будто ничего не произошло и никто не в курсе, что она изменяла папе с другим мужиком? И все делают вид, что это не так. Типа, если не поймали с поличным, значит, всё выдумки и клевета. Прямо как дед Витя, который до сих пор всех убеждает, что нет никакой «короны», это всё происки правительства и фармацевтических компаний.          
               Загрузив на сетчатые поддоны яблоки и грушу, Санька хотел улизнуть в спальню, но мама попросила:          
               — Кажется, Оля проснулась. Проверь, пожалуйста. Она спросонок всегда ревёт, если никого нет рядом.          
               Санька побрел в гостиную. Сестра действительно проснулась. Кряхтела и морщилась. Он поднял её вместе с покрывалом и взял на руки. Слегка покачивая, прошёлся по комнате:          
               — Ну чего-ты хнычешь? Я тут, не реви.          
               Почти год назад Санька стал старшим братом. Оля родилась в день рождения дяди Лёши и этим сразу же заслужила его безграничную любовь, он явно считал её собственным подарком. Теперь у Саньки была сестрёнка. Светленькая, зеленоглазая, как сказал дед Миша — истинная Антонова. Ага, Антонова, но тоже без постоянного папы. Хотя он был. Мама его не скрывала ни от родственников, ни от соседей. До пандемии Николай Дмитриевич приезжал каждые выходные. Так как Оля была совсем мелкая, он уделял ей минут пять, явно не знал, что делать с младенцем, зато с ним охотно играл в динозавров и в конструкторы с электроникой. Но уже два месяца как они общались только по телефону. Николай Дмитриевич подхватил модный вирус одним из первых. Но перенёс его легко, на ногах, даже намеревался приехать в гости. Но мама его не пустила на порог и отругала.          
               Саньке не нравилась дурацкая конфигурация его семьи. В школе он предпочитал отмалчиваться. Никому не говорил, что с Олей у них разные отцы и оба не живут с ними. Ещё и фамилии у всех разные. Он — Котельников, Оля — Тарасова, а мама уже год как снова Антонова. Маму эта ситуация абсолютно не смущала, а вот Санька успел несколько раз подраться, защищая её репутацию.          
               Николай Дмитриевич папе не нравился. Санька по наивности сначала делился с ним впечатлениями, рассказывал, как они съездили на рыбалку, как покатались на лодке и прямо на трассе поменяли колесо, а потом понял, что папе это неприятно, и стал умалчивать. Ни на одном празднике они не встречались все вместе. Ни его папа, ни Николай Дмитриевич никогда не ездили в Славянск. На большие праздники всегда собирались во дворе Большого дома, без его отца и отца Оли. Зато Черных всегда приходили. Даже если их не звали. Маришка постоянно ходила хвостом за бабушкой Полей, а последнее время за Сати.          
               Саньке так опротивело сидеть в четырёх стенах, что он выпросил разрешение на прогулку хотя бы у подъезда, пусть потом посыплют его хлоркой и сожгут одежду, но ему просто необходимо выйти. Мама отпустила, но в маске. Он прокрался на пустую площадку, обтянутую, словно место преступления, полосатой лентой. Покатался на качелях, повисел на турнике. Без друзей было непривычно, одиноко и скучно. По улице проезжали редкие машины. Ещё реже мелькали прохожие, в основном с собаками, утомившимися от бесконечных прогулок.          
               Вернувшись, он застал маму в слезах. Забыв про хлорку, прямо в обуви ринулся на кухню. Совершенно не переносил маминых слёз, когда она плакала, он сам впадал в панику и его постыдно трясло.          
               — Не плачь, мам, не плачь. Пожалуйста, мам, не плачь.          
               Она всхлипнула:          
               — Бабушка Тася умерла.          
               Санька растерялся, не сразу её вспомнил среди многочисленных родственников.          
               — Бабушка Тася…          
               — Родная сестра бабушки Полины.          
               — А… ой.          
               Он не знал, что говорить и как, не приходилось ему ещё соболезновать. Снова обнял маму и погладил по голове, будто это она ребёнок, а он взрослый, умеющий утешать.          
               На следующий день Мама собралась ехать в Славянск, но бабушка Поля остудила её, пока непонятно, кто заразился, нужно выждать хотя бы пару недель. Посоветовала приехать на посадку яблони в июне, а заодно привезти к ним Саньку. Всё-таки сидеть в изоляции в частном доме намного проще и приятнее. Услышав про Славянск Санька страшно обрадовался. Там же Сати, Кирилл, Давид, Валя и… Анаит.          
               Про дружбу с ней он не рассказывал никому. Это была их тайна. Познакомились они прошлым летом на Протоке. В Славянске его без проблем отпускали гулять хоть на дамбу, хоть в город. Некогда и некому было приглядывать за малышнёй.          
               Он не планировал купаться в реке, просто бродил по берегу, выискивал ужей, но, когда увидел тарзанку на ветке, передумал. Познакомился с компанией ровесников и сразу же полез в воду. Анаит была заводилой, не хулиганкой, как Сати, а девочкой-девочкой. Пожалуй, старше него. Смуглая, черноглазая, юркая и текучая, как вода. Первое, что зацепило Саньку в новой знакомой — с ней было весело.          
               Полдня они дурачились, прыгали в воду с берега и с тарзанки, забыли про обед. Напомнила про него Сати.          
               К ним она не подошла, позвала, стоя на дамбе:          
               — Сань, домой! Тебя уже обыскались.          
               — Сейчас! Ещё раз прыгну. Ты иди, я догоню.          
               Сати не стала его ждать. Выбравшись из реки и попрощавшись с новыми знакомыми, Санька догнал её уже ближе к дому. Она остановилась, больно и неожиданно толкнула его в плечо.          
               — Ты дурак? Это же Анаит Авакян.          
               — Кто?          
               Сати попыталась отвесить ему щелбан, но он перехватил её руку, посмотрел сердито и вопросительно.          
               — Авакян, блин. Тебе мама что, не рассказывала? Они же наши кровные враги. Бойня была такая, что до сих пор местные вспоминают. Дяде Тихону башку разбили, он с тех пор и не выходит на улицу. Мой папа и дядя Филипп разнесли аул в клочья. Кого-то там зарезали. Может, и не одного. В общем, эпично схлестнулись. С ними не то что дружить, рядом стоять нельзя. Я тебя прикрою, не скажу ничего. Но ты больше не общайся с Анаит. Это предательство, понял?          
               Санька растерянно кивнул. Мама действительно ему ничего не рассказывала. Сати явно гордилась боевым успехами своего папы и Филиппа Станиславовича, а он приобрёл ещё одну причину сторониться ненавистного Француза.          
               С Анаит они всё равно виделись. Он не знал, слышала ли она про легендарное побоище, оказалось, что да. Уже в переписке она сама попросила его держать их общение в тайне. Так у Саньки появился первый секрет и первое неодобренное мамой знакомство. Ощущение табуированности вызывало острое щекочущее удовольствие. Дело было не только в запретности, но и в самой Анаит. Она ему нравилась, не как Сати, с которой можно ловить ужей и драться на равных, и не как добрая, но скучная Валя. Анаит нравилась ему как девчонка.          
               В их классе никто открыто не дружил и не гулял, если кто-то неосторожно проявлял симпатию, тут же попадал под град насмешек. Как ни странно, Саньку не волновало, что его засмеют, он больше переживал, что Анаит не ответит на его чувства, посчитает мелкотой. Она была старше на год, внешне казалась ещё взрослее. А ещё она была очень красивой. Он признал это легко. Но только про себя, вслух не говорил и ей не писал.          
               В начале июня собрали чемоданы, уложили Олю в кресло-переноску и отправились в поездку. От нетерпения Санька беспрестанно вертелся и чуть ли не подпрыгивал на кресле. Время, проведённое в Славянске, ассоциировалось у него с праздником. Постоянные дни рождения, поездки на базу к дяде, катание на лошадях Афганца, бабушкины блины, ароматная шарлотка по выходным и много-много свободы.          
               Первой его встретила Валя. Выбежала на порог и застыла в растерянности:          
               — Санька приехал!          
               Сбежала со ступенек и вроде как хотела обнять, но почему-то отступила и сцепила за спиной руки. Санька неловко поздоровался, не ожидал такого тёплого приёма. Стянул маску ниже подбородка и улыбнулся:          
               — Привет, Валь.          
               Мама побыла два дня. Как только посадили яблоню бабушки Таисии, уехала вместе с Олей. Санька даже порадовался такому повороту. Иначе его бы запрягли присматривать за мелкой, а Оля в его грандиозные планы не входила. Теперь бывшая спальня мамы была в его полном распоряжении.          
               Чуть позже приехали и самые взрослые двоюродные братья из Новороссийска, они поселились в Большом доме напротив. С ними приехал пятый муж тёти Вероники. Никак не получалось называть его по имени-отчеству, да он и сам просил обращаться к нему запросто — Роман. Несколько дней он пробыл в «Ивовой роще» и уехал обратно в Новороссийск.          
               Близнецы дяди Лёши появлялись набегами, большую часть времени проводили вдвоём и никого не брали в свою компанию. По сравнению с прошлым годом заметно выросли, напоминали своего отца и немного дедушку Витю. В четырнадцать лет одновременно обзавелись электровелосипедами и теперь постоянно гоняли на базу.          
               Сати с апреля жила в соседней комнате — бывшей спальне тёти Арины и тёти Вероники. С Виталиком она готовилась к тестам, пока не закончилась учёба. А с приходом лета осталась у бабушки. Оказывается, за это время она придумала себе новое развлечение — стала телохранителем Мариши. Если раньше не брала её в игры, то теперь таскала везде и защищала от любых нападок. Видимо, ей нравилась роль большой, сильной и благородной.          
               Когда Санька назвал её нянькой, она обозлилась:          
               — Сам ты нянька! Она дочка дяди Филиппа. А они с папой всю жизнь с самого детства лучшие друзья. И в Чечне вместе были, и в побоище бок о бок сражались. Я буду Марише лучшим другом. Как папа и дядя Фил.          
               — Дядя Фил твой совсем на героя не тянет, — огрызнулся он. Его злило преклонение Сати перед ненавистным Французом.          
               Тем же вечером он обновил на стене сарая надпись «Француз — козёл», но почти сразу стёр. Слишком по-детски выглядела эта месть. Несерьёзно. За домом у сарая болталась боксёрская груша, исчёрканная засохшими кровавыми полосами. В основном её долбила Сати. Он толкнул грушу, потом пнул коленом, вроде как стало чуть легче. Выместил злость.          
               С Анаит он смог увидеться только в конце недели. Волновался, полчаса укладывал непослушные кудри. В итоге надел кепку. Они встретились у бывшей тарзанки, правда, от неё остался обрывок верёвки, размочаленный на конце, как коровий хвост. Поначалу ощущали себя скованно, шутки тонули в смущении, но постепенно разговорились, а когда укрепили новую тарзанку и принялись прыгать в реку, стеснительность исчезла без следа.          
               Санька никому не признался, где пропадал до самого вечера. Как ни странно, сильно не пытали, только Валя попросила в следующий раз взять её с собой. Санька кое-как отбрехался, промычал, что возьмёт, а сам решил, что сбежит через заднюю калитку.          
               На следующий день близнецы устроили во дворе ринг: вбили в землю черенки лопат, натянули бельевую верёвку. Дубасили друг друга долго и тщательно, но бескровно. Раньше Санька путал Давида и Кирилла, они стриглись одинаково, одевались в одном стиле, но синяками разукрасили друг друга по-разному.          
               Следующей подраться вызвалась Сати, ткнула пальцем в Саньку.          
               — Пойдём.          
               — Не хочу.          
               — Струсил? — Она обвела взглядом поляну, натягивая перчатки. — Кто-то тут у нас трусы. Смотрите, трусы!          
               — Сама ты трусы. Не жалуйся потом на разбитый шнобель.          
               В это лето Саньку Сати бесила. Её манера задирать и красоваться жутко раздражала. Он надел перчатки и перелез под натянутой верёвкой. Дрались недолго. Агрессивная Сати разбила ему нос. Кровь закапала на белую футболку, часто-часто. Валя не выдержала кровавого зрелища, охнула и осела на траву.          
               Сати вплотную приблизилась к Саньке и несильно ткнула его в живот.          
               — Это чтобы не таскался по дамбе с Анаит. Нашёл с кем дружить, предатель.          
               Санька закинул голову назад и, зажав нос пальцами, промычал:          
               — Ты совсем больная?          
               — Сам больной. Фильтруй свои знакомства, Котельников.          
               С того дня началась война с Сати. Раньше они часто строили домики, разводили костёр у реки, играли в футбол. Всё делали вместе, но не в этом году. После позорного избиения на ринге Санька не хотел с ней общаться. Валя бродила за ним следом, но для спортивных игр и прыжков с тарзанки совершенно не годилась. Не любила лазить по деревьям, боялась лягушек, а если при ней грубо выражались, закрывала ладонями уши. А Саньке нравилось вставлять ругательства уверенно, не тушуясь, будто он так каждый день при маме разговаривает.          
               В Славянске давление пандемии ощущалось слабее, чем в Краснодаре, легко забывалось, что в соседней станице в ковидном госпитале каждый день пополняются койки. Пока взрослые смотрели сводки о заболевших, разбавляя их турецкими сериалами, Санька тайком бегал к Протоке и общался с Анаит.          
               Однажды они пошли вдоль реки к Парусной школе, но до неё не добрались. Прошли густые заросли и огромный дуб, за поворотом тропинки услышали голоса и замедлились. Пройдя ещё немного, увидели Демида с девушкой. Они целовались, жарко и откровенно. Демид прижимал её к стволу дерева и беззастенчиво мял на ней одежду.          
               Санька тут же залился жгучим румянцем. Накануне вечером через аккаунт Тихона Санька побывал в группе тёти Арины и насмотрелся на детально прорисованных обнажённых людей. Увидев на берегу Демида, вспомнил именно эти иллюстрации. Анаит потянула его за руку назад. Стараясь не шуметь и не выдать своего присутствия, они попятились и повернули к дому. Шли молча, никак не могли вернуться к беспечной беседе.          
               У дерева с тарзанкой они обычно расходились в разные стороны, но в этот раз перед расставанием Анаит поцеловала его в щёку. Прижалась губами на несколько секунд и сразу же убежала, будто испугалась собственной смелости. Санька смотрел ей вслед, ошарашенный и изумлённый. Щека горела и пульсировала жаром.          
               Через заднюю калитку, он вернулся во двор, прошёл вдоль забора, чтобы ни с кем не столкнуться, особенно с Сати, пересёк дорогу и оказался в саду Большого дома. В окне кухни мелькнул силуэт бабушки Василисы. Она закатывала варенье. На крыльце сидел дед Витя и украшал синим пером пробковый поплавок.          
               Обойдя дом, Санька нырнул в тень яблоневого сада. Быстро преодолел обычные деревья и выбрался к васильковой поляне. Поцелуй Анаит никак не выходил из головы, Санька прикладывал ладонь к щеке, проверял пальцами, на месте ли горячий отпечаток. Прикрыв глаза, бродил между яблонь и прокручивал события угасающего дня. Она его поцеловала.          
               Шорох шагов вывел Саньку из блаженного состояния. Он распахнул глаза и повернулся. У одной из яблонь Живого сада стоял Филипп Станиславович. Санька знал, что тут похоронен его отец — единственный, не имеющий к Антоновым никакого отношения. И это тоже бесило! Для Черных сделали исключение.          
               Санька вздрогнул, растерялся, будто его застали за чем-то постыдным и личным.          
               Филипп Станиславович провёл пальцами по коре, поздоровался, будто не с ним.          
               — Добрый вечер.          
               — Ни хрена он не добрый.          
               Чёрные брови Француза слегка приподнялись, вроде как удивлённо, но не слишком.          
               — В принципе, да. Не очень.          
               Решительно сжав кулаки, Санька приблизился и вскинул голову:          
               — Не подходите к моей маме. Никогда! Иначе пожалеете, — уже озвучив угрозу, он поразился собственной дурости. Ну и что он ему сделает?          
               Филипп Станиславович нахмурился, а потом неожиданно улыбнулся.          
               — Смелый ты пацан, уважаю таких. Молодец. Только так и надо. Характер есть, и маму свою защищаешь. Правильно…          
               Он отошёл от яблони и направился к дому. Санька думал, он добавит ещё что-то типа «не лезь, не твоё дело, щенок», но тот замялся, хотя по интонации казалось, будто не закончил фразу.          
               Несколько минут Санька успокаивал гнев. В этот раз он злился на себя. Дурацкая похвала была ему приятна. И он сердился, что, оказывается, ему это важно, важно и лестно, что чёртов Француз его уважает.          
               Несмотря на пандемию, «Сад-Гигант» работал в прежнем режиме. Яблоки относились к продуктам первой необходимости, их поставляли по всей России и выращивали в таких же огромных количествах. Как и на всех предприятиях страны, ввели пропускной режим, дезинфекцию, необходимость носить маски. Бабушка Поля и дедушка Миша уезжали на работу каждый день. Возвращаясь, сначала принимали душ и переодевались, только потом занимались домашними делами. И всё равно не смогли уберечься. В июле ковид настиг бабушку и сразу за ней дедушку. Она почувствовала недомогание и потеряла обоняние, а дед Миша уже на третий день начал задыхаться и оказался в больнице. Приехала скорая и увезла его в ковидный госпиталь. В местном отделении совсем не осталось свободных мест.          
               Санька ужасно перепугался. Злясь на самого себя за слабость и трусость, он позвонил маме и сразу же сообщил, кто корона добралась до Производственной улицы.          
               Она беседовала с ним, упаковывая вещи:          
               — Как там дедушка?          
               Санька пожал плечами.          
               — Бабушка говорит, его подключили к кислороду.          
               — Ну, хорошо, что в больнице. Там уже вроде знают, что делать.          
               В комнату вошёл дядя Лёша, увидев, что Санька говорит по телефону, спросил:          
               — Мама?          
               Санька кивнул.          
               — Включи громкую связь. — Дождавшись, когда он переключит громкость, добавил: — Насть, не смей сюда ехать. Сиди в Краснодаре. Тут достаточно Антоновых. Батю никто не бросит, и за мамой проследим.          
               — Как я могу остаться, когда папа…          
               — Насть! У тебя Оля совсем кроха, куда ты повезёшь её в рассадник короны? Не дури! Если вдруг понадобится твоя помощь, я позвоню. А пока сиди там и не рыпайся.          
               — А если Санька подхватит?          
               — Если подхватит, будем думать, что делать. Мы тут все в одном котле. У Фила Ксюша заболела и мама, их тоже в Полтавской положили. Маришка у нас пока побудет.          
               — Когда это уже закончится?          
               Санька пожал плечами, он тоже хотел бы знать ответ. Дядя Лёша вздохнул:          
               — Когда-нибудь. В общем, пока не приезжай. Только Олю заразишь и сама заболеешь.          
               В середине августа дедушка Миша вернулся домой. Вроде как его выписали, отпустили долечиваться дома. Временами он жутко закашливался, задыхался, ночью его сипение разносилось по всему дому, и Санька в ужасе ждал тишины. Боялся, что однажды дедушка не сможет прокашляться, а скорая не успеет приехать.          
               Его грызло чувство вины. Это из-за него дедушка едва не умер. Он подцепил вирус от Анаит и притащил его домой, сам, судя по всему, переболел легко. Не зря же по телевизору говорили, что в группе риска пожилые люди и маленькие дети. Он так злился на себя, что не ходил на дамбу и не отвечал на сообщения Анаит. Потом написал ей, что их посадили на изоляцию и до его отъезда в Краснодар они, скорее всего, не увидятся.          
               Освободившись от необходимости тайно пробираться к Протоке и искать всё новые места для запрещённых встреч, он стал больше времени проводить с Валей. Днём они играли в бадминтон, вечером — в прятки, вместе помогали бабушке Василисе в саду.          
               Раньше Санька не задумывался о том, что обитатели Большого дома на самом деле приходятся ему прабабушкой и прадедушкой. Он вообще смутно представлял себе жизнь в доисторическую эпоху, в которой не было интернета, туалетной бумаги и шампуня. Дедушка шутил, что раньше читали больше. Потому что в туалете всегда лежала книжка, правда, частенько без начала и без конца. Санька смотрел на древних Антоновых как на динозавров, чудом доживших до наших дней. При этом дед Витя до сих пор выезжал в «Сад-Гигант», бабушка уже не работала, но зато неизменно убиралась и что-то готовила. Точно не напоминала немощную старушку.          
               Беляевы так и жили в Большом доме, за эти годы стали частью антоновского древа и уже не заикались о том, что им нужно съехать или начать платить за проживание. Валю называли внучкой. Санька порой ревновал, ему казалось, что бабушка и дедушка любят её больше него. Он бывает наездами, в основном летом, а она живёт тут круглосуточно и круглогодично. Получает от них не только нагоняи, но и заботу. Ей при встрече они не говорят: надо же, как ты выросла! Они её каждый день наблюдают и не замечают этих изменений, зато видят каждую мелочь. Как однажды сказала мама: они свидетели её жизни. Это сближает лучше кровных связей.          
               Валя ему в принципе нравилась, её легко было порадовать ластиком в виде зайца или блокнотом с мохнатой обложкой. Она обожала всё необычное и милое. Носки носила с мордочками хомяков и наушники с кошачьими ушами. Выглядело это по-детски, вообще не круто, но Санька почему-то не дразнил Валю за сопливые привычки. В отличие от зубастой Сати, Валя была безобидная, но какая-то предсказуемая.          
               Переписка с Анаит возобновилась в сентябре. Но в этот раз они общались смелее и откровеннее. Тот скромный поцелуй окрасил их общение в новые оттенки эмоций. Уже не получалось изображать дружбу, да и не было в этом необходимости. Им нравилось быть взрослыми и бросаться громкими фразами типа «я тебя никогда не забуду» и «ты мне снился».          
               Вторая волна эпидемии застала их в доме Николая Дмитриевича. Как-то плавно и незаметно он стал для Саньки дядей Колей. Хозяйка квартиры, в которой они с мамой жили последние четыре года, решила её продать. Причём срочно. Ей понадобились деньги, и она выставила квартиру по такой низкой цене, что покупатели нашлись уже через неделю. Дядя Коля предложил пожить у него дома. Но временное пребывание растянулось на два месяца. Начался ноябрь, а они всё ещё не нашли новое жильё.          
               Дядя Коля обитал в большом просторном доме, удивительном, почти сказочном. Он занимался резьбой по дереву, и почти всё в доме и около него было сделано его руками: перила, балясины, мебель, наличники. Он и Саньку научил держать лобзик и молоток. Они вместе мастерили полки для его новой спальни — ещё один огромный плюс. Теперь у Саньки была собственная комната, заваленная динозаврами всех форм и расцветок, а на новеньких полках стояли самые редкие экземпляры.          
               В школу теперь приходилось вставать раньше, и добираться было сложнее, с пересадками с трамвая на автобус, но оно того стоило. Наконец-то закончилась удалёнка, правда, все многолюдные мероприятия остались в прошлом. Отменили линейки, запретили концерты и соревнования. Ели не в столовой, а в классах. Каждое утро на ступеньках их встречал учитель с электронным градусником, за преступно утаённый кашель можно было получить по шее не только от директора, но и от одноклассников.          
               Папе их новое жилье не понравилось, он не скрывал недовольства от Саньки и постоянно говорил о дяде Коле не то что бы оскорбительно, но явно свысока. В интонациях и словах легко угадывалось пренебрежение и насмешка. Санька всё понимал и продолжал любить папу, но с дядей Колей ему было проще и интереснее. С ним он не боялся оставаться наедине. Папа никогда не бил его, но память порой подкидывала одно из самых страшных воспоминаний Санькиной жизни: тот день, когда рухнула его семья. Раньше он не видел папу таким чужим, маму такой испуганной, а себя таким жалким. Порой он невольно дёргался, если его пытались обнять. Как побитый пёс Чебурек подпускал к себе только тех, кто поворачивал кисть ладонью вверх и желательно с лакомством.          
               Мама регулярно напоминала, что пора бы им переехать, и действительно искала съёмные квартиры, а Санька надеялся, что не найдётся ни одной подходящей. Возобновились тренировки по футболу. К стадиону он теперь добирался без сопровождения и упивался самостоятельностью. Постепенно жизнь возвращалась в прежнее русло. Во всех магазинах появились разметки, за которые не следовало заходить. Как ни странно, Саньку это нововведение вполне устраивало, он терпеть не мог, когда в очереди кто-то нависал или приближался вплотную, но боялся показаться невежливым и чаще всего молчал, а теперь с полным правом указывал на линию и требовал отступить на шаг. А лучше на два.          
               Все ходили в масках, а некоторые и в перчатках, обязательным элементом стали антисептики в туалетах, на кассах магазинов, в классах. Маски он тоже отмечал как плюс. Во-первых, они были прикольные, он завёл себе с десяток самых разных. А во-вторых, чихающие чуть ли не в лицо и любители приближаться впритык наконец-то обзавелись намордниками.          
               В конце декабря Санька выпросил предновогоднюю поездку в торговый центр. Заранее посмотрел и удостоверился, что «Красная Площадь» на объездной работает. Как оказалось, с небольшими ограничениями, но именно они лишили его праздника. Фуд-корт пустовал. Огромная площадка, раньше занятая столиками, напоминала скорее футбольное поле, чем кафе. Не работали боулинг, скалодром и кинотеатр. Настроение у Саньки тут же потухло, но он не хотел расстраивать маму и, выдавив улыбку, предложил зайти в книжный магазин за энциклопедией о динозаврах, будто стремился сюда именно за ней.          
               Новый год праздновали в Славянске, но без дяди Коли. Санька чувствовал себя виноватым за всех Антоновых и злился на маму, которая не предложила ему поехать с ними. Ещё в Краснодаре Санька подготовил подарок для Анаит — значки с её любимой корейской группой. Отдал их за день перед отъездом. Она тоже не оставила его без подарка — снова поцеловала, на этот раз в губы. Просто на пару секунд прикоснулась, а по ощущениям прижгла горячим воском.          
               На обратном пути в Краснодар от неё пришло сообщение «Я тебя люблю». От этих слов его накрыло жаркой волной и паникой. Вроде бы обрадовался, но при этом испугался серьёзности признания. На сообщение он ответил только спустя неделю, чувствовал себя неловко и комично, будто это не его пальцы набрали ответное признание. Впервые он засомневался: он любит? Это любовь? Вот мезозавров, футбол и шоколад с йогуртом он точно любит. А Анаит?          
               В начале февраля, вернувшись с тренировки, он услышал разговор. Мама и дядя Коля обсуждали переезд. Санька разулся и тихо подкрался к двери.          
               Мама снова настаивала, что они злоупотребляют гостеприимством.          
               — Я посмотрела парочку объявлений. Есть однокомнатная, но ближе к Санькиной школе, и неплохая двухкомнатная, но довольно далеко. Хотя он и сейчас добирается с пересадками.          
               — Насть, ну зачем это, а? Ну как бы нормально живём. Между прочим, Оля и моя дочка. Места много. Сама видишь, дом огромный. Зачем переезжать и платить чужому дяде?          
               — Коль, мы это обсуждали не один раз.          
               — Я помню. И всё равно думаю, что это фигня, а не причина.          
               Санька едва не чихнул и не выдал себя, сжал пальцами нос и зажмурился.          
               Мама встала, судя по звукам, прошлась по комнате.          
               — Если мы тут будем жить, если я тут буду жить, то ты не сможешь встречаться с другими женщинами. А я не могу дать тебе того, чего ты хочешь и заслуживаешь. Ты хороший, Коль. Очень хороший.          
               — Ты слишком много думаешь. Сейчас у меня есть Оля, Санька и ты. Даже если как бы не жена. Мы же хорошо ладим. Просто живи и не накручивай.          
               — Это неправильно.          
               — Чё неправильного-то? Оля — моя дочка, с Санькой мы вроде ладим, с тобой тоже как бы не скандалим. Комнат на всех хватает. Не понимаю, в чём вообще проблема? Вон твои поселили у себя Беляевых и не делают друг другу мозги. Бери пример с них. Что за манера такая: всё думать, думать, надумывать.          
               Мама ответила не сразу. Санька ждал её слов, нервно теребя замок на спортивной кофте. Наконец услышал её голос:          
               — Наверное, ты прав. Но, Коль, обещай, если вдруг мы будем мешать, скажешь прямо.          
               — Скажу. Не переживай.          
               Больше о переезде не говорили. Санька прокручивал в голове подслушанную беседу и недоумевал: почему маме не нравится дядя Коля? Хороший, добрый, а из дерева такое творит! Волшебство натуральное. Почему она просто не может в него влюбиться? Это было бы замечательно и удобно для всех.          
               До мая он регулярно переписывался с Анаит, комментировал яркую жизнь Каролины и время от времени общался с Валей. Она увлеклась фотографией и делилась с ним сотнями кадров облака, похожего на галушку, или взлетающего голубя, запечатлённого с десятка ракурсов. Именно с её подачи он создал общий семейный чат, куда добавил всех Антоновых, в том числе дядю Колю.          
               Каждый день чат пополнялся сообщениями: бабушка Василиса присылала переливающиеся анимированные картинки с котиками и пожеланиями доброго утра, Сати в основном приносила приколы из интернета и анекдоты. Тётя Арина хвасталась своими новым рисунками для издательств, приличными, без пикантности, тётя Вероника выкладывала фотографии моря, тортов Платона и снимки Демида в парадной форме моряка. Валя постоянно украшала чат удачными кадрами цветущего сада, кошачьих черных лапок, сверкающих янтарных капель на фирменном пироге «Яблочные слёзы». Даже Виталик время от времени закидывал в чат куски информации, часто вообще не связанные с обсуждением. Просто в тот период он увлекался именно этой темой.          
               Дядя Лёша заваливал чат фотографиями вейк-пака и базы, почти всегда неудачными и смазанными, сделанными на бегу. На них частенько мелькали не только близнецы, но и Филипп Станиславович. Сати делилась снимками с Маришкой. Санька злился. Черных умудрились просочиться в семейный Антоновский чат не через парадную дверь, а через форточку.          
               Как только прозвенел последний звонок, Санька собрался в Славянск. Впервые их вёз дядя Коля, и впервые он не должен был вернуться в Краснодар. Последние недели Санька подметил в поведении мамы и дяди Коли перемены. Общались они мягче и нежнее, что ли. В душе Саньки поселилась пугливая надежда, что скоро у них действительно будет самая настоящая семья.          
               Яблони ещё не отцвели, хотя траву устилали белые хлопья облетающих лепестков. С начала апреля и до конца весны Живой сад у Антоновых пользовался особенной популярностью. Санька тоже бегал туда за своей порцией впечатлений. Первое воспоминание он поймал, будучи совсем мелким. Получилось это легко, без усилий, но отличать видения от собственных фантазий он научился не так давно. Нарочно подходил к разным яблоням и глубоко дышал, пытаясь поймать воспоминание конкретного члена семьи. Если не мог разобраться, то приставал к бабушке или маме, обычно они объясняли, кому мог принадлежать увиденный фрагмент.          
               С Анаит удалось встретиться только на следующий день. Пока семья сидела за столом во дворе, он улизнул к Протоке. Анаит ждала его у дерева с тарзанкой. В этот раз первым поцеловал Санька. Ещё дома он решил, что будет себя с ней вести как мужчина. А то во всем смелее и первее была именно она.          
               Они пустились к воде и сели на поваленное бревно. Переплели пальцы.          
               — Сбежал?          
               — Сбежал, — подтвердил Санька.          
               Анаит осторожно положила голову на его плечо.          
               — Мы с тобой как Деймон и Елена, как Роман и Юлька…          
               — Кто?          
               Анаит вздохнула. Нехотя пояснила:          
               — Ромео и Джульетта. Наши семьи враждуют, а мы любим друг друга. Вдвоём против всех. Против всего мира.          
               — А ты знаешь, что произошло? Что конкретно?          
               — Мама рассказывала и немного дядя, — начала Анаит, — была большая драка, кого-то даже убили. С тех пор наши семьи на ножах.          
               Они немного погуляли вдоль реки, Санька проводил Анаит почти до аула и пошёл обратно по дамбе. Сумерки сгустились и повисли над водой сиреневой дымкой, под корягами у самого берега громко квакали жабы, мошкара совсем озверела, зудела над ухом и лезла в глаза.          
               Чтобы обмануть бдительную Сати, Санька вышел на Школьную улицу за несколько кварталов до арки, будто гулял не у реки. Прокрался во двор Большого дома и спрятался в Живом саду. План был прост: он немного побродит среди деревьев и вернётся к столу, сделает вид, что насыщался воспоминаниями. Это точно никого не удивит.          
               В саду оказалось темнее, чем у Протоки. Острый запах влажной земли смешался с кисло-сладким запахом цветущих яблонь. Санька на ощупь коснулся гладкого ствола, обошёл дерево и двинулся дальше. Намеренно не дышал и не планировал ловить воспоминание. Оно само просочилось вместе с ароматом и раскрылось яркими вспышками.          
               Совсем не седой Француз смотрел на его юную маму.          
               — Дыши.          
               — Дышу.          
               — Не слышу, не сопишь.          
               Мама распахнула глаза и улыбнулась.          
               — Соплю. Теперь твоя очередь.          
               Филипп Станиславович смежил веки и глубоко вдохнул, а мама смотрела на него. Чуть придвинулась, потянулась рукой к его лицу, провела вдоль щеки в каких-то миллиметрах, но не коснулась.          
               — Что видишь?          
               Француз нахмурился, его ресницы слегка задрожали.          
               — Я лакаю молоко. — Он распахнул глаза и засмеялся. — Это всё твои васильки, кажется, я поймал воспоминание Селёдки.          
               — Или Рембо, — предположила Настя.          
               — Нет. Не Рембо. Если бы я грыз за ляжку корову или схлестнулся с соседским волкодавом, был бы Рембо.          
               Мама засмеялась. На её нос упал розовый цветок, Филипп Станиславович убрал его и щелчком отправил в полёт. Снова оба закрыли глаза.          
               Санька растерялся и нахмурился. Он не хотел этого знания, не хотел видеть свою маму, влюблённую в чёртового Француза. Не хотел видеть самого Француза молодым и счастливым рядом с мамой.          
               Побродив среди деревьев, он пересёк улицу и как ни в чем не бывало вошёл во двор. За столом ещё не закончилось чаепитие, обсуждали прививки от ковида и политику. Дрёма уже подкралась и частично убаюкала засидевшихся Антоновых. Начала с детей: Оля спала на руках дяди Коли, Валя, свернувшись калачиком, сопела на качелях.          
               Увидев Саньку, мама приподнялась:          
               — Иди чай пить.          
               — Не хочу, я в спальню.          
               Не останавливаясь, он прошёл мимо стола, поймал хитрый взгляд Сати и чуть не споткнулся. Она не видела его с Анаит, но словно знала, где он провёл вечер.          
               Его догадка подтвердилась спустя час. Уложив Олю в кроватку, мама заглянула к нему и сразу же без предисловий спросила:          
               — Это правда? Ты дружишь с Анаит Авакян?          
               Санька тут же подскочил, нечаянно скинул на пол телефон и, с вызовом глядя прямо в глаза, признался:          
               — Дружу. Тебе Сати сказала?          
               Мама отвела взгляд. Не сдала племянницу.          
               — Неважно кто. Просто любопытно.          
               — Ты против? — Не дождавшись ответа, добавил: — Мне всё равно, что вы кровные враги и ненавидите друг друга. Я её люблю.          
               — Кровные враги? — Мама подобрала телефон. Села на край кровати. — Ещё скажи Монтекки и Капулетти. Я не против ваших отношений. Просто… тебе всего двенадцать. Ты уверен, что любишь?          
               — А ты? Сколько тебе было, когда ты влюбилась в чёртового Француза?          
               — Не помню. — Она задумалась и неожиданно призналась: — Мне кажется, я всегда его любила.          
               Санька скривился. Странно и неприятно было слышать эту правду. Филипп Станиславович женат, а у мамы есть дядя Коля. Как она смеет вот так открыто заявлять о чувствах к нему?          
               — Так ты точно не против? — уточнил он.          
               — Точно, а теперь давай в кровать. Уже поздно.          
               Оставшись один, Санька сразу же схватил телефон и набрал сообщение Анаит:          
               «Я поговорил с мамой. Она сказала, что не возражает, если мы будем встречаться».          
               Замигал индикатор. Анаит прочитала сообщение и печатала ответ:          
               «Я тоже поговорила с мамой. И она тоже не против».          
               «Это же хорошо?»          
               «Конечно!!!»          
               Саньке почудилось, будто за тремя восклицательными знаками Анаит пыталась скрыть обратное. Он ещё не понял, как относиться к разрешению без утайки любить, но совершенно точно почувствовал укол сожаления: так приятно быть вдвоём против всех. Реально, как Монтекки и Капулетти.
Ты расскажи про нас всему свету,
Как нес тебе цветов я букеты,
Как ждал я до утра у подъезда,
Ожидая тебя
Акмаль
2020–2021 год
Если бы не переписка с Анаит и подглядывание через инстаграм за жизнью Каролины, Санька повесился бы с тоски. А ведь сначала он так ликовал, что не нужно ходить в школу. Оказалось, из режима дня пропала не только школа, но и футбол, и вообще всё, что находилось за пределами квартиры. За возможность выйти и просто погулять на улице он отдал бы стеклянного овираптора, а может, даже двух. Больше не радовала возможность валяться до обеда в постели и тупить в телефоне. Мама тоже всё время была дома. Мобильный отбирала и требовала заниматься. Дурацкая удалёнка превратилась в натуральное заключение.
Санька наблюдал в окно, как с соседским мопсом гулял по очереди весь подъезд, а у них не было собаки, только кошка и та слепая, с ней сильно не погуляешь. Маме повезло больше. Она выходила в магазин, а с недавнего времени получила пропуск и стала ездить в фермерский магазин к дяде Лёше. Возвращаясь, она снимала куртку, натирала руки вонючим антисептиком и полностью переодевалась. На вешалке у входа постоянно висели маски. Они стали постоянным предметом гардероба. Он даже заказал себе на маркетплейсе прикольную тканевую маску с открытой зубастой пастью, а маме зеленую с яблоками.
Тётя Даша уехала к родителям. Бабушка Лида слегла, судя по всему, примерила «корону», им требовалась помощь. Заболела и тётя Вика, в Славянск не поехала, чтобы не заразить родных. Болела тяжело, не могла выйти ни в магазин, ни в аптеку. Мама каждый день готовила для неё еду и отвозила пакет с пластиковыми контейнерами. Оставляла у дверей и забирала пустую посуду.
Утро начиналось с плохих новостей. Мама слушала сводки: сколько заболевших и сколько умерших. Когда Санька приходил на кухню, всегда переключала канал, можно подумать, эту «секретную» информацию не найти в интернете. Только об этом и писали. Везде. Даже Анаит рассказывала, что её маму забрали в больницу и они теперь на карантине. Ждут, когда у них появятся симптомы.
Каролина каждое утро постила важнейшие события из жизни: как она просыпается, как чистит зубы и завтракает коктейлем из шпината и лайма. Выкладывала и свои рисунки. Но подписчикам больше нравилось наблюдать за бытовухой и кривляньями под музыкальную нарезку. А Санька, наоборот, выхватывал посты со скетчами. У неё здорово получалось. Ещё бы! С такой-то мамой. Он видел рисунки тёти Арины на обложках в книжном магазине и гордился, что у него такая офигенная родственница. В её закрытую группу он пробиться не смог, даже придумав себе липовую личность. Она не добавляла незнакомцев. С Каролиной они переписывались в комментариях под её постами, дружили напоказ и несерьёзно. Её изоляционная жизнь выглядела насыщенной и интересной, а он сходил с ума в двухкомнатной тюрьме.
К их многоэтажке постоянно приезжала скорая. Ночью сверкающие мигалки пробуждали вспышками, а днём звук спешащей реанимации выхолаживал внутренности. Кого-то спасали, кого-то не успевали спасти. Город будто вымер. Изредка появлялись прохожие и все спешащие по делу или выгуливающие питомцев. Детей вообще не было.
Терпеть вынужденное заточение в феврале было ещё терпимо, но с приходом весны Санька совсем очумел. За окном тепло, солнечно, а он зубрит правила и решает бесконечные тесты. Раньше родители ругали, что он проводит много времени перед экраном, а теперь насильно сажали за компьютер. Испорченные зрение и осанка уже по боку.
Мама наседала: не будешь готовиться, не перейдёшь в седьмой класс. А надо? Может, пандемия затянется на десять лет или треть планеты вымрет. Кто его знает, нужно ли вообще учиться. Может, школа теперь навсегда останется такой — онлайн. Вообще непонятно, к чему готовиться. Запасы гречки и туалетной бумаги скоро иссякнут.
На втором месте после самого ковида были проблемы с работой. Может, ему не нужно мечтать о карьере футболиста или палеонтолога? Лучше, как дядя Тихон и Виталик, засесть за компьютер и программировать. Они, наверное, даже не заметили эпидемию.
Санька зашёл на кухню, мама закладывала в дегидратор новую порцию груши. Бросила на него взгляд, улыбнулась:
— Ты чего такой кислый?
