Шеф с системой. Трактир Веверин
Тимофей Афаэль

Триумф на Ярмарке обернулся войной на уничтожение. Гильдия не прощает, и теперь на кону не просто бизнес, а жизнь целого района. Ответ Александра безумен: открыть элитный ресторан в центре бандитских трущоб. Заставить знать платить золотом за вход в гетто? Легко. У него есть Дар, верная «стая» и десять дней, чтобы совершить чудо. Кухня открывается. Это будет блюдо, которым враги подавятся.

====================

Глава 1

Я толкнул дверь «Золотого Гуся» и сразу почувствовал — что-то не так.
Слишком тихо.
В это время, ранним утром, заведение, даже работающее в пол силы, начинало просыпаться. Повара готовили кухню. Стучали ножи о разделочные доски, работники переговаривались и шутили.
Сейчас же стояла оглушительная тишина.
Матвей шёл следом за мной. Он тоже почувствовал несоответствие и замер на пороге, прислушиваясь.
— Саша, — тихо сказал он. — Где все?
Я не ответил. Прошёл через пустой зал.
Стулья перевёрнуты на столешницы — так их оставляли после уборки. Скатерти сложены аккуратной стопкой. Всё чисто, всё на своих местах, но пусто. Ни одного официанта, ни одного слуги с метлой или тряпкой.
Выходной им Кирилл дал что ли?
Странно.
Я толкнул дверь на кухню.
У центрального очага стоял Иван. Седая борода клином, широкие плечи под белым фартуком, лицо напряженное. Он резал лук с таким видом, словно каждое движение ножа требовало всей его концентрации.
Рядом с ним стоял молодой повар, тот самый худощавый парень, который вчера с восхищением ел мой суп. Он чистил картофель над большой деревянной миской, но руки дрожали. Картофелины выскальзывали, он ронял их, поднимал, снова начинал чистить.
Пожилой повар с проседью стоял у второго очага, помешивал что-то в котле. Лицо его было мрачным, брови сдвинуты. Губы сжаты в тонкую линию.
Ещё четверо — те, кого я видел вчера, но чьих имён не запомнил — работали молча. Двое резали морковь и репу у дальнего стола. Один драил медный котёл у раковины — скрёб так, будто хотел протереть металл до дыр. Ещё один таскал вязанки дров от чёрного хода к очагам вместо слуг, которые этим должны заниматься.
Трех поваров вообще не было на месте.
Я обвёл взглядом кухню. Как-то подозрительно тихо. Словно случилось что-то из ряда вон.
— Где остальные? — спросил я.
Иван не поднял головы. Продолжал резать лук — тонкими, ровными полукольцами.
— Не пришли, — сказал он монотонно.
— Кто именно?
— Пётр, Андрей, Николай. — Он перечислил имена так, будто зачитывал список мёртвых. — Трое лучших поваров. Как ветром сдуло.
— Куда их сдуло? Почему-то я уверен, что вы знаете.
Молодой повар начал рассказывать, не отрываясь от картофеля:
— Вчера вечером к нам всем приходили домой с предложением. От «Сытого Монаха».
Ага, понятно от кого. Ну, ну. Значит, решил побандитствовать? Интересно.
— Что предложили? — спросил я спокойно. — Золотую курицу?
Иван наконец поднял голову и посмотрел на меня усталым взглядом. В его глазах читалась злость.
— Оплату вдвое выше, чем у Кирилла, — сказал он. — Плюс аванс. Двадцать серебряных на руки сразу.
— Двадцать серебряных, — повторил молодой повар, и голос его дрогнул. — Это почти треть от того, что я зарабатываю за месяц.
Пожилой повар обернулся от котла:
— Им ещё пообещали, что если откажутся — у их семей начнутся тяжелые времена. Если они не послушаются, никто в городе больше не возьмёт их на работу. Гильдия позаботится, чтобы они нигде не нашли места.
Белозёров бил не только деньгами, но и страхом. Кнутом и пряником одновременно. Двадцать серебряных — пряник. Угроза семьям — кнут.
Неплохо придумано.
У Петра, Андрея и Николая жёны, дети, долги, больные родители. Им нужны были деньги и Белозёров дал им эти деньги, а потом пригрозил, что если откажутся — их семьи будут голодать. Выбор очевиден.
— Так, а чего вы не ушли? Такие денжищи! — я развёл руками, показывая какие.
Матвей вытаращился на меня. Иван замер с ножом над луком. Остальные застыли. Картофелина грохнула о крышку и покатилась по полу.
Они смотрели на меня, не понимая — я издеваюсь или серьёзно спрашиваю.
Я закинул эту фразу неспроста. Нужно посмотреть на их реакцию и понять кто из них сбежит при первой же угрозе, потому что если они уйдут завтра или послезавтра — я потрачу время впустую. Лучше пусть уходят сейчас.
Иван первым пришёл в себя. Медленно опустил нож на стол. Вытер руки о фартук и посмотрел мне в глаза.
— Потому что я не продаюсь, — сказал он глухо. — Кирилл дал мне работу пятнадцать лет назад, когда меня никто не хотел брать. Я был пьяницей. Он дал мне шанс. — Он сжал кулаки. — Я не предам его за двадцать серебряных. Даже за сто.
Голос его был твёрдый, взгляд прямой. Этот останется.
Молодой повар поднял картофелину с пола. Голос его дрожал, но он заставил себя говорить:
— Я… я остался, потому что хочу учиться. У вас. — Он посмотрел на меня. — Вчера я попробовал ваш суп. Я понял — вот чему я хочу научиться.
Хоть в голосе и есть дрожь, но глаза горят. Этот тоже останется. Пока учится — не уйдёт.
Пожилой повар хмыкнул:
— А я просто старый дурак. — Он усмехнулся. — Мне уже поздно бегать за серебром. Да и Белозёров мне противен. Не хочу на него работать.
Говорил он спокойно и без надрыва. Плечи расправлены. Этот из упрямства не уйдёт.
Другой среднего возраста переминался с ноги на ногу. Руки засунул в карманы фартука. Взгляд его бегал — на Ивана, на меня, в пол, в сторону.
— Я остался, потому что… — Он запнулся и облизнул губы. — Потому что мне некуда идти. У меня долг перед ростовщиком. Белозёров узнает — выгонит через неделю. А здесь…
Он не договорил. Только пожал плечами.
Врёт или недоговаривает. Долг у него есть, скорее всего, но он остался не из-за долга. Наверное, испугался сразу соглашаться, а теперь колеблется.
Второй — худой, с впалыми щеками — кивнул торопливо:
— Да, да. Я тоже. Я остался из-за… из-за Кирилла Семёныча. Он хороший хозяин.
Говорит быстро, глаза бегают. Явно врёт. Просто не успел принять решение или испугался.
Третий — рыжий, с веснушками — молчал. Просто стоял, глядя в пол, не поднимая головы.
— А ты? — спросил я.
Он вздрогнул. Поднял голову. Лицо его было бледным
— Я… я просто… — голос его дал петуха. Он откашлялся. — Я не знал, что делать. Двадцать серебряных — это много, но я подумал… может, здесь лучше…
Он замолчал и отвёл взгляд. Явно колеблется и сильно. Уже жалеет, что отказался.
Все понятно.
— Самое обидное знаете что? — спросил я у них и повара замотали головами. Все кроме Ивана и старика. Те глядели с ехидными улыбками. — Ко мне не приходил никто и серебро не предлагал. Вот что обидно. Матвей, а к тебе приходили?
Матвей покачал головой, подхватив мою игру: — Неа. Я бы сразу сбежал за двадцать серебряных-то. Такие деньжищи! — он вытаращил глаза и даже рот приоткрыл, вызвав у остальных улыбки.
— Ладно. Кто-нибудь ещё ушел? — спросил я. — Кроме поваров?
Иван кивнул, отложив нож, и вытер руки о фартук.
— Все официанты. Все до единого.
Я внутренне расхохотался.
— Все? — переспросил я.
— Все восемь человек. — Иван перечислил, загибая пальцы: — Марья — старшая официантка, пятнадцать лет здесь работала. Фёдор — лучший лакей, всегда при входе стоял. Степан, Ольга, Настя, Пётр младший, Дарья, Иван. — Он опустил руку. — Все восемь.
— Вчера вечером к ним тоже приходили? — уточнил я.
— Да. После того, как зал закрылся. Человек пять пришло — при свидетелях, чтобы никто не сказал, что запугивали. — Иван усмехнулся горько. — Вежливо так. По-деловому. Предложили ту же сделку. Деньги, работа, стабильность. И намекнули — мол, «Золотой Гусь» скоро закроется, так что лучше соглашайтесь, пока есть возможность.
— И они согласились, — констатировал я.
— А у них был выбор? — Иван развёл руками. — У Марьи дочь замуж выходит весной. Нужно приданое собрать. У Фёдора три младших брата на шее — родители умерли, он один их кормит. У Степана мать тяжело больная, ей лекарства нужны дорогие. — Он помолчал. — Им не до принципов, Александр. Им выживать надо. Кормить семьи. Платить за жильё. Не замёрзнуть зимой.
Он был прав.
Людей нельзя винить за то, что они выбрали деньги и безопасность для своих семей. Когда у тебя на руках голодные дети, когда завтра нечем топить печь или мать умирает без лекарств — принципы и верность хозяину отходят на второй план.
Белозёров это прекрасно знал и использовал без малейших угрызений совести.
— А остальные? — спросил я. — Уборщики, посудомойки, дровосеки, подсобники?
Пожилой повар обернулся от котла с мрачным лицом.
— Тоже ушли. Все до последнего человека. — Он ткнул ложкой в сторону чёрного хода. — Обычно к этому времени Гришка уже три вязанки дров наколол бы. — Он опустил ложку. — Сегодня утром пришёл — пусто. Даже записки не оставили.
Я обвёл взглядом кухню ещё раз. Семь поваров. Ноль официантов. Ноль слуг.
— Где Кирилл? — спросил я.
Иван кивнул на второй этаж:
— Там. Сидит с утра. Ни слова не сказал. Только считает что-то.
Я развернулся, вышел обратно и поднялся на второй этаж.
Кирилл сидел за столом. Перед ним лежал лист бумаги, исписанный цифрами — столбцы, подсчёты, какие-то расчёты. Рядом стояла кружка с остывшим отваром — он даже не пригубил.
Он не поднял головы, когда я подошёл. Просто сидел, уставившись в лист, водя пальцем по строчкам цифр.
— Кирилл, — позвал я. — Завещание пишешь?
Он медленно поднял взгляд. Лицо его было осунувшимся, глаза красные и руки дрожат.
— Александр. Шутки у тебя идиотские, — сказал он хрипло, голос сел. — Ты уже знаешь?
— Знаю, — кивнул я, присаживаясь на стул напротив. — неплохо Белозеров постарался, да?
Кирилл кивнул, не отрывая взгляда от листа с цифрами.
— Я считал, — сказал он тихо. Ткнул пальцем в бумагу. — Шесть поваров. Это… это минимум, с которым вообще можно работать. Меньше — и кухня встанет. Мы справимся с готовкой. Иван один стоит троих. — Он сделал паузу. — Но без официантов…
Я взял лист, пробежал глазами по расчетам. Он успел посчитать сколько блюд могут приготовить шесть поваров за смену, сколько выручки это принесёт.
А рядом — другой столбец. Сколько гостей могут обслужить ноль официантов.
Ответ был очевиден: ноль.
— Серьёзные расчёты, Кирилл, — поддел я его, откладывая лист. — Ты уверен, что при нуле официантов получается ноль поданных блюд?
Кирилл дёрнулся, будто его ударили. Поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах вспыхнула злость.
— Ты издеваешься⁈ — Он вскочил, стукнул кулаком по столу. — Ты думаешь, это смешно⁈ Думаешь, я от нечего делать здесь сижу⁈
Он схватил лист с цифрами, швырнул его на пол.
— Еда есть! — крикнул он. — Повара есть! Кухня работает! Мы можем готовить! — Он ткнул пальцем в сторону кухни. — Иван один стоит троих! Мы справимся с готовкой! Мы можем делать сто блюд в день! Двести!
Он развернулся ко мне, лицо покраснело от ярости:
— Но какой в этом смысл⁈ Какой⁈ — Голос Кирилла сорвался на крик. — Подавать некому! Убирать некому! Зал мыть некому! Дрова колоть некому! Посуду мыть некому! Воду таскать некому!
Кирилл прошёлся по залу, сжимая и разжимая кулаки:
— Ты понимаешь⁈ Я могу приготовить лучший в городе обед! Но кто его вынесет гостям⁈ Кто поставит тарелку на стол⁈ А уберёт грязную посуду⁈ — Он развёл руками. — Я сам⁈ Иван⁈ Повара бросят готовку и побегут в зал с подносами⁈
Он остановился, тяжело дыша.
— Белозёров нас убил одним ударом! — выдохнул он. — Даже не пришлось ничего ломать! Просто купил людей! И всё! Мы мертвы!
Я смотрел на него молча. Вот теперь лучше. Теперь он не сломленный нытик, а загнанный в угол зверь, который ещё может огрызаться. С этим можно работать.
— Вот так лучше, — сказал я спокойно.
Кирилл моргнул, сбитый с толку:
— Что?
— А то сидишь тут, — я кивнул на стол, — ноль на ноль не можешь умножить. — Я встал. — Мы просто наймём новых.
Кирилл вытаращил глаза. Открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Новых? — переспросил он медленно, будто не веря своим ушам. — Ты понимаешь, сколько времени нужно, чтобы обучить официанта? Неделя минимум! Месяц, если хочешь, чтобы он работал по-настоящему хорошо! — Он сделал шаг вперёд. — А у нас нет недели! У нас нет даже трёх дней!
— Тогда обучим быстрее, — я пожал плечами.
— Быстрее⁈ — Кирилл чуть не закричал. — Александр, это невозможно! Официант — это не просто человек с подносом в руках! Это культура обслуживания! Манеры! Это умение говорить с гостями! Знание блюд! Вин! Умение держаться! — Он провёл рукой по лицу. — Это ремесло, которому учатся годами!
— Всё правильно, — согласился я. — А мы научим их этому быстро.
Кирилл смотрел на меня, как на сумасшедшего.
— Кого? — выдавил он. — Кого мы будем учить? Где мы найдём людей, готовых работать за те гроши, что я могу заплатить? Все приличные официанты уже заняты! Все хорошие слуги — разобраны! А остальные… — Он махнул рукой. — Остальные ушли к Белозёрову за двадцать серебряных!
Я усмехнулся:
— В Слободке.
Кирилл замер. Лицо его побелело. Он стоял, уставившись на меня, и не моргал.
— В… Слободке? — переспросил он наконец. Голос его звучал так, будто я предложил ему нанять прокажённых.
— Да, — кивнул я.
— Ты хочешь нанять… — Кирилл запнулся, подбирая слова. — Нищих? Бандитов? Воров? Бродяг?
— Я хочу нанять людей, которым нужна работа, — поправил я спокойно. — Людей, которых нельзя запугать Гильдией, потому что им нечего терять.
Кирилл покачал головой.
— Это безумие. — Он прошёлся по залу, провёл рукой по волосам. — Александр, ты понимаешь, что ты говоришь? Слободка — это дно города! Там живут отбросы! Пьяницы! Бандиты! Люди, которые ножом зарежут за медяк!
— Там живут люди, — жёстко ответил я. — Которым нужна работа и деньги. В отличие от местных белоручек они будут пахать.
— Они испортят репутацию «Золотого Гуся»! — Кирилл развернулся ко мне. — Они не умеют себя вести! Они грязные! Они говорят как… как… — Он махнул рукой. — Как простолюдины! Мои гости — это бояре, богатые купцы, знать! Они не потерпят, если их будет обслуживать сброд!
Внутри меня что-то оборвалось. Я вспомнил Машу, которая притащила мясо в долг. Вспомнил Фрола и других людей, от которых я не видел зла. Вспомнил как мы с Матвеем купили дом…
Я шагнул к Кириллу и схватил его за ворот дорогого, но уже помятого кафтана, а потом с силой впечатал спиной в стену.
Кирилл охнул, его голова мотнулась, зубы клацнули. Он замер, глядя на меня расширенными от страха глазами.

----------

Глава 2

— Заткнись, — прорычал я ему в лицо. — Никогда. Слышишь? Никогда не смей называть их отребьем.
Кирилл попытался что-то возразить, но я встряхнул его снова, заставив замолчать.
— Твои «чистенькие» лакеи предали тебя при первой же угрозе. Твои «благородные» повара разбежались, как крысы, спасая свои шкуры, а этот «сброд», как ты их называешь, стоял со мной плечом к плечу, когда Гильдия пыталась нас раздавить.
Я смотрел ему в глаза, чувствуя, как ярость стучит в висках.
— В Слободке живут люди, у которых есть честь, Кирилл. У них нет денег, нет дорогой одежды, но у них есть хребет. Они не предают своих и они будут пахать на твоей кухне так, как твоим изнеженным ублюдкам и не снилось, потому что для них это шанс выжить, а не просто «место работы».
Я разжал пальцы, но не отошел. Кирилл остался стоять у стены, тяжело дыша, поправляя воротник. В его глазах спесь сменилась шоком и, возможно, стыдом.
— Твоя «репутация» сдохла сегодня утром, — добил я. — Сейчас тебя спасет только «сброд» и если ты еще раз посмотришь на них косо или скажешь что-нибудь плохое — я сам вышвырну тебя отсюда.
Я отступил на шаг.
— У тебя есть лучший вариант? — спросил я уже спокойнее.
Кирилл молчал. Он смотрел в пол, переваривая услышанное.
— Нет, — наконец выдавил он тихо.
— Тогда собирайся. Идем в Слободку. И постарайся выглядеть благодарным.
Я вышел из «Золотого Гуся», не оглядываясь. Холодный утренний воздух ударил в лицо, обжигая кожу, но ярость внутри грела сильнее.
Кирилл вышел следом — я услышал, как хлопнула дверь. Послышались быстрые шаги — он догонял, поправляя ворот кафтана и молчал.
Я шёл споро, размашисто. Время утекало, как песок. Нам нужно действовать очень быстро.
— Александр… — начал было Кирилл неуверенно.
— Не сейчас, — оборвал я, не сбавляя шага. Мне нужно было остыть. Гнев — плохое топливо для переговоров, а нам предстояло торговаться с людьми, у которых нет ничего, кроме гордости. Я заставил себя дышать ровнее.
Мы прошли через весь Торговый квартал. Улицы просыпались — торговцы открывали лавки, выставляли товар на прилавки. Телеги скрипели по брусчатке, нагруженные мешками, бочками, ящиками. Пахло свежим хлебом из пекарни, пряностями из лавки купца. Где-то кричал петух, ругались извозчики. Жизнь шла своим чередом.
Мы миновали рынок, где уже собиралась толпа и свернули в сторону Слободки. Граница выделялась резко. Словно кто-то провёл черту и сказал: «Здесь кончается город и начинается дно».
Брусчатка сменилась утоптанным снегом. Дома стали ниже и хуже. Крыши латаные, заплатка на заплатке.
Запах изменился. В слободке пахло дымом и почему-то тушеной капустой.
Мы свернули в знакомый переулок. Впереди показалась «Гнилая Бочка». Нет, теперь уже «Веверин».
Я невольно улыбнулся, глядя на здание. Пару дней назад они выглядело заброшенным, а теперь преображалось на глазах. Окна помыли. Кое-где вставили новые стекла, через них теперь проникал свет, и было видно, как внутри двигаются люди. Дверь подправили, покрасили. Из трубы шёл дым, значит камин почистили и теперь он работает как надо.
Статуя горгульи всё ещё стояла у входа с отбитой мордой, но кто-то уже начал её чинить. Виднелась аккуратно нанесённая, свежая штукатурка. Ещё день-два — и морда будет как новая.
Я толкнул дверь. Внутри было шумно.
Пахло свежими досками и известью. У камина стоял Сидор. Он что-то измерял, а потом тут же гнул пруток на маленькой наковаленке. Ещё несколько рабочих таскали камни с улицы, складывали их у стены. Остальные снимали остатки штукатурки со стен. Работа кипела.
У центрального стола стояла Варя. Перед ней лежали дощечки с записями. Она что-то объясняла одному из рабочих — худому парню лет двадцати, — тыкала пальцем в чертёж, показывала, как должно быть.
Варя увидела меня краем глаза. Обернулась. Улыбнулась — широко и радостно.
— Саша! — Она махнула рукой. — Смотри, Сидор уже два светильника сделал! Красивые! Хочешь посмотреть?
Потом взгляд её упал на моё лицо и улыбка исчезла мгновенно.
— Что случилось? — спросила она тихо, отходя от стола.
— Белозёров ударил, — коротко ответил я. — Переманил персонал «Золотого Гуся». Всех официантов. Троих поваров. Всех слуг.
Варя побледнела:
— Всех?
— Всех, — кивнул я.
Она молчала секунду, переваривая. Потом выдохнула:
— Сволочь.
— Да, — согласился я. — Мне нужен Угрюмый. Где он?
— Наверху, — Варя кивнула на лестницу. — Проверяет балки. Крышу чинить собирается.
— Спасибо, — я направился к лестнице.
Я поднялся по лестнице. Угрюмый стоял у дальней стены и проверял балку. Руки грязные, рубаха в пыли. Он надавил на балку ладонью, прислушался — скрипнуло. Григорий нахмурился, покачал головой, сделал пометку углём на стене.
Услышав мои шаги, обернулся и кивнул:
— Саша. Чего это ты здесь делаешь? Ты же в «Гусе» должен быть. — Потом перевёл взгляд за моё плечо. — Кирилл тоже здесь?
Я обернулся. Кирилл поднимался по лестнице — медленно, держась за перила.
— Да, — кивнул я. — У нас неприятности. Не сказал бы, что неожиданные.
Угрюмый вытер руки о штаны:
— Рассказывай.
Я коротко рассказал ему про новую хитрость Белозерова с персоналом.
Когда закончил, Угрюмый присвистнул с уважением:
— Да-а. Белозёров времени не теряет. Лихо он придумал.
— И не говори, — я усмехнулся. — Лихо, но скучно, поэтому я сейчас буду нанимать новых людей здесь в Слободке.
Угрюмый хмыкнул:
— Понятно. Тебе что нужно?
— Мне нужен кто-то шустрый, — ответил я. — Кто пробежится по Слободке, покричит, народ соберёт. Есть такой?
Угрюмый усмехнулся:
— Есть Мишка. Пацан один у меня тут вертится. Язык без костей, всех знает, быстрый как бес. Сейчас позову.
Он обернулся к лестнице, крикнул вниз:
— Мишка! Иди сюда!
Внизу что-то загремело. Потом послышались быстрые шаги — кто-то бежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.
Из-за угла выскочил парнишка лет четырнадцати. Худой, как щепка. Вертлявый. В рубахе и штанах с заплатками. Глаза живые и хитрые.
— Чего, дядя Гриша? — спросил он, звонким мальчишеским голосом
Угрюмый кивнул на меня:
— Знаешь дядю Сашу?
Мишка посмотрел на меня и узнал мгновенно. Расплылся в улыбке до ушей:
— Да! Это ж дядя Саша! Который на ярмарке всех обыграл! Такой суп сделал, что народ очередь занимал!
Я усмехнулся:
— Привет, Мишка.
— Привет, дядя Саша! — Он подскочил ближе, чуть не подпрыгивая на месте. — Чего надо?
Я посмотрел ему в глаза:
— Слушай внимательно, Мишка. Мне нужна твоя помощь.
Мишка выпрямился, серьёзно кивнул:
— Слушаю, господин повар!
— Беги по Слободке, — сказал я. — Кричи, что я набираю людей на работу. Платить буду каждый день. Кормить тоже, но и требования высокие. Кто готов работать по-настоящему — пусть приходит сюда. Понял?
Мишка кивнул:
— Понял! Работа с платой! Кормёжка! — Он рванул к лестнице.
— Стой, — я схватил его за плечо.
Мишка замер и обернулся, с вопросом в глазах.
Я достал из кармана четыре медяка. Протянул ему:
— За работу. Беги быстро, кричи громко и не вздумай пропить, — последнее, разумеется, было шуткой.
Глаза его расширились — четыре медяка для него, видимо, были целым состоянием. Мишка зажал монеты в кулаке.
— Спасибо, дядя Саша! — выдохнул он. — Я быстро! Я всех соберу!
Он рванул вниз по лестнице — почти полетел, перепрыгивая через три ступеньки разом. Внизу хлопнула дверь. Потом послышался его голос — звонкий, пронзительный, он кричал на всю улицу:
— Работа! Александр повар набирает людей! Работа с платой! Каждый день платит! Еду даёт! Приходите к «Веверину»!
Голос затих вдали, растворился в шуме Слободки.
Угрюмый усмехнулся:
— Через полчаса пол-Слободки сюда сбежится.
— Хорошо, — кивнул я, выпрямляясь.
Кирилл стоял у лестницы и молчал. Лицо бледное, губы поджаты. Он слушал, но ничего не говорил.
Угрюмый посмотрел на него:
— Кирилл, ты как? Держишься?
Кирилл медленно кивнул:
— Держусь, — голос его был глухим и безэмоциональным.
Угрюмый хмыкнул:
— Белозёров тебя хорошо прижал.
— Да, — Кирилл сжал кулаки. — Хорошо.
— Но мы его обойдём, — Угрюмый похлопал его по плечу. — Александр голову на плечах носит. Не первый раз выкручиваемся.
Кирилл ничего не ответил. Только кивнул.
Я спустился вниз. Угрюмый и Кирилл — следом.
Внизу Варя подошла ко мне:
— Саша, мне помогать отбирать?
Я покачал головой:
— Нет. Ты стройкой занимайся. Это важнее, а я сам разберусь.
Она кивнула:
— Хорошо. Если что — скажи.
— Скажу, но в голову не бери. Главное сейчас «Веверин», — я наклонился и тихо шепнул. — Как тут у тебя?
Я рассмеялся, кивнул им и подошёл к окну. Стал ждать.
Угрюмый вернулся к балкам. Варя — к сметам. Кирилл стоял у стены, сложив руки на груди и смотрел в окно, как и я.
Сначала появился один человек — мужчина лет сорока. В старом тулупе, штаны в заплатках. Прихрамывал на одну ногу. Прошёл мимо окна, заглянул внутрь. Увидел меня. Кивнул, приветствуя.
Потом ещё двое пришли — молодая женщина с подростком. Потом ещё и ещё.
Толпа росла. Они шли со всех сторон. Не толпа попрошаек, а люди, ищущие дело. Уставшие лица, некоторые серые от недоедания. Я осматривал их внимательно, подмечая тех, кого потенциально можно нанять.
Вот мужчина в латаном, но чистом кафтане — руки в мозолях, плечи широкие. Явно бывший грузчик или подмастерье. Женщина с красными, огрубевшими от ледяной воды руками — прачка или кухарка. Подростки — худые, жилистые, с внимательными, цепкими глазами. Не «сброд», как думал Кирилл, а ресурс, который город выбросил на свалку.
Через полчаса перед «Вевериным» стояло человек пятьдесят. Они не галдели, не толкались. Стояли молча, переминаясь с ноги на ногу на морозе, ждали и в этой тишине я ощущал больше напряжения, чем в любом крике.
Я посмотрел на Кирилла. Он стоял у окна, глядя на них с нескрываемым скепсисом.
— Это те, кого ты назвал «отребьем», — сказал я тихо. — Посмотри внимательнее, Кирилл. Это люди, которые умеют работать руками, потому что иначе они не выживут.
Кирилл поджал губы, но промолчал.
Я вышел на крыльцо. Сотня глаз уставилась на меня. В них не было жадности или подобострастия. Был вопрос: «Ты дашь нам шанс?»
— Добрый день, — сказал я спокойно. В тишине мой голос был слышен каждому. — Мне нужны работники, сотрудники.
По толпе прошел шелест. Слово «сотрудники» здесь не слышали, но смысл уловили.
— Я открываю набор в команду. Работа тяжелая и смены длинные. Требования — как в лучших трактирах города, — я сделал паузу. — Но и отношение соответствующее.
Из первого ряда шагнул вперед крепкий мужчина лет сорока: — Платишь чем, мастер? Обещаниями или серебром?
— Серебром, — ответил я. — Расчет каждый день, в конце смены. Никаких задержек.
Мужик кивнул. Ответ его явно устроил.
— А с едой как? — спросила женщина в платке. — Своё носить?
— Питание за счет заведения, — ответил я. — Завтрак, обед и ужин. То же, что едят повара. Никаких объедков с барского стола. Вы — часть команды, а команду я кормлю хорошо.
Люди переглянулись. Напряжение начало спадать. В глазах появился огонек интереса.
— Мне нужны люди в зал и на кухню, — продолжил я. — Мне не важны ваши грамоты или рекомендации. Важны только ваши руки и голова.
Я обвел их взглядом: — Но предупреждаю сразу: это не кабак и не харчевня, поэтому дисциплина будет железная. Опоздание, грязь, пьянство — прощаемся сразу. Мне нужны те, кто хочет зарабатывать и расти, а не просто отбывать.
Я замолчал, давая им осмыслить.
— Кто не готов пахать — уходите сейчас, никто не осудит. Кто готов учиться и работать — оставайтесь.
Никто не ушел. Наоборот, люди выпрямили спины. Им предложили не подачку, а честную сделку. Уважение в обмен на труд.
— Хорошо, — я усмехнулся. — Начинаем отбор. Показывайте руки.
Я спустился с крыльца и, не торопясь, начал обходит толпу. Смотрел на лица, на руки, на то, как люди держатся.
Остановился перед парнем лет двадцати. Худой, но жилистый. Плечи широкие под старым тулупом. Руки в мозолях, ссадины на костяшках. Лицо обветренное, красное от мороза.
Я посмотрел ему в глаза:
— Как тебя зовут?
— Петька, — ответил он хриплым и низким голосом. Он смотрел на меня прямо, не отводя взгляда.
— Где работал, Петька?
— На пристани. Мешки таскал, бочки катал. Три года работал.
— А сейчас почему не там?
Петька поморщился. Помолчал секунду, переминаясь с ноги на ногу — мороз пробирал сквозь стоптанные сапоги. Потом выдохнул:
— Выгнали за драку.
Я прищурился:
— За что дрался?
— Приказчик сестру мою лапал, — Петька сжал кулаки. — Я ему морду набил. Хозяин сказал — или я ухожу, или он меня в воду скинет. Ушёл сам.
Я медленно кивнул. Посмотрел на его руки — костяшки разбиты. Парень не врёт. И за сестру вступился — это хорошо.
— Понятно, — сказал я. — Иди вон туда, — я указал на сторону. — Ты на кухню пойдёшь. Чистить овощи, рубить мясо, таскать. Работа тяжелая. Справишься?
Петька выдохнул с облегчением — пар вырвался изо рта густым облаком:
— Справлюсь.
Он отошёл в сторону. Стал там, выпрямив плечи, притопывая ногами.
Я продолжил обходить толпу.
Остановился перед женщиной лет тридцати. Опрятная. Волосы убраны под толстый шерстяной платок, лицо чистое, щёки красные от холода. Руки красные, огрубевшие, на пальцах цыпки от мороза и воды. Шубейка поношенная, но аккуратно заштопанная. Держится с достоинством, не дрожит, хотя мороз кусается.
— Как зовут? — спросил я.
— Дарья, — ответила она спокойно.
— Работала где-нибудь, Дарья?
— В трактире. У купца Ивана Степаныча. Пять лет подавала в зале.
Я приподнял бровь. Про этот трактир я слышал от Волка:
— Хороший трактир, говорят, был. Почему ушла?
Дарья вздохнула:
— Хозяин умер прошлой зимой. Сыновья трактир продали — им торговля интереснее была. Новый хозяин своих людей привёл, а нас всех распустил. Перед самой зимой.
— Понятно, — я кивнул. — А почему другое место не нашла? Опыт есть, вроде работящая.
Дарья усмехнулась горько:
— Новый хозяин слово пустил, что мы все воровали, чтобы нас нас выгнать и дешевле трактир выкупить. Теперь никто не берёт — боятся.
Я покачал головой, не переставая удивляться людской изворотливости.
— Ладно. Иди сюда, — я кивнул на Петьку. — Ты в зал пойдёшь. Требования будут строже, но, я думаю, справишься.
Дарья кивнула:
— Справлюсь.
— Хорошо. Заодно поможешь мне остальных подучить.
Она кивнула ещё раз — уже с благодарностью. Отошла к Петьке.
Я продолжал обходить. Останавливался, спрашивал, слушал. Старался поговорить с каждым, глядя глаза в глаза. Оценивал не только руки, но и характер.
Вот парень сильный вроде бы, глаза живые. Видно, что очень ему работа нужна, но с грязными руками — я отправил его вымыть руки. Он побежал, вернулся через минуту с чистыми руками. Взял его.
Девушка в рваном платке, которая не умела улыбаться — показал ей, как надо. Она попробовала несколько раз — с четвертого получилось. Взял.
Мальчишка лет двенадцати, который врал, что ему пятнадцать. Он дрожал от холода — одет был в один рваный тулупчик, из которого торчала солома. Зубы стучали, но смотрел он прямо.
Я покачал головой: — В трактир не годишься. Мал ты еще.
Мальчишка замер. В его глазах мелькнуло отчаяние. Губы дрогнули.
— Но я сильный! — выдавил он. — Я могу! Мне очень надо, мастер! Я всё буду делать!
Я посмотрел на его рваные сапоги, на красный от мороза нос. Как же тяжело здесь набирать людей. Отправить его сейчас — значит сломать, а мне не нужны сломленные. Мне нужны верные.
Я присел на корточки, посмотрел ему в глаза.
— В трактир пока не возьму, — сказал я твёрдо. — Там очень тяжело. Ты надорвешься и сломаешься.
Мальчишка ссутулился, собираясь уходить.
— Но, — продолжил я, — у меня есть другое дело.
Он замер, поднял глаза. В них вспыхнула надежда.
— Видишь бывшую гнилую бочку? Там вон Варя в окне, видишь? — я кивнул в сторону трактира, где Варя что-то объясняла рабочим.
— Вижу! — выдохнул он.
— Ей нужны руки. Мусор выносить, воду подавать, за инструментом следить. Работа тоже непростая, грязная.
— Я не боюсь грязи!
— И платят там меньше, чем в трактире.
— Я согласен! — он чуть не подпрыгнул.
— Тогда беги к ней. Скажи, что Александр прислал. Скажи: «Я в помощь». Справишься?
Мальчишка шмыгнул носом, вытер его рукавом и закивал так часто, что шапка съехала на глаза: — Справлюсь, мастер! Спасибо!
— Не подведи, — сказал я.
Он развернулся и рванул к крыльцу «Веверина», забыв про холод. Я смотрел ему вслед. Такие, как он, будут землю грызть за возможность. Это и есть моя армия.
Я выпрямился и посмотрел на следующего парня. Он страшно сутулился, хотя с виду крепкий:
— Эй. Выпрямись.
Он выпрямился — неуверенно, плечи всё ещё скруглены.
— Подбородок выше, — сказал я. — Плечи назад. Грудь вперёд. Вот так.
Парень расправил плечи, поднял подбородок и стал выглядеть совсем по-другому — выше, увереннее.
— Вот так и держись, — кивнул я. — В зале работать будешь. Официанты должны держаться с достоинством. Гости уважают тех, кто себя уважает. Понял?
Парень кивнул. В глазах появился огонёк.
— Понял.
— Иди к Дарье. Она тебя научит.
Он кивнул, отошёл к остальным.
Кирилл смотрел с крыльца. Я видел краем глаза — он морщился каждый раз, когда я кого-то отбирал. Губы его были поджаты, руки скрещены на груди, но молчит. Не вмешивается.
Через час у меня было отобрано шестнадцать человек.
Восемь — в зал. Дарья, два парня, три девушки, две женщины постарше. Опрятные, с живыми глазами.
Восемь — на кухню и чёрную работу. Крепкие мужики — на дрова и котлы. Подростки — на чистку овощей. Пара женщин — на мойку посуды. Те, кто не боялся грязной работы.
Я обвёл их взглядом. Они стояли передо мной и выжидающе посматривали. Некоторые нервничали, переминались с ноги на ногу. Другие вели себя более уверенно.
Я повернулся к остальным:
— Всё. Остальные — свободны. Спасибо, что пришли. Идите греться.
Толпа начала расходиться, обсуждая перспективы на будущую работу. Кто-то ворчал недовольно.
Шестнадцать отобранных остались стоять передо мной.
Я посмотрел на них:
— Слушайте внимательно. — Я говорил спокойно, но чётко, чтобы каждый услышал. — Я уже говорил, но повторюсь. Работа тяжелая, а требования — как в лучших трактирах города, но и отношение соответствующее.
Они слушали молча.
— Оплата каждый день, — продолжил я. — В конце смены. Сделал работу — получил деньги.
Петька заулыбался. Дарья кивнула, кутаясь в шубейку.
— Кормим три раза, — сказал я. — Завтрак перед работой, обед в середине дня, ужин после. Все будут питаться одинаково. Вы — часть команды, а команду мы кормим хорошо. Запомните. Нам нужны люди на постоянную работу. Не на день или два, или неделю. На постоянную, потому что нам придется научить вас всему, а это огромный труд.
Кто-то сглотнул, ребята начали переглядываться. Девушка в рваном платке прикрыла рот рукой — то ли от мороза, то ли от удивления.
— Но, — я сделал паузу, — дисциплина железная. Как я уже сказал, ппоздание, грязь, пьянство — прощаемся сразу и без разговоров. Я увижу — и вы вылетите в тот же день. Понятно?
Все кивнули.
— Ещё один момент, — я посмотрел на них предупреждающе. — Воровство. Если поймаю — не просто выгоню. Я слово пущу по всей Слободке и вы больше нигде не наймётесь. Даже грузчиком на пристани. Понятно?
Тишина повисла плотная. Только ветер свистел, гнал снежную пыль. Потом Петька кивнул:
— Понятно.
Остальные кивнули следом.
— Хорошо, — я выдохнул. — Теперь о главном.
Я обвел их взглядом, проверяя, готовы ли они услышать.
— Сейчас мы пойдем в «Золотой Гусь».
Повисла еще более напряженная тишина. Кто-то из парней судорожно сглотнул. Глаза Дарьи округлились. Женщина в платке прижала руку к груди, словно я сказал, что мы идем на эшафот.
— В… «Гусь»? — переспросил Петька шепотом. — В тот самый? В Торговом квартале? По толпе прошел ропот.
— Нас туда не пустят, мастер…
— Там стража на входе…
— Нас побьют… Мы ж из Слободки…
Они испугались. Для них Торговый квартал был другой планетой, враждебной и недоступной, а «Золотой Гусь» — дворцом, на который можно смотреть только издалека.
— Пустят, — жестко сказал я, пресекая панику. — Потому что вы идете туда не как попрошайки. Вы идете как работники.
Я сделал шаг в сторону и указал рукой на Кирилла, который все это время молча стоял на крыльце, кутаясь в воротник.
— И поведет вас сам хозяин.
Люди шарахнулись. Они видели Кирилла, но думали, что это просто мой знакомый. Никто не узнал в этом уставшем, небритом человеке в простом тулупе знаменитого управляющего.
Кирилл медленно отделился от стены. Он выпрямился. Взгляд его стал твердым, хозяйским. Теперь в нем проступила та самая властность, которую не спрячешь.
— Я Кирилл Семёнович Воронцов, — сказал он громко. — Управляющий «Золотым Гусем».
Новые работники ахнули. Кто-то стянул шапку.
— И я нанимаю вас, — продолжил Кирилл, глядя им в глаза. — Александр прав. Мне не нужны ваши родословные. Мне нужны ваши руки и совесть. Если будете работать хорошо — в «Гусе» вам будут рады. Я даю слово.
Люди переглядывались, не веря своим ушам. Сам Воронцов зовет их в лучший трактир города.
— А… а что делать-то надо? — тихо спросила Дарья, все еще хмурясь, но уже без страха. — Мы ж не умеем по-благородному.
— Научим, — ответил я. — Там, на месте.
— Долго учить? — уточнила она деловито.
— За пару дней, — ответил я. — вы должны стать лучшей командой в городе.
Она моргнула:
— Несколько дней? Это… — Дарья помолчала. — Это возможно? Я сама училась месяц.
— Возможно, — ответил я жёстко. — Потому что у нас нет месяца. У нас мало времени и мы его используем. Кто не справится — уйдёт. Кто справится — останется. Всё просто.
Она медленно кивнула.
Петька поднял руку — неуверенно, как школьник:
— А сколько… ну, точно платить будешь?
Я усмехнулся:
— Официантам — полтора серебряных в день и еда. Подсобникам на кухне — серебряный в день и еда.
Толпа зашумела. Кто-то присвистнул, некоторые выдохнули с облегчением. Петька переглянулся с соседом, расплылся в улыбке.
Дарья сказала тихо:
— Это… щедро.
— Да, — кивнул я. — Щедро. Поэтому и работать будете как для себя. Уважение в обмен на труд.
Я обернулся к Кириллу:
— Идём обратно. Берём их с собой.
Кирилл посмотрел на людей, стоящих передо мной. Лицо его было каменным. Губы поджаты. У него внутри шла борьба. Он смотрел на них и видел то, к чему привык. Оборванцев. Людей с самого дна. Тех, кого он всю жизнь считал ниже себя.
Но выбора у него не было.
Кирилл медленно кивнул:
— Пошли.
Голос его был глух, но тверд — он принял решение.
Я повернулся к отобранным:
— За мной. Придем на место — погреетесь.
Мы двинулись обратно к «Золотому Гусю».
Я шёл впереди. Кирилл — рядом, молча, глядя под ноги, кутаясь в тёплый мех. За нами — шестнадцать человек из Слободки.
Они теперь должны были спасти элитный трактир.
Абсурд?
Да, но я в них верю. Никто так не цепляется за шанс как те, кому нечего терять и отступать некуда.

----------

Глава 3

Дорога до «Золотого Гуся» заняла полчаса.
Шестнадцать человек тащились за мной через Торговый квартал, кутаясь в тряпьё, притопывая от холода и крутили головами во все стороны — для большинства это была чужая территория. Слишком чистые улицы, богатые вывески и сытые лица прохожих.
— Гляди, вывеска-то золотая! — прошептал кто-то сзади.
— Тише ты, — шикнула Дарья. — Не позорь нас.
Кирилл шёл рядом со мной и молчал. Время от времени оглядывался на процессию — и морщился, будто лимон жевал. Я видел, как он борется с собой. Двадцать лет он строил респектабельное заведение, а теперь ведёт туда толпу оборванцев из трущоб.
Ничего. Переживёт.
Впереди показался «Золотой Гусь» — здание из светлого камня, с большими окнами и резной вывеской над входом. Позолоченная краска поблёскивала даже в пасмурный день.
Петька присвистнул:
— Ничего себе домина… Это что, всё один дом?
Я обернулся, поймал его взгляд. Парень смотрел на здание так, будто перед ним королевский дворец.
— Нравится?
— Ещё бы! — он аж подпрыгнул. — Я в таких домах и не бывал никогда!
— Хорошо. Скоро будешь знать тут каждый угол.
Я остановился у входа. Шестнадцать человек сгрудились передо мной — в рваных тулупах, стоптанных сапогах, с обветренными лицами. Смотрели на здание с благоговением и страхом. Кто-то переминался с ноги на ногу, не решаясь подойти ближе.
Дарья стояла чуть в стороне. Разглядывала вывеску, потом меня, потом снова вывеску. На её лице боролись надежда и недоверие.
— Это точно не шутка? — спросила она тихо. — А то я уже приготовилась, что сейчас скажете: «Ладно, повеселились, идите обратно в свою Слободку».
— Никаких шуток, — я покачал головой и посмотрел ей в глаза. — Вы теперь здесь работаете. Это ваш дом. Заходим.
Толкнул дверь.
Внутри пахло воском от свечей и пряными травами. Тепло от очагов ударило в лицо — после уличного холода показалось, что вошли в баню. Приятное, сухое тепло, от которого сразу захотелось расслабиться.
Новички ввалились следом — и замерли на пороге, как вкопанные. Рты пооткрывались. Глаза заметались по залу, цепляясь за каждую деталь: резные панели на стенах, люстра под потолком, белые скатерти на столах, начищенные до блеска подсвечники.
— Это… это зал? — выдохнул Петька. Голос у него охрип от волнения. — Тут одна люстра стоит больше, чем весь наш дом… да что дом — вся наша улица!
— Люстра красивая, — согласился я. — Но вы важнее. Люстру можно купить, а хороших работников — нет.
Петька уставился на меня, не веря своим ушам. Кто-то за его спиной неуверенно улыбнулся.
Дарья молча прошла вдоль стены, разглядывая зал. Провела пальцем по спинке стула, по краю скатерти. Остановилась у окна, посмотрела на улицу. На её лице появилось странное выражение — не восторг, как у остальных, а что-то другое. Ностальгия. Боль. Она ведь работала в похожем месте, пока жизнь не выкинула её на дно.
Кирилл прошёл мимо, снял тулуп, повесил на крючок у входа. Обернулся к толпе, застывшей у порога в рваном тряпье, и открыл рот — я видел по его лицу, что сейчас скажет что-то колкое.
— Кирилл, — перебил я раньше, чем он успел. — Скажи Ивану — пусть кашу поставит. Большой котел чтобы на всех хватило и отвар.
Он моргнул, сбитый с мысли:
— Сейчас? Кормить?
— Конечно. Они с утра не ели, полчаса топали по морозу. Голодный человек ничего не запомнит, а мне нужно, чтобы они запоминали.
Кирилл поджал губы. Хотел что-то возразить, но передумал. Развернулся и ушёл на кухню. Дверь за ним закрылась с глухим стуком.
Я повернулся к остальным. Они всё ещё жались у порога, боясь пройти дальше. Будто невидимая черта отделяла их от этого мира.
— Раздевайтесь, — сказал я мягко. — Тулупы и шубейки вешайте на крючки. Потом садитесь за столы. Не стесняйтесь — здесь все свои.
Они зашевелились — медленно, неуверенно, будто боясь что-нибудь задеть или испачкать. Вешали одежду осторожно, будто крючки могли сломаться от одного прикосновения. Под тулупами обнаружились рваные рубахи, заплатанные штаны, поношенные платья. Одна из девушек попыталась спрятать дырку на рукаве, отвернувшись к стене.
Я подошёл к ней:
— Не прячь.
Она вздрогнула, подняла испуганные глаза.
— Одежда — дело наживное, — сказал я спокойно. — Заработаешь — купишь новую. А пока главное — руки и голова. Это у тебя есть, я вижу.
Она вспыхнула, но в глазах мелькнула благодарность.
Петька первым осмелился сесть за стол. Опустился на стул осторожно, будто тот мог развалиться под ним. Потом охнул:
— Ух ты! Мягко-то как! Это ж как на перине сидеть!
— Нравится? — я улыбнулся. — Привыкай. Скоро эти столы станут твоей зоной ответственности.
Остальные последовали его примеру. Рассаживались медленно, с опаской. Кто-то погладил скатерть, кто-то осторожно тронул вилку, лежащую у тарелки.
Дарья села последней. Опустилась на стул с прямой спиной, положила руки на скатерть. Закрыла глаза на секунду.
Через некоторое время из кухни появился Иван с большим дымящимся котлом. За ним — Лёнька с корзиной свежего хлеба, нарезанного толстыми ломтями. Старый Захар нёс поднос с кружками, от которых поднимался пар.
Начали разносить.
Петька уставился на миску с кашей так, будто увидел золото. Потом поднял глаза на меня:
— Ничего себе!
— Ешьте досыта. Кто захочет добавку — берите, сколько влезет.
— Спасибо! — просиял Петька и принялся за еду.
Остальные последовали примеру, наслаждаясь, казалось бы, простой пищей, но дело было совсем не в пище, а в жесте.
Кирилл вышел из кухни, встал у стены. Руки скрещены на груди, лицо задумчивое.
Я подошёл к нему, встал рядом.
— Видишь? — спросил тихо.
— Что? — он не повернул головы.
— Они не просто едят. Для них это не завтрак, Кирилл. Это надежда и возможность.
Он промолчал. Смотрел, как Дарья греет руки о кружку с отваром, закрыв глаза.
— Ты можешь дать им эту надежду, — продолжил я. — Или отнять. Решать тебе.
Кирилл повернулся ко мне. В глазах его была сложная смесь эмоций. Раздражение, сомнение, и где-то глубоко — стыд.
— Ты думаешь, я чудовище? — спросил он глухо.
— Нет. Думаю, ты просто забыл или не знаешь, каково это — быть на дне. А они каждый день просыпаются с этим.
Кирилл долго молчал. Смотрел на зал — на людей в рваной одежде, которые ели его еду за его столами.
— Я попробую… — он выдохнул. — Попробую смотреть на них иначе.
— Не смотреть, а уважать. В них есть сила, Кирилл. Упорство. Желание выбраться. Просто раньше этого никто не замечал. Все видели только рваные рубахи.
Он кивнул. Медленно, неуверенно, но кивнул.
Это уже что-то.
Вскоре все доели. Лица порозовели от тепла и сытости, глаза заблестели. Петька дважды ходил за добавкой и теперь сидел, откинувшись на спинку стула, с блаженной улыбкой.
Я вышел на середину зала.
— Наелись?
Кивки, улыбки, благодарные взгляды.
— Хорошо. Теперь слушайте внимательно. — Я обвёл их взглядом, задержавшись на каждом лице. — Я буду с вас много требовать, но не потому, что хочу вас замучить, а потому, что верю — вы способны на большее, чем сами о себе думаете.
Шестнадцать пар глаз смотрели на меня, не отрываясь.
— Мы воюем с Торговой Гильдией. Это серьёзный враг. На ваших плечах будет держаться многое — может, даже больше, чем вы сейчас понимаете. — Я помолчал. — Я поручился за вас перед Кириллом. И я ни секунды об этом не жалею.
Петька выпрямился на стуле. Расправил плечи:
— Мы не подведём, мастер. Клянусь.
— Знаю, — кивнул я. — Поэтому вы здесь.
Дарья поднялась первой. Встала прямо, с достоинством, которое не могло отнять даже поношенное платье:
— Что делать, мастер? Мы готовы.
Все повернулись ко мне.
— Сейчас мы начнём обучение, — сказал я. — Разделимся на две группы. Восемь человек — в зал. Вы будете учиться работать официантами. Восемь человек — на кухню. Вы будете учиться подсобной работе.
Я указал на Дарью и семерых, сидящих рядом с ней:
— Вы — в зал. Остаёмся здесь. Я и хозяин, — я кивнул на Кирилла, — будем вас учить.
Потом указал на Петьку и остальных:
— Вы — на кухню. Идите за Иваном. Он покажет, что делать.
Иван вышел из кухни, кивнул им:
— За мной.
Они встали, пошли следом за ним. Петька шёл первым, оглядываясь по сторонам с любопытством. Дверь на кухню закрылась.
Я повернулся к восьми оставшимся.
Дарья сидела, сложив руки на коленях. Рядом с ней — три девушки лет восемнадцати-двадцати. Два парня. Две женщины постарше, лет сорока.
— Встаньте, — сказал я.
Они встали. Стояли неуверенно, не зная, что делать с руками.
— Первое, — начал я, — официант — не просто человек, который носит тарелки. Это лицо заведения. Вы первый человек, которого видит гость, когда заходит сюда. От вас зависит, какое впечатление он получит.
Дарья кивнула. Остальные слушали внимательно.
— Второе, — продолжил я, — в зале вы должны держаться с достоинством. Спина прямая. Голова высоко. Улыбка на лице. Гость должен чувствовать, что его здесь рады видеть.
Один из парней поднял руку:
— А если гость грубит?
— Улыбаешься, — ответил я. — И остаёшься вежливым. Всегда. Даже если гость — мерзавец. Ты не опускаешься до его уровня. Понял?
Парень кивнул.
— Третье, — я сделал паузу, — скорость. Гость не должен ждать. Заказал — ты принёс быстро. Доел — ты убрал быстро. Чем быстрее работаешь, тем больше гостей обслужишь. Тем больше заработаешь.
— Четвёртое, — я посмотрел на них серьёзно, — чистота. Руки всегда чистые. Форма всегда чистая. Лицо — чистое. Гость не должен видеть грязь. Никогда.
Все кивнули.
— Хорошо, — я хлопнул в ладоши. — Начинаем практику. Дарья, подойди сюда.
Дарья подошла. Стояла ровно, спина прямая.
— Ты работала официанткой, — сказал я. — Покажи остальным, как держать поднос.
Дарья взяла поднос со стойки. Положила на левую руку. Рука под подносом, поднос на ладони, пальцы поддерживают снизу.
— Вот так, — сказала она остальным. — Левой рукой держите. Правая — свободная. Ей наливаете напитки, ставите тарелки.
Девушки кивнули. Одна попробовала взять поднос. Держала неуверенно, руки дрожали.
— Не так, — Дарья подошла, поправила её руку. — Вот так. Чувствуешь? Поднос должен быть продолжением твоей руки.
Девушка кивнула. Попробовала ещё раз и получилось лучше.
Я наблюдал, как Дарья учит остальных. Она говорила спокойно, терпеливо. Показывала, как ходить с подносом. Как ставить тарелки на стол — аккуратно, бесшумно. Как наливать вино, не проливая.
Кирилл стоял рядом со мной.
— Она хорошо учит, — сказал я тихо.
— Да, — согласился Кирилл. — Опыт большой чувствуется.
— Вот видишь? — я повернулся к нему. — Не все из Слободки — сброд. Некоторым просто не повезло.
Кирилл молчал. Потом медленно кивнул:
— Да. Я вижу.
Через час мы закончили базовое обучение.
Восемь человек стояли в зале. Держали подносы уверенно. Спины прямые. Головы высоко. Улыбки на лицах — пусть и неуверенные, но улыбки.
Я подошёл к ним: — Хорошо. Теперь практика. Я — гость. Капризный, богатый, голодный. Дарья, ты первая.
Дарья кивнула, вытерла ладони о передник, взяла поднос и подошла ко мне.
— Добрый день, — сказала она, улыбаясь. — Что будете заказывать?
Я откинулся на стуле, изображая скучающего купца: — А что у вас есть?
— У нас сегодня суп из лука, жареная телятина, запечённый картофель, — начала перечислять Дарья. — Также хлеб свежий…
— Стоп! — резко оборвал я. Дарья вздрогнула, замолкла на полуслове. — Дарья, ты сейчас не еду продаешь, ты список продуктов читаешь, — я встал. — «Суп из лука» звучит так, будто у нас денег на мясо не хватило. «Жареная телятина» — это то, что едят дома.
Я посмотрел на остальных новичков, которые внимательно слушали: — Гости платят не за лук и картошку. Они платят за удовольствие. Ты должна описать еду так, чтобы у них слюна потекла ещё до того, как они её увидят.
Я повернулся к Дарье: — Забудь слова «суп из лука». Скажи: «Наше фирменное блюдо. Лук томился в масле три часа, пока не стал сладким как мед. Он залит насыщенным бульоном, а сверху — золотистая сырная корочка, которая хрустит».
Дарья смотрела на меня, шевеля губами, запоминая.
— Дальше, — продолжил я. — Не «запечённый картофель». Это скучно. Скажи: «Картофель Дофинуа. Тончайшие ломтики, запечённые в сливках с чесноком. Нежный, как масло».
— А телятина? — тихо спросила она. — Тоже мягкая?
— Не говори «мягкая». Мягкой бывает подушка. Мясо — нежное или нежнейшее. Тает во рту. Сочное. Понимаешь? Ты должна сама захотеть это съесть, пока рассказываешь.
Дарья кивнула, в глазах появился огонёк понимания.
— Давай ещё раз, — я снова сел. — Удиви меня. Что у вас есть?
Она выдохнула, расправила плечи. Улыбка стала увереннее.
— Сударь, сегодня у нас особенное меню. Рекомендую начать с Королевского супа. Густой, с ароматом вина и трав, под шапкой из расплавленного сыра…
Я усмехнулся.
— Вот. Теперь я хочу это купить. Всем понятно?
Девушки кивнули. Парни переглянулись.
— Гость должен захотеть заказать блюдо, — продолжил я. — Не просто услышать название, а представить вкус. Запах. Текстуру. Вот тогда он закажет и заплатит больше.
Одна из девушек подняла руку:
— А если мы сами не пробовали эти блюда? Как описывать?
Я усмехнулся:
— Попробуете. Я каждому из вас дам попробовать все меню и вы будете описывать по-настоящему.
Девушка кивнула.
— Теперь вы, — я указал на остальных. — По очереди. Каждый будет официантом. Я — капризным гостем. Начали.
Остальные семеро начали практиковаться по очереди. Кто-то делал хорошо. Кто-то — хуже. Один парень уронил поднос — грохнуло на весь зал. Он побледнел, но я только усмехнулся:
— Ничего. Поднимай. Ещё раз.
Он поднял поднос, попробовал снова. Получилось лучше.
Кирилл подключился к обучению. Показывал, как правильно складывать салфетки, расставлять приборы на столе. Как полировать бокалы.
Я видел — он втянулся. Забыл, что учит «сброд». Просто учил людей, которые хотели научиться.
Через два часа восемь человек выглядели совсем иначе. Они держались уверенно. Улыбались естественно. Двигались плавно, без суеты. Конечно, огрехов еще было полно, но процесс пошел. Дарья руководила ими, как командир — строго, но справедливо.
— Молодцы. Пока достаточно, — я остановил обучение. — Время обеда. Пошли на кухню.
Они кивнули, пошли на кухню — уставшие, но довольные собой. Я вошёл следом. На кухне тоже было затишье. Иван вытирал руки о фартук. Вокруг столпились остальные. У них тоже был перерыв.
— Ну как они, Иван? — спросил я главного повара.
— Ты знаешь, а очень неплохо. Работают хорошо, дров накололи на неделю уже, помогают и с овощами, и с посудой. Подучатся и цены им не будет, — он глянул на новых помощников.
На столе стоял огромный котёл. Запах карамелизованного лука, мясного бульона и вина заполнял помещение.
— Тренировочная партия, — буркнул Иван, кивая на котёл. — Попробуй Александр.
Я взял ложку, зачепнул суп, попробовал. Все, вроде хорошо, но какой-то оттенок вкуса мне не понравился. Я покатал на языке и понял в чем проблема: — Лук передержали немного да?
— Точно, — вздохнул Иван. — не обманешь тебя, Александр. — И откуда ты такой на нашу голову? — он улыбнулся, показывая, что шутит.
— Лучше чуть раньше снять, чем передержать, — отсалютовал я ему ложкой. — Ну, корми ребят.
Он взял половник и начал разливать густое варево по глиняным мискам. Сверху кидал по куску хлеба и присыпал сыром — печь была занята, поэтому без запекания, просто чтобы расплавилось от жара бульона.
Дарья взяла первую миску. Понюхала.
— Это… лук? — спросила она неуверенно.
— Ешь, — скомандовал я. Она зачерпнула ложкой, попробовала и замерла.
Гул голосов стих. Все официанты смотрели на неё. Дарья медленно проглотила, облизнула губы. Посмотрела на Ивана, потом на меня. В её глазах было чистое изумление.
— Матерь Божья… — выдохнула она. — Я думала, вы шутили про «королевский суп».
Она зачерпнула ещё, жадно, забыв про манеры. Остальные ринулись к столу, разбирая миски. Через минуту слышен был только стук ложек и довольное мычание.
Иван стоял в стороне, скрестив руки на груди. Он старался выглядеть суровым, но я видел, как в уголках его глаз прячется гордая усмешка.
Я подошёл к Дарье: — Теперь понимаешь, что ты будешь выносить гостям?
Она кивнула, вытирая рот тыльной стороной ладони: — Понимаю, мастер. За такое не стыдно и десять монет просить.
— Мы будем просить двадцать, — поправил я. — И они заплатят с радостью.
Я подошел к Кириллу.
— Ну что? — спросил я. — Они справляются?
Кирилл молчал секунду. Потом медленно кивнул:
— Да. Справляются лучше, чем я думал.
— Вот видишь, — я похлопал его по плечу. — Люди есть люди. Дай им шанс — и они покажут, на что способны.
Кирилл усмехнулся — слабо, но усмехнулся:
— Ты прав. Я был… предвзят.
— Да, — согласился я. — Но ты учишься. Это главное.
День прошёл быстро. К вечеру все выглядели уставшими, но довольными. Они работали весь день — учились, практиковались, ошибались, исправляли ошибки.
Я хлопнул в ладоши. Все обернулись ко мне.
— Вы хорошо поработали сегодня, — сказал я. — Завтра мы продолжим ваше обучение, потому что открытие через несколько дней. Мы должны успеть чего бы нам это ни стоило. Готовы?
Петька выкрикнул: — Готовы!
Остальные закивали. Их глаза горели.
— Хорошо, — я развязал кошель, который дал мне Кирилл. Звон монет заставил всех затихнуть.
— Тогда закрепим договор. Плачу за первый день, чтобы вы знали — мы слов на ветер не бросаем. Я подозвал Дарью. Вложил ей в ладонь серебряную монету и пять медяков.
— Это ставка зала. Полтора серебра.
Дарья уставилась на деньги. Её рука дрогнула, пальцы судорожно сжались.
— Это… мне? За один день? — она, похоже, не верила, что мы заплатим столько.
— Тебе и всем, кто в зале.
Потом я подозвал Петьку. Вложил ему целый серебряный.
— Это ставка подсобного рабочего.
Петька сжал монету и поднял на меня взгляд — в нем было чистое обожание.
— Я отработаю, мастер! — выдохнул он хрипло. — Я за этот серебряный землю грызть буду!
Я быстро раздал остальным деньги. Никто не верил своим глазам. В Слободке за такие суммы люди очень тяжело и трудно работали.
— Всё, — отрезал я, пряча кошель. — Деньги у вас. Теперь вы мои. Завтра на рассвете — у «Золотого Гуся». Не опаздывать.
Они начали одеваться. Натягивали тулупы, шубейки, шапки. Переглядывались, улыбались.
Стук в дверь прервал тишину.
Кирилл поднял голову:
— Кто ещё?
Я встал, пошёл к двери. Открыл. На пороге стоял человек в сером. Лицо бесстрастное. За ним — двое охранников в кожаных доспехах.
— Господин Воронцов здесь? — спросил мужчина ровным голосом.
Кирилл встал из-за стола, подошёл:
— Я.
Мужчина достал из-за пазухи свиток. Развернул. Прочитал громко:
— Кирилл Семёнович Воронцов. В соответствии с решением городского суда, ваша задолженность перед кредиторами составляет две тысячи серебряных монет. Срок погашения — десять дней с момента вручения сего уведомления. В случае невыплаты имущество будет конфисковано в счёт погашения долга.
Повисла тишина. Кирилл стоял, побледнев. Губы дрожали.
Пристав протянул ему свиток:
— Распишитесь в получении.
Кирилл взял свиток дрожащей рукой. Расписался на краю. Пристав кивнул, развернулся, ушёл вместе с охранниками. Дверь закрылась.
Кирилл стоял, держа свиток и смотрел на него, не мигая. Потом медленно опустился на стул. Положил свиток на стол.
— Две тысячи, — прошептал он. — Десять дней.
Я подошёл, взял свиток и перечитал. Действительно, две тысячи серебряных. Десять дней или конфискация и тюрьма.
Вот и второй удар.
Кирилл сидел, уставившись в стол остекленевшим взглядом.
— Это невозможно, — прошептал он. — Двести серебряных чистыми в день… Мы никогда столько не делали. Никогда.

----------

Глава 4

Кирилл стоял, держа свиток. Смотрел на него, не мигая. Губы беззвучно шевелились — он, видимо, пытался что-то посчитать в уме. За его спиной шесть поваров, которые тоже уже домой собирались, переглянулись. На их лицах были шок, страх, растерянность.
Худой повар шагнул вперёд. Руки засунул в карманы фартука.
— Кирилл Семёнович, — сказал он тихо. — Две тысячи… это же…
— Две тысячи за десять дней, — Кирилл оторвался от свитка, посмотрел на него. Голос его был глухим и надломленным. — Двести серебряных чистыми каждый день.
Рыжий повар с веснушками побледнел:
— Это… это же невозможно. Мы никогда столько не делали. Даже в лучшие времена.
— Знаю, — Кирилл кивнул. Голос его дрожал. — Я знаю.
Худой облизнул губы. Посмотрел на остальных поваров. Потом снова на Кирилла.
— Кирилл Семёнович, я… я не хочу проблем.
Кирилл повернулся к нему:
— Каких проблем?
— Ну… Гильдия. Белозёров. — Худой переступил с ноги на ногу. — Если мы здесь останемся работать… он же не простит. Он может и нам жизнь испортить. Слово пустить и тогда нас нигде не возьмут.
Рыжий кивнул торопливо:
— Да. У меня жена. Дети. Я не могу рисковать. Если Белозёров узнает…
Третий повар — тот, что постарше, молчаливый — опустил голову:
— Прости, Кирилл Семёнович, но я тоже… я не могу.
Иван, стоявший впереди остальных, развернулся к ним. Лицо его покраснело от ярости:
— Вы что несёте⁈ Кирилл Семёнович дал вам работу! Учил вас!
— Мы не говорим, что он плохой, — Худой развёл руками. — Просто… это слишком рискованно. Две тысячи за десять дней невозможно собрать. Все это понимают. Трактир закроется, а мы останемся без работы и с клеймом.
— Клеймом⁈ — Иван шагнул к нему. — Какое, к чёрту, клеймо⁈
— Что обанкротили заведение, — Рыжий вмешался. — Белозёров всем расскажет, что это мы довели Гуся до банкротства и нас никто не возьмёт. Понимаешь?
Иван сжал кулаки:
— Вы трусы. Вот кто вы.
— Я не трус! — Худой вспыхнул. — Я просто не хочу, чтобы моя семья голодала!
— Тогда оставайся и работай! — Иван ткнул пальцем ему в грудь. — Здесь платят! Здесь кормят!
— А завтра? — Рыжий перебил. — А завтра кто нам платить будет, если денег не будет?
Иван замолчал. Не нашёл, что ответить.
Кирилл стоял, глядя на них с застывшим лицом. В его глазах угасала последняя надежда. Потом он опустил свиток на стол. Разгладил его ладонью — медленно, будто прощался.
— Идите, — сказал он тихо.
Все обернулись к нему.
— Что? — не понял Худой.
— Идите, — повторил Кирилл. Голос его стал громче, но в нём звучала такая усталость, такое отчаяние, что мне стало не по себе. — Все кто боится. Кто не хочет рисковать. Я не держу.
Худой моргнул:
— Кирилл Семёнович…
— Идите! — Кирилл повысил голос. Руки сжались в кулаки. — Скоро все равно платить не смогу! Через десять дней меня посадят! Зачем вам здесь стоять⁈
Он схватил свиток со стола, швырнул его на пол. Бумага покатилась, развернулась к ногам поваров.
— Идите к Белозёрову! Идите, где безопасно! Идите к чёрту!
Повисла тишина. Худой стоял, открыв рот. Рыжий переминался с ноги на ногу. Третий повар смотрел в пол. Потом Худой медленно потянулся к завязкам фартука. Развязал. Снял. Сложил аккуратно, положил на ближайший стол.
— Прости, Кирилл Семёнович, — сказал он тихо, не поднимая глаз. — Я правда не хотел…
Он развернулся и, не оглядываясь, пошел к выходу. Рыжий последовал за ним. Снял фартук молча, положил рядом. Третий повар вздохнул тяжело, снял фартук, положил на стол и вышел с остальными.
Остались только трое поваров. Иван с седой бородой. Молодой худощавый парень — Леня. И пожилой Захар.
И шестнадцать слободских, стоящих вдоль стен.
Кирилл стоял в центре зала. Плечи его поникли. Он смотрел на пол, на свиток, валяющийся у его ног и выглядел… сломленным.
Иван подошёл к нему, положил руку на плечо:
— Кирилл…
— Оставь, Иван, — Кирилл отстранился. Голос его был пустым. — Они правы. Две тысячи за десять дней — это безумие. Невозможно такое сделать
— Но мы можем попробовать…
— Нет, — Кирилл покачал головой. — Не можем. Осталось трое поваров. Трое! Как мы накормим полный зал? Как заработаем двести серебряных в день?
Он медленно повернулся к шестнадцати слободским. Посмотрел на них и тяжело выдохнул:
— Идите, — сказал он устало. — Спасибо, что пришли. Спасибо, что учились, но платить скоро не смогу. Трактир закрывается. Прямо сейчас.
Шестнадцать человек стояли молча. Они не двигались и даже не шелохнулись.
Кирилл нахмурился:
— Вы слышали? Я сказал — идите. Здесь больше нечего делать.
Дарья, стоявшая впереди семи других официантов, шагнула вперёд. Руки сложила на груди. Посмотрела Кириллу прямо в глаза.
— Барин, — сказала она спокойно. — А ты платить обещал?
Кирилл моргнул:
— Что?
— Ты обещал платить каждый день, — повторила Дарья твердым голосом. — Обещал?
— Да, но…
— Сегодня платил? — перебила она.
— Да, платил, но…
— Значит, обещание держишь, — Дарья кивнула. — Тогда какие проблемы?
Кирилл уставился на неё, как на сумасшедшую:
— Какие проблемы⁈ Ты что, не слышала⁈ Две тысячи за десять дней! Это невозможно!
Дарья усмехнулась — сухо, без радости:
— Невозможно? — Она сделала шаг вперёд. — Барин, ты знаешь, сколько людей в Слободке живут в долгах? Каждый второй. — Она ткнула себя пальцем в грудь. — И все эти люди каждый божий день встают и идут работать. Потому что выбора нет. Детей кормить надо и жить надо.
Кирилл молчал, не зная, что ответить.
— Твоя Гильдия, — продолжила Дарья жёстко, — твой Белозёров, твои долги — мне до фонаря. Мне плевать, что там Гильдия думает. — Она выпрямилась. — У меня дети есть каждый день хотят. Ты мне платишь — я работаю. Ты не платишь — я ухожу. Всё просто.
Петька, стоявший во главе восьми подсобников, шагнул вперёд.
— Дарья правду говорит, — сказал он громко. — Мы не белоручки, барин. Мы всю жизнь на дне. Гильдия — это для нас как вода. — Он усмехнулся. — Нам страшнее без работы остаться. Без еды. Вот это страшно.
За его спиной семеро подсобников закивали. Хором выражая свое отношение к Гильдии и к местным разборкам.
Одна из девушек-официанток — та самая, что училась улыбаться — подняла руку несмело:
— Барин, я швеёй работала. Хозяйка платила раз в месяц. Иногда задерживала на две недели, а то и на месяц. — Она сделала паузу, посмотрела ему в глаза. — А ты платишь каждый день. Для меня ты — лучший хозяин, которого я видела.
Другая девушка кивнула:
— Я на пристани грузчицей была. Там пару медяков давали за день работы от рассвета до заката. Ты полтора серебряных платишь. Плюс кормишь три раза в день. — Она улыбнулась слабо. — Я за тебя хоть в огонь пойду, барин. Ну не будет денег, переждем. Александр вон тебе помогает, а он и не из такого выбирался. Их же гильдия чуть по миру не пустила.
Дарья шагнула вперёд:
— Кирилл Семёнович, я понимаю. Ты боишься, что не справишься. Что подведёшь нас. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Но знаешь что? Мы не боимся, потому что ты честный. Обещал и заплатил. Покормил. Детишкам вон разрешил из готового с собой взять, опять же. Для нас этого достаточно.
Мужчина-подсобник — крепкий, с бородой лопатой — кивнул:
— Пока платишь — мы работаем. Хоть в аду, барин. Хоть десять дней. Хоть двадцать. Скажешь работать — будем работать.
Шестнадцать человек стояли, как стена. Плечом к плечу.
Кирилл смотрел на них. Губы его дрожали. Потом в его глазах блеснули слёзы — он быстро моргнул, отвернулся.
— Вы… — голос сел. Он откашлялся, сглотнул. — Вы не боитесь?
Дарья покачала головой:
— Чего нам бояться, барин? Худшее, что может случиться — остаться без работы. А мы и так всю жизнь на грани. Для нас это обычный день.
Петька добавил:
— Мы уже на дне, барин. Ниже не бывает. Так что терять нам нечего.
Кирилл стоял молча, смотрел на них и явно не знал, что сказать.
Я шагнул вперед и хлопнул Кирилла по плечу.
— Видишь, Кирилл? — сказал я негромко.
Он повернулся ко мне.
— Вижу, — прошептал он.
— Твои «профессионалы» не все, — я кивнул Ивану и остальным, — но больше половины, сбежали при первой угрозе, — я кивнул на пустую кухню. — А эти остались. Несмотря ни на что.
Кирилл опустил голову.
— Знаешь почему? — я подошёл ближе. — Потому что ты дал им то, чего у них никогда не было.
— Что? — спросил он хрипло.
— Честность, — ответил я. — Ты обещал — ты сделал. Это стоит очень дорого. Искал медь, а нашел золото, да?
Кирилл кивнул и медленно выпрямился. Вытер глаза рукавом. Посмотрел на шестнадцать человек.
— Спасибо, — сказал он. — Спасибо вам.
Дарья кивнула:
— Не за что, барин. Мы просто работу делаем.
Я повернулся к Матвею, стоявшему у входа на кухню:
— Матвей, иди сюда.
Он подошёл быстро:
— Да, Саша?
— Беги к Веверину, — сказал я коротко. — Найди Мишку. Пусть кинет клич. Нужно отобрать троих в поварята. С самыми быстрыми руками бери.
Матвей кивнул:
— Понял.
— Возьми картофелины, — я кивнул на мешок у стены. — Пусть чистят при тебе. Кто быстро и хорошо очистит — того берёшь и чтобы завтра на рассвете здесь были. Понял?
Матвей схватил картофелины из мешка, сунул в сумку вместе с ножом:
— Понял. Уже бегу.
Он развернулся, рванул к выходу. Дверь хлопнула.
Я повернулся к остальным:
— Всё. Идите домой. Отдыхайте. Завтра тяжёлый день.
Шестнадцать слободских кивнули. Начали одеваться, прощаться, расходиться. Иван, молодой и пожилой повара ушли следом. Через несколько минут в зале остались только я и Кирилл.
Он стоял, глядя на дверь, в которую ушли его люди.
— Иди домой, Кирилл, — сказал я. — Отдыхай.
Он кивнул молча. Пошёл к выходу. Остановился у двери.
— Александр?
— Да?
— Мы правда справимся?
Я усмехнулся:
— Будет очень тяжело, но мы справимся.
Кирилл кивнул, накинул тулуп и вышел на улицу.
— Везет нам, да Александр? — спросил Тимка. — Расскажи еще раз как там это де-глаз чего-то там делать?
— Деглазирование, — я рассмеялся. — Вот смотри…
Матвей выскочил из «Золотого Гуся», притормозил на ступеньках, огляделся. Улица почти пустая — вечер, горожане по домам разошлись. Фонари горели тускло, отбрасывая жёлтые пятна на снег. Ветер свистел между домами, гнал снежную пыль вдоль мостовой.
Он затянул ремень потуже, поправил шапку и рванул вперёд.
Снег хрустел под сапогами. Дыхание вырывалось паром. Мороз обжигал лёгкие, но он не замедлялся. Бежал через Торговый квартал. Ноги сами несли — он знал дорогу наизусть.
В голове Матвея крутились мысли. Предательство поваров подкосило Кирилла, он сдулся, как опарное тесто на сквозняке. Но Александр… Александр даже бровью не повёл. Казалось, он вообще никогда не унывает. Для него любая стена — это просто дверь, которую надо выбить ногой.
И глядя на наставника, Матвей тоже не мог унывать. Не имел права.
Он бежал по заснеженной улице и до сих пор не мог поверить, какой путь они проделали. Были пирожки, от которых сходила с ума вся улица. Была «Драконья» печь, собранная из мусора. Была настоящая война на ярмарке, где они стояли спина к спине против всей Гильдии.
А теперь… Теперь они строили настоящий трактир! И даже не один, а целых два! Они спасали «Золотого Гуся» и поднимали «Веверин». Это было безумием, но рядом с Александром безумие казалось нормальным.
Матвей свернул в знакомый переулок Слободки и замедлил шаг, переводя дух.
Навстречу шёл дед Михей, местный бондарь. Раньше он бы прошёл мимо и не заметил, а сейчас старик остановился, приподнял шапку и степенно кивнул: — Здрав будь, Матвей. Как там наш Повар? Всё воюет?
— Воюет, дедушка, — ответил Матвей, стараясь держать голос солидно. — И побеждает.
Михей уважительно хмыкнул и уступил ему дорогу.
Внутри у Матвея разлилось странное, непривычное тепло. Щекочущее чувство гордости. Его узнавали. Не как «того сиротку», а как Матвея. Как помощника Александра и его правую руку.
Он замечал это и раньше — как девчонки у колодца начинают шептаться, когда он проходит. Даже Угрюмый, король Слободки, разговаривает с ним как с равным, а не как с ребёнком.
«Су-шеф». Александр назвал его так. Это было странно, непривычно, но чертовски приятно. Он больше не был никем. Он был частью силы, которая меняла этот город. И Матвей должен соответствовать.
Матвей расправил плечи, поправил шапку и ускорил шаг. Александр верит в него. Значит, он найдёт ему лучших людей, даже если придется перевернуть всю Слободку вверх дном.
Вскоре впереди показалось знакомое здание — бывшая «Гнилая Бочка», теперь стройка. Окна светились тускло — внутри ещё работали, доделывали что-то. Из трубы шёл дым.
Матвей подбежал к двери, толкнул её. Внутри было тепло и шумно.
Варя стояла у стола, увидела Матвея, обернулась:
— Матвей? Что случилось?
Он запыхался, не мог сразу ответить. Согнулся, опёрся руками о колени, глотнул воздуха.
— Где Мишка? — выдавил он.
Варя нахмурилась:
— Наверху. Помогает Угрюмому. А что…
Матвей не стал дослушивать. Рванул к лестнице, побежал наверх. Ступеньки скрипели под ногами.
На втором этаже было светлее. Угрюмый стоял у дальней стены и разговаривал с плотником. Мишка ошивался рядом.
— Мишка! — крикнул Матвей.
Тот обернулся, узнал его, расплылся в улыбке:
— Дядя Матвей! Чего надо?
Угрюмый тоже обернулся. Увидел Матвея:
— Матвей. Что стряслось?
Матвей подошёл ближе, всё ещё тяжело дыша:
— Нужна помощь. Срочно.
Угрюмый вытер руки о штаны:
— Слушаю.
— Мне нужен Мишка, — сказал Матвей быстро. — Пусть по Слободке пробежится. Клич кинет. Народ соберёт.
Угрюмый кивнул:
— Хорошо. Каких людей надо?
— Быстрых, — ответил Матвей. — С ловкими руками. Тех, кто умеет тонкую работу выполнять. Троих.
Мишка подскочил ближе:
— Это на кухню, да? На «Гуся»?
— Да, — кивнул Матвей. — Поварятами, но не абы кого. Мне нужны лучшие руки в Слободке.
Мишка присвистнул:
— Понял. Швеи, плетельщики, карманники.
Матвей усмехнулся:
— Именно. Беги, кричи. Пусть приходят к «Веверину». На вот тебе, — он сунул парнишке в руку медяк.
Мишка схватил монету, зажал в кулаке:
— Спасибо, дядя Матвей!
Он полетел вниз по лестнице. Внизу хлопнула дверь. Потом послышался его голос:
— Работа! Дядя Матвей набирает! Быстрые руки нужны! К «Веверину»!
Голос затих вдали.
Угрюмый посмотрел на Матвея:
— Что случилось в «Гусе»?
Матвей коротко рассказал. Угрюмый слушал молча. Когда Матвей закончил, тот медленно кивнул:
— Белозёров за дело всерьез взялся. Удила закусил.
— Да, — согласился Матвей. — Не шутит.
— Но Александр тоже не из тех, кто сдаётся, — Угрюмый усмехнулся.
— Нет, — Матвей усмехнулся в ответ. — Точно не из тех. Мы им еще покажем.
Угрюмый хлопнул его по плечу:
— Тогда давай. Отбирай людей. Я помогу, если надо.
— Спасибо.
Матвей спустился вниз. Варя подошла к нему:
— Матвей, что происходит?
Он рассказал ей тоже — коротко, без деталей. Она слушала, хмурилась.
— Две тысячи, — выдохнула она. — Это…
— Невозможно? — Матвей усмехнулся. — Александр так не думает.
Варя посмотрела на него. Потом медленно улыбнулась:
— Шутник. Ты думаешь я Александра не знаю? Он там, небось, рвет и мечет. Ты его одного не бросай, ладно? Он и так тянет на себе все.
— Вот ты бы и не бросала, — буркнул Угрюмый, который спустился вниз. — Пока ты тут на стройке, его какая-нибудь девица из благородных охмурит.
— Григорий, что за… — Варя уперла кулаки в бока и нахмурила брови.
— А что Григорий? Что Григорий, — Угрюмый усмехнулся. — Смотри, Варя. Проворонишь его, потом локти кусать будешь.
— Да ну тебя…
Вскоре к «Веверину» начали приходить люди. Матвей вышел на крыльцо. Все повернулись к нему.
— Добрый вечер, — сказал он громко. — Спасибо, что пришли. Мне нужны трое лучших.
По толпе прошёл шёпот.
— На кухню, — продолжил Матвей. — Помогать поварам. Учиться готовить. Работа тяжёлая, но и оплата высокая. Две серебрушки в день.
Толпа зашумела. Кто-то присвистнул.
— Но, — он поднял руку, и все затихли, — я возьму не всех. Только тех, у кого руки быстрые и ловкие.
— Как проверять будешь? — крикнул кто-то сзади.
Матвей достал картофелины. Поднял их, чтобы все видели.
— Вот так, — сказал он. — Кто почистит картофелину быстро и хорошо — того беру.
Толпа загудела.
— Давай! — крикнул парень впереди. — Я могу!
Матвей спустился с крыльца. Достал нож из-за пояса. Протянул парню картофелину:
— Покажи.
Парень взял картофелину, взял нож. Начал чистить.
Матвей смотрел на его руки. Движения резкие, неуверенные. Нож ходил туда-сюда, снимал толстую кожуру. Картофелина уменьшалась на глазах. Парень порезался — тихо выругался, но продолжил.
Через минуту он закончил. Протянул Матвею картофелину — неровную, с ямами, половина срезана вместе с кожурой.
Матвей покачал головой:
— Нет. Следующий.
Парень вздохнул и отошёл.
Вперёд вышла девушка лет восемнадцати.
— Я швея, — сказала она тихо. — Могу?
Матвей протянул ей вторую картофелину и нож.
Она взяла. Начала чистить и он сразу увидел разницу. Руки девушки двигались плавно, уверенно. Нож снимал кожуру тонкой полоской.
Через тридцать секунд она закончила. Протянула Матвею хорошо очищенную картофелину.
Он кивнул:
— Хорошо. Как тебя зовут?
— Настя.
— Настя, ты принята. Стой здесь.
Она кивнула, отошла в сторону. Следующим вышел парень лет шестнадцати. Вертлявый, с хитрыми глазами.
— Я могу, дядя Матвей, — сказал он. — Я быстрый.
— Покажи, — Матвей протянул ему картофелину.
Тот взял. Начал чистить. Руки его двигались очень быстро. Нож мелькал, кожура падала тонкой лентой. Закончил он моментально. Протянул Матвею картофелину почищенную идеально.
Матвей усмехнулся:
— Карманник?
Парень смутился, опустил глаза:
— Был. Раньше.
— Имя?
— Гришка.
— Гришка, ты принят, — кивнул Матвей. — Стой с Настей.
Тот расплылся в улыбке, отошёл к ней. Теперь оставалось найти третьего.
Матвей взял ещё одну картофелину из мешка. Посмотрел на толпу.
— Кто ещё?
Вперёд вышел мужчина лет тридцати. Крепкий, с широкими ладонями.
— Я плотник был, — сказал он. — Руки быстрые, но работы нет.
Матвей протянул ему картофелину и нож:
— Покажи.
Мужчина взял. Начал чистить. Нож шёл неровно — то слишком глубоко, то слишком поверхностно. Картофелина получилась кривой.
Матвей покачал головой:
— Нет. Ты на кухню не подойдёшь, но если хочешь работать подсобником — приходи завтра. Дрова колоть, мешки таскать.
Мужчина кивнул разочарованно и отошёл.
Ещё несколько человек попробовали. Все — неудачно. Матвей начал волноваться. Двое есть, а третий не находится. Тогда из толпы вышла женщина лет сорока.
— Дай я попробую, — сказала она.
Матвей протянул ей картофелину. Она взяла и начала чистить медленно, но очень точно. Нож снимал тонкую кожуру ровно и аккуратно. Женщина не делала ни одного лишнего среза. Через минуту она закончила.
Он кивнул:
— Хорошо. Имя?
— Агафья.
— Агафья, ты взята. Стой с остальными.
Она кивнула, отошла к Насте и Гришке.
Матвей посмотрел на толпу:
— Всё. Трое набрано. Остальные — свободны. Спасибо, что пришли.
Толпа начала расходиться.
Матвей повернулся к троим отобранным:
— Слушайте внимательно. Завтра на рассвете приходите к «Золотому Гусю». К черному ходу. Опоздаете — найду других. Понятно?
Все трое кивнули.
— Работа тяжёлая, — продолжил Матвей. — Учиться придется быстро. Ошибок много не прощают, но если справитесь — останетесь. Если нет — уйдёте в тот же день. Вопросы?
Настя подняла руку:
— А правда платить будут каждый день?
— Правда, — кивнул Матвей. — Две серебрушки, но и спрос серьезный будет. Кормить тоже будут три раза в день. Если будете работать хорошо — останетесь надолго.
Гришка усмехнулся:
— Звучит хорошо.
— Звучит, — согласился Матвей. — А теперь идите домой. Отдыхайте. Завтра тяжёлый день.
Трое кивнули, развернулись, пошли прочь. Настя и Агафья шли вместе, о чём-то тихо разговаривали. Гришка бежал впереди, подпрыгивая на ходу.
Матвей смотрел им вслед — дело сделано. Александр будет доволен.
Он повернулся к «Веверину», зашёл внутрь. Варя всё ещё стояла у стола и что-то подсчитывала.
— Нашёл? — спросила она.
— Нашёл, — кивнул Матвей. — Троих. Завтра на рассвете придут.
Варя улыбнулась:
— Молодец.
Матвей отправился домой и по дороге раздумывал.
Александр остался в «Гусе». Один. Что он там делает?
Матвей вспомнил его глаза — когда тот давал задание. Холодные, сосредоточенные. Такие же, как тогда, когда у них отобрали телегу и все продукты. Когда казалось, что всё кончено.
Тогда Александр придумал план и они выкрутились. Сейчас он тоже что-то придумывает. Но что?
У ворот дома он встретил Тимку.
Матвей подошёл:
— Тимка.
Тот обернулся:
— А, Матвей. Нашёл людей?
— Нашёл, — кивнул Матвей. — Троих.
Тимка кивнул, о чем-то размышляя. Его губы двигались, словно он повторял что-то.
— Где Александр? — спросил Матвей. — Я думал, он с тобой придет.
Тимка покачал головой:
— Нет. Он остался в «Гусе». Сказал не ждать его.
Матвей нахмурился:
— Один? Зачем?
Тимка усмехнулся:
— Думает. Ты же видел его глаза. Как тогда, когда у нас телегу забрали.
Матвей кивнул медленно:
— Видел.
— Он сейчас придумывает план, — продолжил Тимка уверенно. — Как нас всех вытащить. Так что не мешаем.
Матвей Задумался. Александр один придумывает план. Что ему может пригодиться? Инструменты? Так они в гусе есть.
Продукты? Тоже.
Травы…
Матвей замер.
Те самые травы и коренья, которые он утащил из Крепости Соколов. Он хранил их в сундуке. В их доме.
Если Александр собирается что-то варить, готовить, придумывать — ему могут понадобится эти травы, а они здесь.
Матвей развернулся, побежал в дом. Поднялся по лестнице, ворвался в комнату, подошёл к сундуку Александра. Открыл. Внутри лежали мешочки с травами, пучки сушёных кореньев, баночки со специями. Всё аккуратно сложено, подписано.
Матвей взял старый холщовый мешок, начал складывать туда всё — осторожно, чтобы ничего не рассыпалось.
Тимка зашёл в комнату, посмотрел на него:
— Что делаешь?
— Александру нужны травы, — ответил Матвей, не оборачиваясь. — Он в «Гусе» что-то придумывает. Ты сам сказал.
Матвей закончил складывать. Завязал мешок, закинул на плечо.
— Я к нему, — сказал он.
Тимка кивнул:
— Удачи вам. Если что-то надо будет — свистите.
Матвей вышел из дома, закинул мешок поудобнее на плечо, пошёл обратно к «Золотому Гусю». Он шёл быстро, почти бежал. Александр ждёт.

----------

Глава 5

Я сидел в пустой кухне «Золотого Гуся» и смотрел на догорающие угли в печи. Тишина давила на уши — после целого дня криков, грохота посуды и топота ног она казалась неестественной.
Тишина перед бурей        , — подумал я. —         Или после неё.
Все разошлись. Кирилл ушёл последним — постоял в дверях, покачал головой, словно не веря собственным глазам. «Они честные, Саша, — сказал он с таким удивлением, будто открыл новый континент. — Я думал, они сбегут, как только узнают про долг. Бедняки из трущоб, а остались».
Да, остались. Шестнадцать человек из Слободки — те, кого богатые считают ворами и пьяницами. Остались, когда три профессиональных повара с хорошей репутацией сбежали, едва пристав озвучил сумму векселя. Две тысячи серебряных за десять дней — для них это был приговор, а для слобожан — шанс.
Забавно, как всё переворачивается        , — я усмехнулся в темноту. —         Те, от кого ждёшь предательства, остаются. Те, на кого рассчитываешь, бегут при первой опасности.
Только Иван остался — старый боевой конь Кирилла. Да двое его помощников — молодой Лёша, который смотрит на Ивана как на бога, и старый Захар, которому уже некуда бежать.
Матвей полчаса назад отправился набирать ещё троих в поварята взамен сбежавших. «Нужны с ловкими руками», — сказал я ему, и он понял без лишних слов. Помчался обратно в Слободку, к «Веверину», где Мишка — помошник Угрюмого — снова соберёт толпу желающих.
А я остался думать. И чем больше думал, тем яснее понимал — мы в заднице.
Проблема была очевидна, как нож в спине. Новички старательные, готовые работать на износ, но это все плюсы. Я видел их сегодня — они старались так, что пот лил ручьями, но…
Дарья до сих пор вздрагивает, когда к ней обращаются. Петька держит поднос как гранату — боится уронить. На кухне новички будут резать пальцы вместо овощей.
За пару дней обычной муштрой их не вытянуть. За пару дней я в прошлой жизни едва успевал научить стажёра правильно держать нож! А тут нужно подготовить полноценную команду для обслуживания банкета.
Мне нужен чит        , — подумал я, массируя виски.         — Какая-то магия, которая превратит их в профессионалов за ночь. Или хотя бы сделает похожими на профессионалов.
И тут меня осенило. Новая ветка навыков — Управление. Я же видел там кое-что интересное, когда получил шестнадцатый уровень!
Я открыл Систему. Интерфейс развернулся перед глазами.
Навык «Обучение Персонала»
Передача знаний и навыков подчинённым. Эффективность обучения +50%. Снижение ошибок учеников на 15%.
Пятьдесят процентов…это много. С этим я хотя бы смогу вложить в их головы базу — как держать нож, как носить поднос, как не путать вилки.
Проблема была в другом. Я взглянул на шкалу опыта. Нужно несколько тысяч единиц до следующего уровня.
Можно попробовать заработать опыт на готовке, — прикинул я. — Если всю ночь жарить котлеты…
Нет, бред. Обычная еда даёт десять-двадцать опыта за блюдо. Мне нужно приготовить сотню блюд, чтобы набрать хотя бы половину.
Нужно что-то особенное. Что-то, что Система оценит как прорыв, как шедевр, как…
И тут память услужливо подкинула картинку.
Крепость Соколов, самое начало моего пути в этом безумном мире. Молодой княжич Ярослав, бледный как смерть, дрожащий от яда. Дуэль на рассвете, которую нельзя отменить. И я, варящий днями и ночами эликсиры из трав и вытяжек.
Система тогда оценила это и вывалила столько опыта, что я прыгнул сразу на два уровня.
Эликсиры,         — прошептал я и широко улыбнулся.
Это решало обе проблемы одним махом. Создание концентратов даст мне опыт для уровня — Система любит сложную алхимию. А сами эликсиры помогут новичкам — снимут дрожь в руках, повысят концентрацию, добавят скорости.
Для эликсиров мне нужны особые травы и коренья. Те самые, что Матвей привёз из Крепости Соколов и бережно хранил все эти месяцы. Всё это лежит дома, в Слободке, в старом сундуке под кроватью.
Придётся идти,         — вздохнул я, потянувшись за тулупом. —         Время поджимает, но без трав всё бессмысленно.
Дверь распахнулась. На пороге стоял Матвей. Красный от мороза и бега, запыхавшийся, с инеем на бровях и ресницах. В руках он сжимал большой холщовый мешок, прижимая его к груди как сокровище.
— Ты чего не дома? — удивился я. — Уже почти полночь, и ты же только что в Слободку бегал.
— Троих нашёл, — выдохнул он, протискиваясь мимо меня в тепло. — Настя, Гришка и Агафья. Завтра с утра придут. Руки у них ловкие, я проверил — заставил картошку чистить на скорость, как ты учил.
— Молодец, но это могло подождать до утра.
Матвей поставил мешок на стол, начал развязывать верёвки. Руки у него дрожали — то ли от холода, то ли от волнения.
— Я домой забежал после отбора. Хотел просто проверить, всё ли в порядке, а там Тимка говорит — ты в «Гусе» остался, один, и лицо у тебя было… — Матвей замялся, подбирая слова. — Как тогда, в Крепости Соколов. Когда ты всю ночь эликсиры варил для княжеской дружины перед битвой.
Я замер.
Парень читает меня как открытую книгу. Это талант или я настолько предсказуем?
— И я подумал, — Матвей вывалил содержимое мешка на стол, — если ты остался, значит, будешь что-то придумывать. А когда ты придумываешь что-то сложное, тебе всегда нужны твои травы. Поэтому я взял весь твой запас.
На столе рассыпались пучки сушёных трав, связки кореньев, тряпичные мешочки с семенами. Запах ударил в нос. Полынь, зверобой, валериана… И среди них — мои сокровища. Ягоды Соколиного глаза, узловатый корень Спокойствия, опасный Змеиный корень.
Абсолютно всё, что мне нужно.
— Ты… — я смотрел то на травы, то на Матвея, не веря своим глазам. — Откуда ты знал? Я же ничего не говорил!
— Не знал, — пожал плечами парень, но в глазах светилась гордость. — Просто подумал. Ты всегда делаешь что-то невозможное, когда все думают, что мы проиграли. И всегда это связано с твоими травами и ночной работой.
Я схватил его за плечи, встряхнул:
— Матвей, да ты гений! Ты не просто су-шеф, ты мысли читаешь! Ты только что сэкономил мне кучу времени!
Парень засиял, как начищенный медяк. В его глазах я увидел то, что дороже золота — гордость от того, что он нужен, что он помог и угадал.
Вот за что я люблю свою команду,         — подумал я.         — Они не задают лишних вопросов. Просто делают то, что нужно.
— Снимай тулуп, — приказал я, уже раскладывая травы по кучкам. — Будем варить эликсиры. Те самые, что превратят наших криворуких новичков если не в мастеров, то хотя бы в сносных работников.
— Прямо сейчас? Ночью? — Матвей уже стягивал верхнюю одежду, зная ответ.
— Именно сейчас. К утру мне нужны три вида концентратов и ты мне поможешь. Готов учиться настоящей алхимии?
Матвей кивнул, засучивая рукава до локтей. Никакой спешки и суеты. Профессионал готовится к работе.
— Что делаем? — спросил он, и в голосе звучало предвкушение.
— Магию, — усмехнулся я, разжигая очаг. — Магию без магии. Ту самую, которая превращает обычных людей в героев. Или хотя бы создаёт иллюзию героизма на несколько часов.
— Сначала подготовка, — я разжёг малый очаг, отрегулировал тягу. Пламя должно быть ровным, без рывков. — Смотри внимательно и запоминай, но не спрашивай «почему». Просто делай, как покажу.
Матвей кивнул, весь превратившись во внимание.
Я разложил ингредиенты по группам на чистом столе.
— Начнём с «Поварского Взора», — я взял медный котелок, налил воды. — Это адаптация боевого эликсира. Он даст концентрацию и уберёт дрожь в руках.
Я активировал Дар. Интерфейс вспыхнул перед глазами, накладывая слой данных на реальность.
Анализ ингредиентов активирован
Я взял в руку «Соколиный глаз». В системном зрении ягода сияла серебристым светом — это был концентрат чистого восприятия. Корень «Спокойствия» рядом с ней светился ровным янтарным цветом — природный блокатор нервного возбуждения.
— Смотри, Матвей, — сказал я, не отрываясь от работы. — Эти ягоды нельзя кипятить. Высокая температура убьёт активное вещество. Их нужно томить.
Я начал резать корень. Мне нужно было вскрыть волокна, но не повредить сердцевину.
Вода в котелке нагрелась до состояния «белого ключа» — когда она уже горячая, но ещё не кипит. Я бросил туда корень.
— Сначала база, — пояснил я. — Корень должен отдать успокоительное масло.
Через десять минут вода пожелтела. Я снял котелок с огня, остудил его ровно до шестидесяти градусов (Дар подсветил жидкость зелёным — «Готово к внесению») и только тогда высыпал ягоды.
— Теперь настаиваем, — я накрыл котелок тканью. — Никакого огня. Пусть они поженятся в тепле.
Мы ждали в тишине минут пятнадцать. Матвей переминался с ноги на ногу, глядя на котелок как на сундук с золотом, но вопросов не задавал.
Я следил за процессом через интерфейс. Синие линии «Анализа» показывали, как активные вещества из «Соколиного глаза» проникают в структуру воды, связываясь с успокаивающим маслом корня. Эссенция густела, меняя свойства.
95%… 98%… 100%.
— Готово, — сказал я, снимая ткань.
Пар ударил в лицо — не горячий, а странно «прохладный», ментоловый. Он мгновенно прочистил нос и заставил зрение обостриться.
Перед глазами вспыхнуло сообщение Системы:
Адаптация рецепта завершена
Восстановлен рецепт: «Ясный Взор» (Модификация: Кухня)
Качество: Шедевр
Получено +800 ед. опыта за алхимический прорыв
Я кивнул сам себе. Опыт капал, приближая меня к заветному уровню.
Взял котелок и аккуратно перелил содержимое в глиняный кувшин. Жидкость была тёмно-фиолетовой и густой, как сироп.
Создан предмет: Усиливающий эликсир «Поварской Взор»
Качество: Отличное
Эффект: Концентрация +30%, Точность мелкой моторики +50%, Блокировка тремора рук.
Длительность: 4 часа
— Один готов, — сказал я, ставя кувшин в сторону. — Теперь «Ритм». Нам нужна скорость, чтобы официанты не ходили, а летали.
Я достал пучок сухих, узловатых корешков, похожих на скрученных гадюк.
— Смотри, Матвей. Узнаешь?
— Змеиный корень? — Матвей отшатнулся. — Саша, это же отрава! Ты сам говорил, от него судороги бывают!
— В сыром виде — да, — кивнул я, бросая корни в каменную ступку. — Это мощнейший стимулятор, но в нём есть токсин, который скручивает мышцы в узел. Я умею убирать из него яд, но никому больше кроме меня нельзя его использовать.
Я начал толочь корни пестиком. Сухой треск наполнил кухню.
— Наша задача — взять силу и убрать смерть.
Я залил полученный порошок уксусом. Жидкость зашипела, поднялся едкий пар. В моём зрении над миской поднялось мутное, ядовито-зелёное облако, а под ним, на дне, светились яркие, алые нити стимулятора.
Я положил руки на края миски и сосредоточился, а потом активировал навык Нейтрализация Токсинов.
Я выжигал яд своей волей и Даром. Зелёное облако в моём зрении начало таять, испаряться, оставляя только прозрачную эссенцию. Матвей смотрел во все глаза. Он не видел интерфейса, но видел, как мутная жижа в миске вдруг стала прозрачной, как слеза.
— Чисто, — выдохнул я.
Теперь нужно было добавить топливо. Я взял Золотой корень (Родиолу) — для выносливости, чтобы сердце не выпрыгнуло от такой скорости, и щедро добавил мёд.
Смешал всё вместе. Жидкость стала янтарной, густой, с золотыми искорками.
— Понюхай, — я пододвинул миску Матвею.
Он осторожно втянул воздух.
— Пахнет… как гроза. Свежестью и железом.
— Это «Ритм», — сказал я. — Один глоток — и ты быстрее собственной тени.
Перед глазами вспыхнул итог:
Адаптация рецепта завершена
Восстановлен рецепт: «Рывок Рыси» (Модификация: Кухня)
Основа: Змеиный корень + Золотой корень
Сложность: Высокая (Успешная нейтрализация яда)
Качество: Шедевр
Эффекты:
Взрывная моторика: Ускорение движений.
Поток: Полная синхронизация мысли и действия.
Без побочных эффектов: (Токсин удален).
Получено +1000 ед. опыта
— Готово, — я перелил янтарную жидкость в кувшин. — Это для зала. Чтобы они порхали между столами и не уставали улыбаться.
— И последний, — я потянулся к мешку и достал пучок сухих, узловатых корешков серого цвета. — Самый важный для выживания.
Я посмотрел на них и вспомнил военный поход. «Паек выносливости» — смесь сушеного мяса, жира и особого корня. Тогда это спасло воинам жизнь, позволяя идти сутками без отдыха. Сейчас мои люди не идут в поход, но им придется носиться по залу и кухне в ближайшие дни и неизвестно еще что тяжелее.
— «Бодрящий корень», — прошептал я. — Чистая энергия.
Но делать сухой паек нельзя. Желудок потратит силы на переваривание. Мне нужна эссенция.
Я взял котел, в котором томились говяжьи кости. Бульон уже выкипел наполовину, став плотным и клейким.
— Основа это белок и жир. Лучшая питательная смесь, — сказал я Матвею.
Я отлил часть бульона в малый сотейник. Добавил туда мёд, чтобы дать быстрый сахар в кровь. Смесь помутнела.
Затем я взял «Бодрящий корень». Вместо того чтобы толочь его в муку, как для пайка, я настругал его тончайшей стружкой и бросил в кипящий бульон с медом.
СИСТЕМА:
Активация: Анализ Ингредиентов Выделение активного стимулятора. Совместимость с животным жиром — 100%.
Жидкость забурлила. Корень растворялся, отдавая силу. Бульон на глазах густел, превращаясь в блестящее желе. Запах стоял странный — вареного мяса и цветочного меда.
— И финальный штрих, — в старый рецепт я клал орехи. Я взял горсть грецких орехов, раздавил их плоской стороной ножа и вмешал в варево.
Затем снял сотейник с огня. Внутри колыхалась густая, темная масса. Одна ложка такого «желе» заставит уставшие мышцы налиться силой заново.
Перед глазами вспыхнуло сообщение:
Адаптация рецепта завершена
Восстановлен рецепт: «Паек Выносливости» (Модификация: Жидкая Эссенция)
Основа: Бодрящий корень + Мясной гляс
Качество: Шедевр
Эффекты:
Второе дыхание: Восстанавливает выносливость.
Сытость: притупляет чувство голода.
Тонус: Снятие мышечной боли.
Получено +600 ед. опыта
— Готово, — я выдохнул.
Три кувшина стояли передо мной.
В этот момент интерфейс мигнул и развернулся на весь обзор.
СЕРИЯ ШЕДЕВРОВ ЗАВЕРШЕНА
НАКОПЛЕН КРИТИЧЕСКИЙ ОБЪЕМ ОПЫТА
УРОВЕНЬ ПОВЫШЕН: 17
Получено +1 очко навыков
Я улыбнулся в темноту кухни и не теряя ни секунды открыл Ветку Управления, и вложил очко в навык «Обучение Персонала».
Я теперь знал, как вложить своё мастерство в чужие руки.
За окном серело. Мы были так сосредоточены. что пропустили наступление рассвета. В дверь постучали. Это пришли мои «новобранцы».
— Вовремя, — сказал я, убирая кувшины на край стола и подмигнул Матвею, который что-то для себя записывал. — Заходите. Завтрак подан.