— У меня уже крыша едет от скукоты.
Она подвинула к нему овощерезку.
— Развлекайся.
Два месяца она сидела без работы, пока дядя Лёша не наладил доставку. Его даже пандемия не обломала, он быстро сориентировался, напечатал буклеты, заказал рекламу на местном радио и заплатил дяде Тихону, чтобы тот разработал сайт для сети их магазинов. Судя по увеличившимся заказам на «Сласти», дела с доставкой шли даже лучше, чем до того, как мир накрылся «короной», словно медным тазом. Не обошлось, конечно же, без ненавистного Филиппа Станиславовича. Он всегда шёл в комплекте с любимым дядей Лёшей. Пока у мамы не появился пропуск, коробки с пастилой и зефиром забирал именно он.
Санька с ним не здоровался. Нарочно и показательно. Пусть знает, что он знает. Если бы не этот козёл, у него до сих пор была бы нормальная семья. Из-за него всё рухнуло.
Иногда Саньку накрывало такой злостью, что он не хотел даже смотреть на маму и огрызался больше обычного. Как она могла⁈ Как она вообще живёт и улыбается, будто ничего не произошло и никто не в курсе, что она изменяла папе с другим мужиком? И все делают вид, что это не так. Типа, если не поймали с поличным, значит, всё выдумки и клевета. Прямо как дед Витя, который до сих пор всех убеждает, что нет никакой «короны», это всё происки правительства и фармацевтических компаний.
Загрузив на сетчатые поддоны яблоки и грушу, Санька хотел улизнуть в спальню, но мама попросила:
— Кажется, Оля проснулась. Проверь, пожалуйста. Она спросонок всегда ревёт, если никого нет рядом.
Санька побрел в гостиную. Сестра действительно проснулась. Кряхтела и морщилась. Он поднял её вместе с покрывалом и взял на руки. Слегка покачивая, прошёлся по комнате:
— Ну чего-ты хнычешь? Я тут, не реви.
Почти год назад Санька стал старшим братом. Оля родилась в день рождения дяди Лёши и этим сразу же заслужила его безграничную любовь, он явно считал её собственным подарком. Теперь у Саньки была сестрёнка. Светленькая, зеленоглазая, как сказал дед Миша — истинная Антонова. Ага, Антонова, но тоже без постоянного папы. Хотя он был. Мама его не скрывала ни от родственников, ни от соседей. До пандемии Николай Дмитриевич приезжал каждые выходные. Так как Оля была совсем мелкая, он уделял ей минут пять, явно не знал, что делать с младенцем, зато с ним охотно играл в динозавров и в конструкторы с электроникой. Но уже два месяца как они общались только по телефону. Николай Дмитриевич подхватил модный вирус одним из первых. Но перенёс его легко, на ногах, даже намеревался приехать в гости. Но мама его не пустила на порог и отругала.
Саньке не нравилась дурацкая конфигурация его семьи. В школе он предпочитал отмалчиваться. Никому не говорил, что с Олей у них разные отцы и оба не живут с ними. Ещё и фамилии у всех разные. Он — Котельников, Оля — Тарасова, а мама уже год как снова Антонова. Маму эта ситуация абсолютно не смущала, а вот Санька успел несколько раз подраться, защищая её репутацию.
Николай Дмитриевич папе не нравился. Санька по наивности сначала делился с ним впечатлениями, рассказывал, как они съездили на рыбалку, как покатались на лодке и прямо на трассе поменяли колесо, а потом понял, что папе это неприятно, и стал умалчивать. Ни на одном празднике они не встречались все вместе. Ни его папа, ни Николай Дмитриевич никогда не ездили в Славянск. На большие праздники всегда собирались во дворе Большого дома, без его отца и отца Оли. Зато Черных всегда приходили. Даже если их не звали. Маришка постоянно ходила хвостом за бабушкой Полей, а последнее время за Сати.
Саньке так опротивело сидеть в четырёх стенах, что он выпросил разрешение на прогулку хотя бы у подъезда, пусть потом посыплют его хлоркой и сожгут одежду, но ему просто необходимо выйти. Мама отпустила, но в маске. Он прокрался на пустую площадку, обтянутую, словно место преступления, полосатой лентой. Покатался на качелях, повисел на турнике. Без друзей было непривычно, одиноко и скучно. По улице проезжали редкие машины. Ещё реже мелькали прохожие, в основном с собаками, утомившимися от бесконечных прогулок.
Вернувшись, он застал маму в слезах. Забыв про хлорку, прямо в обуви ринулся на кухню. Совершенно не переносил маминых слёз, когда она плакала, он сам впадал в панику и его постыдно трясло.
— Не плачь, мам, не плачь. Пожалуйста, мам, не плачь.
Она всхлипнула:
— Бабушка Тася умерла.
Санька растерялся, не сразу её вспомнил среди многочисленных родственников.
— Бабушка Тася…
— Родная сестра бабушки Полины.
— А… ой.
Он не знал, что говорить и как, не приходилось ему ещё соболезновать. Снова обнял маму и погладил по голове, будто это она ребёнок, а он взрослый, умеющий утешать.
На следующий день Мама собралась ехать в Славянск, но бабушка Поля остудила её, пока непонятно, кто заразился, нужно выждать хотя бы пару недель. Посоветовала приехать на посадку яблони в июне, а заодно привезти к ним Саньку. Всё-таки сидеть в изоляции в частном доме намного проще и приятнее. Услышав про Славянск Санька страшно обрадовался. Там же Сати, Кирилл, Давид, Валя и… Анаит.
Про дружбу с ней он не рассказывал никому. Это была их тайна. Познакомились они прошлым летом на Протоке. В Славянске его без проблем отпускали гулять хоть на дамбу, хоть в город. Некогда и некому было приглядывать за малышнёй.
Он не планировал купаться в реке, просто бродил по берегу, выискивал ужей, но, когда увидел тарзанку на ветке, передумал. Познакомился с компанией ровесников и сразу же полез в воду. Анаит была заводилой, не хулиганкой, как Сати, а девочкой-девочкой. Пожалуй, старше него. Смуглая, черноглазая, юркая и текучая, как вода. Первое, что зацепило Саньку в новой знакомой — с ней было весело.
Полдня они дурачились, прыгали в воду с берега и с тарзанки, забыли про обед. Напомнила про него Сати.
К ним она не подошла, позвала, стоя на дамбе:
— Сань, домой! Тебя уже обыскались.
— Сейчас! Ещё раз прыгну. Ты иди, я догоню.
Сати не стала его ждать. Выбравшись из реки и попрощавшись с новыми знакомыми, Санька догнал её уже ближе к дому. Она остановилась, больно и неожиданно толкнула его в плечо.
— Ты дурак? Это же Анаит Авакян.
— Кто?
Сати попыталась отвесить ему щелбан, но он перехватил её руку, посмотрел сердито и вопросительно.
— Авакян, блин. Тебе мама что, не рассказывала? Они же наши кровные враги. Бойня была такая, что до сих пор местные вспоминают. Дяде Тихону башку разбили, он с тех пор и не выходит на улицу. Мой папа и дядя Филипп разнесли аул в клочья. Кого-то там зарезали. Может, и не одного. В общем, эпично схлестнулись. С ними не то что дружить, рядом стоять нельзя. Я тебя прикрою, не скажу ничего. Но ты больше не общайся с Анаит. Это предательство, понял?
Санька растерянно кивнул. Мама действительно ему ничего не рассказывала. Сати явно гордилась боевым успехами своего папы и Филиппа Станиславовича, а он приобрёл ещё одну причину сторониться ненавистного Француза.
С Анаит они всё равно виделись. Он не знал, слышала ли она про легендарное побоище, оказалось, что да. Уже в переписке она сама попросила его держать их общение в тайне. Так у Саньки появился первый секрет и первое неодобренное мамой знакомство. Ощущение табуированности вызывало острое щекочущее удовольствие. Дело было не только в запретности, но и в самой Анаит. Она ему нравилась, не как Сати, с которой можно ловить ужей и драться на равных, и не как добрая, но скучная Валя. Анаит нравилась ему как девчонка.
В их классе никто открыто не дружил и не гулял, если кто-то неосторожно проявлял симпатию, тут же попадал под град насмешек. Как ни странно, Саньку не волновало, что его засмеют, он больше переживал, что Анаит не ответит на его чувства, посчитает мелкотой. Она была старше на год, внешне казалась ещё взрослее. А ещё она была очень красивой. Он признал это легко. Но только про себя, вслух не говорил и ей не писал.
В начале июня собрали чемоданы, уложили Олю в кресло-переноску и отправились в поездку. От нетерпения Санька беспрестанно вертелся и чуть ли не подпрыгивал на кресле. Время, проведённое в Славянске, ассоциировалось у него с праздником. Постоянные дни рождения, поездки на базу к дяде, катание на лошадях Афганца, бабушкины блины, ароматная шарлотка по выходным и много-много свободы.
Первой его встретила Валя. Выбежала на порог и застыла в растерянности:
— Санька приехал!
Сбежала со ступенек и вроде как хотела обнять, но почему-то отступила и сцепила за спиной руки. Санька неловко поздоровался, не ожидал такого тёплого приёма. Стянул маску ниже подбородка и улыбнулся:
— Привет, Валь.
Мама побыла два дня. Как только посадили яблоню бабушки Таисии, уехала вместе с Олей. Санька даже порадовался такому повороту. Иначе его бы запрягли присматривать за мелкой, а Оля в его грандиозные планы не входила. Теперь бывшая спальня мамы была в его полном распоряжении.
Чуть позже приехали и самые взрослые двоюродные братья из Новороссийска, они поселились в Большом доме напротив. С ними приехал пятый муж тёти Вероники. Никак не получалось называть его по имени-отчеству, да он и сам просил обращаться к нему запросто — Роман. Несколько дней он пробыл в «Ивовой роще» и уехал обратно в Новороссийск.
Близнецы дяди Лёши появлялись набегами, большую часть времени проводили вдвоём и никого не брали в свою компанию. По сравнению с прошлым годом заметно выросли, напоминали своего отца и немного дедушку Витю. В четырнадцать лет одновременно обзавелись электровелосипедами и теперь постоянно гоняли на базу.
Сати с апреля жила в соседней комнате — бывшей спальне тёти Арины и тёти Вероники. С Виталиком она готовилась к тестам, пока не закончилась учёба. А с приходом лета осталась у бабушки. Оказывается, за это время она придумала себе новое развлечение — стала телохранителем Мариши. Если раньше не брала её в игры, то теперь таскала везде и защищала от любых нападок. Видимо, ей нравилась роль большой, сильной и благородной.
Когда Санька назвал её нянькой, она обозлилась:
— Сам ты нянька! Она дочка дяди Филиппа. А они с папой всю жизнь с самого детства лучшие друзья. И в Чечне вместе были, и в побоище бок о бок сражались. Я буду Марише лучшим другом. Как папа и дядя Фил.
— Дядя Фил твой совсем на героя не тянет, — огрызнулся он. Его злило преклонение Сати перед ненавистным Французом.
Тем же вечером он обновил на стене сарая надпись «Француз — козёл», но почти сразу стёр. Слишком по-детски выглядела эта месть. Несерьёзно. За домом у сарая болталась боксёрская груша, исчёрканная засохшими кровавыми полосами. В основном её долбила Сати. Он толкнул грушу, потом пнул коленом, вроде как стало чуть легче. Выместил злость.
С Анаит он смог увидеться только в конце недели. Волновался, полчаса укладывал непослушные кудри. В итоге надел кепку. Они встретились у бывшей тарзанки, правда, от неё остался обрывок верёвки, размочаленный на конце, как коровий хвост. Поначалу ощущали себя скованно, шутки тонули в смущении, но постепенно разговорились, а когда укрепили новую тарзанку и принялись прыгать в реку, стеснительность исчезла без следа.
Санька никому не признался, где пропадал до самого вечера. Как ни странно, сильно не пытали, только Валя попросила в следующий раз взять её с собой. Санька кое-как отбрехался, промычал, что возьмёт, а сам решил, что сбежит через заднюю калитку.
На следующий день близнецы устроили во дворе ринг: вбили в землю черенки лопат, натянули бельевую верёвку. Дубасили друг друга долго и тщательно, но бескровно. Раньше Санька путал Давида и Кирилла, они стриглись одинаково, одевались в одном стиле, но синяками разукрасили друг друга по-разному.
Следующей подраться вызвалась Сати, ткнула пальцем в Саньку.
— Пойдём.
— Не хочу.
— Струсил? — Она обвела взглядом поляну, натягивая перчатки. — Кто-то тут у нас трусы. Смотрите, трусы!
— Сама ты трусы. Не жалуйся потом на разбитый шнобель.
В это лето Саньку Сати бесила. Её манера задирать и красоваться жутко раздражала. Он надел перчатки и перелез под натянутой верёвкой. Дрались недолго. Агрессивная Сати разбила ему нос. Кровь закапала на белую футболку, часто-часто. Валя не выдержала кровавого зрелища, охнула и осела на траву.
Сати вплотную приблизилась к Саньке и несильно ткнула его в живот.
— Это чтобы не таскался по дамбе с Анаит. Нашёл с кем дружить, предатель.
Санька закинул голову назад и, зажав нос пальцами, промычал:
— Ты совсем больная?
— Сам больной. Фильтруй свои знакомства, Котельников.
С того дня началась война с Сати. Раньше они часто строили домики, разводили костёр у реки, играли в футбол. Всё делали вместе, но не в этом году. После позорного избиения на ринге Санька не хотел с ней общаться. Валя бродила за ним следом, но для спортивных игр и прыжков с тарзанки совершенно не годилась. Не любила лазить по деревьям, боялась лягушек, а если при ней грубо выражались, закрывала ладонями уши. А Саньке нравилось вставлять ругательства уверенно, не тушуясь, будто он так каждый день при маме разговаривает.
В Славянске давление пандемии ощущалось слабее, чем в Краснодаре, легко забывалось, что в соседней станице в ковидном госпитале каждый день пополняются койки. Пока взрослые смотрели сводки о заболевших, разбавляя их турецкими сериалами, Санька тайком бегал к Протоке и общался с Анаит.
Однажды они пошли вдоль реки к Парусной школе, но до неё не добрались. Прошли густые заросли и огромный дуб, за поворотом тропинки услышали голоса и замедлились. Пройдя ещё немного, увидели Демида с девушкой. Они целовались, жарко и откровенно. Демид прижимал её к стволу дерева и беззастенчиво мял на ней одежду.
Санька тут же залился жгучим румянцем. Накануне вечером через аккаунт Тихона Санька побывал в группе тёти Арины и насмотрелся на детально прорисованных обнажённых людей. Увидев на берегу Демида, вспомнил именно эти иллюстрации. Анаит потянула его за руку назад. Стараясь не шуметь и не выдать своего присутствия, они попятились и повернули к дому. Шли молча, никак не могли вернуться к беспечной беседе.
У дерева с тарзанкой они обычно расходились в разные стороны, но в этот раз перед расставанием Анаит поцеловала его в щёку. Прижалась губами на несколько секунд и сразу же убежала, будто испугалась собственной смелости. Санька смотрел ей вслед, ошарашенный и изумлённый. Щека горела и пульсировала жаром.
Через заднюю калитку, он вернулся во двор, прошёл вдоль забора, чтобы ни с кем не столкнуться, особенно с Сати, пересёк дорогу и оказался в саду Большого дома. В окне кухни мелькнул силуэт бабушки Василисы. Она закатывала варенье. На крыльце сидел дед Витя и украшал синим пером пробковый поплавок.
Обойдя дом, Санька нырнул в тень яблоневого сада. Быстро преодолел обычные деревья и выбрался к васильковой поляне. Поцелуй Анаит никак не выходил из головы, Санька прикладывал ладонь к щеке, проверял пальцами, на месте ли горячий отпечаток. Прикрыв глаза, бродил между яблонь и прокручивал события угасающего дня. Она его поцеловала.
Шорох шагов вывел Саньку из блаженного состояния. Он распахнул глаза и повернулся. У одной из яблонь Живого сада стоял Филипп Станиславович. Санька знал, что тут похоронен его отец — единственный, не имеющий к Антоновым никакого отношения. И это тоже бесило! Для Черных сделали исключение.
Санька вздрогнул, растерялся, будто его застали за чем-то постыдным и личным.
Филипп Станиславович провёл пальцами по коре, поздоровался, будто не с ним.
— Добрый вечер.
— Ни хрена он не добрый.
Чёрные брови Француза слегка приподнялись, вроде как удивлённо, но не слишком.
— В принципе, да. Не очень.
Решительно сжав кулаки, Санька приблизился и вскинул голову:
— Не подходите к моей маме. Никогда! Иначе пожалеете, — уже озвучив угрозу, он поразился собственной дурости. Ну и что он ему сделает?
Филипп Станиславович нахмурился, а потом неожиданно улыбнулся.
— Смелый ты пацан, уважаю таких. Молодец. Только так и надо. Характер есть, и маму свою защищаешь. Правильно…
Он отошёл от яблони и направился к дому. Санька думал, он добавит ещё что-то типа «не лезь, не твоё дело, щенок», но тот замялся, хотя по интонации казалось, будто не закончил фразу.
Несколько минут Санька успокаивал гнев. В этот раз он злился на себя. Дурацкая похвала была ему приятна. И он сердился, что, оказывается, ему это важно, важно и лестно, что чёртов Француз его уважает.
Несмотря на пандемию, «Сад-Гигант» работал в прежнем режиме. Яблоки относились к продуктам первой необходимости, их поставляли по всей России и выращивали в таких же огромных количествах. Как и на всех предприятиях страны, ввели пропускной режим, дезинфекцию, необходимость носить маски. Бабушка Поля и дедушка Миша уезжали на работу каждый день. Возвращаясь, сначала принимали душ и переодевались, только потом занимались домашними делами. И всё равно не смогли уберечься. В июле ковид настиг бабушку и сразу за ней дедушку. Она почувствовала недомогание и потеряла обоняние, а дед Миша уже на третий день начал задыхаться и оказался в больнице. Приехала скорая и увезла его в ковидный госпиталь. В местном отделении совсем не осталось свободных мест.
Санька ужасно перепугался. Злясь на самого себя за слабость и трусость, он позвонил маме и сразу же сообщил, кто корона добралась до Производственной улицы.
Она беседовала с ним, упаковывая вещи:
— Как там дедушка?
Санька пожал плечами.
— Бабушка говорит, его подключили к кислороду.
— Ну, хорошо, что в больнице. Там уже вроде знают, что делать.
В комнату вошёл дядя Лёша, увидев, что Санька говорит по телефону, спросил:
— Мама?
Санька кивнул.
— Включи громкую связь. — Дождавшись, когда он переключит громкость, добавил: — Насть, не смей сюда ехать. Сиди в Краснодаре. Тут достаточно Антоновых. Батю никто не бросит, и за мамой проследим.
— Как я могу остаться, когда папа…
— Насть! У тебя Оля совсем кроха, куда ты повезёшь её в рассадник короны? Не дури! Если вдруг понадобится твоя помощь, я позвоню. А пока сиди там и не рыпайся.
— А если Санька подхватит?
— Если подхватит, будем думать, что делать. Мы тут все в одном котле. У Фила Ксюша заболела и мама, их тоже в Полтавской положили. Маришка у нас пока побудет.
— Когда это уже закончится?
Санька пожал плечами, он тоже хотел бы знать ответ. Дядя Лёша вздохнул:
— Когда-нибудь. В общем, пока не приезжай. Только Олю заразишь и сама заболеешь.
В середине августа дедушка Миша вернулся домой. Вроде как его выписали, отпустили долечиваться дома. Временами он жутко закашливался, задыхался, ночью его сипение разносилось по всему дому, и Санька в ужасе ждал тишины. Боялся, что однажды дедушка не сможет прокашляться, а скорая не успеет приехать.
Его грызло чувство вины. Это из-за него дедушка едва не умер. Он подцепил вирус от Анаит и притащил его домой, сам, судя по всему, переболел легко. Не зря же по телевизору говорили, что в группе риска пожилые люди и маленькие дети. Он так злился на себя, что не ходил на дамбу и не отвечал на сообщения Анаит. Потом написал ей, что их посадили на изоляцию и до его отъезда в Краснодар они, скорее всего, не увидятся.
Освободившись от необходимости тайно пробираться к Протоке и искать всё новые места для запрещённых встреч, он стал больше времени проводить с Валей. Днём они играли в бадминтон, вечером — в прятки, вместе помогали бабушке Василисе в саду.
Раньше Санька не задумывался о том, что обитатели Большого дома на самом деле приходятся ему прабабушкой и прадедушкой. Он вообще смутно представлял себе жизнь в доисторическую эпоху, в которой не было интернета, туалетной бумаги и шампуня. Дедушка шутил, что раньше читали больше. Потому что в туалете всегда лежала книжка, правда, частенько без начала и без конца. Санька смотрел на древних Антоновых как на динозавров, чудом доживших до наших дней. При этом дед Витя до сих пор выезжал в «Сад-Гигант», бабушка уже не работала, но зато неизменно убиралась и что-то готовила. Точно не напоминала немощную старушку.
Беляевы так и жили в Большом доме, за эти годы стали частью антоновского древа и уже не заикались о том, что им нужно съехать или начать платить за проживание. Валю называли внучкой. Санька порой ревновал, ему казалось, что бабушка и дедушка любят её больше него. Он бывает наездами, в основном летом, а она живёт тут круглосуточно и круглогодично. Получает от них не только нагоняи, но и заботу. Ей при встрече они не говорят: надо же, как ты выросла! Они её каждый день наблюдают и не замечают этих изменений, зато видят каждую мелочь. Как однажды сказала мама: они свидетели её жизни. Это сближает лучше кровных связей.
Валя ему в принципе нравилась, её легко было порадовать ластиком в виде зайца или блокнотом с мохнатой обложкой. Она обожала всё необычное и милое. Носки носила с мордочками хомяков и наушники с кошачьими ушами. Выглядело это по-детски, вообще не круто, но Санька почему-то не дразнил Валю за сопливые привычки. В отличие от зубастой Сати, Валя была безобидная, но какая-то предсказуемая.
Переписка с Анаит возобновилась в сентябре. Но в этот раз они общались смелее и откровеннее. Тот скромный поцелуй окрасил их общение в новые оттенки эмоций. Уже не получалось изображать дружбу, да и не было в этом необходимости. Им нравилось быть взрослыми и бросаться громкими фразами типа «я тебя никогда не забуду» и «ты мне снился».
Вторая волна эпидемии застала их в доме Николая Дмитриевича. Как-то плавно и незаметно он стал для Саньки дядей Колей. Хозяйка квартиры, в которой они с мамой жили последние четыре года, решила её продать. Причём срочно. Ей понадобились деньги, и она выставила квартиру по такой низкой цене, что покупатели нашлись уже через неделю. Дядя Коля предложил пожить у него дома. Но временное пребывание растянулось на два месяца. Начался ноябрь, а они всё ещё не нашли новое жильё.
Дядя Коля обитал в большом просторном доме, удивительном, почти сказочном. Он занимался резьбой по дереву, и почти всё в доме и около него было сделано его руками: перила, балясины, мебель, наличники. Он и Саньку научил держать лобзик и молоток. Они вместе мастерили полки для его новой спальни — ещё один огромный плюс. Теперь у Саньки была собственная комната, заваленная динозаврами всех форм и расцветок, а на новеньких полках стояли самые редкие экземпляры.
В школу теперь приходилось вставать раньше, и добираться было сложнее, с пересадками с трамвая на автобус, но оно того стоило. Наконец-то закончилась удалёнка, правда, все многолюдные мероприятия остались в прошлом. Отменили линейки, запретили концерты и соревнования. Ели не в столовой, а в классах. Каждое утро на ступеньках их встречал учитель с электронным градусником, за преступно утаённый кашель можно было получить по шее не только от директора, но и от одноклассников.
Папе их новое жилье не понравилось, он не скрывал недовольства от Саньки и постоянно говорил о дяде Коле не то что бы оскорбительно, но явно свысока. В интонациях и словах легко угадывалось пренебрежение и насмешка. Санька всё понимал и продолжал любить папу, но с дядей Колей ему было проще и интереснее. С ним он не боялся оставаться наедине. Папа никогда не бил его, но память порой подкидывала одно из самых страшных воспоминаний Санькиной жизни: тот день, когда рухнула его семья. Раньше он не видел папу таким чужим, маму такой испуганной, а себя таким жалким. Порой он невольно дёргался, если его пытались обнять. Как побитый пёс Чебурек подпускал к себе только тех, кто поворачивал кисть ладонью вверх и желательно с лакомством.
Мама регулярно напоминала, что пора бы им переехать, и действительно искала съёмные квартиры, а Санька надеялся, что не найдётся ни одной подходящей. Возобновились тренировки по футболу. К стадиону он теперь добирался без сопровождения и упивался самостоятельностью. Постепенно жизнь возвращалась в прежнее русло. Во всех магазинах появились разметки, за которые не следовало заходить. Как ни странно, Саньку это нововведение вполне устраивало, он терпеть не мог, когда в очереди кто-то нависал или приближался вплотную, но боялся показаться невежливым и чаще всего молчал, а теперь с полным правом указывал на линию и требовал отступить на шаг. А лучше на два.
Все ходили в масках, а некоторые и в перчатках, обязательным элементом стали антисептики в туалетах, на кассах магазинов, в классах. Маски он тоже отмечал как плюс. Во-первых, они были прикольные, он завёл себе с десяток самых разных. А во-вторых, чихающие чуть ли не в лицо и любители приближаться впритык наконец-то обзавелись намордниками.
В конце декабря Санька выпросил предновогоднюю поездку в торговый центр. Заранее посмотрел и удостоверился, что «Красная Площадь» на объездной работает. Как оказалось, с небольшими ограничениями, но именно они лишили его праздника. Фуд-корт пустовал. Огромная площадка, раньше занятая столиками, напоминала скорее футбольное поле, чем кафе. Не работали боулинг, скалодром и кинотеатр. Настроение у Саньки тут же потухло, но он не хотел расстраивать маму и, выдавив улыбку, предложил зайти в книжный магазин за энциклопедией о динозаврах, будто стремился сюда именно за ней.
Новый год праздновали в Славянске, но без дяди Коли. Санька чувствовал себя виноватым за всех Антоновых и злился на маму, которая не предложила ему поехать с ними. Ещё в Краснодаре Санька подготовил подарок для Анаит — значки с её любимой корейской группой. Отдал их за день перед отъездом. Она тоже не оставила его без подарка — снова поцеловала, на этот раз в губы. Просто на пару секунд прикоснулась, а по ощущениям прижгла горячим воском.
На обратном пути в Краснодар от неё пришло сообщение «Я тебя люблю». От этих слов его накрыло жаркой волной и паникой. Вроде бы обрадовался, но при этом испугался серьёзности признания. На сообщение он ответил только спустя неделю, чувствовал себя неловко и комично, будто это не его пальцы набрали ответное признание. Впервые он засомневался: он любит? Это любовь? Вот мезозавров, футбол и шоколад с йогуртом он точно любит. А Анаит?
В начале февраля, вернувшись с тренировки, он услышал разговор. Мама и дядя Коля обсуждали переезд. Санька разулся и тихо подкрался к двери.
Мама снова настаивала, что они злоупотребляют гостеприимством.
— Я посмотрела парочку объявлений. Есть однокомнатная, но ближе к Санькиной школе, и неплохая двухкомнатная, но довольно далеко. Хотя он и сейчас добирается с пересадками.
— Насть, ну зачем это, а? Ну как бы нормально живём. Между прочим, Оля и моя дочка. Места много. Сама видишь, дом огромный. Зачем переезжать и платить чужому дяде?
— Коль, мы это обсуждали не один раз.
— Я помню. И всё равно думаю, что это фигня, а не причина.
Санька едва не чихнул и не выдал себя, сжал пальцами нос и зажмурился.
Мама встала, судя по звукам, прошлась по комнате.
— Если мы тут будем жить, если я тут буду жить, то ты не сможешь встречаться с другими женщинами. А я не могу дать тебе того, чего ты хочешь и заслуживаешь. Ты хороший, Коль. Очень хороший.
— Ты слишком много думаешь. Сейчас у меня есть Оля, Санька и ты. Даже если как бы не жена. Мы же хорошо ладим. Просто живи и не накручивай.
— Это неправильно.
— Чё неправильного-то? Оля — моя дочка, с Санькой мы вроде ладим, с тобой тоже как бы не скандалим. Комнат на всех хватает. Не понимаю, в чём вообще проблема? Вон твои поселили у себя Беляевых и не делают друг другу мозги. Бери пример с них. Что за манера такая: всё думать, думать, надумывать.
Мама ответила не сразу. Санька ждал её слов, нервно теребя замок на спортивной кофте. Наконец услышал её голос:
— Наверное, ты прав. Но, Коль, обещай, если вдруг мы будем мешать, скажешь прямо.
— Скажу. Не переживай.
Больше о переезде не говорили. Санька прокручивал в голове подслушанную беседу и недоумевал: почему маме не нравится дядя Коля? Хороший, добрый, а из дерева такое творит! Волшебство натуральное. Почему она просто не может в него влюбиться? Это было бы замечательно и удобно для всех.
До мая он регулярно переписывался с Анаит, комментировал яркую жизнь Каролины и время от времени общался с Валей. Она увлеклась фотографией и делилась с ним сотнями кадров облака, похожего на галушку, или взлетающего голубя, запечатлённого с десятка ракурсов. Именно с её подачи он создал общий семейный чат, куда добавил всех Антоновых, в том числе дядю Колю.
Каждый день чат пополнялся сообщениями: бабушка Василиса присылала переливающиеся анимированные картинки с котиками и пожеланиями доброго утра, Сати в основном приносила приколы из интернета и анекдоты. Тётя Арина хвасталась своими новым рисунками для издательств, приличными, без пикантности, тётя Вероника выкладывала фотографии моря, тортов Платона и снимки Демида в парадной форме моряка. Валя постоянно украшала чат удачными кадрами цветущего сада, кошачьих черных лапок, сверкающих янтарных капель на фирменном пироге «Яблочные слёзы». Даже Виталик время от времени закидывал в чат куски информации, часто вообще не связанные с обсуждением. Просто в тот период он увлекался именно этой темой.
Дядя Лёша заваливал чат фотографиями вейк-пака и базы, почти всегда неудачными и смазанными, сделанными на бегу. На них частенько мелькали не только близнецы, но и Филипп Станиславович. Сати делилась снимками с Маришкой. Санька злился. Черных умудрились просочиться в семейный Антоновский чат не через парадную дверь, а через форточку.
Как только прозвенел последний звонок, Санька собрался в Славянск. Впервые их вёз дядя Коля, и впервые он не должен был вернуться в Краснодар. Последние недели Санька подметил в поведении мамы и дяди Коли перемены. Общались они мягче и нежнее, что ли. В душе Саньки поселилась пугливая надежда, что скоро у них действительно будет самая настоящая семья.
Яблони ещё не отцвели, хотя траву устилали белые хлопья облетающих лепестков. С начала апреля и до конца весны Живой сад у Антоновых пользовался особенной популярностью. Санька тоже бегал туда за своей порцией впечатлений. Первое воспоминание он поймал, будучи совсем мелким. Получилось это легко, без усилий, но отличать видения от собственных фантазий он научился не так давно. Нарочно подходил к разным яблоням и глубоко дышал, пытаясь поймать воспоминание конкретного члена семьи. Если не мог разобраться, то приставал к бабушке или маме, обычно они объясняли, кому мог принадлежать увиденный фрагмент.
С Анаит удалось встретиться только на следующий день. Пока семья сидела за столом во дворе, он улизнул к Протоке. Анаит ждала его у дерева с тарзанкой. В этот раз первым поцеловал Санька. Ещё дома он решил, что будет себя с ней вести как мужчина. А то во всем смелее и первее была именно она.
Они пустились к воде и сели на поваленное бревно. Переплели пальцы.
— Сбежал?
— Сбежал, — подтвердил Санька.
Анаит осторожно положила голову на его плечо.
— Мы с тобой как Деймон и Елена, как Роман и Юлька…
— Кто?
Анаит вздохнула. Нехотя пояснила:
— Ромео и Джульетта. Наши семьи враждуют, а мы любим друг друга. Вдвоём против всех. Против всего мира.
— А ты знаешь, что произошло? Что конкретно?
— Мама рассказывала и немного дядя, — начала Анаит, — была большая драка, кого-то даже убили. С тех пор наши семьи на ножах.
Они немного погуляли вдоль реки, Санька проводил Анаит почти до аула и пошёл обратно по дамбе. Сумерки сгустились и повисли над водой сиреневой дымкой, под корягами у самого берега громко квакали жабы, мошкара совсем озверела, зудела над ухом и лезла в глаза.
Чтобы обмануть бдительную Сати, Санька вышел на Школьную улицу за несколько кварталов до арки, будто гулял не у реки. Прокрался во двор Большого дома и спрятался в Живом саду. План был прост: он немного побродит среди деревьев и вернётся к столу, сделает вид, что насыщался воспоминаниями. Это точно никого не удивит.
В саду оказалось темнее, чем у Протоки. Острый запах влажной земли смешался с кисло-сладким запахом цветущих яблонь. Санька на ощупь коснулся гладкого ствола, обошёл дерево и двинулся дальше. Намеренно не дышал и не планировал ловить воспоминание. Оно само просочилось вместе с ароматом и раскрылось яркими вспышками.
Совсем не седой Француз смотрел на его юную маму.
— Дыши.
— Дышу.
— Не слышу, не сопишь.
Мама распахнула глаза и улыбнулась.
— Соплю. Теперь твоя очередь.
Филипп Станиславович смежил веки и глубоко вдохнул, а мама смотрела на него. Чуть придвинулась, потянулась рукой к его лицу, провела вдоль щеки в каких-то миллиметрах, но не коснулась.
— Что видишь?
Француз нахмурился, его ресницы слегка задрожали.
— Я лакаю молоко. — Он распахнул глаза и засмеялся. — Это всё твои васильки, кажется, я поймал воспоминание Селёдки.
— Или Рембо, — предположила Настя.
— Нет. Не Рембо. Если бы я грыз за ляжку корову или схлестнулся с соседским волкодавом, был бы Рембо.
Мама засмеялась. На её нос упал розовый цветок, Филипп Станиславович убрал его и щелчком отправил в полёт. Снова оба закрыли глаза.
Санька растерялся и нахмурился. Он не хотел этого знания, не хотел видеть свою маму, влюблённую в чёртового Француза. Не хотел видеть самого Француза молодым и счастливым рядом с мамой.
Побродив среди деревьев, он пересёк улицу и как ни в чем не бывало вошёл во двор. За столом ещё не закончилось чаепитие, обсуждали прививки от ковида и политику. Дрёма уже подкралась и частично убаюкала засидевшихся Антоновых. Начала с детей: Оля спала на руках дяди Коли, Валя, свернувшись калачиком, сопела на качелях.
Увидев Саньку, мама приподнялась:
— Иди чай пить.
— Не хочу, я в спальню.
Не останавливаясь, он прошёл мимо стола, поймал хитрый взгляд Сати и чуть не споткнулся. Она не видела его с Анаит, но словно знала, где он провёл вечер.
Его догадка подтвердилась спустя час. Уложив Олю в кроватку, мама заглянула к нему и сразу же без предисловий спросила:
— Это правда? Ты дружишь с Анаит Авакян?
Санька тут же подскочил, нечаянно скинул на пол телефон и, с вызовом глядя прямо в глаза, признался:
— Дружу. Тебе Сати сказала?
Мама отвела взгляд. Не сдала племянницу.
— Неважно кто. Просто любопытно.
— Ты против? — Не дождавшись ответа, добавил: — Мне всё равно, что вы кровные враги и ненавидите друг друга. Я её люблю.
— Кровные враги? — Мама подобрала телефон. Села на край кровати. — Ещё скажи Монтекки и Капулетти. Я не против ваших отношений. Просто… тебе всего двенадцать. Ты уверен, что любишь?
— А ты? Сколько тебе было, когда ты влюбилась в чёртового Француза?
— Не помню. — Она задумалась и неожиданно призналась: — Мне кажется, я всегда его любила.
Санька скривился. Странно и неприятно было слышать эту правду. Филипп Станиславович женат, а у мамы есть дядя Коля. Как она смеет вот так открыто заявлять о чувствах к нему?
— Так ты точно не против? — уточнил он.
— Точно, а теперь давай в кровать. Уже поздно.
Оставшись один, Санька сразу же схватил телефон и набрал сообщение Анаит:
«Я поговорил с мамой. Она сказала, что не возражает, если мы будем встречаться».
Замигал индикатор. Анаит прочитала сообщение и печатала ответ:
«Я тоже поговорила с мамой. И она тоже не против».
«Это же хорошо?»
«Конечно!!!»
Саньке почудилось, будто за тремя восклицательными знаками Анаит пыталась скрыть обратное. Он ещё не понял, как относиться к разрешению без утайки любить, но совершенно точно почувствовал укол сожаления: так приятно быть вдвоём против всех. Реально, как Монтекки и Капулетти.

----------

Глава 24 Глава. Это кино я уже смотрел

И я кричу — остановите плёнку,          
               Это кино я уже смотрел          
               Эй, режиссер, заканчивай съёмку,          
               А он смеётся в объектив как в прицел.          
               Brainstorm «Ветер»          
               2023 год          
               Архип Гордеевич считал себя невидимкой.          
               На Производственной улице он обитал с рождения, и большую часть жизни отдал «Сад-Гиганту». Сначала работал на пасеке с отцом Полины и Стёпой Антоновым, потом трудился на обрезке под начальством бригадира Вити, позже попал в тракторный парк к Мише, там и просидел до пенсии, числился механиком: ковырялся в культиваторах и дождевальных машинах. В жаркую пору участвовал в закладке новых садов и обработке инсектицидами. Раньше было не то, что сейчас. Яблони доживали до старости, в кварталах случалась разносортица. На месте пропавшего дерева сажали новое, частенько среди семечковых попадались косточковые. Это затрудняло обработку. Каждому сорту требовался отдельный подход. Сейчас такого нет. Как только снижается урожайность, сносят под корень весь квартал. Старых яблонь теперь нет. Старые никому не нужны.          
               А он и молодым был никому не нужен. Всю жизнь его не замечали.          
               В школе ему не давали даже роль пенька в углу сцены. Если он участвовал в подготовке стенгазеты, именно его забывали упомянуть в списке художников, в его отчестве допустили ошибку при заполнении аттестата, когда он выходил на пенсию, долго искали документы, подтверждающие, что он действительно работал в «Сад-Гиганте».          
               Сначала он называл это проклятием, потом судьбой. В принципе, он и сам не горел желанием выделяться. Комфортнее всего ощущал себя в тени, за гранью светового круга.          
               Рядом с шумным семейством Антоновых очень легко быть невидимкой. В обоих их домах кипела жизнь, перетекала из Большого дома в Дом молодых и обратно. В последние годы, с появлением семьи Беляевых, молодость снова поселилась бок о бок с его домом, а в конце 2021 забила новым свежим родником — появился младенец. Мальчишку назвали чудно — Леонардом. Леонард Беляев. Н-да.          
               Утром Архип Гордеевич забрался на второй этаж. Деревянная надстройка не отапливалась, но он всё равно сюда приходил, даже зимой, а летом порой тут спал. Одно время он вёл записи, по примеру Вити фиксировал погоду, осадки, всё как положено. Натуральный синоптический дневник сдабривал своими размышлениями, в основном тоже погодными. А потом бросил. Кому это надо? Родители давно умерли, детей и внуков у него не случилось. Только засорять и без того захламлённый дом макулатурой.          
               Если бы он всё ещё вёл дневник, то написал бы, что июнь выдался жарким, как австралийская зима. Мухи бились в окно, словно пули, ветви деревьев скрутило знойной судорогой. Из левого окна его убежища хорошо просматривался Живой сад, а из правого — двор Черных. С раннего утра Архип Гордеевич занял пост слева. Из этого телевизора он наблюдал самые интересные сериалы. Сегодня на сцену вышел приглашённый актёр. Не из постоянного состава. Цыган даже с седой макушкой был легко узнаваем. Он прошёлся между яблонь Степана и родителей Полины, коснулся рукой дерева Лёхача и замер напротив кривоватой, распушившейся, словно мимоза, яблони своей жены.          
               В начале апреля этого года в Живом саду появилось второе дерево не антоновской крови. Архип Гордеевич наблюдал, как Витя и Цыган столковывались о посадке. Договорились, только когда пришёл Мишка. Витя противился, не хотел чужого дерева в родовом саду, но Мишка знал, на какие точки нужно жать. С Жаном у них были особые договорённости и собственный расчёт. Саженец «Медуницы» прикопали через неделю. В середине мая деревце выплюнуло два чахлых цветка и почти сразу покрылось мелкими пушистыми листочками. В отличие от антоновских яблонь, оно пока не благоухало и точно не планировало плодоносить, но цыган всё равно пришёл и проверил, есть ли завязь. А потом опустился на колени и обнял ствол деревца. Видимо, жену он действительно любил.          