----------

Глава 6

Они пришли на рассвете как велел.
Девятнадцать человек топтались у чёрного хода «Золотого Гуся», кутаясь в тулупы и шубейки. Пар вырывался изо ртов, мороз кусал щёки, но никто не жаловался. Вчерашний день научил их многому — в том числе тому, что жаловаться бессмысленно.
Рядом с ними жались трое новых — Настя, Гришка и Агафья. Те, кого Матвей отобрал позавчера вечером. Гришка что-то шептал Насте на ухо, та нервно хихикала, поглядывая на дверь. Агафья стояла чуть в стороне, обхватив себя руками, и молчала.
Я открыл дверь.
— Заходите греться.
Они ввалились в тепло кухни — старички привычно, без вчерашней робости, новенькие озирались и жались к стенам. Дарья первой скинула платок:
— Доброе утро, мастер. С чего сегодня начинаем?
— С кое-чего нового.
Я указал на длинный стол, где стояли три глиняных кувшина — тёмно-фиолетовый, янтарный и коричневый. Пока они рассаживались на лавках, перешёптываясь, я разлил содержимое по кружкам.
Матвей вышел из кладовой с Тимкой — оба уже в фартуках. Кивнули мне и встали у печи, ожидая.
— Слушайте внимательно, — сказал я, когда все расселись. — Сегодня будете работать так, как никогда в жизни не работали. Быстро, точно и без ошибок.
Петька хмыкнул:
— Мы-то постараемся, мастер, только вот…
— Не перебивай. Знаю, что боитесь и не всё умеете. Поэтому дам вам кое-что.
Указал на кружки.
— Это не отвар и не настойка. Эликсиры. Они не дадут сдохнуть от усталости и помогут учиться быстрее.
Гришка осторожно понюхал свою кружку, и лицо его перекосило:
— Это чем воняет-то? Отрава какая?
— Хуже. Но работает. Пейте.
Никто не двинулся. Переглядывались, косились на кружки. Даже Дарья, вчера бесстрашно бравшаявшаяся за любую работу, смотрела с сомнением.
— А оно точно не отравит? — тихо спросила одна из девушек.
— Если бы хотел вас отравить — не стал бы нанимать. Пейте, пока не остыло.
Дарья первой взяла кружку. Посмотрела мне в глаза — без страха, с вызовом:
— Если мастер говорит пить — значит, надо.
Сделала глоток. Лицо ее исказилось — горько, терпко, мерзко. Но она проглотила, сделала ещё глоток и допила до дна.
Остальные смотрели, затаив дыхание.
Дарья моргнула. Зрачки расширились, потом сузились. Она медленно выдохнула:
— Ох ты ж… мамочки…
— Что⁈ — Гришка подался вперёд. — Плохо? Живот крутит?
— Нет… — Дарья подняла руки, повертела перед лицом. — Я вижу всё чётко. Будто туман из головы ушёл. И руки… — она сжала и разжала пальцы, — не дрожат. Совсем.
Петька схватил свою кружку:
— А ну дай сюда!
Через минуту пили все. Морщились, давились, ругались вполголоса — но пили.
Я активировал Дар, наблюдая.
Эффект «Поварской Взор» применён Цели: 11 (кухня)
Статус: Активен. Длительность: 4 часа
Эффект «Ритм» применён
Цели: 8 (зал) Статус: Активен.
Длительность: 4 часа
Массовое алхимическое воздействие: +450 ед. опыта
Петька грохнул пустой кружкой о стол:
— Ёлки-палки! Я как будто неделю спал!
— И голова ясная, — подхватил Гришка, ощупывая собственное лицо. — Будто похмелье прошло, только я и не пил вчера!
Настя крутила ложку в пальцах — медленно, потом быстрее. Движения стали плавными, как у фокусника:
— Пальцы слушаются… Раньше по утрам они как деревянные…
Агафья молчала. Сидела с закрытыми глазами и дышала ровно. На её измученном лице впервые появилось что-то похожее на покой.
Иван наклонился ко мне:
— Что это было, Саша?
— Завтрак.
— Какой, к чертям, завтрак? Они светятся, как начищенные медяки!
— Особый завтрак. Не спрашивай рецепт — не повторишь. Просто знай: следующие четыре часа они будут учиться вдвое быстрее.
Тимка рядом присвистнул:
— Вот бы такое в детстве, когда батя грамоте учил…
— Хорошо, — я повернулся к команде. — Эффект продлится четыре часа. За это время выучите всё, что покажу. Потом перерыв, обед и ещё порция. К вечеру должны работать как единый механизм.
— А если не получится? — тихо спросила Настя.
— Получится. Я не беру тех, кто не справится. — Я кивнул на стол, где уже стоял котелок с кашей и корзина с хлебом. — Сейчас завтракаем — и в бой.
Когда ложки отстучали, я оглядел команду.
— Дарья, бери своих и наверх. Там Кирилл. Ты — старшая. Вчера учились основам, сегодня — шлифуем. Отвечаешь за всех.
Она выпрямилась:
— Поняла, мастер.
Увела официантов по лестнице.
Я повернулся к оставшимся — кухонным и подсобникам.
— Петька, Федька, Лёшка и остальные — вчера разобрались, что к чему. Сегодня работаете без напоминаний. Смотрите, что нужно поварам, и делайте раньше, чем попросят.
— Ясно! — Петька уже тянул ведро к бочке с водой.
— Гришка, Настя, Агафья — вы со мной. Учимся резать быстро.
Я взял нож и показал — один раз, медленно. Положил луковицу, левая рука «когтем», правая режет.
Тук-тук-тук-тук.
— Видели? Левая — защита и направляющая. Правая — только режет. Лезвие никогда не поднимается выше костяшек. Никогда. Иначе останетесь без пальцев.
Гришка сглотнул. Взял нож — неуверенно, но хватка оказалась правильной. Опыт карманника: руки привыкли к инструментам.
Я активировал навык.
Обучение Персонала: Активировано Цель: Гришка Анализ моторики…
Руки парня превратились в схему. Красным горели ошибки: локоть задран, запястье вывернуто.
— Локоть ниже, — я надавил на его руку. — Ещё. Вот так.
Тук. Криво, но лук разрезан, пальцы целы.
— Ещё.
Тук. Тук. Тук.
Передача навыка: 15%… 28%… 41%…
К десятому удару он резал почти правильно. Не идеально — до идеала месяцы практики — но для первого дня сойдёт.
— Матвей, дай ему корзину лука. Пусть тренируется.
Гришка вытаращился, но возражать не стал.
Настя схватывала быстрее — опыт швеи давал о себе знать. Через пять минут шинковала ровнее Гришки. Агафья работала медленно, но каждый кубик картофеля выходил как по линейке.
Навык жрал энергию. После пятого ученика в висках застучало, после восьмого — глаза заслезились.
— Саша, — Матвей тронул меня за плечо. — Ты белый совсем. Передохни.
— Хорошо.
Я поднялся в зал — проветрить голову.
Там Кирилл носился между столами:
— Спину держи! Ты не мешки таскаешь!
Парень выпрямился так резко, что поднос накренился. Дарья перехватила, поправила:
— Вот так. Чувствуешь баланс? Поднос — продолжение руки.
— Ага… Кажись, понял…
Вчерашний день пошёл им на пользу: двигались увереннее, подносы держали правильнее. Дарья светилась ровным зелёным в моём Даре — она уже не училась, она учила.
— Как они? — спросил я Кирилла.
Он вытер лоб:
— Вчера были сырые. Сегодня — уже что-то. — Он кивнул на Дарью. — Она просто находка. Точно из Слободки?
— Пять лет у купца Степаныча служила.
— А-а, тогда понятно. Степаныч дело знал.
Я снова спустился на кухню.
Гришка шинковал — криво, но с целыми пальцами. Настя резала морковь почти идеально. Агафья молча превращала картофель в одинаковые кубики. Матвей с Тимкой следили за бульонами.
Обучение Персонала: Промежуточный итог Общая эффективность команды: 71% Критических ошибок: 0
Семьдесят один процент. Для такого срока — отлично.
— Перерыв, — объявил я. — Обед. Через полчаса — вторая смена.
Гришка поднял измученное лицо:
— Мастер, а ещё той дряни дадите?
— После обеда.
Он расплылся в улыбке:
— Тогда выживем.
После обеда я поднялся в кабинет Кирилла.
Он сидел за столом, уткнувшись в бумаги. Перед ним лежали счета, расписки, долговые записи. При моём появлении поднял голову — глаза красные, под ними тени.
— Считаешь убытки? — спросил я, садясь напротив.
— Пытаюсь понять, как мы дожили до такого. — Он швырнул перо на стол. — Двадцать лет я строил это место. Двадцать лет! И вот…
— Кирилл, — я постучал пальцем по столу, — хватит себя жалеть. Нужно обсудить завтрашний ужин.
Он встряхнулся, потёр лицо ладонями:
— Да. Ты прав. Прости. — Глубокий вдох. — Так. Гости. У меня есть знакомые купцы — Фомин, Селивёрстов, ещё пара человек. Они всегда хорошо платили, можно…
— Не пойдёт.
— Почему?
Я подался вперёд:
— Потому что нам нужны не кошельки на ножках. Нам нужны союзники в войне с Белозёровым. Люди с влиянием, которые могут реально помочь.
Кирилл нахмурился, побарабанил пальцами по столу:
— Союзники… — Он откинулся на спинку стула, прищурился. — Хочешь политику за ужином?
— Хочу победить, а для этого нам нужны везде свои люди.
— Ишь ты, — Кирилл хмыкнул, но в глазах мелькнул интерес. — Ладно. Давай думать. Силовая защита — это кто? Стража?
— Есть среди них кто-то честный? Кто не в кармане у Гильдии?
Кирилл задумался. Потом медленно кивнул:
— Ломов. Капитан городской стражи. — Он поморщился. — Упрямый как осёл и честный до идиотизма. Белозёров его ненавидит. Да ты его знаешь прекрасно.
— Конечно, я знаю Ломова. Тоже хотел его предложить, но подумал вдруг у тебя кто на примете есть. Зови его. С семьёй, если есть.
— Жена и двое детей, — Кирилл потянулся за пером. — Записываю. Кто ещё?
— Торговля. Нам нужен кто-то, кто может поставлять товары в обход Гильдии.
Кирилл замер с пером в руке. На лице появилось странное выражение — смесь опаски и азарта.
— Есть один человек… — Он покачал головой. — Нет, это безумие.
— Кто?
— Елизаров. Данила Петрович. Винный магнат.
Я вспомнил это имя — слышал его на рынке, в разговорах.
— Расскажи.
Кирилл отложил перо, сцепил пальцы:
— Елизаров — это стихийное бедствие в человеческом облике. Громкий, как базарный зазывала. Краснорожий, вечно хохочет. Пьёт как лошадь, ест как три лошади. — Он покачал головой. — И при этом умнее половины городского совета.
— Он независимый?
— Абсолютно. У него свои виноградники на юге, свои корабли, свои склады. Гильдия пыталась его прижать — бесполезно. Он им в лицо смеётся.
— Почему?
— Потому что у них нет на него рычагов давления, а ему они не нужны и подавно. — Кирилл усмехнулся. — Елизаров продаёт вино напрямую боярам и знатным людям. Гильдия для него — мелкие лавочники.
— Тогда почему безумие его звать?
Кирилл помялся:
— Он… непредсказуемый. Может расхвалить твоё блюдо на весь город, а может разнести в пух и прах — тоже на весь город.
— Риск дело благородное, Кирилл, — согласился я. — Если ему понравится — у нас будет вино в обход блокады?
— Если понравится — он сам предложит. Елизаров обожает помогать тем людям, которые идут поперек. Таким как ты.
— Записывай.
Кирилл вздохнул, но записал.
— Третье, — сказал я. — Информация. Кто в городе главный источник слухов?
Кирилл поднял на меня глаза. В них мелькнул страх:
— Нет.
— Что «нет»?
— Я знаю, о ком ты думаешь. И ответ — нет.
— Я ни о ком не думаю. Я спрашиваю тебя.
Он скривился:
— Зотова. Вдова Аглая Павловна Зотова. — Имя он произнёс так, будто выплёвывал лимон. — Главная сплетница города среди богатеев. Знает всё обо всех.
— И?
— И она невыносима, Александр! — Кирилл вскочил, заходил по комнате. — Язык как бритва, глаза как буравчики. Она однажды довела мою повариху до слёз одним замечанием о соусе. Одним! «Милочка, вы случайно уронили укроп в масло?»
Я еле сдержал смех:
— То есть она разбирается в еде?
— О, ещё как разбирается! — Кирилл всплеснул руками. — В этом и проблема! Её не обманешь красивой подачей. Она чует фальшь за версту и если ей не понравится…
— То завтра об этом узнает весь город.
— Именно!
Я помолчал, глядя на него:
— А если понравится?
Кирилл остановился и медленно повернулся ко мне.
— Если понравится, — сказал он тихо, — то к нам выстроится очередь из самых богатых домов города. Зотова… — Он сглотнул. — Её слово — закон для половины городских хозяек. Где она обедает — туда ходят все.
— Записывай.
— Александр, ты понимаешь, чем рискуешь⁈
— Понимаю. Записывай.
Он сел обратно. Записал. Рука Кирилла слегка дрожала.
— Кто ещё? — спросил он обречённо.
— Угрюмый и его люди.
Секундная пауза. Потом:
— Что?
— Угрюмый. Григорий. Ты его знаешь.
Кирилл медленно положил перо. Уставился на меня, как на сумасшедшего:
— Ты хочешь позвать бандитов в мой ресторан. За один стол с капитаном стражи и вдовой Зотовой.
— Да.
— Ты спятил.
— Нет. — Я встал, подошёл к окну. — Угрюмый контролирует Слободку. Его люди охраняют стройку «Веверина». Скоро они будут охранять и «Гуся». Они — часть нашей команды, хотим мы этого или нет.
— Но что скажут другие гости⁈
— Ничего. Потому что это закрытый семейный ужин. — Я повернулся к нему. — Официально мы не торгуем. Хозяин угощает друзей, понимаешь?
Кирилл открыл рот. Закрыл. Снова открыл:
— А если Ломов попытается арестовать Угрюмого?
— Зачем? — с удивлением воззрился я на него. — Кирилл. Ты паникер. Зачем Ломову арестовывать Григория? Одно дело, думать, что он бандит, другое предъявлять доказательства. Нормально все будет. не дрейфь.
— Ты уверен?
— Нет, — «честно» ответил я, скорее для того, чтобы его позлить.
Кирилл долго молчал, глядя на список: — Ох, связался я с тобой на свою голову. Ты меня скоро в гроб загонишь.
Мы обсудили еще несколько кандидатур. Несколько человек из золотой молодежи, несколько влиятельных купцов.
— Моя семья тоже будет, — поставил я жирную точку в обсуждении.
Он удивлённо поднял брови:
— Зачем?
— Потому что это моя семья и я хочу чтобы они побывали у тебя, но если тебе нужно объяснение, то я хочу чтобы гости видели: это не просто деньги, а живые люди. — Я вернулся к столу, сел. — Сложнее ударить по тем, кого знаешь в лицо. Сложнее разорить место, где ужинал с чьими-то детьми.
Кирилл долго меня разглядывал, а потом медленно кивнул:
— Ты страшный человек, Александр.
— Я практичный человек. Есть разница.
— Иногда я её не вижу.
Я пожал плечами:
— Главное, чтобы Белозёров видел. Пиши приглашения. Текст простой: «Золотой Гусь приглашает вас на закрытый семейный ужин. На ужине будет представлено новое меню. Ничего похожего вы еще не пробовали.».
Кирилл взял перо. Помедлил:
— Кто доставит?
— Найми посыльных, чтобы вручили лично в руки.
— Хорошо.
Я направился к двери, но он окликнул:
— Александр.
— Да?
Кирилл смотрел на список. На его лице боролись страх и надежда.
— Если это сработает, — сказал он тихо, — мы получим больше, чем защиту. Мы получим… — Он замялся.
— Людей, которые заинтересованы в нашем успехе. Это и есть наша цель, — подсказал ему я.
Он кивнул. Обмакнул перо в чернильницу и начал писать.
Я вышел, оставив его наедине с приглашениями. Через час Кирилл спустился в зал с пачкой конвертов.
— Готово, — он положил стопку на стойку.
Я взял верхний конверт, повертел в руках. Солидный. Такой приятно получить.
— Посыльных нашёл?
— Отправил Лёньку на площадь. Там всегда крутятся мальчишки, которые за медяк куда угодно добегут.
— Надёжные?
Кирилл пожал плечами:
— Надёжнее, чем срывать наших с работы. Лёнька выберет толковых, он в людях разбирается.
Дверь кухни открылась. Вышел Матвей, вытирая руки о фартук:
— Саша, Иван спрашивает — какой соус на завтра готовить?
— Три вида. Сливочный, винный и ягодный. Пусть начинает с основ, детали обсудим вечером.
Матвей кивнул, но не ушёл. Переминался с ноги на ногу.
— Что ещё?
— Там это… — он замялся. — Настя спрашивает, можно ли ей отлучиться на полчаса. Говорит, надо домой забежать.
— Пусть идёт. Только быстро.
Он исчез обратно на кухню.
Кирилл проводил его взглядом:
— Хороший парень. Толковый.
— Лучший, — согласился я.
За окном мелькнула тень — Лёнька вернулся с тремя мальчишками лет двенадцати-тринадцати.
Кирилл вышел к ним, я наблюдал через окно. Короткий разговор, взмах рукой в сторону конвертов. Мальчишки закивали, разобрали письма, получили по паре медяков аванса и рванули в разные стороны.
Кирилл вернулся:
— Что теперь?
— Теперь ждём. И работаем.
Я вернулся на кухню. Команда вкалывала. Второй заход эликсиров держал их в тонусе. Иван стоял у плиты, священнодействуя над соусами. Рядом Лёнька записывал каждое его движение — учился.
Внезапно дверь чёрного хода распахнулась с грохотом. На пороге стоял Антон с лицом белым как мел и дикими глазами.
— Александр! — выдохнул он, хватаясь за косяк. — Беда!
Я шагнул к нему:
— Что случилось? Угрюмый? Варя?
— Нет! В Слободке… — он задыхался, не мог выговорить. — Там глашатаи! И стража! Оцепили площадь!
Кухня замерла. Ножи перестали стучать.
— Облава? — спросил я.
— Нет! — Антон замотал головой. — Они читают указ! Снос! Сносят всю Слободку! Две недели на выселение!

----------

Глава 7

Я нёсся по улицам, огибая прохожих. Тимка не отставал. Антон уже тяжело дышал, устал бедняга, но побежал с нами.
— Давай, давай, шевели ногами! — рявкнул Тимка, подхватывая его под локоть.
— Я… бегу… — прохрипел Антон.
Торговый квартал мелькал по сторонам — лавки, вывески, изумлённые лица. Какая-то женщина с корзиной шарахнулась в сторону, чуть не рассыпав яблоки. Мужик с бочкой на плече выругался нам вслед.
— Антон! — я не сбавлял шага. — Рассказывай обо всём, что видел.
— Там… не Гильдия… — он глотал воздух между словами. — Городская стража… Целый отряд…
— Сколько?
— Человек двадцать… может, больше… Щиты, копья… И стрелки на крышах…
Тимка присвистнул:
— Ни хрена себе. Это ж как на войну.
— Угрюмый там? — спросил я.
— Там… Хотел вмешаться… Волк его еле удержал… — Антон закашлялся. — Там стрелки, Саша… Положат всех…
Мы свернули в переулок, срезая путь. Под ногами хлюпала грязь, смешанная с подтаявшим снегом.
— Что в указе? Слышал?
— Снос… — Антон споткнулся о камень, Тимка снова подхватил. — Полный снос… Вся Слободка… Под какие-то склады…
Я выругался сквозь зубы.
Белозёров не стал мелочиться. Решил не по мне бить, а по району сразу. Стереть вместе с «Вевериным» и вместе со всеми, кто там живёт.
Это был уже не уровень Гильдии, а большая политика. Указ о сносе подписывает Посадник. Значит, Белозёров дотянулся до самого верха.
— Варя? — спросил я. — Дети?
— На площади… Дети дома… Весь район согнали…
Тимка бросил на меня взгляд — в его глазах читался страх. Не за себя, а за своих.
— Прорвёмся, — сказал я. — Не дрейфь.
Он кивнул, стиснув зубы.
Мы выскочили из переулка на широкую улицу. До Слободки — ещё минут пять бегом.
Десять дней на долг «Гуся» и теперь — снос.
— Антон, — я обернулся на бегу. — Сколько дали срока?
— Не знаю… Я побежал, как услышал, что собирают всех…
— Ясно. Узнаем на месте.
Впереди показались знакомые крыши, а потом я услышал гул голосов — крики, плач, ругань. Даже отсюда было слышно.
— Быстрее! — я рванул вперёд.
Тимка не отставал. Антон захрипел, но тоже прибавил.
Мы влетели в Слободку на полном ходу. Площадь встретила нас стеной спин. Мужчины, женщины, дети, старики. Все, кто жил в Слободке стояли, сбившись в толпу, и смотрели в одну сторону.
Я начал проталкиваться вперёд.
— Пропустите! Дайте пройти!
Никто не реагировал. Люди стояли как оглушённые — кто-то плакал или беззвучно шевелил губами. Некоторые просто смотрели перед собой пустыми глазами.
— Да пропустите же! — Тимка двинул плечом, расчищая дорогу.
Мы протиснулись ближе и тогда я увидел стену щитов.
Городская стража выстроилась в три ряда, перекрыв площадь. Копья торчали над головами. На крышах соседних домов стояли лучники. Я насчитал десять, но наверняка были ещё.
За стеной щитов, на деревянном помосте, стоял человек. Сухой, бледный, с тонкими губами. В руках он держал святок.
Он читал что-то монотонным голосом, но за гулом толпы я не мог разобрать слов.
— Саша!
Варин голос. Я обернулся — она протискивалась ко мне, расталкивая людей. Лицо ее было белое, глаза красные. За ней — Сенька, вцепившийся в её руку.
— Варя!
Она добралась до меня, схватила за рукав:
— Саша, они… они говорят, что снесут всё… Весь район… Как же так?.. — голос её дрожал. — Куда мы пойдём? Зима же… Дети…
— Тихо, — я взял её за плечи. — Тихо. Где Угрюмый?
— Там, — она махнула рукой вперёд. — В первом ряду. Он хотел… хотел что-то сделать, но Волк…
Я кивнул Тимке:
— Останься с ней.
— Но…
— Останься. Присмотри за ними.
Он хотел возразить, но увидел моё лицо и промолчал.
Я двинулся вперёд, работая локтями. Ближе к оцеплению толпа была плотнее — люди напирали, кричали, размахивали руками. Стражники стояли неподвижно, сдерживая натиск. Профессионалы. Не городские околоточные, а настоящие бойцы.
Угрюмого я увидел сразу. Он стоял в первом ряду, в трёх шагах от щитов. Лицо багровое, на шее вздулись жилы. Правая рука — на рукояти топора за поясом.
Рядом стол Волк, вцепившись в локоть Угрюмого обеими руками.
— Гриша, не надо, — шипел Волк. — Не надо. Положат всех. Луки видишь? Видишь⁈
— Вижу, — прорычал Угрюмый. — Суки…
Я протиснулся к ним:
— Григорий.
Он обернулся. В глазах его плескалось бешенство. Такое, от которого люди убивают и умирают.
— Александр… — он сглотнул. — Ты видишь, что они творят? Видишь⁈
— Вижу.
— Я им сейчас… — он дёрнулся вперёд, но Волк удержал.
Я шагнул ближе, встал прямо перед ним:
— Не смей.
— Что⁈
— Это ловушка, Гриша. — Я говорил тихо, но властно и быстро. — Им нужен повод. Один удар — и они начнут здесь всех резать, не разбирая. Скажут — «подавление бунта» и будут правы по закону.
Угрюмый смотрел на меня. Ярость в его глазах боролась с разумом.
— Лучники на крышах, — продолжал я. — Шесть, может, больше. Мы их сомнем, но какими жертвами? А потом они нагонят сюда карателей и все.
— Но они… — голос Угрюмого сорвался. — Они отбирают наши дома, Саша. Всё, что у нас есть…
— Знаю.
— Куда люди пойдут⁈ Зима! Дети замёрзнут!
— Знаю, — повторил я. — Но если ты сейчас достанешь топор — дети умрут сегодня. На этой площади.
Он замер. Рука медленно разжалась, отпустила рукоять.
— Что делать? — спросил он глухо. — Что, мать твою, делать?
— Слушать. Ждать и думать.
Подьячий на помосте поднял голос — видимо, подходил к концу:
— … и посему, волею Посадника и Городского Совета, земли сии отчуждаются для нужд города!
По толпе прокатился стон.
— Слушай, — сказал я Угрюмому. — Внимательно слушай.
Подьячий откашлялся. Так откашливаются перед чтением скучного документа. Для него это и был скучный документ. Ещё один указ из сотни подобных.
— Зачитываю полностью еще раз, дабы не было кривотолков, — произнёс он, разворачивая свиток шире.
Толпа притихла. Даже плач стал тише — люди вслушивались, пытаясь понять масштаб катастрофы.
Я стоял рядом с Угрюмым, напряженно вслушиваясь.
— Указ Городского Совета и Посадника, — начал подьячий, — о благоустройстве и развитии торговых земель города…
Голос у него был высокий и скрипучий. Он стоял, кутаясь в дорогую шубу. Благоустройство и развитие. Красивые слова выбрали.
— … принимая во внимание острую необходимость строительства новых Складов для нужд возрастающей торговли Гильдии…
— Каких ещё складов? — прошептал рядом, старик с трясущейся головой. — Тут люди живут… Тут мой дед жил…
— … а также учитывая, что район, именуемый Слободкой, стал рассадником смуты, порока, болезней и преступных замыслов, угрожающих покою честных граждан…
Угрюмый скрипнул зубами так, что я услышал этот скрежет.
— Складно поют, — буркнул он, не разжимая челюстей. — Значит, теперь мы все преступники. Ткачихи, торговцы, и дети, и калеки. Всех под одну гребёнку.
— … Городской Совет постановляет: земли, ограниченные улицей Кривой с севера, рекой Серебрянкой с юга, Купеческим трактом с запада и городской стеной с востока…
— Это вся Слободка, — протянул кто-то в толпе. — Вся, до последнего переулка.
— … подлежат перестройке.
Гул прокатился по толпе. Подьячий даже не моргнул.
— Жителям означенных земель надлежит освободить свои жилища и вывезти имущество в срок две седмицы с момента оглашения сего указа.
— Две недели⁈ — вскрикнула женщина, прижимая к себе закутанного в шаль ребенка. — Куда нам идти⁈ Зима же! Снег лежит!
— Мы замерзнем!
— Убийцы!
Подьячий поднял руку в перчатке. Жест был ленивым и повелевающим.
— Тишина! — Его голос громко разнесся над площадью. — Имейте уважение к Закону! Он подождал, пока крики стихнут, и продолжил, чуть смягчив тон — теперь в нём звучала фальшивая забота:
— Совет проявляет милосердие. Дабы не оставлять переселенцев без крова в зимнюю пору, город выделяет места во временных рабочих бараках за Дальней Заставой. Каждой семье гарантируется угол и возможность работать на каменоломнях за оплату.
Толпа ахнула.
— На болота⁈ — заорал мужик в рваном тулупе, проталкиваясь вперёд. — В каторжные бараки⁈
— Каменоломни… — прошептала женщина рядом со мной. — Это же каторга. Это смерть.
Подьячий поморщился, словно от зубной боли. Ему явно хотелось оказаться сейчас в тёплой канцелярии, с чаркой вина, а не перед этой «грязной чернью». Он оторвал взгляд от свитка и посмотрел на мужика с презрением.
— Разумеется, — произнёс он ледяным тоном, — сие предложение есть акт доброй воли, а не принуждение. Мы не звери.
Он обвёл толпу взглядом, в котором читалось: «Скажите спасибо, что вообще разговариваю».
— Ежели кто не желает пользоваться щедростью города — волен искать жильё самостоятельно. Никто вас не неволит. Вы свободные люди. Можете селиться где угодно… разумеется, за пределами отчуждаемой зоны и центральных улиц, где бродяжничество запрещено.
— Где угодно? — прошипел Угрюмый. В его глазах разгорался нехороший огонь. — На какие шиши? Кто сдаст жильё слободским в городе без поручительства? Нас же никуда не пустят. Нас погонят как собак.
— Выбор за вами, — равнодушно бросил подьячий, сворачивая свиток и пряча руки в муфту. — Бараки с работой или улица.
— По истечении означенного срока, — продолжил он, перекрикивая шум, — будет произведён принудительный снос строений и конфискация оставшегося имущества в пользу городской казны.
Он спустился с помоста, окруженный кольцом стражи. Секунду стояла тишина. Люди переваривали услышанное. Им только что сказали: «Мы вас не сажаем в тюрьму. Мы просто забираем ваш дом и вашу землю, а дальше — подыхайте в сугробе или гните спину на каменоломнях за миску баланды, вы же свободные люди».
Это было убийство, завёрнутое в красивую гербовую бумагу. Лицемерие высшей пробы.
А потом толпа разразилась криками.
— Две недели⁈
— Куда нам идти⁈ Зима же!
— У меня дети! Пятеро детей!
— Убийцы! Душегубы!
Женщина рядом со мной упала на колени, завыла в голос. Старик схватился за сердце, его подхватили под руки. Где-то заплакал ребёнок.
В стражников полетел камень. Ударил в щит, отскочил. Строй даже не дрогнул.
— Спокойно! — рявкнул офицер. — Следующий, кто бросит — получит стрелу в глотку!
Лучники на крышах подняли оружие. Толпа отшатнулась.
— Сопротивление указу, — подьячий повысил голос, — будет расцениваться как бунт против городской власти и караться по всей строгости закона. Вплоть до смертной казни.
Подъячий сел в карету. Кучер держал лошадей под уздцы. Дверца захлопнулась.
— Расступись! — крикнул офицер стражи.
Толпа раздалась в стороны, образуя коридор. Люди жались к стенам.
Карета тронулась.
Я смотрел, как она проезжает мимо — в шаге от меня. Видел профиль подьячего в окне. Он смотрел прямо перед собой, на дорогу. Мы для него перестали существовать.
Карета выехала с площади. За ней ушла половина стражников, чеканя шаг. Остальные начали медленно отступать, не разрывая строй. Лучники спустились с крыш последними.
Через пять минут площадь опустела. Только мы остались. Сотни людей, которым только что объявили смертный приговор.
Угрюмый стоял неподвижно и смотрел вслед уехавшей карете.
— Гриша, — позвал Волк. — Гриша, они уехали. Можно…
— Что можно? — Угрюмый повернулся к нему. Голос его был мёртвый. — Что теперь можно, Волк? Догнать карету? Зарубить подьячего? И что дальше?
Волк промолчал.
— Две недели, — Угрюмый провёл рукой по лицу. — Две чёртовы недели. Зимой. Куда я их поведу? — Он обвёл взглядом толпу. — Куда я поведу этих людей?
Я молчал, глядя на площадь и думал.
Женщина на коленях всё ещё выла, раскачиваясь вперёд-назад. Старика усадили на ступени, он дышал тяжело, хватая ртом воздух. Дети жались к матерям. Мужчины стояли, опустив руки.
Вот так выглядит поражение, — подумал я. Не кровь и не трупы. Просто люди, у которых отняли надежду.
Варя протиснулась ко мне. Сенька по-прежнему держался за её руку. Глаза у него были огромные и испуганные.
— Саша, — прошептала она. — Что нам делать? Что нам теперь делать?
Я посмотрел на неё, на Сеньку. Угрюмого, а потом на людей вокруг и понял: если сейчас промолчу — район умрёт ещё до сноса. Эти люди просто лягут и будут ждать смерти.
— Собери наших, — сказал я Варе. — Всех. Сюда.
— Зачем?
— Делай.
Она кивнула и исчезла в толпе.
Я повернулся к Угрюмому:
— Григорий. Мне нужна бочка.
Он посмотрел на меня непонимающе:
— Какая бочка?
— Вон та. — Я указал на перевёрнутую бочку у стены дома. — Мне нужно, чтобы люди меня видели.
Угрюмый посмотрел на меня внимательно. Потом в его глазах разгорелась искра понимания.
— Ты хочешь… говорить с ними?
— Да.
— И что ты им скажешь, Александр? — Он шагнул ближе, понизил голос. — Что всё будет хорошо? Что мы справимся? Они не дураки и знают, что мы в заднице.
— Я скажу им правду.
— Какую правду?
Я посмотрел ему в глаза:
— Что у нас есть шанс. Один. Маленький. И что я собираюсь за него драться.
Угрюмый молчал, а потом кивнул с тяжелым вздохом.
— Волк. Притащи бочку.
Волк притащил бочку, поставил у стены, но прежде чем я успел на неё забраться, нас окружили.
Сначала подошли двое — мужик в рваном тулупе и женщина с младенцем на руках. Потом ещё трое. Потом десяток. Через минуту вокруг нас с Угрюмым сомкнулось кольцо из нескольких десятков человек.
— Гриша, — мужик в тулупе схватил Угрюмого за рукав. — Гриша, что делать-то? Ты же голова тут, ты скажи…
— Куда идти? — перебила женщина с младенцем. Голос ее срывался. — У меня пятеро! Муж умер! Куда я их дену⁈
— Может, к родне в деревню? — неуверенно предложил кто-то.
— Какая родня⁈ — взвился худой парень с перевязанной рукой. — У меня родня здесь! Вся! В Слободке!
Угрюмый стоял, как каменный. Я видел, как ходят желваки на его скулах. Он не знал, что ответить. Впервые на моей памяти — не знал.
— Гриша! — Из толпы протиснулась старуха. Маленькая, сгорбленная, в чёрном платке. Вцепилась в его рукав скрюченными пальцами. — Гришенька, сынок, как же так? Я тут сорок лет живу. Тут муж мой помер, тут дети выросли… Куда мне идти? Зима ведь… Я же замёрзну…
Голос её дрожал. По морщинистым щекам текли слёзы.
Угрюмый посмотрел на неё — и я увидел, как что-то в нем ломается. Этот человек мог зарезать врага, не моргнув. Мог командовать бандитами, держать в страхе целый район, но перед плачущей старухой он был бессилен.
— Баба Нюра… — он накрыл её руку своей ладонью. — Я…
— Ты же всегда нас защищал, — она смотрела на него снизу вверх. — Всегда. От воров, от лихих людей… Защити и сейчас, Гришенька. Пожалуйста…
Угрюмый молчал. Горло его дёрнулось. Он сглотнул.
— Я не знаю, — выдавил он наконец. — Баба Нюра, я… не знаю.
Старуха отшатнулась, отпустила его рукав.
Толпа заволновалась. Я слышал обрывки разговоров:
— Не знает он…
— А кто знает⁈
— Пропали мы…
— Конец нам…
Мужик в тулупе схватил Угрюмого за грудки:
— Как это «не знаешь»⁈ Ты же Угрюмый! Ты тут главный! Делай что-нибудь!
Волк дёрнулся вперёд, но Угрюмый остановил его жестом.
— Что я сделаю? — Голос Угрюмого был глухой инадломленный. — Пойду зарублю подьячего? Стражу? Посадника? — Он развёл руками. — И что потом? Пришлют войско. Вырежут всех. Не только меня — всех вас.
Мужик отпустил его. Отступил на шаг.
— Значит, конец, — сказал он мёртвым голосом. — Значит, всё…
— Может, договориться? — робко предложила молодая женщина. — Заплатить кому надо?
— Чем платить⁈ — огрызнулся худой парень. — Крысами из подвала⁈
— А если к Посаднику? Попросить, объяснить…
— Ага, он тебя на порог пустит, — хмыкнул кто-то горько. — Жди.
Я слушал их. Слушал, как надежда уходит из голосов. Как отчаяние сменяется апатией и люди сдаются — один за другим.
Варя вернулась. За ней — Тимка с Антоном, ещё несколько человек из наших. Она протиснулась ко мне:
— Саша, все здесь. Что ты задумал?
Я не ответил, оглядывая толпу.
Баба Нюра сидела прямо на снегу, раскачиваясь и что-то бормоча. Женщина с младенцем прижимала его к груди, младенец надрывался плачем. Мужчины стояли, опустив головы.
Вот оно дно. Ниже падать некуда и именно поэтому можно оттолкнуться.
Я шагнул к бочке.
— Григорий, — позвал я.
Он обернулся. Глаза его были потухшие.
— Мне нужно, чтобы они замолчали. Хотя бы на минуту.
Он смотрел на меня, а потом что-то изменилось в его лице. В глазах появилось — не надежда, нет. Скорее — любопытство. Интерес умирающего к тому, кто обещает чудо.
— Волк, — бросил он. — Помоги.
Волк кивнул. Набрал воздуха в грудь и заревел — так, что голуби взлетели с крыш:
— ТИХО!!!
Толпа вздрогнула. Замолчала.
Я забрался на бочку. Лица людей повернулись ко мне. Измученные, заплаканные, потерянные. Они смотрели без надежды — просто смотрели, потому что больше смотреть было не на что.
Я обвёл их взглядом и начал говорить.
— Значит так, — негромко сказал я, но в тишине голос разнёсся по всей площади. — Хватит выть.
Кто-то охнул. Другие начали возмущенно шептаться.
— Да как он смеет…
— Кто это вообще такой?
— Это Повар, — ответил чей-то голос. — Тот самый.
Я не обращал внимания и продолжал:
— Вы хотите знать, что случилось? Я скажу. Нас решили стереть. Не потому что мы кому-то мешаем. Или вы думаете им действительно нужны здесь склады? — Я обвёл их взглядом. — Все просто. Мы для них — грязь под ногами. Опасный и бедный район. Никто не будет защищать трущобы. Богатеям плевать. Да всем плевать.
Повисла тишина. Даже младенец перестал плакать.
— Вот такая правда, — сказал я. — Нравится? Мне тоже нет.
Мужик в тулупе шагнул вперёд:
— И чего ты тогда вылез? Добить нас решил?
— Нет. Я решил вам кое-что объяснить.
— Чего объяснить?
Я посмотрел на него:
— Что у нас есть шанс.
Горький смех прокатился по толпе.
— Шанс? — Худой парень с перевязанной рукой сплюнул под ноги. — Какой шанс, мужик? Ты указ слышал? Две недели — и всё. Приедут, сломают, выкинут на мороз.
— Слышал, — кивнул я. — Две недели. Четырнадцать дней. Знаешь, что можно сделать за четырнадцать дней?
— Сдохнуть?
— Можно и сдохнуть, — согласился я. — А можно — победить.
Снова послышался смех, но уже тише. С ноткой сомнения.
— Ты больной? — спросила женщина с младенцем. — Какая победа? Против кого? Против Посадника?
— Против указа.
— Указы не отменяют!
— Отменяют, — возразил я. — Если становится невыгодно их исполнять.
Угрюмый шагнул ближе к бочке и взглянул на меня снизу вверх, прищурившись:
— Говори яснее, Александр. Люди не понимают.
— Хорошо. Ясно, так ясно. — Я повернулся к толпе. — Слободку сносят, потому что это — дыра. Грязная, нищая, никому не нужная. Верно?
Люди молчали, потому что это очевидный факт.
— А теперь представьте, — продолжил я, — что Слободка вдруг перестала быть такой какая она есть сейчас. Что здесь открылся трактир, где ужинает сам Посадник, собираются богатые купцы и знатные господа. Подают еду, которой нет больше нигде в городе.
Кто-то хмыкнул:
— Ага и свиньи полетят.
— Свиньи не полетят, — отрезал я. — А ресторан откроется. «Веверин». Через две недели.
Варя вскинула голову. Угрюмый нахмурился.
— Постой, — сказал он. — «Веверин» ещё не достроен. Там крыша течёт, стены…
— Достроим.
— За две недели⁈
— За две недели.
Толпа заволновалась. Они не верили — но слушали.
— И что с того? — спросил мужик в тулупе. — Ну откроешь ты свой трактир. Дальше что?
— Дальше — я приглашу на ужин Посадника.
Народ вытаращился на маня во все глаза. Только что рты не пораскрывали от удивления.
— Ты… что? — мужик решил, что ослышался.
— Приглашу Посадника. И он придёт.
— С чего бы ему приходить в Слободку⁈
— С того, что я накормлю его так, как он никогда в жизни не ел. — Я обвёл их взглядом. — Вы не понимаете. Еда — это оружие. Самое сильное оружие на свете. Сильнее мечей, сильнее денег. Человек, которого ты накормил — твой должник. Человек, которому ты дал лучший ужин в его жизни — твой союзник.
Баба Нюра подняла голову и смотрела на меня, вытирая слёзы грязным рукавом:
— И ты думаешь… Посадник отменит указ? Из-за еды?
— Из-за еды — нет. Из-за выгоды — да. Баба Нюра, Посаднику плевать на нас, но ему не плевать на свою репутацию. Если Слободка станет местом, куда ходят богатые и знатные — сносить её станет невыгодно. Это же скандал. «Посадник уничтожил модный район». Купцы обидятся. Бояре возмутятся. Жёны боярские — те вообще съедят его живьём.
Кто-то в толпе нервно хихикнул.
— Ты серьёзно? — спросил Угрюмый. — Это твой план? Накормить богатеев и надеяться, что они за нас впишутся?
— Не надеяться. Заставить.
— Как?
Я встал, выпрямился во весь рост:
— Две недели. За это время «Веверин» должен стать лучшим трактиром в городе. Не хорошим — лучшим. Таким, чтобы о нём говорили на каждом углу. Таким, чтобы попасть туда считалось честью. Я сжал кулак. — И тогда снести Слободку станет политическим самоубийством. Ни один Посадник на это не пойдёт.
Повисла тишина.
Потом худой парень спросил:
— А если не получится?
— Тогда сдохнем, — честно ответил я. — Но сдохнем, попытавшись, а не скуля, как побитые псы.
Угрюмый смотрел на меня, а потом усмехнулся — криво, невесело, но усмехнулся:
— Ты совсем отбитый, Повар. Ты это знаешь?
— Знаю.
— И ты правда веришь, что это сработает?
Я посмотрел ему в глаза:
— Я верю, что других вариантов нет. А ты?
Он не ответил. Обернулся к толпе.
— Ладно, — сказал я громче. — Хватит болтать. У меня нет времени уговаривать. Кто хочет сидеть и ждать смерти — идите. Собирайте вещи. Ищите, куда податься. Я вас не держу.
Никто не двинулся.
— Я же буду строить свой трактир и держаться буду за Слободку зубами даже если останусь один. Потому что здесь мой дом! Я, между прочим, много денег за него заплатил! — возмущенно добавил я и народ заулыбался. — Кто хочет драться — будем драться. Каждый из вас должен приложить усилия, чтобы Слободка преобразилась.
— Что ты имеешь ввиду? — спросил старик, стоящий рядом.
— Я строю здесь не просто кухню, а ворота для золота, — я ухмыльнулся и указал рукой на грязную улицу, ведущую к центру: — Сюда поедут кареты с купцами и боярами. Те самые люди, которые никогда не покупали у вас, потому что брезговали.
— И что нам с того? — крикнул кто-то.
— А то! — рявкнул я. — Я привожу сюда деньги. Ваша задача — не дать этим деньгам уехать обратно!
Я указал на знакомого кузнеца.
— Ты, кузнец! Если у твоей кузницы будет чисто, а на дверях висеть красивый фонарь — богач закажет у тебя подковку или другую интересную безделушку, если ты ее сделаешь.
— Развесьте лучшие ткани, приведите в порядок лавки. Пусть они видят мастерство, а не нищету!
— Все остальные! Уберите грязь с дороги. Поправьте заборы. Подумайте, что вы сможете сделать, чтобы заработать. Разумеется, я тоже буду набирать людей в «Веверин».
Я обвел их взглядом:
— Мы делаем из Слободки не «причесанный» район, а Торговый Квартал. Я даю вам поток клиентов. Вы должны быть готовы их встретить. Если мы отстоим район через две недели — цены на вашу работу взлетят втрое. Вы будете работать на себя, но на моих клиентах.
— Но чтобы они приехали — здесь должно быть безопасно и… — я подбирал слово, — … загадочно. Уберите грязь. Оставьте тайну.
Баба Нюра медленно поднялась со снега. Отряхнула юбку. Посмотрела на меня красными от слёз глазами:
— Я старая, сынок. Толку от меня мало, но если надо полы мыть или посуду драить — я могу.
Мужик в тулупе шагнул вперёд:
— Я плотник. Руки есть, голова тоже. Говори, что делать.
Женщина с младенцем прижала его крепче к груди:
— У меня дети. Я не могу работать день и ночь, но готовить умею. И шить. Пригодится?
— Пригодится, — кивнул я.
Худой парень сплюнул снова, но уже как-то иначе — не от злости, а от волнения:
— А, чёрт с тобой. Всё равно терять нечего. Куда идти?
Один за другим люди выступали вперёд. Не все — многие остались стоять. Они явно не верили, что мы можем победить, но это их дело.
Угрюмый наблюдал за этим, скрестив руки на груди. Потом повернулся ко мне:
— Ну что, Повар. Ты их завёл. Теперь не облажайся.
— Постараюсь.
— «Постараюсь» — это не ответ.
Я спрыгнул с бочки. Встал перед ним:
— Я обещаю только одно: я сделаю всё, что смогу. Этого достаточно?
Угрюмый посмотрел на меня. Потом протянул руку:
— Достаточно.
Я пожал её.
— Тогда за работу. У нас четырнадцать дней.
Обратно я шёл быстро. Шагал так, что Тимка едва поспевал. Угрюмый остался в Слободке — организовывать людей, распределять по работам. Каждому нашлось дело. Варя отправилась форсировать стройку.
А мне нужно было вернуться в «Гусь».
— Саша, — Тимка догнал меня, пошёл рядом. — Ты правда думаешь, что получится?
— Получится, потому что отступать нам некуда, а значит все получится.
Тимка замолчал, переваривая услышанное.
Мы миновали рынок. Никто не обращал на нас внимания. Для них ничего не изменилось. Мир продолжал жить свою жизнь.
Десять дней на долг «Гуся». Четырнадцать — на снос Слободки.
Я прокручивал в голове расчёты. Завтра — закрытый ужин. Прогон. Если пройдёт хорошо — послезавтра можно открываться. Если плохо…
Не думай о «плохо». Думай о том, что нужно сделать.
Нужно: довести команду до ума, подготовить меню. Проверить, как идёт стройка «Веверина». Найти способ ускорить её вдвое.
И всё это — параллельно с готовкой, обучением и войной с Гильдией.
Я криво усмехнулся.
— Саша? — Тимка покосился на меня. — Ты чего?
— Ничего. Считаю, сколько часов в сутках.
— И сколько?
— Мало.
Мы свернули на улицу, ведущую к «Золотому Гусю». Знакомая вывеска показалась впереди — позолоченная, поблёскивающая в свете закатного солнца.
Я толкнул дверь чёрного хода. На кухне было тихо. Люди нас ждали.
Настя замерла у разделочного стола с ножом в руке. Гришка замер у корзины с овощами. Агафья — у мойки. Подсобники выстроились вдоль стен. Иван развернулся от очага, скрестив руки на груди.
Все смотрели на меня. На их лицах читались страх, надежда и вопрос, который никто не решался задать вслух.
Матвей шагнул вперёд:
— Саша. Что там?
— Ты знаешь что.
— Снос? — Его голос дрогнул. — Правда?
— Правда.
Настя охнула. Нож выскользнул из её пальцев, звякнул о стол.
— Мой дом… — прошептала она. — Там мама… сёстры…
Агафья села на лавку, уткнувшись лицом в ладони.
— Господи… — выдохнула она. — Господи, за что…
Подсобники начали возмущаться. Петька стукнул кулаком по стене:
— Суки! Твари продажные!
— Тихо! — рявкнул Иван. Гул стих. — Дайте человеку сказать.
Все снова смотрели на меня. Я прошёл на середину кухни, чтобы каждый видел мое лицо и чтобы каждый понял — я не собираюсь никого жалеть и себя в первую очередь.
— Значит так, — сказал я. — Слушайте внимательно, потому что повторять не буду.
— Нас приговорили. Слободку сносят. Ваши дома, мой дом — всё под снос. Дали срок две недели чтобы выселиться в каменоломни.
Настя закрыла лицо руками. Плечи её затряслись.
— Но, — продолжил я, — у нас есть шанс.
Гришка поднял голову:
— Какой шанс?
— Единственный. — Я обвёл их взглядом. — Если «Веверин» откроется вовремя и станет лучшим местом в городе — я сделаю так, что указ отменят. Богатеи не дадут снести район, где они ужинают.
— И ты веришь в это? — тихо спросила Агафья.
— Верю, потому что я знаю как это работает.
Повисло молчание.
Потом Иван хмыкнул:
— Ну и задачка. Две недели на чудо.
— Не на чудо, — возразил я. — На работу. Чудес не бывает. Бывает только труд и желание.
Кирилл появился в дверях, ведущих в зал. Лицо бледное, глаза — как у человека, который услышал собственный смертный приговор.
— Александр… — голос у него сел. — Это правда? Слободка…
— Правда.
— Но… но как же… «Веверин»… твои люди…
— Выживут, если мы не облажаемся.
Он смотрел на меня, не понимая что я имею ввиду:
— Что ты имеешь в виду?
Я шагнул к нему:
— Я имею в виду, что завтрашний ужин решит все. Если наши гости уйдут довольными — у нас появятся союзники. Если уйдут недовольными — мы трупы. — Я ткнул пальцем ему в грудь. — Поэтому ужин должен быть идеальным. Не хорошим или отличным. Идеальным. Поняли? — я оглядел каждого по очереди.
Кирилл сглотнул и кивнул.
Я повернулся к команде:
— Это касается всех. Каждого. — Мой голос стал жёстче. — Я знаю, что вам страшно. Знаю, что хочется бросить всё и бежать спасать семьи, но если вы сейчас уйдёте — спасать будет некого. Через две недели ваши семьи окажутся на улице. В мороз. Без крыши, денег и надежды.
Настя опустила руки.
— Что нужно делать? — спросила она.
— Работать. Как никогда в жизни. — Я оглядел их всех. — Вы должны готовится к завтрашнему ужину как никогда, а потом работать когда мы откроемся. Вы должны показать, что Слободка это не яма и не притон. Если мы выиграем — у вас останется дом. У ваших семей останется дом. Это я вам обещаю.
Гришка выпрямился. Вытер нос рукавом:
— Я с тобой, мастер.
— И я, — сказала Агафья, поднимаясь с лавки.
— И я, — Петька стукнул себя кулаком в грудь.
Один за другим они кивали.
— Хорошо, — сказал я. — Тогда хватит болтать. За работу. У нас не так много времени, чтобы подготовить всё к завтрашнему ужину. И я хочу, чтобы к утру зал и кухня блестели как яйца у кота.
Гришка фыркнул — нервно, но это был смех. Кто-то ещё хихикнул.
— Чего встали⁈ — рявкнул Иван, хлопнув в ладоши. — Слышали, что мастер сказал! Работаем!

----------

Глава 8

Кирилл не спал всю ночь.
Он остался в Гусе в отдельной комнате наверху и под утро всё-таки забылся тяжёлым сном. Снилась какая-то чушь: Белозёров сидел за столом в «Золотом Гусе» и ел суп прямо из котла, а Кирилл стоял рядом в фартуке посудомойки и подливал ему добавку…
Проснулся он от грохота. Вскочил на кровати, сердце колотилось как бешеное. За окном — серое зимнее утро. Внизу уже были слышны голоса, звон посуды, чьи-то быстрые шаги.
Кирилл сел на край кровати, уронил голову в ладони.
Сегодня.
Слово резануло сознание страхом. Сегодня — ужин. Пятьдесят с лишним гостей за столами. Посадник, Судья, главы Цехов, первые купцы города. И команда из бывших оборванцев, которые еще пару дней назад не знали, как держать поднос.
Он застонал.
Я спятил. Окончательно и бесповоротно спятил. Двадцать лет строил репутацию — и поставил всё на одного человека. На безумного мальчишку, который варит эликсиры и командует как атаман.
Кирилл встал, подошёл к зеркалу. Оттуда смотрел мужчина средних лет с мешками под глазами и двухдневной щетиной. Щёки ввалились, волосы торчали во все стороны.
— Хорош, — пробормотал он своему отражению. — Просто красавец. Посадник будет в восторге.
Кирилл плеснул в лицо холодной водой из кувшина. Побрился — руки дрожали, поэтому дважды порезался. Оделся в лучший камзол, который ещё оставался чистым. Тёмно-синий, с серебряной вышивкой. Купил пару недель назад, когда дела шли в гору.
Когда я ещё верил, что всё будет хорошо.
Спустился в зал и замер на пороге.
Зал преобразился. Столы стояли по-новому — не вдоль стен, как раньше, а группами по четыре-шесть мест. Между ними — достаточно пространства, чтобы официанты могли двигаться свободно. Скатерти — свежие, накрахмаленные до хруста. На каждом столе — маленькая композиция из еловых веток и красных ягод.
Откуда ветки?         — мелькнуло в голове. Потом вспомнил: вчера Матвей и Тимка куда-то уходили с мешком…
— Доброе утро, Кирилл Семёнович.
Он вздрогнул, обернулся.
Дарья стояла у стойки, держа в руках стопку чёрной ткани. Выглядела она свежо — будто выспалась, хотя Кирилл точно знал, что она работала до полуночи.
— Доброе… — он откашлялся. — Что это у тебя?
— Форма. Вы вместе с Александром заказывали к сегодняшнему вечеру.
Она развернула верхнюю вещь. Кирилл прищурился.
Это был жилет. Чёрный, строгий, с высоким воротом-стойкой. Ни украшений, ни вышивки — только чистые линии и качественная ткань. К жилету прилагался белый фартук — длинный, до колен, тоже без всяких рюшей. И темное платье. Оно уже было на Дарье.
— Что за траур? — Кирилл поморщился. — Мы гостей хороним или кормим?
Дарья не ответила. Молча надела жилет поверх своего платья, повязала фартук.
Кирилл осёкся.
Чёрт возьми…
Она больше не выглядела служанкой. Не выглядела даже официанткой в привычном понимании. Строгий силуэт, прямая спина, сдержанная элегантность. Она выглядела… профессионалом. Человеком, который знает своё дело и гордится им.
— Это… — Кирилл сглотнул. — Это он придумал?
— Да. Сказал, что мы не слуги, а команда и выглядеть должны соответственно.
Дарья достала из стопки ещё один жилет, протянула ему:
— Вам тоже. Александр Владимирович просил передать: хозяин заведения должен выглядеть частью команды, а не гостем на собственном празднике.
Кирилл взял жилет. Ткань была хорошая — плотная, приятная на ощупь. Он не помнил, чтобы они заказывали именно такое.
Неужели он внес изменения в заказ…
Впрочем, он уже перестал спрашивать и удивляться. Александр взял его в оборот и Кирилл сам не заметил как вернулся на кухню. Вспомнил истоки так сказать.
— Где он сам? — спросил Кирилл.
— На кухне. С ночи не выходил.
Кирилл кивнул и направился к кухонной двери.
На полпути его перехватил Волк — один из людей Угрюмого. Худой, жилистый мужчина с перебитым носом и шрамом через всю щёку.
— Стой, хозяин, — пробасил он. — Туда нельзя.
— Что значит «нельзя»? — Кирилл опешил. — Это мой трактир!
— Александр сказал — на кухню никого не пускать. Никого.
— Но я…
— Никого, — повторил Волк с непробиваемым спокойствием.
Кирилл хотел возмутиться, но тут дверь кухни распахнулась сама. Вышел Матвей — бледный, с кругами под глазами, но собранный.
— Кирилл Семёнович, Саша просил передать: зал — ваша территория. Проверьте всё дважды. Посуда, приборы, рассадка. Он выйдет через час.
— Но мне нужно…
— Через час, — повторил Матвей и скрылся обратно на кухню.
Дверь захлопнулась.
Кирилл стоял посреди зала, сжимая в руках чёрный жилет. Ощущение было странное — будто его отстранили от собственного дела. И в то же время… облегчение? Кто-то другой взял на себя главную ответственность. Кто-то другой сейчас решал, будет ли этот вечер триумфом или катастрофой.
А ты, Кирилл, делай что умеешь. Проверяй посуду.
Он криво усмехнулся и пошёл к ближайшему столу.
Следующие два часа Кирилл проверял всё.
Каждую вилку — нет ли пятен. Каждый бокал — нет ли сколов. Скатерти — ровно ли лежат. Он переставлял подсвечники, поправлял еловые композиции, двигал стулья на полдюйма вправо, потом на полдюйма влево, потом обратно.
Официанты — все в новой чёрной форме — репетировали подачу с пустыми подносами. Дарья командовала ими негромко, но твёрдо:
— Спину держи. Поднос выше. Не смотри под ноги — запомни, где столы, и смотри на гостей.
Кирилл наблюдал за ней. Ещё недавно он видел в ней оборванку из Слободки. Сейчас видел… себя. Себя двадцатилетней давности — молодого, амбициозного, готового грызть землю ради успеха.
Когда я перестал быть таким?
Ответ пришёл сразу: когда стало слишком много всего, что можно потерять. Когда «Золотой Гусь» из мечты превратился в золотую клетку.
А потом пришёл Александр и всё полетело к чертям.
— Кирилл Семёнович?
Он вздрогнул. Дарья стояла рядом, смотрела с лёгким беспокойством:
— С вами всё в порядке? Вы уже минуту смотрите в стену.
— Да, — он тряхнул головой. — Всё хорошо. Просто… задумался.
— Александр Владимирович вышел. Хочет поговорить.
Кирилл обернулся.
Александр стоял в дверях кухни.
На нём был китель. Белый, двубортный, с высоким воротником и двумя рядами чёрных пуговиц. Кирилл никогда не видел ничего подобного. Это не было похоже на одежду повара — скорее на мундир офицера. Строгий, элегантный, внушающий уважение.
Александр выглядел уставшим — тени под глазами, бледная кожа — но держался прямо. В его глазах горел тот огонь, который Кирилл научился узнавать. Огонь человека, который точно знает, что делает.
— Кирилл, — Александр подошёл ближе. — Как зал?
— Готов. Всё проверил дважды.
— Хорошо. — Александр оглядел столы, кивнул с удовлетворением. — Рассадку помнишь?
— Помню. Посадник — центральный стол у камина. Справа от него — Судья и жена. Слева — глава Ювелирного Цеха. Зотова — за соседним столом, чтобы видеть Посадника, но не сидеть с ним рядом…
— Угрюмый?
— Стол у окна. Рядом с Елизаровым.
— Почему?
Кирилл помедлил:
— Потому что Елизаров любит… колоритных людей. Ему будет интересно.
Александр улыбнулся — впервые за утро:
— Видишь, ты понимаешь больше, чем думаешь. — Он положил руку Кириллу на плечо. — Сегодня мы либо взлетим, либо разобьёмся, но я рад, что разбиваться буду с тобой.
Кирилл хотел ответить что-то язвительное. Что-то вроде: «Спасибо, утешил». Но слова застряли в горле.
Потому что он вдруг понял: он тоже рад. Впервые за долгие годы он чувствовал себя живым. Не просто хозяином трактира, а частью чего-то большего. Частью команды, которая идёт в бой.
— Александр, — сказал он тихо.
— Да?
— Если мы выживем… я хочу, чтобы ты знал. Ты вернул мне веру. В людей. В себя. В то, что можно начать заново.
Александр смотрел на него молча. Потом кивнул — коротко и серьёзно.
— Мы выживем, — сказал он. — А теперь — за работу. Через шесть часов здесь будет пятьдесят голодных гостей и каждый из них должен уйти счастливым.
Александр
Шесть часов пролетели как одно мгновение.
Я стоял у входа в «Золотой Гусь» и смотрел, как зимнее солнце садится за крыши домов. Воздух был морозным, колючим — щипал щёки и забирался под китель, но я почти не чувствовал холода. Слишком много адреналина в крови.
Рядом со мной — Волк и Бык. Два человека Угрюмого, которых я попросил на вечер. Оба — в новых кафтанах чёрного сукна, подпоясанные широкими ремнями. Без оружия, но оно им и не нужно. Одного взгляда на эти плечи хватало, чтобы отбить желание спорить.
— Помните, — сказал я им. — Никакой грубости. Вы — не вышибалы. Вы — привратники. Улыбаемся, кланяемся, но без приглашения — ни шагу внутрь.
Волк хмыкнул:
— А если полезут?
— Полезут обязательно. Вежливо объясняй, что мест нет. Очень вежливо.
— Понял, — он оскалился. — Вежливо.
Улица перед трактиром была… полна людей.
Я ожидал любопытных — всё-таки «Золотой Гусь» долго стоял закрытым, а тут вдруг свет в окнах, охрана у дверей, суета. Но я не ожидал такого ажиотажа.
У соседних домов, у фонарных столбов, у входа в лавку напротив — везде стояли или прогуливались зеваки. Десятка три, не меньше. Перешёптывались, показывали пальцами, вытягивали шеи.
— Гляди, гляди — открылись!
— А охрана-то какая! Это что, солдаты?
— Говорят, сам Посадник приедет…
— Брешут!
— А вот и не брешут! Мне кум рассказывал — ему приглашение прислали, золотыми буквами!
Я спрятал улыбку. Слухи разлетелись быстрее, чем я рассчитывал. Пятьдесят три приглашения — и каждый получивший наверняка похвастался соседям. А те — своим соседям. А те…
Дефицит — лучшая реклама.
— Эй! — К нам направлялся какой-то господин в дорогой шубе с красным лицом, надменным взглядом. — Эй, ты! Открыто?
Волк шагнул вперёд:
— Добрый вечер. Приглашение?
— Какое ещё приглашение? — Господин нахмурился. — Я — Перепёлкин! Купец второй гильдии! У меня тут счёт открыт был!
— Сегодня — только по приглашениям.
— Что за чушь⁈ Это же трактир! Я хочу поужинать!
— Закрытое мероприятие, — Волк отвечал спокойно. — Приносим извинения за неудобство.
— Да ты знаешь, кто я такой⁈ — Перепёлкин побагровел. — Я сюда двадцать лет хожу!
— Приносим извинения, — повторил Волк. — Завтра будем рады вас видеть.
— Завтра⁈ Да я…
— Завтра, — Бык сделал шаг вперёд. — Будем рады вас видеть.
Перепёлкин осёкся. Посмотрел на Быка — снизу вверх. Сглотнул.
— Хамы, — пробормотал он, отступая. — Хамы и невежи…
Развернулся и ушёл, бормоча проклятия.
Толпа зевак принялась живо обсуждать увиденное:
— Видал? Не пустили!
— Самого Перепёлкина!
— А говорили — трактир для всех…
— Теперь, видать, не для всех…
Волк покосился на меня:
— Нормально?
— Идеально.
Чем больше людей не пустят — тем ценнее будет попасть.
Первая карета появилась через несколько минут.
Тёмная, лакированная, с гербом на дверце — два скрещённых ключа на синем поле. Толпа расступилась, пропуская. Шёпот стал громче:
— Это кто?
— Герб Ювелирного Цеха!
— Сам глава, что ли⁈
Кучер натянул поводья. Волк шагнул к карете, открыл дверцу, поклонился.
Из кареты выбрался мужчина лет пятидесяти. Дорогая шуба, меховая шапка, золотая цепь на шее. Оглядел толпу с лёгким презрением, потом впился взглядом в меня.
— Ты хозяин?
— Я шеф-повар. Хозяин ждёт вас внутри.
— Шеф-повар? — Он приподнял бровь, разглядывая мой китель. — Странный наряд.
— Кухня — моё поле боя. А это — моя форма.
Он хмыкнул с интересом и прошёл внутрь.
Толпа заволновалась ещё громче. Теперь уже все видели — это не обычный вечер.
Следующий час превратился в представление.
Кареты прибывали одна за другой. Судья — полный мужчина с колючим взглядом. Глава Кожевенного Цеха — толстяк с громким смехом. Купцы первой гильдии — в мехах и золоте, с жёнами в бархате. Чиновники из магистрата.
И между каждым приездом — желающие прорваться.
— Послушай, любезный, — сухопарый господин в бобровой шапке пытался всучить Волку кошель. — Тут пятнадцать серебряных. Просто дай мне войти.
— Приглашение.
— Двадцать!
— Приглашение.
— Двадцать пять, чёрт тебя дери!
— Приносим извинения, — Волк отодвинул кошель. — Закрытое мероприятие.
Господин зашипел что-то злобное и отступил.
Не успел он отойти, как подкатила очередная карета — и толпа ахнула:
— Елизаров! Сам Елизаров!
Его было слышно раньше, чем видно. Он орал песню на всю улицу, фальшивя каждую ноту. Его кучер был спокоен. Даже слишком спокоен для человека с таким работодателем. Железные нервы у мужика.
Карета остановилась. Дверца распахнулась сама — изнутри её вышиб ногой грузный мужчина с багровым лицом и всклокоченной бородой.
— Где тут кормят⁈ — заревел он на всю улицу. — Я жрать хочу, как медведь после спячки!
Волк дёрнулся было вперёд, но я остановил его жестом.
— Данила Петрович, — я шагнул навстречу. — Рад, что вы приняли приглашение.
Елизаров уставился на меня. Глаза маленькие, заплывшие — но очень умные.
— Ты кто такой?
— Александр. Шеф-повар.
— А-а-а! — он расплылся в улыбке. — Тот самый! Который супы варит! Мне про тебя рассказывали!
— Надеюсь, хорошее?
— Рассказывали, что ты псих и гений в одном флаконе! — Он загоготал, хлопнув себя по животу. — Это правда?
— Не мне судить, — я улыбнулся. — Но накормлю вас так, что сами решите.
— Ха! — Елизаров ткнул в меня пальцем. — Мне нравится! Наглый, но не мерзкий! Веди давай, показывай свою кухню!
— Сначала — зал. Кухню покажу после ужина. Если заслужите.
Он вытаращился на меня. Потом захохотал так, что лошади испуганно всхрапнули.
— Если заслужу⁈ Ты слышал, Михей⁈ — крикнул он кучеру. — Мальчишка говорит, что я должен заслужить! Вот это я понимаю — характер!
Он ввалился внутрь, всё ещё хохоча.
Этот будет либо лучшим другом, либо злейшим врагом. Третьего не дано.
Толпа провожала его ошалелыми взглядами. Шёпот стал громче:
— Елизаров пошёл!
— И Ювелир там!
— И Судья!
— Что ж там за еда такая⁈
А потом приехала Зотова.
Её карета была скромнее, чем у других. Тёмная, без украшений и герба, но лошади — чистокровные, ухоженные и очень дорогие.
Дверца открылась. Из кареты выбралась женщина.
Я ожидал «старуху» — Кирилл именно так её описывал, но увидел совсем другое. Да, возраст был виден — морщины, седые волосы под кружевным чепцом, но осанка — королевская. Движения — плавные, экономные. Платье — тёмно-вишнёвое, простого покроя, но из такой ткани, что весь Ювелирный Цех удавился бы от зависти.
Аглая Павловна Зотова посмотрела на меня.
Глаза у неё были светлые, почти прозрачные и очень, очень внимательные.
— Значит, вы — тот самый повар, — сказала она. Голос ее был низкий, с лёгкой хрипотцой. — О котором весь город шепчется.
— Не знал, что обо мне шепчутся.
— Шепчутся, — она чуть наклонила голову. — Говорят, вы творите чудеса. Говорят, вы безумец и вы объявили войну Гильдии.
— Всё правда.
— Хм. — Её губы дрогнули — не улыбка, но намёк на неё. — Посмотрим, стоите ли вы этих слухов.
Она прошла мимо и меня обдало запахом розовой воды и чего-то ещё, травяного. Зотова скрылась внутри.
Вот это будет самый сложный гость.
Потом прибыл Ломов — капитан стражи. Пришёл пешком, без кареты. Его жена и двое детей шли рядом. Форменный плащ, начищенные сапоги, честное простое лицо.
— Рад, что пришли, — сказал я ему.
— Приглашение было… необычным, — он пожал плечами. — Жена уговорила. Сказала — интересно посмотреть.
Жена — миловидная женщина с усталыми глазами — кивнула мне с улыбкой.
— Надеюсь, не разочаруетесь, — я улыбнулся им и предложил заходить.
А потом начался настоящий цирк.
— Пропустите! Пропустите немедленно!
К входу пробивался толстяк в расстёгнутой шубе. Лицо красное, пот с него катил градом.
— Я — купец Рябов! У меня три лавки!
Волк преградил путь:
— Приглашение.
— Да к чёрту приглашение! Я заплачу! Пятьдесят серебряных!
Толпа ахнула. Пятьдесят серебряных — за один ужин?
— Закрытое мероприятие, — Волк был непробиваем.
— Сто! Сто серебряных!
— Приносим извинения.
Рябов побагровел так, что я испугался — хватит удар. Открыл рот, чтобы заорать…
И в этот момент из-за угла вышла Варя.
Она вела за руки Гришу и Машу. За ней шли остальные — Сенька, Федька, Лёшка. Чуть позади, стараясь держаться солидно и по-взрослому, вышагивали Антон с Петькой. В простой, но чистой и опрятной одежде. Варя постаралась — рубахи были отглажены, вихры приглажены водой. Они смотрели на богатый зал с испугом, но и с любопытством.
Рябов уставился на них. Потом — на Волка.
— Это… это кто?
— Гости, — сказал Волк.
— Гости⁈ Оборванцы — гости⁈ А я — нет⁈
Волк посмотрел на него. Потом — на Варю. Расплылся в улыбке, которую я никогда у него не видел:
— Варвара Даниловна, добро пожаловать. Проходите.
Отступил в сторону, придержал дверь.
Варя прошла мимо Рябова с прямой спиной, высоко подняв подбородок. Дети шли за ней, притихшие, но не испуганные.
— Саша! — Сенька вырвался и бросился ко мне. — А правда будет вкусно?
— Очень вкусно.
— Вкуснее пирожков?
— Намного.
Он задумался:
— Не верю.
Варя подошла ближе. Она уже скинула верхнюю одежду и я смог рассмотреть новое платье — тёмно-зелёное, простое, но красивое — сидело оно идеально.
— Ты как? — спросила она тихо.
— Нормально. Красивое платье. Тебе очень идет, — улыбнулся я слегка зардевшейся девушке.
— Спасибо, а про состояние свое врёшь. Я же вижу.
— Вру, — я подыграл ей и подмигнул. — Но снаружи не видно.
У меня в прошлой жизни было много прогонов, поэтому я к ним привык и не волновался.
Она улыбнулась:
— У тебя глаза как у волка Саша. Ты, конечно, трясешься, но точно не от страха. — она прыснула в кулачок. — Удачи тебе.
— Спасибо, — я подмигнул ей и передал ее вместе с детьми в руки Дарье.
Рябов стоял посреди улицы, разинув рот. Толпа вокруг него шепталась:
— Видал? Детей пустили, а его — нет!
— Это ж какие люди там собрались, что Рябова развернули?
— И Перепёлкина развернули!
— И того, в бобрах!
— Что ж там за собрание такое, а⁈
Я спрятал улыбку. Все выходило даже лучше. чем я планировал.
Я повернулся к улице и увидел карету. Она была больше остальных. Чёрная, с золотой отделкой. На дверце — герб города.
Посадник. Улица вдруг показалась очень тихой. Даже ветер утих.
Карета остановилась. Кучер спрыгнул с козел, открыл дверцу.
Из кареты вышел старик и помог выбраться своей жене.
Он был худым, высоким и даже в преклонном возрасте держался прямо. Белая бородка аккуратно подстрижена, волосы убраны под меховую шапку с соколиным пером. Глаза его были темные и глубоко посаженные. Они смотрели спокойно и оценивающе.
Посадник Вольного града. Человек, подписавший указ о сносе Слободки. Человек, в чьих руках — судьба всего района.
Он посмотрел на меня. Я поклонился — глубже, чем остальным.
— Ваше превосходительство. Добро пожаловать в «Золотой Гусь».
Посадник молчал несколько секунд. Изучал меня — китель, лицо, глаза, а потом произнёс:
— Вы — тот самый повар?
— Да, ваше превосходительство.
— Мне говорили, вы творите чудеса.
— Не чудеса. Просто хорошо готовлю.
— Хм. — Он чуть наклонил голову. — Скромность или хитроумность?
— Правда, — ответил я. — Чудес не бывает. Мастерство и труд вместе создают чудеса.
Что-то мелькнуло в его глазах. Интерес? Уважение?
— Посмотрим, — сказал он и прошёл внутрь.
Я проводил его взглядом. Потом выдохнул.
Волк шагнул ко мне:
— Все прибыли. Закрывать?
— Закрывай.
Тяжёлая дверь захлопнулась. Лязгнул засов.
Толпа снаружи взволнованно обсуждала событие. Завтра весь город будет говорить только об этом вечере.
Я повернулся и вошёл в зал.
Пятьдесят три гостя. Богатейшие люди города.
Пора начинать шоу.

----------

Глава 9

Зал был наполнен шумом голосов. Полная посадка. Уже завтра их мнения и слова разлетятся по всему городу, определяя наши дальнейшие действия.
Я остановился у входа, окидывая взглядом своё поле боя.
Столы стояли группами — по четыре-шесть мест, близко друг к другу, но не тесно. Еловые композиции на белых скатертях. Свечи в начищенных подсвечниках. Мягкий, тёплый свет окутывал помещение.
И люди. Такие разные и по-своему интересные.
В центре, у камина — Посадник. Сидел прямо, положив руки на стол, смотрел перед собой с выражением вежливой скуки. Справа от него — Судья с женой. Слева — глава Ювелирного Цеха, который уже успел что-то шепнуть соседу и теперь ждал реакции.
За соседним столом — Зотова. Она попросила отдельное место, но при полной посадке о каких отдельных местах может идти речь? Я видел, как Дарья вежливо, но твердо объяснила ей ситуацию, и Аглая Павловна, поджав губы, кивнула на единственный свободный стол — угловой, большой. Тот самый, где сидели Варя с детьми.
Теперь Зотова сидела в окружении моей «стаи». С одной стороны — Варя, которая выпрямила спину так, что казалось, проглотила аршин. С другой — Сенька и Федька, притихшие под строгим взглядом дамы, а прямо напротив Зотовой сидела Маша. Она не боялась. Смотрела на Зотову во все глаза, разглядывая её кружевной чепец и брошь.
Зотова сидела, сложив руки на коленях, и наблюдала за залом. Её светлые глаза скользили по лицам, подмечая каждую деталь. Она уже писала рецензию — в голове, по пунктам.
— Тетя, а вы королева? — вдруг звонко спросила Маша.
Варя охнула: — Маша! Не мешай…
Зотова медленно перевела взгляд на девочку. В её глазах не было злости, только интерес.
— Почему ты так решила, дитя?
— У вас лицо такое, — честно ответила Маша. — Строгое. Как будто вы сейчас всем голову отрубите.
Сенька поперхнулся. Варя залилась краской, а Зотова вдруг… улыбнулась. Едва заметно, уголками губ.
— Я не королева, — сказала она спокойным голосом. — Я та, кого королевы боятся. Я — Правда.
Маша задумалась, наматывая локон на палец.
— А Правда любит пирожки? — спросила она. — Саша вкусные делает.
— Посмотрим, — Зотова поправила салфетку. — Если Саша не обманет — Правда полюбит и пирожки.
Я улыбнулся. Они поладили. Маша своей простотой пробила броню, которую не взяла бы ни одна лесть.
Елизаров занял стол у окна — и отлично поладил с соседями. Угрюмый сидел напротив него со своими людьми, и они уже о чём-то разговаривали. Точнее, Елизаров говорил — громко, размахивая руками, — а Угрюмый слушал с непроницаемым лицом.
— … и тут я ему говорю — дорогой мой, если твоё вино такое хорошее, почему ты сам его не пьёшь⁈ — Елизаров загоготал. — А он позеленел весь, представляешь⁈
Угрюмый хмыкнул:
— И что он?
— А что он? Признался, что разбавляет! При всех! — Елизаров хлопнул ладонью по столу. — Вот так я и вывел мерзавца на чистую воду!
— Толково, — кивнул Угрюмый. — У нас в Слободке проще. Разбавил — получил по зубам.
— Ха! А мне нравится ваш подход!
Эти двое нашли общий язык. Хорошо.
Но не всё было так гладко.
В углу, за столом у колонны, сидела богатая купчиха — жена кого-то из первогильдейских. Пышное платье, жемчуга в три ряда, выражение лица такое, будто она случайно наступила в лужу.
А рядом — буквально за соседним столом сидели мои. Купчиха косилась на них каждые десять секунд. Я видел, как кривятся её губы. Как она наклоняется к мужу и что-то шепчет, брезгливо кивая в сторону Вари с детьми. Муж хмурится, оглядывается, пожимает плечами. Варя сидела с прямой спиной, будто не замечая взглядов, но я знал её достаточно хорошо — она всё видела и ей было неуютно.
Купчиха снова что-то фыркнула, слишком громко, и демонстративно отодвинулась, словно боялась заразиться бедностью.
И тут Зотова, которая до этого мирно беседовала с Машей, замолчала. Она медленно, очень медленно повернула голову. В зале было шумно, но мне показалось, что в этом углу температура упала градусов на десять.
Зотова не сказала ни слова. Она просто посмотрела на купчиху своим светлым «прозрачным» взглядом. Взглядом, от которого, по слухам, в магистрате у чиновников чернила в чернильницах замерзали. Она смотрела на нее, как на грязное пятно на скатерти, а потом чуть приподняла одну бровь — с выражением уничтожающего презрения.
Купчиха поперхнулась на полуслове и залилась краской. Засуетилась, уткнулась взглядом в тарелку и втянула голову в плечи, стараясь стать невидимой. Муж купчихи, заметив взгляд Зотовой, побледнел и ткнул жену локтем, чтобы та угомонилась.
Зотова задержала взгляд еще на секунду — для профилактики, а потом так же спокойно повернулась обратно к Маше.
— Так ты говоришь, пирожки с капустой? — спросила она, и голос её снова стал ровным, светским. — Рассказывай.
Я выдохнул. Гвардия приняла бой и выиграла его одним движением брови.
Сенька, слава богу, ничего не замечал. Крутился на стуле, разглядывая люстру:
— Варь, а она правда из золота?
— Нет, — Варя поправила ему воротник. — Это позолота. Сиди смирно.
— А почему позолота, а не золото?
— Потому что золотая была бы слишком тяжёлой и упала бы нам на голову.
— Ух ты! — Сенька задрал голову, разглядывая люстру с новым интересом. — А если потрясти?
— Сенька!
Между столами скользили официанты.
Чёрные жилеты, белые фартуки, сосредоточенные лица. Дарья командовала ими одними взглядами — кивок туда, жест сюда. Они двигались быстро, но не суетливо. Эликсир «Ритм» делал своё дело — ни одного лишнего движения и никаких заминок.
Они разносили воду в графинах. Хлеб — свежий, ещё тёплый, с хрустящей корочкой. Масло в маленьких розетках.
— Что это? — Глава Кожевенного Цеха ткнул пальцем в хлебную корзину. — Это весь ужин?
Его жена хихикнула:
— Может, они решили нас на диету посадить?
— Хлеб подают перед основными блюдами, — негромко пояснила Дарья, подливая ему воды. — Чтобы вы могли насладиться ароматом, пока готовится горячее.
— Насладиться ароматом? — Кожевенник хмыкнул. — Ишь ты. Умные слова.
Но хлеб взял. Отломил кусок, намазал маслом. Откусил — и замер.
— Мать честная… — пробормотал он с набитым ртом. — Это что за хлеб такой?
— Фирменный, — Дарья чуть улыбнулась. — Рецепт шеф-повара.
Жена тоже потянулась за куском. Попробовала. Глаза у неё округлились.
Я спрятал усмешку. Они думали, это просто хлеб, но мы испекли Бриошь. Французская классика. Секрет был не в муке, а в сливочном масле.
Мы вбили в тесто почти столько же масла, сколько и муки, и добавили желтки. Тесто поднималось трижды. Мякиш получился не серым и плотным, а золотистым и воздушным, как облако. Он пах молоком и сдобой, а лаковая корочка хрустела, рассыпаясь в крошку.
В этом мире такой хлеб считался бы десертом, а мы подавали его как закуску.
Если их так впечатлил хлеб — что будет, когда вынесут суп?
Но не все были довольны.
— Долго ещё ждать? — Судья постучал пальцами по столу. — Мы здесь уже четверть часа.
— Скоро подадут, ваша честь, — Кирилл подскочил к нему с полупоклоном. — Буквально несколько минут.
— Несколько минут, — проворчал Судья. — В моё время гостей не заставляли ждать.
Его жена промолчала. Она молчала с момента прибытия — я начал подозревать, что она вообще не разговаривает.
— А я не против подождать, — подал голос Посадник. Негромко, но его услышали все. — Хороший повар не торопится. Торопятся только бездарности.
Судья поджал губы, но возражать градоправителю не стал.
Зотова чуть наклонила голову — я поймал её взгляд. В нём читалось что-то вроде одобрения. Так сразу было сложно понять.
— Эй! — Голос Елизарова перекрыл общий гул. — А вина когда дадут⁈ Я тут от жажды помираю!
Угрюмый хмыкнул:
— Ты же только что полграфина воды выхлебал.
— Вода — это для лошадей! Я — человек! Мне вино подавай!
— Вино будет к горячему, — Дарья возникла рядом с ним как по волшебству. — Могу предложить морс из клюквы — освежает и разжигает аппетит.
— Морс? — Елизаров вытаращился на неё. — Ты мне, винному королю, предлагаешь морс⁈
— Фирменный морс. По особому рецепту.
Он хотел возмутиться — но что-то в её тоне заставило его передумать.
— Ладно, давай свой морс. Посмотрим, что вы там намудрили.
Дарья кивнула и отошла.
Я наблюдал за ней с гордостью. Ещё пару дней назад она была безработной из Слободки. Сейчас — держала на себе весь зал, и ни один из этих богачей даже не заподозрил, откуда она.
Но напряжение росло.
Я видел это в мелочах. Как гости переглядываются, шепчутся, косятся на двери кухни. Голод и скепсис — опасная смесь. Ещё немного — и они начнут роптать всерьёз.
— Когда уже⁈ — не выдержал кто-то из купцов. — Мы что, зря пришли⁈
— Меня ещё никогда так не морили! — поддержал другой.
— Это неуважение!
Гул нарастал. Зотова наблюдала с лёгкой улыбкой — ей явно было интересно, как я выкручусь.
Пора.
Я шагнул в центр зала. Вышел на свободное пространство между столами и остановился.
Гул голосов стих не сразу — но стих. Пятьдесят три пары глаз уставились на меня.
— Господа, — сказал я негромко, но чётко. — Благодарю за терпение.
— Какое ещё терпение! — буркнул кто-то. — Мы тут с голоду помираем!
Лёгкий смех прокатился по залу.
— Понимаю, — я кивнул. — И прошу простить за ожидание, но я хотел сказать кое-что, прежде чем мы начнём.
Тишина. Даже Сенька перестал крутиться.
— Вы привыкли, — продолжил я, — что в этом городе важны гербы. Титулы. Происхождение. Кто-то из вас — глава Цеха. Кто-то — купец первой гильдии. Другие — вершат судьбы людей одним росчерком пера.
Я обвёл их взглядом.
— Но здесь и сейчас, в этих стенах, всё это не имеет значения.
Брови гостей поползли вверх. Кто-то нахмурился. Судья открыл рот — возразить.
— Здесь, — я не дал ему вставить слово, — важен только вкус, удовольствие от еды и этот вечер, который мы проведём вместе.
Я выдержал паузу.
— Сегодня мы не торгуем. Сегодня мы — одна семья за одним столом. — Я чуть улыбнулся. — Приятного аппетита.
И хлопнул в ладоши.
Двери кухни распахнулись — и в зал хлынул аромат.
Насыщенный, обволакивающий. Карамелизированный лук, томлёный в сливочном масле. Говяжий бульон — крепкий, сваренный из мозговых костей. И поверх всего — нота жареного сыра, расплавленного до хрустящей корки.
Французский луковый суп. Моё первое оружие.
Зал замер.
Разговоры стихли. Жалобы — умолкли. Пятьдесят три человека одновременно повернули головы к дверям кухни, как охотничьи псы, учуявшие добычу.
Официанты пошли ровной цепью, чеканя шаг. Подносы в руках, на подносах — глиняные горшочки, накрытые шапками расплавленного сыра. Золотистого, пузырящегося, с тёмными подпалинами по краям.
Подошли к столу Посадника, поставили горшочки перед ним, перед Судьёй, перед Ювелиром. Официанты выходили один за другим, разнося суп по столам.
Я стоял в центре зала и наблюдал.
Реакции были разными.
Елизаров схватил горшочек обеими руками, понюхал и зажмурился от удовольствия:
— Мать честная… Это что за божественный запах⁈
Угрюмый смотрел на свою порцию с подозрением. Потрогал сырную корку пальцем — та спружинила.
— Это что? — спросил он. — Суп или каша?
— Суп королей, — ответили ему, ставя последний горшочек. — С гренками и сыром. Корку нужно проломить ложкой.
— Ложкой? — Угрюмый хмыкнул. — Интересный у вас суп.
Зотова не прикоснулась к еде. Сидела, сложив руки на коленях, и смотрела. Сначала — на горшочек. Потом — на меня. Взгляд ее был изучающий и холодный.
Она ждёт        , — понял я. —         Смотрит, как отреагируют другие.
Купчиха в жемчугах сморщила нос:
— Это что за горшки с сыром? Нас будут кормить этим?
Её муж промолчал, но я заметил — он сглотнул. Аромат действовал даже на скептиков.
За столом у окна Маша потянулась к горшочку, но Варя мягко отвела её руку:
— Подожди, милая. Горячо.
— Но вкусно пахнет!
— Знаю. Потерпи минутку.
Сенька уже залез ложкой в свою порцию — и тут же отдёрнул руку:
— Ай! Горячее!
— Я же говорила, — вздохнула Варя.
Но главное происходило в центре зала.
Посадник сидел неподвижно, глядя на горшочек перед собой. Пар поднимался из-под сырной корки, обволакивая его лицо тёплым ароматным облаком.
Весь зал — я это чувствовал — смотрел на него. Они ждали. Как стая, которая ждёт, пока вожак первым попробует добычу.
Судья покосился на Посадника. Ювелир — тоже. Даже Елизаров, уже занёсший ложку, замер на полпути.
Тишина стала почти осязаемой. Я слышал, как потрескивают свечи. Как шипит сыр на горшочках. Кирилл стоял у двери в кухню, вцепившись в косяк побелевшими пальцами. Лицо у него было такое, будто он наблюдает за собственной казнью.
Дарья замерла у стены, прижав поднос к груди.
Все ждали.
Посадник медленно взял ложку. Повертел её в пальцах — серебро блеснуло в свете свечей.
Поднёс к горшочку. Замер.
— Интересная корка, — произнёс он негромко. — Сыр?
— Да, ваше превосходительство, — я шагнул ближе. — Его нужно проломить — под ним бульон с гренками.
— Проломить, — повторил он задумчиво. — Хм.
Ложка коснулась сырной шапки. Надавила.
Хрусть.
Корка треснула. Из трещины вырвался ароматный пар, пахнущий так, что у меня самого рот наполнился слюной.
Посадник поддел ложкой кусок сыра, зачерпнул бульона. Тягучие сырные нити потянулись за ложкой, не желая отпускать.
Он поднёс ложку к губам.
Я перестал дышать.
Зал перестал дышать.

----------

Глава 10

Ложка исчезла во рту Посадника.
Пятьдесят три человека застыли с занесёнными приборами, глядя на градоправителя как на оракула, готового изречь пророчество.
Посадник жевал медленно. Морщины на его лбу разгладились, потом снова собрались — но уже иначе. Не от недовольства. От… удивления?
Он проглотил.
Молчание.
Кирилл рядом со мной тихо застонал — я слышал, как скрипнули его зубы.
Посадник медленно опустил ложку. Посмотрел на неё — словно не веря, что этот простой кусок серебра только что донёс до него нечто удивительное.
Потом повернулся к жене.
Я только сейчас рассмотрел её как следует. Дородная женщина в тёмно-синем бархате, шея и пальцы унизаны камнями. Лицо надменное, губы поджаты — с момента прибытия она смотрела на всё вокруг так, будто случайно забрела в хлев.
— Это просто песня, — сказал Посадник негромко, но в тишине его услышали все. — Отдохновение души. Попробуй, дорогая.
Жена вскинула брови. На её лице мелькнуло недоверие. Ее муж явно не из тех, кто разбрасывается похвалами. Она взяла ложку проломила сырную корку и зачерпнула бульон.
Попробовала.
Её глаза расширились. Ложка замерла на полпути обратно к тарелке. Она посмотрела на мужа, потом на горшочек, потом снова на мужа.
— Вот это вкус… — выдохнула она. — Что это?
И зачерпнула снова — уже без всякой брезгливости.
Зал тут же наполнился стуком приборов, хрустом сырных корок. Пятьдесят три человека одновременно набросились на еду, будто кто-то снял невидимый запрет.
— Клянусь бочкой лучшего вина! — проревел Елизаров, размахивая ложкой. — Это лучшее, что я ел в своей жизни! Слышите⁈ В жизни!
Угрюмый ел молча, но я видел — он уже выскребал дно горшочка. Волк рядом с ним откинулся на спинку стула с выражением человека, познавшего истину.
Кожевенник что-то мычал с набитым ртом, его жена промакивала губы салфеткой и тут же тянулась ложкой за новой порцией. Судья — тот самый, что ворчал про ожидание — ел сосредоточенно и быстро, как голодный солдат.
Я нашел глазами Зотову.
Она ела медленно — ложка за ложкой, без суеты. Лицо ее было непроницаемым, но я заметил: она закрыла глаза на секунду, когда бульон коснулся языка и уголки её губ дрогнули — едва-едва.
Пробило        , — понял я. —         Даже её пробило.
Маша поймала ее взгляд и улыбнулась. Открыто, по-детски — мол, вкусно, правда?
И Зотова… Зотова улыбнулась в ответ.
Это длилось секунду. Может, две, но я заметил, как что-то в её лице смягчилось.
За столом Сенька доедал свою порцию, вылизывая ложку:
— Варь, а ещё дадут?
— Это только начало, — Варя вытерла ему щёку. — Впереди ещё четыре блюда.
— Четыре⁈ — Сенька округлил глаза. — Я столько не съем!
— Съешь, — хмыкнул Петька. — Ты всегда так говоришь, а потом трескаешь за троих.
Гул голосов нарастал. Люди переговаривались, смеялись, тянулись друг к другу через столы. Я видел, как жена Посадника — та самая надменная дама в бархате — наклонилась к соседке и что-то оживлённо зашептала, указывая на горшочек.
Еда сделала своё дело. Она всегда делает.
Голодный человек — враг. Сытый — потенциальный друг. А человек, который только что попробовал лучшее блюдо в своей жизни…
Он твой.
Я поймал взгляд Кирилла. Он стоял у стены, бледный, взмокший — но на его лице расползалась улыбка. Первая за много дней.
Я кивнул ему.
Первый раунд — наш.
— Убираем! — скомандовал я негромко, и Дарья тут же сорвалась с места. — Готовьте паштет. У нас две минуты.
Горшочки исчезли со столов за считанные минуты.
Дарья и её команда работали слаженно — подхватывали пустую посуду, уносили, возвращались с чистыми тарелками.
Я наблюдал, как меняется зал. Ещё полчаса назад здесь сидели настороженные, скептичные люди — каждый за невидимой стеной своего статуса. Сейчас стены рушились.
За столом у окна Елизаров толкнул Угрюмого локтем:
— Слушай, а правда, что ты в одиночку пятерых стражников уложил на Кривом мосту?
— Четверых, — Угрюмый пожал плечами. — Пятый сам в реку свалился.
— Ха! — Елизаров хлопнул ладонью по столу. — Вот это я понимаю! А то развели тут… «благородные поединки», «правила чести»… Чушь собачья! Драка — она и есть драка!
— Согласен.
Они чокнулись кубками с морсом, и Волк напротив них еле заметно усмехнулся. Винный магнат и главарь Слободки за одним столом, пьют за здоровье друг друга. Неделю назад я бы не поверил.
За столом Посадника тоже происходили чудеса. Его жена — та самая надменная дама в бархате — больше не поджимала губы. Она оживлённо шепталась с женой Ювелира, и до меня долетали обрывки:
— … а корочка! Вы заметили корочку на хлебе? Хрустит, но внутри — нежнейшая…
— Мой муж трижды пытался узнать рецепт у официантов! Говорят — бесполезно, такое не повторить…
Правильно говорят        , — подумал я. —         Без закваски и точной температуры — никак. Но пусть мечтают.
Пришло время паштета.
Дарья вынесла первый поднос — шелковистая печёночная масса на поджаренных гренках, веточка зелени и рубиновые капли брусничного соуса. За ней вышли ещё трое официантов с такими же подносами.
— Что это? — Кожевенник ткнул пальцем в тарелку. — Печёнка?
— Паштет из утиной печени с брусникой, — ответила Дарья, расставляя приборы.
— Печёнка, — повторил он скептически. — Ну-ну.
Подхватил гренку. Откусил и замер с открытым ртом.
— Это не печёнка, — выдохнул он. — Это… я не знаю, что это.
— Как шелк, — подсказала жена, уже жуя свою порцию. — На языке тает.
Реакция была не такой бурной, как на суп, но она все равно была хороша. Люди ели молча и сосредоточенно, смакуя каждый кусочек. Даже Елизаров притих — а это само по себе чудо.
Я посмотрел на стол у окна, где сидели Варя с детьми и Зотова.
Маша что-то шептала женшщине на ухо, прикрывая рот ладошкой. Зотова слушала серьёзно, как будто ей докладывают важные государственные сведения, потом так же серьёзно ответила. Маша просияла и захихикала.
Сенька уже расправился с паштетом и теперь смотрел на пустую тарелку с выражением вселенской скорби:
— Варь, а ещё можно?
— Нельзя. Впереди ещё три блюда, лопнешь.
— Не лопну!
— Лопнешь, — сказала Зотова невозмутимо. — Я однажды видела мальчика, который не послушался. Очень неприятное зрелище было. Очень.
Сенька вытаращился на неё, пытаясь понять — шутит или нет. Зотова смотрела с каменным лицом.
Потом уголок её рта дрогнул. Сенька расхохотался, и маленький Гриша рядом с ним тоже захихикал, хотя явно не понял шутку.
Она им нравится        , — понял я с удивлением. —         Главная язва города нашла общий язык с детьми.
Варя поймала мой взгляд через зал. В её глазах читалось изумление: она не понимала, как это работает, но видела результат.
Паштет сменился рыбой — судак в пышном золотистом тесте, с белым соусом и печёным луком. После плотного паштета нужно что-то лёгкое, освежающее, чтобы подготовить желудки к главному удару.
Я позволил себе выйти в зал.
— Судак по-орлийски, — объявил негромко. — Тесто должно хрустеть, мясо — таять. Если что-то не так — скажите.
Посадник посмотрел на меня с интересом:
— Сам проверяешь каждое блюдо?
— Повар, который не пробует свою еду — не повар, ваше превосходительство.
Он хмыкнул и вернулся к рыбе.
Через минуту по залу прокатился вздох удовольствия. Судья поднял руку:
— Можно ещё соуса?
Один из официантов метнулся к нему с соусником.
— Благодарю, — Судья кивнул почти дружелюбно. — Расторопный.
Его жена — молчавшая весь вечер — вдруг подала голос:
— Восхитительно.
Судья посмотрел на неё так, будто она заговорила впервые за много лет брака.
Я вернулся к кухне. Матвей ждал у двери:
— Петух готов. Выносим?
Я оглядел зал. Рыбу доедали, разговоры стали громче, смех — свободнее. Жена Посадника что-то обсуждала с соседкой, обе улыбались. Елизаров рассказывал Угрюмому очередную историю, размахивая вилкой.
Барьеры рухнули окончательно.
Пора добивать.
— Выносим. И позови Кирилла — пора устроить представление.
Петух в вине — не просто блюдо. Это заявление.
В моём прошлом мире Coq au Vin готовили в каждом втором французском бистро, и половина из них делала это отвратительно. Жёсткое мясо, водянистый соус, грибы из банки. Профанация одним словом.
Настоящий петух в вине требует времени. Терпения. Уважения к продукту. Птицу нужно мариновать ночь в красном вине с травами. Потом обжарить до золотистой корки, добавить лук, морковь, чеснок, бекон. Залить тем же вином и томить на медленном огне три часа, пока мясо не начнёт отходить от костей при одном взгляде на него.
А чтобы соус не был водой, в самом конце мы вмешиваем в него холодное сливочное масло, перетёртое с мукой. Это связывает вино и соки, превращая их в густой, тёмный глянец. Я готовил этого петуха с четырёх утра.
— Выносим, — скомандовал я.
Дарья кивнула и толкнула дверь в кухню. Через минуту она вышла с первым подносом, за ней — остальные официанты.
Зал притих.
На белых тарелках лежали порции тёмного, почти чёрного мяса в густом винном соусе. Рядом с ним золотистые бруски картофеля дофинуа, запечённого в сливках. Веточка тимьяна сверху.
Запах понесся по залу как волна — насыщенный, глубокий, с нотами вина, трав и карамелизированного лука.
— Ого-го, — выдохнул Елизаров, принюхиваясь. — Что это за запах такой?
— Петух, — ответила Дарья, ставя перед ним тарелку. — Томлёный три часа в красном вине с травами.
— Три часа? — Елизаров схватил вилку. — Да за три часа можно…
Он не договорил. Отрезал кусок мяса — точнее, попытался отрезать. Вилка прошла сквозь него как сквозь масло. Мясо буквально распалось на волокна от прикосновения.
Елизаров замер с куском на вилке, глядя на него с недоверием.
— Это курица? — спросил он тихо.
— Петух.
— Не может быть. Петух — он же жёсткий, жилистый…
— Был, — я подошёл ближе. — Пока не провёл ночь в вине и три часа в печи.
Елизаров положил кусок в рот. Закрыл глаза. На его лице появилось выражение, которое я видел только у людей, переживающих экстаз.
— Мать моя женщина, — прошептал он. — Угрюмый, попробуй. Попробуй немедленно.
Угрюмый уже пробовал, уничтожая содержимое тарелки. Только желваки ходили на скулах — верный признак, что ему нравится.
Волк рядом с ним отложил вилку и посмотрел на меня:
— Как ты это делаешь?
— Долго объяснять.
— Научишь?
— Если доживём до открытия «Веверина» — научу.
За столом Посадника творилось то же самое. Градоправитель ел медленно, с достоинством, но я видел — он брал добавку соуса. Дважды. Его жена вообще забыла о приличиях и вымакивала тарелку хлебом.
— Это нежнее телятины, — сказала она мужу. — Как такое возможно?
— Магия, — ответил Посадник, не отрываясь от еды. — Или талант. Что, в сущности, одно и то же.
Кожевенник поднял руку:
— Эй! Добавки можно⁈
— Добавки будут в следующий раз, — ответил я. — Сейчас — готовьтесь к десерту.
— К чёрту десерт! Хочу ещё петуха!
Его жена шикнула на него, но я видел — она тоже смотрела на пустую тарелку с сожалением.
Судья доел свою порцию и откинулся на спинку стула с видом человека, познавшего смысл жизни:
— Я много лет ем в лучших заведениях города, но такого не пробовал ни разу.
Его жена согласно кивнула и впервые улыбнулась.
За столом у окна Сенька сражался с картофелем, пытаясь запихнуть в рот кусок побольше:
— Вафь, эфо фкуфно!
— Не разговаривай с набитым ртом, — Варя привычно вытерла ему щёку. — И жуй нормально, никто не отберёт.
Маша ела аккуратно, по-взрослому, поглядывая на Зотову — копировала её манеру держать вилку. Зотова заметила и одобрительно кивнула ей.
Гриша уже доел и теперь клевал носом, прислонившись к Вариному плечу. Шесть лет, поздний вечер, сытый желудок — неудивительно.
— Пусть поспит, — сказала Зотова негромко. — Десерт ему оставим.
Варя посмотрела на неё с благодарностью.
Я отступил к стене и наблюдал.
Зал был наполнен шумом от разговоров, но тональность изменилась. Это был шум большой семьи за праздничным столом. Люди смеялись, спорили, делились мнением.
Пришло время десерта.
— Выносим «Сердце», — сказал я Дарье.
Она исчезла на кухне и вернулась через минуту. На подносе стояли креманки, в каждой — груша.
Но какая груша.
Тёмно-красная, практически рубинового цвета. Полупрозрачная, блестящая, словно вырезанная из драгоценного камня. После варки в красном вине с корицей и гвоздикой она превратилась в произведение искусства.
Гости уставились на креманки с обалдением во взглядах.
— Это… что? — спросила жена Посадника, глядя на десерт во все глаза. — Оно же не может быть едой. Это украшение какое-то.
— Груша в вине, — Дарья поставила креманку перед ней. — С корицей, гвоздикой и мёдом.
— Груша⁈
Она осторожно коснулась её ложечкой — словно боялась, что та рассыплется. Отломила кусочек и положила в рот.
И её глаза закрылись сами собой.
— Божественно, — выдохнула она. — Просто божественно.
Посадник попробовал свою порцию. Потом ещё. Потом отложил ложечку и посмотрел на жену:
— Ты права. Божественно — единственное подходящее слово.
Он встал.
Стул скрипнул по полу, и зал мгновенно притих. Когда Посадник поднимается — все замолкают.
Он взял бокал с вином — его наконец-то подали к основному блюду — и поднял его:
— Кирилл!
Кирилл вздрогнул у стены. Я видел, как он побледнел.
— Выходи! — Посадник махнул рукой. — Город должен знать своего героя!
Кирилл вышел в центр зала на негнущихся ногах. Поклонился — низко, как положено перед градоправителем.
— Благодарю, ваша милость, — голос его слегка дрожал. — Это честь для меня.
— Честь? — Посадник усмехнулся. — Это не честь, любезный, а справедливость. Ты накормил нас так, как не кормили в этом городе никогда. Никогда, слышишь? Я знаю, о чём говорю.
Кирилл снова поклонился, а потом выпрямился и сказал:
— Ваша милость, я должен признаться.
Зал напрягся. Посадник приподнял бровь.
— Я лишь предоставил кухню, — продолжил Кирилл. — Зал, посуду, помощников. Но автор этого меню, этих блюд, этой… — он помедлил, подбирая слово, — … этой магии — не я.
— А кто? — спросил Посадник.
Кирилл повернулся ко мне и протянул руку:
— Мой партнёр. Александр.
Пятьдесят три пары глаз уставились на меня.
Я шагнул в центр зала. Белый китель, начищенные пуговицы, спокойное лицо. Я не чувствовал напряжение. Самое сложное позади. Осталось доиграть эту партию как надо.
Я поклонился Посаднику — коротко, с достоинством.
— Ваша милость.
Посадник смотрел на меня, прищурившись:
— Ты? — В его голосе звучало удивление. — Тот парень с ярмарки?
— Он самый.
— Хм. — Он отпил вина, не сводя с меня глаз. — Ты полон сюрпризов, молодой человек. Сначала еда на ярмарке, от которой весь город сходил с ума. Теперь это… — Он обвёл рукой зал и креманки с рубиновыми грушами. — Откуда? Откуда эти рецепты?
Я выдержал его взгляд.
— Из дальних странствий, ваша милость. И из желания показать, что наш город достоин лучшего.
Посадник хмыкнул:
— Красиво говоришь, но я старый человек и красивым словам не верю. Верю делам. — Он указал на свою пустую креманку. — А дела твои говорят громче любых слов.
Зал загудел одобрительно.
— Оставайся здесь, — продолжил Посадник. — В «Гусе». С такой кухней это место станет золотой жилой. Кирилл будет считать деньги до конца жизни.
Кирилл судорожно кивнул. Я видел в его глазах надежду — и страх. Он знал, что я отвечу.
Я улыбнулся.
— Благодарю за доверие, ваша милость. «Гусь» действительно станет лучшим местом для классической кухни. Кирилл об этом позаботится.
Я выдержал паузу.
— Но?.. — Посадник приподнял бровь. Он почуял подвох.
— Но моё сердце горит другим проектом.
Тишина стала осязаемой.
— Каким же? — спросил Посадник.
Я обвёл взглядом зал — все эти лица, сытые, довольные, заинтригованные.
— Я открываю собственное место. Место, где еда — это не просто прием пищи, а настоящее приключение.
Зал заинтересованно зашумел.
— Трактир «Веверин», — сказал я.
— «Веверин»? — Кто-то из купцов подался вперёд. — Где это? На Набережной? На Торговой площади?
Я снова взял паузу, а потом ответил.
— В Нижней Слободке.
Повисла тишина.
Два удара сердца. Три. Потом по залу прошёл шелест — переглядывания, поднятые брови, недоумённые взгляды.
— В Слободке? — переспросил кто-то.
Жена Судьи поморщилась и обмахнулась веером:
— В трущобах? Там же грязь и разбойники. Фи.
Купец справа от неё покачал головой:
— Ты смеёшься, парень? Никто из нас не поедет туда.
Ропот усилился. Начались скептические усмешки, покачивания головой.
Я немного подождал, а потом просто улыбнулся.
— Вы правы, — сказал я спокойно. — Слободка — дикое место. Опасное. Там нет мощёных улиц и фонарей. Там не ездят золочёные кареты и нет скучных правил приличного общества.
Ропот стих. Они ждали — куда же я веду?
— Именно поэтому «Веверин» будет единственным местом в городе, где вы почувствуете себя по-настоящему живыми.
Жена Посадника приподняла бровь:
— Живыми?
— Скажите, сударыня, — я повернулся к ней, — когда вы последний раз испытывали настоящее волнение? Не тревогу за дела мужа или скуку светского приёма. А чистый азарт? Предвкушение неизведанного?
Она моргнула и не нашлась, что ответить.
— Вы ездите в одни и те же места, — я обвёл взглядом зал. — Едите одни и те же блюда. Видите одни и те же лица. День за днём, год за годом. Скажите честно — разве это жизнь?
Повисла задумчивая тишина.
— Представьте, — я понизил голос, и они невольно подались вперёд. — Вечер. Ваша карета выезжает из освещённого центра и погружается в сумрак узких улиц. Факелы мелькают в темноте. Сердце бьётся чаще. Вы не знаете, что ждёт впереди.
Елизаров прищурился. Угрюмый рядом с ним чуть выпрямился.
— Но вам ничего не грозит, — я кивнул на их стол. — Вас сопровождает личная гвардия. Люди, которые знают эти улицы как свои пять пальцев. Люди, с которыми вы в полной безопасности.
Угрюмый понял. Скрестил руки на груди, расправил плечи. Волк рядом с ним сделал то же самое. Два матёрых волкодава, готовых рвать за своих.
— И вот карета останавливается, — продолжил я. — Перед вами — крепость. Каменные стены, свет факелов. Двери открываются — и вы попадаете в другой мир.
Я выдержал паузу.
— Тепло. Музыка. Запахи, от которых кружится голова. Блюда, которых вы не пробовали никогда и нигде. Вкусы, о существовании которых даже не подозревали. То, что невозможно попробовать больше нигде в городе.
Зотова смотрела на меня с лёгкой улыбкой. Она понимала, что я делаю и ей это нравилось.
— Это путешествие на край света, — сказал я. — То, чего не может предложить ни один трактир, ни одно заведение в этом городе.
Я замолчал. Зал молчал тоже, но они уже не кривились. Они сейчас представляли. Видели себя в этой карете, на этих тёмных улицах, у каменных стен.
Жена кожевенника наклонилась к мужу и что-то зашептала. Он слушал, кивал. Жена Судьи убрала веер и смотрела на меня с выражением, в котором брезгливость сменилась любопытством.
Елизаров хлопнул ладонью по столу:
— Хм! Звучит дерзко, парень. И что, любой может приехать поглазеть?
Я посмотрел ему в глаза.
— Нет.
Одно слово — и зал замер.
— Нет? — переспросил Елизаров. — Как это — нет?
Я выдержал паузу.
— «Веверин» — это не проходной двор, — сказал я. — Не трактир, куда заходит каждый, у кого звенит в кармане. Это закрытый клуб.
— Закрытый? — Кожевенник нахмурился. — Для кого закрытый?
— Для всех. Попасть туда сможет только тот, кто получит личное приглашение.
Я опустил руку в карман кителя и достал небольшую пластину. Тёмное дерево, обожжённое до черноты. На одной стороне — выжженный силуэт драконьей головы.
Повертел её в пальцах, давая всем рассмотреть.
— Вот это, — сказал я, — единственный способ войти в «Веверин». Без метки — дверь останется закрытой. Для всех без исключений.
Жена Посадника подалась вперёд:
— И сколько стоит такая… метка?
— Нисколько.
— Нисколько? — она не поняла.
— Их нельзя купить, — я спрятал пластину обратно в карман. — Деньги в «Веверине» не решают ничего. Решает только одно — хочу ли я видеть вас своим гостем.
Повисла настолько плотная тишина, что ее можно было ножом резать.