               От долгого стояния у окна занемела спина. Архип Гордеевич хотел уже покинуть пост, но увидел за деревом гибкий девчоночий силуэт. В четырнадцать Валя Беляева превратилась в настоящую невесту на выданье. Не будучи Антоновой по крови, пошла в их породу и чертами лица напоминала юных дочерей Виктора.          
               Валя остановилась в нескольких метрах от цыгана и в ожидании, когда он обратит на неё внимание, неловко топталась на месте. Он заметил её присутствие, но не спешил поворачиваться. Медленно поднявшись с колен, отряхнул брюки. Валя шатнулась вперёд, сжала пальцами край сарафана.          
               — А вы правда можете видеть, кому суждено быть вместе, а кому нет?          
               — Я-то могу. А тебе это надо?          
               — Надо! — с жаром откликнулась Валя.          
               Цыган не ответил, побрёл по саду в сторону улицы. Валя догнала его и преградила путь.          
               — Мне правда надо.          
               — Мне нужно видеть вас обоих рядом. Кто он?          
               Краска смущения хлынула к бледным щекам Вали, она оглядела сад и прошептала. Архип Гордеевич прочитал скорее по губам и сопоставил с собственными наблюдениями.          
               — Санька Котельников. Он сейчас во дворе с бабушкой рыбу чистит.          
               — Ну пойдём, — нехотя согласился Цыган. — Попрошу рыбки.          
               Они зашли за дом, и Архип Гордеевич не смог подслушать или подсмотреть беседу. Увидел спустя минут десять Жана, идущего по улице. Валя стояла у калитки и провожала его взглядом. Неестественно прямая, напряженная. Видимо, вердикт Матаниного мужа её огорчил. Смахнув с лица волосы, она повернулась, и Архип Гордеевич понял, что ошибся. По её лицу скользнула мимолётная счастливая улыбка.          
               Весь июль Архип Гордеевич наблюдал за Валей, а она — за Санькой. Почему-то девчонка не торопилась завоевать его расположение. Наоборот, словно успокоилась. Если раньше постоянно звала его в совместные игры, то теперь больше смотрела на него издали. А когда приехала Вероника с сыновьями, переключилась на Демида. Вовсю изображала, что влюблена в него, Демид охотно подыгрывал. Санька кипел и злился, Архип Гордеевич посмеивался: ай да лиса!          
               Вечером он привычно любовался закатом, окропляющим алыми каплями макушки Живого сада. Сначала услышал голоса:          
               — … а обо мне ты подумал?          
               — Подумал.          
               Между деревьев показалась Вероника и её новый муж, кажется, пятый по счёту. Они ссорились. Роман попытался её обнять, но она вывернулась и отступила.          
               — Это всё Афганец да? Промыл вам мозги.          
               — При чем тут Афганец?          
               — При всём! Он не привык к нормальной жизни. Да эта война для него как манна небесная.          
               — Вер, ты несёшь чушь. Мы идём туда не потому, что нам надоела мирная жизнь.          
               Вероника мотнула головой, выпрямилась:          
               — Я тебе не разрешаю!          
               — Ты не можешь мне запретить. Я не ребёнок.          
               Она всхлипнула и неожиданно заплакала:          
               — Тогда я тебя прошу. Пожалуйста, не надо. Это же самоубийство.          
               Роман обнял Веронику, выглядел он намного моложе неё, но при этом вёл себя так, будто он старше.          
               — Уже всё решено. Завтра едем в Ростов. Там нас распределят. Афганец точно полезет туда, где погорячее. Демида, скорее всего, засунут куда-нибудь в штаб, с его-то образованием. Или отправят в Севастополь.          
               — Я не переживу, если с вами что-то случится.          
               — Всё будет хорошо…          
               — Или плохо, — закончила за него Вероника.          
               Они ушли, Архип Гордеевич ещё долго рассматривал яблоневый сад в розовом закатном свете. Живой сад мёртвых.          
               Он смотрел не только в окна, но порой и в экран телевизора. Прекрасно понимал, о чём говорил Роман. Они уезжали добровольцами на СВО. Это обсуждали и Филипп с Лёшей, и Миша с Витей, и Санька с Сати. Сати собиралась ехать в Киев снайпером и легкомысленно надеялась, что это не закончится, пока она не подрастёт. Услышав о таких планах, Маша дала ей затрещину и пригрозила запереть в подвале:          
               — Я тебе поеду!          
               — Кто-то же должен хохлов бить.          
               — Хохлов? — возмутилась Маша. — Язык придержи. Там моя тётя живёт и двоюродные сестры. У нас у всех там есть родственники.          
               — Они же с нами теперь не общаются.          
               — Вот потому и не общаются, что мы друг для друга теперь хохлы и русня.          
               Осенью задождило, студёный ветер просачивался в щели между рассохшихся досок, клевал в затылок и плевал в уши. Но Архип Гордеевич всё равно поднимался на второй этаж и наблюдал за чужой жизнью. Кутался в тёплую куртку и дождевик, но не пропускал серий любимого сериала. Сегодня показывали сразу два фильма в двух окнах. В одном он наблюдал первый поцелуй. Санька приехал на выходные к родным и попался тоскующей Вале. Она тосковала, а он целовал. Ранний малец, весь в маму, та влюбилась чуть ли не с пелёнок.          
               В другом окне он с горечью наблюдал за семейством Черных. Сиделка вывела Светлану Леопольдовну на прогулку. Какая она раньше была красавица! Натуральная кинодива, всегда при макияже, с причёской и одета с иголочки. Он даже подозревал в себе влюблённость. Несколько лет чаще заглядывал в правое окно, забывая про муравейник Антоновых. Любовался великолепной женщиной и чуть-чуть завидовал Станиславу Робертовичу. Старшего Черных давно нет в живых, а кинодива забыла даже собственное имя.          
               Во дворе бегала Маришка. Бабушка и внучка замечательно ладили, будто ровесницы. Так оно в принципе и было. Светлана Леопольдовна впала в детство, а Маришка из него и не выпадала. Жена Филиппа сидела на мягких качелях и держала на коленях раскрытую книгу, но не читала. Задумчиво поглаживала чуть выпуклый живот и улыбалась так, как умеют только беременные. Словно внутрь себя, не для всех. Раньше Полина регулярно напоминала блаженно-счастливую, а Ксюша только единожды.          
               Наполнившись впечатлениями, Архип Гордеевич спустился на первый этаж и заварил чаю. Медленно опустошая чайник, все перекатывал, перекладывал в голове мысли. Больше семидесяти лет он наблюдал за планетой по имени Антоновы и её спутниками. За неимением собственной, жил их жизнью и знал о них то, чего они и сами о себе не знали. Раньше всех понял, что мелкая Настя влюблена в Филиппа. На его глазах разворачивалась трагедия Веронички, решившей посвятить жизнь спасению тех, от кого обычно отворачиваются. Её последний муж оказался нормальным мужиком: не наркоманом, не игроманом и не алкоголиком. Спасать его пришлось разве что от бедного студенчества, что, слава богу, было излечимо и вообще временно. Но сейчас он ушёл туда, откуда порой не возвращаются.          
               Но Роман вернулся в конце ноября. Почти целый. Ему перебило позвоночник, и прогнозы врачей звучали неутешительно. Жить будет, ходить — нет. Архип Гордеевич наблюдал за его возвращением слезящимися от пронзительного ветра глазами. Вероничка не плакала, стойко наблюдала, как её молодого мужа пересаживают из машины в инвалидное кресло. Сильная женщина. Сильная и поломанная. Ей жизненно необходимо останавливать коней и бродить по горящим избам. Романа она никогда не бросит. Будет прикована к мужу-инвалиду до его последних дней. Гордо понесёт свой крест. И даже будет счастлива тем, что нужна.          
               Демид не вернулся. Пропал без вести. Все понимали, что это может означать, но решили пока принять другую версию. Улыбаясь, Вероника говорила голосом, звенящим от притворной радости:          
               — Это хорошо, что без вести. Это гораздо лучше, чем другое. Я знаю, он жив.          
               Потянулись дни ожидания. В последний раз на связь Демид выходил в конце октября, когда их подразделение стояло под Лиманом. Вероника ездила в Ростов, но там ей не смогли помочь. Приехала она поникшая и притихшая. При ней не обсуждали ничего, связанного с войной, но Архип Гордеевич регулярно видел её плачущей в Живом саду. Наедине с тишиной она скидывала маску оптимистичной надежды и ревела, заглушая истерику рукавом свитера.          
               Судя по беседам Лёшки и Филиппа, Афганец периодически звонил и отчитывался, что жив. Архип Гордеевич восхищенно вздыхал: живучий котяра. Такого лопатой не добьешь, умрёт, когда сам решит, что пора.          
               Новый год не праздновали, но Антоновы съехались со всей России в оба дома. Прибыла даже Арина с дочкой и, как ни странно, с мужчиной. Архип Гордеевич чуть чаем не подавился, когда увидел, как из джипа выбирается здоровенный детина с лысой головой.          
               Арина называла его Орк и при всех игриво шлёпала по ягодицам. Орк сразу подружился с Витей и Колей — недомужем Насти. Каролина беспрестанно снимала себя на фоне провинциальных пасторалей и записывала ролики с деревенскими видами. Поначалу она вела себя как брезгливая городская штучка, но быстро влилась в компанию Вали, Саньки и Сати. Через день бегала во дворе в «домашней» куртке, вынутой из кучи на чердаке, и перекусывала пирожком с потрипкой.          
               Архип Гордеевич поймал себя на мысли, что с бо́льшим интересом он наблюдает за самыми младшими Антоновыми. Они так сильно отличались от привычных ему Вити, Василисы и семьи Михи, что он их изучал, как животных в зоопарке, причём не обычных, а каких-нибудь австралийских, типа утконоса или ехидны. Жили они быстрее, ярче, разговаривали не всегда понятно, сыпали мудрёными словами, будто говорили на иноземном языке. С равным успехом они могли лаять или кукарекать. В такие дни он смотрел не сериал, а передачу «В мире животных».          
               В конце января выпал снег, да такой обильный, что впору было обозвать его снегопадом. Весь вечер и всю ночь сыпало рыхлыми влажными хлопьями, к утру город покрылся белой глазурью, как пасхальный кекс. Деревья в Живом саду укутались в белую вату и поголовно превратились в ивы: яблони под тяжестью снега прогнулись и склонились к земле. На ветру их ветви похрустывали, как старые суставы, трещали и стонали. Деревца Шуры и Таи не выдержали внезапной зимы, их стволы переломились и теперь торчали из белой ваты, как расщеплённые кости.          
               Разглядывая сад из левого окна, Архип Гордеевич сощурился и промокнул платком слезящиеся глаза. На фоне заснеженного сада две фигуры, стоящие напротив яблонь родителей Полины, выделялись чётко, будто нарисованные углём на побеленной стене. Снова пошёл снег, крупный и влажный, падая на лицо, он облизывал кожу, словно пёс языком, и быстро таял.          
               Они не разговаривали, стояли, касаясь плечами, и смотрели на деревья. Филипп тронул ветку над головой Насти, и её засыпало снегом. Она улыбнулась и, тряхнув головой, смахнула белые хлопья. Снова застыли неподвижными фигурами. Архип Гордеевич отошёл от окна и спустился на первый этаж — это кино он уже смотрел. Филипп и Настя. Все время были рядом и все время не вместе, как две параллельные прямые.          
               В апреле Архип Гордеевич заметил, что Ксюша не выходит во двор, собственно, в правом окне она перестала появляться уже в марте. Но причина открылась позднее. Снова Филипп и Настя пришли в Живой сад, но в этот раз белый не из-за снега. Цвели яблони. Наступил самый красивый период: листочки только проклюнулись, казались совсем крохотными, как кошачьи язычки. Ветви облепили цветы от розовых до белоснежных, с пушистыми пучками тычинок. Воздух пропитался душистым ароматом, оседающим на языке медовой шипучкой. Каких только сортов тут не было! От привычной плебейской «Антоновки», до калифорнийского «Розового жемчуга». И все цвели с конца марта и почти до середины мая, словно передавая друг другу эстафету. В апреле же цвели все деревья.          
               Настя куталась в тёплую кофту Лёши и стоя напротив яблоньки Оли, глубоко вдыхала аромат. А Филипп смотрел на Настю.          
               — Ждёшь её яблоко?          
               Она открыла глаза.          
               — Жду.          
               — Ты хочешь увидеть что-то конкретное?          
               Настя задумалась. По её лицу было непонятно, не желает признаться или выбирает вариант ответа из множества подходящих.          
               — Я бы хотела знать, что случилось в тот день.          
               — В день аварии? — Филипп нахмурился. — Твоя мама рассказывала и вроде есть протокол с места.          
               — Я недавно задумалась, почему мне звонил Камиль? Тогда я решила, что он считал Олю виноватой в том, что остался без ноги, а так как её не стало, вымещал злость на мне. Но сейчас я думаю, было что-то ещё.          
               — Он и твоим родителям говорил, что это сломало ему жизнь. — Филипп сорвал цветок, растёр пальцами. — Насть, это же больно. Ты помнишь, как увидела воспоминание дяди Лёхача? Оно было цветущее, не яблочное. Будет ещё больнее. Словно ты сама.          
               — Я знаю. Но это мне не даёт покоя. Может, потому что всё случилось, когда я летела в самолёте и везла свежие впечатления и эмоции, а когда приземлилась, в меня словно выстрелили в упор. Я всем говорила, что это неправда, я её видела несколько часов назад, а вы не видели, вы не можете знать, вы всё врёте.          
               — Невозможно выбрать воспоминание. Ты же сама говорила.          
               — Я даже не знаю, от чего оно зависит.          
               — А её телефон так и не разблокировала?          
               Настя обошла дерево, не отрывая пальцев от ствола. Наклонила ветку. Теперь Архип Гордеевич видел её со спины.          
               — Нет. Два раза пробовала. В третий не стала рисковать. Вдруг вообще заблокируется безвозвратно.          
               Несколько минут они молчали, оба дышали весной и яблоневым ароматом. Их печаль поблекла, пахла пыльным чердаком и напоминала затянувшуюся старую рану. Всё чаще они вспоминали Олю без пережатого слезами горла и длинных пауз, а раньше вообще о ней не говорили.          
               Тишину нарушила Настя:          
               — Афганец звонил?          
               — Нет. Но был сегодня в сети. Значит живой.          
               — Это жутко. Он живой, когда вокруг смерть.          
               — Он не жестокий, Насть. Не в этом дело, и убивать он не любит. Просто считает, что должен, что там он нужнее. Да и не умеет он по-другому. Мирная жизнь не для него.          
               Одновременно вздохнули. Настя отвела взгляд.          
               — Как Ксюша?          
               — В Краснодаре на сохранении. Уже восемь месяцев. Доктор сказал, даже если начнутся роды, таких детей они спасают. Хотелось бы, конечно, дотянуть до девяти. Главное, она под присмотром.          
               — Мальчик?          
               — Не-а. — Филипп улыбнулся. — Яна.          
               — Оле уже три. Наверное, не подружатся.          
               — У нас разница больше.          
               Настя хмыкнула:          
               — Мы и не подружились.          
               Архип отошёл от окна. Смотреть на Настю и Филиппа было грустно и досадно. Сколько можно стоять на краю любви? Проще упасть и разбиться, чем всю жизнь бояться взлететь.          
               Он остановился напротив фасадной стены, несколько минут разглядывал дорогу сквозь оторванную ветром доску. В Доме молодых хлопнула дверь, на террасу выбежала Полина, приостановилась, и быстрым шагом пересекла улицу. Архип Гордеевич наблюдал за её перемещениями, похожими на плутание подстреленного зайца. Она забежала в Большой дом, но пробыла там недолго, снова вышла во двор и направилась в Живой сад. Уловив её волнение, Архип Гордеевич вернулся к левому окну, как раз увидел, как Полина достигла яблони Оли. Тяжело дыша, она остановилась перед Филиппом и Настей.          
               — Вероника… звонила.          
               — Демид? Приехал, нашёлся?          
               — Нашёлся. В одном из контейнеров с неопознанными из Красного Лимана.          
               Тело Насти сломалась, лицо поплыло, она зашаталась и в поисках поддержки неосознанно нащупала руку Филиппа. Архип Гордеевич не стал досматривать последний акт трагедии. Отпрянул от окна и сразу же спустился на первый этаж. Плотно закрыл окна, чтобы не слышать ни разговоров, ни плача, ни криков.          
               Ему этого не надо. Не надо этой муки.          
               Как хорошо, что он никогда не окажется на месте Антоновых. Никогда не узнает, как больно потерять ребёнка, никогда не лишится половины сердца вместе с гибелью сестры, не будет наблюдать с расстояния, как любовь всей жизни выбирает другого человека.          
               Но в то же время ему не суждено познать радость отцовства, он не будет искать свои черты в лицах внуков, не разделит воспоминания детства с братом или сестрой, ему некому сказать: «А помнишь?»          
               Он лишён не только возможной боли, но и вероятной радости.          
               Никто никогда не будет ждать его яблоко.
И я кричу — остановите плёнку,          
               Это кино я уже смотрел          
               Эй, режиссер, заканчивай съёмку,          
               А он смеётся в объектив как в прицел.          
               Brainstorm «Ветер»          
               2023 год          
               Архип Гордеевич считал себя невидимкой.          
               На Производственной улице он обитал с рождения, и большую часть жизни отдал «Сад-Гиганту». Сначала работал на пасеке с отцом Полины и Стёпой Антоновым, потом трудился на обрезке под начальством бригадира Вити, позже попал в тракторный парк к Мише, там и просидел до пенсии, числился механиком: ковырялся в культиваторах и дождевальных машинах. В жаркую пору участвовал в закладке новых садов и обработке инсектицидами. Раньше было не то, что сейчас. Яблони доживали до старости, в кварталах случалась разносортица. На месте пропавшего дерева сажали новое, частенько среди семечковых попадались косточковые. Это затрудняло обработку. Каждому сорту требовался отдельный подход. Сейчас такого нет. Как только снижается урожайность, сносят под корень весь квартал. Старых яблонь теперь нет. Старые никому не нужны.          
               А он и молодым был никому не нужен. Всю жизнь его не замечали.          
               В школе ему не давали даже роль пенька в углу сцены. Если он участвовал в подготовке стенгазеты, именно его забывали упомянуть в списке художников, в его отчестве допустили ошибку при заполнении аттестата, когда он выходил на пенсию, долго искали документы, подтверждающие, что он действительно работал в «Сад-Гиганте».          
               Сначала он называл это проклятием, потом судьбой. В принципе, он и сам не горел желанием выделяться. Комфортнее всего ощущал себя в тени, за гранью светового круга.          
               Рядом с шумным семейством Антоновых очень легко быть невидимкой. В обоих их домах кипела жизнь, перетекала из Большого дома в Дом молодых и обратно. В последние годы, с появлением семьи Беляевых, молодость снова поселилась бок о бок с его домом, а в конце 2021 забила новым свежим родником — появился младенец. Мальчишку назвали чудно — Леонардом. Леонард Беляев. Н-да.          
               Утром Архип Гордеевич забрался на второй этаж. Деревянная надстройка не отапливалась, но он всё равно сюда приходил, даже зимой, а летом порой тут спал. Одно время он вёл записи, по примеру Вити фиксировал погоду, осадки, всё как положено. Натуральный синоптический дневник сдабривал своими размышлениями, в основном тоже погодными. А потом бросил. Кому это надо? Родители давно умерли, детей и внуков у него не случилось. Только засорять и без того захламлённый дом макулатурой.          
               Если бы он всё ещё вёл дневник, то написал бы, что июнь выдался жарким, как австралийская зима. Мухи бились в окно, словно пули, ветви деревьев скрутило знойной судорогой. Из левого окна его убежища хорошо просматривался Живой сад, а из правого — двор Черных. С раннего утра Архип Гордеевич занял пост слева. Из этого телевизора он наблюдал самые интересные сериалы. Сегодня на сцену вышел приглашённый актёр. Не из постоянного состава. Цыган даже с седой макушкой был легко узнаваем. Он прошёлся между яблонь Степана и родителей Полины, коснулся рукой дерева Лёхача и замер напротив кривоватой, распушившейся, словно мимоза, яблони своей жены.          
               В начале апреля этого года в Живом саду появилось второе дерево не антоновской крови. Архип Гордеевич наблюдал, как Витя и Цыган столковывались о посадке. Договорились, только когда пришёл Мишка. Витя противился, не хотел чужого дерева в родовом саду, но Мишка знал, на какие точки нужно жать. С Жаном у них были особые договорённости и собственный расчёт. Саженец «Медуницы» прикопали через неделю. В середине мая деревце выплюнуло два чахлых цветка и почти сразу покрылось мелкими пушистыми листочками. В отличие от антоновских яблонь, оно пока не благоухало и точно не планировало плодоносить, но цыган всё равно пришёл и проверил, есть ли завязь. А потом опустился на колени и обнял ствол деревца. Видимо, жену он действительно любил.          
               От долгого стояния у окна занемела спина. Архип Гордеевич хотел уже покинуть пост, но увидел за деревом гибкий девчоночий силуэт. В четырнадцать Валя Беляева превратилась в настоящую невесту на выданье. Не будучи Антоновой по крови, пошла в их породу и чертами лица напоминала юных дочерей Виктора.          
               Валя остановилась в нескольких метрах от цыгана и в ожидании, когда он обратит на неё внимание, неловко топталась на месте. Он заметил её присутствие, но не спешил поворачиваться. Медленно поднявшись с колен, отряхнул брюки. Валя шатнулась вперёд, сжала пальцами край сарафана.          
               — А вы правда можете видеть, кому суждено быть вместе, а кому нет?          
               — Я-то могу. А тебе это надо?          
               — Надо! — с жаром откликнулась Валя.          
               Цыган не ответил, побрёл по саду в сторону улицы. Валя догнала его и преградила путь.          
               — Мне правда надо.          
               — Мне нужно видеть вас обоих рядом. Кто он?          
               Краска смущения хлынула к бледным щекам Вали, она оглядела сад и прошептала. Архип Гордеевич прочитал скорее по губам и сопоставил с собственными наблюдениями.          
               — Санька Котельников. Он сейчас во дворе с бабушкой рыбу чистит.          
               — Ну пойдём, — нехотя согласился Цыган. — Попрошу рыбки.          
               Они зашли за дом, и Архип Гордеевич не смог подслушать или подсмотреть беседу. Увидел спустя минут десять Жана, идущего по улице. Валя стояла у калитки и провожала его взглядом. Неестественно прямая, напряженная. Видимо, вердикт Матаниного мужа её огорчил. Смахнув с лица волосы, она повернулась, и Архип Гордеевич понял, что ошибся. По её лицу скользнула мимолётная счастливая улыбка.          
               Весь июль Архип Гордеевич наблюдал за Валей, а она — за Санькой. Почему-то девчонка не торопилась завоевать его расположение. Наоборот, словно успокоилась. Если раньше постоянно звала его в совместные игры, то теперь больше смотрела на него издали. А когда приехала Вероника с сыновьями, переключилась на Демида. Вовсю изображала, что влюблена в него, Демид охотно подыгрывал. Санька кипел и злился, Архип Гордеевич посмеивался: ай да лиса!          
               Вечером он привычно любовался закатом, окропляющим алыми каплями макушки Живого сада. Сначала услышал голоса:          
               — … а обо мне ты подумал?          
               — Подумал.          
               Между деревьев показалась Вероника и её новый муж, кажется, пятый по счёту. Они ссорились. Роман попытался её обнять, но она вывернулась и отступила.          
               — Это всё Афганец да? Промыл вам мозги.          
               — При чем тут Афганец?          
               — При всём! Он не привык к нормальной жизни. Да эта война для него как манна небесная.          
               — Вер, ты несёшь чушь. Мы идём туда не потому, что нам надоела мирная жизнь.          
               Вероника мотнула головой, выпрямилась:          
               — Я тебе не разрешаю!          
               — Ты не можешь мне запретить. Я не ребёнок.          
               Она всхлипнула и неожиданно заплакала:          
               — Тогда я тебя прошу. Пожалуйста, не надо. Это же самоубийство.          
               Роман обнял Веронику, выглядел он намного моложе неё, но при этом вёл себя так, будто он старше.          
               — Уже всё решено. Завтра едем в Ростов. Там нас распределят. Афганец точно полезет туда, где погорячее. Демида, скорее всего, засунут куда-нибудь в штаб, с его-то образованием. Или отправят в Севастополь.          
               — Я не переживу, если с вами что-то случится.          
               — Всё будет хорошо…          
               — Или плохо, — закончила за него Вероника.          
               Они ушли, Архип Гордеевич ещё долго рассматривал яблоневый сад в розовом закатном свете. Живой сад мёртвых.          
               Он смотрел не только в окна, но порой и в экран телевизора. Прекрасно понимал, о чём говорил Роман. Они уезжали добровольцами на СВО. Это обсуждали и Филипп с Лёшей, и Миша с Витей, и Санька с Сати. Сати собиралась ехать в Киев снайпером и легкомысленно надеялась, что это не закончится, пока она не подрастёт. Услышав о таких планах, Маша дала ей затрещину и пригрозила запереть в подвале:          
               — Я тебе поеду!          
               — Кто-то же должен хохлов бить.          
               — Хохлов? — возмутилась Маша. — Язык придержи. Там моя тётя живёт и двоюродные сестры. У нас у всех там есть родственники.          
               — Они же с нами теперь не общаются.          
               — Вот потому и не общаются, что мы друг для друга теперь хохлы и русня.          
               Осенью задождило, студёный ветер просачивался в щели между рассохшихся досок, клевал в затылок и плевал в уши. Но Архип Гордеевич всё равно поднимался на второй этаж и наблюдал за чужой жизнью. Кутался в тёплую куртку и дождевик, но не пропускал серий любимого сериала. Сегодня показывали сразу два фильма в двух окнах. В одном он наблюдал первый поцелуй. Санька приехал на выходные к родным и попался тоскующей Вале. Она тосковала, а он целовал. Ранний малец, весь в маму, та влюбилась чуть ли не с пелёнок.          
               В другом окне он с горечью наблюдал за семейством Черных. Сиделка вывела Светлану Леопольдовну на прогулку. Какая она раньше была красавица! Натуральная кинодива, всегда при макияже, с причёской и одета с иголочки. Он даже подозревал в себе влюблённость. Несколько лет чаще заглядывал в правое окно, забывая про муравейник Антоновых. Любовался великолепной женщиной и чуть-чуть завидовал Станиславу Робертовичу. Старшего Черных давно нет в живых, а кинодива забыла даже собственное имя.          
               Во дворе бегала Маришка. Бабушка и внучка замечательно ладили, будто ровесницы. Так оно в принципе и было. Светлана Леопольдовна впала в детство, а Маришка из него и не выпадала. Жена Филиппа сидела на мягких качелях и держала на коленях раскрытую книгу, но не читала. Задумчиво поглаживала чуть выпуклый живот и улыбалась так, как умеют только беременные. Словно внутрь себя, не для всех. Раньше Полина регулярно напоминала блаженно-счастливую, а Ксюша только единожды.          
               Наполнившись впечатлениями, Архип Гордеевич спустился на первый этаж и заварил чаю. Медленно опустошая чайник, все перекатывал, перекладывал в голове мысли. Больше семидесяти лет он наблюдал за планетой по имени Антоновы и её спутниками. За неимением собственной, жил их жизнью и знал о них то, чего они и сами о себе не знали. Раньше всех понял, что мелкая Настя влюблена в Филиппа. На его глазах разворачивалась трагедия Веронички, решившей посвятить жизнь спасению тех, от кого обычно отворачиваются. Её последний муж оказался нормальным мужиком: не наркоманом, не игроманом и не алкоголиком. Спасать его пришлось разве что от бедного студенчества, что, слава богу, было излечимо и вообще временно. Но сейчас он ушёл туда, откуда порой не возвращаются.          
               Но Роман вернулся в конце ноября. Почти целый. Ему перебило позвоночник, и прогнозы врачей звучали неутешительно. Жить будет, ходить — нет. Архип Гордеевич наблюдал за его возвращением слезящимися от пронзительного ветра глазами. Вероничка не плакала, стойко наблюдала, как её молодого мужа пересаживают из машины в инвалидное кресло. Сильная женщина. Сильная и поломанная. Ей жизненно необходимо останавливать коней и бродить по горящим избам. Романа она никогда не бросит. Будет прикована к мужу-инвалиду до его последних дней. Гордо понесёт свой крест. И даже будет счастлива тем, что нужна.          
               Демид не вернулся. Пропал без вести. Все понимали, что это может означать, но решили пока принять другую версию. Улыбаясь, Вероника говорила голосом, звенящим от притворной радости:          
               — Это хорошо, что без вести. Это гораздо лучше, чем другое. Я знаю, он жив.          
               Потянулись дни ожидания. В последний раз на связь Демид выходил в конце октября, когда их подразделение стояло под Лиманом. Вероника ездила в Ростов, но там ей не смогли помочь. Приехала она поникшая и притихшая. При ней не обсуждали ничего, связанного с войной, но Архип Гордеевич регулярно видел её плачущей в Живом саду. Наедине с тишиной она скидывала маску оптимистичной надежды и ревела, заглушая истерику рукавом свитера.          
               Судя по беседам Лёшки и Филиппа, Афганец периодически звонил и отчитывался, что жив. Архип Гордеевич восхищенно вздыхал: живучий котяра. Такого лопатой не добьешь, умрёт, когда сам решит, что пора.          
               Новый год не праздновали, но Антоновы съехались со всей России в оба дома. Прибыла даже Арина с дочкой и, как ни странно, с мужчиной. Архип Гордеевич чуть чаем не подавился, когда увидел, как из джипа выбирается здоровенный детина с лысой головой.          
               Арина называла его Орк и при всех игриво шлёпала по ягодицам. Орк сразу подружился с Витей и Колей — недомужем Насти. Каролина беспрестанно снимала себя на фоне провинциальных пасторалей и записывала ролики с деревенскими видами. Поначалу она вела себя как брезгливая городская штучка, но быстро влилась в компанию Вали, Саньки и Сати. Через день бегала во дворе в «домашней» куртке, вынутой из кучи на чердаке, и перекусывала пирожком с потрипкой.          
               Архип Гордеевич поймал себя на мысли, что с бо́льшим интересом он наблюдает за самыми младшими Антоновыми. Они так сильно отличались от привычных ему Вити, Василисы и семьи Михи, что он их изучал, как животных в зоопарке, причём не обычных, а каких-нибудь австралийских, типа утконоса или ехидны. Жили они быстрее, ярче, разговаривали не всегда понятно, сыпали мудрёными словами, будто говорили на иноземном языке. С равным успехом они могли лаять или кукарекать. В такие дни он смотрел не сериал, а передачу «В мире животных».          
               В конце января выпал снег, да такой обильный, что впору было обозвать его снегопадом. Весь вечер и всю ночь сыпало рыхлыми влажными хлопьями, к утру город покрылся белой глазурью, как пасхальный кекс. Деревья в Живом саду укутались в белую вату и поголовно превратились в ивы: яблони под тяжестью снега прогнулись и склонились к земле. На ветру их ветви похрустывали, как старые суставы, трещали и стонали. Деревца Шуры и Таи не выдержали внезапной зимы, их стволы переломились и теперь торчали из белой ваты, как расщеплённые кости.          
               Разглядывая сад из левого окна, Архип Гордеевич сощурился и промокнул платком слезящиеся глаза. На фоне заснеженного сада две фигуры, стоящие напротив яблонь родителей Полины, выделялись чётко, будто нарисованные углём на побеленной стене. Снова пошёл снег, крупный и влажный, падая на лицо, он облизывал кожу, словно пёс языком, и быстро таял.          
               Они не разговаривали, стояли, касаясь плечами, и смотрели на деревья. Филипп тронул ветку над головой Насти, и её засыпало снегом. Она улыбнулась и, тряхнув головой, смахнула белые хлопья. Снова застыли неподвижными фигурами. Архип Гордеевич отошёл от окна и спустился на первый этаж — это кино он уже смотрел. Филипп и Настя. Все время были рядом и все время не вместе, как две параллельные прямые.          
               В апреле Архип Гордеевич заметил, что Ксюша не выходит во двор, собственно, в правом окне она перестала появляться уже в марте. Но причина открылась позднее. Снова Филипп и Настя пришли в Живой сад, но в этот раз белый не из-за снега. Цвели яблони. Наступил самый красивый период: листочки только проклюнулись, казались совсем крохотными, как кошачьи язычки. Ветви облепили цветы от розовых до белоснежных, с пушистыми пучками тычинок. Воздух пропитался душистым ароматом, оседающим на языке медовой шипучкой. Каких только сортов тут не было! От привычной плебейской «Антоновки», до калифорнийского «Розового жемчуга». И все цвели с конца марта и почти до середины мая, словно передавая друг другу эстафету. В апреле же цвели все деревья.          
               Настя куталась в тёплую кофту Лёши и стоя напротив яблоньки Оли, глубоко вдыхала аромат. А Филипп смотрел на Настю.          
               — Ждёшь её яблоко?          
               Она открыла глаза.          
               — Жду.          
               — Ты хочешь увидеть что-то конкретное?          
               Настя задумалась. По её лицу было непонятно, не желает признаться или выбирает вариант ответа из множества подходящих.          
               — Я бы хотела знать, что случилось в тот день.          
               — В день аварии? — Филипп нахмурился. — Твоя мама рассказывала и вроде есть протокол с места.          
               — Я недавно задумалась, почему мне звонил Камиль? Тогда я решила, что он считал Олю виноватой в том, что остался без ноги, а так как её не стало, вымещал злость на мне. Но сейчас я думаю, было что-то ещё.          
               — Он и твоим родителям говорил, что это сломало ему жизнь. — Филипп сорвал цветок, растёр пальцами. — Насть, это же больно. Ты помнишь, как увидела воспоминание дяди Лёхача? Оно было цветущее, не яблочное. Будет ещё больнее. Словно ты сама.          
               — Я знаю. Но это мне не даёт покоя. Может, потому что всё случилось, когда я летела в самолёте и везла свежие впечатления и эмоции, а когда приземлилась, в меня словно выстрелили в упор. Я всем говорила, что это неправда, я её видела несколько часов назад, а вы не видели, вы не можете знать, вы всё врёте.          
               — Невозможно выбрать воспоминание. Ты же сама говорила.          
               — Я даже не знаю, от чего оно зависит.          
               — А её телефон так и не разблокировала?          
               Настя обошла дерево, не отрывая пальцев от ствола. Наклонила ветку. Теперь Архип Гордеевич видел её со спины.          
               — Нет. Два раза пробовала. В третий не стала рисковать. Вдруг вообще заблокируется безвозвратно.          
               Несколько минут они молчали, оба дышали весной и яблоневым ароматом. Их печаль поблекла, пахла пыльным чердаком и напоминала затянувшуюся старую рану. Всё чаще они вспоминали Олю без пережатого слезами горла и длинных пауз, а раньше вообще о ней не говорили.          
               Тишину нарушила Настя:          
               — Афганец звонил?          
               — Нет. Но был сегодня в сети. Значит живой.          
               — Это жутко. Он живой, когда вокруг смерть.          
               — Он не жестокий, Насть. Не в этом дело, и убивать он не любит. Просто считает, что должен, что там он нужнее. Да и не умеет он по-другому. Мирная жизнь не для него.          
               Одновременно вздохнули. Настя отвела взгляд.          
               — Как Ксюша?          
               — В Краснодаре на сохранении. Уже восемь месяцев. Доктор сказал, даже если начнутся роды, таких детей они спасают. Хотелось бы, конечно, дотянуть до девяти. Главное, она под присмотром.          
               — Мальчик?          
               — Не-а. — Филипп улыбнулся. — Яна.          
               — Оле уже три. Наверное, не подружатся.          
               — У нас разница больше.          
               Настя хмыкнула:          
               — Мы и не подружились.          
               Архип отошёл от окна. Смотреть на Настю и Филиппа было грустно и досадно. Сколько можно стоять на краю любви? Проще упасть и разбиться, чем всю жизнь бояться взлететь.          
               Он остановился напротив фасадной стены, несколько минут разглядывал дорогу сквозь оторванную ветром доску. В Доме молодых хлопнула дверь, на террасу выбежала Полина, приостановилась, и быстрым шагом пересекла улицу. Архип Гордеевич наблюдал за её перемещениями, похожими на плутание подстреленного зайца. Она забежала в Большой дом, но пробыла там недолго, снова вышла во двор и направилась в Живой сад. Уловив её волнение, Архип Гордеевич вернулся к левому окну, как раз увидел, как Полина достигла яблони Оли. Тяжело дыша, она остановилась перед Филиппом и Настей.          
               — Вероника… звонила.          
               — Демид? Приехал, нашёлся?          
               — Нашёлся. В одном из контейнеров с неопознанными из Красного Лимана.          
               Тело Насти сломалась, лицо поплыло, она зашаталась и в поисках поддержки неосознанно нащупала руку Филиппа. Архип Гордеевич не стал досматривать последний акт трагедии. Отпрянул от окна и сразу же спустился на первый этаж. Плотно закрыл окна, чтобы не слышать ни разговоров, ни плача, ни криков.          
               Ему этого не надо. Не надо этой муки.          
               Как хорошо, что он никогда не окажется на месте Антоновых. Никогда не узнает, как больно потерять ребёнка, никогда не лишится половины сердца вместе с гибелью сестры, не будет наблюдать с расстояния, как любовь всей жизни выбирает другого человека.          
               Но в то же время ему не суждено познать радость отцовства, он не будет искать свои черты в лицах внуков, не разделит воспоминания детства с братом или сестрой, ему некому сказать: «А помнишь?»          
               Он лишён не только возможной боли, но и вероятной радости.          
               Никто никогда не будет ждать его яблоко.
И я кричу — остановите плёнку,
Это кино я уже смотрел
Эй, режиссер, заканчивай съёмку,
А он смеётся в объектив как в прицел.
Brainstorm «Ветер»
2023 год
Архип Гордеевич считал себя невидимкой.
На Производственной улице он обитал с рождения, и большую часть жизни отдал «Сад-Гиганту». Сначала работал на пасеке с отцом Полины и Стёпой Антоновым, потом трудился на обрезке под начальством бригадира Вити, позже попал в тракторный парк к Мише, там и просидел до пенсии, числился механиком: ковырялся в культиваторах и дождевальных машинах. В жаркую пору участвовал в закладке новых садов и обработке инсектицидами. Раньше было не то, что сейчас. Яблони доживали до старости, в кварталах случалась разносортица. На месте пропавшего дерева сажали новое, частенько среди семечковых попадались косточковые. Это затрудняло обработку. Каждому сорту требовался отдельный подход. Сейчас такого нет. Как только снижается урожайность, сносят под корень весь квартал. Старых яблонь теперь нет. Старые никому не нужны.
А он и молодым был никому не нужен. Всю жизнь его не замечали.
В школе ему не давали даже роль пенька в углу сцены. Если он участвовал в подготовке стенгазеты, именно его забывали упомянуть в списке художников, в его отчестве допустили ошибку при заполнении аттестата, когда он выходил на пенсию, долго искали документы, подтверждающие, что он действительно работал в «Сад-Гиганте».
Сначала он называл это проклятием, потом судьбой. В принципе, он и сам не горел желанием выделяться. Комфортнее всего ощущал себя в тени, за гранью светового круга.
Рядом с шумным семейством Антоновых очень легко быть невидимкой. В обоих их домах кипела жизнь, перетекала из Большого дома в Дом молодых и обратно. В последние годы, с появлением семьи Беляевых, молодость снова поселилась бок о бок с его домом, а в конце 2021 забила новым свежим родником — появился младенец. Мальчишку назвали чудно — Леонардом. Леонард Беляев. Н-да.
Утром Архип Гордеевич забрался на второй этаж. Деревянная надстройка не отапливалась, но он всё равно сюда приходил, даже зимой, а летом порой тут спал. Одно время он вёл записи, по примеру Вити фиксировал погоду, осадки, всё как положено. Натуральный синоптический дневник сдабривал своими размышлениями, в основном тоже погодными. А потом бросил. Кому это надо? Родители давно умерли, детей и внуков у него не случилось. Только засорять и без того захламлённый дом макулатурой.
Если бы он всё ещё вёл дневник, то написал бы, что июнь выдался жарким, как австралийская зима. Мухи бились в окно, словно пули, ветви деревьев скрутило знойной судорогой. Из левого окна его убежища хорошо просматривался Живой сад, а из правого — двор Черных. С раннего утра Архип Гордеевич занял пост слева. Из этого телевизора он наблюдал самые интересные сериалы. Сегодня на сцену вышел приглашённый актёр. Не из постоянного состава. Цыган даже с седой макушкой был легко узнаваем. Он прошёлся между яблонь Степана и родителей Полины, коснулся рукой дерева Лёхача и замер напротив кривоватой, распушившейся, словно мимоза, яблони своей жены.
В начале апреля этого года в Живом саду появилось второе дерево не антоновской крови. Архип Гордеевич наблюдал, как Витя и Цыган столковывались о посадке. Договорились, только когда пришёл Мишка. Витя противился, не хотел чужого дерева в родовом саду, но Мишка знал, на какие точки нужно жать. С Жаном у них были особые договорённости и собственный расчёт. Саженец «Медуницы» прикопали через неделю. В середине мая деревце выплюнуло два чахлых цветка и почти сразу покрылось мелкими пушистыми листочками. В отличие от антоновских яблонь, оно пока не благоухало и точно не планировало плодоносить, но цыган всё равно пришёл и проверил, есть ли завязь. А потом опустился на колени и обнял ствол деревца. Видимо, жену он действительно любил.