----------

Глава 11

Тишина висела в зале такая, что с улицы были слышны шаги прохожих.
Я спрятал метку в карман и позволил себе не торопиться. Свечи потрескивали в канделябрах, отбрасывая на лица гостей мягкие тени. Где-то в углу скрипнул стул — кто-то подался вперёд, пытаясь лучше разглядеть мои руки, словно метка могла материализоваться снова.
Пусть переварят и осознают, что именно я им предложил — и чего не предложил.
Елизаров осознал первым. Он был из тех, кто думает вслух и громко.
Стул с грохотом полетел назад, когда он вскочил, раскрасневшийся от вина и азарта. Бокал на столе опасно качнулся, Угрюмый придержал его машинально, не отрывая взгляда от винного магната.
— Эй, повар! — Елизаров хлопнул ладонью по столу с такой силой, что подпрыгнула солонка. — Мне давай! Эту деревяшку — мне! Хочу видеть твой трактир, слышишь⁈
Волк за его плечом усмехнулся уголком рта. Угрюмый даже бровью не повёл — за вечер он явно привык к манере соседа вести беседу.
Весь зал замер в ожидании. Я чувствовал на себе любопытные и настороженные взгляды. Жена Посадника приложила руку к груди, словно от волнения. Ювелир привстал, вытянув шею. Даже Зотова чуть наклонила голову, и в её прозрачных глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.
Я улыбнулся Елизарову — легко, без вызова и без заискивания.
— Всему своё время, Данила Петрович. Сначала мы должны достроить сцену для представления.
И пошёл к двери в кухню, не оборачиваясь.
Спиной чувствовал их взгляды — пятьдесят три пары глаз буравили затылок. Шаги мои гулко отдавались в наступившей тишине. Кто-то кашлянул. Звякнул бокал о тарелку.
Рука легла на дверную ручку.
И тут Елизаров разразился хохотом.
— Отшил! — Он согнулся пополам, хлопая себя по бёдрам. — Нет, вы видели⁈ Меня! Отшили! Данилу Елизарова, который половину погребов в городе снабжает!
Кто-то нервно хихикнул. Жена кожевенника прикрыла рот веером, пряча улыбку.
— Ха! — Елизаров утёр слёзы, выступившие от смеха. — Нет, ну каков наглец! Угрюмый, друг, ты видел⁈ Парень-то с яйцами!
— Видел, — буркнул тот, и в его голосе мне почудилось одобрение.
— С яйцами! — повторил Елизаров с восторгом. — Люблю таких! Терпеть не могу лизоблюдов, а этот — этот мне нравится!
Я обернулся у самой двери.
Посадник сидел неподвижно. Руки сложены на столе, лицо словно застыло, но в уголках губ, в самой глубине тёмных глаз я все же заметил кое-что. Это было признание. Он увидел игру, понял ставки и принял правила.
Наши взгляды встретились на секунду.
Я толкнул дверь и скрылся на кухне.
Матвей встретил меня у плиты.
— Всё хорошо? — спросил он шёпотом. — Там такой грохот был…
— Елизаров, — объяснил я. — Буянит от восторга.
Матвей кивнул с облегчением. Настя и Агафья домывали горшочки из-под супа, Гришка складывал чистые тарелки стопками. Кухня работала как часы, и моё присутствие здесь было лишним.
Я выждал некоторое время, чтобы эффект от моего ухода не смазался и вернулся в зал.
Гости уже поднимались из-за столов. Зал наполнился совсем другими звуками — шорохом тяжёлых тканей, стуком отодвигаемых стульев, приглушёнными голосами. Пахло догорающими свечами и остатками еды.
Официанты сновали между гостями, помогая дамам накинуть шубки, подавая мужчинам трости и шляпы. Никто не спешил к дверям — все хотели ещё потолкаться, обменяться впечатлениями, поймать чужой взгляд и поговорить. Обсудить ужин и произошедшее.
Я занял позицию у выхода. Кирилл встал рядом, бледный, но спина прямая, подбородок поднят. Молодец. Держится. Чуть позади застыл Волк, скрестив руки на груди — живой памятник невозмутимости. Дарья замерла у стены, готовая сорваться с места по первому знаку.
Поток гостей двинулся к дверям.
— Восхитительно! — Жена кожевенника налетела на меня, схватила за руку и затрясла с энтузиазмом ярмарочной торговки. — Просто восхитительно! Эта груша! Этот петух! Мы обязательно приедем в ваш «Веверин», слышите? Обязательно!
Я улыбнулся, осторожно высвобождая пальцы. Она так и не поняла, что приехать — мало. Нужно быть приглашённым.
За ней возник Ювелир, склонился к моему уху:
— Молодой человек, если понадобится посуда, столовое серебро, украшения для зала — обращайтесь. Предложу условия, от которых не откажетесь.
— Благодарю. Обдумаю.
Он отошёл, недовольно поджав губы. Ему хотелось конкретики, договорённости, пожатия рук, а получил — «обдумаю».
Гости тянулись мимо нескончаемым потоком. Похвалы сыпались как горох — одни искренние, другие натужные, третьи отвешивались с откровенным расчетом. Я кивал, улыбался, благодарил и не обещал ничего. Каждый пытался зацепиться, обозначить свой интерес, выделиться из толпы.
Потом появился купец средней руки — из тех, кого сажают за дальний стол и забывают к середине вечера. Весь ужин он пыжился, говорил громче соседей, смеялся первым и громче всех. Пытался занять больше места, чем ему отвели.
Сейчас он остановился прямо передо мной, перегородив проход грузным телом. За его спиной люди притихли — чувствовали, что сейчас что-то будет.
Он сунул руку за пазуху и достал кошель. Потряс — внутри увесисто звякнуло.
— Ну так что? — Ухмылка расползлась по его красному лицу. — Насчёт приглашения. Плачу звонкой монетой, не поскуплюсь. Запиши меня, парень.
За его плечом кто-то тихо охнул. Жена Судьи прикрыла рот веером.
Я посмотрел на тугой кошель. Там наверняка целое состояние по меркам этого мира. Потом поднял взгляд на его самодовольное лицо. Он не сомневался, что сейчас всё решит. Золото и серебро же. Золото решает всё.
— Золото здесь ни при чём, — сказал я.
Его улыбка дрогнула.
— Что?
— На этом ужине, — я говорил негромко, но в наступившей тишине меня точно слышал каждый, — оценивали не только вы нас.
Он нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное. За его спиной начались шепотки, шорохи, быстрые переглядывания.
— Я пришлю приглашение тем, кого захочу видеть своим гостем. — Голос мой был ровным, почти скучающим. — А кого не захочу — не пришлю. Хоть всю казну вынеси.
Тишина загустела еще сильнее.
Купец стоял, разинув рот, всё ещё сжимая кошель в побелевших пальцах. До него медленно и мучительно доходил смысл сказанных мною слов. До остальных тоже доходило.
Их оценивали.
Всё это время, пока они ели, пили, смеялись и снисходительно поглядывали на молодого повара — он смотрел на них. Взвешивал и решал.
Я видел, как меняются лица вокруг. Как гаснет снисходительность и на ее место приходит другое чувство — неуверенность, тревога, острое желание понравиться.
Купец наконец захлопнул рот. Сунул кошель обратно за пазуху, дёрнул плечом и вышел, не попрощавшись. Уши у него пылали маковым цветом.
Остальные потянулись следом — но шли теперь иначе. Тише, медленнее, задумчивее. Я читал вопрос в каждом взгляде, в каждой натянутой улыбке:         А меня — выберут? А я — понравился? А что я сделал не так?
Вот так        , — подумал я, провожая их взглядом. —         Теперь вы понимаете, кто здесь решает.
Поток гостей редел, когда к выходу подошел Судья.
Я узнал его походку раньше, чем увидел лицо — вальяжную, походку человека, привыкшего, что перед ним расступаются. Дородное тело, обтянутое дорогим сукном. Золотая цепь на груди — знак должности. Сытое, лоснящееся лицо с маленькими глазками, утонувшими в складках щёк.
Его честь Игнат Савельевич Мокрицын. Городской судья. Человек, который одним росчерком пера превратил долг Кирилла из восьмисот серебра в две тысячи.
Наверняка его пухлые руки, унизанные перстнями, подписывали бумагу о конфискации моей печи и всех продуктов, которые я собирался везти на ярмарку. «Жалоба поступила, — сказал тогда пристав, пряча глаза. — Порядок такой».
Жалоба. От анонимного доброжелателя. Разбирательство, которое так и не состоялось, потому что товар «испортился» в подвалах стражи.
Я ничего не забыл.
Судья остановился перед Кириллом и одарил его масляной и покровительственной улыбкой. От него пахло вином и потом.
— Воронцов! — Он хлопнул Кирилла по плечу, заставив того пошатнуться. — Славный ужин, славный! Давно так не едал. Этот петух — объедение, честное слово.
— Благодарю, ваша честь, — Кирилл склонил голову. — Рады, что угодили.
— Угодили, угодили… — Судья понизил голос, придвинулся ближе. Я стоял в двух шагах и слышал каждое слово. — Слушай, Кирилл. Я тут подумал. Мы же с тобой давние знакомцы, верно? Сколько лет друг друга знаем?
— Пятнадцать, ваша честь. Почти шестнадцать.
— Вот! — Судья поднял палец. — Шестнадцать лет! Это не шутка. И я, знаешь, не зверь какой. Понимаю, что времена нынче трудные…
Он сделал паузу, ожидая реакции. Кирилл стоял, не дыша.
— В общем, — Судья перешёл почти на шёпот, — если тебе нужно… я мог бы придержать исполнение по векселю. Ну, знаешь. Дать отсрочку. Недельку, может, две.
Я заметил, как дрогнули плечи Кирилла, а в глазах вспыхнула надежда. Неделя. Две недели. Это время. Шанс. Это…
— Ваша честь, — голос Кирилла дрогнул, — это было бы…
— Не нужно.
Я произнес это негромко и спокойно, как будто отказывался от второй порции супа.
Судья медленно повернул голову. Его маленькие глазки впились в меня, пытаясь понять — ослышался ли он.
— Что?
— Благодарю за предложение, ваша честь. — Я выдержал его взгляд, не моргая. — Но отсрочка не понадобится. Мы выплатим всё. В срок.
Кирилл рядом со мной побелел. Я чувствовал, как он дёрнулся — хотел что-то сказать, возразить, схватить меня за рукав, но промолчал. Умница.
Судья смотрел на меня тяжелым взглядом. Улыбка сползла с его лица, обнажив что-то неприятное под маской добродушия.
— Вот как, — произнёс он наконец. — Ну что ж. Дело твоё, Кирилл.
Он сказал «твоё», глядя на меня.
— Срок — через восемь дней, — добавил он, и в его голосе лязгнул металл. — Ни днём позже. Надеюсь, твой… партнёр… понимает, что такое закон.
— Понимаю, ваша честь, — ответил я ровно. — Лучше многих.
Что-то мелькнуло в его глазах — неуверенность? Подозрение? Он привык, что перед ним гнутся, заискивают, просят. А тут — мальчишка-повар смотрит прямо, говорит спокойно и отказывается от милости, которую не просил.
Ты ещё не понял        , — подумал я, глядя в его сытое лицо. —         Ты думаешь, что это ты мне отказал. А это я — тебе. И когда-нибудь ты вспомнишь этот вечер.
Судья фыркнул, развернулся и двинулся к выходу. Его жена семенила следом, так и не произнеся за весь вечер ни слова.
Кирилл дождался, пока за ними закроется дверь, и схватил меня за локоть.
— Саша, — прошипел он, — ты с ума сошёл⁈ Он же предлагал отсрочку! Неделю! Это же…
— Это цепь, — перебил я тихо. — Возьмёшь отсрочку — станешь должен ему лично. И должен будешь не деньги, а услугу. Он собирает услуги, как другие собирают долговые расписки.
Кирилл открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Но…
— Мы справимся сами, — сказал я. — Без его милостей.
И отвернулся к следующему гостю, давая понять, что разговор окончен.
Гостей осталось совсем мало, когда от стола у окна поднялась Зотова.
Она двигалась неторопливо, с достоинством женщины, которой некуда спешить и незачем суетиться.
Рядом с ней семенила Маша.
Девочка держала Зотову за руку. Главную сплетницу города, перед которой заискивали купцы и которой побаивались даже в Посадниковом доме. Держала крепко, по-хозяйски, как будто имела на это полное право.
Зотова не отнимала руки.
Они остановились у выхода. Варя шла следом, за ней тянулись остальные дети — усталые, сонные, но довольные. Сенька зевал так широко, что, казалось, сейчас вывихнет челюсть.
— Приходите ещё! — Маша задрала голову, глядя на Зотову снизу вверх. В её голосе звенела искренность, которую не подделаешь. — Обязательно приходите! Я вам куклу покажу, у меня есть кукла, Варя сшила, она красивая, у неё платье синее и волосы из ниток, настоящие почти!
Зотова посмотрела на девочку. Строгое лицо, поджатые губы, прозрачные светлые глаза, но что-то в них дрогнуло, когда Маша улыбнулась ей открытой детской улыбкой.
— Обязательно, дитя, — сказала Зотова, и голос её прозвучал очень мягко. — Обязательно приду.
Она наклонилась — медленно, словно это давалось ей с трудом — и коснулась губами Машиного лба. Быстро, почти незаметно. Выпрямилась, одёрнула платье.
Маша просияла так, будто её поцеловала сама императрица.
— Варя, Варя! — Она метнулась к ней, дёргая её за рукав. — Она придёт! Тётя Аглая Павловна придёт куклу смотреть!
— Тише, Гришу разбудишь, — шикнула Варя, но в её глазах плясали искорки. Она склонила голову перед Зотовой: — Благодарим за честь, сударыня. Доброй ночи вам.
Зотова кивнула ей — коротко, но без обычной холодности — и двинулась к двери.
Я стоял у самого выхода. Она должна была пройти мимо меня.
Шаг. Другой. Шорох платья по каменному полу.
Она остановилась. Не повернулась, не посмотрела на меня — просто замерла на мгновение, глядя прямо перед собой.
— Вы очень рисковый молодой человек, — произнесла она тихо, одними губами. Так, чтобы слышал только я. — Слободка. Чёрные метки. Отказ Судье. Вы либо безумец, либо игрок, который видит доску лучше других.
Я молчал. Ждал.
— Но вы не глупец, — продолжила она после паузы. — Глупцы не умеют так готовить, так говорить. И так смотреть.
Она чуть повернула голову — ровно настолько, чтобы я увидел профиль, острый подбородок, тонкие губы.
— Ужином я довольна… Но представлением — довольна ещё больше.
И пошла к выходу, не дожидаясь ответа.
Волк распахнул перед ней дверь. Зотова вышла в ночь, где её ждала скромная карета без гербов и позолоты. Села, не оглядываясь. Дверца захлопнулась, кучер щёлкнул вожжами.
Я смотрел вслед удаляющемуся экипажу и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди.
Зотова — женщина, чьё слово может вознести или уничтожить. Завтра она начнёт говорить. Послезавтра — заговорит весь город. И она сказала: «Довольна».
Сейчас она не похвалила меня, а благословила.
Последняя карета скрылась за поворотом, и улица опустела.
Факелы у входа догорали, бросая рваные тени на мостовую. Где-то вдалеке брехала собака. Холодный ночной воздух пах дымом, снегом и чем-то неуловимо свежим — то ли свободой, то ли облегчением.
Я стоял на крыльце, глядя в темноту.
За спиной скрипнула дверь — и тишину разорвало.
— Мы сделали это! — Настя вылетела на крыльцо первой, подпрыгивая на месте. — Сделали! Сделали!
За ней высыпали остальные — Гришка, Агафья, Матвей, Тимка. Следом — Дарья с официантами, Петька с Лёшкой и Федькой. Варя с детьми. Угрюмый с Волком и Быком. Кирилл.
— Вы видели⁈ — Петька схватил Леньку за плечи и затряс. — Видели рожу того купца с кошельком⁈ Красный как рак!
— А Елизаров! — Гришка размахивал руками, изображая. — «Мне давай! Хочу видеть твой трактир!» — и бух стулом!
— Тише вы, — шикнула Варя, но сама улыбалась. Гриша, прикорнувший на стуле, даже не шевельнулся — спал мертвецким сном. — Соседей перебудите.
— Да плевать на соседей! — Матвей, обычно сдержанный, хлопнул Тимку по спине. — Мы это сделали, понимаешь⁈ Посадник ел мой соус! Посадник!
Угрюмый стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди. Не улыбался — но и обычной угрюмости в лице не было. Волк рядом с ним негромко хмыкал, глядя на веселящуюся молодёжь.
— Неплохо, повар, — сказал Угрюмый, поймав мой взгляд. — Неплохо. Елизаров мне понравился.
— Он тебе литр вина обещал прислать, — напомнил Волк.
— Два. Я торговался, пока ты в сортир ходил.
Дарья обнимала своих официантов, вцепившись в них так, будто боялась, что они исчезнут. По её щекам текли слёзы, но она смеялась.
— Справились, — всхлипывала она. — Господи, справились же…
Маша дёргала Сеньку за рукав:
— А тётя Аглая Павловна придёт куклу смотреть! Она обещала!
— Кто такая Аглая Павловна? — не понял Сенька, который с ней за одним столом сидел.
— Зотова! Строгая такая, седая! Ты что забыл⁈
— Зотова⁈ — Сенька вытаращил глаза. — Та самая ведьма, которой все боятся⁈
— Она не ведьма! Она хорошая!
Я смотрел на них — на эту разношёрстную толпу, которая ещё месяц назад не знала друг друга. Повара и подсобники, официанты и бандиты, дети и взрослые. Слободка и город. Все вместе, все — мои.
Мы сделали это        , — подумал я. —         Первый этап завершен.
Но праздновали не все.
Кирилл стоял рядом со мной на крыльце, чуть позади. Не кричал, не смеялся и не обнимался с остальными. Смотрел на веселье с выражением человека, который видит приближающуюся бурю, пока другие радуются солнцу.
Я подошёл к нему.
— Кирилл.
Он вздрогнул, повернулся. Лицо его было бледное, под глазами тени, в уголках рта залегли глубокие складки.
— Саша, — он говорил тихо, почти шёпотом, — ты понимаешь, что мы наделали?
— Накормили полсотни человек. По-моему, неплохо.
— Не шути. — Он облизнул губы. — Ты пообещал им… ты сказал Посаднику… Слободка, метки, закрытый клуб… Если мы не вытянем — нас уничтожат. Посмешищем станем на весь город.
— Не станем.
— Откуда ты знаешь⁈ — Голос его сорвался, он тут же оглянулся — не услышал ли кто. Понизил тон: — У нас восемь дней до выплаты. Восемь! Две тысячи серебра! Где мы их возьмём⁈
Я положил руку ему на плечо. Сжал — крепко, уверенно.
— Кирилл. Посмотри на них.
Он посмотрел. На Настю, которая кружилась с Агафьей. На Матвея, который что-то втолковывал Тимке, размахивая руками. На Угрюмого, который слушал очередную байку Ивана с каменным лицом, но не уходил.
— Час назад, — сказал я, — эти люди накормили городскую верхушку так, что те вылизывали тарелки. Судья, который всю жизнь ел в лучших местах, сказал, что ничего подобного не пробовал. Елизаров орал на весь зал, что любит меня. Жена Посадника вымакивала соус хлебом — она, в своих бриллиантах и бархате.
Кирилл молчал.
— Если бы мы взяли отсрочку у Судьи, — продолжил я, — мы стали бы должниками. Просителями. Людьми, которые выживают из милости. А сейчас — посмотри, что происходит.
— Что?
— Они хотят к нам попасть. — Я усмехнулся. — Не мы к ним — они к нам. Весь вечер они пытались понравиться, подлизаться, купить приглашение. Ты видел того купца с кошельком? Он предлагал золото — а я ему отказал. И знаешь что? Завтра он будет хотеть попасть в «Веверин» ещё сильнее.
Кирилл смотрел на меня, и в его глазах медленно, как рассвет, разгоралось понимание.
— Завтра, — сказал я, — мы открываем «Гуся» для обычных гостей. Цены — в три раза выше прежних. Бронь столов по записи. Половина города уже знает, что здесь ел Посадник. К утру будет знать весь город. Как думаешь — придут?
— Придут, — прошептал Кирилл. — Господи. Придут…
— Придут и заплатят. Потому что теперь это не просто трактир, а место, где ужинал сам градоправитель. — Я сжал его плечо ещё раз и отпустил. — Мы соберём эти деньги, Кирилл, и сделаем это с гордо поднятой головой.
Он молчал, смотрел на меня, потом на веселящуюся команду, потом снова на меня.
— Ты или гений, — сказал он наконец, — или сумасшедший.
— Зотова сказала то же самое. Почти слово в слово.
Кирилл фыркнул — неожиданно, нервно. Потом фырканье перешло в тихий, сдавленный, на грани истерики смех.
— Господи, — он утёр глаза тыльной стороной ладони. — Господи, Саша. Во что ты меня втянул.
— В приключение, — ответил я. — Ты же сам хотел начать сначала. Вот — начинаем.
Он покачал головой, всё ещё посмеиваясь. Потом выпрямился, расправил плечи. В глазах ещё плескался страх — но он постепенно сменялся уверенностью.
— Ладно, — сказал он. — Ладно. Завтра так завтра. Цены в потолок так в потолок. — Он глубоко вдохнул и выдохнул. — Пойду скажу Дарье, чтобы готовила зал к наплыву.
Он ушёл — не сгорбленный, не раздавленный, а живой.
Я остался на крыльце один, глядя, как моя команда празднует победу.
Восемь дней        , — подумал я. —         Две тысячи серебра. Недостроенный трактир. Указ о сносе Слободки.
Но сегодня — сегодня мы победили.

----------

Глава 12

Еремей Захарович читал отчёт о ценах на зерно.
Поставки из южных провинций задерживались — ранние морозы перекрыли речные пути. Это означало рост цен к весне процентов на двадцать, а если зима затянется — на все тридцать. Белозёров сделал пометку на полях: скупить запасы у мелких торговцев сейчас, пока не сообразили.
В камине потрескивали дрова. Бокал вина стоял на подлокотнике кресла — терпкий, с нотами чёрной смородины, двенадцатилетней выдержки. Белозёров отпил, не отрываясь от цифр. Хороший вечер. Спокойный. Дела шли своим чередом — так, как он любил.
«Золотой Гусь» его не беспокоил. Вексель на две тысячи серебром, срок — десять дней, из которых осталось восемь. Кирилл уже ничего не изменит как бы не старался. Долг есть долг. Закон есть закон. Белозёров умел ждать.
Стук в дверь — торопливый, сбивчивый — отвлек его от размеренных мыслей.
Он поморщился. Слуги знали: в такое время беспокоить только по срочным делам.
— Войди.
Дверь распахнулась с грохотом. Павел ввалился в кабинет, и Белозёров почувствовал привычную волну брезгливости.
Владелец «Сытого Монаха» выглядел так, будто за ним гнались собаки. Лицо красное, блестящее от пота. Бархатный камзол — дорогой, но безвкусный из-за большого количества золотого шитья — сбился набок. На пальцах поблёскивали перстни, которые на нём смотрелись как побрякушки на ярмарочном шуте.
— Шеф… Еремей Захарович… — Павел задыхался, хватал ртом воздух.
— Дверь.
— Что?
— Закрой дверь и вытри лицо. Ты капаешь на мой ковёр.
Павел дёрнулся, захлопнул дверь, вытащил платок и принялся промокать лоб. Его руки тряслись.
Белозёров отложил отчёт и откинулся в кресле. Он уже понял — что-то случилось. Павел никогда не являлся без приглашения, если только не случалось нечто из ряда вон.
— Говори.
— «Гусь». Ужин. Я был там, смотрел…
— И?
Павел сглотнул. Кадык дёрнулся на шее.
— Триумф, Еремей Захарович. Полный триумф.
Белозёров не двинулся. Только пальцы на подлокотнике чуть сжались.
— Продолжай.
— Я сидел у себя в трактире на втором этаже. Видел, кто приезжает, кто уезжает… — Павел говорил быстро, глотая окончания. — Гости начали выходить около девяти. И они… Еремей Захарович, они были счастливы…все без исключения.
— Кто именно?
— Все! Елизаров орал на всю улицу, что это лучший ужин в его жизни. Лез обниматься к какому-то громиле — из тех, что охраняли вход. Зотова… — Павел осёкся.
— Что Зотова?
— Улыбалась. Я своими глазами видел. Зотова улыбалась.
Белозёров медленно повернул перстень на пальце. Зотова. Старая змея, которая не улыбалась даже на собственных именинах. Если она вышла довольной — значит, произошло что-то… неожиданное.
— Посадник?
— Был. Уехал последним. Лица не видел, но… — Павел замялся, — кучер его выглядел довольным. А этот старый хрыч вечно рожу кривит, да вы и сами знаете.
Белозёров молча смотрел в огонь. Новости были неприятными, но не катастрофическими. Один удачный ужин ничего не меняет. Долг остаётся долгом.
— Что ещё?
Павел вдруг оживился — вспомнил что-то:
— Ещё странность была. В конце, перед тем как гости начали разъезжаться… Этот повар, Александр, он достал какую-то штуку. Чёрную. Вроде дощечки.
— Дощечки?
— Деревянная пластина. Маленькая, в ладонь. Показал всем, повертел в руках…
— И что? Продал?
— В том-то и дело, что нет! — Павел всплеснул руками. — Спрятал обратно в карман. Никому не дал. Елизаров потом кричал на всю улицу: «Я хочу эту метку! Наглец!» А купец Рябов… Рябова вообще не пустили. Он деньги предлагал — развернули у дверей.
Белозёров нахмурился.
Чёрная дощечка. Метка. Не продал, хотя мог. Рябова не пустили за деньги… Что-то здесь было. Какой-то ход, которого он не понимал. А Белозёров не любил не понимать.
— Свободен, — сказал он.
— Еремей Захарович, я…
— Свободен.
Павел попятился к двери, кланяясь на каждом шагу. Дверь закрылась за ним — на этот раз тихо.
Белозёров остался один.
Огонь в камине догорал, рассыпая искры.
Еремей Захарович сидел неподвижно, глядя на угли и совсем забыв про бокал с вином. Пальцы медленно вращали золотой перстень печатью гильзии на безымянном пальце. Старая привычка, которую он позволял себе только наедине.
Чёрная дощечка.
Он перебирал в памяти слова Павла, раскладывая их как костяшки на счётах. Повар показал всем какую-то деревяшку и спрятал обратно в карман.
Зачем?
Белозёров не любил вопросов без ответов. Каждое действие должно иметь цель, каждый ход — смысл. Если человек отказывается от денег — значит, он либо дурак, либо играет в игру, правила которой ты не знаешь.
Этот повар не похож на дурака.
Он встал, подошёл к окну. За стеклом лежал ночной город — россыпь огней в темноте, дымки над крышами. Его город, торговые пути, склады и его деньги, текущие по этим улицам как кровь по венам.
Что ты задумал, мальчишка?
Белозёров попытался поставить себя на место противника. Молодой повар, без связей, капитала и поддержки Гильдии. Влез в долговую яму вместе с Кириллом. Устроил ужин для элиты — рискованный ход, но, судя по всему, удачный. И в конце — эта метка.
Показал, но не дал. Создал желание, но не удовлетворил его.
Еремей Захарович нахмурился. Что-то в этом было знакомое. Какой-то принцип, который он сам использовал десятки раз…
Мысль пришла внезапно, как щелчок замка. Он сам строил на этом половину своих сделок. Ограничь предложение — и спрос взлетит. Скажи человеку «нельзя» — и он захочет втрое сильнее.
Мальчишка играл в его игру.
Белозёров вернулся к креслу и сел, сложив пальцы домиком перед лицом. Раздражение отступило. Эмоции — удел слабых. Он не станет злиться на крысу, которая прогрызла мешок с зерном. Просто поставит капкан.
Итак. Факты.
Ужин прошёл успешно. Элита довольна. Зотова улыбалась — а эта старая карга не улыбается даже собственному отражению. Посадник уехал последним, что само по себе знак внимания. Елизаров орал о каких-то метках…
Вывод: Он хочет добавить что-то эдакое в трактир Кирилла. Возможно, организовывать что-то наподобие таких вот закрытых ужинов для своих.
Самое плохое, что завтра весь город будет говорить о «Золотом Гусе». Слухи разлетятся быстрее, чем голуби с рыночной площади. Каждый, кто считает себя кем-то, захочет попробовать эту кухню. Все они принесут им деньги.
Если у них будет выручка — они закроют долг.
Белозёров постучал пальцами по подлокотнику. Тук-тук-тук.
Восемь дней до срока. Две тысячи серебром. Он был уверен, что Кирилл не соберёт и половины — старый трактир с разбежавшейся командой, подмоченная репутация, отсутствие клиентуры. Математика была на стороне Белозёрова.
Но математика не учитывала повара.
Этот Александр — неконтролируемая переменная. Он уже доказал, что умеет удивлять: сначала ярмарка, теперь этот ужин. Если дать ему восемь дней свободы — кто знает, что он ещё выкинет?
Нельзя давать ему восемь дней.
Белозёров поднялся и подошёл к столу. Разложенные бумаги смотрели на него ровными столбцами цифр — долги, расписки, векселя.
Судья Мокрицын. Жирный, продажный, трусливый — идеальный инструмент. Именно он накинул пени на долг Кирилла, превратив восемьсот серебра в две тысячи. Именно он подпишет приказ о досрочном взыскании, если правильно попросить.
А Еремей Захарович умел просить правильно.
Он сел за стол, придвинул чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу. Почерк у него был каллиграфический, выработанный годами — каждая буква как маленькое произведение искусства.
«Любезный…»
Нет. Не письмо. Такие дела решаются лично.
Белозёров отложил перо и откинулся в кресле. Завтра утром он нанесёт визит Судье. Не в казённый кабинет, а приедет домой и поговорит за завтраком. Там, где Мокрицын расслаблен и податлив можно говорить без протоколов.
Ты хочешь играть мальчик? Играй. А я сыграю в то, что умею лучше всего.
Он допил одним глотком. Вино отдавало горечью — передержал у огня.
Восемь дней — слишком много. Три дня — в самый раз. Три дня на сбор денег, которых у них нет. Три дня паники, беготни, унижений. А потом — приставы на пороге, опись имущества, позорный торг.
И никакие чёрные метки уже не помогут.
Белозёров позвонил в колокольчик. Через минуту в дверях появился слуга.
— Завтра в семь утра — карету. Еду к Судье Мокрицыну.
— Слушаюсь, Еремей Захарович.
Слуга исчез так же беззвучно, как появился.
Белозёров подошёл к камину и бросил в угли недописанное письмо. Бумага вспыхнула, свернулась чёрными лепестками и рассыпалась пеплом.
Приятных снов, повар. Наслаждайся своим триумфом. Он продлится недолго.
Посадник
Карета покачивалась на ухабах, и Михаил Игнатьевич позволил себе прикрыть глаза.
Он устал. Не от ужина — ужин был превосходен, лучшее, что он ел за последние годы. Устал от игры. От необходимости держать лицо, взвешивать каждое слово, замечать каждый взгляд. Возраст — не шутка. Тело напоминало о себе всё чаще: ноющая спина, тяжесть в ногах, туман в голове к концу дня.
Но голова пока работала. Это главное.
Жена дремала напротив, укутавшись в меховую накидку. Марья Дмитриевна — верная спутница, мать его детей, женщина, которая за много лет брака научилась молчать, когда нужно. Сейчас — нужно. Михаил Игнатьевич думал.
За окном проплывал ночной город. Фонари у богатых домов, тусклые огоньки в окнах победнее, темнота переулков. Двенадцать лет он управлял всем этим. Двенадцать лет балансировал между Гильдией и Советом, между купцами и ремесленниками, между законом и целесообразностью.
Иногда ему казалось, что он канатоходец над пропастью. Один неверный шаг — и всё рухнет.
Не сегодня        , — подумал он. —         Сегодня был хороший вечер.
Мысли вернулись к ужину. К молодому повару в белом кителе, который смотрел на него без страха — редкость в наше время. К еде, от которой даже Марья оживилась и съела две порции десерта. К странной сцене в конце, когда мальчишка достал чёрную деревяшку и показал всем, будто фокусник на ярмарке.
Михаил Игнатьевич усмехнулся в темноте кареты.
Он видел, как загорелись глаза у гостей. Как Елизаров — громогласный дурак, но дурак богатый и влиятельный — чуть не подавился от желания заполучить эту метку. Даже Зотова, старая змея, подалась вперёд с интересом.
Не дал. Показал — и спрятал. Умно.
В отличие от большинства людей за тем столом, Посадник понимал, что произошло. Он сам использовал этот приём десятки раз — в политике, в переговорах и управлении городом. Создай желание. Ограничь доступ. Пусть они сами придут к тебе, умоляя.
Мальчишка был манипулятором. Природным, интуитивным — или обученным? Неважно. Важно, что он умел управлять жадностью, а жадность — самый надёжный рычаг.
Карета свернула на Соборную площадь. Михаил Игнатьевич открыл глаза и посмотрел на силуэт храма — тёмную громаду с золотыми куполами, едва различимыми в свете луны. Сколько раз он стоял там, на ступенях, принимая присягу, объявляя указы, хороня тех, кого пережил…
Память услужливо подбросила картинку из прошлого. Сорок лет назад. Пограничье. Он — молодой интендант при войске, мальчишка с чернильными пальцами и счётами в обозе. Вокруг — грязь, кровь, хаос войны. Воины мрут, потому что обозы застряли в распутице. Командиры орут, требуют невозможного. А он — считает, договаривается, выкручивается.
Тогда он понял главное: миром правят не мечи и не знамёна. Миром правит тот, кто контролирует снабжение. Кто знает, откуда берётся хлеб и куда уходят деньги.
Война закончилась. Он вернулся домой не героем — героями стали те, кто махал оружием. Он вернулся с пониманием и связями. С записями, полными имён людей, которые были ему должны. Умением делать так, чтобы всем хватало — и чтобы он не оставался внакладе.
Купечество далось легко. Политика — чуть сложнее, но он справился. И вот двенадцать лет назад он стал Посадником.
И теперь какой-то повар напоминает мне о молодости.
Михаил Игнатьевич снова усмехнулся. Было в этом Александре что-то… знакомое. Та же хватка. Способность видеть на три хода вперёд и дерзость человека, которому нечего терять.
Или есть что терять, но он готов рискнуть.
Карета миновала площадь и покатила по Длинной улице. До дома оставалось минут десять. Михаил Игнатьевич прикрыл глаза снова, но уже не от усталости — от необходимости сосредоточиться.
Итак. Расклад.
Белозёров — жирный кот, который обнаглел. Его Гильдия душит город, выжимает соки из каждого ремесленника и торговца. Формально — всё законно. Фактически — монополия, которая платит Посаднику всё меньше налогов и требует всё больше уступок.
Михаил Игнатьевич терпел. Терпел, потому что Гильдия — это стабильность. Ссориться с Белозёровым означает войну, а война плоха для торговли. Потому что у него не было инструмента, чтобы поставить Еремея на место.
А теперь, кажется, есть.
Повар. Безродный мальчишка, который объявил войну Гильдии. Связался с Угрюмым — а Угрюмый контролирует Слободку. Который накормил элиту города так, что даже Зотова улыбалась. Не побоялся отказать Елизарову — Елизарову! — в его требовании.
Голодный и злой        , — подумал Посадник. —         Именно то, что нужно.
Белозёров наверняка уже знает об успехе ужина и злится своей расчетливой злостью, которая опасна сама по себе. Он ударит. Обязательно ударит, потому что не умеет иначе. Судья, проверки, блокада поставщиков — арсенал у него богатый.
Вопрос в том, выживет ли повар под этим ударом.
Если выживет — значит, годится и можно вкладываться. Значит, появился инструмент, которым можно кусать Гильдию за пятки, не пачкая собственных рук.
Если не выживет — что ж, одним амбициозным дураком меньше. Город не заметит.
Марья Дмитриевна шевельнулась напротив, открыла глаза:
— Михаил, ты не спишь?
— Думаю.
— О поваре? — она всегда была проницательной. — Тебе понравилось.
— Еда понравилась, — уклончиво ответил он.
— Еда была чудесной, но ты смотрел не на еду. Ты смотрел на него.
Михаил Игнатьевич промолчал. Жена знала его слишком хорошо.
— Он опасен, — сказала Марья негромко. — Такие люди всегда опасны. Они не знают своего места.
— Может быть, а может, именно такие люди меняют места для всех остальных.
Она покачала головой, но спорить не стала. За окном показались ворота особняка — кованые, с гербом города, освещённые факелами.
Карета остановилась. Слуга распахнул дверцу, подал руку Марье Дмитриевне.
Михаил Игнатьевич вышел последним. Постоял секунду, глядя на небо — чёрное, усыпанное звёздами и такое бесконечное. Где-то там, в городе, молодой повар праздновал свою маленькую победу. Или уже готовился к следующему бою — с такими людьми никогда не знаешь.
Давай, мальчик        , — подумал Посадник, поднимаясь по ступеням. —         Удиви меня ещё раз. Покажи, что ты стоишь моего внимания.
Дверь особняка закрылась за ним.
Город спал, не зная, что над ним сошлись три силы: жадность Гильдии, расчёт власти и дерзость человека, которому нечего терять.
Утро покажет, кто окажется сильнее.

----------

Глава 13

Слободка встретила меня шумом.
Я свернул с главной улицы в переулок, ведущий к «Веверину» и ещё издали услышал стук топоров, крики рабочих. Живой, деловитый гул, который для моего уха звучал слаще любой музыки.
Утро выдалось морозным и ясным. Солнце едва поднялось над крышами, окрашивая снег в розовато-золотой цвет. Изо рта вырывался пар, щёки пощипывало — а мне было хорошо. Тело ныло после бессонной ночи в «Гусе», глаза слипались, но внутри горел тот особый огонь, который появляется только после победы.
Вчера мы справились. Сегодня — новый бой.
За поворотом открылась стройплощадка, и я остановился, разглядывая.
«Веверин» менялся. Фасад преображался, как и внутренности.
А людей… людей было много. Я насчитал минимум сорок человек, снующих по двору и внутри здания. Мужчины таскали доски и бревна, женщины выносили мусор в корзинах, даже дети — Сенька мелькнул в толпе — бегали с вёдрами воды.
Слободка работает        , — подумал я.
У ворот стояла телега, гружённая чем-то массивным, укрытым рогожей. Рядом возился Степан. Увидел меня, расплылся в улыбке:
— Александр! А я тебя жду!
— Что привёз?
Вместо ответа он сдёрнул рогожу.
Четыре массивных стола из темного дуба, составленные друг на друга. Я подошёл ближе, провёл ладонью по столешнице — гладкая, с едва заметным рисунком древесных волокон.
— Степан… — я не сразу нашёл слова. — Ну ты даешь. Да это мебель для княжеских палат не меньше.
Он зарделся от удовольствия, но отмахнулся:
— Да брось. Обычная работа. Дуб хороший попался, вот и вышло.
— Обычная работа? — Я постучал костяшками по столешнице. Звук вышел глухой, благородный. — У меня в… — осёкся, чуть не сказав «в прошлой жизни», — … у знакомых купцов такие столы стоили целое состояние.
— Ну, я не купец, — Степан пожал плечами. — Мне по-честному платишь, я как надо и делаю. Ещё четыре к завтрему будут готовы, а стулья — к концу седмицы.
Я смотрел на него и думал: вот человек, который еще недавно пил по черному, а сейчас — режет мебель, которой позавидуют все трактирщики города.
Не эликсиры его вылечили, а работа и цель. Вера в то, что он кому-то нужен.
— Степан, — сказал я серьёзно, — когда «Веверин» откроется я найду тебе еще заказы, даже не сомневайся. Всех бояр будешь мебелью снабжать и платить тебе будут втрое больше.
Он замер с рогожей в руках.
— Втрое?
— Ты стоишь больше. Просто раньше никто этого не видел.
Степан молчал несколько секунд. Потом крякнул, отвернулся и принялся яростно возиться с верёвками, которые и так были в порядке, но я заметил, как он украдкой вытер глаза рукавом.
Я оставил его и направился внутрь.
Внутри было ещё оживлённее, чем снаружи. Стены уже подготовили, оставив камень. Сняли всю старую штукатурку. Пол застелили новыми досками, пахло свежей древесиной и известью. В углу печник — кажется, его звали Прохор — заканчивал кладку свода для большой печи. Старик работал молча, сосредоточенно укладывая кирпичи с точностью ювелира.
— Как печь? — спросил я, подойдя.
Прохор поднял голову. Лицо его было закопчённое, борода в известковой пыли, но глаза ясные.
— К вечеру закончу свод. Завтра — первая протопка. Послезавтра можешь печь свой хлеб.
— Тяга хорошая будет?
— Обижаешь, — он щербато ухмыльнулся. — Я печи клал, когда твой отец ещё пешком под стол ходил. Тяга будет такая, что соседи от запаха слюной изойдут. Как с ней закончу, к очагам перейду.
Я усмехнулся и двинулся дальше.
В дальнем конце зала, у окна, Варя склонилась над столом, заваленным бумагами. Рядом с ней топтались двое мужиков — судя по виду, из плотницкой артели.
— … нет, — говорила Варя твёрдым голосом, — перегородку ставим здесь, а не там. Александр сказал — кухня должна быть отдельно от зала.
— Так неудобно же! — возразил один из плотников. — Носить далеко!
— Значит, будем носить далеко. Зато гости не увидят, как готовят. В этом смысл.
— Какой смысл-то? Везде видят, и ничего…
— Здесь — не везде. — Варя выпрямилась, и в её голосе зазвенел металл. — Делайте как сказано или ищите другую работу.
Плотники переглянулись и отступили, бормоча что-то под нос.
Я подошёл ближе. Варя обернулась, увидела меня — и на секунду её лицо смягчилось.
— Доброе утро. Как дела в гусе?
— Готовятся к открытию сегодня. Кирилл там в шоке.
Варя фыркнула:
— Он всегда в шоке. Таков уж наш Кирилл Семенович.
Я оглядел бумаги на столе — списки, расчёты, какие-то схемы. Варя вела учёт всего: материалов, людей, расходов. Ещё недавно она всего боялась и в себе сомневалась. Сейчас — управляла стройкой в сорок человек.
— Как тут дела?
— Нормально. — Она отбросила прядь волос со лба. — Стены готовы, пол почти закончили, печь Прохор к вечеру сложит. Завтра начнём красить.
— Проблемы?
Варя помедлила.
— Краска. Нужно больше, чем рассчитывали. Ещё — свечей мало, работаем только при дневном свете.
— Составь список, что нужно. Деньги есть — после ярмарки осталось достаточно. Не экономь тем более на свечах.
Варя кивнула, сделала пометку на одном из листков.
— И ещё… — она замялась. — Некоторые спрашивают добавку к авансу. У Глафиры мать болеет, лекарь требует деньги вперёд. У Митяя дети…
— Сколько человек?
— Пятеро. Может, шестеро.
— Выдай каждому. Скажи — аванс в счёт будущей оплаты. Не подачка.
Варя посмотрела на меня:
— Не подачка?
— Важно, как назовёшь. Подачку берут с благодарностью и забывают. Аванс — отрабатывают.
Она усмехнулась с весельем:
— Учишь меня с людьми работать?
— Напоминаю. Ты и сама знаешь, но вдруг забыла, — я улыбнулся и подмигнул.
Варя посмотрела на меня.
— Ты им веришь? Они могут взять деньги и уйти. Люди всякие есть.
— Могут, но не уйдут.
— Откуда знаешь?
Я обвёл рукой зал.
— Потому что здесь у них есть то, чего нет больше нигде. Работа, которая имеет смысл. Люди, которые их уважают и цель. — Я посмотрел ей в глаза. — Ты бы ушла?
Варя молчала несколько секунд. Потом покачала головой.
— Нет.
— Вот и они не уйдут.
Снаружи раздался грохот — что-то уронили. Чей-то голос заорал: «Осторожнее, криворукие!» Варя поморщилась и двинулась к выходу.
— Пойду разберусь. А ты… — она обернулась на пороге, — поспи хоть часок. На тебе лица нет.
— Потом.
— Саша…
— Потом, — повторил я. — Сначала — дела.
Она вздохнула и вышла.
Я остался один посреди будущего зала «Веверина». Вокруг стучали молотки, скрипели пилы, перекрикивались рабочие. Сквозь окна било утреннее солнце, рисуя на свежих досках золотые квадраты.
Не так много дней осталось до срока. Столы есть, печь будет завтра, стены почти готовы.
Но этого мало. Нужны продукты, люди. А еще нужна вывеска — лицо заведения.
Работаем.
Угрюмого я нашёл во дворе.
Он стоял у телеги, гружёной строительным мусором, и наблюдал, как двое его парней закидывают туда последние обломки гнилых досок. Руки его были скрещены на груди, но я уже научился читать его настроение. Сейчас он был доволен. По-своему, по-угрюмовски.
— Григорий.
Он обернулся. Кивнул приветственно.
— Повар. Хорошо вчера вышло.
— Елизаров тебя не замучил?
Угрюмый хмыкнул:
— Нормальный мужик. Громкий только. Обещал литр вина прислать.
— Два. Я слышал, как ты торговался.
Тень усмешки скользнула по его лицу — и пропала.
— Чего хотел?
— Людей. Для двух задач.
Он приподнял бровь — редкое проявление эмоций.
— Говори.
— Первое. Мне нужны продукты, которых в городе не достать. Помидоры — их ещё называют «золотые яблоки». Оливковое масло. Пряные травы с юга — базилик, орегано.
— И где это брать?
— В порту. Заморские купцы возят для богатых. Нужен человек, который знает портовых.
Угрюмый поморщился. Желваки заходили на скулах.
— С портовыми я не в ладах.
— Знаю. Поэтому не тебя прошу. Есть у тебя кто-нибудь с ними поговорить?
Я огляделся. У дальней стены Бык — громадный, как его прозвище — помогал грузить брёвна на другую телегу. Двигался он неторопливо, но каждое бревно, которое двое мужиков еле поднимали вдвоём, он закидывал одной рукой.
— Бык раньше в порту работал, верно?
Угрюмый проследил мой взгляд.
— Было дело. Пока не сцепился с десятником и не сломал ему челюсть.
— Значит, он знает людей и к кому можно подойти, так?
— Знает, — согласился Угрюмый. — Но там его помнят. Не все — добром.
— Это проблема?
Угрюмый не усмехнулся даже, а скорее оскалился:
— Для Быка? Нет.
— Тогда пусть берёт деньги. Я напишу список, что нужно. После вчерашнего имя «Золотого Гуся» кое-что значит — пусть использует.
Угрюмый кивнул:
— Сделаем. Что второе?
— Гонец нужен. Самый быстрый, кто у тебя есть. В Крепость Соколов.
Он нахмурился:
— К Соколам? Это ж пять дней пути. Зачем тебе?
— Там делают сыры и колбасы, каких здесь не найдёшь. В столице за них платят золотом, а у Соколовых — своё производство.
— И они тебе продадут?
Я помедлил, раздумывая сколько стоит ему рассказать.
— У меня там старые связи.
Угрюмый смотрел на меня, ожидая продолжения. Я вздохнул — всё равно придётся объяснить хоть что-то.
— Я там жил. До того, как попал в город. Помог кое-кому из княжеской семьи. Они не забыли.
Что-то изменилось в его взгляде. Это было не удивление — Угрюмый, кажется, вообще не умел удивляться. Скорее, переоценка.
— Княжеская семья, — повторил он медленно. — Соколовы.
— Да.
— И они тебе обязаны.
— Услугой за услугу. Я им помог, они помогли мне.
Угрюмый молчал несколько секунд. Потом кивнул — коротко, без лишних вопросов. Это мне в нём нравилось: он умел не лезть туда, куда не просят.
— Что передать?
— Письмо. Напишу сам. И устное сообщение для Святозара или Ярослава: скажи, что повар просит сыров и колбас для особого случая. Они поймут.
— Гонца найду. Стёпка-Ветер подойдёт — он за несколько дней доскачет, если не загонит лошадь.
Угрюмый повернулся к своим людям, рявкнул:
— Бык! Иди сюда!
Громадина оторвалась от брёвен и затопала к нам.
— Чего, атаман?
— Дело есть. По твоей части. В порт надо смотаться.
Бык не улыбнулся. Наоборот — лицо стало серьёзным и сосредоточенным.
— Порт, — повторил он. — Что нужно?
Я вклинился в разговор:
— Продукты. Заморские. Помидоры, масло оливковое, травы пряные.
Бык кивнул и задумался.
— Знаю, у кого такое бывает, но сразу скажу, повар — это не лавка, куда зашёл и купил. Портовые — публика серьёзная. Чужих не любят.
— У тебя же там связи?
— Есть. Потому и говорю. — Он выдохнул, обдумывая задачу. — Если разовая покупка нужна — еще можно провернуть, но если хочешь постоянные поставки — сначала надо почву прощупать. Поговорить с нужными людьми. Объяснить, кто ты, зачем тебе, что взамен.
— Переговоры, — сказал я.
— Переговоры, — подтвердил Бык. — И не факт, что быстрые. Там свои расклады, свои обиды. Один не так посмотрел, другой не тому задолжал… Могу нарваться.
Угрюмый нахмурился:
— Справишься?
— Справлюсь, но ты должен знать — это не прогулка. Если что-то пойдёт не так, одним разговором не кончится.
Повисла пауза. Я смотрел на Быка и понимал: он не пугает и не набивает цену. Просто говорит как есть. Портовые — это отдельный мир со своими законами и лезть туда без подготовки — глупость.
— Что тебе нужно? — спросил я.
— Время. День-два на разговоры. И… — он помедлил, — может, придётся кое-кому занести. Не взятка, просто уважение показать. Так там принято.
— Сколько?
— Пока не знаю. Посмотрю по ходу.
Я кивнул:
— Действуй. Деньги дам с запасом. Если нужно будет больше — скажешь.
Бык посмотрел на меня прямо:
— Повар, ты понимаешь, во что лезешь? Портовые — это не рынок. Там люди серьёзные. Если начнёшь с ними дела вести — обратной дороги не будет.
— Понимаю.
— Точно?
— Точно.
Он медленно и веско кивнул.
— Тогда пойду. К вечеру вернусь, расскажу, что разведал.
Бык развернулся и уверенно, спокойно так пошёл к воротам. Человек, который знает, куда идёт и зачем.
Угрюмый проводил его взглядом:
— Хороший человек. Надёжный. Если говорит «справлюсь» — значит, справится.
— Вижу.
— Ещё что-то?
— Да. Мне нужен мастер-резчик. Лучший в городе.
— Зачем?
— Вывеску хочу заказать. Не просто доску с буквами, а голову дракона. Объёмную, чтобы глаза горели в темноте.
Угрюмый присвистнул:
— Замахнулся ты, однако.
— Вывеска — это лицо заведения. Она должна запоминаться.
— Резчики есть в Ремесленном квартале, но лучшие работают на Гильдию, к тебе не пойдут.
— Мне не нужен гильдейский. Мне нужен гений.
Угрюмый почесал подбородок:
— Гений… Есть один. Дед Лука. Раньше резал фигуры для кораблей и многое другое. Руки золотые были.
— Были?
— Не работает уже год. То ли спился, то ли свихнулся — не знаю. Характер и раньше был дрянной, а теперь вообще никого не подпускает.
— Где живёт?
— На отшибе, у Гнилого оврага. Лачуга с красной крышей — не промахнёшься.
Я кивнул:
— Гении с дрянным характером — мой профиль.
— Вы про Луку что ли? Луку я тридцать лет знаю, — заговорил Прохор — печник, остановившись рядом с нами. — Вместе начинали — он резал, я клал печи. Молодые были. Он уже тогда был… особенный.
— В каком смысле?
— В таком, что руки у него росли откуда надо, а характер — откуда не надо. — Прохор ухмыльнулся. — Гордый. Заносчивый. Никого не слушал, всё по-своему делал. Но когда брал резец… — он покачал головой. — Я видел, как он корабельную фигуру вырезал. Русалку для купеческого струга. Неделю работал, почти не спал, а когда закончил — у меня мурашки по коже пошли. Живая была, понимаешь? Казалось, сейчас заговорит.
— Что с ним случилось?
Прохор помолчал.
— Год назад перестал работать. Никто толком не знает почему. Одни говорят — спился. Другие — что свихнулся, с головой что-то. Шепчутся, что руки отказали. — Он посмотрел на меня. — Я к нему ходил. Месяцев пять назад. Хотел заказ предложить — мне для одного купца нужна была резьба на каминную полку.
— И что?
— Выгнал. Орал, матерился, чуть долотом в меня не запустил. Сказал, чтоб я убирался и больше не приходил.
— Почему?
Прохор пожал плечами:
— Не знаю. Может, стыдно было. Может, больно. Когда мастер не может делать то, что умеет лучше всего… — он не договорил, сплюнул в сторону. — Это хуже смерти.
Я задумался. История становилась понятнее — и сложнее. Не просто старик со скверным характером. Сломленный мастер. Человек, потерявший смысл.
— Где он живёт?
— На отшибе, у Гнилого оврага. Лачуга с красной крышей. Только… — Прохор посмотрел на меня с сомнением. — Ты уверен, что хочешь туда идти? Он тебя тоже выгонит. Или хуже.
— Хуже — это как?
— У него собаки две. Злые, как черти. И сам он… — старик покрутил пальцем у виска. — Не в себе. Совсем.
Я кивнул.
— Спасибо за предупреждение.
— Не за что. — Прохор поднялся, взял мастерок. — Только зря пойдёшь. Лука сейчас — не тот Лука, которого я знал. От него одна оболочка осталась.
Он вернулся к работе, давая понять, что разговор окончен.
Я постоял ещё секунду, глядя на двор и суету. Потом развернулся и пошёл к воротам.
Оболочка        , — думал я. —         Посмотрим.
В прошлой жизни я видел много сломленных людей. Поваров, которые выгорели. Рестораторов, потерявших всё. Художников, разучившихся творить. Некоторые из них так и остались пустыми оболочками. Но некоторые…
Некоторым нужен был только повод подняться.
Гнилой овраг находился на самом краю Слободки — там, где кончались даже трущобы и начинался пустырь. Минут двадцать ходьбы, если не плутать.
Я вышел за ворота и направился в сторону оврага.
Лачугу с красной крышей я увидел издалека.
Краска давно облезла, выцвела до грязно-бурого, но всё ещё угадывалась — пятнами, как застарелые синяки на старческой коже. Домишко стоял на отшибе, у самого края оврага, будто его вытолкнули из Слободки и забыли. Покосившийся забор, заросший бурьяном двор, из трубы — ни дымка.
Я толкнул калитку. Та заскрипела так, что у меня заныли зубы.
И тут же раздался лай.
Две худые, поджарые собаки с жёлтыми глазами и оскаленными пастями вылетели из-за угла. Не дворняги — помесь чего-то крупного, волкодавьей породы. Они не бросились сразу, замерли в трёх шагах, рыча низко и утробно.
Я остановился. Не побежал, не попятился — худшее, что можно сделать с такими псами.
— Тихо, — сказал негромко. — Тихо, хорошие.
Они не были хорошими. Собаки были голодными и злыми. Рёбра проступали под свалявшейся шерстью, в глазах — та особая собачья ярость, которая появляется от долгого одиночества и плохой кормёжки.
— Зур! Бирка! Назад!
Голос раздался из дома — хриплый, надтреснутый, как старая доска. Собаки дёрнулись, но не отступили. Продолжали рычать, глядя на меня.
— Назад, я сказал!
На крыльцо вышел старик.
Первое, что я увидел — тряпьё. Он был замотан в какие-то обрывки, слои ткани, шерстяные платки. Из-под всего этого торчала седая борода, спутанная и нечёсаная, и лицо — морщинистое, тёмное от въевшейся грязи, с запавшими глазами.
Но глаза… Глаза были живые. Злые, колючие и яркие.
— Пошёл вон, — сказал он, не повышая голоса. — Кто бы ты ни был — пошёл вон.
— Я ищу мастера Луку.
— Нет здесь никакого мастера. Есть старик, который хочет, чтобы его оставили в покое.
Собаки всё ещё рычали, но уже тише. Чувствовали хозяина, ждали команды.
Я сделал шаг вперёд.
— Мне сказали, что Лука — лучший резчик в городе. Что он вырезал иконостасы для храмов и фигуры для кораблей. Что его работы…
— Заказов не беру! — оборвал старик. Голос сорвался на хрип. — Ты глухой? Пошёл вон!
— Я хорошо заплачу.
Что-то мелькнуло в его глазах — и тут же погасло. Он скрипнул зубами.
— Засунь свою плату знаешь куда?
Старик шагнул обратно в дом и вернулся через секунду. В руке его была деревянная заготовка, увесистый брусок.
— Считаю до трёх. Раз…
— Мне нужна голова дракона. Для вывески. Объёмная, чтобы…
— Два!
— … чтобы глаза горели в темноте. Такое может сделать только…
Брусок просвистел у моего уха и врезался в забор за спиной. Собаки взвыли и рванулись вперёд, но старик гаркнул: — Стоять! — и они замерли, дрожа от нетерпения.
— Три, — сказал он тихо. — Теперь убирайся или я их спущу.
Я не двинулся с места.
Смотрел на него — на трясущиеся от ярости губы, на сжатые кулаки, на глаза, в которых боль мешалась с гневом. Видел, как ходит ходуном его грудь под слоями тряпья. Как он вцепился в дверной косяк, будто боялся упасть.
Не спился        , — понял я. —         И не свихнулся. Тут что-то другое.
— Говорят, ты лучший, — сказал я. — Говорят, твоя русалка для купеческого струга была как живая.
Старик дёрнулся, будто я ударил его.
— Заткнись.
— А я вижу старую развалину в тряпье. Которая прячется на краю оврага и натравливает собак на гостей.
— Заткнись!
— Что случилось, мастер? — Я сделал ещё шаг вперёд. Собаки зарычали громче, но я не смотрел на них. Только на него. — Мастерство пропил? Или руки уже не те?
Лука замер.
Лицо его побелело. Потом налилось багровым — так быстро, что я испугался: сейчас хватит удар. Он оторвался от косяка, шагнул ко мне, и я увидел, как его руки…
Его руки тряслись.
Не от ярости. По-другому. Мелко, непрерывно, как будто внутри что-то сломалось и не могло остановиться.
— Ты… — прохрипел он. — Ты, щенок…
Он попытался схватить меня за грудки, но руки не слушались. Дёргались, ходили ходуном, никак не могли сомкнуться на ткани моего кафтана. Лука смотрел на них с ненавистью — не на меня, на собственные руки — и в его глазах было кое-что страшное.
Отчаяние человека, потерявшего всё.
— Доволен⁈ — выплюнул он. — Доволен, гадёныш⁈ Видишь⁈
Он поднял трясущиеся, скрюченные руки перед моим лицом с узловатыми пальцами, которые жили своей собственной жизнью.
— Я всё ещё вижу красоту! Здесь! — он ткнул себя в висок. — Каждую линию, каждый изгиб! Но эти… эти предатели…
Голос его сорвался. Он опустил руки, отвернулся.
— Убирайся. Пожалуйста. Просто… убирайся.
Я не ушёл.
Стоял и смотрел на сгорбленную спину старика, на его опущенные плечи, на руки, которые он прижал к груди, будто пытаясь унять дрожь.
Анализ        , — мысленно скомандовал я.
Система откликнулась мгновенно. Перед глазами развернулся знакомый интерфейс, мягкое свечение контуров вокруг фигуры Луки. Данные побежали строчками.
Цель: Лука (резчик)
Возраст: 67 лет
Состояние: истощение, хроническое недоедание
Заболевание: Нервная Иссоха (поражение нервных путей)
Стадия: прогрессирующая
Симптомы: неконтролируемый тремор конечностей, мышечная слабость, болевой синдром
Прогноз без лечения: полная потеря контроля над моторикой в течение 6–12 месяцев
Я закрыл интерфейс.
Нервная Иссоха. Я слышал о ней — болезнь, которая медленно убивает тело. Руки отказывают первыми, потом ноги, потом… Для ремесленника — приговор страшнее смерти.
Лука стоял ко мне спиной, всё ещё прижимая руки к груди. Собаки улеглись у его ног, поскуливая — чувствовали состояние хозяина.
— Сколько? — спросил я.
Он вздрогнул и обернулся.
— Что?
— Сколько времени уже трясутся?
Он молчал потом тихо, надломленно произнес:
— Год. Началось постепенно. Сначала думал — устал, надо отдохнуть. Потом… — он не договорил.
— Лекарей звал?
Лука горько рассмеялся:
— Звал. Троих. Первый сказал — старость, ничего не поделаешь. Второй — порча, нужно в храм на отчитку. Третий честно признался, что не знает. Взял пять серебряных и ушёл.
Он посмотрел на меня тяжелым и усталым взглядом.
— Зачем тебе это? Зачем ты ещё здесь?
Я медленно подошёл ближе, чтобы не спугнуть — ни его, ни собак. Остановился в двух шагах.
— Покажи руки.
— Зачем?
— Покажи.
Он помедлил. Потом протянул руки — ладонями вверх, как нищий, просящий милостыню. Тремор был хорошо виден: мелкая, непрерывная дрожь, от которой пальцы ходили ходуном.
Я взял его за запястье, ощущая горячую и сухую кожу. Под пальцами нащупал — частый, неровный пульс.
— Что ты делаешь? — в голосе Луки мелькнула тревога. — Ты лекарь, что ли?
— Нет. Я повар.
— Повар? — он попытался вырвать руку, но я держал крепко. — Какого чёрта повару…
— Повар, который кое-что понимает в болезнях. И в том, как их лечить.
Лука замер, глядя на меня, не мигая.
— Что ты несёшь?
— Слушай внимательно, дед. — Я отпустил его запястье, но не отступил. — То, что у тебя — называется Нервная Иссоха. Нервы в руках умирают медленно, но верно. Лекари здесь бессильны — они даже названия такого не знают.
Что-то дрогнуло в его лице.
— Откуда ты…
— Неважно. Важно другое. Я могу попытаться это вылечить, ну или хотя бы убрать тряску на время.
Повисла тишина.
Даже собаки притихли, будто понимали о чем разговор.
Лука смотрел на меня внимательно. В его глазах сменялись эмоции — недоверие, подозрение, злость. И где-то глубоко, на самом дне — искра крошечная, едва заметная. Надежда утопающего, который увидел бревно в бурном море.
— Врёшь, — сказал он наконец. — Шарлатан. Таких, как ты, я повидал.
— Не вру.
— Докажи.
— Не могу. Пока. Мне нужно время — найти ингредиенты, сварить зелье. Это не просто травяной отвар, это… — я подбирал слова, — сложная работа.
Лука хрипло рассмеялся:
— Ну конечно. Сначала — денег дай, потом — подожди, потом…
— Денег не возьму.
Он осёкся.
— Что?
— Денег не возьму, — повторил я. — Мне не нужно твоё серебро, дед, да и нет у тебя нихрена. Сколько ты нормально не ел? Мне нужна твоя работа.
Я выдержал паузу, давая словам дойти до него.
— Я вылечу тебе руки. Дрожь уйдёт. Ты снова сможешь держать резец, а взамен — ты вырежешь мне лучшую работу в своей жизни. Такую, чтобы тебя запомнили даже после смерти, понял? Голову дракона для вывески. Такую, чтобы люди останавливались и смотрели. Чтобы боялись и восхищались и запомнили на всю жизнь.
Лука молчал.
Ветер шевелил его седые волосы, трепал края тряпья. Руки всё ещё мелко и непрерывно дрожали. Он посмотрел на них, потом на меня, потом снова на руки.
— Почему? — спросил он тихо. — Почему ты это делаешь?
— Потому что мне нужен настоящий мастер. Не ремесленник и не подмастерье. А ты — настоящий.
— Откуда тебе знать? Ты даже работ моих не видел.
Мне рассказал доверенный человек. Он говорил о тебе как о мастере и Прохор тоже говорил. Мне этого достаточно.
Лука сглотнул. Его кадык дёрнулся на тощей шее.
— Русалка… — прошептал он. — Неделя работы. Я тогда ещё мог…
Голос его сорвался. Он отвернулся, но я успел заметить блеск в глазах.
— Сможешь снова, — сказал я.
Долгое молчание. Собаки у ног Луки заворочались, одна из них подняла голову и посмотрела на хозяина.
Потом старик обернулся.
В его глазах больше не было злости и недоверия почти не осталось. Было другое чувство. Отчаянное и страшное. Это была надежда человека, который год прожил в аду и вдруг увидел оттуда выход.
— Если ты врёшь… — голос его дрогнул. — Если ты, щенок, надо мной издеваешься…
— Не вру.
— … я тебя прокляну. Слышишь? До седьмого колена прокляну. Я много чего знаю, я…
— Не вру, дед.
Он замолчал, пристально глядя на меня, будто пытался заглянуть в душу.
Потом протянул трясущуюся, скрюченную, жалкую руку.
— Поклянись, — сказал хрипло. — Поклянись, что не обманешь.
Я взял его руку. Сжал крепко.
— Клянусь. Я придумаю лекарство, чтобы тебе помочь. Если не обратить болезнь, то хотя бы снимать тремор на время.
Лука держал мою руку и молчал. По его щеке скатилась слеза. Он тут же отвернулся, вытер лицо рукавом.
— Дракон, говоришь… — голос его изменился. В нём появилось что-то новое — не надежда, нет. Голод мастера, который год не держал в руках инструмент. — Какой дракон? Восточный, западный? С крыльями, без? Морда какая — звериная, птичья?
— Страшная, — ответил я. — И красивая. Чтобы смотрели — и не могли отвести глаз.
Лука хмыкнул. В его глазах загорелся огонь — тусклый пока, едва тлеющий.
— Страшная и красивая… — он пожевал губами. — Я вырежу тебе самого дьявола, щенок. Такого, что дети будут обходить твой трактир за три улицы.
— Годится.
Он посмотрел на свои руки и впервые за весь разговор улыбнулся. Криво, болезненно, но — улыбнулся.
— Сможешь, говоришь?
— Сделаю все возможное и невозможное.
— Буду ждать. А если не придёшь…
— Приду.
Я достал кошель, вытащил пяток серебряных и вложил деду в руку, сжал его пальцы в кулак, запирая серебро внутри: — Я пришлю к тебе человека. Тебя покормит, собак покормит, продуктов принесет. Расплатишься с ним.
Развернулся и пошёл к калитке. Собаки проводили меня взглядами, но не шелохнулись.
У самого выхода Лука окликнул:
— Эй, парень!
Я обернулся.
— Как тебя зовут?
— Александр.
Он кивнул, будто запоминая.
— Александр… Ладно. До встречи, Александр.
Калитка скрипнула за моей спиной.
Я шёл обратно в Слободку, и в голове уже крутились мысли о рецепте. Нервная Иссоха. Поражение нервных путей. Нужно что-то, что восстановит проводимость, уберёт воспаление, запустит регенерацию…
Система подсказывала варианты, но ни один не был готовым решением. Придётся комбинировать, экспериментировать, рисковать.
Ничего нового.
Сегодня нужно подобрать ингредиенты. Завтра — сварить эликсир. Если задержусь, то он не успеет вырезать дракона к открытию.
Слишком много дел, слишком мало времени.
Но когда это меня останавливало?

----------

Глава 14

Обратный путь занял полчаса, и всё это время я думал.
Нервная Иссоха. Поражение нервных путей. Тремор, спазмы, постепенная потеря контроля над мышцами. В моём прошлом мире это лечили годами — физиотерапия, медикаменты, иногда операции. Здесь таких методов нет. Есть только моя алхимия.
Я свернул в переулок за «Золотым Гусем» и толкнул дверь чёрного хода. В подсобке было тихо — до начала вечернего сервиса ещё пара часов, Матвей с Тимкой возились на кухне, подготавливая заготовки.
Я сел на перевёрнутый ящик, прислонился спиной к стене и закрыл глаза.
Система. Ветка Преобразование.
Интерфейс развернулся перед мысленным взором — зелёное свечение алхимической ветки, древо навыков, список доступных рецептов. Я скользнул в раздел конструирования.
Создание Рецепта — Уровень 2
Цель: Лекарство от Нервной Иссохи
Требуется: определить компоненты
Начнём с того, что знаю.
Болезнь бьёт по нервам — они воспаляются, теряют способность передавать сигналы и отмирают. Отсюда тремор: мозг посылает команду «держать ровно», а до мышц доходит искажённый сигнал. Чтобы вылечить такое, нужно три вещи: снять воспаление, остановить отмирание, запустить регенерацию.
Я начал перебирать в уме то, что было доступно.
Основа — связующее вещество.
Мёд. Идеальная среда для любого эликсира: питательная, консервирующая, помогает другим компонентам усваиваться. Масло грецкого ореха — защищает нервные волокна, делает их эластичнее. Оба ингредиента несложно достать.
Компонент добавлен: Мёд диких пчёл — основа
Компонент добавлен: Масло грецкого ореха — защита
Теперь — остановить тремор.
Руки Луки трясутся не от слабости, а от избытка ложных сигналов. Нервы воспалены, искрят, как замыкающие провода. Нужно что-то, что успокоит эту бурю, расслабит мышцы и снимет спазм.
Яд гадюки. Классика алхимии. В больших дозах яд вызывает паралич и остановку сердца. В микродозах — мощнейший миорелаксант. Мышцы расслабляются, спазмы уходят, тремор стихнет.
Я добавил компонент в конструктор.
Компонент добавлен: Яд гадюки — снятие спазма
ВНИМАНИЕ: Высокая токсичность. Требуется нейтрализация.
Белена?
Нет, слишком опасно для старика. Могут начаться галлюцинации, бред, да и нагрузка на сердце большая. Лука и так еле держится.
Третье — восстановление.
Нервы нужно не просто успокоить, а оживить. Заставить расти заново, как отрубленный хвост у ящерицы. Для этого нужен мощный стимулятор регенерации.
Золотой корень. То, что в моём мире называли женьшенем — легендарное средство, возвращающее силы даже умирающим. Панты молодого оленя — растёртый в порошок рог, который знахари ценят на вес золота. Оба ингредиента редкие, дорогие, но достать можно.
Компонент добавлен: Золотой корень — стимуляция
Компонент добавлен: Панты оленя — регенерация
Я посмотрел на получившуюся формулу.
Основа. Защита. Расслабление. Стимуляция. Регенерация.
Пять компонентов. Логичная схема, которая должна сработать.
Анализ совместимости…
Система думала несколько секунд. Потом выдала результат — и у меня похолодело внутри.
КОНФЛИКТ СВОЙСТВ
Яд гадюки + Золотой корень = критическая несовместимость
Яд подавляет нервную активность
Корень стимулирует нервную активность
При одновременном воздействии: хаотические спазмы, разрыв мышечных волокон, остановка сердца
Вероятность летального исхода: 78–84%
Я выругался сквозь зубы.
Конечно. Вот так сразу собрать эликсир было бы слишком просто.
Яд успокаивает нервы, корень — возбуждает. Дать их вместе — всё равно что одновременно жать на газ и тормоз.
Но по отдельности они бесполезны. Яд без стимулятора просто парализует старика — тремор уйдёт, но и руки работать перестанут. Корень без яда ударит по воспалённым нервам — дрожь станет ещё сильнее, Лука может просто не выдержать.
Тупик.
Я откинул голову назад, упёрся затылком в стену.
Думай. Должен быть способ.
В моём прошлом мире такие проблемы решали с помощью буферных веществ — чего-то, что связывало конфликтующие компоненты, заставляло их работать последовательно, а не одновременно. Сначала яд снимает спазм, потом — когда его действие ослабевает — включается стимулятор и запускает восстановление.
Мост        , — подумал я. —         Мне нужен мост между смертью и жизнью.
Что-то, что заставит яд работать как временную структуру, которая держит нервы в покое. А потом этот каркас растворяется, уступая место живительной силе корня.
Но что это может быть?
Я перебирал в памяти всё, что знал и использовал. Ничего не подходило. Либо слишком слабое, либо само по себе токсичное.
Запустить алхимическую интуицию: подсказка недоступна
Недостаточно данных для расчёта
Система тоже не знала ответа. Или знала, но мой уровень был слишком низким, чтобы получить подсказку.
Я закрыл интерфейс и открыл глаза, оглядывая подсобку. Ящики, мешки, связки сушёных трав под потолком. Где-то на кухне Матвей ругался на Гришку за криво нарезанную морковь.
Обычный день с обычными проблемами и старик, который ждёт чуда.
Я найду способ        , — пообещал я ему.         — И приду с лекарством.
А у меня нет лекарства. Есть пять компонентов и восьмидесятипроцентный шанс убить пациента.
Нужен шестой. Мост.
Где его искать?
Аптекари города вряд ли помогут — они торгуют обычными травами, ничего редкого. Гильдия алхимиков? Они под Белозёровым, не продадут. Знахари из Слободки? Варя может знать кого-то, но это местные умельцы, не того уровня.
Остаётся…
Порт или Лес.
В лесу можно попробовать найти подходящий ингредиент, как я делал это всегда, но тут есть одна проблема. Чем отличается местный лес от леса возле крепости Соколов? Ничем. А там я подходящих ингредиентов не находил. Конечно, может случиться чудо и я найду что-нибудь подходящее, но сильно надеяться на это все же не стоит.
Остается порт.
Заморские купцы возят не только специи и ткани. Также они возят и редкости для богатых — экзотические ингредиенты, которых в наших краях не найдёшь. Может, там будет что-то подходящее. Что-то, о чём я даже не слышал.
Я поднялся, отряхнул штаны.
Задача с эликсиром никуда не денется. Отложу на вечер — может, свежая голова что-то подскажет. А пока — работать. «Гусь» ждёт своего шефа.
Толкнул дверь на кухню.
— Матвей! Как там заготовки?
— Почти готово, Саша! Гришка вот только…
— Я нормально режу! — возмутился Гришка. — Просто морковка кривая попалась!
Я усмехнулся. Обычный день. Обычные проблемы.
И где-то на краю сознания — тикающие часы. Обещание, которое я пока не знаю, как сдержать.
Найду способ        , — сказал я себе. —         Всегда находил.
К вечеру «Золотой Гусь» был наполнен голосами и шумом.
Я стоял у двери в кухню и смотрел на полный, шумный и живой зал. Ни одного свободного места не осталось. За каждым столом — гости в дорогих нарядах. Свечи горели в начищенных канделябрах, отражаясь в хрустале бокалов. Пахло едой, вином и успехом.
Вчерашний ужин сделал своё дело. Слухи разлетелись по городу быстрее, чем я рассчитывал — к утру у дверей уже толпились слуги, желающие забронировать столик. Кирилл поднял цены втрое, и никто даже не поморщился. Платили, благодарили за возможность, просили записать на завтра.
Кирилл стоял у входа в зал, встречая гостей. Я едва узнал его — прямая спина, уверенная улыбка, блеск в глазах. Он выспался, выглядел свежо и уже не был похож на того сломленного и растерянного человека каким был пару дней назад. Сейчас он выглядел как мастер своего дела и хозяин своего заведения.
— Господин Ефремов! — он шагнул навстречу очередному гостю, дородному купцу с золотой цепью на шее. — Какая честь! Ваш столик готов, лучшее место у камина.
— Воронцов! — купец хлопнул его по плечу. — Наслышан о вчерашнем! Говорят, сам Посадник…
— Не смею хвастаться, — Кирилл скромно потупился, но глаза сияли. — Проходите, проходите. Дарья вас проводит.
Дарья возникла рядом — в чёрном жилете, с идеальной осанкой, с улыбкой вежливой и тёплой ровно настолько, насколько нужно. Повела гостя к столу, что-то говоря по дороге. Купец смеялся, жена его расцветала от внимания.
Процесс налажен        , — подумал я.
Официанты скользили между столами. Эликсиры утром, тренировки вчера и позавчера — всё это давало плоды. Ни одного столкновения, ни одной путаницы с заказами. Каждый поднос — на нужной высоте, каждый бокал — вовремя наполнен.
Я толкнул дверь на кухню.
Здесь царила другая музыка — лязг сковородок, шипение масла, чёткие команды. Иван священнодействовал над соусом, помешивая с видом художника перед холстом. Матвей рядом с ним обжаривал мясо точными и уверенными движениями. Тимка шинковал овощи у разделочного стола, Настя собирала тарелки для подачи.
— Готовность⁈ — рявкнул Иван.
— Суп готов! — отозвался Матвей. — Паштет через минуту!
— Петух на подходе! — это Тимка.
— Тарелки! — Настя протянула два блюда, оформленных так, что у меня самого слюнки потекли.
Я смотрел на них и видел настоящую команду. Еще недавно многие из них не знали, с какой стороны браться за нож. Сейчас — готовили так, что гости вылизывали тарелку.
Матвей заметил меня, кивнул, не отрываясь от сковороды:
— Саша! Двенадцать заказов в работе, ещё пять ждут!
— Справляетесь?
— А то! — он перевернул мясо одним движением. — Иван говорит, я уже лучше его племянника работаю. А тот три года учился!
Иван хмыкнул, не поворачиваясь:
— Сказал — не хуже. Не хуже, а не лучше. Не зазнавайся.
Но в его голосе слышалось одобрение. Старый повар принял Матвея — а это дорогого стоило.
Я вышел обратно в зал.
У входа стояли двое парней Угрюмого — в новых чёрных кафтанах, подпоясанные широкими ремнями. Волк и ещё один, которого я знал только по прозвищу Клещ. Оба были вежливы. Выглядели внушительно и надежно.
Гости косились на них с любопытством и лёгкой опаской. Охрана в трактире — это ново для города. Новая ступень статуса. Знак того, что место серьёзное, не для всякого сброда.
Волк поймал мой взгляд, чуть кивнул.
— Всё спокойно? — спросил я.
— Как в церкви, — ответил он. — Двоих развернули — пьяные были. Остальные — приличные люди.
— Хорошо.
Я прошёл через зал, слушая обрывки разговоров.
— … а суп! Этот суп! Я три порции съел, представляешь?
— Жена говорит, надо рецепт выпросить. Я ей — дорогая, такое дома не повторишь…
— Слышал про «Веверин»? Новое место открывают. В Слободке, представь себе! Говорят, попасть можно только по приглашению…
— По приглашению? Это как?
— Не знаю! Но я хочу! Обязательно хочу!
Я спрятал улыбку. Слухи множатся. Деньги текут в кассу. Через неделю — может, через пять дней, если так пойдёт — мы закроем долг и покажем Судье, куда он может засунуть свои пени.
Кирилл перехватил меня у стойки:
— Саша! — он сиял, как начищенный самовар. — Ты видел? Полный зал! Все места заняты! И на завтра уже почти все столики распроданы!
— Вижу.
— Мы справляемся! Господи, мы действительно справляемся! — он понизил голос, но восторг никуда не делся. — Я уже посчитал — если так пойдёт, через пять дней мы сможем закрыть долг!
— Я же тебе говорил.
— Да! Да! — Кирилл схватил меня за плечо. — Саша, я не верил. Честно — не верил. Думал, ты сумасшедший. А ты… ты…
— Я просто повар, — сказал я. — Который умеет считать.
Он громко и свободно рассмеялся, как человек, с плеч которого свалился камень.
А потом я заметил на улице Быка. Лицо у него было мрачнее тучи.
Я двинулся навстречу, перехватил его у входа, кивнул в сторону кухни:
— Сюда.
Мы вышли во двор. Здесь было тихо — только далёкий гул зала да потрескивание факела у двери. Холодный воздух обжёг лёгкие после духоты кухни.
— Рассказывай.
Бык помолчал. Потёр затылок — жест, который я уже научился читать. Так он делал, когда новости были хреновые.
— Глухо, шеф.
— В смысле — глухо?
— В прямом. — Он скрестил руки на груди, будто защищаясь. — Я нашёл помощника Щуки. Старые связи помогли — меня хотя бы выслушали.
— И?
— Как только услышал, что товар для «того самого повара» — сразу в отказ. Даже договорить не дал.
Я ждал продолжения. Бык вздохнул.
— Сказал так: «Белозёров — наш главный заказчик. Половина грузов через его склады идёт. Ссориться с ним из-за какого-то кашевара — не будем. Пусть повар жуёт свою репу и не лезет к серьёзным людям».
— Дословно так и сказал? Кашевар?
— Дословно. Ещё добавил кое-что, но там уже матом. Про то, куда мне идти и что с собой делать по дороге.
Я молчал, переваривая.
Белозёров. Опять Белозёров. Щупальца этого спрута тянулись везде — Гильдия, суды, теперь ещё и порт. Он не просто душил конкурентов, а отрезал их от всего мира, как хирург отрезает гангренозную конечность.
— Ты пытался надавить?
Бык покачал головой:
— Хотел, но там… — он замялся. — Шеф, я не трус. Ты знаешь, но там человек десять было, и все при деле. Грузчики, охрана, какие-то мутные типы у складов. Начни я качать — меня бы просто задавили толпой. А толку?
— Никакого.
— Вот и я так подумал. — Он развёл руками. — Извини, шеф. Не вышло.
Я смотрел на него и не злился. Бык сделал всё правильно — разведал обстановку, не полез на рожон, вернулся с информацией. Глупая храбрость здесь только навредила бы.
Но информация была паршивой.
Без портовых — никаких заморских продуктов. Никаких помидоров, оливкового масла, южных трав, а значит — никакой пиццы, никаких новых блюд, которые я планировал для «Веверина». Можно, конечно, обойтись местными продуктами, но это уже не то. Не тот уровень и не тот вкус.
И ещё — никаких редких ингредиентов для эликсира.
Мост        , — вспомнил я. —         Мне нужен мост между ядом и жизнью. Он вполне может быть в порту, среди заморских диковин.
— Щука, — сказал я. — Расскажи про него.
Бык оживился — конкретный вопрос был лучше, чем тяжёлое молчание.
— Мужик лет сорока пяти. Худой, жилистый, глаза как у рыбы мёртвые. Кличку свою оправдывает. Говорят, в молодости зубами кому-то горло перегрыз, но это, может, и байка.
— Давно там верховодит?
— Лет семь. До него был Карась, но тот то ли утонул, то ли помогли утонуть. Щука порядок навёл, портовые его уважают. Боятся — точнее. Он с Белозёровым давно работает. Ну как работает. Белозеров платит — он отгружает в срок.
— Жадный?
Бык задумался.
— Не знаю. Взяток при мне не брал, но это ничего не значит. Серьёзные люди при чужих не берут.
— Слабости? Женщины, выпивка, азартные игры?
— Не слышал. Щука вообще… — Бык поморщился, подбирая слова. — Он очень умный. Делает дело, получает долю, не высовывается. Белозёров его за это и ценит, наверное.
Я кивнул, складывая картинку в голове.
Щука — не идейный враг. Он бизнесмен. Работает с Белозёровым не из любви, а из выгоды. Половина грузов через склады Гильдии — это деньги, стабильность, предсказуемость. Зачем рисковать ради какого-то повара?
Но если показать, что риска нет?
— Бык.
— Да, шеф?
— Сколько людей у Щуки постоянно? Именно бойцов
Он прищурился, понимая, куда я клоню.
— Человек десять. Может, пятнадцать. Серьёзные ребята, ножи, дубинки, у некоторых — топоры. Вообще он может и больше собрать намного, но постоянных с десяток.
— А если Угрюмый подтянет своих?
— Шеф… — Бык покачал головой. — Это война. Угрюмый — Слободка. Щука — порт. Если мы туда с кулаками сунемся — это уже не просто разборки, а кровь. Много крови.
— Я не говорю про войну. Я говорю про разговор.
— Разговор? — Бык смотрел на меня с сомнением. — Они уже поговорили. Сказали — пошёл вон.
— Со мной не говорили.
Повисла тишина.
Где-то в зале громко и счастливо рассмеялась женщина. Звякнули бокалы. Жизнь продолжалась, не зная о тёмных делах во дворе.
Бык разглядывал меня внимательно. Потом спросил:
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Шеф, там опасно. Реально опасно. Ты для них — никто. Кашевар. Они слушать не станут.
— Станут.
— С чего бы?
Я не ответил сразу. Смотрел на тёмное небо, на звёзды, которые еле пробивались сквозь дым городских печей.
Портовые уважают силу. Не деньги, не связи — силу. Белозёров для них сильный, потому что богатый и страшный. А я? Повар. Кашевар. Мальчишка, который лезет не в своё дело.
Значит, надо показать, что я — не просто повар. Придется вспомнить крепостные дела.
— Бык.
— Да?
— Идём в порт. Прямо сейчас.
Он вздохнул — тяжело и как-то обречённо.
— Шеф, я же сказал…
— Слышал. Но сначала зайдём ко мне домой.
— Зачем?
Я посмотрел ему в глаза.
— Мне нужно забрать мой чекан.
Лицо Быка вытянулось и даже глаза вытаращились от удивления.

----------

Глава 15

Бык шёл рядом с Александром и думал, что мир окончательно сошёл с ума.
Повар. Мальчишка, который варит супы и командует кухней. Идёт разбираться с портовыми. С людьми Щуки, которые режут глотки за косой взгляд и топят трупы в реке, привязав к ногам камни.
Чекан он возьмёт        , — Бык мысленно хмыкнул, прокручивая в голове слова Александра. —         Интересно, какой? Молоток для отбивания мяса? Или скалку потяжелее?
Он таких повидал — молодых, борзых, насмотревшихся на чужие драки и решивших, что сами могут. Обычно это заканчивалось плохо. Сломанными рёбрами, если повезёт. Ножом в печень, если нет.
Но Александр… Бык покосился на него. Повар шёл спокойно и размеренно. Не дёргался, не озирался по сторонам. Шёл как человек, который точно знает, куда идёт и зачем.
А ещё он Волка уложил        , — вспомнил Бык. — Нож отобрал и одним ударом чуть не вырубил.
Эту историю в Слободке знали все. Волк тогда ходил смурной неделю и огрызался на каждого, кто спрашивал, но что случилось — не рассказывал. Только смотрел на повара с того момента по-другому. С уважением, которого раньше не было.
Они свернули в знакомый переулок. Дом Александра и его большой семьи темнел впереди. В окнах горел свет, из трубы тянулся дымок. Тепло, уют, детский смех за стенами.
Александр остановился у калитки.
— Подожди здесь. Минуту, не больше. Не хочу, чтобы дети видели.
Бык кивнул — это он понимал. Дети святое, незачем им знать, что Саша собрался куда-то с оружием ночью.
Вот за это его стоит уважать. Молодец.
Он прислонился к забору и стал ждать, посмеиваясь про себя. Повар с чеканом — это ж надо такое придумать. Небось достанет кухонный топорик или тесак для разделки туш, и будет размахивать им как дурак на ярмарке.
Надо бы как-то его отговорить или увести от порта, чтобы беды не наделал. А потом к Угрюмому привести, чтобы шеф его образумил.
Калитка скрипнула через пару минут, и Бык уставился на повара с неподдельным интересом. Очень уж ему любопытно стало что же за оружие повар притащил.
Александр вышел, размотал тряпку — и у Быка перехватило дыхание. Повар в руках держал настоящий боевой клевец, какие носят латники: сталь, потемневшая от времени и использования, хищный гранёный «клюв» на одной стороне, плоский боёк на другой. Рукоять обмотана потёртой кожей — сбитой и примятой там, где её сжимали сотни раз. Бык знал такое оружие, видел его в деле ещё в те времена, когда не звался Быком. А еще видел, что оно делает с людьми, с доспехами и черепами.
Александр спрятал чекан под тулуп, огляделся — проверил окна — и повернулся к Быку.
— Идём.
Бык не двинулся с места. Смотрел на повара и видел перед собой не мальчишку с поварёшкой, не борзого юнца, играющего в войну, а человека, который носит боевое оружие так, как другие носят нож для хлеба.
— Шеф… это откуда?
— Трофей. С человека, которому он больше не нужен.
Подробности не требовались — Бык и так понял. Снял с трупа врага, которого сам и сделал трупом. Бык повидал всякого: убийц, душегубов, отморозков без совести и страха. Научился чуять опасность тем звериным чутьём, которое не объяснишь словами, но которое спасало жизнь не раз. Сейчас это чутьё выло — не от страха за себя, а за всех, кто встанет у них на пути этой ночью. Человек с таким взглядом и таким оружием не пугает. Он бьёт.
— Ну? — Александр приподнял бровь. — Идём или как?
— Идём, шеф. Идём, — очнулся Бык и пошел первый, лихорадочно обдумывая что делать дальше. Он-то надеялся, что запал повара поутихнет, но, кажется, ошибся. Причем сильно.
Они двинулись к порту.
Шли молча минут пять, пока Бык не выдержал.
— Слушай, шеф, — он понизил голос, хотя улица была пуста. — Если ты эту железяку попугать взял — лучше выложи прямо сейчас. В Порту пугать нельзя, там бить надо. Достал оружие — бей, иначе его тебе же и засунут. Глубоко.
Александр остановился. Повернулся к нему, и Бык увидел его спокойные глаза. Бык уже видел этот взгляд в других обстоятельствах. Так повар смотрел на недожаренное мясо или на криво нарезанный лук. Без эмоций и суеты. Просто фиксировал проблему и решал, как её исправить.
— Я им пользовался, — сказал Александр. — И не раз.
Простой ответ, в котором не было ни бахвальства, ни угрозы — простая констатация факта, как «сегодня холодно» или «суп пересолен». И именно от этого спокойствия у Быка побежали мурашки по спине.
Он видел хвастунов, которые размахивали ножами и орали о том, скольких порезали. Видел психов, которым нравилось убивать — у тех глаза горели нездоровым огнём. Встречал и профессионалов, наёмников, для которых смерть была ремеслом.
Вот только Александр не подходил ни под одну категорию.
Мальчишка, который совсем недавно жарил мясо на ярмарке. Стоял сейчас перед Быком с боевым клевцом под тулупом и говорил об убийстве тем же тоном, каким обсуждал рецепт бульона.
Где ж ты раньше работал, шеф?         — подумал Бык. —         На какой такой кухне?
Вопрос вертелся на языке, но Бык его не задал. Было в Александре что-то такое, от чего не хотелось копать глубже. Не из страха — из уважения к чужим тайнам. У каждого своё прошлое, и не всякое прошлое стоит ворошить.
— Ладно, — Бык кивнул. — Верю. Опасное ты дело затеял, Саша. Подумай еще раз.
— Не опаснее вчерашнего прогона, — со всей серьезностью ответил повар.
И вот поди пойми его, пошутил или нет.
Александр чуть дёрнул уголком губ, с намеком на улыбку, и двинулся дальше.
Пошутил.
Бык пошёл следом, и теперь смотрел на спину повара совсем другими глазами. Не как на подопечного, которого нужно защищать. Как на равного, с которым можно идти в бой.
Волк тогда не просто так получил        , — думал он. —         И тот, с кого чекан сняли — тоже не просто так лёг. Интересно, сколько их было? И кем они были?
Но спрашивать Бык не стал. Некоторые ответы лучше не знать.
На границе Слободки и Порта их ждали двое.
Кочерга — длинный, жилистый, с лицом, будто вырубленным топором — прислонился к стене полуразрушенного склада. Рядом переминался с ноги на ногу Топор, коренастый и широкоплечий, с кулаками размером с голову ребёнка. Оба из людей Угрюмого, оба проверенные в деле.
— Атаман прислал? — спросил Бык.
Кочерга кивнул:
— Сказал, чтоб присмотрели. Что за дело-то?
— В Порт идём. К Щуке.
Топор присвистнул, а Кочерга нахмурился и переглянулся с напарником.
— К Щуке? Это который смотрящий? Ты рехнулся, Бык?
— Не я. Он.
Бык кивнул на Александра, и оба силовика уставились на повара с плохо скрытым недоумением. Мальчишка в тулупе, с лицом спокойным, как у монаха на молитве. Не похож на человека, который собирается лезть в самое опасное место города.
— Это тот самый повар? — Топор почесал затылок. — Который супы варит?
— Он самый.
— И он хочет к Щуке?
— Хочет.
Кочерга сплюнул под ноги:
— Ну, дело ваше. Мы прикроем, если что. Только толку от нас против всего Порта…
— Знаю, — оборвал Бык. — Пошли.
Они двинулись вперёд, и через сотню шагов Слободка кончилась.
Бык почувствовал это сразу — по запаху. Тухлая рыба, дёготь, гнилое дерево, дешёвое пойло — амбре порта, неуловимое, но безошибочно узнаваемое.
Улицы здесь были у́же и грязнее, дома — ниже и теснее. Фонарей почти не было, только редкие факелы у кабаков бросали на мостовую дрожащие пятна света.
— Расклад такой, — негромко заговорил он, обращаясь к Александру. — Здесь всем рулит Щука. Держит доки, склады, контрабанду. Всё, что приходит по реке и уходит по реке — через него. С Гильдией у него мир: Белозёров даёт ему грузы на хранение, Щука не трогает гильдейские склады, помогает с поставками и получает свою долю.
— Выгодно ему, — сказал Александр. Он не спрашивал, а утверждал.
— Очень. Поэтому ссориться с Белозёровым он не станет. Для него мы — мелочь, из-за которой рисковать сладким куском глупо.
— А люди?
— Отморозки. — Бык покосился на тень, мелькнувшую в переулке справа. — Ножей у них больше, чем зубов. Режут за медяк, топят за косой взгляд. Район считается безопасным, в отличие от Слободки, потому что Щука исправно отстегивает страже, да и Белозеров покрывает.
Александр молча кивнул, и Бык заметил, как его рука скользнула под тулуп — туда, где висел чекан. Не достал, просто проверил. Убедился, что оружие на месте.
Спокойный        , — подумал Бык. —         Слишком спокойный для человека, который первый раз в Порту.
Хотя — первый ли? Откуда он знал, где повар бывал раньше и что видел? После истории с чеканом Бык уже ничему не удивлялся.
Они прошли мимо кабака, из которого доносились пьяные голоса. Мимо склада, у которого дремали двое охранников с дубинками.
Кочерга и Топор держались позади, озирались по сторонам. Руки у обоих лежали на рукоятях ножей. В Порту иначе нельзя.
— Далеко ещё? — спросил Александр.
— Нет. За тем поворотом.
Бык кивнул вперёд, где улица упиралась в большое каменное здание — бывший склад, переделанный под жильё. У входа горели факелы, и даже отсюда были видны фигуры охранников.
Резиденция Щуки. Логово речного хищника.
— Там человек пять постоянно, — сказал Бык. — Бойцы серьёзные, не шваль подзаборная. Если что пойдёт не так…
— Не пойдёт, — сказал Александр.
И пошёл вперёд, не оглядываясь.
Бык выругался сквозь зубы и двинулся следом. Кочерга с Топором переглянулись, пожали плечами и тоже пошли — делать нечего, приказ есть приказ.
У входа в резиденцию Щуки стояли трое.
Бык оценил их одним взглядом — профессиональная привычка, от которой не избавишься. Здоровые, уверенные в себе. Тот, что посередине — рябой детина с перебитым носом и маленькими злыми глазками — явно старший. Двое по бокам помоложе, но не менее опасные: один с топором за поясом, второй лениво поигрывал ножом, перебрасывая его из руки в руку.
Все трое были слегка пьяны — Бык чуял перегар даже с десяти шагов. Пьянв, но не настолько, чтобы потерять координацию. В самый раз, чтобы чувствовать себя неуязвимыми и не бояться ничего на свете.
Бык вышел вперёд — здесь он был переговорщиком, знал местные правила и лица. Александр остановился чуть позади, Кочерга с Топором замерли по бокам, готовые ко всему.
— Нам нужен Щука, — сказал Бык ровным голосом. — Дело есть. От Угрюмого.
Рябой смерил его взглядом, потом перевёл глаза на остальных. Задержался на Александре. Молодой мужчина, в простом тулупе, без видимого оружия казался чуждым этому району и сильно выбивался из общей компании.
Губы рябого растянулись в ухмылке.
— Угрюмый? — он сплюнул под ноги Быку, едва не попав на сапог. — Это который в грязи слободской копается? Крыс гоняет?
Двое по бокам заржали. Тот, что с ножом, ткнул локтем соседа:
— Слыхал, Хорёк? Угрюмый прислал! Может, нужники почистить? Или крысу из подвала выгнать?
Новый взрыв хохота. Рябой ухмылялся, довольный собственной шуткой, и Бык почувствовал, как внутри закипает злость, но показывать её было нельзя — это только раззадорит. Он стиснул зубы и ждал, пока отсмеются.
— А это кто с тобой? — рябой кивнул на Александра, щурясь с преувеличенным интересом. — Не тот ли самый поварёнок, про которого Щука говорил? Который кашу варит и в большие дела лезет?
Бык промолчал. Александр тоже не шевельнулся, стоял спокойно, смотрел на рябого без всякого выражения. Как на пустое место.
— Точно он! — рябой хлопнул себя по колену. — Глянь, Хорёк, живой поварёнок! Может, нам супчику сварит? А, кашевар?
Хорёк осклабился:
— Или пирожков напечёт! С капусткой!
— Валите отсюда, — рябой махнул рукой, всё ещё ухмыляясь. — Щука ясно сказал: для вас товара нет. Ни сегодня, ни завтра, ни через год. Белозёров — наш человек, а вы — никто. Приходите никогда.
Он снова сплюнул, уже откровенно метя в сторону Александра.
Бык скрипнул зубами. Разговора не будет — это он понял сразу. Рябой не собирался даже докладывать Щуке, что они пришли. Послать подальше, поглумиться, показать, кто тут хозяин. Обычное дело в Порту, где уважают только силу.
Оставалось либо уйти — и потерять лицо навсегда, — либо драться. Четверо против троих, но там, за дверью, ещё головорезы. Начни они сейчас — и через минуту их просто задавят толпой.
Бык набрал воздуха, готовясь сказать что-то — угрозу, оскорбление, хоть что-то, чтобы не уходить молча, как побитые псы.
И тут рябой добавил, скалясь во все гнилые зубы:
— Или вот что, поварёнок. Станцуй нам — тогда, может, пустим. А? Спляши, кашевар! Покажи, как супчик мешаешь!
Хорёк с топорником заржали так, что согнулись пополам.
Александр вдруг шагнул вперёд.
Движение было коротким. Железная «пятка» чекана врезалась рябому точно в горло.
Рябой захрипел и рухнул на колени, обеими руками вцепившись в горло. Глаза его вылезли из орбит, рот разевался беззвучно, как у рыбы на берегу.