От долгого стояния у окна занемела спина. Архип Гордеевич хотел уже покинуть пост, но увидел за деревом гибкий девчоночий силуэт. В четырнадцать Валя Беляева превратилась в настоящую невесту на выданье. Не будучи Антоновой по крови, пошла в их породу и чертами лица напоминала юных дочерей Виктора.
Валя остановилась в нескольких метрах от цыгана и в ожидании, когда он обратит на неё внимание, неловко топталась на месте. Он заметил её присутствие, но не спешил поворачиваться. Медленно поднявшись с колен, отряхнул брюки. Валя шатнулась вперёд, сжала пальцами край сарафана.
— А вы правда можете видеть, кому суждено быть вместе, а кому нет?
— Я-то могу. А тебе это надо?
— Надо! — с жаром откликнулась Валя.
Цыган не ответил, побрёл по саду в сторону улицы. Валя догнала его и преградила путь.
— Мне правда надо.
— Мне нужно видеть вас обоих рядом. Кто он?
Краска смущения хлынула к бледным щекам Вали, она оглядела сад и прошептала. Архип Гордеевич прочитал скорее по губам и сопоставил с собственными наблюдениями.
— Санька Котельников. Он сейчас во дворе с бабушкой рыбу чистит.
— Ну пойдём, — нехотя согласился Цыган. — Попрошу рыбки.
Они зашли за дом, и Архип Гордеевич не смог подслушать или подсмотреть беседу. Увидел спустя минут десять Жана, идущего по улице. Валя стояла у калитки и провожала его взглядом. Неестественно прямая, напряженная. Видимо, вердикт Матаниного мужа её огорчил. Смахнув с лица волосы, она повернулась, и Архип Гордеевич понял, что ошибся. По её лицу скользнула мимолётная счастливая улыбка.
Весь июль Архип Гордеевич наблюдал за Валей, а она — за Санькой. Почему-то девчонка не торопилась завоевать его расположение. Наоборот, словно успокоилась. Если раньше постоянно звала его в совместные игры, то теперь больше смотрела на него издали. А когда приехала Вероника с сыновьями, переключилась на Демида. Вовсю изображала, что влюблена в него, Демид охотно подыгрывал. Санька кипел и злился, Архип Гордеевич посмеивался: ай да лиса!
Вечером он привычно любовался закатом, окропляющим алыми каплями макушки Живого сада. Сначала услышал голоса:
— … а обо мне ты подумал?
— Подумал.
Между деревьев показалась Вероника и её новый муж, кажется, пятый по счёту. Они ссорились. Роман попытался её обнять, но она вывернулась и отступила.
— Это всё Афганец да? Промыл вам мозги.
— При чем тут Афганец?
— При всём! Он не привык к нормальной жизни. Да эта война для него как манна небесная.
— Вер, ты несёшь чушь. Мы идём туда не потому, что нам надоела мирная жизнь.
Вероника мотнула головой, выпрямилась:
— Я тебе не разрешаю!
— Ты не можешь мне запретить. Я не ребёнок.
Она всхлипнула и неожиданно заплакала:
— Тогда я тебя прошу. Пожалуйста, не надо. Это же самоубийство.
Роман обнял Веронику, выглядел он намного моложе неё, но при этом вёл себя так, будто он старше.
— Уже всё решено. Завтра едем в Ростов. Там нас распределят. Афганец точно полезет туда, где погорячее. Демида, скорее всего, засунут куда-нибудь в штаб, с его-то образованием. Или отправят в Севастополь.
— Я не переживу, если с вами что-то случится.
— Всё будет хорошо…
— Или плохо, — закончила за него Вероника.
Они ушли, Архип Гордеевич ещё долго рассматривал яблоневый сад в розовом закатном свете. Живой сад мёртвых.
Он смотрел не только в окна, но порой и в экран телевизора. Прекрасно понимал, о чём говорил Роман. Они уезжали добровольцами на СВО. Это обсуждали и Филипп с Лёшей, и Миша с Витей, и Санька с Сати. Сати собиралась ехать в Киев снайпером и легкомысленно надеялась, что это не закончится, пока она не подрастёт. Услышав о таких планах, Маша дала ей затрещину и пригрозила запереть в подвале:
— Я тебе поеду!
— Кто-то же должен хохлов бить.
— Хохлов? — возмутилась Маша. — Язык придержи. Там моя тётя живёт и двоюродные сестры. У нас у всех там есть родственники.
— Они же с нами теперь не общаются.
— Вот потому и не общаются, что мы друг для друга теперь хохлы и русня.
Осенью задождило, студёный ветер просачивался в щели между рассохшихся досок, клевал в затылок и плевал в уши. Но Архип Гордеевич всё равно поднимался на второй этаж и наблюдал за чужой жизнью. Кутался в тёплую куртку и дождевик, но не пропускал серий любимого сериала. Сегодня показывали сразу два фильма в двух окнах. В одном он наблюдал первый поцелуй. Санька приехал на выходные к родным и попался тоскующей Вале. Она тосковала, а он целовал. Ранний малец, весь в маму, та влюбилась чуть ли не с пелёнок.
В другом окне он с горечью наблюдал за семейством Черных. Сиделка вывела Светлану Леопольдовну на прогулку. Какая она раньше была красавица! Натуральная кинодива, всегда при макияже, с причёской и одета с иголочки. Он даже подозревал в себе влюблённость. Несколько лет чаще заглядывал в правое окно, забывая про муравейник Антоновых. Любовался великолепной женщиной и чуть-чуть завидовал Станиславу Робертовичу. Старшего Черных давно нет в живых, а кинодива забыла даже собственное имя.
Во дворе бегала Маришка. Бабушка и внучка замечательно ладили, будто ровесницы. Так оно в принципе и было. Светлана Леопольдовна впала в детство, а Маришка из него и не выпадала. Жена Филиппа сидела на мягких качелях и держала на коленях раскрытую книгу, но не читала. Задумчиво поглаживала чуть выпуклый живот и улыбалась так, как умеют только беременные. Словно внутрь себя, не для всех. Раньше Полина регулярно напоминала блаженно-счастливую, а Ксюша только единожды.
Наполнившись впечатлениями, Архип Гордеевич спустился на первый этаж и заварил чаю. Медленно опустошая чайник, все перекатывал, перекладывал в голове мысли. Больше семидесяти лет он наблюдал за планетой по имени Антоновы и её спутниками. За неимением собственной, жил их жизнью и знал о них то, чего они и сами о себе не знали. Раньше всех понял, что мелкая Настя влюблена в Филиппа. На его глазах разворачивалась трагедия Веронички, решившей посвятить жизнь спасению тех, от кого обычно отворачиваются. Её последний муж оказался нормальным мужиком: не наркоманом, не игроманом и не алкоголиком. Спасать его пришлось разве что от бедного студенчества, что, слава богу, было излечимо и вообще временно. Но сейчас он ушёл туда, откуда порой не возвращаются.
Но Роман вернулся в конце ноября. Почти целый. Ему перебило позвоночник, и прогнозы врачей звучали неутешительно. Жить будет, ходить — нет. Архип Гордеевич наблюдал за его возвращением слезящимися от пронзительного ветра глазами. Вероничка не плакала, стойко наблюдала, как её молодого мужа пересаживают из машины в инвалидное кресло. Сильная женщина. Сильная и поломанная. Ей жизненно необходимо останавливать коней и бродить по горящим избам. Романа она никогда не бросит. Будет прикована к мужу-инвалиду до его последних дней. Гордо понесёт свой крест. И даже будет счастлива тем, что нужна.
Демид не вернулся. Пропал без вести. Все понимали, что это может означать, но решили пока принять другую версию. Улыбаясь, Вероника говорила голосом, звенящим от притворной радости:
— Это хорошо, что без вести. Это гораздо лучше, чем другое. Я знаю, он жив.
Потянулись дни ожидания. В последний раз на связь Демид выходил в конце октября, когда их подразделение стояло под Лиманом. Вероника ездила в Ростов, но там ей не смогли помочь. Приехала она поникшая и притихшая. При ней не обсуждали ничего, связанного с войной, но Архип Гордеевич регулярно видел её плачущей в Живом саду. Наедине с тишиной она скидывала маску оптимистичной надежды и ревела, заглушая истерику рукавом свитера.
Судя по беседам Лёшки и Филиппа, Афганец периодически звонил и отчитывался, что жив. Архип Гордеевич восхищенно вздыхал: живучий котяра. Такого лопатой не добьешь, умрёт, когда сам решит, что пора.
Новый год не праздновали, но Антоновы съехались со всей России в оба дома. Прибыла даже Арина с дочкой и, как ни странно, с мужчиной. Архип Гордеевич чуть чаем не подавился, когда увидел, как из джипа выбирается здоровенный детина с лысой головой.
Арина называла его Орк и при всех игриво шлёпала по ягодицам. Орк сразу подружился с Витей и Колей — недомужем Насти. Каролина беспрестанно снимала себя на фоне провинциальных пасторалей и записывала ролики с деревенскими видами. Поначалу она вела себя как брезгливая городская штучка, но быстро влилась в компанию Вали, Саньки и Сати. Через день бегала во дворе в «домашней» куртке, вынутой из кучи на чердаке, и перекусывала пирожком с потрипкой.
Архип Гордеевич поймал себя на мысли, что с бо́льшим интересом он наблюдает за самыми младшими Антоновыми. Они так сильно отличались от привычных ему Вити, Василисы и семьи Михи, что он их изучал, как животных в зоопарке, причём не обычных, а каких-нибудь австралийских, типа утконоса или ехидны. Жили они быстрее, ярче, разговаривали не всегда понятно, сыпали мудрёными словами, будто говорили на иноземном языке. С равным успехом они могли лаять или кукарекать. В такие дни он смотрел не сериал, а передачу «В мире животных».
В конце января выпал снег, да такой обильный, что впору было обозвать его снегопадом. Весь вечер и всю ночь сыпало рыхлыми влажными хлопьями, к утру город покрылся белой глазурью, как пасхальный кекс. Деревья в Живом саду укутались в белую вату и поголовно превратились в ивы: яблони под тяжестью снега прогнулись и склонились к земле. На ветру их ветви похрустывали, как старые суставы, трещали и стонали. Деревца Шуры и Таи не выдержали внезапной зимы, их стволы переломились и теперь торчали из белой ваты, как расщеплённые кости.
Разглядывая сад из левого окна, Архип Гордеевич сощурился и промокнул платком слезящиеся глаза. На фоне заснеженного сада две фигуры, стоящие напротив яблонь родителей Полины, выделялись чётко, будто нарисованные углём на побеленной стене. Снова пошёл снег, крупный и влажный, падая на лицо, он облизывал кожу, словно пёс языком, и быстро таял.
Они не разговаривали, стояли, касаясь плечами, и смотрели на деревья. Филипп тронул ветку над головой Насти, и её засыпало снегом. Она улыбнулась и, тряхнув головой, смахнула белые хлопья. Снова застыли неподвижными фигурами. Архип Гордеевич отошёл от окна и спустился на первый этаж — это кино он уже смотрел. Филипп и Настя. Все время были рядом и все время не вместе, как две параллельные прямые.
В апреле Архип Гордеевич заметил, что Ксюша не выходит во двор, собственно, в правом окне она перестала появляться уже в марте. Но причина открылась позднее. Снова Филипп и Настя пришли в Живой сад, но в этот раз белый не из-за снега. Цвели яблони. Наступил самый красивый период: листочки только проклюнулись, казались совсем крохотными, как кошачьи язычки. Ветви облепили цветы от розовых до белоснежных, с пушистыми пучками тычинок. Воздух пропитался душистым ароматом, оседающим на языке медовой шипучкой. Каких только сортов тут не было! От привычной плебейской «Антоновки», до калифорнийского «Розового жемчуга». И все цвели с конца марта и почти до середины мая, словно передавая друг другу эстафету. В апреле же цвели все деревья.
Настя куталась в тёплую кофту Лёши и стоя напротив яблоньки Оли, глубоко вдыхала аромат. А Филипп смотрел на Настю.
— Ждёшь её яблоко?
Она открыла глаза.
— Жду.
— Ты хочешь увидеть что-то конкретное?
Настя задумалась. По её лицу было непонятно, не желает признаться или выбирает вариант ответа из множества подходящих.
— Я бы хотела знать, что случилось в тот день.
— В день аварии? — Филипп нахмурился. — Твоя мама рассказывала и вроде есть протокол с места.
— Я недавно задумалась, почему мне звонил Камиль? Тогда я решила, что он считал Олю виноватой в том, что остался без ноги, а так как её не стало, вымещал злость на мне. Но сейчас я думаю, было что-то ещё.
— Он и твоим родителям говорил, что это сломало ему жизнь. — Филипп сорвал цветок, растёр пальцами. — Насть, это же больно. Ты помнишь, как увидела воспоминание дяди Лёхача? Оно было цветущее, не яблочное. Будет ещё больнее. Словно ты сама.
— Я знаю. Но это мне не даёт покоя. Может, потому что всё случилось, когда я летела в самолёте и везла свежие впечатления и эмоции, а когда приземлилась, в меня словно выстрелили в упор. Я всем говорила, что это неправда, я её видела несколько часов назад, а вы не видели, вы не можете знать, вы всё врёте.
— Невозможно выбрать воспоминание. Ты же сама говорила.
— Я даже не знаю, от чего оно зависит.
— А её телефон так и не разблокировала?
Настя обошла дерево, не отрывая пальцев от ствола. Наклонила ветку. Теперь Архип Гордеевич видел её со спины.
— Нет. Два раза пробовала. В третий не стала рисковать. Вдруг вообще заблокируется безвозвратно.
Несколько минут они молчали, оба дышали весной и яблоневым ароматом. Их печаль поблекла, пахла пыльным чердаком и напоминала затянувшуюся старую рану. Всё чаще они вспоминали Олю без пережатого слезами горла и длинных пауз, а раньше вообще о ней не говорили.
Тишину нарушила Настя:
— Афганец звонил?
— Нет. Но был сегодня в сети. Значит живой.
— Это жутко. Он живой, когда вокруг смерть.
— Он не жестокий, Насть. Не в этом дело, и убивать он не любит. Просто считает, что должен, что там он нужнее. Да и не умеет он по-другому. Мирная жизнь не для него.
Одновременно вздохнули. Настя отвела взгляд.
— Как Ксюша?
— В Краснодаре на сохранении. Уже восемь месяцев. Доктор сказал, даже если начнутся роды, таких детей они спасают. Хотелось бы, конечно, дотянуть до девяти. Главное, она под присмотром.
— Мальчик?
— Не-а. — Филипп улыбнулся. — Яна.
— Оле уже три. Наверное, не подружатся.
— У нас разница больше.
Настя хмыкнула:
— Мы и не подружились.
Архип отошёл от окна. Смотреть на Настю и Филиппа было грустно и досадно. Сколько можно стоять на краю любви? Проще упасть и разбиться, чем всю жизнь бояться взлететь.
Он остановился напротив фасадной стены, несколько минут разглядывал дорогу сквозь оторванную ветром доску. В Доме молодых хлопнула дверь, на террасу выбежала Полина, приостановилась, и быстрым шагом пересекла улицу. Архип Гордеевич наблюдал за её перемещениями, похожими на плутание подстреленного зайца. Она забежала в Большой дом, но пробыла там недолго, снова вышла во двор и направилась в Живой сад. Уловив её волнение, Архип Гордеевич вернулся к левому окну, как раз увидел, как Полина достигла яблони Оли. Тяжело дыша, она остановилась перед Филиппом и Настей.
— Вероника… звонила.
— Демид? Приехал, нашёлся?
— Нашёлся. В одном из контейнеров с неопознанными из Красного Лимана.
Тело Насти сломалась, лицо поплыло, она зашаталась и в поисках поддержки неосознанно нащупала руку Филиппа. Архип Гордеевич не стал досматривать последний акт трагедии. Отпрянул от окна и сразу же спустился на первый этаж. Плотно закрыл окна, чтобы не слышать ни разговоров, ни плача, ни криков.
Ему этого не надо. Не надо этой муки.
Как хорошо, что он никогда не окажется на месте Антоновых. Никогда не узнает, как больно потерять ребёнка, никогда не лишится половины сердца вместе с гибелью сестры, не будет наблюдать с расстояния, как любовь всей жизни выбирает другого человека.
Но в то же время ему не суждено познать радость отцовства, он не будет искать свои черты в лицах внуков, не разделит воспоминания детства с братом или сестрой, ему некому сказать: «А помнишь?»
Он лишён не только возможной боли, но и вероятной радости.
Никто никогда не будет ждать его яблоко.

----------

Глава 25 Уходи и дверь закрой

Натерпелась, наждалась          
               Я любовью обожглась          
               Но теперь я наконец-то          
               Будто снова родилась          
               Женя Отрадная          
               2024 год          
               — Ты не против?          
               — Я уже миллион раз сказала, что нет. Почему вообще я должна быть против? Мы не расписывались. Коля мне не муж. — Настя налила себе ещё одну порцию чая, отрезала Вике кусок шарлотки.          
               — Всё равно. Мы как дурацкая шведская семья. Ты родила ему Олю, а женой буду я. Ещё и живём под одной крышей. — Вика придвинула тарелку, отломила вилкой воздушный бисквит.          
               — В принципе, уже не живём.          
               — Так ты не планируешь возвращаться?          
               Настя сделала глоток. Ответила чуть погодя:          
               — Пока нет.          
               — А Саня твой что думает?          
               Беседа Насти с сыном прошла на повышенных тонах. И это она ещё не сказала ему, что в Славянске планирует задержаться. Он пока знает только про лето. После девятого Санька взбрыкнул, объявил, что не пойдёт в десятый класс и подаст документы в технический колледж.          
               Настя растерялась, думала, у неё есть ещё два года, а он уже всё распланировал. Как оказалось, обсудил с Колей. Динозавров он давно забросил, футбол постепенно перешёл в разряд хобби. Выдающихся результатов он не добился и ушёл из Академии футбола до того, как его отчислили. Всё свободное время проводил в гараже с лобзиком и фрезерным станком. Они мастерили мебель и интерьерный декор. Настя считала это хорошим и безопасным увлечением, не ожидала, что Санька планирует связать с этим жизнь и выбрал техникум по принципу, где дешевле и проще, лишь бы не мешали заниматься любимым делом.          
               Несмотря на золотые руки, Коля так и работал грузчиком, резьба не приносила дохода, именно этот аргумент использовал Саша. Он тоже не ожидал от сына такого плебейского выбора, в будущем видел его партнёром в юридической конторе.          
               Санька встал в позу, вернулся обратно в Краснодар злой и обиженный. Зная характер сына, Настя понимала, что давить бессмысленно. Больше всего её угнетала ссора и состояние холодной войны. Обычно лето Санька проводил в Славянске, тем более тут была Валя, но в этот раз уехал, лишь бы показать, что ему никто не указ.          
               Отставив остывший чай, Настя принялась нарезать персики для варенья.          
               — Санька на меня злится. Иногда мне кажется, что он меня ненавидит.          
               Вика сочувствующе вздохнула.          
               — Просто ему шестнадцать. Возраст такой взрывоопасный. — Она взяла из подставки нож и тоже принялась резать персики. — А как быть с пастилой, если ты тут надолго?          
               — Вы без меня уже три месяца справляетесь.          
               — Но зефир мы не делаем. И мармелад у нас не очень получается. Твой лучше покупали.          
               — У бабушки хорошая кухня. Буду тут готовить.          
               Два года назад Коля оборудовал для Настиного бизнеса просторное помещение. Переболев ковидом, вернулась Даша, и недавно присоединилась Вика. В пандемию она осталась без работы. Закрылось кафе, в котором она работала товароведом. Теперь маленькое предприятие «Настины сласти» состояло из трёх сотрудников. Вместе они успевали больше, и доход существенно вырос. Даша приезжала к ним каждый день, как на работу, Вика тоже, но постепенно начала оставаться с ночёвкой, чтобы не пробираться по пробкам на другой конец города.          
               Симпатию Вики и Коли первым заметил Санька и ожидаемо вспылил. Для него это стало непременной реакцией на любую новость или событие. Сначала он взрывался и хлопал дверью, спустя несколько дней, а то и недель соглашался на разговор. Он до последнего верил, что у него будет обычная семья. А вышло ещё страннее. С Викой он ладил и охотно общался, но до того, как она покусилась на его несостоявшегося отца. Теперь он ей намеренно грубил или вообще игнорировал.          
               О предстоящей свадьбе Вики и Коли пока знала только Настя. Они давно перешагнули рубеж тридцатилетия, и оба не хотели пышного праздника. Планировали осенью тихо расписаться и провести медовые выходные в «Ивовой роще» в домике для новобрачных.          
               После посадки яблони деда Вити все разъехались. Вероника вернулась в Новороссийск, семья Арины улетела в Турцию. Правда, сначала им пришлось добраться до Сочи. Многие аэропорты закрыли, но при этом небо над Славянском никогда ещё не было таким шумным. Постоянно летали свистяще-оглушающие истребители и рычащие вертолёты. Настя даже начала различать их по звуку: визжащий и пронзительный «СУ-37», громыхающий, как камнепад, «Аллигатор».          
               Оля от страха приседала и закрывала голову руками. Не двигалась, пока не утихал шум. Раньше Настя успокаивала дочку и уверенно заявляла, что они в безопасности. Но это было до того, как беспилотник упал на жилой дом и разнёс крышу в щепки. Дроны уже не казались безобидными игрушками. Из-за близости к Нефтеперерабатывающему заводу Славянск оказался под угрозой бомбёжки, телефоны то и дело вспыхивали сообщениями о беспилотной опасности, периодически звучали сирены, на некоторых домах появись таблички «укрытие». Правда, в случае реальной необходимости вряд ли кто-то смог бы в них спрятаться. Сначала пришлось бы взломать замок, а то и два.          
               Июль достиг середины. Как говорил дед Витя, наступила маковка лета. Настя ещё не отнесла документы в «Сад-Гигант», не узнавала, есть ли подходящая должность и примут ли они агронома без опыта работы. Пока она оттягивала поездку в главное здание фирмы, зависла в состоянии затянувшегося отпуска. При этом ощущала себя на своём месте. Ей хотелось именно сюда, домой, к родителям и бескрайним яблоневым рядам, к Живому саду.          
               Она гуляла по Славянску, заново открывая для себя город детства. Чаще всего бродила в одиночестве. Оставляла Олю бабушке Василисе и чуть ли не с утра отправлялась в путешествие.          
               Город изменился. Многие любимые и памятные места просто исчезли. Славянск стал чище, аккуратней, современней, оброс фонтанами и парками. Проходя мимо кинотеатра «Кубань», Настя приостановилась у металлической статуи Чарли Чаплина. Внешне здание почти не изменилось, но она уже была внутри и знала, что от старого пыльного убранства зала не осталось и следа. Сцена с бордовыми шторами сгинула, исчезли ряды низких обитых дерматином кресел. Тогда, в прошлом, самые наглые посетители укладывали на спинки ноги, а один раз Настя унюхала запах не попкорна, а самых настоящих котлет.          
               У здания суда раскинулся новый парк с аллеями и домиком для суетливых белок, чуть дальше облагородили небольшую площадку у дороги, поставили сцену и доску почёта для самой активной молодёжи города. Раньше там находился аттракцион «Лесная прогулка», все Антоновы усаживались на железные вагонетки, как только ноги дорастали до педалей. Настя оказалась там раньше, ещё с короткими ножками, болтающимися в воздухе. Катал её Филипп. Аттракцион работал довольно долго, до двухтысячных. Сначала заржавел и превратился в укрытие от непогоды, а потом ушёл на металлолом.          
               Часть набережной и квартал главной улицы перекрыли, там вовсю шла реконструкция. Настя дошла до реки и повернулась лицом к строящемуся фонтану. Когда-то давно тут тоже был фонтан, его чаша долго потом мозолила глаза и использовалась как клумба. За правым плечом Протоку пересекал мост, впереди виднелась стела с названием города. Тут же в голове всплыла присказка: слева рынок, справа баня — это Славянск-на-Кубани.          
               Самые большие изменения затронули Северный парк. Настя ездила в гости к Лёшке и просто обалдела от увиденного. Дикое, заросшее камышами озеро исчезло. По Толоке катались на катамаранах и лодках, вокруг проложили дорожки, наставили лавочек и ажурных мостов, в птичнике появились африканские страусы. Даже парк за аркой недалеко от их дома больше не напоминал неухоженный лесок, там теперь гуляли цивилизованно по асфальтированным тропинкам, можно было поиграть в теннис или позаниматься на уличных тренажёрах.          
               Всё изменилось.          
               Конечно, стало лучше. Но душа тосковала по дикости и запущенности. В том старом Славянске с тротуарами, вспоротыми корнями тополей, и облупившимися лавочками, с таким количеством слоёв краски, что по ним просчитывалось прошлое, как на годовых кольцах деревьев, пролетело её детство. На современный Славянск она смотрела другими глазами. Видимо, это и есть кризис среднего возраста. Её настиг в тридцать семь, чуть с запозданием, долго бежал за ней, запыхался, рассердился, а потому и шарахнул с такой силой.          
               Гуляя в центре, Настя набрела на необычное кафе. Стильное, уютное, новое. И дом, первый этаж которого занимал «Грильяж», тоже был новый. В памяти Насти его не существовало. Видимо, здание появилось, пока она жила в Краснодаре. Как ни странно, именно это обстоятельство её заманило в «Грильяж». У этого места не было «раньше», от него не саднило ностальгией. Настя завела привычку ходить туда по выходным и пить кофе, сидя у окна-витрины. Олю же очаровал аквариум с устрицами и стена-фонтан.          
               Ежедневно Настя ходила в Живой сад, уделяла внимание каждому дереву и останавливалась у Олиной яблони. Проверяла, есть ли завязь. В конце июля разглядела маленькое, похожее на крыжовник яблочко. Сердце тут же заколотилось от страха и предвкушения. Минуты потекли медленнее, окрашенные томительным ожиданием.          
               В память о сестре посадили «Синап северный», обычно яблони этого сорта плодоносили в конце октября — начале ноября. А значит, полноценного плода ещё ждать и ждать. Настя хотела сесть на траву и сделала шаг назад. Едва не наступила на ногу Виталику. Он не моргая смотрел на завязь. Не шелохнулся и не поздоровался.          
               Настя отступила чуть в сторону и опустилась на землю.          
               — Кажется, будет яблоко. — Она подтянула колени к груди и, обхватив их руками, положила подбородок.          
               — Она была очень красивая. — Виталик тоже опустился на траву. Сидел прямо, будто первоклассник на первой парте, всё так же гипнотизировал взглядом ветку. — И самая добрая.          
               — Я знаю. Мне её очень не хватает.          
               — Мне тоже.          
               Начиная с апреля, когда зацвёл Живой сад, ни постоянно сталкивались у Олиной яблони. Чаще всего оба молчали, дышали яблоневыми воспоминаниями, иногда плакали. Сначала Настя подозревала, но вскоре поняла это совершенно точно — Виталик любил Олю. Безответно, безнадёжно. Он ждал яблоко, но ни разу не сказал, что получит его. Наоборот, покорно принял то, что оно достанется Насте.          
               На следующий день Настя собралась к сапожнику, на любимых босоножках оторвался ремешок. Взяла с собой Олю. С ними намеревалась пойти Таня Беляева. Но ночью у Лео поднялась температура, до утра она сидела рядом с его кроватью и караулила, не появится ли жар.          
               — Позвоню на работу, скажу, что Лео не пойдёт в садик, и возьму отгул.          
               На кухню зашла бабушка Василиса.          
               — Правильно. Иди поспи, я побуду с Лёней.          
               Она упорно называла мальчишку русскоязычной формой имени, так придумал дед Витя. Как только его не стало, бабушка примерила на себя его непримиримость и упрямство.          
               Нарядив Олю в новый зелёный сарафан, Настя надела почти такой же, но другого покроя, распустила волосы.          
               Пока она подкрашивала ресницы, Оля бегала вокруг и щебетала:          
               — Мы с тобой как две принцессы. У нас даже платья одинаковые!          
               Положив босоножки в пакет, Настя взяла дочку за руку и направилась в город. Солнце припекало, вдоль тротуара вырубили большую часть деревьев, и тень только изредка пересекала их путь. Пока дошли до центра, устали и взмокли, немного растеряли принцессовый налёт. Первым делом зашли в «Красную шапочку». Настя не была в этом кафе лет десять. Как и всё в Славянске, оно сильно изменилось: расположение столиков, мебель и сам интерьер. Оля тут же бросилась к полке с пазлами и раскрасками, а Настя подошла к кассе.          
               — У вас есть горячий бутерброд с сосиской?          
               Девушка растерялась:          
               — Сосиска в лаваше?          
               — Нет. Сосиска, подогретый кусочек хлеба, морковка по-корейски, ломтики солёного огурца и три соуса.          
               — Это разве бутерброд?          
               Настя улыбнулась.          
               — Да. Он самый.          
               — Впервые слышу. Что-то странное. Могу предложить обычный с ветчиной.          
               — А мороженое в креманке?          
               — Есть.          
               Шарики мороженого с шоколадной крошкой и сиропом оказались точно такими же, как в детстве. Оля уплетала за обе щёки, Настя пила кофе, к слову, он был вкуснее, чем раньше. Отдохнув от летней жары, снова вышли на улицу.          
               У входа в Центральный рынок Настя по привычке подала деньги бабушке в лохматой жилетке, сидящей около зоомагазина. Она собирала на корм бездомным животным, во всяком случае, так гласила надпись на картонной табличке. Сами бездомные лежали вокруг неё прямо на земле, выглядели упитанными и довольными жизнью.          
               Когда до каморки сапожника осталось три метра, Настя заметила, что её слегка потряхивает. Полиэтиленовая ручка пакета вспотела в ладони, ноги налились тяжестью. Рационально объяснить волнение она не могла, выглядело это нелепо и неожиданно.          
               Двери мастерской были распахнуты настежь, Матанин муж смотрел, как она приближается, натирая воском носок ботинка.          
               Оля не заметила смятения мамы, подбежала и поздоровалась:          
               — Добрый день!          
               — Здравствуй, егоза, — поднял взгляд на Настю. — Какая большая девочка.          
               — Добрый день. Почините ремешок на босоножках?          
               Из-за полки с готовой обувью выглянул котёнок. Мяукнул и принялся тереться о ногу цыгана. Он беззлобно отпихнул его.          
               — Кыш. — И уже Насте: — Давай. Погляжу.          
               Он вытянул из пакета белую пару, цокнул языком.          
               — Они же старые совсем. Починить дороже, чем новые купить. — Он снова отпихнул приставучего котёнка.          
               — Знаю, но я к ним очень привыкла. Если можно починить, почините, пожалуйста.          
               — Сколько можно латать старьё? Может, всё же новые?          
               Настя наклонилась, взяв на руки котёнка, решительно повторила:          
               — Залатайте. Я не хочу новые.          
               — Ладно, уговорила. Оставляй. Блохастого забираешь?          
               Она кивнула, а когда вышла из каморки, цыган крикнул вдогонку:          
               — Филиппу привет передавай.          
               Настя неожиданно разозлилась: не собирается она видеться с Французом. Ещё чего! Пусть сам приходит и забирает свой привет.          
               Купив редиску, она заглянула в чебуречную. Есть не хотелось, но колдовские чебуреки Самарчан относились к удивительным блюдам, влезающим даже в самый полный желудок. Ограничились одним чебуреком. Учитывая размер ароматных «кораблей» хватит и двоим. Ели медленно, смакуя. Оля обгрызала по краям хрустящее тесто, Насте досталась сочная серединка, а котёнку — немного начинки.          
               На обратном пути к дому их застал грохот истребителя. Оля присела прямо посредине тротуара и закрыла голову. В этот раз испугалась и Настя, выронила пакет с редиской и судорожно прижала к груди котёнка. Казалось, будто самолёт пролетел над самой головой, она никогда ещё не видела его нижнюю часть так отчётливо и так близко.          
               Собрав разбросанную редиску, взяла дочку за мокрую ладошку и замерла. Навстречу им шёл Филипп с коляской. Настя шумно вздохнула: Матанин муж накаркал. Она и раньше видела Француза гуляющим на Производственной улице, он заходил в Дом молодых и посещал Живой сад, но наедине они не оставались уже больше года, в последний раз ещё до того, как забеременела Ксюша.          
               Филипп почти не изменился, разве что седых волос стало больше, вокруг глаз чётче обозначились морщины. Он всё так же носил чёрное, открывал перед дамами двери и раздавал комплименты вместо банальностей о погоде.          
               Поравнявшись, они вежливо друг другу кивнули.          
               — Привет.          
               — Привет.          
               — Гуляете?          
               — Гуляем.          
               И всё, по две коротких реплики. Говорили мало, то, что хотелось сказать, не вмещалось в известные слова.          
               Настя заглянула в коляску. Яна спала, но даже с закрытыми глазами и через кружевную накидку чертами лица она удивительно напоминала Филиппа. Оля потянула за руку, заставляя Настю наклониться, и довольно громко спросила, якобы на ушко:          
               — Спроси у дяди Филиппа, когда к нам в гости придёт Маришка.          
               — Сегодня, — ответил Филипп. — У Сати же нет тренировки.          
               — Ура! — обрадовалась Оля.          
               Филипп повёл носом, усмехнулся.          
               — Кажется, кто-то сегодня злоупотреблял чебуреком.          
               — Это Оля ела, а я только рядом стояла. Правда-правда.          
               Он кивнул на котёнка, прижатого к Настиной груди.          
               — Уже нового бездомыша нашла. Ничего не меняется.          
               — Всё изменилось, — не согласилась Настя.          
               Филипп промолчал. Погладил Олю по взъерошенной макушке и толкнул коляску вперёд.          
               Настя отошла в сторону, уступая дорогу. Долго смотрела ему вслед, не замечая, как дочка дёргает за руку, поторапливая идти. В апреле Яне исполнился год и ровно год с того дня, как умерла Ксюша.          
               Это стало неожиданностью. Казалось, угрозы нет, она находилась под присмотром в больнице, но, когда началось кровотечение, сделать ничего не смогли. Девочку спасли, а её нет.          
               Филипп организовал пышные похороны. Всё было торжественно, печально, даже шикарно. Но он не попросил посадить в Живом саду дерево жены, ограничился классическим погребением. А потом на сорокадневные поминки состоялся неприятный разговор с Машей.          
               Поминали в кафе в центре Славянска. Яна ещё лежала в больнице, хоть и родилась вполне здоровой, врачи не торопились её выписывать.          
               Оля по детской наивности радовалась вкусностям в красивом кафе, а Санька сразу заявил, что не притронется к похоронной еде. Как вообще можно это есть, поминая умерших, если кусок в горло не лезет? Чудовищная традиция! Варварство! Как только Настя позволила, он ушёл с поминок и до вечера пропадал где-то в городе вместе с Валей.          
               Устав от грустных разговоров, Настя вышла на ступеньки, прижалась спиной к кирпичной стене. Физически она не утомилась, организацией занимались специально нанятые люди, но морально ощущала себя выпотрошенной и вывернутой наизнанку. Из кафе вышла жена Лёши, увидев Настю, встала рядом. С того дня, как Ксюши не стало, Маша напоминала тикающую бомбу. Всё время была злой и раздражённой, Филиппу грубила, на Лёшку постоянно срывалась. С Ксюшей они тесно дружили, и для неё смерть лучшей подруги стала настоящей трагедией.          
               Рядом с чужим оголённым горем сложно было даже дышать. Настя чувствовала себя неловко ещё и по другой причине. Маша была в курсе скандала с её первым мужем.          
               — Как это всё печально и неожиданно. Чудо, что Яна выжила.          
               Маша резко развернулась. Её лицо перекосило от злости.          
               — Чудо? Ты правда считаешь, это чудо? Это выбор Филиппа. Я почти уверена, что врачи поставили его перед фактом: спасут кого-то одного. И он выбрал ребёнка. Это он виноват в смерти Ксюши.          
               — Это несчастный случай. — Настя отклонилась, спасаясь от концентрированной ненависти.          
               — Филипп всегда был помешан на детях. А ей нельзя было рожать, даже беременеть нельзя. После выкидышей порой полгода не проходило. То чистка, то снова выкидыш. Ксюша была для него инкубатором. Он хотел детей. А она его любила и мечтала родить ему ребёнка. Хотя каждая беременность могла закончиться вот так. — Она всхлипнула, тряхнула головой. — В принципе, так и закончилась. В тот раз прошло всего три месяца после замершей беременности, с самого начала стояла угроза. Но Филипп, естественно, хотел ребёнка, и она рискнула. Так что это никакое не чудо. Это самое настоящее убийство.          
               — Не говори так, Маш. Я понимаю, тебе сейчас больно…          
               Маша не дала ей договорить.          
               — Замолчи, Насть. Ты всегда найдёшь ему оправдание, даже если он на твоих глазах убьёт. Ты не видишь очевидного.          
               — Зато ты придумываешь то, чего нет. Ксюша тоже хотела детей.          
               Позже Настя не раз вспоминала этот разговор. Никак не выходило из головы перекошенное от ненависти лицо Маши. И то, что Филипп не попросил посадить яблоню Ксюши, подтверждало её слова. Он не хотел её воспоминаний, а может, боялся их.          
               Август начался с очередной трагедии. Настя старалась не смотреть телевизор, и всё равно до неё долетали новости о событиях в Курской области. В доме то и дело обсуждали политику и строили предположения, когда всё это закончится и закончится ли вообще. Постоянно вспоминали Афганца. Он ушёл добровольцем одновременно с Демидом и Романом, успел дважды побывать в госпитале и каждый раз убегал обратно под пули. Лёшка поддерживал с ним связь и удивлялся его живучести. Филипп как-то сказал, что Афганец умеет только воевать, не способен жить мирно. С поля боя уйдёт последним, захватив с собой на тот свет побольше противников.          
               Жутко было наблюдать контраст между обыденной жизнью с праздниками, подготовкой к школе, отдыхом на море и новостями о бомбёжках и все новых и новых жертвах. Словно это происходило в разных странах, в разных вселенных. Какие могут быть вечеринки, свадьбы с салютами, когда рядом гибнут люди? И в то же время она сама каждый день жила этой жизнью. Просыпалась, готовила еду, слушала музыку, играла с дочкой. Даже к постоянно пролетающим истребителям постепенно привыкла, успокаивала себя: раз летают — хорошо. Значит, патрулируют.          
               Бабушка Василиса убеждала всех, что нужно просто дождаться, когда закончится високосный год, и всё наладится. То, что дело не в особенном году, лучше других знала Вероника. Она приехала с мужем и Платоном на общий для Оли и Лёши день рождения. Пышный праздник не планировали, но стол всё равно накрыли, как обычно, дарами с огорода, мясом и рыбой на мангале. Завалили именинников подарками.          
               Почти весь вечер Настя сидела на ступеньках рядом с Виталиком, водила перед котёнком ниткой с бумажным бантиком. Воздух похрустывал приближающейся осенью, пах кострами и прелой листвой. Конец августа выдался не по-летнему зябким, ветер то и дело трогал лапой нити влажной паутины и шуршал уставшими от солнца листьями.          
               Настя наблюдала за гостями. Сати повзрослела заметнее всех. Она занималась боксом уже не любительски. Всё время хвалила своего тренера — Водопьянова, и постоянно отрабатывала приёмы на несчастных жертвах, неосмотрительно вызвавшихся для демонстрации. Только Марину не трогала, оберегала её и защищала. Близнецы Лёшки поступили в университет физической культуры и уже выступали на соревнованиях по вейкборду, разъезжали по всей стране, но чаще всего блистали на трассах «Ивовой рощи».          
               Филипп тоже пришёл, держал на руках Яну и периодически разрешал кому-нибудь её потискать. Хвастался ей, как новой игрушкой, и каждый раз, когда она называла его «папа», улыбался широко и неподдельно.          
               Платон сильно похудел, жестами и мимикой теперь напоминала Демида. Словно неосознанно пытался заменить погибшего брата. Вероника квохтала над мужем. Постоянно что-то ему подкладывала в тарелку, переживала, не дует ли ему со стороны сада, не нужно ли чего-то принести. Роман злился и остужал её суету.          
               О политике старались не говорить, но эта тема всё рано просочилась в праздничные посиделки. А затронула её неосторожно бабушка Василиса.          
               — Скоро всё закончится. Вот пройдут выборы в Америке, и всё станет по-другому.          
               Вероника вскочила, опрокинув стул.          
               — Они пожмут руки друг другу, и всё закончится. Но сына мне никто не вернёт!          
               Повисла неловкая, тяжёлая тишина. Вероника оттолкнула руку мужа и ушла в Живой сад. Настя последовала за ней. С приходом сумерек выпала роса, в синеватой дымке деревья перешёптывались с воробьями и кузнечиками.          
               Веронику она нашла у яблони Демида — высокого «Авенуриуса» с тёмным стволом и длинными, словно у ивы, ветвями. Молча обняла сестру и прижалась лбом к её плечу. Она судорожно дышала, но плакала беззвучно.          
               — Знаешь, я порой благодарю Бога за то, что Роман стал инвалидом, ведь это спасло ему жизнь.          
               Настя тяжело сглотнула. Признание прозвучало страшно.          
               Вероника всхлипнула, растёрла по лицу слёзы и, не пытаясь смягчить, продолжила:          
               — Ты не представляешь, сколько там контейнеров с неопознанными солдатами, точнее, частями тел. Мне выдали челюсть. Единственное, что осталось от моего черноглазого черкеса. А там горы этих людских фрагментов. Это же чьи-то мужья, сыновья, братья. И там такой жуткий запах. Несмотря на морозилки, он просачивается сквозь стены и оседает везде: на волосах, одежде, на языке.          
               Настя вздрогнула, тряхнула головой, пытаясь избавиться от страшной картинки, которую тут же нарисовало воображение. Она не видела контейнеров в Ростове, ей хватило поездки на кладбище. Демида погребли на участке, отведенном для участников СВО. Вдаль от церкви уходили ряды могил разной степени давности, большинство ещё не обзавелось памятниками, слишком свежими были захоронения, холмики покрывали венки и живые цветы. А над ними трепетали флаги, будто сотни птиц били крыльями, кружили и не могли улететь. Пока они находились на кладбище, привезли ещё один запаянный гроб, а в паре метров от места их скорби зияла свежая яма: чёрная, влажная, необратимая.          
               У этих ребят никогда не будет будущего. В отличие от Афганца они вряд ли убегали от мирной жизни. Это он ищет смерть. Да только она всегда ускользает от тех, кто её преследует.          
               Настя крепко обняла Веронику и судорожно вздохнула. Ей тоже хотелось верить, что всё закончится вместе с високосным страшным годом, но яблони дяди Лёхача, Оли, Демида говорили об обратном. Смерть приходит в любой год, в любую погоду и в любое время суток.          
               В сентябре Настя снова поссорилась с Санькой. Во-первых, она призналась, что пока не планирует возвращаться в Краснодар, а во-вторых, определилась дата росписи Вики и Коли.          
               Санька не выбирал слов, бил ими наотмашь.          
               — Поздравляю, мам. Нормального мужика упустила. Можно сказать, подарила подружке.          
               — Коля не вещь. Никому я его не дарила.          
               — А мне теперь как быть? Куда идти? У них же теперь семья будет. Я ж ему никто по сути.          
               — Сань, не мели чушь. Никуда идти не надо. Никто тебя не прогоняет. Но, если хочешь, приезжай в Славянск. Я пока останусь тут.          
               — Совсем с ума сошла? Что мне тут делать? Пойду ночевать на вокзал.          
               — Иди ночуй, только не забудь, что у тебя ещё есть родной отец и бабушка.          
               — Да им тоже на меня насрать! А ты снова меня променяла на чёртового Француза. — Настя хотела возразить, но Санька не дал вставить и слова. — Только не говори, что ты не из-за него сюда приехала. Он тем более теперь вдовец. Путь свободен, мам, дерзай! Не упусти свой шанс!          
               Настя еле сдержалась, чтобы не влепить сыну пощёчину. Ушла в Живой сад, оставив Саньку в доме наедине с желчной злостью. У Олиной яблони снова сидел Виталик. Пристально глядел на зелёное гладкое яблочко. Услышав шаги, не обернулся, заговорил, не отрывая взгляда от дерева.          
               — Скоро поспеет.          
               — Скоро. Хотя, наверное, ещё нет. Месяц точно будет наливаться.          
               — Это скоро.          
               Пока зрело Олино яблоко, в обычном саду давно поспели «Голден» и «Симиренко». Бабушка Василиса собрала урожай и принесла в дом полный эмалированный таз. Настя часто готовила на кухне в Большом доме, беседовала с бабушкой. Никогда раньше у них не было столько времени друг для друга. Теперь у обоих за плечами было замужество и материнство, не сравнявшись в возрасте, они приблизились друг к дружке в жизненном опыте.          
               Бабушка храбрилась, старалась не раскисать и не плакать, но Настя видела, как тяжело ей даётся каждодневная жизнь без дедушки. Они прожили в браке больше семидесяти лет, и сейчас ей остро не хватало его присутствия. С его уходом она потеряла не просто мужа, а часть себя, зеркало, в котором отражалось её прошлое.          
               Иногда она разговаривала с пустотой. Бормотала под нос и сама же себе отвечала. Словно забывала, что некому поддержать разговор. Смотреть на потерянную бабушку было жутко и больно. Настя охотно выслушивала её рассказы из юности, о танцах в клубе и работе в «Сад-Гиганте».          
               Утром Настя отдала Лёшке партию зефира и принялась готовить на обед фирменный пирог «Яблочные слёзы».          
               Бабушка Василиса отделила белки от желтков, усмехнулась:          
               — Вчера видела, как Валя говорит с Санькой по телефону. Она вся зарделась, разулыбалась, что он там ей такое рассказывал… Ох, Настька, гляди в оба. Ранний он у тебя. А Валюше нужно школу окончить. Не до любовей.          
               — Это уже не ранний. Вот когда он с Анаит Авакян любовь крутил, то было рано.          
               — Да ты что⁈ Давно?          
               — Уже давно.          
               — А я и не знала. Надо же. Ну, точно в тебя пошёл.          
               — Почему? — осторожно поинтересовалась Настя.          
               — Потому что Француз, — выдала бабушка Вася. — Не тушуйся. Я недавно это поняла. Удивляюсь собственной близорукости. Это знаешь, как человеку обратить внимание на то, что он моргает. Только об этом и будет думать, начнёт замедлять моргание, подмечать, что сохнут глаза и мешают ресницы. А ведь раньше просто жил с этим и не размышлял. Так и это. Стоило разглядеть ваши чувства и больше не могу их развидеть.          
               На несколько минут замолчали. Настя насыпала в чашку муку, достала брикет сливочного масла, продолжила беседу:          
               — А сколько тебе было, когда ты с дедушкой познакомилась?          
               — Восемнадцать, — начала бабушка Василиса и тут же поправилась: — Нет, погоди, семнадцать. Я же его у Шуры отбила.          
               Настя тёрла замёрзшее масло и чуть не порезала палец.          
               — Я не знала. Ты мне никогда не рассказывала.          
               — Да? Видимо, с Полей говорила. Дело давнее. Шура его любила, он в армию ушёл, а я вклинилась. В общем, женился Витя на мне. Подай сахару.          
               Передав банку, Настя принялась перетирать песочное тесто.          
               — Раз так получилось, наверное, бабушка Шура его не любила по-настоящему. Ведь у вас с дедушкой была та самая единственная любовь.          
               Бабушка Василиса замерла, глядя куда-то вдаль. Нижняя губа чуть дрогнула, глаза увлажнились.          
               — Я всю жизнь себя так оправдывала. Убеждала, что у них было неистинное, раз не сложилось. Но сейчас понимаю, она его любила. До конца своих дней любила. Потому и замуж не вышла. Не показывала чувства и меня не винила. Просто любила и всегда была рядом. Прям как Лёхач.          
               Настя растерялась, отложила тесто в сторону.          
               — При чём тут Лёхач?          
               — Он же Полинку всю жизнь любил. Но она выбрала Мишу, он ей так и не признался.          
               — Чёрт. — Настя тряхнула головой. Откровения бабушки натолкнули её на мысль. Она замотала тесто в плёнку и отошла от стола.          
               — Пусть пока полежит в холодильнике, вернусь и доделаю.          
               Бабушка Василиса придвинула к себе чашку с яблоками.          
               — Я пока начинку подготовлю.          
               Торопливо вымыв руки, Настя стянула фартук и выбежала на улицу. Пересекла дорогу, забежала в дом и ринулась в свою спальню. Дёрнула один ящик, оставив открытым, заглянула в следующий. Поверх рисунков дочки лежал Олин телефон. После последней зарядки, он ещё не разрядился. Настя попятилась, упёрлась ногами в бортик кровати и тяжело опустилась на постель. Дрожащей рукой нажала кнопку, экран засветился и предложил ввести код.          
               Настя вздохнула и набрала дату дня рождения Филиппа: «1507». Пароль подошёл. Несколько минут она бездумно таращилась на экран. До конца не верила, что мобильник разблокируется, а может, надеялась на это.          
               Открыв галерею, она пролистала последние фотографии. Оля на работе, Оля в студии… Филипп. Видимо, кадры были сделаны, когда он приезжал в Москву. Из-за слёз картинки расплывались, приходилось постоянно протирать глаза и смахивать с экрана мокрые капли.          
               Мессенджер пестрел непрочитанными сообщениями от мамы, сестёр, друзей. Словно каждый, не веря в страшную действительность, лично пытался получить от Оли ответ.          
               Настя зашла в список звонков и часто-часто заморгала. Последний вызов сестра сделала на номер «Жена Камиля», и время звонка соответствовало аварии. Не раздумывая, Настя нажала вызов. После нескольких гудков послышался щелчок соединение и сразу за ним — испуганный голос:          
               — Алло?          
               — Пожалуйста, не кладите трубку, — затараторила Настя, — мне срочно нужно с вами поговорить.          
               — Кто вы? — В голосе сквозила настороженность. — Почему у меня высветился номер Оли Черных?          
               — Я её сестра Настя. Мы с вами не знакомы. Я понимаю, моя просьба покажется вам странной и даже дикой, но мне очень нужно знать. Почему-то именно вам она звонила в последний раз.          
               — Десять лет прошло.          
               — Я знаю. Пожалуйста. О чём вы говорили?          
               На том конце провода долго и напряжённо молчали. Настя уже испугалась, что собеседница отобьёт звонок, но она, видимо, собиралась с мыслями.          
               — К чёрту. Камиля уже нет в живых.          
               — Из-за аварии?          
               — Что? Нет. Рак желудка, два года назад. Оля действительно звонила мне. Хотя раньше мы не общались. Естественно, я знала о её существовании. Как только увидела новый танцевальный проект мужа, сразу поняла, эту девочку он захочет. Стопроцентно его любимый типаж. Так и случилось. Я делала вид, что не знаю о любовнице, доказательств у меня всё равно не было. Дело в том, что у нас был брачный контракт, по которому рогоносец мог получить всё. Я в тот период больше всего хотела свободы, и желательно не остаться с голой жопой.          
               Она приостановилась, прокашлялась. Настя затаилась, боялась торопить.          
               Собеседница продолжила:          
               — Не знаю, что у них случилось, но Оля решила сдать его с потрохами. Позвонила мне, когда ехала из аэропорта, я так понимаю, как раз проводила вас. Сказала, что сейчас заедет за Камилем и я сама всё услышу, что у меня будут доказательства. Она включила громкую связь. Не знаю, куда положила телефон, но слышно было хорошо, хотя минут десять я слушала шуршание одежды и радио.          
               — О чём они говорили?          
               — О вас.          
               Настя тряхнула головой, нахмурилась.          
               — Обо мне?          
               — Камиль говорил, что вы свежая кровь и симпатичная моська, в отличие от Оли. Много ещё чего в этом плане. Я так понимаю, нарочно её злил, знал, что её это зацепит. Она действительно сердилась. Видимо, они уже не раз ссорились, и это было продолжением скандала. Он говорил, что не возьмёт её в жюри новой программы, слишком она потасканная, а вот вас бы взял. Что поедет к вам на родину куда-то на Кубань, разыщет вас и отымеет как следует. И вся беседа была такая, мерзкая. Я прекрасно понимала, что он говорит намеренно грязно и пошло, чтобы ударить больнее, но слушать было неприятно. Не думаю, что есть смысл всё пересказывать. Доказательств из этой беседы я получила с лихвой. Хотела уже отключиться, но в этот момент Камиль заподозрил, что Оля записывает их разговор. Не знаю, что её выдало. Но то, что он всё понял, было ясно по голосу. Он попытался отобрать у неё телефон, а потом я услышала визг тормозов и глухой удар.          
               Настя едва не выронила телефон. Её трясло.          
               — Почему вы не рассказали?          
               — Честно? Не видела смысла ковыряться в этой грязи. Камиль выжил, но остался инвалидом, моё имя и так полоскали в интернете из-за того, что муж был в машине с другой женщиной. Да и Камиль просил.          
               — И вы выполнили его просьбу? Не понимаю.          
               — Настя, вы замужем?          
               — Сейчас нет. Какая разница?          
               — Наверное, вы меня не поймёте. Когда-то я любила Камиля. Видеть его беспомощным было больно и страшно. Не хотелось его добивать. А теперь его нет. И это вообще не имеет смысла выяснять, кто виноват и почему. Их обоих нет в живых.          
               Настя всхлипнула, сжала губы. Не хотела разреветься перед собеседницей.          
               — Спасибо, что рассказали.          
               — Мне очень жаль вашу сестру. Печально, что всё так вышло. Соболезную.          
               Настя сама отбила звонок. Забыла про пирог и ещё долго сидела в комнате, глядя на потухший экран. Она хотела узнать, что случилось в тот день. Узнала. Даже без яблока. Ей больше не нужно ждать это жуткое воспоминание. Как ни странно, теперь на неё сильнее давило другое открытие: Оля не разлюбила Филиппа, даже спустя столько лет. Но почему-то всё равно уехала и подала на развод именно она.          
               В начале ноября Настя отнесла документы в «Сад-Гигант», написала короткое и невпечатляющее резюме и принялась ждать ответа. Ей хотелось испытывать новые сорта и работать в питомнике, но без опыта ей, скорее всего, предложат обрезку, а летом — уборку урожая. За эти годы она так далеко ушла от «Сад-Гиганта», что не представляла, как он теперь работает, что изменилось и насколько устарели её знания.          
               Яблоко поспело, стало насыщенно зелёное с розовой щёчкой. Несколько недель Настя ходила задумчивая и потерянная. Постоянно огладывалась. Ей всё время чудилось, что она слышит голос Оли и ощущает аромат её цитрусовых духов. Особенно яркие галлюцинации накрывали в Живом саду. Яблоко она сорвала вечером, но не съела. Прижала к щеке, так и уснула рядом с ним на подушке. Утром отнесла на террасу и положила на подоконник.          
               Прошла неделя, вторая, третья, а яблоко всё ещё лежало за кружевной шторкой и сверкало глянцевым румяным боком. Настю не торопили, не спрашивали, почему она медлит и не ест долгожданное яблоко, хотя такого раньше не случалось. Виталик теперь не ходил в Живой сад, каждый день занимал пост на террасе. Иногда брал яблоко в руки, нежно гладил и разговаривал с ним.          
               В конце ноября на выходные приехал Санька. За время, проведённое в Краснодаре, он немного остыл и, судя по виноватому виду, сожалел о сказанных сгоряча словах. Но просить прощения не умел, просто подошёл и молча обнял. Настя тоже промолчала. Не потребовала извинений вслух. Они и так постоянно ходили по льду и на цыпочках.          
               За семейным ужином Санька и Валя всё время заговорщически переглядывались. Она забрала у него салат из свёклы, он стянул из её тарелки отбивную. Настя могла бы поспорить, под столом они касались друг друга коленями. Осознание того, что её сын вырос, больно стукнуло по голове и отозвалось в сердце тягучим спазмом. Высокий, черноволосый, симпатичный уже не мальчишка. Порой грубиян и упёртый осёл, но такой любимый и родной. Интересно, какая судьба его ждёт? Может, и не Валя, но сейчас он уверен, что влюблён один раз и на всю жизнь. А может, так оно и есть. В роду Антоновых много однолюбов.          
               Вечером она совершила непростительную для мамы подростка ошибку — зашла в спальню к Саньке без стука. Теперь, когда Настя жила в Славянске, он обычно занимал соседнюю комнату — бывшую спальню Арины.          
               Когда Настя вошла со стопкой чистых футболок, Санька и Валя отпрыгнули друг от друга в разные стороны, будто на них плеснули водой. Замерли, раскрасневшиеся и лохматые. Валя торопливо застёгивала рубашку и прятала смущённый взгляд. Санька, наоборот, смотрел с вызовом и даже не попытался надеть футболку, хотя бледные скулы порозовели и сжатые кулаки выдавали волнение.          
               — Чистые вещи. Бабушка Поля погладила.          
               Санька забрал стопку, ухмыльнулся.          
               — Стучаться надо, мам.          
               Настя бросила взгляд на сконфуженную Валю.          
               — Запираться надо.          
               Позже рассказывая Оле сказку перед сном, Настя постоянно возвращалась мыслями к сыну. Она не проводила с ним интимных бесед, надеялась на Сашу и Колю. Неловко разговаривать с подростком о пестиках и тычинках. А сейчас уже, видимо, поздно. Наверное, лучше поговорить с мамой Вали. Как бы они обе не стали бабушками раньше времени. У Тани Лео, а у неё Оля совсем ещё крохи.          
               А ночью все мысли о разговоре вылетели из головы. Настя проснулась от громкого взрыва, стёкла задрожали и будто выгнулись внутрь. Плохо соображая спросонья, она выглянула в окно и только потом поняла, что где-то упал беспилотник, судя по всему, совсем рядом, и от окон как раз нужно держаться подальше. Такого громкого хлопка ещё не случалось, словно взорвался не дрон, а ударила ракета. Она нащупала телефон, проверила мессенджер: десять минут назад пришло оповещение об авиационной опасности. Где-то вдалеке снова шарахнуло, завопили сигнализации машин, разлаялись собаки.          
               Больше она не раздумывала, схватила сонную Олю вместе с покрывалом и вывалилась в коридор. Прямо напротив спальни находилась ванная комната — на втором этаже единственное помещение без окон. Настя чуть ли не запрыгнула в эмалированную чашу и прижала к себе Олю, в этот момент поняла, что спасти Саньку она не успевает. Следующий удар она не только слышала, но и увидела. Окно спальни озарило вспышкой, завибрировали стены, стёкла и внутренности. Оля разревелась в голос и уткнулась носом в одеяло. Как только отголоски утихли, Настя усадила дочку на пол и ринулась к дверям Санькиной комнаты. Он сам выбежал навстречу, взлохмаченный и абсолютно не сонный, в руке держал телефон.          
               — В чате пишут, что в сторону Славянска ещё летят.          
               Теперь уже проснулись все. Спустились на первый этаж с одеялами и подушками, в ночных рубашках и пижамах. Расположились в коридоре между комнат, сели кто куда, не касаясь друг друга, будто проводили ритуал, обязательное условие которого — сцепленный круг. Вместе не так страшно бояться.          
               Санька не отрывал взгляда от экрана и зачитывал вслух.          
               — Пишут, что на НПЗ шарахнуло. — Чуть погодя: — Упало где-то на выезде у заправки. И в центре слышно.          
               Взрывы слышались ещё несколько раз, но уже глуше и дальше. До пяти утра сидели на полу и ждали официального отбоя опасности. Пришло сообщение от Филиппа: «Настя, вы как?» и следом за ним: «Настя, ответь».          
               Она быстро настучала: «Живы, сидим в коридоре на первом этаже».          
               Оля заснула у Тихона на руках, Настя же не могла отпустить сына. Обнимала его и целовала, истерично и больно. Он выпутывался из её рук и удивлённо хмурился. Никак не мог понять, откуда такой приступ нежности. А Настя не могла унять дрожь от страха, что она спасла только Олю, а Саньку не успела. Её лихорадило и тошнило от самого сложного в её жизни выбора. Если бы беспилотник попал в дом, она бы никогда этого себе не простила.          
               Утром вышли на улицу и увидели обломки сбитого дрона. Настя стояла на террасе, сжимала в ладони яблоко и смотрела, как оцепляют квартал. Её накрыло обездвиживающим отупением. Никак не укладывалось в голове, что это действительно происходит с ними, сейчас. Родители уехали на рынок, дети ушли в центр, будто ничего не случилось. Жизнь продолжалась.          
               Зазвонил телефон, она не глядя приложила мобильник к уху.          
               — Насть, что у вас там происходит, всё нормально?          
               — Привет, Вик. Нормально. Все живы. Дети вообще довольны, что теперь у них есть тема для разговоров, хвастаются, что видели реальный взрыв, и их чуть не размазало по стенам, — процитировала Настя слова Саньки.          
               — Да уж. Смешно. — Она замялась. — Я понимаю, тебе сейчас не до этого. Мы позавчера с Колей расписались. Сейчас в «Ивовой роще», хотели на обратном пути заехать за Саней.          
               — Поздравляю, Вик. Завтра?          
               — Ну да. Ему на учёбу. Ты не поедешь?          
               — Я отнесла резюме в «Сад-Гигант».          
               — Понятно. Пустила корни.          
               Следующим утром, едва родители отправились на работу, приехали новоиспечённые молодожёны, пробыли минут десять, забрали Саньку и умчали в Краснодар. Настя провожала машину взглядом, стоя у калитки и кутаясь в «семейное выходное» пальто. С утра шёл мелкий ситный дождик, ледяной и колкий, как крупа. Ветер согнал тучи, будто непослушных овец, сгрудил их неровными кучами.          
               Настя поправила капюшон и заметила Филиппа, стоящего у калитки. Он тоже смотрел на удаляющийся автомобиль. Перевёл взгляд на Настю и кивнул. Она не отреагировала, развернулась и пошла в дом. Входную дверь не закрыла. Пока разувалась и вешала пальто, Филипп успел зайти во двор. Поднялся на террасу, бросил короткий взгляд на Олино яблоко, лежащее на подоконнике, и застыл в проёме. Как обычно, дождался приглашения войти.          
               — Опять твои вампирские замашки. Заходи уже.          
               Он молча последовал за Настей на кухню, встал у окна, сложив руки на груди.          
               — Где Оля?          
               — В Большом доме.          
               Налив чай в обе чашки Настя не села, встала у стены, нарочно с другой стороны большого обеденного стола. Будто спряталась за преградой. Филипп долго молчал, заговорил глухо и неожиданно:          
               Не смоют любовь          
               Ни ссоры          
               Ни вёрсты.          
               Настя хмыкнула. К этому разговору она давно подготовилась.          
               Любовь твоя —          
               тяжкая гиря, ведь —          
               висит на мне.          
               Он явно удивился. Улыбнулся едва-едва.          
               — Почему ты не сказала, что с Колей у тебя давно ничего нет?          
               — Почему нет? Есть. Оля. У нас с ним общая дочка.          
               — Но его фамилию теперь носит Вика.          
               Настя сделала глоток чая, чуть не обожглась. Она не волновалась, ощущала себя уверенно и спокойно, хотя в присутствии Филиппа обычно её накрывало самыми разными эмоциями: острыми, сложными, порой неприятными. Она знала, что Филипп придёт. Ждала этой беседы ещё летом, но он, оказывается, думал, что с Колей у них всё наладилось.          
               Филипп молчал долго и пронзительно, смотрел пристально, не моргая. Наконец заговорил:          
               — Теперь мы можем быть вместе, не таясь. Каждый день.          
               — Ещё год назад я об этом мечтала. А сейчас… нет. Кажется, мне это больше не нужно. — Она сама удивилась, как легко дались ей эти слова. — Филипп, я больше не хочу. Не хочу этой зависимости. Я ведь даже не помню дней, не окрашенных твоим присутствием. Ты везде, в каждом моём дне, в каждой мысли. Господи, да если когда-нибудь посадят мою яблоню, это будут самые однообразные воспоминания! Один лишь ты, всё о тебе.          
               Он застыл, моргнул, чуть свёл брови.          
               — Это не черновик, Насть. У тебя не будет второго шанса, ты не сможешь переписать жизнь. Нам уже не по восемнадцать лет, по сути, времени осталось не так много. Не делай этого.          
               — Чего не делать? — Она поставила кружку, расплескав чай. — Жить для себя? Я уже достаточно намучилась. Не хочу больше ни тайных встреч, ни открытых. Замуж не хочу и ребёнка тебе не рожу.          
               Филипп нахмурился.          
               — При чём тут дети?          
               — При том. — Она отвернулась. Не хотела видеть его лицо, когда он услышит следующий вопрос: — Почему ты не попросил посадить яблоню Ксюши?          
               Филипп не отвёл взгляда и не попытался смягчить слова:          
               — Потому что я её не любил.          
               — Наверное, ей было больно.          
               — Думаю, да.          
               — Ты жестокий.          
               Последнее утверждение он не опроверг, отстранился от окна и обошёл стол.          
               — Насть, посмотри на меня.          
               Она вскинула голову, руки потряхивало, словно от холода, в груди дребезжало измученное сердце. Филипп положил ладони на её плечи, слегка сжал.          
               — Ты сейчас совершаешь большую ошибку.          
               — Может, наоборот, впервые уберегаю себя от неё. Я устала. Просто хочу жить, выводить новые сорта яблонь, наблюдать, как растут мои дети, слышать свои мысли. Одна. Я, кажется, впервые рассуждаю здраво, будто наконец протрезвела.          
               Филипп отпустил её плечи, но не отошёл.          
               — Наверное, нужно всё-таки быть больным и трёхногим щенком, чтобы заслужить твою любовь. Ты не умеешь любить без жалости. А мне твоя жалость не нужна.          
               — Уходи, Филипп.          
               Настя знала, что он не из тех, кто будет умолять, и точно не придёт второй раз. Перегрызёт себе руку, но не попросит милостыню. Она повторила почти шёпотом, с нажимом.          
               — Уходи, Филипп. И закрой, пожалуйста, двери. Дует.
Натерпелась, наждалась          
               Я любовью обожглась          
               Но теперь я наконец-то          
               Будто снова родилась          
               Женя Отрадная          
               2024 год          
               — Ты не против?          
               — Я уже миллион раз сказала, что нет. Почему вообще я должна быть против? Мы не расписывались. Коля мне не муж. — Настя налила себе ещё одну порцию чая, отрезала Вике кусок шарлотки.          
               — Всё равно. Мы как дурацкая шведская семья. Ты родила ему Олю, а женой буду я. Ещё и живём под одной крышей. — Вика придвинула тарелку, отломила вилкой воздушный бисквит.          
               — В принципе, уже не живём.          
               — Так ты не планируешь возвращаться?          
               Настя сделала глоток. Ответила чуть погодя:          
               — Пока нет.          
               — А Саня твой что думает?          
               Беседа Насти с сыном прошла на повышенных тонах. И это она ещё не сказала ему, что в Славянске планирует задержаться. Он пока знает только про лето. После девятого Санька взбрыкнул, объявил, что не пойдёт в десятый класс и подаст документы в технический колледж.          
               Настя растерялась, думала, у неё есть ещё два года, а он уже всё распланировал. Как оказалось, обсудил с Колей. Динозавров он давно забросил, футбол постепенно перешёл в разряд хобби. Выдающихся результатов он не добился и ушёл из Академии футбола до того, как его отчислили. Всё свободное время проводил в гараже с лобзиком и фрезерным станком. Они мастерили мебель и интерьерный декор. Настя считала это хорошим и безопасным увлечением, не ожидала, что Санька планирует связать с этим жизнь и выбрал техникум по принципу, где дешевле и проще, лишь бы не мешали заниматься любимым делом.          
               Несмотря на золотые руки, Коля так и работал грузчиком, резьба не приносила дохода, именно этот аргумент использовал Саша. Он тоже не ожидал от сына такого плебейского выбора, в будущем видел его партнёром в юридической конторе.          
               Санька встал в позу, вернулся обратно в Краснодар злой и обиженный. Зная характер сына, Настя понимала, что давить бессмысленно. Больше всего её угнетала ссора и состояние холодной войны. Обычно лето Санька проводил в Славянске, тем более тут была Валя, но в этот раз уехал, лишь бы показать, что ему никто не указ.          
               Отставив остывший чай, Настя принялась нарезать персики для варенья.          
               — Санька на меня злится. Иногда мне кажется, что он меня ненавидит.          
               Вика сочувствующе вздохнула.          
               — Просто ему шестнадцать. Возраст такой взрывоопасный. — Она взяла из подставки нож и тоже принялась резать персики. — А как быть с пастилой, если ты тут надолго?          
               — Вы без меня уже три месяца справляетесь.          
               — Но зефир мы не делаем. И мармелад у нас не очень получается. Твой лучше покупали.          
               — У бабушки хорошая кухня. Буду тут готовить.          
               Два года назад Коля оборудовал для Настиного бизнеса просторное помещение. Переболев ковидом, вернулась Даша, и недавно присоединилась Вика. В пандемию она осталась без работы. Закрылось кафе, в котором она работала товароведом. Теперь маленькое предприятие «Настины сласти» состояло из трёх сотрудников. Вместе они успевали больше, и доход существенно вырос. Даша приезжала к ним каждый день, как на работу, Вика тоже, но постепенно начала оставаться с ночёвкой, чтобы не пробираться по пробкам на другой конец города.          
               Симпатию Вики и Коли первым заметил Санька и ожидаемо вспылил. Для него это стало непременной реакцией на любую новость или событие. Сначала он взрывался и хлопал дверью, спустя несколько дней, а то и недель соглашался на разговор. Он до последнего верил, что у него будет обычная семья. А вышло ещё страннее. С Викой он ладил и охотно общался, но до того, как она покусилась на его несостоявшегося отца. Теперь он ей намеренно грубил или вообще игнорировал.          
               О предстоящей свадьбе Вики и Коли пока знала только Настя. Они давно перешагнули рубеж тридцатилетия, и оба не хотели пышного праздника. Планировали осенью тихо расписаться и провести медовые выходные в «Ивовой роще» в домике для новобрачных.          
               После посадки яблони деда Вити все разъехались. Вероника вернулась в Новороссийск, семья Арины улетела в Турцию. Правда, сначала им пришлось добраться до Сочи. Многие аэропорты закрыли, но при этом небо над Славянском никогда ещё не было таким шумным. Постоянно летали свистяще-оглушающие истребители и рычащие вертолёты. Настя даже начала различать их по звуку: визжащий и пронзительный «СУ-37», громыхающий, как камнепад, «Аллигатор».          
               Оля от страха приседала и закрывала голову руками. Не двигалась, пока не утихал шум. Раньше Настя успокаивала дочку и уверенно заявляла, что они в безопасности. Но это было до того, как беспилотник упал на жилой дом и разнёс крышу в щепки. Дроны уже не казались безобидными игрушками. Из-за близости к Нефтеперерабатывающему заводу Славянск оказался под угрозой бомбёжки, телефоны то и дело вспыхивали сообщениями о беспилотной опасности, периодически звучали сирены, на некоторых домах появись таблички «укрытие». Правда, в случае реальной необходимости вряд ли кто-то смог бы в них спрятаться. Сначала пришлось бы взломать замок, а то и два.          
               Июль достиг середины. Как говорил дед Витя, наступила маковка лета. Настя ещё не отнесла документы в «Сад-Гигант», не узнавала, есть ли подходящая должность и примут ли они агронома без опыта работы. Пока она оттягивала поездку в главное здание фирмы, зависла в состоянии затянувшегося отпуска. При этом ощущала себя на своём месте. Ей хотелось именно сюда, домой, к родителям и бескрайним яблоневым рядам, к Живому саду.          
               Она гуляла по Славянску, заново открывая для себя город детства. Чаще всего бродила в одиночестве. Оставляла Олю бабушке Василисе и чуть ли не с утра отправлялась в путешествие.          
               Город изменился. Многие любимые и памятные места просто исчезли. Славянск стал чище, аккуратней, современней, оброс фонтанами и парками. Проходя мимо кинотеатра «Кубань», Настя приостановилась у металлической статуи Чарли Чаплина. Внешне здание почти не изменилось, но она уже была внутри и знала, что от старого пыльного убранства зала не осталось и следа. Сцена с бордовыми шторами сгинула, исчезли ряды низких обитых дерматином кресел. Тогда, в прошлом, самые наглые посетители укладывали на спинки ноги, а один раз Настя унюхала запах не попкорна, а самых настоящих котлет.          
               У здания суда раскинулся новый парк с аллеями и домиком для суетливых белок, чуть дальше облагородили небольшую площадку у дороги, поставили сцену и доску почёта для самой активной молодёжи города. Раньше там находился аттракцион «Лесная прогулка», все Антоновы усаживались на железные вагонетки, как только ноги дорастали до педалей. Настя оказалась там раньше, ещё с короткими ножками, болтающимися в воздухе. Катал её Филипп. Аттракцион работал довольно долго, до двухтысячных. Сначала заржавел и превратился в укрытие от непогоды, а потом ушёл на металлолом.          
               Часть набережной и квартал главной улицы перекрыли, там вовсю шла реконструкция. Настя дошла до реки и повернулась лицом к строящемуся фонтану. Когда-то давно тут тоже был фонтан, его чаша долго потом мозолила глаза и использовалась как клумба. За правым плечом Протоку пересекал мост, впереди виднелась стела с названием города. Тут же в голове всплыла присказка: слева рынок, справа баня — это Славянск-на-Кубани.          
               Самые большие изменения затронули Северный парк. Настя ездила в гости к Лёшке и просто обалдела от увиденного. Дикое, заросшее камышами озеро исчезло. По Толоке катались на катамаранах и лодках, вокруг проложили дорожки, наставили лавочек и ажурных мостов, в птичнике появились африканские страусы. Даже парк за аркой недалеко от их дома больше не напоминал неухоженный лесок, там теперь гуляли цивилизованно по асфальтированным тропинкам, можно было поиграть в теннис или позаниматься на уличных тренажёрах.          
               Всё изменилось.          
               Конечно, стало лучше. Но душа тосковала по дикости и запущенности. В том старом Славянске с тротуарами, вспоротыми корнями тополей, и облупившимися лавочками, с таким количеством слоёв краски, что по ним просчитывалось прошлое, как на годовых кольцах деревьев, пролетело её детство. На современный Славянск она смотрела другими глазами. Видимо, это и есть кризис среднего возраста. Её настиг в тридцать семь, чуть с запозданием, долго бежал за ней, запыхался, рассердился, а потому и шарахнул с такой силой.          
               Гуляя в центре, Настя набрела на необычное кафе. Стильное, уютное, новое. И дом, первый этаж которого занимал «Грильяж», тоже был новый. В памяти Насти его не существовало. Видимо, здание появилось, пока она жила в Краснодаре. Как ни странно, именно это обстоятельство её заманило в «Грильяж». У этого места не было «раньше», от него не саднило ностальгией. Настя завела привычку ходить туда по выходным и пить кофе, сидя у окна-витрины. Олю же очаровал аквариум с устрицами и стена-фонтан.          
               Ежедневно Настя ходила в Живой сад, уделяла внимание каждому дереву и останавливалась у Олиной яблони. Проверяла, есть ли завязь. В конце июля разглядела маленькое, похожее на крыжовник яблочко. Сердце тут же заколотилось от страха и предвкушения. Минуты потекли медленнее, окрашенные томительным ожиданием.          
               В память о сестре посадили «Синап северный», обычно яблони этого сорта плодоносили в конце октября — начале ноября. А значит, полноценного плода ещё ждать и ждать. Настя хотела сесть на траву и сделала шаг назад. Едва не наступила на ногу Виталику. Он не моргая смотрел на завязь. Не шелохнулся и не поздоровался.          
               Настя отступила чуть в сторону и опустилась на землю.          
               — Кажется, будет яблоко. — Она подтянула колени к груди и, обхватив их руками, положила подбородок.          
               — Она была очень красивая. — Виталик тоже опустился на траву. Сидел прямо, будто первоклассник на первой парте, всё так же гипнотизировал взглядом ветку. — И самая добрая.          
               — Я знаю. Мне её очень не хватает.          
               — Мне тоже.          
               Начиная с апреля, когда зацвёл Живой сад, ни постоянно сталкивались у Олиной яблони. Чаще всего оба молчали, дышали яблоневыми воспоминаниями, иногда плакали. Сначала Настя подозревала, но вскоре поняла это совершенно точно — Виталик любил Олю. Безответно, безнадёжно. Он ждал яблоко, но ни разу не сказал, что получит его. Наоборот, покорно принял то, что оно достанется Насте.          
               На следующий день Настя собралась к сапожнику, на любимых босоножках оторвался ремешок. Взяла с собой Олю. С ними намеревалась пойти Таня Беляева. Но ночью у Лео поднялась температура, до утра она сидела рядом с его кроватью и караулила, не появится ли жар.          
               — Позвоню на работу, скажу, что Лео не пойдёт в садик, и возьму отгул.          
               На кухню зашла бабушка Василиса.          
               — Правильно. Иди поспи, я побуду с Лёней.          
               Она упорно называла мальчишку русскоязычной формой имени, так придумал дед Витя. Как только его не стало, бабушка примерила на себя его непримиримость и упрямство.          
               Нарядив Олю в новый зелёный сарафан, Настя надела почти такой же, но другого покроя, распустила волосы.          
               Пока она подкрашивала ресницы, Оля бегала вокруг и щебетала:          
               — Мы с тобой как две принцессы. У нас даже платья одинаковые!          
               Положив босоножки в пакет, Настя взяла дочку за руку и направилась в город. Солнце припекало, вдоль тротуара вырубили большую часть деревьев, и тень только изредка пересекала их путь. Пока дошли до центра, устали и взмокли, немного растеряли принцессовый налёт. Первым делом зашли в «Красную шапочку». Настя не была в этом кафе лет десять. Как и всё в Славянске, оно сильно изменилось: расположение столиков, мебель и сам интерьер. Оля тут же бросилась к полке с пазлами и раскрасками, а Настя подошла к кассе.          
               — У вас есть горячий бутерброд с сосиской?          
               Девушка растерялась:          
               — Сосиска в лаваше?          
               — Нет. Сосиска, подогретый кусочек хлеба, морковка по-корейски, ломтики солёного огурца и три соуса.          
               — Это разве бутерброд?          
               Настя улыбнулась.          
               — Да. Он самый.          
               — Впервые слышу. Что-то странное. Могу предложить обычный с ветчиной.          
               — А мороженое в креманке?          
               — Есть.          
               Шарики мороженого с шоколадной крошкой и сиропом оказались точно такими же, как в детстве. Оля уплетала за обе щёки, Настя пила кофе, к слову, он был вкуснее, чем раньше. Отдохнув от летней жары, снова вышли на улицу.          
               У входа в Центральный рынок Настя по привычке подала деньги бабушке в лохматой жилетке, сидящей около зоомагазина. Она собирала на корм бездомным животным, во всяком случае, так гласила надпись на картонной табличке. Сами бездомные лежали вокруг неё прямо на земле, выглядели упитанными и довольными жизнью.          
               Когда до каморки сапожника осталось три метра, Настя заметила, что её слегка потряхивает. Полиэтиленовая ручка пакета вспотела в ладони, ноги налились тяжестью. Рационально объяснить волнение она не могла, выглядело это нелепо и неожиданно.          
               Двери мастерской были распахнуты настежь, Матанин муж смотрел, как она приближается, натирая воском носок ботинка.          
               Оля не заметила смятения мамы, подбежала и поздоровалась:          
               — Добрый день!          
               — Здравствуй, егоза, — поднял взгляд на Настю. — Какая большая девочка.          
               — Добрый день. Почините ремешок на босоножках?          
               Из-за полки с готовой обувью выглянул котёнок. Мяукнул и принялся тереться о ногу цыгана. Он беззлобно отпихнул его.          
               — Кыш. — И уже Насте: — Давай. Погляжу.          
               Он вытянул из пакета белую пару, цокнул языком.          
               — Они же старые совсем. Починить дороже, чем новые купить. — Он снова отпихнул приставучего котёнка.          
               — Знаю, но я к ним очень привыкла. Если можно починить, почините, пожалуйста.          
               — Сколько можно латать старьё? Может, всё же новые?          
               Настя наклонилась, взяв на руки котёнка, решительно повторила:          
               — Залатайте. Я не хочу новые.          
               — Ладно, уговорила. Оставляй. Блохастого забираешь?          
               Она кивнула, а когда вышла из каморки, цыган крикнул вдогонку:          
               — Филиппу привет передавай.          
               Настя неожиданно разозлилась: не собирается она видеться с Французом. Ещё чего! Пусть сам приходит и забирает свой привет.          
               Купив редиску, она заглянула в чебуречную. Есть не хотелось, но колдовские чебуреки Самарчан относились к удивительным блюдам, влезающим даже в самый полный желудок. Ограничились одним чебуреком. Учитывая размер ароматных «кораблей» хватит и двоим. Ели медленно, смакуя. Оля обгрызала по краям хрустящее тесто, Насте досталась сочная серединка, а котёнку — немного начинки.          
               На обратном пути к дому их застал грохот истребителя. Оля присела прямо посредине тротуара и закрыла голову. В этот раз испугалась и Настя, выронила пакет с редиской и судорожно прижала к груди котёнка. Казалось, будто самолёт пролетел над самой головой, она никогда ещё не видела его нижнюю часть так отчётливо и так близко.          
               Собрав разбросанную редиску, взяла дочку за мокрую ладошку и замерла. Навстречу им шёл Филипп с коляской. Настя шумно вздохнула: Матанин муж накаркал. Она и раньше видела Француза гуляющим на Производственной улице, он заходил в Дом молодых и посещал Живой сад, но наедине они не оставались уже больше года, в последний раз ещё до того, как забеременела Ксюша.          