----------

Глава 16

Рябой падал медленно.
Или Быку так показалось словно время вдруг решило взять паузу, подумать о вечном, налить себе чарку и закусить. Даже сам район как будто перестал вонять. Вонь будто в реку втянулась, да и факелы, казалось, притихли и перестали трещать.
А потом Рябой всё-таки встретился коленями с землёй, и время пошло дальше.
Хорёк и Топорник стояли с открытыми ртами и стеклянными глазами как два идола. Секунду назад они ржали над поварёнком. Сейчас смотрели, как их старший корчится в снегу, пуская слюни и хватаясь за горло, будто он пытался удержать внутри то, что Александр оттуда выбил.
А сам Александр…
Бык моргнул, не веря своим глазам.
Повар достал откуда-то белоснежный, аккуратно сложенный платок — из тех, что богатые господа носят в нагрудных карманах и принялся спокойно протирать рукоять свой чекан с таким видом, будто соус с любимой сковородки вытирал.
Платок. Где он его взял?         — мелькнуло в голове у Быка. —         И какого чёрта он делает?
Хорёк дёрнулся было к ножу, но Александр поднял на него взгляд — и Хорёк замер. Его рука так и повисла на полпути к поясу.
— Я пришёл говорить о деле, — негромко сказал Александр ровным и чуть скучающим голосом. — А вы хамите. Это непрофессионально.
Повисла тишина.
Рябой хрипел у его ног. Топорник переводил взгляд с повара на своего напарника и обратно, явно не понимая, что делать. Хорёк сглотнул — Бык услышал этот звук в полной тишине.
Вот тебе и кашевар        , — подумал Бык. —         Вот тебе и супчик.
Он покосился на Кочергу и Топора — свои ребята стояли с такими же ошалелыми лицами. Ну да, они тоже не ожидали. Никто, блядь, не ожидал.
А потом из-за двери резиденции донёсся шум.
Дверь не открылась — она вылетела.
Створки грохнули о стены с треском, и из темноты повалило мясо. Бык насчитал шестерых. Здоровые, злые, с дубинами, топорами, ножами они всё лезли и лезли, как тараканы из щели. Кто-то был в рубахе, некоторые успели тулупы накинуть у одного на морде красовался свежий шрам от уха до подбородка.
Ну вот и всё        , — подумал Бык. —         Хорошо хоть пожил. Теперь и умирать не так обидно.
Он уже прикидывал, кого успеет достать первым, когда толпа вдруг расступилась как море перед кораблем, образуя проход.
И в этот проход вышел Щука.
Бык видел его издали сегодня. Вблизи же смотрящий производил совсем другое впечатление. Худощавый, жилистый, лицо гладко выбритое — в порту, где половина народу бороды по пояс отращивает, это само по себе было заявлением. Глаза его были водянистые и какие-то блёклые, будто выцветшие на солнце. Рыбьи глаза.
Камзол на нём был дорогой из тёмно-зелёного бархата, с серебряными пуговицами. Потёртый на локтях, но стиль чувствовался. Сапоги начищены так, что в них можно было смотреться.
А в руке — зелёное яблоко.
Щука откусил.
Хрум.
Прожевал, не торопясь.
Хрум-хрум.
Потом посмотрел вниз — на Рябого, который всё ещё корчился в снегу, хватаясь за горло.
Улыбнулся только губами, глаза остались мёртвыми.
— Ты сломал мою игрушку, повар, — голос у него был тихий, почти ласковый. Пришлось напрягать слух, чтобы расслышать. — Она стоит денег или крови. За подобные выпады я обычно беру и то, и другое.
Александр даже не шевельнулся. Стоял, как стоял — платок уже исчез в кармане тулупа, чекан висел на поясе.
— Игрушка была бракованная, — ответил он тем же ровным тоном. — Слишком много шумела. Я пришёл предложить сделку, Щука, но твои псы лают громче, чем кусают.
Он его людей псами назвал        , — Бык почувствовал, как по спине пробежал холодок. —         При них же.
Толпа зарычала. Кто-то двинулся вперёд, бойцы потянули оружие из-за поясов. Бык сжал кулаки, готовясь к худшему.
Щука поднял палец и всё замерло.
Вот это власть        , — подумал Бык, оглядывая противников. —         Настоящая, не показушная. Он на них даже голос не повысил.
Щука откусил ещё кусок яблока.
Хрум.
Прожевал, глядя на Александра с ленивым интересом.
— Сделку, — повторил он. — У тебя есть яйца, повар. В Порту мы это ценим, но, — он вдруг ухмыльнулся. — одного гонора мало.
Он сделал паузу.
Хрум.
— Нужно иметь право делать подобные заявления.
Щука лениво щёлкнул пальцами — как хозяин подзывает собаку. Толпа снова расступилась, и из темноты дверного проёма выдвинулось нечто.
Бык повидал на своём веку здоровых людей. Сам был не из мелких, но эта туша…
Он мысленно присвистнул, прикидывая расклад.
Полтора центнера, не меньше. Лысый череп, блестящий от пота, как надраенный котёл. Лицо всё в мелких шрамах — будто кто-то швырял в него осколками стекла, а он даже не уворачивался. На голом торсе — кожаный фартук, заляпанный чем-то бурым. Бык очень надеялся, что это ржавчина или старый соус. Или что угодно другое, кроме того, на что оно было похоже.
В правой руке детина держал квадратный тесак для разделки туш, размером с хорошую дверцу от шкафа.
Мясник        , — понял Бык. —         Тот самый, про которого байки травят. Говорят людей на куски разбирает и свиньям скармливает.
Он думал, что это сказки для устрашения, но теперь, глядя на эту тушу, уже не был уверен в этом.
Мясник не сказал ни слова. Только мыкнул что-то — то ли приветствие, то ли угрозу — и покрутил шеей. Хрустнуло так, будто кто-то сломал сухую ветку.
Щука улыбнулся своей рыбьей улыбкой:
— Победишь его — поговорим как деловые люди.
Откусил яблоко.
Хрум.
— Проиграешь — свиньи сегодня будут сыты.
Вот и всё        , — подумал Бык. —         Вот и приплыли. Против этой горы у шефа шансов…
Александр повернулся к нему.
— Подержи.
Он стянул тулуп и протянул Быку. Под тулупом оказался двубортный белый китель с высоким воротом, застёгнутый на все пуговицы. Белоснежный, как свежий снег. Как скатерть в дорогом трактире.
Он что, в этом пришёл?         — Бык моргнул. —         В белом? В порт?
Это было безумие и, между тем, заявление. Поступок совершенный так по-александровски, что Бык не нашёлся что сказать.
А потом повар сделал кое-что странное.
Отвернувшись от толпы — так, чтобы видел только Бык — он вытащил из-за пазухи два маленьких пузырька темного стекла. Выдернул пробку зубами, опрокинул первый в рот. Потом второй. Поморщился и подмигнул ему.
Бык увидел как изменились его глаза в этот момент. Зрачки сузились, потом расширились. По лицу прошла короткая судорога — и исчезла.
Что это было? Яд? Зелье? Какая-то поварская хрень?
Александр обернулся к Мяснику. Встал свободно, руки опущены, чекан всё ещё за поясом.
— В тулупе драться неудобно, — сказал он Быку через плечо. — Китель жалко, но Щука мне новый купить.
Щука осклабился.
Мясник атаковал первым.
Тесак взлетел над головой — Бык успел подумать, что эта штука весит килограмм десять, не меньше — и обрушился вниз с такой силой, что рассёк бы человека от плеча до пояса.
Только Александра там уже не было.
Повар сделал короткий шаг в сторону, без показушных прыжков или кувырков, и тесак со свистом пропорол воздух в дюйме от его плеча.
Мясник взревел. Махнул снова — горизонтально, на уровне груди. Александр пригнулся. Тесак прошёл над головой так близко, что Быку показалось — сейчас снесёт макушку.
Не снёс.
Он его не бьёт        , — понял Бык. —         Просто уходит. Зачем?
И тут до него дошло.
Шеф не дрался. Он работал. Бык видел такое много раз — на кухне, когда Александр разделывал мясо. Спокойные и точные движения без спешки и суеты. Он не рубил кости, а нацелился на суставы.
Мясник снова замахнулся. Тесак пошёл наискось, сверху вниз, слева направо. Удар, который должен был разрубить Александра от шеи до бедра.
Повар нырнул под него и оказался внутри замаха, там, где тесак уже бесполезен.
А потом ударил сам.
Короткое движение — плоская сторона чекана врезалась Мяснику в локоть. Точно в сустав, туда, где сходятся кости.
Хруст.
Тесак полетел на землю. Следом прозвучал вопль, больше похожий на мычание. Мясник схватился за руку, и в этот момент Александр ударил снова.
Под колено.
Хруст.
Туша рухнула. Сто пятьдесят кило тупой ярости упало на колени, воя от боли, с одной рукой, висящей плетью.
Всё заняло секунд пять. Может, шесть.
Бык не успел выдохнуть.
Александр стоял над поверженным гигантом, и на его белом кителе не было ни пятнышка. Чекан в руке был прижат «клювом» к виску Мясника. Лицо повара выражало легкую скуку и полное спокойствие. Будто не человека только что разобрал, а курицу для бульона.
— Степень прожарки, — сказал он негромко. — С кровью? Или предпочитаешь well done?
Мясник замычал что-то, пуская слюни. Глаза его были бешеные, но двинуться он не мог — любое движение, и «клюв» пробьёт висок.
Повисла тишина.
Толпа портовых молчала. Бык молчал. Кочерга с Топором молчали. Даже Рябой, кажется, перестал хрипеть.
Повар        , — крутилось в голове у Быка. —         Мать твою. Повар.
Щука начал хлопать.
Медленно. Лениво. Хлоп. Хлоп. Хлоп.
Толпа молчала, не зная, как реагировать. Их лучший боец валялся в снегу со сломанными конечностями, а хозяин аплодировал тому, кто это сделал.
— Красиво, — сказал Щука. Голос его был всё такой же тихий, почти ласковый. — Чистая работа. Ни капли на кителе.
Он повернулся к своим:
— Уберите мусор.
Двое бросились к Мяснику, подхватили под руки, потащили прочь. Туша мычала и дёргалась. Рябого, который уже немного пришел в себя, и тихо лежал, прикинувшись ветошью, тоже утащили.
Щука спустился с крыльца. Он шёл неторопливо и вальяжно, будто на прогулке. Остановился в трёх шагах от Александра и посмотрел на чекан, который повар всё ещё держал в руке.
— Хорошая игрушка, — сказал он. — Где взял?
— С человека снял.
— Живого?
— Уже нет.
Щука хмыкнул. Откусил яблоко — оно у него, оказывается, всё ещё было в руке.
Хрум.
Прожевал, разглядывая Александра с новым интересом.
— Ты пришёл за помидорами, повар? Или за моей головой?
Александр спокойно и без суеты убрал чекан за пояс, показывая, что разговор перешел в мирное русло.
— За помидорами, маслом и специями. Всем, что возят с юга.
— А я думал — за местью. После того, как мои люди тебя послали.
— Месть — дрянное дело. Дорого и невкусно.
Щука усмехнулся почти по-настоящему — уголки губ дрогнули, и в рыбьих глазах впервые показалось что-то живое.
— Белозёров платит мне за спокойствие, — сказал он. — Хорошо платит. Зачем мне рисковать?
— Белозёров платит за прошлое. Я предлагаю долю в будущем.
— В каком ещё будущем?
— В моём. — Александр чуть наклонил голову. — Через две недели я открываю заведение. Через полгода — буду кормить половину города. Через год — весь город будет знать моё имя. И все, кто мне помогал, будут есть с этого стола.
Щука молчал. Жевал яблоко и задумчиво разглядывал своего оппонента.
— А если не откроешь? Если Белозёров тебя раздавит?
— Тогда ты ничего не потеряешь. Просто продашь мне товар по обычной цене. Один раз.
— А если откроешь?
— Тогда у тебя будет постоянный клиент с хорошими деньгами. И… — Александр позволил себе лёгкую улыбку, — экономия на лекарях для твоих людей.
Он кивнул в сторону, куда утащили Мясника.
Щука посмотрел туда же. Потом обратно на Александра. Потом — на Рябого, которого как раз доволакивали до двери.
И захохотал.
Громко, лающе, запрокинув голову. Смех у него был неприятный — как будто чайки орут над помойкой, но настоящий, не наигранный.
— Ты псих, повар, — сказал он, отсмеявшись. — Полный псих. Откуда ты только взялся.
— Но полезный псих. — Щука бросил огрызок яблока через плечо. — Заходи. Выпьем. Обсудим твой…рецепт.
Он развернулся и пошёл к двери. Толпа расступилась, пропуская вожака.
Александр двинулся следом. На пороге обернулся к Быку:
— Ждите здесь. Я недолго.
И исчез внутри. Дверь закрылась.
Бык стоял посреди двора, всё ещё сжимая в руках хозяйский тулуп. Рядом переминались Кочерга с Топором — такие же ошалелые.
Стояла оглушительная тишина.
Где-то далеко залаяла собака. Плеснула вода в реке. Жизнь продолжалась.
Бык медленно выдохнул. Посмотрел на дверь, за которой скрылся повар. Потом на пятно крови на снегу — там, где только что лежал Мясник.
Десять лет        , — подумал он. — Всякого я в жизни повидал.         Думал — меня уже ничем не удивишь.
Он покачал головой.
Повар. Мать твою.
Не повар. Гребаный варяг в белом кителе.

----------

Глава 17

Александр
Кабинет Щуки пах деньгами.
В буквальном смысле, а не в переносном. Благовония, которые тлели в бронзовой чаше у окна, стоили очень дорого. Сандал, мирра, что-то ещё терпкое, начисто забивающее запах подтухшей рыбы и реки. Умно. Человек, который может позволить себе такую роскошь посреди трущоб, посылает чёткий сигнал каждому, кто переступает его порог.
Я сидел в кожанном кресле, неожиданно удобном, и смотрел, как Щука разливает темно-красное вино. Оно текло в бокалы тяжёлыми каплями, и я машинально отметил выдержку — лет восемь, не меньше.
Мой белый китель сиял в полумраке. Я знал, что выгляжу нелепо. Франт среди портовых крыс, но именно этого и добивался. Пусть смотрят и запоминают, а потом рассказывают, как повар в белом пришёл к Щуке и договорился с ним.
Он протянул мне бокал. Я взял, но пить не стал.
— Не отравлено, — Щука отпил из своего. — Если бы хотел тебя убить — не стал бы тратить хорошее вино.
— Верю, но я за работой не пью.
— А это работа?
— Всё — работа.
Он хмыкнул и сел напротив, закинув ногу на ногу. Разглядывал меня с ленивым интересом.
Хорошо, что я взял с собой два пузырька эликсиров «Поварской взор» и «Ритм». Они уже догорали в крови, обостряя восприятие и убирая лишние эмоции. Без них драка с Мясником могла закончиться иначе. Полтора центнера мяса — это полтора центнера мяса, как ни крути.
— Ты рисковый парень, Шеф, — Щука крутил бокал в пальцах, глядя на меня поверх его края. — Белозёров — это акула, а ты плаваешь в его заводи.
— Белозёров — старая щука, — ответил я. — которая привыкла, что караси сами плывут в рот. Зажирела, обленилась, забыла, как охотиться.
— А ты, значит, не карась?
— Я — ёрш.
Он приподнял бровь:
— Ёрш?
— Мелкий, колючий, костлявый. Попробуешь проглотить — подавишься. Застряну в глотке, и никакой лекарь не вытащит.
Щука смотрел на меня секунду, другую — а потом громко расхохотался.
— Ёрш! Ёрш против щуки! Это я запомню!
Я подождал, пока он отсмеётся. Смех — это хорошо. Смех означает, что он расслабился, а расслабленный человек легче соглашается на сделки.
— Ладно, Ёрш, — он вытер глаза и снова стал серьёзным, хотя в уголках губ ещё пряталась усмешка. — Чего ты хочешь?
— Мне нужны поставки редких продуктов с юга мимо глаз Гильдии.
— Контрабанда, — он покачал головой. — Серьёзная контрабанда. Белозёров узнает — будет война.
— Белозёров занят. Давит меня через Судью и Посадника. Ему сейчас не до твоих складов.
— Сейчас — не до моих. А потом?
— Потом я вырасту достаточно, чтобы он не рискнул меня тронуть. И тебя — вместе со мной.
Щука отпил вина, и я видел, как за рыбьими глазами крутятся шестерёнки. Он просчитывал риски, выгоды, варианты отхода.
— Допустим, — сказал он наконец. — Что я получу?
— Пять процентов от чистой прибыли с каждого блюда, где используются твои продукты.
— Щедро. Слишком щедро. Где подвох?
— Никакого подвоха. Ты даёшь товар, я делаю из него золото. Все в выигрыше.
— А если кинешь?
— Я только что не убил твоего Мясника. Хотя мог, и ты это видел. — Я выдержал паузу. — Не кидаю партнёров. Не потому что боюсь, а потому что это плохой бизнес. Репутация дороже любых денег.
Щука крутил бокал, глядя на вино так, будто там были написаны ответы на все вопросы. Потом поднял глаза и протянул свою жесткую ладонь.
— По рукам, Ёрш.
Я пожал.
— По рукам.
Щука поднялся и кивнул на неприметную дверь в глубине кабинета, обитую тем же деревом, что и стены.
— Идём. Покажу, что у меня есть. Тебе понравится.
Мы прошли через узкий коридор, спустились по скрипучей лестнице и оказались перед железной дверью с тремя замками. Щука возился с ключами, и я слышал, как щёлкают механизмы.
— Сюда даже мои ребята не заходят, — сказал он, толкая дверь. — Только я и покойный управляющий. Он слишком много болтал, пришлось его… уволить.
Дверь открылась, и я шагнул внутрь.
Склад был небольшим — шагов двадцать в длину и десять в ширину — но то, что здесь хранилось, стоило целое состояние. Полки от пола до потолка были забиты бочками, ящиками, мешками, шкатулками. Пахло пряностями, чем-то терпким и незнакомым.
Я активировал Дар.
Мир изменился. Привычный полумрак отступил, и над каждым предметом зажглись строчки — названия, характеристики, степень качества.
Оливковое масло (Первый отжим)
Происхождение: Южные острова
Качество: Высшее
Срок хранения: 14 месяцев
Томаты сушёные
Происхождение: Приморье
Качество: Хорошее
Примечание: Подходят для соусов и заправок
Пряные травы (Сушёные): базилик, орегано, тимьян
Качество: Среднее
Примечание: Требуется сортировка, часть утратила аромат
Я шёл вдоль полок, и с каждым шагом внутри разгоралось что-то похожее на детский восторг. Я попал в пещеру Али-Бабы для повара. Здесь лежало то, о чём я мечтал с первого дня в этом городе.
— Нравится? — Щука наблюдал за мной с усмешкой.
— Откуда всё это?
— Отовсюду. Корабли идут с юга, останавливаются в устье, мои ребята встречают. Гильдия берёт пошлину с официальных грузов, а неофициальные… — он развёл руками, — как-то сами находят дорогу ко мне.
Я остановился у бочки с маслом, провёл пальцем по крышке. Система подсветила содержимое зелёным. Масло было высшего качества, именно то, что нужно для настоящего песто или правильного теста.
— Сколько можешь поставлять в неделю?
— Масла — бочку, может две. Томаты — сколько скажешь, их много. Специи — зависит от сезона, сейчас есть запас.
Я кивал, прикидывая в уме объёмы и рецепты. Пицца, паста, соусы — всё это теперь становилось реальностью. Не жалкие подделки на местных ингредиентах, а настоящая еда, которую я готовил в прошлой жизни.
Веверин заиграет новыми красками        , — подумал я. —         Никто в этом городе не пробовал ничего подобного.
— Беру всё, — сказал я. — Составим список, обговорим цены. Первая партия — через четыре-пять дней, успеешь?
— Успею. — Щука прислонился к дверному косяку. — Ты серьёзный человек, Ёрш. Мне такие нравятся.
Я хотел ответить, но взгляд зацепился за верхнюю полку в дальнем углу. Там, в полутьме, стояла пыльная, явно забытая среди более ходового товара небольшая шкатулка.
Система вдруг вспыхнула как сигнальный огонь.
ВНИМАНИЕ: Обнаружен редкий компонент
Я замер, подошёл к полке и снял шкатулку из тёмного дерева, с потускневшими медными уголками. Пыль лежала на крышке толстым слоем — её явно не трогали уже давно. Я открыл, и Система развернула информацию прежде, чем я успел разглядеть содержимое.
Каменное масло
Происхождение: Северные горы, высокогорные пещеры
Редкость: Очень редкое
Свойства: Гармонизация несовместимых компонентов, усиление регенерации, очищение нервных путей
Состояние: Превосходное
Примечание: Используется в сложных алхимических составах как стабилизатор
Внутри шкатулки лежал кусок чего-то похожего на застывший мёд. Субстанция желтовато-белая, полупрозрачная, с тонкими прожилками. Пахла она странно: горьковато, но свежо.
И тут в голове щёлкнуло.
Стабилизатор. Гармонизация несовместимых компонентов.
Я вспомнил о рецепте эликсира, над которым бился весь день. Яд гадюки — подавляет нервную активность, снимает спазм. Золотой корень — стимулирует, восстанавливает. Вместе они убивают пациента с вероятностью восемьдесят процентов, потому что работают в противофазе, рвут нервы на части, как две лошади, тянущие телегу в разные стороны.
Но если между ними поставить мост…
Система словно почувствовала мои мысли. Интерфейс мигнул, и перед глазами развернулась та самая схема, которая утром показывала красный конфликт.
Анализ совместимости — обновление
Компонент 1: Яд гадюки (подавление)
Компонент 2: Золотой корень (стимуляция)
Компонент 3: Каменное масло (стабилизация)
Расчёт взаимодействия…
Красные линии конфликта между ядом и корнем начали бледнеть, а от каменного масла потянулись золотистые нити — к одному компоненту, к другому, — оплетая их и связывая между собой.
Конфликт нейтрализован
Новый рецепт доступен: «Эликсир Стальной Длани»
Эффект: Восстановление нервных путей, устранение тремора
Вероятность успеха: 56%
Я смотрел на шкатулку в своих руках и чувствовал, как душа наполняется торжеством. Вот он — ответ на мой вопрос. Тот самый мост между смертью и жизнью, который я искал.
Дед Лука получит свои руки обратно.
— Нашёл что-то интересное? — голос Щуки раздался за спиной.
Я обернулся. Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на меня с любопытством.
— Сколько? — спросил я, показывая шкатулку.
Щука подошёл ближе, глянул на содержимое и присвистнул:
— О, это… Это дорого, Ёрш. Очень дорого. Везли для одного алхимика из столицы, но он как-то неудачно утонул по дороге. Товар остался у меня.
— Сколько?
— Две тысячи серебра и это я ещё по-дружески.
Две тысячи. Сумма, за которую можно купить дом в хорошем районе. Или кормить семью долгое время. Или…
Или вернуть мастеру руки и получить вывеску, которая сделает «Веверин» легендой.
— Беру, — сказал я. — Запиши на мой счёт. Вместе с первой партией продуктов.
Щука хмыкнул:
— Ты даже не торгуешься?
— Нет времени. Мне это нужно сегодня.
Он взглянул на меня с тем рыбьим прищуром, который, наверное, видели многие перед тем, как оказаться на дне реки. Потом кивнул.
— Ладно, Ёрш. Забирай. Но учти — долг есть долг. Я своих денег не прощаю.
— Я тоже.
Мы вышли на улицу. После благовоний Щуки вонь порта казалась почти осязаемой.
Бык ждал там, где я его оставил, скрестив руки на груди. Кочерга и Топор маячили чуть поодаль, готовые в любой момент сорваться с места. Увидев меня, Бык заметно расслабился.
— Живой, — констатировал он. — Договорились?
— Договорились.
Бык догнал меня через несколько шагов, пристроился рядом. Кочерга с Топором двинулись следом, держась на расстоянии. Мы свернули за угол и вышли на тёмную портовую улицу, и только тогда Бык заговорил:
— Шеф, ты нашёл то, что искал?
Я похлопал по карману, где лежала шкатулка с каменным маслом. Две тысячи в маленькой деревянной коробке. Ключ к рецепту, который вернёт деду Луке его руки.
— Больше, чем искал, — ответил я. — Нашёл способ вернуть мастеру руки.
Бык хмыкнул, но расспрашивать не стал. Умный человек — знал, когда лучше промолчать.
Мы шли по ночному Порту, и тени расступались перед нами. Слухи здесь расходились быстро: повар в белом кителе, который уложил Мясника за шесть секунд и вышел от Щуки с договором в кармане. К утру об этом будет знать весь район. К вечеру — весь город.
Пусть знают        , — подумал я. —         Пусть запоминают.

----------

Глава 18

Карета покачивалась на булыжной мостовой, и Еремей Захарович Белозёров думал о том, как быстро всё покатилось под откос.
Ещё месяц назад мир был понятен. Кирилл Воронцов сидел на коротком поводке, «Золотой Гусь» приносил стабильный доход, а Слободка гнила себе тихо на окраине города, никому не мешая.
А потом появился этот повар.
Белозёров потёр переносицу, вспоминая первые донесения. Какой-то мальчишка с беспризорниками начал продавать пирожки в Слободке. Мелочь, ерунда — таких каждый год появляется десяток, и столько же исчезает. Но этот оказался другим. Он договорился с Угрюмым и за полторы недели разросся так, что ему пришлось принимать меры.
Белозёров послал людей прикрыть лавочку. Казалось бы все решено, ан нет. Он появился на ярмарке и устроил соревнование с Кириллом Воронцовым. Громкое, с толпой зевак и ставками.
И победил.
Вот тогда всё и посыпалось        , — думал Белозёров, глядя в окно на проплывающие дома. Кирилл после той ярмарки словно очнулся от спячки. Двадцать лет был послушным, платил долю, не высовывался — а тут вдруг вспомнил, что когда-то мечтал быть настоящим поваром, а не прислугой Гильдии. Взбрыкнул. Решил уйти в свободное плавание.
Белозёров, разумеется, начал давить. Понизил цены вдвое во всех трактирах в округе. Кирилл должен был приползти к нему.
И тут снова появился этот Александр. Вписался за Кирилла, взял на себя кухню, собрал команду из слободских оборванцев — и устроил вчерашний спектакль с ужином для элиты.
Зачем?
Вот это не давало покоя. Мальчишка строит свой трактир в Слободке — этот «Веверин», о котором он говорил тогда, когда Еремей предложил ему место в гильдии и мальчишка его унизил.
Так зачем ему «Гусь»? Зачем лезть в чужую войну, рисковать головой и наживать врагов?
Отвлекает        , — вдруг понял Белозёров. —         Сукин сын меня отвлекает. Пока я давлю «Гуся», он спокойно достраивает своё логово в Слободке, несмотря на то, что ее должны снести.
Мысль была неприятной. Белозёров не любил, когда его переигрывали — тем более какие-то безродные кашевары.
Он достал записную книжку и пролистал последние заметки. Рецепты — вот что главное. Вчерашний ужин доказал: этот Александр знает что-то, чего не знают другие повара.
Если заполучить рецепты…
Белозёров сделал пометку: «Внедрить человека на кухню или подкупить кого-то из команды». Слободские оборванцы наверняка продадутся за пару серебряных. А с рецептами в руках можно открыть десяток заведений по всему городу — и задавить оригинал конкуренцией.
Но это игра в долгую. А долг нужно взыскать через восемь дней.
Карета свернула на Заборную улицу, и Белозёров увидел знакомый каменный особняк с чугунной оградой и гербом над воротами. Дом Игната Савельевича Мокрицына, городского судьи и старого делового партнёра.
Партнёра         — Белозёров усмехнулся про себя. Мокрицын был партнёром в том же смысле, в каком лошадь является партнёром кучера. Полезное животное, которое везёт куда скажут и получает за это овёс. Судья подписал пени, превратившие восемьсот серебра в две тысячи. Подписал один раз — подпишет и второй.
Карета остановилась. Кучер спрыгнул с козел, открыл дверцу.
Белозёров вышел, поправил перчатки и направился к парадному входу. В кармане лежал готовый приказ о досрочном погашении — оставалось только получить подпись.
Ты хорошо готовишь, мальчик, но я лучше считаю.
Слуга провёл Белозёрова в столовую, и первое, что он увидел — несчастное лицо Судьи над тарелкой овсянки.
Игнат Савельевич Мокрицын сидел во главе длинного стола, один как перст. Перед ним стояла миска с серой кашей и блюдце с варёным яйцом. Судья ковырял ложкой кашу с таким видом, будто его заставляли есть опилки.
Белозёров едва сдержал усмешку. Уж очень комично выглядел Мокрицын, страдающий над своей кашей.
— Приятного аппетита, Игнат Савельевич, — Белозёров прошёл к столу и сел напротив без приглашения. — Дело не терпит.
Судья поднял на него тяжёлый взгляд. Полное лицо с мешками под глазами, редеющие волосы, аккуратно зачёсанные на лысину. Мокрицын был из тех людей, которые выглядят старше своих лет — сорок пять, а кажется, что все шестьдесят.
— Какой к чёрту аппетит, Еремей… — он отодвинул тарелку с брезгливой гримасой. — Ты пришёл испортить мне утро окончательно?
— Разве оно ещё не испорчено? — Белозёров кивнул на овсянку. — После вчерашнего пира эта каша, должно быть, застревает в горле.
Белозеров сказал это намеренно, чтобы прощупать почву и узнать об ужине непосредственно от участника.
Мокрицын дёрнул щекой. Белозеров попал в больное.
— Не напоминай… — Судья откинулся на спинку стула, сложив руки на объёмном животе. Говорил он медленно, растягивая слова. — Я всю ночь не спал. Лежал и думал об этом проклятом супе. О паштете. О… — он сглотнул, — о десерте.
— Груша в вине? — уточнил Белозеров, который уже успел навести справки.
— Рубиновое сердце, — Мокрицын произнёс это почти благоговейно. — Она таяла на языке, Еремей. Таяла. А сегодня утром я проснулся — и что? Овсянка. Жена говорит, полезно для желудка. — Он скривился. — Какой желудок, когда душа горит?
Белозёров слушал эту тираду с нарастающим раздражением. Судья, взрослый мужчина, государственный чиновник — и ноет о еде как капризный ребёнок.
— Я пришёл по делу, Игнат Савельевич.
— Дело подождёт… — Мокрицын махнул рукой. — Налей себе чаю, если хочешь. Или вина. Вон там, на буфете.
— Не хочу.
— Как знаешь… — Судья снова потянулся к овсянке, зачерпнул ложку, поднёс ко рту — и с отвращением опустил обратно. — Не могу. Физически не могу это есть. После вчерашнего — не могу.
Белозёров начинал терять терпение. Он приехал решать дела, а не слушать гастрономические страдания. Он и так уже все понял об этом проклятом ужине.
— Игнат Савельевич…
— Знаешь, что самое обидное? — Мокрицын будто не слышал. — Я ведь пытался. Подошёл к Кириллу после ужина, намекнул, что мог бы придержать вексель. Дать отсрочку. Думал — они оценят, будут благодарны, потом пригласят в этот их «Веверин»…
Белозёров замер.
— И что?
— А ничего, — Судья скривился так, будто откусил лимон. — Этот мальчишка, повар, он… Он мне отказал. Вежливо, но твёрдо. Сказал — не нужно. Мы, говорит, сами справимся.
Вот как        , — подумал Белозёров. —         Вот почему у Мокрицына такая кислая рожа. Не еда его мучает — уязвлённое самолюбие.
— Он тебе отказал, — повторил Белозёров медленно. — В услуге.
— Именно! — Мокрицын хлопнул ладонью по столу, и посуда жалобно звякнула. — Я, городской судья, предложил ему руку помощи — а он… он посмотрел на меня так, будто я попрошайка у церкви!
Белозёров откинулся на стуле и позволил себе улыбку. Ситуация становилась интереснее. Мокрицын обижен, уязвлён, жаждет мести — идеальное состояние для того, чтобы подписать любую бумагу.
— Что ж, Игнат Савельевич, — он полез во внутренний карман камзола. — Кажется, у меня есть способ восстановить справедливость.
Белозёров достал из кармана сложенный лист бумаги и положил на стол между собой и Судьёй.
— Что это? — Мокрицын покосился на документ, не притрагиваясь.
— Приказ о досрочном погашении долга. По векселю Воронцова.
Судья потянулся к бумаге, развернул, пробежал глазами. Брови его медленно поползли вверх.
— Три дня… — протянул он. — Ты хочешь сократить срок с восьми до трёх?
— Именно.
— На каком основании?
Белозёров сложил пальцы домиком — привычный жест, который помогал ему думать и одновременно производил впечатление на собеседников.
— Основания найдутся. Угроза неплатёжеспособности должника. Подозрение в мошенничестве. — Он пожал плечами. — Выбирай любое, Игнат Савельевич. Ты же судья, тебе виднее, какая формулировка красивее ляжет в дело.
Мокрицын молчал, глядя на бумагу. Пальцы его побарабанили по столу — нервный жест, который Белозёров отметил с удовлетворением.
— Подпиши, — сказал он мягко, почти дружески. — И мы заберём «Гуся» до конца недели. Законно и без шума.
— Без шума… — эхом повторил Судья.
— Ты же понимаешь, Игнат, это в интересах города. Убрать банкрота, освободить помещение для более… надёжного владельца. — Белозёров позволил себе лёгкую улыбку. — Гильдия будет благодарна. Я буду благодарен.
Он сделал паузу, давая судье осознать сказанное. Благодарность Гильдии — это деньги. Его личная благодарность — это защита. Мокрицын знал правила игры, они работали вместе не первый год.
Судья поднял глаза от бумаги. Лицо его было странным — не испуганным, не жадным, а каким-то… задумчивым.
— Скажи мне, Еремей… — он говорил ещё медленнее, чем обычно, словно взвешивал каждое слово. — Этот повар, Александр. Он ведь готовит в «Гусе»?
— Готовит. И что?
— И если мы заберём «Гуся»… он уйдёт?
Белозёров нахмурился. Вопрос казался странным, неуместным.
— Скорее всего. Какая разница?
— Большая… — Мокрицын снова посмотрел на приказ. — Очень большая разница, Еремей.
Что-то изменилось в воздухе. Белозёров почувствовал это кожей — тот самый момент, когда послушная лошадь вдруг упирается и отказывается идти дальше.
— Игнат Савельевич, — он наклонился вперёд, и голос его стал твёрже. — Мы партнёры. Давние партнёры. Ты подписал пени на этот долг — восемьсот серебра превратились в две тысячи. Одна подпись, помнишь? Теперь я прошу ещё одну. Последнюю.
Мокрицын не ответил. Он сидел, уставившись на бумагу, и молчал.
И в этом молчании Белозёров впервые почувствовал что-то похожее на тревогу.
Мокрицын поднял голову, и Белозёров увидел, как его лицо наливается багровым.
— Три дня… — Судья произнёс это тихо, почти шёпотом. — Ты хочешь, чтобы я снова сделал за тебя грязную работу.
— О чём ты? — Белозёров нахмурился. — Мы партнёры.
— Партнёры⁈ — Мокрицын бросил бумагу на стол так резко, что та скользнула по полированному дереву и едва не упала на пол. Салфетка полетела следом. — Партнёры, Еремей⁈
Он встал, и стул с грохотом отъехал назад. Белозёров смотрел на это с растущим изумлением. За пятнадцать лет знакомства он ни разу не видел Мокрицына в таком состоянии.
— Вчера этот мальчишка, этот повар… — Судья задыхался от злости, слова лезли из него рвано, без привычной тягучести. — Он смотрел мне в глаза, Еремей. Смотрел и отказывал. Знаешь почему?
— Потому что он наглый щенок, который…
— Потому что он знает! — Мокрицын ткнул пальцем в сторону Белозёрова. — Он знает, чья подпись стоит под теми пенями! Знает, кто превратил долг в две тысячи! Я, Еремей! Я — по твоей просьбе!
Белозёров открыл рот, чтобы возразить, но Судья уже не слушал.
— Я пошёл у тебя на поводу. Подписал эти чёртовы проценты. И из-за этого… — голос его дрогнул, — из-за этого я вчера остался без места в «Веверине». Я стал врагом человеку, который готовит как бог!
— Да какая разница, как он готовит⁈ — Белозёров тоже повысил голос. — Это деньги, Игнат! Просто деньги!
— Для тебя — деньги! — Мокрицын навис над столом, упираясь в него кулаками. Лицо его побагровело до свекольного оттенка. — А для меня — жизнь! Ты хоть понимаешь, что я чувствовал сегодня утром? Когда сел за эту… — он с отвращением махнул на тарелку с остывшей овсянкой, — за эту солому, после того как вчера пробовал настоящую еду⁈
— Игнат…
— Я хочу когда-нибудь поесть в этом «Веверине»! — Судья почти кричал. — Хочу получить эту чёртову чёрную метку! Хочу, чтобы меня пускали туда как гостя, а не как врага!
Белозёров смотрел на него молча. В голове не укладывалось: городской судья, взрослый человек, серьёзный чиновник — истерит из-за еды. Из-за какого-то супа и паштета.
— А теперь ты хочешь, чтобы я добил его окончательно, — Мокрицын выпрямился, тяжело дыша. — Чтобы поставил свою подпись и похоронил последний шанс попасть за его стол вместе с остальными уважаемыми людьми, которые точно туда попадут, потому что они не душили Александра!
— Ты преувеличиваешь. Всё можно замять, договориться…
— С этим? — Судья горько рассмеялся. — Ты его не знаешь, Еремей. Я видел его глаза. Он не из тех, кто прощает и забывает. Он помнит и он ждёт.
Белозёров молчал. Впервые за долгие годы он не знал, что сказать. Мокрицын — его карманный судья, послушный инструмент, который подписывал всё, что требовалось — стоял перед ним и отказывался. Из-за еды. Из-за мечты когда-нибудь попасть в трактир.
Мир сошёл с ума        , — подумал он.
— Я не буду больше твоим кистенём, Еремей, — Судья говорил уже тише, но твёрже. — Хватит. С меня довольно.
Мокрицын взял со стола приказ о досрочном погашении.
Белозёров смотрел, как толстые пальцы Судьи сминают бумагу — ту самую бумагу, которую он вёз через полгорода, которую составлял лично, подбирая формулировки. Смотрел, как Мокрицын рвёт её пополам, потом ещё раз, и ещё, с каким-то мрачным удовлетворением.
Клочки посыпались на пол, на остывшую овсянку, на скомканную салфетку.
— Игнат… — начал Белозёров.
— Срок — по векселю, — отрезал Судья. Голос его снова стал медленным и тягучим, но теперь в нём звенела сталь. — Восемь дней. Ни часом меньше.
— Ты понимаешь, что делаешь?
— Прекрасно понимаю… — Мокрицын обошёл стол и остановился в двух шагах от Белозёрова. Они были почти одного роста, но сейчас Судья казался выше — от злости, решимости, от чего-то ещё, чему Белозёров не мог подобрать названия. — И вот что я тебе скажу, Еремей Захарович. Если твои приставы сунутся к «Гусю» раньше срока без моего ведома… — он сделал паузу, — я об этом узнаю. И тогда уже не повар станет твоей главной проблемой.
Белозёров стиснул зубы. Угроза была прозрачной: Мокрицын сидел на своём месте пятнадцать лет и знал о делах Гильдии достаточно, чтобы утопить половину её членов. До сих пор это знание работало в обе стороны — гарантия взаимного молчания. Но если Судья решит заговорить…
— Ты пожалеешь об этом, — сказал Белозёров тихо.
— Возможно… — Мокрицын пожал плечами. — А возможно, впервые за много лет я сделал что-то правильное.
Он поднял руку и указал на дверь. Жест был красноречивее любых слов.
Белозёров не двигался. Смотрел на человека, которого считал своим инструментом, и пытался понять, когда именно всё пошло не так. Когда послушная лошадь превратилась в упрямого осла, готового лягнуть хозяина.
Из-за еды        , — стучало в голове. —         Из-за проклятой еды.
— Вон, — сказал Мокрицын. Одно слово, короткое и окончательное.
Белозёров встали привычными жестами, которые помогали собраться, одёрнул камзол, поправил манжеты. Посмотрел на клочки разорванного приказа у своих ног.
— Это ошибка, Игнат Савельевич.
— Может быть… — Судья уже отвернулся, направляясь к окну. — Дорогу найдёшь сам.
Белозёров вышел из столовой, прошёл через пустую прихожую и оказался на крыльце. Морозный воздух ударил в лицо, но не остудил бушевавшую внутри ярость.
Кучер вскочил с козел, распахнул дверцу кареты. Белозёров забрался внутрь и откинулся на спинку сиденья.
Восемь дней у меня еще есть.
Ребятушки. Забыл написать, что перехожу на выкладку через день до конца тома. Нужно продумать историю.
Так что завтра главы не будет. Будет послезавтра.