               Филипп почти не изменился, разве что седых волос стало больше, вокруг глаз чётче обозначились морщины. Он всё так же носил чёрное, открывал перед дамами двери и раздавал комплименты вместо банальностей о погоде.          
               Поравнявшись, они вежливо друг другу кивнули.          
               — Привет.          
               — Привет.          
               — Гуляете?          
               — Гуляем.          
               И всё, по две коротких реплики. Говорили мало, то, что хотелось сказать, не вмещалось в известные слова.          
               Настя заглянула в коляску. Яна спала, но даже с закрытыми глазами и через кружевную накидку чертами лица она удивительно напоминала Филиппа. Оля потянула за руку, заставляя Настю наклониться, и довольно громко спросила, якобы на ушко:          
               — Спроси у дяди Филиппа, когда к нам в гости придёт Маришка.          
               — Сегодня, — ответил Филипп. — У Сати же нет тренировки.          
               — Ура! — обрадовалась Оля.          
               Филипп повёл носом, усмехнулся.          
               — Кажется, кто-то сегодня злоупотреблял чебуреком.          
               — Это Оля ела, а я только рядом стояла. Правда-правда.          
               Он кивнул на котёнка, прижатого к Настиной груди.          
               — Уже нового бездомыша нашла. Ничего не меняется.          
               — Всё изменилось, — не согласилась Настя.          
               Филипп промолчал. Погладил Олю по взъерошенной макушке и толкнул коляску вперёд.          
               Настя отошла в сторону, уступая дорогу. Долго смотрела ему вслед, не замечая, как дочка дёргает за руку, поторапливая идти. В апреле Яне исполнился год и ровно год с того дня, как умерла Ксюша.          
               Это стало неожиданностью. Казалось, угрозы нет, она находилась под присмотром в больнице, но, когда началось кровотечение, сделать ничего не смогли. Девочку спасли, а её нет.          
               Филипп организовал пышные похороны. Всё было торжественно, печально, даже шикарно. Но он не попросил посадить в Живом саду дерево жены, ограничился классическим погребением. А потом на сорокадневные поминки состоялся неприятный разговор с Машей.          
               Поминали в кафе в центре Славянска. Яна ещё лежала в больнице, хоть и родилась вполне здоровой, врачи не торопились её выписывать.          
               Оля по детской наивности радовалась вкусностям в красивом кафе, а Санька сразу заявил, что не притронется к похоронной еде. Как вообще можно это есть, поминая умерших, если кусок в горло не лезет? Чудовищная традиция! Варварство! Как только Настя позволила, он ушёл с поминок и до вечера пропадал где-то в городе вместе с Валей.          
               Устав от грустных разговоров, Настя вышла на ступеньки, прижалась спиной к кирпичной стене. Физически она не утомилась, организацией занимались специально нанятые люди, но морально ощущала себя выпотрошенной и вывернутой наизнанку. Из кафе вышла жена Лёши, увидев Настю, встала рядом. С того дня, как Ксюши не стало, Маша напоминала тикающую бомбу. Всё время была злой и раздражённой, Филиппу грубила, на Лёшку постоянно срывалась. С Ксюшей они тесно дружили, и для неё смерть лучшей подруги стала настоящей трагедией.          
               Рядом с чужим оголённым горем сложно было даже дышать. Настя чувствовала себя неловко ещё и по другой причине. Маша была в курсе скандала с её первым мужем.          
               — Как это всё печально и неожиданно. Чудо, что Яна выжила.          
               Маша резко развернулась. Её лицо перекосило от злости.          
               — Чудо? Ты правда считаешь, это чудо? Это выбор Филиппа. Я почти уверена, что врачи поставили его перед фактом: спасут кого-то одного. И он выбрал ребёнка. Это он виноват в смерти Ксюши.          
               — Это несчастный случай. — Настя отклонилась, спасаясь от концентрированной ненависти.          
               — Филипп всегда был помешан на детях. А ей нельзя было рожать, даже беременеть нельзя. После выкидышей порой полгода не проходило. То чистка, то снова выкидыш. Ксюша была для него инкубатором. Он хотел детей. А она его любила и мечтала родить ему ребёнка. Хотя каждая беременность могла закончиться вот так. — Она всхлипнула, тряхнула головой. — В принципе, так и закончилась. В тот раз прошло всего три месяца после замершей беременности, с самого начала стояла угроза. Но Филипп, естественно, хотел ребёнка, и она рискнула. Так что это никакое не чудо. Это самое настоящее убийство.          
               — Не говори так, Маш. Я понимаю, тебе сейчас больно…          
               Маша не дала ей договорить.          
               — Замолчи, Насть. Ты всегда найдёшь ему оправдание, даже если он на твоих глазах убьёт. Ты не видишь очевидного.          
               — Зато ты придумываешь то, чего нет. Ксюша тоже хотела детей.          
               Позже Настя не раз вспоминала этот разговор. Никак не выходило из головы перекошенное от ненависти лицо Маши. И то, что Филипп не попросил посадить яблоню Ксюши, подтверждало её слова. Он не хотел её воспоминаний, а может, боялся их.          
               Август начался с очередной трагедии. Настя старалась не смотреть телевизор, и всё равно до неё долетали новости о событиях в Курской области. В доме то и дело обсуждали политику и строили предположения, когда всё это закончится и закончится ли вообще. Постоянно вспоминали Афганца. Он ушёл добровольцем одновременно с Демидом и Романом, успел дважды побывать в госпитале и каждый раз убегал обратно под пули. Лёшка поддерживал с ним связь и удивлялся его живучести. Филипп как-то сказал, что Афганец умеет только воевать, не способен жить мирно. С поля боя уйдёт последним, захватив с собой на тот свет побольше противников.          
               Жутко было наблюдать контраст между обыденной жизнью с праздниками, подготовкой к школе, отдыхом на море и новостями о бомбёжках и все новых и новых жертвах. Словно это происходило в разных странах, в разных вселенных. Какие могут быть вечеринки, свадьбы с салютами, когда рядом гибнут люди? И в то же время она сама каждый день жила этой жизнью. Просыпалась, готовила еду, слушала музыку, играла с дочкой. Даже к постоянно пролетающим истребителям постепенно привыкла, успокаивала себя: раз летают — хорошо. Значит, патрулируют.          
               Бабушка Василиса убеждала всех, что нужно просто дождаться, когда закончится високосный год, и всё наладится. То, что дело не в особенном году, лучше других знала Вероника. Она приехала с мужем и Платоном на общий для Оли и Лёши день рождения. Пышный праздник не планировали, но стол всё равно накрыли, как обычно, дарами с огорода, мясом и рыбой на мангале. Завалили именинников подарками.          
               Почти весь вечер Настя сидела на ступеньках рядом с Виталиком, водила перед котёнком ниткой с бумажным бантиком. Воздух похрустывал приближающейся осенью, пах кострами и прелой листвой. Конец августа выдался не по-летнему зябким, ветер то и дело трогал лапой нити влажной паутины и шуршал уставшими от солнца листьями.          
               Настя наблюдала за гостями. Сати повзрослела заметнее всех. Она занималась боксом уже не любительски. Всё время хвалила своего тренера — Водопьянова, и постоянно отрабатывала приёмы на несчастных жертвах, неосмотрительно вызвавшихся для демонстрации. Только Марину не трогала, оберегала её и защищала. Близнецы Лёшки поступили в университет физической культуры и уже выступали на соревнованиях по вейкборду, разъезжали по всей стране, но чаще всего блистали на трассах «Ивовой рощи».          
               Филипп тоже пришёл, держал на руках Яну и периодически разрешал кому-нибудь её потискать. Хвастался ей, как новой игрушкой, и каждый раз, когда она называла его «папа», улыбался широко и неподдельно.          
               Платон сильно похудел, жестами и мимикой теперь напоминала Демида. Словно неосознанно пытался заменить погибшего брата. Вероника квохтала над мужем. Постоянно что-то ему подкладывала в тарелку, переживала, не дует ли ему со стороны сада, не нужно ли чего-то принести. Роман злился и остужал её суету.          
               О политике старались не говорить, но эта тема всё рано просочилась в праздничные посиделки. А затронула её неосторожно бабушка Василиса.          
               — Скоро всё закончится. Вот пройдут выборы в Америке, и всё станет по-другому.          
               Вероника вскочила, опрокинув стул.          
               — Они пожмут руки друг другу, и всё закончится. Но сына мне никто не вернёт!          
               Повисла неловкая, тяжёлая тишина. Вероника оттолкнула руку мужа и ушла в Живой сад. Настя последовала за ней. С приходом сумерек выпала роса, в синеватой дымке деревья перешёптывались с воробьями и кузнечиками.          
               Веронику она нашла у яблони Демида — высокого «Авенуриуса» с тёмным стволом и длинными, словно у ивы, ветвями. Молча обняла сестру и прижалась лбом к её плечу. Она судорожно дышала, но плакала беззвучно.          
               — Знаешь, я порой благодарю Бога за то, что Роман стал инвалидом, ведь это спасло ему жизнь.          
               Настя тяжело сглотнула. Признание прозвучало страшно.          
               Вероника всхлипнула, растёрла по лицу слёзы и, не пытаясь смягчить, продолжила:          
               — Ты не представляешь, сколько там контейнеров с неопознанными солдатами, точнее, частями тел. Мне выдали челюсть. Единственное, что осталось от моего черноглазого черкеса. А там горы этих людских фрагментов. Это же чьи-то мужья, сыновья, братья. И там такой жуткий запах. Несмотря на морозилки, он просачивается сквозь стены и оседает везде: на волосах, одежде, на языке.          
               Настя вздрогнула, тряхнула головой, пытаясь избавиться от страшной картинки, которую тут же нарисовало воображение. Она не видела контейнеров в Ростове, ей хватило поездки на кладбище. Демида погребли на участке, отведенном для участников СВО. Вдаль от церкви уходили ряды могил разной степени давности, большинство ещё не обзавелось памятниками, слишком свежими были захоронения, холмики покрывали венки и живые цветы. А над ними трепетали флаги, будто сотни птиц били крыльями, кружили и не могли улететь. Пока они находились на кладбище, привезли ещё один запаянный гроб, а в паре метров от места их скорби зияла свежая яма: чёрная, влажная, необратимая.          
               У этих ребят никогда не будет будущего. В отличие от Афганца они вряд ли убегали от мирной жизни. Это он ищет смерть. Да только она всегда ускользает от тех, кто её преследует.          
               Настя крепко обняла Веронику и судорожно вздохнула. Ей тоже хотелось верить, что всё закончится вместе с високосным страшным годом, но яблони дяди Лёхача, Оли, Демида говорили об обратном. Смерть приходит в любой год, в любую погоду и в любое время суток.          
               В сентябре Настя снова поссорилась с Санькой. Во-первых, она призналась, что пока не планирует возвращаться в Краснодар, а во-вторых, определилась дата росписи Вики и Коли.          
               Санька не выбирал слов, бил ими наотмашь.          
               — Поздравляю, мам. Нормального мужика упустила. Можно сказать, подарила подружке.          
               — Коля не вещь. Никому я его не дарила.          
               — А мне теперь как быть? Куда идти? У них же теперь семья будет. Я ж ему никто по сути.          
               — Сань, не мели чушь. Никуда идти не надо. Никто тебя не прогоняет. Но, если хочешь, приезжай в Славянск. Я пока останусь тут.          
               — Совсем с ума сошла? Что мне тут делать? Пойду ночевать на вокзал.          
               — Иди ночуй, только не забудь, что у тебя ещё есть родной отец и бабушка.          
               — Да им тоже на меня насрать! А ты снова меня променяла на чёртового Француза. — Настя хотела возразить, но Санька не дал вставить и слова. — Только не говори, что ты не из-за него сюда приехала. Он тем более теперь вдовец. Путь свободен, мам, дерзай! Не упусти свой шанс!          
               Настя еле сдержалась, чтобы не влепить сыну пощёчину. Ушла в Живой сад, оставив Саньку в доме наедине с желчной злостью. У Олиной яблони снова сидел Виталик. Пристально глядел на зелёное гладкое яблочко. Услышав шаги, не обернулся, заговорил, не отрывая взгляда от дерева.          
               — Скоро поспеет.          
               — Скоро. Хотя, наверное, ещё нет. Месяц точно будет наливаться.          
               — Это скоро.          
               Пока зрело Олино яблоко, в обычном саду давно поспели «Голден» и «Симиренко». Бабушка Василиса собрала урожай и принесла в дом полный эмалированный таз. Настя часто готовила на кухне в Большом доме, беседовала с бабушкой. Никогда раньше у них не было столько времени друг для друга. Теперь у обоих за плечами было замужество и материнство, не сравнявшись в возрасте, они приблизились друг к дружке в жизненном опыте.          
               Бабушка храбрилась, старалась не раскисать и не плакать, но Настя видела, как тяжело ей даётся каждодневная жизнь без дедушки. Они прожили в браке больше семидесяти лет, и сейчас ей остро не хватало его присутствия. С его уходом она потеряла не просто мужа, а часть себя, зеркало, в котором отражалось её прошлое.          
               Иногда она разговаривала с пустотой. Бормотала под нос и сама же себе отвечала. Словно забывала, что некому поддержать разговор. Смотреть на потерянную бабушку было жутко и больно. Настя охотно выслушивала её рассказы из юности, о танцах в клубе и работе в «Сад-Гиганте».          
               Утром Настя отдала Лёшке партию зефира и принялась готовить на обед фирменный пирог «Яблочные слёзы».          
               Бабушка Василиса отделила белки от желтков, усмехнулась:          
               — Вчера видела, как Валя говорит с Санькой по телефону. Она вся зарделась, разулыбалась, что он там ей такое рассказывал… Ох, Настька, гляди в оба. Ранний он у тебя. А Валюше нужно школу окончить. Не до любовей.          
               — Это уже не ранний. Вот когда он с Анаит Авакян любовь крутил, то было рано.          
               — Да ты что⁈ Давно?          
               — Уже давно.          
               — А я и не знала. Надо же. Ну, точно в тебя пошёл.          
               — Почему? — осторожно поинтересовалась Настя.          
               — Потому что Француз, — выдала бабушка Вася. — Не тушуйся. Я недавно это поняла. Удивляюсь собственной близорукости. Это знаешь, как человеку обратить внимание на то, что он моргает. Только об этом и будет думать, начнёт замедлять моргание, подмечать, что сохнут глаза и мешают ресницы. А ведь раньше просто жил с этим и не размышлял. Так и это. Стоило разглядеть ваши чувства и больше не могу их развидеть.          
               На несколько минут замолчали. Настя насыпала в чашку муку, достала брикет сливочного масла, продолжила беседу:          
               — А сколько тебе было, когда ты с дедушкой познакомилась?          
               — Восемнадцать, — начала бабушка Василиса и тут же поправилась: — Нет, погоди, семнадцать. Я же его у Шуры отбила.          
               Настя тёрла замёрзшее масло и чуть не порезала палец.          
               — Я не знала. Ты мне никогда не рассказывала.          
               — Да? Видимо, с Полей говорила. Дело давнее. Шура его любила, он в армию ушёл, а я вклинилась. В общем, женился Витя на мне. Подай сахару.          
               Передав банку, Настя принялась перетирать песочное тесто.          
               — Раз так получилось, наверное, бабушка Шура его не любила по-настоящему. Ведь у вас с дедушкой была та самая единственная любовь.          
               Бабушка Василиса замерла, глядя куда-то вдаль. Нижняя губа чуть дрогнула, глаза увлажнились.          
               — Я всю жизнь себя так оправдывала. Убеждала, что у них было неистинное, раз не сложилось. Но сейчас понимаю, она его любила. До конца своих дней любила. Потому и замуж не вышла. Не показывала чувства и меня не винила. Просто любила и всегда была рядом. Прям как Лёхач.          
               Настя растерялась, отложила тесто в сторону.          
               — При чём тут Лёхач?          
               — Он же Полинку всю жизнь любил. Но она выбрала Мишу, он ей так и не признался.          
               — Чёрт. — Настя тряхнула головой. Откровения бабушки натолкнули её на мысль. Она замотала тесто в плёнку и отошла от стола.          
               — Пусть пока полежит в холодильнике, вернусь и доделаю.          
               Бабушка Василиса придвинула к себе чашку с яблоками.          
               — Я пока начинку подготовлю.          
               Торопливо вымыв руки, Настя стянула фартук и выбежала на улицу. Пересекла дорогу, забежала в дом и ринулась в свою спальню. Дёрнула один ящик, оставив открытым, заглянула в следующий. Поверх рисунков дочки лежал Олин телефон. После последней зарядки, он ещё не разрядился. Настя попятилась, упёрлась ногами в бортик кровати и тяжело опустилась на постель. Дрожащей рукой нажала кнопку, экран засветился и предложил ввести код.          
               Настя вздохнула и набрала дату дня рождения Филиппа: «1507». Пароль подошёл. Несколько минут она бездумно таращилась на экран. До конца не верила, что мобильник разблокируется, а может, надеялась на это.          
               Открыв галерею, она пролистала последние фотографии. Оля на работе, Оля в студии… Филипп. Видимо, кадры были сделаны, когда он приезжал в Москву. Из-за слёз картинки расплывались, приходилось постоянно протирать глаза и смахивать с экрана мокрые капли.          
               Мессенджер пестрел непрочитанными сообщениями от мамы, сестёр, друзей. Словно каждый, не веря в страшную действительность, лично пытался получить от Оли ответ.          
               Настя зашла в список звонков и часто-часто заморгала. Последний вызов сестра сделала на номер «Жена Камиля», и время звонка соответствовало аварии. Не раздумывая, Настя нажала вызов. После нескольких гудков послышался щелчок соединение и сразу за ним — испуганный голос:          
               — Алло?          
               — Пожалуйста, не кладите трубку, — затараторила Настя, — мне срочно нужно с вами поговорить.          
               — Кто вы? — В голосе сквозила настороженность. — Почему у меня высветился номер Оли Черных?          
               — Я её сестра Настя. Мы с вами не знакомы. Я понимаю, моя просьба покажется вам странной и даже дикой, но мне очень нужно знать. Почему-то именно вам она звонила в последний раз.          
               — Десять лет прошло.          
               — Я знаю. Пожалуйста. О чём вы говорили?          
               На том конце провода долго и напряжённо молчали. Настя уже испугалась, что собеседница отобьёт звонок, но она, видимо, собиралась с мыслями.          
               — К чёрту. Камиля уже нет в живых.          
               — Из-за аварии?          
               — Что? Нет. Рак желудка, два года назад. Оля действительно звонила мне. Хотя раньше мы не общались. Естественно, я знала о её существовании. Как только увидела новый танцевальный проект мужа, сразу поняла, эту девочку он захочет. Стопроцентно его любимый типаж. Так и случилось. Я делала вид, что не знаю о любовнице, доказательств у меня всё равно не было. Дело в том, что у нас был брачный контракт, по которому рогоносец мог получить всё. Я в тот период больше всего хотела свободы, и желательно не остаться с голой жопой.          
               Она приостановилась, прокашлялась. Настя затаилась, боялась торопить.          
               Собеседница продолжила:          
               — Не знаю, что у них случилось, но Оля решила сдать его с потрохами. Позвонила мне, когда ехала из аэропорта, я так понимаю, как раз проводила вас. Сказала, что сейчас заедет за Камилем и я сама всё услышу, что у меня будут доказательства. Она включила громкую связь. Не знаю, куда положила телефон, но слышно было хорошо, хотя минут десять я слушала шуршание одежды и радио.          
               — О чём они говорили?          
               — О вас.          
               Настя тряхнула головой, нахмурилась.          
               — Обо мне?          
               — Камиль говорил, что вы свежая кровь и симпатичная моська, в отличие от Оли. Много ещё чего в этом плане. Я так понимаю, нарочно её злил, знал, что её это зацепит. Она действительно сердилась. Видимо, они уже не раз ссорились, и это было продолжением скандала. Он говорил, что не возьмёт её в жюри новой программы, слишком она потасканная, а вот вас бы взял. Что поедет к вам на родину куда-то на Кубань, разыщет вас и отымеет как следует. И вся беседа была такая, мерзкая. Я прекрасно понимала, что он говорит намеренно грязно и пошло, чтобы ударить больнее, но слушать было неприятно. Не думаю, что есть смысл всё пересказывать. Доказательств из этой беседы я получила с лихвой. Хотела уже отключиться, но в этот момент Камиль заподозрил, что Оля записывает их разговор. Не знаю, что её выдало. Но то, что он всё понял, было ясно по голосу. Он попытался отобрать у неё телефон, а потом я услышала визг тормозов и глухой удар.          
               Настя едва не выронила телефон. Её трясло.          
               — Почему вы не рассказали?          
               — Честно? Не видела смысла ковыряться в этой грязи. Камиль выжил, но остался инвалидом, моё имя и так полоскали в интернете из-за того, что муж был в машине с другой женщиной. Да и Камиль просил.          
               — И вы выполнили его просьбу? Не понимаю.          
               — Настя, вы замужем?          
               — Сейчас нет. Какая разница?          
               — Наверное, вы меня не поймёте. Когда-то я любила Камиля. Видеть его беспомощным было больно и страшно. Не хотелось его добивать. А теперь его нет. И это вообще не имеет смысла выяснять, кто виноват и почему. Их обоих нет в живых.          
               Настя всхлипнула, сжала губы. Не хотела разреветься перед собеседницей.          
               — Спасибо, что рассказали.          
               — Мне очень жаль вашу сестру. Печально, что всё так вышло. Соболезную.          
               Настя сама отбила звонок. Забыла про пирог и ещё долго сидела в комнате, глядя на потухший экран. Она хотела узнать, что случилось в тот день. Узнала. Даже без яблока. Ей больше не нужно ждать это жуткое воспоминание. Как ни странно, теперь на неё сильнее давило другое открытие: Оля не разлюбила Филиппа, даже спустя столько лет. Но почему-то всё равно уехала и подала на развод именно она.          
               В начале ноября Настя отнесла документы в «Сад-Гигант», написала короткое и невпечатляющее резюме и принялась ждать ответа. Ей хотелось испытывать новые сорта и работать в питомнике, но без опыта ей, скорее всего, предложат обрезку, а летом — уборку урожая. За эти годы она так далеко ушла от «Сад-Гиганта», что не представляла, как он теперь работает, что изменилось и насколько устарели её знания.          
               Яблоко поспело, стало насыщенно зелёное с розовой щёчкой. Несколько недель Настя ходила задумчивая и потерянная. Постоянно огладывалась. Ей всё время чудилось, что она слышит голос Оли и ощущает аромат её цитрусовых духов. Особенно яркие галлюцинации накрывали в Живом саду. Яблоко она сорвала вечером, но не съела. Прижала к щеке, так и уснула рядом с ним на подушке. Утром отнесла на террасу и положила на подоконник.          
               Прошла неделя, вторая, третья, а яблоко всё ещё лежало за кружевной шторкой и сверкало глянцевым румяным боком. Настю не торопили, не спрашивали, почему она медлит и не ест долгожданное яблоко, хотя такого раньше не случалось. Виталик теперь не ходил в Живой сад, каждый день занимал пост на террасе. Иногда брал яблоко в руки, нежно гладил и разговаривал с ним.          
               В конце ноября на выходные приехал Санька. За время, проведённое в Краснодаре, он немного остыл и, судя по виноватому виду, сожалел о сказанных сгоряча словах. Но просить прощения не умел, просто подошёл и молча обнял. Настя тоже промолчала. Не потребовала извинений вслух. Они и так постоянно ходили по льду и на цыпочках.          
               За семейным ужином Санька и Валя всё время заговорщически переглядывались. Она забрала у него салат из свёклы, он стянул из её тарелки отбивную. Настя могла бы поспорить, под столом они касались друг друга коленями. Осознание того, что её сын вырос, больно стукнуло по голове и отозвалось в сердце тягучим спазмом. Высокий, черноволосый, симпатичный уже не мальчишка. Порой грубиян и упёртый осёл, но такой любимый и родной. Интересно, какая судьба его ждёт? Может, и не Валя, но сейчас он уверен, что влюблён один раз и на всю жизнь. А может, так оно и есть. В роду Антоновых много однолюбов.          
               Вечером она совершила непростительную для мамы подростка ошибку — зашла в спальню к Саньке без стука. Теперь, когда Настя жила в Славянске, он обычно занимал соседнюю комнату — бывшую спальню Арины.          
               Когда Настя вошла со стопкой чистых футболок, Санька и Валя отпрыгнули друг от друга в разные стороны, будто на них плеснули водой. Замерли, раскрасневшиеся и лохматые. Валя торопливо застёгивала рубашку и прятала смущённый взгляд. Санька, наоборот, смотрел с вызовом и даже не попытался надеть футболку, хотя бледные скулы порозовели и сжатые кулаки выдавали волнение.          
               — Чистые вещи. Бабушка Поля погладила.          
               Санька забрал стопку, ухмыльнулся.          
               — Стучаться надо, мам.          
               Настя бросила взгляд на сконфуженную Валю.          
               — Запираться надо.          
               Позже рассказывая Оле сказку перед сном, Настя постоянно возвращалась мыслями к сыну. Она не проводила с ним интимных бесед, надеялась на Сашу и Колю. Неловко разговаривать с подростком о пестиках и тычинках. А сейчас уже, видимо, поздно. Наверное, лучше поговорить с мамой Вали. Как бы они обе не стали бабушками раньше времени. У Тани Лео, а у неё Оля совсем ещё крохи.          
               А ночью все мысли о разговоре вылетели из головы. Настя проснулась от громкого взрыва, стёкла задрожали и будто выгнулись внутрь. Плохо соображая спросонья, она выглянула в окно и только потом поняла, что где-то упал беспилотник, судя по всему, совсем рядом, и от окон как раз нужно держаться подальше. Такого громкого хлопка ещё не случалось, словно взорвался не дрон, а ударила ракета. Она нащупала телефон, проверила мессенджер: десять минут назад пришло оповещение об авиационной опасности. Где-то вдалеке снова шарахнуло, завопили сигнализации машин, разлаялись собаки.          
               Больше она не раздумывала, схватила сонную Олю вместе с покрывалом и вывалилась в коридор. Прямо напротив спальни находилась ванная комната — на втором этаже единственное помещение без окон. Настя чуть ли не запрыгнула в эмалированную чашу и прижала к себе Олю, в этот момент поняла, что спасти Саньку она не успевает. Следующий удар она не только слышала, но и увидела. Окно спальни озарило вспышкой, завибрировали стены, стёкла и внутренности. Оля разревелась в голос и уткнулась носом в одеяло. Как только отголоски утихли, Настя усадила дочку на пол и ринулась к дверям Санькиной комнаты. Он сам выбежал навстречу, взлохмаченный и абсолютно не сонный, в руке держал телефон.          
               — В чате пишут, что в сторону Славянска ещё летят.          
               Теперь уже проснулись все. Спустились на первый этаж с одеялами и подушками, в ночных рубашках и пижамах. Расположились в коридоре между комнат, сели кто куда, не касаясь друг друга, будто проводили ритуал, обязательное условие которого — сцепленный круг. Вместе не так страшно бояться.          
               Санька не отрывал взгляда от экрана и зачитывал вслух.          
               — Пишут, что на НПЗ шарахнуло. — Чуть погодя: — Упало где-то на выезде у заправки. И в центре слышно.          
               Взрывы слышались ещё несколько раз, но уже глуше и дальше. До пяти утра сидели на полу и ждали официального отбоя опасности. Пришло сообщение от Филиппа: «Настя, вы как?» и следом за ним: «Настя, ответь».          
               Она быстро настучала: «Живы, сидим в коридоре на первом этаже».          
               Оля заснула у Тихона на руках, Настя же не могла отпустить сына. Обнимала его и целовала, истерично и больно. Он выпутывался из её рук и удивлённо хмурился. Никак не мог понять, откуда такой приступ нежности. А Настя не могла унять дрожь от страха, что она спасла только Олю, а Саньку не успела. Её лихорадило и тошнило от самого сложного в её жизни выбора. Если бы беспилотник попал в дом, она бы никогда этого себе не простила.          
               Утром вышли на улицу и увидели обломки сбитого дрона. Настя стояла на террасе, сжимала в ладони яблоко и смотрела, как оцепляют квартал. Её накрыло обездвиживающим отупением. Никак не укладывалось в голове, что это действительно происходит с ними, сейчас. Родители уехали на рынок, дети ушли в центр, будто ничего не случилось. Жизнь продолжалась.          
               Зазвонил телефон, она не глядя приложила мобильник к уху.          
               — Насть, что у вас там происходит, всё нормально?          
               — Привет, Вик. Нормально. Все живы. Дети вообще довольны, что теперь у них есть тема для разговоров, хвастаются, что видели реальный взрыв, и их чуть не размазало по стенам, — процитировала Настя слова Саньки.          
               — Да уж. Смешно. — Она замялась. — Я понимаю, тебе сейчас не до этого. Мы позавчера с Колей расписались. Сейчас в «Ивовой роще», хотели на обратном пути заехать за Саней.          
               — Поздравляю, Вик. Завтра?          
               — Ну да. Ему на учёбу. Ты не поедешь?          
               — Я отнесла резюме в «Сад-Гигант».          
               — Понятно. Пустила корни.          
               Следующим утром, едва родители отправились на работу, приехали новоиспечённые молодожёны, пробыли минут десять, забрали Саньку и умчали в Краснодар. Настя провожала машину взглядом, стоя у калитки и кутаясь в «семейное выходное» пальто. С утра шёл мелкий ситный дождик, ледяной и колкий, как крупа. Ветер согнал тучи, будто непослушных овец, сгрудил их неровными кучами.          
               Настя поправила капюшон и заметила Филиппа, стоящего у калитки. Он тоже смотрел на удаляющийся автомобиль. Перевёл взгляд на Настю и кивнул. Она не отреагировала, развернулась и пошла в дом. Входную дверь не закрыла. Пока разувалась и вешала пальто, Филипп успел зайти во двор. Поднялся на террасу, бросил короткий взгляд на Олино яблоко, лежащее на подоконнике, и застыл в проёме. Как обычно, дождался приглашения войти.          
               — Опять твои вампирские замашки. Заходи уже.          
               Он молча последовал за Настей на кухню, встал у окна, сложив руки на груди.          
               — Где Оля?          
               — В Большом доме.          
               Налив чай в обе чашки Настя не села, встала у стены, нарочно с другой стороны большого обеденного стола. Будто спряталась за преградой. Филипп долго молчал, заговорил глухо и неожиданно:          
               Не смоют любовь          
               Ни ссоры          
               Ни вёрсты.          
               Настя хмыкнула. К этому разговору она давно подготовилась.          
               Любовь твоя —          
               тяжкая гиря, ведь —          
               висит на мне.          
               Он явно удивился. Улыбнулся едва-едва.          
               — Почему ты не сказала, что с Колей у тебя давно ничего нет?          
               — Почему нет? Есть. Оля. У нас с ним общая дочка.          
               — Но его фамилию теперь носит Вика.          
               Настя сделала глоток чая, чуть не обожглась. Она не волновалась, ощущала себя уверенно и спокойно, хотя в присутствии Филиппа обычно её накрывало самыми разными эмоциями: острыми, сложными, порой неприятными. Она знала, что Филипп придёт. Ждала этой беседы ещё летом, но он, оказывается, думал, что с Колей у них всё наладилось.          
               Филипп молчал долго и пронзительно, смотрел пристально, не моргая. Наконец заговорил:          
               — Теперь мы можем быть вместе, не таясь. Каждый день.          
               — Ещё год назад я об этом мечтала. А сейчас… нет. Кажется, мне это больше не нужно. — Она сама удивилась, как легко дались ей эти слова. — Филипп, я больше не хочу. Не хочу этой зависимости. Я ведь даже не помню дней, не окрашенных твоим присутствием. Ты везде, в каждом моём дне, в каждой мысли. Господи, да если когда-нибудь посадят мою яблоню, это будут самые однообразные воспоминания! Один лишь ты, всё о тебе.          
               Он застыл, моргнул, чуть свёл брови.          
               — Это не черновик, Насть. У тебя не будет второго шанса, ты не сможешь переписать жизнь. Нам уже не по восемнадцать лет, по сути, времени осталось не так много. Не делай этого.          
               — Чего не делать? — Она поставила кружку, расплескав чай. — Жить для себя? Я уже достаточно намучилась. Не хочу больше ни тайных встреч, ни открытых. Замуж не хочу и ребёнка тебе не рожу.          
               Филипп нахмурился.          
               — При чём тут дети?          
               — При том. — Она отвернулась. Не хотела видеть его лицо, когда он услышит следующий вопрос: — Почему ты не попросил посадить яблоню Ксюши?          
               Филипп не отвёл взгляда и не попытался смягчить слова:          
               — Потому что я её не любил.          
               — Наверное, ей было больно.          
               — Думаю, да.          
               — Ты жестокий.          
               Последнее утверждение он не опроверг, отстранился от окна и обошёл стол.          
               — Насть, посмотри на меня.          
               Она вскинула голову, руки потряхивало, словно от холода, в груди дребезжало измученное сердце. Филипп положил ладони на её плечи, слегка сжал.          
               — Ты сейчас совершаешь большую ошибку.          
               — Может, наоборот, впервые уберегаю себя от неё. Я устала. Просто хочу жить, выводить новые сорта яблонь, наблюдать, как растут мои дети, слышать свои мысли. Одна. Я, кажется, впервые рассуждаю здраво, будто наконец протрезвела.          
               Филипп отпустил её плечи, но не отошёл.          
               — Наверное, нужно всё-таки быть больным и трёхногим щенком, чтобы заслужить твою любовь. Ты не умеешь любить без жалости. А мне твоя жалость не нужна.          
               — Уходи, Филипп.          
               Настя знала, что он не из тех, кто будет умолять, и точно не придёт второй раз. Перегрызёт себе руку, но не попросит милостыню. Она повторила почти шёпотом, с нажимом.          
               — Уходи, Филипп. И закрой, пожалуйста, двери. Дует.
Натерпелась, наждалась
Я любовью обожглась
Но теперь я наконец-то
Будто снова родилась
Женя Отрадная
2024 год
— Ты не против?
— Я уже миллион раз сказала, что нет. Почему вообще я должна быть против? Мы не расписывались. Коля мне не муж. — Настя налила себе ещё одну порцию чая, отрезала Вике кусок шарлотки.
— Всё равно. Мы как дурацкая шведская семья. Ты родила ему Олю, а женой буду я. Ещё и живём под одной крышей. — Вика придвинула тарелку, отломила вилкой воздушный бисквит.
— В принципе, уже не живём.
— Так ты не планируешь возвращаться?
Настя сделала глоток. Ответила чуть погодя:
— Пока нет.
— А Саня твой что думает?
Беседа Насти с сыном прошла на повышенных тонах. И это она ещё не сказала ему, что в Славянске планирует задержаться. Он пока знает только про лето. После девятого Санька взбрыкнул, объявил, что не пойдёт в десятый класс и подаст документы в технический колледж.
Настя растерялась, думала, у неё есть ещё два года, а он уже всё распланировал. Как оказалось, обсудил с Колей. Динозавров он давно забросил, футбол постепенно перешёл в разряд хобби. Выдающихся результатов он не добился и ушёл из Академии футбола до того, как его отчислили. Всё свободное время проводил в гараже с лобзиком и фрезерным станком. Они мастерили мебель и интерьерный декор. Настя считала это хорошим и безопасным увлечением, не ожидала, что Санька планирует связать с этим жизнь и выбрал техникум по принципу, где дешевле и проще, лишь бы не мешали заниматься любимым делом.
Несмотря на золотые руки, Коля так и работал грузчиком, резьба не приносила дохода, именно этот аргумент использовал Саша. Он тоже не ожидал от сына такого плебейского выбора, в будущем видел его партнёром в юридической конторе.
Санька встал в позу, вернулся обратно в Краснодар злой и обиженный. Зная характер сына, Настя понимала, что давить бессмысленно. Больше всего её угнетала ссора и состояние холодной войны. Обычно лето Санька проводил в Славянске, тем более тут была Валя, но в этот раз уехал, лишь бы показать, что ему никто не указ.
Отставив остывший чай, Настя принялась нарезать персики для варенья.
— Санька на меня злится. Иногда мне кажется, что он меня ненавидит.
Вика сочувствующе вздохнула.
— Просто ему шестнадцать. Возраст такой взрывоопасный. — Она взяла из подставки нож и тоже принялась резать персики. — А как быть с пастилой, если ты тут надолго?
— Вы без меня уже три месяца справляетесь.
— Но зефир мы не делаем. И мармелад у нас не очень получается. Твой лучше покупали.
— У бабушки хорошая кухня. Буду тут готовить.
Два года назад Коля оборудовал для Настиного бизнеса просторное помещение. Переболев ковидом, вернулась Даша, и недавно присоединилась Вика. В пандемию она осталась без работы. Закрылось кафе, в котором она работала товароведом. Теперь маленькое предприятие «Настины сласти» состояло из трёх сотрудников. Вместе они успевали больше, и доход существенно вырос. Даша приезжала к ним каждый день, как на работу, Вика тоже, но постепенно начала оставаться с ночёвкой, чтобы не пробираться по пробкам на другой конец города.
Симпатию Вики и Коли первым заметил Санька и ожидаемо вспылил. Для него это стало непременной реакцией на любую новость или событие. Сначала он взрывался и хлопал дверью, спустя несколько дней, а то и недель соглашался на разговор. Он до последнего верил, что у него будет обычная семья. А вышло ещё страннее. С Викой он ладил и охотно общался, но до того, как она покусилась на его несостоявшегося отца. Теперь он ей намеренно грубил или вообще игнорировал.
О предстоящей свадьбе Вики и Коли пока знала только Настя. Они давно перешагнули рубеж тридцатилетия, и оба не хотели пышного праздника. Планировали осенью тихо расписаться и провести медовые выходные в «Ивовой роще» в домике для новобрачных.
После посадки яблони деда Вити все разъехались. Вероника вернулась в Новороссийск, семья Арины улетела в Турцию. Правда, сначала им пришлось добраться до Сочи. Многие аэропорты закрыли, но при этом небо над Славянском никогда ещё не было таким шумным. Постоянно летали свистяще-оглушающие истребители и рычащие вертолёты. Настя даже начала различать их по звуку: визжащий и пронзительный «СУ-37», громыхающий, как камнепад, «Аллигатор».
Оля от страха приседала и закрывала голову руками. Не двигалась, пока не утихал шум. Раньше Настя успокаивала дочку и уверенно заявляла, что они в безопасности. Но это было до того, как беспилотник упал на жилой дом и разнёс крышу в щепки. Дроны уже не казались безобидными игрушками. Из-за близости к Нефтеперерабатывающему заводу Славянск оказался под угрозой бомбёжки, телефоны то и дело вспыхивали сообщениями о беспилотной опасности, периодически звучали сирены, на некоторых домах появись таблички «укрытие». Правда, в случае реальной необходимости вряд ли кто-то смог бы в них спрятаться. Сначала пришлось бы взломать замок, а то и два.
Июль достиг середины. Как говорил дед Витя, наступила маковка лета. Настя ещё не отнесла документы в «Сад-Гигант», не узнавала, есть ли подходящая должность и примут ли они агронома без опыта работы. Пока она оттягивала поездку в главное здание фирмы, зависла в состоянии затянувшегося отпуска. При этом ощущала себя на своём месте. Ей хотелось именно сюда, домой, к родителям и бескрайним яблоневым рядам, к Живому саду.
Она гуляла по Славянску, заново открывая для себя город детства. Чаще всего бродила в одиночестве. Оставляла Олю бабушке Василисе и чуть ли не с утра отправлялась в путешествие.
Город изменился. Многие любимые и памятные места просто исчезли. Славянск стал чище, аккуратней, современней, оброс фонтанами и парками. Проходя мимо кинотеатра «Кубань», Настя приостановилась у металлической статуи Чарли Чаплина. Внешне здание почти не изменилось, но она уже была внутри и знала, что от старого пыльного убранства зала не осталось и следа. Сцена с бордовыми шторами сгинула, исчезли ряды низких обитых дерматином кресел. Тогда, в прошлом, самые наглые посетители укладывали на спинки ноги, а один раз Настя унюхала запах не попкорна, а самых настоящих котлет.
У здания суда раскинулся новый парк с аллеями и домиком для суетливых белок, чуть дальше облагородили небольшую площадку у дороги, поставили сцену и доску почёта для самой активной молодёжи города. Раньше там находился аттракцион «Лесная прогулка», все Антоновы усаживались на железные вагонетки, как только ноги дорастали до педалей. Настя оказалась там раньше, ещё с короткими ножками, болтающимися в воздухе. Катал её Филипп. Аттракцион работал довольно долго, до двухтысячных. Сначала заржавел и превратился в укрытие от непогоды, а потом ушёл на металлолом.
Часть набережной и квартал главной улицы перекрыли, там вовсю шла реконструкция. Настя дошла до реки и повернулась лицом к строящемуся фонтану. Когда-то давно тут тоже был фонтан, его чаша долго потом мозолила глаза и использовалась как клумба. За правым плечом Протоку пересекал мост, впереди виднелась стела с названием города. Тут же в голове всплыла присказка: слева рынок, справа баня — это Славянск-на-Кубани.
Самые большие изменения затронули Северный парк. Настя ездила в гости к Лёшке и просто обалдела от увиденного. Дикое, заросшее камышами озеро исчезло. По Толоке катались на катамаранах и лодках, вокруг проложили дорожки, наставили лавочек и ажурных мостов, в птичнике появились африканские страусы. Даже парк за аркой недалеко от их дома больше не напоминал неухоженный лесок, там теперь гуляли цивилизованно по асфальтированным тропинкам, можно было поиграть в теннис или позаниматься на уличных тренажёрах.
Всё изменилось.
Конечно, стало лучше. Но душа тосковала по дикости и запущенности. В том старом Славянске с тротуарами, вспоротыми корнями тополей, и облупившимися лавочками, с таким количеством слоёв краски, что по ним просчитывалось прошлое, как на годовых кольцах деревьев, пролетело её детство. На современный Славянск она смотрела другими глазами. Видимо, это и есть кризис среднего возраста. Её настиг в тридцать семь, чуть с запозданием, долго бежал за ней, запыхался, рассердился, а потому и шарахнул с такой силой.
Гуляя в центре, Настя набрела на необычное кафе. Стильное, уютное, новое. И дом, первый этаж которого занимал «Грильяж», тоже был новый. В памяти Насти его не существовало. Видимо, здание появилось, пока она жила в Краснодаре. Как ни странно, именно это обстоятельство её заманило в «Грильяж». У этого места не было «раньше», от него не саднило ностальгией. Настя завела привычку ходить туда по выходным и пить кофе, сидя у окна-витрины. Олю же очаровал аквариум с устрицами и стена-фонтан.
Ежедневно Настя ходила в Живой сад, уделяла внимание каждому дереву и останавливалась у Олиной яблони. Проверяла, есть ли завязь. В конце июля разглядела маленькое, похожее на крыжовник яблочко. Сердце тут же заколотилось от страха и предвкушения. Минуты потекли медленнее, окрашенные томительным ожиданием.
В память о сестре посадили «Синап северный», обычно яблони этого сорта плодоносили в конце октября — начале ноября. А значит, полноценного плода ещё ждать и ждать. Настя хотела сесть на траву и сделала шаг назад. Едва не наступила на ногу Виталику. Он не моргая смотрел на завязь. Не шелохнулся и не поздоровался.
Настя отступила чуть в сторону и опустилась на землю.
— Кажется, будет яблоко. — Она подтянула колени к груди и, обхватив их руками, положила подбородок.
— Она была очень красивая. — Виталик тоже опустился на траву. Сидел прямо, будто первоклассник на первой парте, всё так же гипнотизировал взглядом ветку. — И самая добрая.
— Я знаю. Мне её очень не хватает.
— Мне тоже.
Начиная с апреля, когда зацвёл Живой сад, ни постоянно сталкивались у Олиной яблони. Чаще всего оба молчали, дышали яблоневыми воспоминаниями, иногда плакали. Сначала Настя подозревала, но вскоре поняла это совершенно точно — Виталик любил Олю. Безответно, безнадёжно. Он ждал яблоко, но ни разу не сказал, что получит его. Наоборот, покорно принял то, что оно достанется Насте.
На следующий день Настя собралась к сапожнику, на любимых босоножках оторвался ремешок. Взяла с собой Олю. С ними намеревалась пойти Таня Беляева. Но ночью у Лео поднялась температура, до утра она сидела рядом с его кроватью и караулила, не появится ли жар.
— Позвоню на работу, скажу, что Лео не пойдёт в садик, и возьму отгул.
На кухню зашла бабушка Василиса.
— Правильно. Иди поспи, я побуду с Лёней.
Она упорно называла мальчишку русскоязычной формой имени, так придумал дед Витя. Как только его не стало, бабушка примерила на себя его непримиримость и упрямство.
Нарядив Олю в новый зелёный сарафан, Настя надела почти такой же, но другого покроя, распустила волосы.
Пока она подкрашивала ресницы, Оля бегала вокруг и щебетала:
— Мы с тобой как две принцессы. У нас даже платья одинаковые!
Положив босоножки в пакет, Настя взяла дочку за руку и направилась в город. Солнце припекало, вдоль тротуара вырубили большую часть деревьев, и тень только изредка пересекала их путь. Пока дошли до центра, устали и взмокли, немного растеряли принцессовый налёт. Первым делом зашли в «Красную шапочку». Настя не была в этом кафе лет десять. Как и всё в Славянске, оно сильно изменилось: расположение столиков, мебель и сам интерьер. Оля тут же бросилась к полке с пазлами и раскрасками, а Настя подошла к кассе.
— У вас есть горячий бутерброд с сосиской?
Девушка растерялась:
— Сосиска в лаваше?
— Нет. Сосиска, подогретый кусочек хлеба, морковка по-корейски, ломтики солёного огурца и три соуса.
— Это разве бутерброд?
Настя улыбнулась.
— Да. Он самый.
— Впервые слышу. Что-то странное. Могу предложить обычный с ветчиной.
— А мороженое в креманке?
— Есть.
Шарики мороженого с шоколадной крошкой и сиропом оказались точно такими же, как в детстве. Оля уплетала за обе щёки, Настя пила кофе, к слову, он был вкуснее, чем раньше. Отдохнув от летней жары, снова вышли на улицу.
У входа в Центральный рынок Настя по привычке подала деньги бабушке в лохматой жилетке, сидящей около зоомагазина. Она собирала на корм бездомным животным, во всяком случае, так гласила надпись на картонной табличке. Сами бездомные лежали вокруг неё прямо на земле, выглядели упитанными и довольными жизнью.
Когда до каморки сапожника осталось три метра, Настя заметила, что её слегка потряхивает. Полиэтиленовая ручка пакета вспотела в ладони, ноги налились тяжестью. Рационально объяснить волнение она не могла, выглядело это нелепо и неожиданно.
Двери мастерской были распахнуты настежь, Матанин муж смотрел, как она приближается, натирая воском носок ботинка.
Оля не заметила смятения мамы, подбежала и поздоровалась:
— Добрый день!
— Здравствуй, егоза, — поднял взгляд на Настю. — Какая большая девочка.
— Добрый день. Почините ремешок на босоножках?
Из-за полки с готовой обувью выглянул котёнок. Мяукнул и принялся тереться о ногу цыгана. Он беззлобно отпихнул его.
— Кыш. — И уже Насте: — Давай. Погляжу.
Он вытянул из пакета белую пару, цокнул языком.
— Они же старые совсем. Починить дороже, чем новые купить. — Он снова отпихнул приставучего котёнка.
— Знаю, но я к ним очень привыкла. Если можно починить, почините, пожалуйста.
— Сколько можно латать старьё? Может, всё же новые?
Настя наклонилась, взяв на руки котёнка, решительно повторила:
— Залатайте. Я не хочу новые.
— Ладно, уговорила. Оставляй. Блохастого забираешь?
Она кивнула, а когда вышла из каморки, цыган крикнул вдогонку:
— Филиппу привет передавай.
Настя неожиданно разозлилась: не собирается она видеться с Французом. Ещё чего! Пусть сам приходит и забирает свой привет.
Купив редиску, она заглянула в чебуречную. Есть не хотелось, но колдовские чебуреки Самарчан относились к удивительным блюдам, влезающим даже в самый полный желудок. Ограничились одним чебуреком. Учитывая размер ароматных «кораблей» хватит и двоим. Ели медленно, смакуя. Оля обгрызала по краям хрустящее тесто, Насте досталась сочная серединка, а котёнку — немного начинки.
На обратном пути к дому их застал грохот истребителя. Оля присела прямо посредине тротуара и закрыла голову. В этот раз испугалась и Настя, выронила пакет с редиской и судорожно прижала к груди котёнка. Казалось, будто самолёт пролетел над самой головой, она никогда ещё не видела его нижнюю часть так отчётливо и так близко.
Собрав разбросанную редиску, взяла дочку за мокрую ладошку и замерла. Навстречу им шёл Филипп с коляской. Настя шумно вздохнула: Матанин муж накаркал. Она и раньше видела Француза гуляющим на Производственной улице, он заходил в Дом молодых и посещал Живой сад, но наедине они не оставались уже больше года, в последний раз ещё до того, как забеременела Ксюша.
Филипп почти не изменился, разве что седых волос стало больше, вокруг глаз чётче обозначились морщины. Он всё так же носил чёрное, открывал перед дамами двери и раздавал комплименты вместо банальностей о погоде.
Поравнявшись, они вежливо друг другу кивнули.
— Привет.
— Привет.
— Гуляете?
— Гуляем.
И всё, по две коротких реплики. Говорили мало, то, что хотелось сказать, не вмещалось в известные слова.
Настя заглянула в коляску. Яна спала, но даже с закрытыми глазами и через кружевную накидку чертами лица она удивительно напоминала Филиппа. Оля потянула за руку, заставляя Настю наклониться, и довольно громко спросила, якобы на ушко:
— Спроси у дяди Филиппа, когда к нам в гости придёт Маришка.
— Сегодня, — ответил Филипп. — У Сати же нет тренировки.
— Ура! — обрадовалась Оля.
Филипп повёл носом, усмехнулся.
— Кажется, кто-то сегодня злоупотреблял чебуреком.
— Это Оля ела, а я только рядом стояла. Правда-правда.
Он кивнул на котёнка, прижатого к Настиной груди.
— Уже нового бездомыша нашла. Ничего не меняется.
— Всё изменилось, — не согласилась Настя.
Филипп промолчал. Погладил Олю по взъерошенной макушке и толкнул коляску вперёд.
Настя отошла в сторону, уступая дорогу. Долго смотрела ему вслед, не замечая, как дочка дёргает за руку, поторапливая идти. В апреле Яне исполнился год и ровно год с того дня, как умерла Ксюша.
Это стало неожиданностью. Казалось, угрозы нет, она находилась под присмотром в больнице, но, когда началось кровотечение, сделать ничего не смогли. Девочку спасли, а её нет.
Филипп организовал пышные похороны. Всё было торжественно, печально, даже шикарно. Но он не попросил посадить в Живом саду дерево жены, ограничился классическим погребением. А потом на сорокадневные поминки состоялся неприятный разговор с Машей.
Поминали в кафе в центре Славянска. Яна ещё лежала в больнице, хоть и родилась вполне здоровой, врачи не торопились её выписывать.
Оля по детской наивности радовалась вкусностям в красивом кафе, а Санька сразу заявил, что не притронется к похоронной еде. Как вообще можно это есть, поминая умерших, если кусок в горло не лезет? Чудовищная традиция! Варварство! Как только Настя позволила, он ушёл с поминок и до вечера пропадал где-то в городе вместе с Валей.
Устав от грустных разговоров, Настя вышла на ступеньки, прижалась спиной к кирпичной стене. Физически она не утомилась, организацией занимались специально нанятые люди, но морально ощущала себя выпотрошенной и вывернутой наизнанку. Из кафе вышла жена Лёши, увидев Настю, встала рядом. С того дня, как Ксюши не стало, Маша напоминала тикающую бомбу. Всё время была злой и раздражённой, Филиппу грубила, на Лёшку постоянно срывалась. С Ксюшей они тесно дружили, и для неё смерть лучшей подруги стала настоящей трагедией.
Рядом с чужим оголённым горем сложно было даже дышать. Настя чувствовала себя неловко ещё и по другой причине. Маша была в курсе скандала с её первым мужем.
— Как это всё печально и неожиданно. Чудо, что Яна выжила.
Маша резко развернулась. Её лицо перекосило от злости.
— Чудо? Ты правда считаешь, это чудо? Это выбор Филиппа. Я почти уверена, что врачи поставили его перед фактом: спасут кого-то одного. И он выбрал ребёнка. Это он виноват в смерти Ксюши.
— Это несчастный случай. — Настя отклонилась, спасаясь от концентрированной ненависти.
— Филипп всегда был помешан на детях. А ей нельзя было рожать, даже беременеть нельзя. После выкидышей порой полгода не проходило. То чистка, то снова выкидыш. Ксюша была для него инкубатором. Он хотел детей. А она его любила и мечтала родить ему ребёнка. Хотя каждая беременность могла закончиться вот так. — Она всхлипнула, тряхнула головой. — В принципе, так и закончилась. В тот раз прошло всего три месяца после замершей беременности, с самого начала стояла угроза. Но Филипп, естественно, хотел ребёнка, и она рискнула. Так что это никакое не чудо. Это самое настоящее убийство.
— Не говори так, Маш. Я понимаю, тебе сейчас больно…
Маша не дала ей договорить.
— Замолчи, Насть. Ты всегда найдёшь ему оправдание, даже если он на твоих глазах убьёт. Ты не видишь очевидного.
— Зато ты придумываешь то, чего нет. Ксюша тоже хотела детей.
Позже Настя не раз вспоминала этот разговор. Никак не выходило из головы перекошенное от ненависти лицо Маши. И то, что Филипп не попросил посадить яблоню Ксюши, подтверждало её слова. Он не хотел её воспоминаний, а может, боялся их.
Август начался с очередной трагедии. Настя старалась не смотреть телевизор, и всё равно до неё долетали новости о событиях в Курской области. В доме то и дело обсуждали политику и строили предположения, когда всё это закончится и закончится ли вообще. Постоянно вспоминали Афганца. Он ушёл добровольцем одновременно с Демидом и Романом, успел дважды побывать в госпитале и каждый раз убегал обратно под пули. Лёшка поддерживал с ним связь и удивлялся его живучести. Филипп как-то сказал, что Афганец умеет только воевать, не способен жить мирно. С поля боя уйдёт последним, захватив с собой на тот свет побольше противников.
Жутко было наблюдать контраст между обыденной жизнью с праздниками, подготовкой к школе, отдыхом на море и новостями о бомбёжках и все новых и новых жертвах. Словно это происходило в разных странах, в разных вселенных. Какие могут быть вечеринки, свадьбы с салютами, когда рядом гибнут люди? И в то же время она сама каждый день жила этой жизнью. Просыпалась, готовила еду, слушала музыку, играла с дочкой. Даже к постоянно пролетающим истребителям постепенно привыкла, успокаивала себя: раз летают — хорошо. Значит, патрулируют.
Бабушка Василиса убеждала всех, что нужно просто дождаться, когда закончится високосный год, и всё наладится. То, что дело не в особенном году, лучше других знала Вероника. Она приехала с мужем и Платоном на общий для Оли и Лёши день рождения. Пышный праздник не планировали, но стол всё равно накрыли, как обычно, дарами с огорода, мясом и рыбой на мангале. Завалили именинников подарками.
Почти весь вечер Настя сидела на ступеньках рядом с Виталиком, водила перед котёнком ниткой с бумажным бантиком. Воздух похрустывал приближающейся осенью, пах кострами и прелой листвой. Конец августа выдался не по-летнему зябким, ветер то и дело трогал лапой нити влажной паутины и шуршал уставшими от солнца листьями.
Настя наблюдала за гостями. Сати повзрослела заметнее всех. Она занималась боксом уже не любительски. Всё время хвалила своего тренера — Водопьянова, и постоянно отрабатывала приёмы на несчастных жертвах, неосмотрительно вызвавшихся для демонстрации. Только Марину не трогала, оберегала её и защищала. Близнецы Лёшки поступили в университет физической культуры и уже выступали на соревнованиях по вейкборду, разъезжали по всей стране, но чаще всего блистали на трассах «Ивовой рощи».
Филипп тоже пришёл, держал на руках Яну и периодически разрешал кому-нибудь её потискать. Хвастался ей, как новой игрушкой, и каждый раз, когда она называла его «папа», улыбался широко и неподдельно.
Платон сильно похудел, жестами и мимикой теперь напоминала Демида. Словно неосознанно пытался заменить погибшего брата. Вероника квохтала над мужем. Постоянно что-то ему подкладывала в тарелку, переживала, не дует ли ему со стороны сада, не нужно ли чего-то принести. Роман злился и остужал её суету.
О политике старались не говорить, но эта тема всё рано просочилась в праздничные посиделки. А затронула её неосторожно бабушка Василиса.
— Скоро всё закончится. Вот пройдут выборы в Америке, и всё станет по-другому.
Вероника вскочила, опрокинув стул.
— Они пожмут руки друг другу, и всё закончится. Но сына мне никто не вернёт!
Повисла неловкая, тяжёлая тишина. Вероника оттолкнула руку мужа и ушла в Живой сад. Настя последовала за ней. С приходом сумерек выпала роса, в синеватой дымке деревья перешёптывались с воробьями и кузнечиками.
Веронику она нашла у яблони Демида — высокого «Авенуриуса» с тёмным стволом и длинными, словно у ивы, ветвями. Молча обняла сестру и прижалась лбом к её плечу. Она судорожно дышала, но плакала беззвучно.
— Знаешь, я порой благодарю Бога за то, что Роман стал инвалидом, ведь это спасло ему жизнь.
Настя тяжело сглотнула. Признание прозвучало страшно.
Вероника всхлипнула, растёрла по лицу слёзы и, не пытаясь смягчить, продолжила:
— Ты не представляешь, сколько там контейнеров с неопознанными солдатами, точнее, частями тел. Мне выдали челюсть. Единственное, что осталось от моего черноглазого черкеса. А там горы этих людских фрагментов. Это же чьи-то мужья, сыновья, братья. И там такой жуткий запах. Несмотря на морозилки, он просачивается сквозь стены и оседает везде: на волосах, одежде, на языке.
Настя вздрогнула, тряхнула головой, пытаясь избавиться от страшной картинки, которую тут же нарисовало воображение. Она не видела контейнеров в Ростове, ей хватило поездки на кладбище. Демида погребли на участке, отведенном для участников СВО. Вдаль от церкви уходили ряды могил разной степени давности, большинство ещё не обзавелось памятниками, слишком свежими были захоронения, холмики покрывали венки и живые цветы. А над ними трепетали флаги, будто сотни птиц били крыльями, кружили и не могли улететь. Пока они находились на кладбище, привезли ещё один запаянный гроб, а в паре метров от места их скорби зияла свежая яма: чёрная, влажная, необратимая.
У этих ребят никогда не будет будущего. В отличие от Афганца они вряд ли убегали от мирной жизни. Это он ищет смерть. Да только она всегда ускользает от тех, кто её преследует.
Настя крепко обняла Веронику и судорожно вздохнула. Ей тоже хотелось верить, что всё закончится вместе с високосным страшным годом, но яблони дяди Лёхача, Оли, Демида говорили об обратном. Смерть приходит в любой год, в любую погоду и в любое время суток.
В сентябре Настя снова поссорилась с Санькой. Во-первых, она призналась, что пока не планирует возвращаться в Краснодар, а во-вторых, определилась дата росписи Вики и Коли.
Санька не выбирал слов, бил ими наотмашь.
— Поздравляю, мам. Нормального мужика упустила. Можно сказать, подарила подружке.
— Коля не вещь. Никому я его не дарила.
— А мне теперь как быть? Куда идти? У них же теперь семья будет. Я ж ему никто по сути.
— Сань, не мели чушь. Никуда идти не надо. Никто тебя не прогоняет. Но, если хочешь, приезжай в Славянск. Я пока останусь тут.
— Совсем с ума сошла? Что мне тут делать? Пойду ночевать на вокзал.
— Иди ночуй, только не забудь, что у тебя ещё есть родной отец и бабушка.
— Да им тоже на меня насрать! А ты снова меня променяла на чёртового Француза. — Настя хотела возразить, но Санька не дал вставить и слова. — Только не говори, что ты не из-за него сюда приехала. Он тем более теперь вдовец. Путь свободен, мам, дерзай! Не упусти свой шанс!
Настя еле сдержалась, чтобы не влепить сыну пощёчину. Ушла в Живой сад, оставив Саньку в доме наедине с желчной злостью. У Олиной яблони снова сидел Виталик. Пристально глядел на зелёное гладкое яблочко. Услышав шаги, не обернулся, заговорил, не отрывая взгляда от дерева.
— Скоро поспеет.
— Скоро. Хотя, наверное, ещё нет. Месяц точно будет наливаться.
— Это скоро.
Пока зрело Олино яблоко, в обычном саду давно поспели «Голден» и «Симиренко». Бабушка Василиса собрала урожай и принесла в дом полный эмалированный таз. Настя часто готовила на кухне в Большом доме, беседовала с бабушкой. Никогда раньше у них не было столько времени друг для друга. Теперь у обоих за плечами было замужество и материнство, не сравнявшись в возрасте, они приблизились друг к дружке в жизненном опыте.
Бабушка храбрилась, старалась не раскисать и не плакать, но Настя видела, как тяжело ей даётся каждодневная жизнь без дедушки. Они прожили в браке больше семидесяти лет, и сейчас ей остро не хватало его присутствия. С его уходом она потеряла не просто мужа, а часть себя, зеркало, в котором отражалось её прошлое.
Иногда она разговаривала с пустотой. Бормотала под нос и сама же себе отвечала. Словно забывала, что некому поддержать разговор. Смотреть на потерянную бабушку было жутко и больно. Настя охотно выслушивала её рассказы из юности, о танцах в клубе и работе в «Сад-Гиганте».
Утром Настя отдала Лёшке партию зефира и принялась готовить на обед фирменный пирог «Яблочные слёзы».
Бабушка Василиса отделила белки от желтков, усмехнулась:
— Вчера видела, как Валя говорит с Санькой по телефону. Она вся зарделась, разулыбалась, что он там ей такое рассказывал… Ох, Настька, гляди в оба. Ранний он у тебя. А Валюше нужно школу окончить. Не до любовей.
— Это уже не ранний. Вот когда он с Анаит Авакян любовь крутил, то было рано.
— Да ты что⁈ Давно?
— Уже давно.
— А я и не знала. Надо же. Ну, точно в тебя пошёл.
— Почему? — осторожно поинтересовалась Настя.
— Потому что Француз, — выдала бабушка Вася. — Не тушуйся. Я недавно это поняла. Удивляюсь собственной близорукости. Это знаешь, как человеку обратить внимание на то, что он моргает. Только об этом и будет думать, начнёт замедлять моргание, подмечать, что сохнут глаза и мешают ресницы. А ведь раньше просто жил с этим и не размышлял. Так и это. Стоило разглядеть ваши чувства и больше не могу их развидеть.
На несколько минут замолчали. Настя насыпала в чашку муку, достала брикет сливочного масла, продолжила беседу:
— А сколько тебе было, когда ты с дедушкой познакомилась?
— Восемнадцать, — начала бабушка Василиса и тут же поправилась: — Нет, погоди, семнадцать. Я же его у Шуры отбила.
Настя тёрла замёрзшее масло и чуть не порезала палец.
— Я не знала. Ты мне никогда не рассказывала.
— Да? Видимо, с Полей говорила. Дело давнее. Шура его любила, он в армию ушёл, а я вклинилась. В общем, женился Витя на мне. Подай сахару.
Передав банку, Настя принялась перетирать песочное тесто.
— Раз так получилось, наверное, бабушка Шура его не любила по-настоящему. Ведь у вас с дедушкой была та самая единственная любовь.
Бабушка Василиса замерла, глядя куда-то вдаль. Нижняя губа чуть дрогнула, глаза увлажнились.
— Я всю жизнь себя так оправдывала. Убеждала, что у них было неистинное, раз не сложилось. Но сейчас понимаю, она его любила. До конца своих дней любила. Потому и замуж не вышла. Не показывала чувства и меня не винила. Просто любила и всегда была рядом. Прям как Лёхач.
Настя растерялась, отложила тесто в сторону.
— При чём тут Лёхач?
— Он же Полинку всю жизнь любил. Но она выбрала Мишу, он ей так и не признался.
— Чёрт. — Настя тряхнула головой. Откровения бабушки натолкнули её на мысль. Она замотала тесто в плёнку и отошла от стола.
— Пусть пока полежит в холодильнике, вернусь и доделаю.
Бабушка Василиса придвинула к себе чашку с яблоками.
— Я пока начинку подготовлю.
Торопливо вымыв руки, Настя стянула фартук и выбежала на улицу. Пересекла дорогу, забежала в дом и ринулась в свою спальню. Дёрнула один ящик, оставив открытым, заглянула в следующий. Поверх рисунков дочки лежал Олин телефон. После последней зарядки, он ещё не разрядился. Настя попятилась, упёрлась ногами в бортик кровати и тяжело опустилась на постель. Дрожащей рукой нажала кнопку, экран засветился и предложил ввести код.
Настя вздохнула и набрала дату дня рождения Филиппа: «1507». Пароль подошёл. Несколько минут она бездумно таращилась на экран. До конца не верила, что мобильник разблокируется, а может, надеялась на это.
Открыв галерею, она пролистала последние фотографии. Оля на работе, Оля в студии… Филипп. Видимо, кадры были сделаны, когда он приезжал в Москву. Из-за слёз картинки расплывались, приходилось постоянно протирать глаза и смахивать с экрана мокрые капли.
Мессенджер пестрел непрочитанными сообщениями от мамы, сестёр, друзей. Словно каждый, не веря в страшную действительность, лично пытался получить от Оли ответ.
Настя зашла в список звонков и часто-часто заморгала. Последний вызов сестра сделала на номер «Жена Камиля», и время звонка соответствовало аварии. Не раздумывая, Настя нажала вызов. После нескольких гудков послышался щелчок соединение и сразу за ним — испуганный голос:
— Алло?
— Пожалуйста, не кладите трубку, — затараторила Настя, — мне срочно нужно с вами поговорить.
— Кто вы? — В голосе сквозила настороженность. — Почему у меня высветился номер Оли Черных?
— Я её сестра Настя. Мы с вами не знакомы. Я понимаю, моя просьба покажется вам странной и даже дикой, но мне очень нужно знать. Почему-то именно вам она звонила в последний раз.
— Десять лет прошло.
— Я знаю. Пожалуйста. О чём вы говорили?
На том конце провода долго и напряжённо молчали. Настя уже испугалась, что собеседница отобьёт звонок, но она, видимо, собиралась с мыслями.
— К чёрту. Камиля уже нет в живых.
— Из-за аварии?
— Что? Нет. Рак желудка, два года назад. Оля действительно звонила мне. Хотя раньше мы не общались. Естественно, я знала о её существовании. Как только увидела новый танцевальный проект мужа, сразу поняла, эту девочку он захочет. Стопроцентно его любимый типаж. Так и случилось. Я делала вид, что не знаю о любовнице, доказательств у меня всё равно не было. Дело в том, что у нас был брачный контракт, по которому рогоносец мог получить всё. Я в тот период больше всего хотела свободы, и желательно не остаться с голой жопой.
Она приостановилась, прокашлялась. Настя затаилась, боялась торопить.
Собеседница продолжила:
— Не знаю, что у них случилось, но Оля решила сдать его с потрохами. Позвонила мне, когда ехала из аэропорта, я так понимаю, как раз проводила вас. Сказала, что сейчас заедет за Камилем и я сама всё услышу, что у меня будут доказательства. Она включила громкую связь. Не знаю, куда положила телефон, но слышно было хорошо, хотя минут десять я слушала шуршание одежды и радио.
— О чём они говорили?
— О вас.
Настя тряхнула головой, нахмурилась.
— Обо мне?
— Камиль говорил, что вы свежая кровь и симпатичная моська, в отличие от Оли. Много ещё чего в этом плане. Я так понимаю, нарочно её злил, знал, что её это зацепит. Она действительно сердилась. Видимо, они уже не раз ссорились, и это было продолжением скандала. Он говорил, что не возьмёт её в жюри новой программы, слишком она потасканная, а вот вас бы взял. Что поедет к вам на родину куда-то на Кубань, разыщет вас и отымеет как следует. И вся беседа была такая, мерзкая. Я прекрасно понимала, что он говорит намеренно грязно и пошло, чтобы ударить больнее, но слушать было неприятно. Не думаю, что есть смысл всё пересказывать. Доказательств из этой беседы я получила с лихвой. Хотела уже отключиться, но в этот момент Камиль заподозрил, что Оля записывает их разговор. Не знаю, что её выдало. Но то, что он всё понял, было ясно по голосу. Он попытался отобрать у неё телефон, а потом я услышала визг тормозов и глухой удар.
Настя едва не выронила телефон. Её трясло.
— Почему вы не рассказали?
— Честно? Не видела смысла ковыряться в этой грязи. Камиль выжил, но остался инвалидом, моё имя и так полоскали в интернете из-за того, что муж был в машине с другой женщиной. Да и Камиль просил.
— И вы выполнили его просьбу? Не понимаю.
— Настя, вы замужем?
— Сейчас нет. Какая разница?
— Наверное, вы меня не поймёте. Когда-то я любила Камиля. Видеть его беспомощным было больно и страшно. Не хотелось его добивать. А теперь его нет. И это вообще не имеет смысла выяснять, кто виноват и почему. Их обоих нет в живых.
Настя всхлипнула, сжала губы. Не хотела разреветься перед собеседницей.
— Спасибо, что рассказали.
— Мне очень жаль вашу сестру. Печально, что всё так вышло. Соболезную.
Настя сама отбила звонок. Забыла про пирог и ещё долго сидела в комнате, глядя на потухший экран. Она хотела узнать, что случилось в тот день. Узнала. Даже без яблока. Ей больше не нужно ждать это жуткое воспоминание. Как ни странно, теперь на неё сильнее давило другое открытие: Оля не разлюбила Филиппа, даже спустя столько лет. Но почему-то всё равно уехала и подала на развод именно она.
В начале ноября Настя отнесла документы в «Сад-Гигант», написала короткое и невпечатляющее резюме и принялась ждать ответа. Ей хотелось испытывать новые сорта и работать в питомнике, но без опыта ей, скорее всего, предложат обрезку, а летом — уборку урожая. За эти годы она так далеко ушла от «Сад-Гиганта», что не представляла, как он теперь работает, что изменилось и насколько устарели её знания.
Яблоко поспело, стало насыщенно зелёное с розовой щёчкой. Несколько недель Настя ходила задумчивая и потерянная. Постоянно огладывалась. Ей всё время чудилось, что она слышит голос Оли и ощущает аромат её цитрусовых духов. Особенно яркие галлюцинации накрывали в Живом саду. Яблоко она сорвала вечером, но не съела. Прижала к щеке, так и уснула рядом с ним на подушке. Утром отнесла на террасу и положила на подоконник.
Прошла неделя, вторая, третья, а яблоко всё ещё лежало за кружевной шторкой и сверкало глянцевым румяным боком. Настю не торопили, не спрашивали, почему она медлит и не ест долгожданное яблоко, хотя такого раньше не случалось. Виталик теперь не ходил в Живой сад, каждый день занимал пост на террасе. Иногда брал яблоко в руки, нежно гладил и разговаривал с ним.
В конце ноября на выходные приехал Санька. За время, проведённое в Краснодаре, он немного остыл и, судя по виноватому виду, сожалел о сказанных сгоряча словах. Но просить прощения не умел, просто подошёл и молча обнял. Настя тоже промолчала. Не потребовала извинений вслух. Они и так постоянно ходили по льду и на цыпочках.
За семейным ужином Санька и Валя всё время заговорщически переглядывались. Она забрала у него салат из свёклы, он стянул из её тарелки отбивную. Настя могла бы поспорить, под столом они касались друг друга коленями. Осознание того, что её сын вырос, больно стукнуло по голове и отозвалось в сердце тягучим спазмом. Высокий, черноволосый, симпатичный уже не мальчишка. Порой грубиян и упёртый осёл, но такой любимый и родной. Интересно, какая судьба его ждёт? Может, и не Валя, но сейчас он уверен, что влюблён один раз и на всю жизнь. А может, так оно и есть. В роду Антоновых много однолюбов.
Вечером она совершила непростительную для мамы подростка ошибку — зашла в спальню к Саньке без стука. Теперь, когда Настя жила в Славянске, он обычно занимал соседнюю комнату — бывшую спальню Арины.
Когда Настя вошла со стопкой чистых футболок, Санька и Валя отпрыгнули друг от друга в разные стороны, будто на них плеснули водой. Замерли, раскрасневшиеся и лохматые. Валя торопливо застёгивала рубашку и прятала смущённый взгляд. Санька, наоборот, смотрел с вызовом и даже не попытался надеть футболку, хотя бледные скулы порозовели и сжатые кулаки выдавали волнение.
— Чистые вещи. Бабушка Поля погладила.
Санька забрал стопку, ухмыльнулся.
— Стучаться надо, мам.
Настя бросила взгляд на сконфуженную Валю.
— Запираться надо.
Позже рассказывая Оле сказку перед сном, Настя постоянно возвращалась мыслями к сыну. Она не проводила с ним интимных бесед, надеялась на Сашу и Колю. Неловко разговаривать с подростком о пестиках и тычинках. А сейчас уже, видимо, поздно. Наверное, лучше поговорить с мамой Вали. Как бы они обе не стали бабушками раньше времени. У Тани Лео, а у неё Оля совсем ещё крохи.
А ночью все мысли о разговоре вылетели из головы. Настя проснулась от громкого взрыва, стёкла задрожали и будто выгнулись внутрь. Плохо соображая спросонья, она выглянула в окно и только потом поняла, что где-то упал беспилотник, судя по всему, совсем рядом, и от окон как раз нужно держаться подальше. Такого громкого хлопка ещё не случалось, словно взорвался не дрон, а ударила ракета. Она нащупала телефон, проверила мессенджер: десять минут назад пришло оповещение об авиационной опасности. Где-то вдалеке снова шарахнуло, завопили сигнализации машин, разлаялись собаки.
Больше она не раздумывала, схватила сонную Олю вместе с покрывалом и вывалилась в коридор. Прямо напротив спальни находилась ванная комната — на втором этаже единственное помещение без окон. Настя чуть ли не запрыгнула в эмалированную чашу и прижала к себе Олю, в этот момент поняла, что спасти Саньку она не успевает. Следующий удар она не только слышала, но и увидела. Окно спальни озарило вспышкой, завибрировали стены, стёкла и внутренности. Оля разревелась в голос и уткнулась носом в одеяло. Как только отголоски утихли, Настя усадила дочку на пол и ринулась к дверям Санькиной комнаты. Он сам выбежал навстречу, взлохмаченный и абсолютно не сонный, в руке держал телефон.
— В чате пишут, что в сторону Славянска ещё летят.
Теперь уже проснулись все. Спустились на первый этаж с одеялами и подушками, в ночных рубашках и пижамах. Расположились в коридоре между комнат, сели кто куда, не касаясь друг друга, будто проводили ритуал, обязательное условие которого — сцепленный круг. Вместе не так страшно бояться.
Санька не отрывал взгляда от экрана и зачитывал вслух.
— Пишут, что на НПЗ шарахнуло. — Чуть погодя: — Упало где-то на выезде у заправки. И в центре слышно.
Взрывы слышались ещё несколько раз, но уже глуше и дальше. До пяти утра сидели на полу и ждали официального отбоя опасности. Пришло сообщение от Филиппа: «Настя, вы как?» и следом за ним: «Настя, ответь».
Она быстро настучала: «Живы, сидим в коридоре на первом этаже».
Оля заснула у Тихона на руках, Настя же не могла отпустить сына. Обнимала его и целовала, истерично и больно. Он выпутывался из её рук и удивлённо хмурился. Никак не мог понять, откуда такой приступ нежности. А Настя не могла унять дрожь от страха, что она спасла только Олю, а Саньку не успела. Её лихорадило и тошнило от самого сложного в её жизни выбора. Если бы беспилотник попал в дом, она бы никогда этого себе не простила.
Утром вышли на улицу и увидели обломки сбитого дрона. Настя стояла на террасе, сжимала в ладони яблоко и смотрела, как оцепляют квартал. Её накрыло обездвиживающим отупением. Никак не укладывалось в голове, что это действительно происходит с ними, сейчас. Родители уехали на рынок, дети ушли в центр, будто ничего не случилось. Жизнь продолжалась.
Зазвонил телефон, она не глядя приложила мобильник к уху.
— Насть, что у вас там происходит, всё нормально?
— Привет, Вик. Нормально. Все живы. Дети вообще довольны, что теперь у них есть тема для разговоров, хвастаются, что видели реальный взрыв, и их чуть не размазало по стенам, — процитировала Настя слова Саньки.
— Да уж. Смешно. — Она замялась. — Я понимаю, тебе сейчас не до этого. Мы позавчера с Колей расписались. Сейчас в «Ивовой роще», хотели на обратном пути заехать за Саней.
— Поздравляю, Вик. Завтра?
— Ну да. Ему на учёбу. Ты не поедешь?
— Я отнесла резюме в «Сад-Гигант».
— Понятно. Пустила корни.
Следующим утром, едва родители отправились на работу, приехали новоиспечённые молодожёны, пробыли минут десять, забрали Саньку и умчали в Краснодар. Настя провожала машину взглядом, стоя у калитки и кутаясь в «семейное выходное» пальто. С утра шёл мелкий ситный дождик, ледяной и колкий, как крупа. Ветер согнал тучи, будто непослушных овец, сгрудил их неровными кучами.
Настя поправила капюшон и заметила Филиппа, стоящего у калитки. Он тоже смотрел на удаляющийся автомобиль. Перевёл взгляд на Настю и кивнул. Она не отреагировала, развернулась и пошла в дом. Входную дверь не закрыла. Пока разувалась и вешала пальто, Филипп успел зайти во двор. Поднялся на террасу, бросил короткий взгляд на Олино яблоко, лежащее на подоконнике, и застыл в проёме. Как обычно, дождался приглашения войти.
— Опять твои вампирские замашки. Заходи уже.
Он молча последовал за Настей на кухню, встал у окна, сложив руки на груди.
— Где Оля?
— В Большом доме.
Налив чай в обе чашки Настя не села, встала у стены, нарочно с другой стороны большого обеденного стола. Будто спряталась за преградой. Филипп долго молчал, заговорил глухо и неожиданно:
Не смоют любовь
Ни ссоры
Ни вёрсты.
Настя хмыкнула. К этому разговору она давно подготовилась.
Любовь твоя —
тяжкая гиря, ведь —
висит на мне.
Он явно удивился. Улыбнулся едва-едва.
— Почему ты не сказала, что с Колей у тебя давно ничего нет?
— Почему нет? Есть. Оля. У нас с ним общая дочка.
— Но его фамилию теперь носит Вика.
Настя сделала глоток чая, чуть не обожглась. Она не волновалась, ощущала себя уверенно и спокойно, хотя в присутствии Филиппа обычно её накрывало самыми разными эмоциями: острыми, сложными, порой неприятными. Она знала, что Филипп придёт. Ждала этой беседы ещё летом, но он, оказывается, думал, что с Колей у них всё наладилось.
Филипп молчал долго и пронзительно, смотрел пристально, не моргая. Наконец заговорил:
— Теперь мы можем быть вместе, не таясь. Каждый день.
— Ещё год назад я об этом мечтала. А сейчас… нет. Кажется, мне это больше не нужно. — Она сама удивилась, как легко дались ей эти слова. — Филипп, я больше не хочу. Не хочу этой зависимости. Я ведь даже не помню дней, не окрашенных твоим присутствием. Ты везде, в каждом моём дне, в каждой мысли. Господи, да если когда-нибудь посадят мою яблоню, это будут самые однообразные воспоминания! Один лишь ты, всё о тебе.
Он застыл, моргнул, чуть свёл брови.
— Это не черновик, Насть. У тебя не будет второго шанса, ты не сможешь переписать жизнь. Нам уже не по восемнадцать лет, по сути, времени осталось не так много. Не делай этого.
— Чего не делать? — Она поставила кружку, расплескав чай. — Жить для себя? Я уже достаточно намучилась. Не хочу больше ни тайных встреч, ни открытых. Замуж не хочу и ребёнка тебе не рожу.
Филипп нахмурился.
— При чём тут дети?
— При том. — Она отвернулась. Не хотела видеть его лицо, когда он услышит следующий вопрос: — Почему ты не попросил посадить яблоню Ксюши?
Филипп не отвёл взгляда и не попытался смягчить слова:
— Потому что я её не любил.
— Наверное, ей было больно.
— Думаю, да.
— Ты жестокий.
Последнее утверждение он не опроверг, отстранился от окна и обошёл стол.
— Насть, посмотри на меня.
Она вскинула голову, руки потряхивало, словно от холода, в груди дребезжало измученное сердце. Филипп положил ладони на её плечи, слегка сжал.
— Ты сейчас совершаешь большую ошибку.
— Может, наоборот, впервые уберегаю себя от неё. Я устала. Просто хочу жить, выводить новые сорта яблонь, наблюдать, как растут мои дети, слышать свои мысли. Одна. Я, кажется, впервые рассуждаю здраво, будто наконец протрезвела.
Филипп отпустил её плечи, но не отошёл.
— Наверное, нужно всё-таки быть больным и трёхногим щенком, чтобы заслужить твою любовь. Ты не умеешь любить без жалости. А мне твоя жалость не нужна.
— Уходи, Филипп.
Настя знала, что он не из тех, кто будет умолять, и точно не придёт второй раз. Перегрызёт себе руку, но не попросит милостыню. Она повторила почти шёпотом, с нажимом.
— Уходи, Филипп. И закрой, пожалуйста, двери. Дует.

----------

Глава 26 Глава. Какая в сущности смешная вышла жизнь

Какая, в сущности, смешная вышла жизнь,          
               Хотя… что может быть красивее,          
               Чем сидеть на облаке и, свесив ножки вниз,          
               Друг друга называть по имени?          
               Группа «Високосный год»          
               2025 г          
               О том, что в Керченском проливе потонули танкеры с мазутом, Настя узнала уже после того, как увидела последствия катастрофы. В тот день она поехала с Лёшкой в Витязево, повезла новые упаковки с зефиром и мармеладом и хотела лично проконтролировать, как их разложат на полках. В лавках на побережье она была раза два и то не целенаправленно, а по пути к морю. В этот раз она тоже решила совместить рабочую поездку с прогулкой.          
               Из «Сад-Гиганта» наконец-то пришёл ответ. Они готовы были взять её агрономом, но уже с нового года. Настя обрадовалась, а бабушка Василиса нет.          
               — Витя был бы счастлив, что ты продолжила антоновскую династию, но это твоя жизнь. Ищи своё.          
               — Кажется, нашла, — уверила её Настя. — Я хочу быть частью «Сад-Гиганта».          
               К морю она отправилась по широкой пешеходной улице с чудным названием Паралия. Моросил дождь, ветер пробирался за шиворот и покусывал шею. Настя удивлённо разглядывала закрытые лавки, пустые витрины и переполненные урны. Витязево летом и Витязево зимой — два разных мира. Один жаркий, яркий, сочный, а второй — поблёкший и безлюдный. Витязево вне курортного сезона напоминало уставшую к утру выпускницу, ещё в праздничном наряде, но уже без босоножек на каблуках, без причёски и с размазанным макияжем.          
               Ещё не добравшись до моря, Настя поняла, что пахнет непривычно и неприятно. Не морским солёным воздухом — скорее, работающим на солярке генератором. Точнее, сотней таких генераторов. До воды она так и не дошла. От барханов и до пенной кромки расстилались кляксы мазута. Химический запах резал глаза и давил на виски. Настя прошлась между чёрными лужами, остановилась и замерла в растерянности. Волны облизывали берег, оставляя на кромке грязные хвосты.          
               Вечером она узнала о крушении танкеров и уже через три дня поехала с волонтёрами на побережье. Лёшка отговаривал её, убеждал не дурить и подумать о собственном здоровье. Но при этом они с Филиппом закупили инвентарь и сами постоянно мотались в Витязево и в Анапу.          
               Несколько раз Настя ездила на автобусе с волонтёрами Славянска. Их группу отправляли в Веселовку, на побережье у Крымского моста, в Джемете. Море выплёвывало на берег комья чёрных водорослей, мёртвых крабов и сомкнутые ракушки с дохлыми моллюсками. Изрыгало мазут вместе с мёртвым дельфинами и птицами.          
               После третьей поездки Насте стало плохо, к тому же она умудрилась простыть. Лёшка пригрозил запереть её в подвале и взял с неё обещание не появляться у моря хотя бы до января.          
               Она честно просидела дома неделю, но, когда увидела, как Лёшка и Филипп грузят в микроавтобус лопаты и мешки, решила снова поехать, но в этот раз не на уборку мазута, а на отмывку птиц. Яблоко с Олиной яблони так и лежало на подоконнике, ждало её решения. Родственники начали торопить и устрашать: вдруг сгниёт, вдруг кто-то съест по ошибке или поклюют вороны? Настя забрала его в свою комнату. Никак не могла осмелиться заглянуть в воспоминания сестры. Её пугало и радовало жуткое ощущение, что Оля находятся рядом, ночью ей показалось, что она позвала детским прозвищем Яло, а днём мелькнула в зеркале.          
               Как только Лёшка уехал, Настя выждала немного и отправилась следом за ним на «баклажане». В Витязево она нашла мойку машин, куда свозили испачканных птиц, но от её помощи отказались. Предложили приехать позже, лучше ночью, когда обычно аврал, а если ей в это время неудобно, то можно помочь на уборке мазута. Там всегда не хватает людей.          
               Она доехала до конца улицы, ещё издалека поняла, что с направлением не ошиблась. Навстречу ей шли люди в белых комбинезонах или дождевиках, некоторые обмотали ноги мусорными пакетами, но большинство ограничилось резиновыми сапогами. Штаб организовали в прибрежном кафе с широкой открытой террасой. Летом на ней кучковались столики, люди попивали коктейли, глядя на море, сейчас кафе напоминало развороченный муравейник. Тут переодевались, разбирали лопаты, тут же перекусывали и отдыхали. Пахло мазутом и, как ни странно, гречкой. Именно её готовили в огромном казане. Наливали кофе и чай.          
               Получив защитный костюм, маску и пластиковые очки, Настя направилась к сваленному в коробки инвентарю. Лёшку она сначала услышала, а потом увидела. Он выгружал из машины грабли и сетку. Настя надела респиратор и опустила на глаза очки. Капюшон скрывал её волосы, и опознать человека в такой маскировке было практически невозможно. Она оглядела фигуры в комбинезонах рядом с братом и убедилась, что Филиппа среди них нет. Хотя уезжали они вдвоём.          
               Взяв лопату и рулон мешков, Настя направилась к морю по глубоким колеям, оставленным колёсами тракторов. То и дело они проезжали мимо с ковшами, заполненными грязным песком. Люди шли и от моря, и к морю, решительные и, как ни странно, весёлые. Такие лица Настя видела на чёрно-белых старых фотографиях у основателей «Сад-Гиганта», идущих на посадку первых саженцев. Они шли рядами, гордо неся лопаты и вилы на плечах.          
               Сколько хватало взгляда от набегающих на берег волн и до барханов пляж усеивали волонтёры. Скребли, просеивали, собирали. Заполненные мешки оставляли прямо на берегу. Но лежали они недолго, их постоянно увозили тракторы. Работа кипела, но при этом не хватало какой-то организации и руководства. Настю никто не направил. Она сама прошлась вдоль прибоя с траурной каёмкой и выбрала самую загрязнённую, на её взгляд, площадку. Собирать промазученный песок в одиночку оказалось не так-то легко. Одной рукой приходилось удерживать мешок, другой — лопату.          
               Рядом с ней трудилась семейная пара из Волгограда, чуть дальше просеивала песок группа ребят из Тулы. Увидев, как Настя пытается удержать спадающий полиэтилен, они позвали её к себе. Вместе трудиться было не только проще, но и веселей. Приехал трактор, тут же подоспели ребята из МЧС, схватились за мешки, но их остановили:          
               — Куда⁈ Завяжите сначала.          
               Настя вздрогнула. Рядом с трактором стоял Филипп, в белом комбинезоне, но без респиратора. Она склонилась ниже и отвернулась. Скребла лопатой и при этом слушала, как он даёт распоряжения:          
               — Нужно прочесать пляж от домика спасателей и до пирса. Направьте сюда несколько групп и проследите, чтобы мешки плотно завязывали.          
               Только когда он отошёл, Настя подняла голову и посмотрела в его сторону. Филипп стоял к ней спиной, что-то говорил, но она слышала только ветер и шум моря. Больного, отравленного, но все ещё прекрасного моря.          
               Никогда она не любила Филиппа из жалости. Порой она на него злилась, часто обижалась, иногда он бесил больше всех на свете, но никогда она его не жалела. Он не из тех, кто вызывает подобные чувства, не спасаемый, а спасатель. Никогда не останется в стороне и будет не руководствоваться принципом «без меня разберутся». Не боится запачкать руки и взять на себя ответственность. Пожалуй, за это в первую очередь она его и любила. За неравнодушие.          
               Домой Настя вернулась в сумерках. Приняла душ и растянулась на кровати. Голова немного кружилась, губы обветрились и потрескались, поясницу покалывало, отдавалось онемением в правой ноге. Невольно вспомнилась шутка про болячки после тридцати. А скоро её настигнут болезни после сорока. Осталось всего три года до этой страшной цифры, точнее, почти два.          
               Повернувшись на бок, она наткнулась взглядом на яблоко. Закатный свет обрисовал его алой каймой и подсветил изнутри, превратив в янтарный шар.          
               Настя села, решительно взяла яблоко и спустилась на первый этаж. Накинув «семейное пальто» вышла на террасу. На одном из кресел сидел Виталик, рассеянно смотрел куда-то вдаль и гладил котёнка. Найдёныш заметно подрос и уже не напоминал велюровый скелет. Виталик увидел яблоко, из его позы тут же исчезла расслабленность.          
               — Почему ты его не съела?          
               — Боюсь. — Настя стянула полы пальто одной рукой, приподняла яблоко на уровень глаз, закрывая им затухающее малиновое солнце.          
               Виталик нахмурился:          
               — Чего боишься?          
               Она пожала плечами, боялась боли, горьких воспоминаний, ещё больше — ответов. С той памятной беседы с Филиппом она пыталась предугадать, какое воспоминание покажет яблоко, и понимала, что ответ страшит её даже больше, чем воспоминание об аварии.          
               — Боюсь узнать, почему Оля уехала в Москву и подала на развод.          
               Виталик не смотрел на Настю, не мог отвести зачарованного взгляда от яблока в её руке.          
               — Потому что не могла родить Филиппу ребёнка. А ты могла.          
               — Что? — Настя тряхнула головой. Она прекрасно всё расслышала и с первого раза, повторила для того, чтобы дать себе время осознать эту мысль.          
               — Она сказала это перед отъездом в Москву. Видела вас в Живом саду. Вы сажали васильки на могилке, кажется, петуха. Да, точно, петуха. Бабушка ещё жаловалась, что он не дожил до бульона.          
               Настя помнила тот разговор: апрель, 2007 год, за два дня до того, как она сбила зайца по пути в «Ивовую рощу». Филипп ещё подшучивал над её избирательной жалостливостью и предлагал не есть вечером шашлык. Она шутливо толкала его в плечо и бесилась. Точнее, делала вид, что сердится. На самом деле она не могла на него насмотреться. Когда они утрамбовывали свежую землю вокруг васильков, будто невзначай касалась его пальцев, смотрела неотрывно и ненасытно. Каждый день вдали от него тосковала и, когда они встречались, жадно ловила крохи внимания.          
               Ещё ничего не случилось, не было измены, но Оля всё поняла, причём раньше, чем Филипп. Поняла и отступила.          
               Настя развернулась к Виталику и вытянула руку с яблоком.          
               — Забирай.          
               Он склонился вперёд и даже коснулся жёлто-зелёной шкурки пальцами, но сразу же отдёрнул руку.          
               — Ты потом пожалеешь.          
               — Скорее всего. Забирай.          
               Он бережно взял яблоко и тут же приложил к губам. Впервые посмотрел прямо в глаза:          
               — Спасибо.          
               Настя кивнула и, боясь передумать, поторопилась уйти. Закутавшись в пальто, побрела в Живой сад. Снова моросил ситный дождик, широкий капюшон скрывал от неё весь мир, кроме небольшого пространства на несколько шагов вперёд. Несмотря на январь, трава под деревьями не пожелтела и не засохла, вдоль забора сверкали ярко-оранжевые головки календулы и топорщились сухие стебли васильков.          
               Настя остановилась напротив яблони сестры. Голые ветви дерева украсились капельной бахромой, на верхушке сидел грач и, повернув голову, недоверчиво рассматривал Настю.          
               — Что мне делать? Что мне теперь делать с этим знанием?          
               Грач каркнул. Ветер смахнул капли прямо на лицо Насте. Она по-собачьи тряхнула головой и нахохлилась. Несколько часов она бродила по саду и каждый раз возвращалась к дереву сестры. Сумерки сгустились и окончательно перетекли в ночь, тяжёлые тучи заволокли звёзды и луну, ослепили небо. В окнах Большого дома загорелся свет. Дождь усилился, «семейная» шинель' уже не спасала от холода, промокла насквозь, голову немного защищал капюшон, но щёки Насти всё равно были влажным, правда, не от дождя.          
               Нащупывая мысками кроссовок скользкую тропинку, она побрела в сторону светящихся окон. Вышла на дорогу, на несколько секунд замерла в неуверенности. Сделала шаг к дому, снова остановилась. Никак не могла решиться. Боялась новой боли и новых ошибок. Сколько лет они потратили впустую? Сколько вообще им осталось счастливых дней? Учитывая неспокойную обстановку, произойти может всё что угодно, и танкер с мазутом покажется цветочками. Может, преодолев все преграды и получив возможность вместе состариться, они не вынесут спокойной жизни и разбегутся уже через месяц? А может, Филипп не примет её, после того как она его выгнала? Он неуступчивый и гордый.          
               Но, если она не рискнёт, никогда этого не узнает, и жертва Оли будет напрасной.          
               Настя твёрдо двинулась к дому Черных. В отличие от тактичного Француза, не постучала и не вдавила кнопку звонка. Открыла дверь и только потом вспомнила, что ввалилась без предупреждения. Из кухни вышел Филипп, даже дома абсолютно не домашний, как обычно, в чёрной водолазке с подтянутыми до локтей рукавами и брюках. Увидев Настю, он удивился, часто захлопал ресницами. Таким растерянным и уязвимым она никогда его не видела.          
               Сохраняя молчание, он подошёл ближе и замер в двух шагах. Настя чуть шатнулась, стянула с головы мокрый капюшон и нервозно заправила за уши влажные пряди волос. От Филиппа пахло кофе с нотками мазута. Её кожа и волосы тоже пропитались катастрофой. Не перебивал ни гель для душа, ни одеколон.          
               Она сглотнула, сцепила на воротнике дрожащие пальцы.          
               — Когда я допишу свой чистовик, посади антоновку и не ешь моё яблоко.          
               — Почему?          
               — Ты и так свидетель моей жизни.          
               — Хорошо, но только если в твоём чистовике будут мои главы.          
               Где-то вдалеке по небу прокатился вибрирующий грохот, залаяли собаки и взвизгнули автомобильные сигнализации. Телефоны Насти и Филиппа одновременно пропищали входящим сообщением: пришло оповещение о беспилотной опасности.          
               май 2025 г.
Какая, в сущности, смешная вышла жизнь,          
               Хотя… что может быть красивее,          
               Чем сидеть на облаке и, свесив ножки вниз,          
               Друг друга называть по имени?          
               Группа «Високосный год»          
               2025 г          
               О том, что в Керченском проливе потонули танкеры с мазутом, Настя узнала уже после того, как увидела последствия катастрофы. В тот день она поехала с Лёшкой в Витязево, повезла новые упаковки с зефиром и мармеладом и хотела лично проконтролировать, как их разложат на полках. В лавках на побережье она была раза два и то не целенаправленно, а по пути к морю. В этот раз она тоже решила совместить рабочую поездку с прогулкой.          
               Из «Сад-Гиганта» наконец-то пришёл ответ. Они готовы были взять её агрономом, но уже с нового года. Настя обрадовалась, а бабушка Василиса нет.          
               — Витя был бы счастлив, что ты продолжила антоновскую династию, но это твоя жизнь. Ищи своё.          
               — Кажется, нашла, — уверила её Настя. — Я хочу быть частью «Сад-Гиганта».          
               К морю она отправилась по широкой пешеходной улице с чудным названием Паралия. Моросил дождь, ветер пробирался за шиворот и покусывал шею. Настя удивлённо разглядывала закрытые лавки, пустые витрины и переполненные урны. Витязево летом и Витязево зимой — два разных мира. Один жаркий, яркий, сочный, а второй — поблёкший и безлюдный. Витязево вне курортного сезона напоминало уставшую к утру выпускницу, ещё в праздничном наряде, но уже без босоножек на каблуках, без причёски и с размазанным макияжем.          
               Ещё не добравшись до моря, Настя поняла, что пахнет непривычно и неприятно. Не морским солёным воздухом — скорее, работающим на солярке генератором. Точнее, сотней таких генераторов. До воды она так и не дошла. От барханов и до пенной кромки расстилались кляксы мазута. Химический запах резал глаза и давил на виски. Настя прошлась между чёрными лужами, остановилась и замерла в растерянности. Волны облизывали берег, оставляя на кромке грязные хвосты.          
               Вечером она узнала о крушении танкеров и уже через три дня поехала с волонтёрами на побережье. Лёшка отговаривал её, убеждал не дурить и подумать о собственном здоровье. Но при этом они с Филиппом закупили инвентарь и сами постоянно мотались в Витязево и в Анапу.          
               Несколько раз Настя ездила на автобусе с волонтёрами Славянска. Их группу отправляли в Веселовку, на побережье у Крымского моста, в Джемете. Море выплёвывало на берег комья чёрных водорослей, мёртвых крабов и сомкнутые ракушки с дохлыми моллюсками. Изрыгало мазут вместе с мёртвым дельфинами и птицами.          
               После третьей поездки Насте стало плохо, к тому же она умудрилась простыть. Лёшка пригрозил запереть её в подвале и взял с неё обещание не появляться у моря хотя бы до января.          
               Она честно просидела дома неделю, но, когда увидела, как Лёшка и Филипп грузят в микроавтобус лопаты и мешки, решила снова поехать, но в этот раз не на уборку мазута, а на отмывку птиц. Яблоко с Олиной яблони так и лежало на подоконнике, ждало её решения. Родственники начали торопить и устрашать: вдруг сгниёт, вдруг кто-то съест по ошибке или поклюют вороны? Настя забрала его в свою комнату. Никак не могла осмелиться заглянуть в воспоминания сестры. Её пугало и радовало жуткое ощущение, что Оля находятся рядом, ночью ей показалось, что она позвала детским прозвищем Яло, а днём мелькнула в зеркале.          
               Как только Лёшка уехал, Настя выждала немного и отправилась следом за ним на «баклажане». В Витязево она нашла мойку машин, куда свозили испачканных птиц, но от её помощи отказались. Предложили приехать позже, лучше ночью, когда обычно аврал, а если ей в это время неудобно, то можно помочь на уборке мазута. Там всегда не хватает людей.          
               Она доехала до конца улицы, ещё издалека поняла, что с направлением не ошиблась. Навстречу ей шли люди в белых комбинезонах или дождевиках, некоторые обмотали ноги мусорными пакетами, но большинство ограничилось резиновыми сапогами. Штаб организовали в прибрежном кафе с широкой открытой террасой. Летом на ней кучковались столики, люди попивали коктейли, глядя на море, сейчас кафе напоминало развороченный муравейник. Тут переодевались, разбирали лопаты, тут же перекусывали и отдыхали. Пахло мазутом и, как ни странно, гречкой. Именно её готовили в огромном казане. Наливали кофе и чай.          
               Получив защитный костюм, маску и пластиковые очки, Настя направилась к сваленному в коробки инвентарю. Лёшку она сначала услышала, а потом увидела. Он выгружал из машины грабли и сетку. Настя надела респиратор и опустила на глаза очки. Капюшон скрывал её волосы, и опознать человека в такой маскировке было практически невозможно. Она оглядела фигуры в комбинезонах рядом с братом и убедилась, что Филиппа среди них нет. Хотя уезжали они вдвоём.          
               Взяв лопату и рулон мешков, Настя направилась к морю по глубоким колеям, оставленным колёсами тракторов. То и дело они проезжали мимо с ковшами, заполненными грязным песком. Люди шли и от моря, и к морю, решительные и, как ни странно, весёлые. Такие лица Настя видела на чёрно-белых старых фотографиях у основателей «Сад-Гиганта», идущих на посадку первых саженцев. Они шли рядами, гордо неся лопаты и вилы на плечах.          
               Сколько хватало взгляда от набегающих на берег волн и до барханов пляж усеивали волонтёры. Скребли, просеивали, собирали. Заполненные мешки оставляли прямо на берегу. Но лежали они недолго, их постоянно увозили тракторы. Работа кипела, но при этом не хватало какой-то организации и руководства. Настю никто не направил. Она сама прошлась вдоль прибоя с траурной каёмкой и выбрала самую загрязнённую, на её взгляд, площадку. Собирать промазученный песок в одиночку оказалось не так-то легко. Одной рукой приходилось удерживать мешок, другой — лопату.          
               Рядом с ней трудилась семейная пара из Волгограда, чуть дальше просеивала песок группа ребят из Тулы. Увидев, как Настя пытается удержать спадающий полиэтилен, они позвали её к себе. Вместе трудиться было не только проще, но и веселей. Приехал трактор, тут же подоспели ребята из МЧС, схватились за мешки, но их остановили:          
               — Куда⁈ Завяжите сначала.          
               Настя вздрогнула. Рядом с трактором стоял Филипп, в белом комбинезоне, но без респиратора. Она склонилась ниже и отвернулась. Скребла лопатой и при этом слушала, как он даёт распоряжения:          
               — Нужно прочесать пляж от домика спасателей и до пирса. Направьте сюда несколько групп и проследите, чтобы мешки плотно завязывали.          
               Только когда он отошёл, Настя подняла голову и посмотрела в его сторону. Филипп стоял к ней спиной, что-то говорил, но она слышала только ветер и шум моря. Больного, отравленного, но все ещё прекрасного моря.          
               Никогда она не любила Филиппа из жалости. Порой она на него злилась, часто обижалась, иногда он бесил больше всех на свете, но никогда она его не жалела. Он не из тех, кто вызывает подобные чувства, не спасаемый, а спасатель. Никогда не останется в стороне и будет не руководствоваться принципом «без меня разберутся». Не боится запачкать руки и взять на себя ответственность. Пожалуй, за это в первую очередь она его и любила. За неравнодушие.          
               Домой Настя вернулась в сумерках. Приняла душ и растянулась на кровати. Голова немного кружилась, губы обветрились и потрескались, поясницу покалывало, отдавалось онемением в правой ноге. Невольно вспомнилась шутка про болячки после тридцати. А скоро её настигнут болезни после сорока. Осталось всего три года до этой страшной цифры, точнее, почти два.          
               Повернувшись на бок, она наткнулась взглядом на яблоко. Закатный свет обрисовал его алой каймой и подсветил изнутри, превратив в янтарный шар.          
               Настя села, решительно взяла яблоко и спустилась на первый этаж. Накинув «семейное пальто» вышла на террасу. На одном из кресел сидел Виталик, рассеянно смотрел куда-то вдаль и гладил котёнка. Найдёныш заметно подрос и уже не напоминал велюровый скелет. Виталик увидел яблоко, из его позы тут же исчезла расслабленность.          
               — Почему ты его не съела?          
               — Боюсь. — Настя стянула полы пальто одной рукой, приподняла яблоко на уровень глаз, закрывая им затухающее малиновое солнце.          
               Виталик нахмурился:          
               — Чего боишься?          
               Она пожала плечами, боялась боли, горьких воспоминаний, ещё больше — ответов. С той памятной беседы с Филиппом она пыталась предугадать, какое воспоминание покажет яблоко, и понимала, что ответ страшит её даже больше, чем воспоминание об аварии.          
               — Боюсь узнать, почему Оля уехала в Москву и подала на развод.          
               Виталик не смотрел на Настю, не мог отвести зачарованного взгляда от яблока в её руке.          
               — Потому что не могла родить Филиппу ребёнка. А ты могла.          
               — Что? — Настя тряхнула головой. Она прекрасно всё расслышала и с первого раза, повторила для того, чтобы дать себе время осознать эту мысль.          
               — Она сказала это перед отъездом в Москву. Видела вас в Живом саду. Вы сажали васильки на могилке, кажется, петуха. Да, точно, петуха. Бабушка ещё жаловалась, что он не дожил до бульона.          
               Настя помнила тот разговор: апрель, 2007 год, за два дня до того, как она сбила зайца по пути в «Ивовую рощу». Филипп ещё подшучивал над её избирательной жалостливостью и предлагал не есть вечером шашлык. Она шутливо толкала его в плечо и бесилась. Точнее, делала вид, что сердится. На самом деле она не могла на него насмотреться. Когда они утрамбовывали свежую землю вокруг васильков, будто невзначай касалась его пальцев, смотрела неотрывно и ненасытно. Каждый день вдали от него тосковала и, когда они встречались, жадно ловила крохи внимания.          
               Ещё ничего не случилось, не было измены, но Оля всё поняла, причём раньше, чем Филипп. Поняла и отступила.          
               Настя развернулась к Виталику и вытянула руку с яблоком.          
               — Забирай.          
               Он склонился вперёд и даже коснулся жёлто-зелёной шкурки пальцами, но сразу же отдёрнул руку.          
               — Ты потом пожалеешь.          
               — Скорее всего. Забирай.          
               Он бережно взял яблоко и тут же приложил к губам. Впервые посмотрел прямо в глаза:          
               — Спасибо.          
               Настя кивнула и, боясь передумать, поторопилась уйти. Закутавшись в пальто, побрела в Живой сад. Снова моросил ситный дождик, широкий капюшон скрывал от неё весь мир, кроме небольшого пространства на несколько шагов вперёд. Несмотря на январь, трава под деревьями не пожелтела и не засохла, вдоль забора сверкали ярко-оранжевые головки календулы и топорщились сухие стебли васильков.          
               Настя остановилась напротив яблони сестры. Голые ветви дерева украсились капельной бахромой, на верхушке сидел грач и, повернув голову, недоверчиво рассматривал Настю.          
               — Что мне делать? Что мне теперь делать с этим знанием?          
               Грач каркнул. Ветер смахнул капли прямо на лицо Насте. Она по-собачьи тряхнула головой и нахохлилась. Несколько часов она бродила по саду и каждый раз возвращалась к дереву сестры. Сумерки сгустились и окончательно перетекли в ночь, тяжёлые тучи заволокли звёзды и луну, ослепили небо. В окнах Большого дома загорелся свет. Дождь усилился, «семейная» шинель' уже не спасала от холода, промокла насквозь, голову немного защищал капюшон, но щёки Насти всё равно были влажным, правда, не от дождя.          
               Нащупывая мысками кроссовок скользкую тропинку, она побрела в сторону светящихся окон. Вышла на дорогу, на несколько секунд замерла в неуверенности. Сделала шаг к дому, снова остановилась. Никак не могла решиться. Боялась новой боли и новых ошибок. Сколько лет они потратили впустую? Сколько вообще им осталось счастливых дней? Учитывая неспокойную обстановку, произойти может всё что угодно, и танкер с мазутом покажется цветочками. Может, преодолев все преграды и получив возможность вместе состариться, они не вынесут спокойной жизни и разбегутся уже через месяц? А может, Филипп не примет её, после того как она его выгнала? Он неуступчивый и гордый.          
               Но, если она не рискнёт, никогда этого не узнает, и жертва Оли будет напрасной.          
               Настя твёрдо двинулась к дому Черных. В отличие от тактичного Француза, не постучала и не вдавила кнопку звонка. Открыла дверь и только потом вспомнила, что ввалилась без предупреждения. Из кухни вышел Филипп, даже дома абсолютно не домашний, как обычно, в чёрной водолазке с подтянутыми до локтей рукавами и брюках. Увидев Настю, он удивился, часто захлопал ресницами. Таким растерянным и уязвимым она никогда его не видела.          
               Сохраняя молчание, он подошёл ближе и замер в двух шагах. Настя чуть шатнулась, стянула с головы мокрый капюшон и нервозно заправила за уши влажные пряди волос. От Филиппа пахло кофе с нотками мазута. Её кожа и волосы тоже пропитались катастрофой. Не перебивал ни гель для душа, ни одеколон.          
               Она сглотнула, сцепила на воротнике дрожащие пальцы.          
               — Когда я допишу свой чистовик, посади антоновку и не ешь моё яблоко.          
               — Почему?          
               — Ты и так свидетель моей жизни.          
               — Хорошо, но только если в твоём чистовике будут мои главы.          
               Где-то вдалеке по небу прокатился вибрирующий грохот, залаяли собаки и взвизгнули автомобильные сигнализации. Телефоны Насти и Филиппа одновременно пропищали входящим сообщением: пришло оповещение о беспилотной опасности.          
               май 2025 г.
Какая, в сущности, смешная вышла жизнь,
Хотя… что может быть красивее,
Чем сидеть на облаке и, свесив ножки вниз,
Друг друга называть по имени?
Группа «Високосный год»
2025 г
О том, что в Керченском проливе потонули танкеры с мазутом, Настя узнала уже после того, как увидела последствия катастрофы. В тот день она поехала с Лёшкой в Витязево, повезла новые упаковки с зефиром и мармеладом и хотела лично проконтролировать, как их разложат на полках. В лавках на побережье она была раза два и то не целенаправленно, а по пути к морю. В этот раз она тоже решила совместить рабочую поездку с прогулкой.
Из «Сад-Гиганта» наконец-то пришёл ответ. Они готовы были взять её агрономом, но уже с нового года. Настя обрадовалась, а бабушка Василиса нет.
— Витя был бы счастлив, что ты продолжила антоновскую династию, но это твоя жизнь. Ищи своё.
— Кажется, нашла, — уверила её Настя. — Я хочу быть частью «Сад-Гиганта».
К морю она отправилась по широкой пешеходной улице с чудным названием Паралия. Моросил дождь, ветер пробирался за шиворот и покусывал шею. Настя удивлённо разглядывала закрытые лавки, пустые витрины и переполненные урны. Витязево летом и Витязево зимой — два разных мира. Один жаркий, яркий, сочный, а второй — поблёкший и безлюдный. Витязево вне курортного сезона напоминало уставшую к утру выпускницу, ещё в праздничном наряде, но уже без босоножек на каблуках, без причёски и с размазанным макияжем.
Ещё не добравшись до моря, Настя поняла, что пахнет непривычно и неприятно. Не морским солёным воздухом — скорее, работающим на солярке генератором. Точнее, сотней таких генераторов. До воды она так и не дошла. От барханов и до пенной кромки расстилались кляксы мазута. Химический запах резал глаза и давил на виски. Настя прошлась между чёрными лужами, остановилась и замерла в растерянности. Волны облизывали берег, оставляя на кромке грязные хвосты.
Вечером она узнала о крушении танкеров и уже через три дня поехала с волонтёрами на побережье. Лёшка отговаривал её, убеждал не дурить и подумать о собственном здоровье. Но при этом они с Филиппом закупили инвентарь и сами постоянно мотались в Витязево и в Анапу.
Несколько раз Настя ездила на автобусе с волонтёрами Славянска. Их группу отправляли в Веселовку, на побережье у Крымского моста, в Джемете. Море выплёвывало на берег комья чёрных водорослей, мёртвых крабов и сомкнутые ракушки с дохлыми моллюсками. Изрыгало мазут вместе с мёртвым дельфинами и птицами.
После третьей поездки Насте стало плохо, к тому же она умудрилась простыть. Лёшка пригрозил запереть её в подвале и взял с неё обещание не появляться у моря хотя бы до января.
Она честно просидела дома неделю, но, когда увидела, как Лёшка и Филипп грузят в микроавтобус лопаты и мешки, решила снова поехать, но в этот раз не на уборку мазута, а на отмывку птиц. Яблоко с Олиной яблони так и лежало на подоконнике, ждало её решения. Родственники начали торопить и устрашать: вдруг сгниёт, вдруг кто-то съест по ошибке или поклюют вороны? Настя забрала его в свою комнату. Никак не могла осмелиться заглянуть в воспоминания сестры. Её пугало и радовало жуткое ощущение, что Оля находятся рядом, ночью ей показалось, что она позвала детским прозвищем Яло, а днём мелькнула в зеркале.
Как только Лёшка уехал, Настя выждала немного и отправилась следом за ним на «баклажане». В Витязево она нашла мойку машин, куда свозили испачканных птиц, но от её помощи отказались. Предложили приехать позже, лучше ночью, когда обычно аврал, а если ей в это время неудобно, то можно помочь на уборке мазута. Там всегда не хватает людей.
Она доехала до конца улицы, ещё издалека поняла, что с направлением не ошиблась. Навстречу ей шли люди в белых комбинезонах или дождевиках, некоторые обмотали ноги мусорными пакетами, но большинство ограничилось резиновыми сапогами. Штаб организовали в прибрежном кафе с широкой открытой террасой. Летом на ней кучковались столики, люди попивали коктейли, глядя на море, сейчас кафе напоминало развороченный муравейник. Тут переодевались, разбирали лопаты, тут же перекусывали и отдыхали. Пахло мазутом и, как ни странно, гречкой. Именно её готовили в огромном казане. Наливали кофе и чай.
Получив защитный костюм, маску и пластиковые очки, Настя направилась к сваленному в коробки инвентарю. Лёшку она сначала услышала, а потом увидела. Он выгружал из машины грабли и сетку. Настя надела респиратор и опустила на глаза очки. Капюшон скрывал её волосы, и опознать человека в такой маскировке было практически невозможно. Она оглядела фигуры в комбинезонах рядом с братом и убедилась, что Филиппа среди них нет. Хотя уезжали они вдвоём.
Взяв лопату и рулон мешков, Настя направилась к морю по глубоким колеям, оставленным колёсами тракторов. То и дело они проезжали мимо с ковшами, заполненными грязным песком. Люди шли и от моря, и к морю, решительные и, как ни странно, весёлые. Такие лица Настя видела на чёрно-белых старых фотографиях у основателей «Сад-Гиганта», идущих на посадку первых саженцев. Они шли рядами, гордо неся лопаты и вилы на плечах.
Сколько хватало взгляда от набегающих на берег волн и до барханов пляж усеивали волонтёры. Скребли, просеивали, собирали. Заполненные мешки оставляли прямо на берегу. Но лежали они недолго, их постоянно увозили тракторы. Работа кипела, но при этом не хватало какой-то организации и руководства. Настю никто не направил. Она сама прошлась вдоль прибоя с траурной каёмкой и выбрала самую загрязнённую, на её взгляд, площадку. Собирать промазученный песок в одиночку оказалось не так-то легко. Одной рукой приходилось удерживать мешок, другой — лопату.
Рядом с ней трудилась семейная пара из Волгограда, чуть дальше просеивала песок группа ребят из Тулы. Увидев, как Настя пытается удержать спадающий полиэтилен, они позвали её к себе. Вместе трудиться было не только проще, но и веселей. Приехал трактор, тут же подоспели ребята из МЧС, схватились за мешки, но их остановили:
— Куда⁈ Завяжите сначала.
Настя вздрогнула. Рядом с трактором стоял Филипп, в белом комбинезоне, но без респиратора. Она склонилась ниже и отвернулась. Скребла лопатой и при этом слушала, как он даёт распоряжения:
— Нужно прочесать пляж от домика спасателей и до пирса. Направьте сюда несколько групп и проследите, чтобы мешки плотно завязывали.
Только когда он отошёл, Настя подняла голову и посмотрела в его сторону. Филипп стоял к ней спиной, что-то говорил, но она слышала только ветер и шум моря. Больного, отравленного, но все ещё прекрасного моря.
Никогда она не любила Филиппа из жалости. Порой она на него злилась, часто обижалась, иногда он бесил больше всех на свете, но никогда она его не жалела. Он не из тех, кто вызывает подобные чувства, не спасаемый, а спасатель. Никогда не останется в стороне и будет не руководствоваться принципом «без меня разберутся». Не боится запачкать руки и взять на себя ответственность. Пожалуй, за это в первую очередь она его и любила. За неравнодушие.
Домой Настя вернулась в сумерках. Приняла душ и растянулась на кровати. Голова немного кружилась, губы обветрились и потрескались, поясницу покалывало, отдавалось онемением в правой ноге. Невольно вспомнилась шутка про болячки после тридцати. А скоро её настигнут болезни после сорока. Осталось всего три года до этой страшной цифры, точнее, почти два.
Повернувшись на бок, она наткнулась взглядом на яблоко. Закатный свет обрисовал его алой каймой и подсветил изнутри, превратив в янтарный шар.
Настя села, решительно взяла яблоко и спустилась на первый этаж. Накинув «семейное пальто» вышла на террасу. На одном из кресел сидел Виталик, рассеянно смотрел куда-то вдаль и гладил котёнка. Найдёныш заметно подрос и уже не напоминал велюровый скелет. Виталик увидел яблоко, из его позы тут же исчезла расслабленность.
— Почему ты его не съела?
— Боюсь. — Настя стянула полы пальто одной рукой, приподняла яблоко на уровень глаз, закрывая им затухающее малиновое солнце.
Виталик нахмурился:
— Чего боишься?
Она пожала плечами, боялась боли, горьких воспоминаний, ещё больше — ответов. С той памятной беседы с Филиппом она пыталась предугадать, какое воспоминание покажет яблоко, и понимала, что ответ страшит её даже больше, чем воспоминание об аварии.
— Боюсь узнать, почему Оля уехала в Москву и подала на развод.
Виталик не смотрел на Настю, не мог отвести зачарованного взгляда от яблока в её руке.
— Потому что не могла родить Филиппу ребёнка. А ты могла.
— Что? — Настя тряхнула головой. Она прекрасно всё расслышала и с первого раза, повторила для того, чтобы дать себе время осознать эту мысль.
— Она сказала это перед отъездом в Москву. Видела вас в Живом саду. Вы сажали васильки на могилке, кажется, петуха. Да, точно, петуха. Бабушка ещё жаловалась, что он не дожил до бульона.
Настя помнила тот разговор: апрель, 2007 год, за два дня до того, как она сбила зайца по пути в «Ивовую рощу». Филипп ещё подшучивал над её избирательной жалостливостью и предлагал не есть вечером шашлык. Она шутливо толкала его в плечо и бесилась. Точнее, делала вид, что сердится. На самом деле она не могла на него насмотреться. Когда они утрамбовывали свежую землю вокруг васильков, будто невзначай касалась его пальцев, смотрела неотрывно и ненасытно. Каждый день вдали от него тосковала и, когда они встречались, жадно ловила крохи внимания.
Ещё ничего не случилось, не было измены, но Оля всё поняла, причём раньше, чем Филипп. Поняла и отступила.
Настя развернулась к Виталику и вытянула руку с яблоком.
— Забирай.
Он склонился вперёд и даже коснулся жёлто-зелёной шкурки пальцами, но сразу же отдёрнул руку.
— Ты потом пожалеешь.
— Скорее всего. Забирай.
Он бережно взял яблоко и тут же приложил к губам. Впервые посмотрел прямо в глаза:
— Спасибо.
Настя кивнула и, боясь передумать, поторопилась уйти. Закутавшись в пальто, побрела в Живой сад. Снова моросил ситный дождик, широкий капюшон скрывал от неё весь мир, кроме небольшого пространства на несколько шагов вперёд. Несмотря на январь, трава под деревьями не пожелтела и не засохла, вдоль забора сверкали ярко-оранжевые головки календулы и топорщились сухие стебли васильков.
Настя остановилась напротив яблони сестры. Голые ветви дерева украсились капельной бахромой, на верхушке сидел грач и, повернув голову, недоверчиво рассматривал Настю.
— Что мне делать? Что мне теперь делать с этим знанием?
Грач каркнул. Ветер смахнул капли прямо на лицо Насте. Она по-собачьи тряхнула головой и нахохлилась. Несколько часов она бродила по саду и каждый раз возвращалась к дереву сестры. Сумерки сгустились и окончательно перетекли в ночь, тяжёлые тучи заволокли звёзды и луну, ослепили небо. В окнах Большого дома загорелся свет. Дождь усилился, «семейная» шинель' уже не спасала от холода, промокла насквозь, голову немного защищал капюшон, но щёки Насти всё равно были влажным, правда, не от дождя.
Нащупывая мысками кроссовок скользкую тропинку, она побрела в сторону светящихся окон. Вышла на дорогу, на несколько секунд замерла в неуверенности. Сделала шаг к дому, снова остановилась. Никак не могла решиться. Боялась новой боли и новых ошибок. Сколько лет они потратили впустую? Сколько вообще им осталось счастливых дней? Учитывая неспокойную обстановку, произойти может всё что угодно, и танкер с мазутом покажется цветочками. Может, преодолев все преграды и получив возможность вместе состариться, они не вынесут спокойной жизни и разбегутся уже через месяц? А может, Филипп не примет её, после того как она его выгнала? Он неуступчивый и гордый.
Но, если она не рискнёт, никогда этого не узнает, и жертва Оли будет напрасной.
Настя твёрдо двинулась к дому Черных. В отличие от тактичного Француза, не постучала и не вдавила кнопку звонка. Открыла дверь и только потом вспомнила, что ввалилась без предупреждения. Из кухни вышел Филипп, даже дома абсолютно не домашний, как обычно, в чёрной водолазке с подтянутыми до локтей рукавами и брюках. Увидев Настю, он удивился, часто захлопал ресницами. Таким растерянным и уязвимым она никогда его не видела.
Сохраняя молчание, он подошёл ближе и замер в двух шагах. Настя чуть шатнулась, стянула с головы мокрый капюшон и нервозно заправила за уши влажные пряди волос. От Филиппа пахло кофе с нотками мазута. Её кожа и волосы тоже пропитались катастрофой. Не перебивал ни гель для душа, ни одеколон.
Она сглотнула, сцепила на воротнике дрожащие пальцы.
— Когда я допишу свой чистовик, посади антоновку и не ешь моё яблоко.
— Почему?
— Ты и так свидетель моей жизни.
— Хорошо, но только если в твоём чистовике будут мои главы.
Где-то вдалеке по небу прокатился вибрирующий грохот, залаяли собаки и взвизгнули автомобильные сигнализации. Телефоны Насти и Филиппа одновременно пропищали входящим сообщением: пришло оповещение о беспилотной опасности.
май 2025 г.

----------

Nota bene

Книга предоставлена         Цокольным этажом        , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.
У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по         ссылке         и 3) сделать его админом с правом на                   «Анонимность»                .
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:
Антоновка

----------