----------

Глава 19

Кухня «Золотого Гуся» встретила меня тишиной.
Я закрыл за собой дверь и постоял несколько секунд, привыкая к темноте. Пахло остывшим жиром, углями и чем-то пряным — Матвей оставил сушиться травы над печью. Обычные запахи, знакомые и почти домашние. Странно было думать, что час назад я стоял в логове речного бандита, обсуждая сделку.
Я зажёг свечи — три штуки, расставил треугольником вокруг рабочего стола. Пламя заплясало, отбрасывая длинные тени на стены. Медные кастрюли заблестели тусклым золотом. Кухня преобразилась, стала похожа на алхимическую лабораторию.
Впрочем, так оно и было. Сегодня ночью здесь будет твориться алхимия.
Я снял тулуп, повесил на крючок у двери. Белый китель остался на мне — всё ещё чистый после драки с Мясником. Я расстегнул верхние пуговицы, закатал рукава до локтей.
Потом достал из сумки ингредиенты и разложил их на столе.
Первым лёг маленький флакон тёмного стекла. Яд гадюки — пять капель смерти, запечатанных сургучом. Я купил его у знахарки на окраине Слободки. Старуха содрала с меня три серебряных и долго смотрела вслед, бормоча что-то о дураках, которые играют с огнём.
Она была права. Яд гадюки в неумелых руках убивал быстро. В умелых — становился лекарством, способным расслабить самые упрямые мышцы, унять самую сильную дрожь. Грань между первым и вторым была тоньше волоса.
Рядом с флаконом я положил скрюченный, узловатый корень, похожий на фигурку человечка. Золотой корень, женьшень, корень жизни — у него было много имён, и все они означали одно — концентрированную силу, способную поднять умирающего с постели, вдохнуть жизнь в угасающее тело.
И наконец поставил на стол шкатулку. Пыльную, с потускневшими медными уголками, купленную час назад у речного бандита за сумму, от которой кружилась голова.
Я открыл крышку и посмотрел на содержимое.
Каменное масло лежало на бархатной подкладке — желтовато-белый полупрозрачный кусок с тонкими прожилками. Пахло горьковато и свежо. На вид — ничего особенного, застывшая смола или воск. На деле — редчайший ингредиент, который везли из северных гор, из пещер.
Две тысячи серебром. Столько стоила эта невзрачная субстанция.
Щука записал сумму в свою книгу, и теперь она висела над моей головой рядом с долгом по векселю. Две тысячи Кирилла плюс две тысячи Щуки — четыре тысячи серебром.
Ладно        , — сказал я себе. —         Деньги — потом. Сначала — работа.
Я отошёл к печи и проверил угли. Жар ещё держался, красноватое свечение пробивалось сквозь решётку. Подбросил пару поленьев, подождал, пока займутся. Для эликсира нужен ровный, стабильный огонь — не слишком сильный, не слишком слабый. Как для хорошего соуса.
Достал из шкафа старый медный котелок с позеленевшими ручками. Протёр его тряпкой, хотя он и так блестел. Просто нужно было чем-то занять руки, пока голова готовилась к главному.
Система. Рецепт «Стальная Длань». Показать параметры.
Интерфейс развернулся в воздухе, и в дрожащем свете свечей строчки казались почти осязаемыми.
Эликсир «Стальная Длань»
Назначение: Восстановление нервных путей, устранение тремора
Сложность: Высокая
Компоненты:
— Яд щитомордника семейства гадюковые (3 капли) — подавление спазмов
— Золотой корень (10 грамм) + Панты оленя (5 грамм) — стимуляция и регенерация
— Масло грецкого ореха + Мёд — питательная среда
— Каменное масло (5 грамм) — буфер-стабилизатор.
Вероятность успеха: 56%
Вероятность летального исхода при неудаче: 67%
Пятьдесят шесть процентов.
Пятьдесят шесть — это чуть больше половины. Словно я готовился подбросить монету. Орёл — старик получит свои руки обратно. Решка — я его убью.
Шестьдесят семь процентов летального исхода при неудаче. Две трети. Если эликсир не сработает как надо — Лука умрёт. Сердце не выдержит конфликта между ядом и корнем, нервная система сгорит, как пересохшая солома.
Я налил воды в котелок, поставил на край печи, туда, где жар был ровным и мягким. Затем достал горшочек с медом. Зачерпнул ложку и опустил в горячую воду. Медленно размешал, пока вода не стала мутноватой и сладкой на запах. Мед послужит связующим элементов для эмульсии.
Затем взял нож и положил золотой корень на доску. Скрюченная фигурка смотрела на меня узелками-глазами, и на секунду мне показалось, что она живая. Чушь, конечно. Просто усталость и темнота играли с воображением.
Я занёс нож.
Корень нужно было измельчить до состояния кашицы — грубые куски не растворятся как надо, оставят комки, нарушат баланс. Каждый срез должен быть точным, а движение — выверенным. Как у сапёра, который режет провода. Красный или синий. Жизнь или смерть.
Лезвие опустилось на корень.
Первый надрез. Волокна поддались неохотно, цепляясь за сталь. Густой желтоватый сок выступил на срезе, и в воздухе поплыл горьковатый запах леса и земли. В совокупности он пах чем-то древним и мощным.
Второй надрез. Третий. Четвёртый.
Нож ритмично стучал по доске. Я работал медленно, не позволяя себе торопиться. Времени достаточно — до рассвета ещё шесть часов. Эликсир должен вариться три часа, потом настаиваться ещё два. Потом — мне самому нужно будет поспать.
Потом — дорога к Луке и момент истины.
Я отогнал мысли о будущем и сосредоточился на настоящем.
Когда корень превратился в однородную кашицу, я отложил нож и вытер руки.
Пальцы были жёлтыми от сока — липкими, пахнущими землёй и горечью. Я потёр их тряпкой, но запах остался, въелся в кожу.
Ладно. Потом отмою.
Пант оленя пришлось тереть на мелкой терке, превращая в красноватую пыль. Я смешал кашицу корня и пудру панта в миске. Запахло землей, кровью и дикой силой. Это был заряд чистой Жизни.
Вода в котелке кипела — мелкие пузырьки поднимались со дна ровным потоком. Идеальная температура для первого этапа. Я убавил жар, отодвинув котелок от центра печи к краю, где угли давали мягкое, ровное тепло.
Система. Начать процесс создания эликсира.
Процесс запущен
Этап 1: Создание основы
Требуется: масляная эмульсия
Я достал бутылку с маслом грецкого ореха, которое сегодня позаимствовал на складе Щуки. Плеснул в воду две ложки. Жирные капли расплылись по поверхности, заблестели в свете свечей.
Взял венчик и начал мешать. Медленно с одинаковой скоростью. Движения должны быть плавными, непрерывными — любой рывок нарушит структуру эмульсии, и масло снова отделится от воды.
В прошлой жизни я делал это тысячи раз. Майонез, голландский соус, винегрет — все они строились на одном принципе: заставить то, что не хочет соединяться, работать вместе. Вода и жир — извечные враги, но под правильным воздействием и при наличии эмульгатора они образуют нечто новое.
Сейчас я делал то же самое — только ставки были неизмеримо выше.
Минута. Две. Три.
Жидкость в котелке начала менять консистенцию. Мелкие капли масла дробились, смешивались с водой, превращали её в нечто мутное и густое. Эмульсия формировалась — я видел это и глазами, и через интерфейс Системы.
Основа: 78%
Продолжайте помешивание
Ещё минута. Ещё одна.
Основа: 94%
Основа: 100%
Этап 1 завершён
Переход к этапу 2: Введение яда
Я остановился и положил лопатку на край стола. Эмульсия в котелке была молочно-белой, однородной, слегка поблёскивающей. Основа для эликсира готова.
Теперь — самое опасное.
Я взял флакон с ядом гадюки и сломал сургучную печать. Резкий запах с нотками железа и чего-то гнилостного ударил в нос сразу. Смерть пахла именно так.
Я поднёс флакон к котелку, наклонил.
Одна капля.
Она упала в белую эмульсию, и та вздрогнула. Рябь прошла по поверхности, словно жидкость отшатнулась от яда. Цвет начал меняться, белое темнело, превращаясь в серое.
Яд введён: 33%
Реакция: стабильная
Вторая капля.
Эмульсия потемнела сильнее, стала свинцовой. По поверхности побежали странные узоры — будто что-то двигалось внутри, пытаясь вырваться наружу. Система показывала жёлтый индикатор — пока всё в пределах нормы, но ситуация балансировала на грани.
Яд введён: 66%
Реакция: умеренная нестабильность
Рекомендация: замедлить введение
Я выждал тридцать секунд. Смотрел, как узоры на поверхности успокаиваются и жидкость перестаёт вздрагивать, принимает новое состояние. Яд растворялся в основе, становился её частью.
Третья капля.
Жидкость почернела будто кто-то вылил в котелок чернила. Запах стал сильнее, гнилостный запах забивал ноздри, заставлял глаза слезиться.
Яд введён: 100%
Этап 2 завершён
ВНИМАНИЕ: Субстанция нестабильна
Время до критической деградации: 4 минуты
Переход к этапу 3: Немедленно
У меня было четыре минуты, чтобы ввести корень с порошком из панта и стабилизировать реакцию. Если не успею — яд убьёт эмульсию, превратив её в бесполезную отраву.
Я схватил миску с измельчённым корнем, смешанным с перетертым пантом и высыпал содержимое в котелок.
Реакция началась мгновенно.
Чёрная жидкость вспенилась, забурлила, поднялась к краям котелка. Жёлтая кашица корня встретилась с ядом, и они возненавидели друг друга с первой секунды. Пузыри лопались с громким треском, брызги летели во все стороны, и я едва успел отшатнуться, чтобы не получить ожог.
КОНФЛИКТ КОМПОНЕНТОВ
Реакция: критическая нестабильность
Вероятность успеха: падает
52%… 48%… 45%…
Котелок трясся на печи, словно внутри билось живое существо. Чёрная жидкость воевала с жёлтой, и ни одна не хотела уступать. Смерть против жизни, яд против силы — два непримиримых врага в одном сосуде.
41%… 38%… 34%…
Я рванулся к столу, схватил шкатулку с каменным маслом. Отломил нужное количество.
29%… 25%…
Бросил каменное масло в котелок. Я надеялся, что процесс остановится, но цифры продолжали падать. Жидкость бурлила, выплёскиваясь через край, шипела на углях. Каменное масло плавилось, но компоненты были слишком агрессивны — они просто разрывали стабилизатор на части, не давая ему сработать.
22%… 19%…
Чёрт, просто так они не договорятся. Что делать? Думай.
Интуиция взвыла и я сделал то, чего не было в рецепте. Шагнул к печи и положил ладони прямо на горячие края медного котелка. Металл обжёг кожу, но я проигнорировал боль. Закрыл глаза и без всякой осторожности потянулся к Дару рывком вычерпывая себя до дна. Сила хлынула из меня в котелок, а я представил, как невидимый венчик взбивает эту адскую смесь.
Я чувствовал, как сила проникает в бурлящую жидкость, хватая молекулы смерти и прибивая их к молекулам жизни намертво.
— Вы не враги, — прошептал я сквозь стиснутые зубы. — Вы — единое целое. Жидкость сопротивлялась. Котелок завибрировал так, что у меня лязгнули зубы.
В голове что-то лопнуло со звонким треском, в носу стало горячо и мокро. Капля крови сорвалась с губы и упала прямо в варево и это стало решающим шагом.
Древнее каменное масло вдруг впитало мою волю и кровь, и встало несокрушимым мостом между враждующими силами. Бурление стихло мгновенно. Чёрный цвет побледнел, желтизна растворялась, и на смену им пришло ровное, металлическое сияние.
Я открыл глаза. В котелке переливалась жидкость цвета расплавленной ртути. Я отпустил котелок и отшатнулся назад. Перед глазами вспыхнуло сообщение.
АЛХИМИЧЕСКИЙ ПРОРЫВ!
Создан уникальный предмет.
Эликсир «Стальная Длань» (Модификация: Кровь Создателя)
Качество: ЛЕГЕНДАРНОЕ
Эффекты:
— Полное восстановление нервных путей.
— Абсолютная фиксация моторики.
— Побочный эффект: «Рука Мастера» (повышенная точность движений навсегда).
Получено опыта: +3500 ед. (Бонус за риск и уникальность)
Ноги подкосились, и я рухнул на пол, больно ударившись плечом о ножку стола. Голова кружилась так, что кухня поплыла каруселью. Перед глазами плясали чёрные мушки, в ушах стоял тонкий писк.
Я поднял руку, чтобы вытереть лицо, и увидел, как пальцы дрожат мелкой, противной дробью. Горькая ирония. Я только что сварил величайшее лекарство от тремора, а сам трясусь как последний паралитик.
Дар выпил меня досуха, взяв плату за чудо. Я слизнул с губы солёную кровь и криво усмехнулся, глядя на котелок снизу вверх.
Три с половиной тысячи опыта. Почти уровень за одну ночь.
— Два часа, — прохрипел я в пустоту, чувствуя, как сознание уплывает. — У меня есть два часа, чтобы не сдохнуть, а у эликсира — чтобы настояться. Глаза закрылись сами. Темнота навалилась мягким одеялом, и я провалился в сон прямо там, на досках пола, под запах остывающего жира, трав и великой алхимии.
Я проснулся от холода.
Тело затекло, шея болела так, будто её всю ночь выкручивали. Я лежал на полу кухни, прижавшись щекой к холодным доскам, и несколько секунд не мог понять, где нахожусь. Потом память вернулась — котелок, варево, кровь из носа, падение.
Рывком сел и тут же пожалел об этом. Голова взорвалась болью, перед глазами всё поплыло. Я вцепился в край стола и переждал, пока мир перестанет вращаться.
Свечи давно догорели. Серый предрассветный свет сочился через щели в ставнях, рисуя полосы на полу. Угли в печи подёрнулись пеплом, но ещё хранили тепло.
Котелок стоял там, где я его оставил.
Я медленно, держась за стол поднялся на ноги и заглянул внутрь. Эликсир переливался ртутным блеском. За два часа настаивания он стал гуще, плотнее, и от него исходило едва заметное свечение. Или мне казалось после всего пережитого.
Система. Статус эликсира.
Эликсир «Стальная Длань» (Модификация: Кровь Создателя)
Качество: Легендарное
Статус: Готов к применению
Срок хранения: 6 часов
Шесть часов. Достаточно.
Я нашёл в шкафу маленький стеклянный флакон с плотной пробкой — из тех, в которых хранят дорогие специи. Осторожно перелил эликсир, стараясь не расплескать ни капли. Жидкость была тяжёлой, тягучей, и двигалась неохотно, как застывающий мёд.
Закупорил флакон, спрятал за пазуху.
Тело всё ещё было ватным, но голова прояснилась. Я плеснул в лицо холодной воды из ведра, вытерся полотенцем. В мутном отражении медной кастрюли увидел своё бледное лицо с засохшей кровью под носом. Красавец.
Я смыл кровь, накинул тулуп и вышел на улицу.
Город тонул в тумане.
Он полз между домами, цеплялся за заборы, глушил звуки. Мои шаги казались непривычно громкими в этой ватной тишине. Где-то далеко прокричал петух, и крик оборвался, будто птицу схватили за горло.
Я шёл к Гнилому оврагу через туманную Слободку. Флакон грел грудь сквозь ткань рубахи, и это странным образом придавало сил, несмотря на то что тело всё ещё было ватным после ночного ритуала.
Лачуга с красной крышей появилась из тумана внезапно. Облезлая краска, покосившийся забор, двор, засыпанный снегом — всё как в прошлый раз, только теперь покрытое инеем и серой мглой. Но кое-что изменилось: от крыльца к калитке вела протоптанная тропинка, а из трубы тянулась тонкая струйка дыма.
Значит, Стёпка дошёл. Я отправил его вчера вечером, перед походом в порт — принести старику еды, дров, накормить собак.
Я толкнул калитку.
Скрип разнёсся по округе, и я приготовился к лаю. В прошлый раз собаки вылетели из-за угла сразу, злые и голодные, готовые рвать чужака.
Но лая не было.
Зур и Бирка вышли мне навстречу, прижимаясь к земле, поджав хвосты. Сытые жёлтые глаза смотрели настороженно, уши прижаты к голове. Они, похоже, чуяли запах эликсира за пазухой, остатки магии на моих руках, или просто понимали, что сегодня решается судьба их хозяина.
— Тихо, — сказал я негромко. — Свои.
Бирка подошла ближе, обнюхала мою руку, заскулила. Зур остался на месте, но хвост его чуть качнулся.
Я прошёл мимо них к крыльцу. Собаки остались у калитки, глядя мне вслед.
Дверь лачуги была приоткрыта.
Внутри пахло дымом и хлебом — Стёпка принёс, наверное. Маленькая комната по-прежнему была завалена хламом: обрезки дерева, сломанные инструменты, тряпьё, но в очаге потрескивал огонь, а на столе стояла миска с недоеденной кашей.
Лука сидел сгорбившись у огня, прижимая руки к груди, будто пытался согреть их.
— Пришёл, — сказал он хрипло. — Твой мальчишка вчера был. Сказал — жди утром. Я и ждал. Всю ночь.
— Я держу слово.
Он повернул голову. Лицо серое от бессонницы, глаза запавшие, губы потрескавшиеся. Но взгляд — живой. Ужас и надежда в равных долях.
— Принёс?
Я достал флакон из-за пазухи.
Ртутная жидкость блеснула в свете очага. Лука смотрел на неё так, как умирающий смотрит на святую реликвию.
Я подошёл к старику и присел на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Флакон лежал на моей ладони, и ртутное свечение эликсира отражалось в запавших глазах Луки.
— Прежде чем выпьешь, ты должен знать, что внутри.
Он облизнул потрескавшиеся губы и кивнул, не отрывая взгляда от флакона.
— Здесь яд гадюки и золотой корень, — сказал я спокойно. — Два врага, которые ненавидят друг друга. Яд хочет убить, корень хочет оживить. Я заставил их работать вместе, но гарантий дать не могу.
— Что это значит?
— Это значит, что-либо твои руки станут твёрдыми как сталь, либо сердце не выдержит и остановится. Третьего варианта нет.
Лука молчал. Огонь потрескивал в очаге, отбрасывая рыжие отблески на стены, и тени плясали по грудам хлама, превращая комнату в логово какого-то лесного духа. Старик смотрел на свои руки — на эту мелкую, непрерывную дрожь, которая превратила мастера в развалину.
— Год назад я вырезал ангела для церкви в Заречье, — заговорил он тихо, почти шёпотом. — Двухаршинного, из цельного дуба. Настоятель плакал, когда увидел. Говорил — живой, совсем живой, будто сейчас взлетит. А теперь я ложку до рта донести не могу, половина каши на полу оказывается.
Он поднял трясущуюся руку, посмотрел на неё с такой ненавистью, что мне стало не по себе.
— Это не жизнь, повар, а наказание. Видеть в голове каждую линию, изгиб, знать, как должен лечь резец — и не мочь ничего сделать. Просыпаться ночью от того, что руки дёргаются сами по себе, как у паралитика. — Он сплюнул в угол. — Лучше сдохнуть разом, чем гнить заживо.
Я молча ждал, пока он выговорится. Это было нужно ему, а не мне.
— Давай сюда, — Лука протянул руку к флакону и я отдал ему склянку.
Он взял её обеими ладонями, прижал к груди, словно величайшее сокровище. Дрожь в пальцах усилилась — то ли от волнения, то ли болезнь издевалась напоследок.
— Если не сработает… — начал он.
— Если не сработает, я похороню тебя как положено и присмотрю за собаками.
Лука хрипло рассмеялся, обнажив щербатые жёлтые зубы.
— Практичный ты, повар. Нравишься мне. Другой бы начал сопли жевать, утешать, говорить что всё будет хорошо. А ты — как есть.
— Я не умею врать.
— Оно и видно.
Он поднёс флакон к глазам, посмотрел сквозь стекло на густую ртутную жидкость. Потом перевёл взгляд на меня.
— Если сработает — вырежу тебе дракона. Такого, что черти обзавидуются.
— Договорились.
Лука выдернул пробку зубами и поднёс флакон к губам.

----------

Глава 20

Лука запрокинул голову и влил в себя эликсир одним глотком.
Я смотрел, как густая жидкость исчезает в его горле, как кадык дёргается, проталкивая её внутрь. Секунду ничего не происходило.
Потом старик открыл рот, чтобы что-то сказать — и замер.
Глаза его расширились так, что белки стали видны целиком. Он схватился за горло, захрипел, и я уже подумал, что всё пошло не так, что пятьдесят шесть процентов выпали не в мою пользу…
А потом начался сухой и громкий треск, как будто кто-то ломает охапку хвороста. Звук шёл изнутри Луки. Трещали его руки, пальцы и суставы. Старик выгнулся дугой, и я увидел, как под кожей его предплечий вздуваются чёрные линии. Вены темнели на глазах. Эта тьма расползалась ветвистым узором от запястий к локтям.
Лука беззвучно закричал, только рот его был распахнут в немом вопле, а из горла вырывается сиплый свист.
Я стоял и смотрел.
Вмешиваться было нельзя. Эликсир работал, очищал нервные пути, выжигал болезнь и выращивал новое на месте мёртвого. Любое воздействие сейчас могло убить старика вернее, чем сама болезнь.
Треск усилился. Лука рухнул на колени, вцепился здоровой рукой в край лежанки. Чёрные линии добрались до плеч, поползли по шее, и на мгновение мне показалось, что его сейчас разорвёт изнутри, что я переборщил с дозировкой и моя кровь сделала эликсир слишком сильным…
Вдруг повисла тишина.
Она обрушилась так резко, что у меня заложило уши. Треск оборвался на полузвуке, чёрные линии под кожей начали бледнеть, растворяться и исчезать. Лука застыл на коленях, согнувшись пополам, тяжело дыша.
Я замер в ожидании.
Вдруг старик медленно поднял руку. Поднёс её к лицу, повернул ладонью к себе, потом от себя. Пальцы его больше не дрожали. Он их согнул и разогнул нарочито медленно, проверяя отзывчивость.
— Господи… — прошептал он. — Боже мой…
Я выдохнул.
Система. Статус пациента.
Пациент: Лука, резчик
Нервная Иссоха: ИЗЛЕЧЕНА
Тремор: УСТРАНЁН
Побочный эффект: «Рука Мастера» — повышенная точность движений
Состояние: Стабильное
Получен опыт: +4200 ед.
Бонус за уникальный рецепт: +800 ед.
Бонус за первое применение: +500 ед.
УРОВЕНЬ ПОВЫШЕН!
Текущий уровень: 18
Доступно очков навыков: 1
Я закрыл интерфейс. Потом займусь.
Лука поднялся на ноги, пошатываясь. Лицо его было мокрым от пота, глаза блестели лихорадочным огнём. Он смотрел на свои руки так, как верующий смотрит на явленное чудо.
— Они слушаются, — голос его дрожал, хотя руки были неподвижны. — Повар… они слушаются…
— Я вижу.
— Год… — он сглотнул. — Целый год я не мог… А теперь…
Старик метнулся к куче хлама в углу и начал рыться в ней, отбрасывая тряпьё, обломки, какие-то склянки. Вытащил деревянный ящик, сдул пыль, открыл. Внутри лежали резцы — десятка два, разных форм и размеров, тускло блестящие в свете очага.
Лука схватил один из них, повертел в пальцах. Движения были точными, уверенными, без тени той проклятой дрожи, которая превращала его жизнь в ад.
— Дерево, — пробормотал он. — Мне нужно дерево. Где-то тут был чурбак…
Он снова нырнул в хлам, выволок на свет обрезок размером с два кулака. Уселся прямо на пол, прижал чурбак коленями и полоснул резцом по поверхности.
Стружка упала на пол идеальной спиралью.
Лука засмеялся. Тихо, потом громче, потом в полный голос — счастливым безумным смехом человека, которому только что вернули смысл жизни. Резец мелькал в его руках, стружка летела во все стороны, и на глазах бесформенный чурбак превращался во что-то осмысленное.
— Год, — бормотал он, не прекращая работы. — Год без этого. Год сидеть и смотреть, как руки трясутся. Видеть в голове картинку и не мочь её вырезать. Год…
— Лука.
Он не слышал. Резец впивался в дерево снова и снова, высекая линии, углубления, изгибы. Старик работал с яростью голодного, дорвавшегося до еды.
— Лука!
— А? — он поднял голову и уставился на меня дикими глазами. — Чего тебе?
— Дракон для вывески. Помнишь уговор?
— Да-да, — Лука нетерпеливо отмахнулся. — Сделаю. Через неделю приходи. Нет! Сам принесу!
— Не торопись. Мне нужна качественная работа, а не…
— Иди отсюда!
Я моргнул.
Старик уже снова склонился над чурбаком, резец мелькал как живой. Он даже не смотрел в мою сторону.
— Ты мне свет загораживаешь, — буркнул он. — Стоишь тут, маячишь. Иди давай, не отвлекай. У меня руки тряслись, а не маразм случился. Дракон будет, никуда не денется, а сейчас — вон отсюда, работать мешаешь.
Я открыл рот, чтобы возразить — и закрыл. В глазах Луки горел огонь из-за которого он сейчас не видел ничего, кроме дерева под резцом. Я узнал этот взгляд. Видел его в зеркале, когда впервые взялся за готовку в этом мире.
Одержимость мастера, которому вернули его ремесло.
— Хорошо, неделя, — сказал я, отступая к двери. — Не подведи меня, старик. Степку пришлю он тебе продуктов принесет.
Лука не ответил. Он уже забыл обо мне, целиком погружённый в работу. Стружка летела на пол, резец пел в умелых руках, и старая лачуга наполнялась звуком, которого не слышала целый год.
Я вышел на крыльцо и прикрыл за собой дверь.
Зур и Бирка ждали у калитки, навострив уши. Услышали смех хозяина, учуяли перемену. Бирка заскулила, завиляла хвостом.
— Порядок, — сказал я им. — Хозяин ваш теперь в норме. Только кормить его не забывайте — сам он ближайшие дни вряд ли вспомнит про еду.
Собаки смотрели на меня жёлтыми глазами. Понимали или нет — неважно. Я потрепал Бирку по голове и зашагал прочь, к Слободке.
Солнце уже поднялось над крышами, туман рассеивался. День обещал быть долгим.
Григорий «Угрюмый»
Угрюмый стоял посреди двора «Веверина» и смотрел, как его мир обретает форму.
Каменное здание высилось над ним, и даже сейчас, в строительных лесах и с заколоченными окнами, оно внушало уважение. Готические арки, стрельчатые проёмы, горгулья над входом — пусть пока ещё обколотая и ждущая реставратора, но уже грозная. Не трактир — крепость.
Вокруг кипела работа. Три десятка человек сновали по двору и внутри. Каменщики возились с лепниной на фасаде, восстанавливая выщербленные временем узоры. Плотники заканчивали менять прогнившие балки под крышей — последние две, остальные уже стояли.
Григорий посто стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал, отслеживая каждого работника.
Много лет он правил Слободкой. Собирал дань, разруливал споры, держал в узде воров и попрошаек. Его боялись, уважали, ненавидели — в зависимости от того, по какую сторону его воли оказывался человек, но всё это было про выживание, про то, чтобы не сдохнуть в грязи и не дать сдохнуть своим.
А сейчас он смотрел на будущее, которое росло не из земли, а возрождалось из старых камней.
Внутри здания глухо стучали молотки — там ставили перегородки, отделяя кухню от общего зала. Печник Прохор, закончивший печь теперь выкладывал очаги для поваров. Полы перестелили, крышу залатали.
Взгляд Угрюмого скользил по двору, отмечая детали. Рыжий парень у лесов халтурит — раствор месит кое-как, половина на землю летит. Двое у телеги с камнем отлынивают, думают, что за штабелем их не видно. Старик-реставратор, наоборот, работает за троих над каменным гербом у входа, хотя ему давно пора на покой.
Григорий всё замечал и запоминал. С рыжим поговорит Клещ. Двоих лентяев он выдерет сам, вечером. Старику нужно доплатить — такие мастера на дороге не валяются.
— … я тебе сказала — эту раму сюда, а ту — на второй этаж! Они же разного размера!
Голос Вари разнёсся над двором как полковая труба. Угрюмый повернул голову и увидел, как она налетела на двух работников, перепутавших оконные рамы. Мужики — оба на голову выше её — втянули головы в плечи и торопливо принялись исправлять ошибку.
Угрюмый хмыкнул. Хорошая девушка. Языкастая, но дело знает. Повар правильно сделал, что её старшей поставил.
Скрип колёс заставил его обернуться.
В ворота въезжала телега, просевшая под тяжестью груза. Лошадь тянула её с видимым усилием, а на козлах сидел Бык, ухмыляющийся во все тридцать два зуба.
— Гриша! — заорал он ещё от ворот. — Ты не поверишь!
Угрюмый подошёл к телеге, когда та остановилась у крыльца. Под рогожей угадывались бочки, мешки, ящики. Пахло чем-то пряным, резким, явно не местным.
— Что это?
— Это, — Бык спрыгнул с козел, откинул рогожу и развёл руками, — порт нам кланяется.
Бочки с маслом. Мешки с сушёными овощами, красными и сморщенными. Связки трав, которых Угрюмый в жизни не видел. Ящики с чем-то, что пахло так, будто внутри лежало целое состояние.
— Откуда?
— От Щуки. Лично.
Угрюмый посмотрел на Быка с удивлением. Щука — смотрящий порта, человек, с которым даже Белозёров предпочитал не ссориться. Щука, который ещё вчера послал их куда подальше.
— Рассказывай.
Бык рассказал.
Говорил сбивчиво, перескакивая с места на место, размахивая руками, но Угрюмый слышал главное. Слышал и видел — будто сам там стоял.
Тёмный портовый двор. Грязь, вонь, факелы в руках бандитов. Трое у входа смеются, один плюёт повару под ноги — «потанцуй для нас, кашевар». И Александр, который делает шаг вперёд и одним коротким ударом роняет главного на колени, а потом достаёт белый платок и спокойно вытирает чекан.
— … а потом Щука своего Мясника выпустил. Знаешь Мясника? Полтора центнера, тесак как дверь от шкафа. Говорят, людей им на куски разбирает.
— Знаю.
— Так вот, — Бык сглотнул, — шеф его разделал. Секунд за пять, может шесть. Локоть, колено — хрусь, хрусь, и туша лежит, мычит, а на кителе — ни пятнышка. Белый как был, так и остался.
Угрюмый молчал. В голове складывалась картинка, и картинка эта ему нравилась.
— А потом Щука ему наливал, — закончил Бык. — Сам. Из своего графина. И провожал до ворот лично.
— Значит, договорились.
— Ещё как договорились. Это первая партия, дальше каждую неделю будут возить. — Бык похлопал по бочке. — Щука его теперь Ершом зовёт. Говорит — мелкий, колючий, костлявый. Попробуешь проглотить — подавишься.
Угрюмый хмыкнул. Хорошее прозвище. Точное.
Он смотрел на каменные стены «Веверина», на горгулью, которая скоро снова оскалится на прохожих, на готические арки и думал о поваре. О мальчишке, который появился из ниоткуда и перевернул всё с ног на голову. Который готовит так, что дворяне облизывают тарелки, раскладывает портовых громил, как учебные чучела, а еще смотрит на мир спокойными глазами человека, точно знающего, чего хочет.
С таким можно идти и на войну        , — подумал Угрюмый. —         С таким можно строить.
— Где он сейчас? — спросил вслух.
— Не знаю. С утра куда-то ушёл, один. Сказал — дело есть.
Угрюмый кивнул. У повара всегда было дело. Он ни минуты не сидел без толку, вечно что-то крутил, строил, придумывал. Несло его как горную реку, и всё, что оставалось остальным — держаться рядом и не отставать.
— Разгружайте, — скомандовал Угрюмый. — И чтоб ни одна мышь к этим бочкам не подобралась. Головой отвечаете.
Александр появился в воротах, когда работники уже растаскивали бочки по местам.
Угрюмый двинулся ему навстречу, собираясь рассказать о грузе от Щуки, но не успел сделать и трёх шагов. В ворота за спиной повара вошли ещё двое.
Григорий сразу понял — чужие.
Не слободские, городские и уж тем более не портовые. Эти были другой породы. Кафтаны из добротного сукна, не дворянские, но дорогие. Бобровые шапки, надвинутые на брови. Сапоги — начищенные до блеска, в них отражалось зимнее небо. Холёные бороды, расчёсанные и умасленные, тяжёлые взгляды из-под кустистых бровей.
Посадские.
Угрюмый смотрел на сапоги.
Дорогая телячья кожа, подошва не стёрта, голенища блестят так, что в них можно бриться. Такие сапоги в Слободку надевают только по двум причинам: либо ты дурак, либо пришёл показать, что тебе плевать на грязь, потому что ты выше неё. Эти двое дураками не выглядели. Они выглядели как проблемы.
Первый — Рыжий со скучающим взглядом. Типичный «решала» с Посада. Угрюмый знал таких: они улыбаются, пока режут тебе кошелёк или горло.
Второй — Чернявый здоровяк. Шеи нет, лба почти нет, зато кулаки размером с пивные кружки. Этот здесь для того, чтобы ломать вещи, которые Рыжий не может купить.
Угрюмый шагнул им наперерез. Тут его территория и его правила.
— Куда прём?
Они даже не замедлились. Рыжий скользнул по нему взглядом, как по пустому месту. Для них Григорий был декорацией, скрипучей половицей. Они просто обтекли его, как вода обтекает камень, и пошли к Александру.
Внутри Угрюмого что-то щёлкнуло.
Ну всё, суки. Вы покойники. Просто ещё не знаете.
Он положил руку на нож, но доставать не спешил. Стало интересно. Захотелось посмотреть, как Повар будет их готовить.
Александр стоял у телеги с мукой, которую привез Фрол, и проверял ее на качество. Спокойно так стоял, будто и нет никого вокруг.
Рыжий подошёл вплотную.
— Александр. Карета на углу. Демид Кожемяка желает познакомиться.
Кожемяка        , — отметил про себя Угрюмый. —         Серьёзно. Мясной король хочет встретиться с Поваром.
Саша даже не поднял глаз от мешков.
— Занят.
Ответил коротко, словно отрубил.
Рыжий дёрнул щекой. Он явно не привык к отказам.
— Ты не понял, — в голосе прорезалась сталь. — Это Посад. Мы не просим. Демид ждать не любит.
Александр наконец оторвался от муки. Посмотрел на Рыжего так, как повар смотрит на таракана, заползшего на разделочный стол — с лёгкой брезгливостью.
— А я не люблю, когда остывает соус. Передай Демиду: если надо — пусть сам приезжает
Наглость — второе счастье        , — подумал Угрюмый. —         А первое — бессмертие. Надеюсь, оно у тебя есть, Саша.
И тут Чернявый сделал ошибку.
— Слышь, борзый…
Его лапа, похожая на окорок, потянулась к плечу Александра. Он хотел развернуть его. Показать силу, а может даже вмять в грязь.
Угрюмый увидел, как рука Чернявого касается плеча. Александр вдруг просто исчез из точки захвата. Сделал короткое движение корпусом, перехватил запястье, ухватил ногу, а потом сделал подсечку под опорную.
ХРЯСЬ.
Звук был такой, будто мешок с костями уронили с колокольни. Чернявый взлетел. На долю секунды он завис в воздухе, смешно раскинув руки, а потом гравитация и инерция познакомили его лицо со слободской грязью.
ШМЯК.
Брызги разлетелись веером. Александр стоял рядом, брезгливо отряхивая ладони, хотя даже не коснулся противника по-настоящему.
Тишина во дворе стала звонкой.
Бык замер с топором. Угрюмый сжал рукоять ножа, готовый выхватить его в любой момент. Работники побросали инструменты и смотрели на происходящее во все глаза.
Александр глянул на барахтающегося в жиже амбала сверху вниз.
— Руки, — сказал он таким голосом, словно лезвие ножа приставил к глотке. — Не люблю, когда меня трогают грязными руками. Дурная привычка.
Рыжий дёрнулся было к поясу — там наверняка прятался нож или кистень, но вовремя одумался, увидев Угрюмого с клинком наготове, Быка с топором и три десятка рабочих, которые вдруг перестали работать и начали смотреть очень недобро.
В Слободке своих не сдают. А Повар теперь — свой.
Чернявый поднялся. С его носа капала чёрная жижа, глаза налились кровью. Он зарычал и шагнул вперёд…
— Стоять, — рявкнул Рыжий.
Он оценил расклад. Двое против толпы. Плюс Повар, который, как оказалось, умеет не только морковку шинковать.
Александр перевел взгляд на Рыжего.
— Передай Демиду: я не девочка по вызову, чтобы прыгать в карету по первому свисту.
— Демид такого не прощает, — прошипел Рыжий.
— Да мне плевать, что он там не прощает, — отрезал Александр.
Он выдержал паузу, глядя прямо в глаза посланнику.
— Если Демид деловой человек, то пусть приезжает сюда сам. Если он хочет поесть — я его накормлю, но бегать к нему на поклон я не буду.
Повисла долгая пауза, которую прервал Александр.
— А теперь — выход там. Не задерживайте разгрузку. Мука сыреет.
Рыжий смотрел на него секунд пять. Угрюмый видел, как в его рыжей голове крутятся шестеренки, перемалывая унижение в план мести.
— Зря, — наконец выплюнул посланник. — В городе нынче скользко. Ноги ломаются.
Александр улыбнулся.
— Я хожу аккуратно и ношу правильную обувь.
Рыжий кивнул своему побитому псу. Тот утерся рукавом, размазывая грязь по роже, и они двинулись к воротам. Только теперь они не шли по центру, как хозяева, а шли быстро, почти бежали, чувствуя спинами тяжелые взгляды.
Александр повернулся к Угрюмому. В его глазах не было ни страха, ни торжества.
— Гриша, чего застыли? Мука сама себя в склад не занесет. Обед через час, а у нас конь не валялся.
Угрюмый посмотрел на него. Потом на грязное пятно, где только что лежал амбал.
С таким парнем можно не только кашу варить,         — подумал он. —         С таким можно и город нагнуть. Если он нас всех раньше в могилу не сведет.
— Работаем! — рявкнул Угрюмый на своих. — Представление окончено!

----------

Глава 21

Подвал пах плесенью и молоком.
Ярослав Соколов стоял посреди каменного зала, окружённый полками, на которых рядами лежали сырные головы. Большие, маленькие, покрытые воском, обмотанные тканью — целая армия, выстроенная в боевом порядке. И он, княжич, наследник рода, победитель Боровичей, должен был эту армию инспектировать.
Убейте меня        , — подумал Ярослав. —         Прямо здесь, среди сыров. Достойная смерть для воина.
Степан Васильевич, разумеется, думал иначе. Управляющий — а по совместительству глава всего, что касалось безопасности и тайных дел рода — ходил между полками с видом полководца, осматривающего войска перед битвой. Щупал, нюхал, простукивал. Иногда одобрительно хмыкал.
— Вот эта партия, княжич, — Степан снял с полки увесистую головку, обтянутую жёлтым воском. — Три месяца выдержки. По рецептуре, что оставил Алексей. Попробуй.
Он достал нож, отрезал ломоть и протянул Ярославу.
Сыр был твёрдым, с маленькими дырочками, янтарного цвета. Ярослав откусил кусок и прожевал. Вкус оказался… неожиданным. Солоноватый, с интересным привкусом, плотный такой. Совсем не похоже на ту пресную творожную массу, которую подавали к столу раньше.
— Неплохо, — признал он.
— Неплохо? — Степан аж крякнул от возмущения. — Княжич, это золото! Такого сыра нет ни у кого. Ни у Боровичей, ни у Волковых, ни в самой столице. Купцы руки оторвут за право торговать.
— Значит, пусть торгуют.
— Рано. — Степан бережно вернул головку на место. — Нужно ещё три-четыре партии для проверки стабильности. Потом — малые пробные продажи. Потом…
Ярослав перестал слушать.
Он бродил между полками, рассеянно проводя пальцами по восковым бокам сырных голов. Вот эти — молодые, мягкие, им ещё месяц лежать. Эти — почти готовы, корочка уже затвердела как надо.
Затем он перешел в помещение, где вызревали колбасы. Сыровяленые, по технологии, которую Алексей расписал на трёх листах убористым почерком.
Алексей.
Ярослав остановился, уставившись на связку колбас так, будто они лично его оскорбили.
Несколько месяцев прошло с тех пор, как друг уехал. Ярослав вникал в температурные режимы, сроки созревания, пропорции соли и специй. Он, воин до мозга костей, человек, который брал крепости и ломал врагов, торчал в подвалах и нюхал сыр.
Отец сказал — это важно. Ты должен понимать, как работает хозяйство. Сказал — меч в руке это хорошо, но золото в казне лучше.
Отец был прав. Ярослав это понимал и от этого понимания хотелось выть.
— … а если увеличить закладку на следующий месяц, — продолжал Степан, не замечая, что княжич его не слушает, — то к весне у нас будет достаточно запасов для…
— Степан.
— Да, княжич?
— От Алексея вести были?
Управляющий покачал головой.
— Нет. С того дня, как уехал — ни слова.
Ярослав кивнул. Этого следовало ожидать. Они сами помогли ему исчезнуть, заметали следы, пускали ищеек Великого Князя по ложному пути. Всё ради того, чтобы Алексей не оказался в золотой клетке, откуда не выбираются.
Он справился. Исчез так, что даже они не знали, где он теперь.
Слишком хорошо справился        , — подумал Ярослав с горечью.
Так долгобез единой весточки. Жив ли вообще? Здоров? Нашёл ли себе место? Или скитается где-то по дорогам, один, без друзей и защиты?
— Если вдруг что-то узнаешь… — начал Ярослав.
— Ты первый услышишь, — кивнул Степан. — Но пока тихо. Может, оно и к лучшему. Значит, не нашли.
— Скучаешь по нему, княжич? — тихо спросил Степан.
Ярослав не ответил. Взял с полки головку сыра, покрутил в руках, положил обратно.
— Пойдём наверх, — сказал он. — Здесь воняет.
— Это благородный аромат выдержки, княжич.
— Это воняет, Степан Васильевич. Пойдём.
Они направились к лестнице, и Ярослав поймал себя на мысли, что даже шаги его звучат тоскливо. Гулкое эхо в каменном подвале, запах плесени и молока, ряды сырных голов — и он, наследник древнего рода, который медленно сходит с ума от скуки.
Алексей, чёртов ты сукин сын        , — подумал Ярослав. —         Надеюсь, тебе там весело. Потому что мне здесь — хоть волком вой.
Они поднялись во двор как раз к полудню.
Зимнее солнце висело низко, заливая крепость холодным белым светом. Дружинники у ворот переминались с ноги на ногу, дыша паром. Где-то за конюшней стучал молот кузнеца.
— Княжич!
Голос стражника заставил его обернуться. Двое дружинников вели через двор молодого, тощего парня в заляпанном грязью тулупе. Лицо его было серое от усталости,а губы синие от холода.
— Гонец, — доложил старший. — Говорит, издалека. С письмом.
Степан и Ярослав переглянулись.
— Ко мне в кабинет, — коротко бросил управляющий. — И вели принести горячего.
Кабинет Степана — небольшая комната с дубовым столом, картами на стенах и вечно горящим камином. Сюда приходили с докладами лазутчики, здесь решались дела, о которых не говорили вслух.
Гонца усадили у огня, сунули в руки кружку с горячим сбитнем. Парень отогревался, стуча зубами о глиняный край, а Степан ждал молча, сложив руки на груди.
Ярослав ждать не умел.
— Откуда?
— Из Вольного Града, господин, — прохрипел гонец сорванным голосом. — Два дня скакал почти без остановок.
— От кого письмо?
Парень полез за пазуху, достал свёрток.
— Велено передать лично в руки. Вам, или Степану Васильевичу, или князю. Кто на месте будет.
Степан взял письмо, сломал печать, развернул. Читал молча, но Ярослав видел, как меняется его лицо. Сначала удивление. Потом облегчение. Наконец усмешка, быстрая и тут же спрятанная.
— Что там?
Степан молча протянул лист.
Почерк был знакомый — ровный, аккуратный, с характерным завитком на заглавных буквах. Ярослав узнал бы его из тысячи.
«Степан, надеюсь, ты или Ярослав еще не продали сыроварню. Мне нужна первая партия твёрдого сыра — сколько есть. И колбасы, той самой. Обоз отправь как можно скорее. Намечается битва, но не та, к которой вы привыкли. Повар.»
Ярослав перечитал дважды. В конце буквы поплыли перед глазами.
Жив. Сукин сын жив.
— Как там? — Ярослав повернулся к гонцу. — Рассказывай. Всё, что знаешь.
Парень отхлебнул сбитня, чуть порозовел.
— Шеф в Слободке обосновался, у Угрюмого. Это окраина, район бедный. Но там сейчас… — он замялся, подбирая слова. — Там всё перевернулось. Шеф трактир под себя подмял «Золотой Гусь» называется. И ещё один строит, побольше.
Ярослав громко, от души расхохотался, запрокинув голову. Степан вздохнул и покачал головой — он-то понимал, что Алексей пошел на риск. Засветился очень сильно. То ли решил больше не прятаться, то ли плюнул на все. С таким характером…
— Трактир! — выдавил Ярослав сквозь смех. — Он открыл трактир! И знать ездит! Конечно! Конечно, чёрт возьми!
Гонец отшатнулся, явно решив, что княжич тронулся умом.
Ярослав этого не заметил. Он смотрел на письмо, на знакомый почерк и слова «намечается битва» — и чувствовал, как скука слетает с плеч.
Алексей жив. Он в деле и снова строит что-то невозможное.
И делает это без него.
Ну уж нет        , — подумал Ярослав. —         Так не пойдёт.
Ярослав вскочил так резко, что стул отлетел к стене.
— Эге-гей! — заорал он на весь кабинет. — Старый друг! Без меня развлекаешься⁈
Гонец вжался в спинку стула, расплескав сбитень на колени. Степан закрыл глаза и потёр переносицу — жест, который Ярослав видел тысячу раз. Обычно он означал «княжич, вы опять».
— Ну уж нет! — Ярослав метался по кабинету, размахивая письмом. — Столько времени! Так долго я тут гнию! Сыры нюхаю! Отчёты читаю! А он там — битва, говорит! Вкус, говорит!
— Княжич…
— Обоз! — Ярослав ткнул пальцем в Степана. — Собирай обоз! Всё, что есть — сыры, колбасы, всё грузи!
— Я и собирался…
— И я еду с ним!
Степан замолчал, глядя на Ярослава тяжёлым взглядом.
— Княжич, — сказал он медленно, — твой отец…
— Отец поймёт! — Ярослав отмахнулся. — Алексей спас ему жизнь. Спас мне жизнь. Спас всю крепость. Если ему нужна помощь — я поеду. Лично.
— В письме не сказано, что ему нужна помощь. Он просит сыр и колбасу, а не дружину.
— Степан. — Ярослав остановился, повернулся к управляющему. Улыбка никуда не делась, но в глазах появилось что-то твёрдое. — Ты правда думаешь, что я отправлю телегу с едой и останусь здесь? После такой долгой неизвестности? К тому же, он проявил себя, перестал хорониться, а значит дело серьезное.
Степан молчал.
— Он мой друг, — сказал Ярослав тише. — Мой лучший друг. Столько месяцев я не знал, жив он или нет, а теперь знаю. И ты хочешь, чтобы я сидел тут и ждал?
Степан глубоко и обречённо вздохнул. Это был вздох человека, который понимает, что спорить бесполезно.
— Князь тебя не отпустит.
— Отпустит. — Ярослав снова заулыбался. — Это же Алексей. Отец его как сына любит. Сам знаешь.
— Знаю, — пробормотал Степан. — В том-то и беда.
Ярослав хлопнул его по плечу — так, что управляющий покачнулся.
— Готовь обоз! Лучшие сыры, лучшие колбасы — всё, что есть! Я к отцу!
Он рванулся к двери, остановился на пороге, обернулся к гонцу. Парень смотрел на него круглыми глазами, забыв про кружку в руках.
— Как тебя зовут?
— С-стёпка, господин. Стёпка-Ветер.
— Отдыхай, Стёпка. Ешь, пей, спи. Завтра поедешь с нами обратно. Покажешь дорогу.
И выскочил за дверь, едва не сбив с ног проходившего мимо слугу.
Степан смотрел ему вслед и качал головой.
— Его уже не остановить, да? — тихо спросил гонец.
— Его? — Степан хмыкнул. — Их с Алексеем даже вражеское войско не остановило. А ты говоришь — мне.
Он подошёл к окну. Во дворе мелькнула фигура княжича — Ярослав нёсся к княжеским покоям, перепрыгивая через ступеньки.
Как мальчишка        , — подумал Степан.         — Был как в воду опущенный, а тут — одно письмо, и словно подменили.
Он покачал головой и пошёл отдавать распоряжения. Обоз сам себя не соберёт.
Ярослав влетел в покои отца без стука.
Святозар Соколов сидел за столом, заваленным бумагами, и что-то писал. Перо замерло на полуслове, когда дверь грохнула о стену.
— Отец! — выпалил Ярослав с порога. — Алексей нашёлся!
Князь медленно и аккуратно отложил перо, как делал всё. Поднял глаза на сына и несколько секунд молча его разглядывал.
— Закрой дверь, — сказал он наконец. — И рассказывай. С начала.
Ярослав захлопнул дверь, подлетел к столу и швырнул на него письмо.
— Гонец прибыл. Алексей в Вольном Граде. Живой, здоровый. Открыл какой-то трактир, к нему знать ездит. И ему нужна помощь.
Святозар взял письмо, прочитал. Лицо его не изменилось, но Ярослав заметил, как чуть расслабились плечи отца. Тоже переживал, значит. Тоже думал.
— Сыр и колбаса, — произнёс князь. — Интересная помощь.
— Он пишет — битва. Значит, дело серьёзное.
— Он пишет — мечи не понадобятся.
— Отец! — Ярослав упёрся кулаками в стол. — Ты же знаешь, как он говорит! Всегда загадками, намёками. Если пишет про битву — значит, влез во что-то опасное. Ему нужна поддержка.
Святозар откинулся на спинку кресла, сложил пальцы домиком.
— И ты хочешь ехать сам.
— Да.
— С обозом сыра.
— С обозом сыра и десятком дружинников.
— Зачем дружинники, если мечи не понадобятся?
Ярослав открыл рот, закрыл. Отец смотрел на него с лёгкой усмешкой в глазах — не насмешливой, скорее понимающей.
— Потому что я не знаю, что там на самом деле, — сказал Ярослав честно. — И хочу быть готов ко всему.
Святозар молчал. Долго, невыносимо долго. Ярослав чувствовал, как внутри всё сжимается от нетерпения, но заставил себя ждать. С отцом спешка не работала.
— С самого его отъезда, — заговорил наконец князь. — Ты ходил как в воду опущенный. Работал, да. Вникал в дела, как я просил, но я видел, что ты здесь только телом, а сейчас влетаешь, глаза горят, готов коня седлать прямо в кабинете.
— Отец…
— Алексей тебе не просто друг, — продолжил Святозар. — Он тебе брат. Такое не выбирают, оно само случается. Я это вижу и уважаю.
Он поднялся из кресла, подошёл к окну. Посмотрел на двор, где уже суетились люди — Степан, видимо, начал готовить обоз.
— Езжай, — сказал князь, не оборачиваясь.
Ярослав выдохнул. Не понял даже, что задерживал дыхание.
— Спасибо, отец.
— Погоди благодарить. — Святозар обернулся. — Десяток дружинников — мало. Возьми двадцать и Ратибора.
— Ратибора?
— Он засиделся не меньше твоего. Только виду не подаёт. — Князь усмехнулся. — И передай Алексею… Передай, что двери крепости для него всегда открыты. Пусть помнит.
Ярослав шагнул к отцу и крепко, по-мужски обнял его. Святозар похлопал его по спине.
— Береги себя и его тоже береги. Он умный, но лезет в неприятности чаще, чем любой дурак.
— Я знаю, — рассмеялся Ярослав. — Потому и еду.
Он вылетел из покоев и понёсся через двор к казармам.
— Ратибор!
Старый воевода стоял у коновязи, проверяя упряжь. Седые усы, шрам через левую щёку. Он повернулся на крик и поднял бровь.
— Чего орёшь, княжич?
— Собирай двадцать лучших! Едем в Вольный Град! Срочный поход!
Ратибор несколько секунд смотрел на него, потом медленно ухмыльнулся. Ухмылка расползлась по обветренному лицу, и Ярослав увидел в глазах воеводы знакомый огонёк.
— Наконец-то, — пробасил Ратибор. — А то я уж думал, до весны тут сгнию.
Он развернулся к казармам и заорал голосом, от которого вздрогнули лошади:
— Первый десяток, второй десяток — подъём! Сёдла, оружие, припасы на неделю! Живо, черти, шевелитесь!
Двор ожил. Захлопали двери, загремело железо, заржали кони. Дружинники выскакивали из казарм, на ходу застёгивая пояса и подхватывая оружие. Три месяца покоя — и вдруг команда. Они двигались быстро, слаженно, радостно.
Ярослав стоял посреди этой суеты и улыбался.
Держись, Алексей        , — подумал он. —         Соколы летят.

----------

Глава 22

Кухня «Золотого Гуся» работала как часы.
Три дня назад здесь царил хаос первого боя — крики, пот, адреналин, страх провала. Сейчас было всё иначе. Матвей нарезал овощи ровными кубиками, не глядя на доску, руки его двигались сами, выполняя заученные движения. Иван помешивал бульон с видом человека, который делал это тысячу раз, и бульон у него получался наваристым, ароматным, с правильным цветом. Именно таким, каким должен быть. Дарья расставляла тарелки, Петька таскал дрова, младшие чистили котлы. Все работали споро и слаженно.
Я стоял у окна и смотрел, как они работают. Хорошая команда. За несколько дней из испуганных новичков превратились в настоящих поваров. Ну, почти настоящих. Ещё месяц-другой — и смогут держать кухню без моего присмотра.
Только месяца у меня нет.
За окном серело зимнее утро. Слободка просыпалась, дымы поднимались из труб, где-то брехала собака. Обычный день, каких было много и будет ещё больше. Если я не облажаюсь в ближайшие пять дней.
— Саша.
Кирилл появился в дверях кухни с кипой записей под мышкой. Лицо у него было такое, будто он съел лимон и запил уксусом. Я сразу понял — разговор будет не из приятных.
— Пойдём в кабинет. Надо поговорить.
Кабинет Кирилла — маленькая комнатушка, где он хранил бумаги, считал деньги и прятался от особо надоедливых гостей. Тесно, темновато, пахнет чернилами и свечным воском. Зато тихо, и никто не подслушает.
Я сел на табурет у стены, Кирилл плюхнулся за стол и разложил перед собой записи. Столбики цифр, строчки расходов, суммы доходов. Он вёл учёт аккуратно, этого не отнять — каждая копейка записана, каждый расход учтён.
— Смотри, — он развернул ко мне верхний лист.
Я посмотрел. Цифры говорили сами за себя.
— Первый день — триста двадцать серебром чистыми, — Кирилл ткнул пальцем в строчку. — Это после всех расходов, после закупок, после зарплат. Чистая прибыль. Второй день — двести сорок. Вчера — двести.
— Падает.
— Падает, — кивнул он. — Ажиотаж проходит. Все, кто хотел попробовать новинку, уже попробовали. Теперь приходят те, кому действительно понравилось, кто готов платить регулярно. Таких меньше.
Я взял лист, пробежал глазами по цифрам. Кирилл считал верно. Первый день — это любопытство, сарафанное радио после пробного ужина, желание посмотреть на диковинку. Второй день — те же любопытные плюс их друзья и знакомые. Третий — уже спад, потому что все, кто хотел, уже пришли.
— Дальше будет стабильно, — продолжал Кирилл. — Но не больше ста пятидесяти в день. Так думаю. Может, больше, если повезёт.
Сто пятьдесят серебром в день. Неплохо для трактира, который ещё неделю назад был на грани закрытия. Очень неплохо, если смотреть со стороны. Только я смотрел не со стороны.
Я быстро посчитал в уме. Пять дней до срока. Сто пятьдесят на пять — семьсот пятьдесят. Плюс то, что уже есть в кассе, плюс вчерашний и сегодняшний день…
— Впритык.
— Впритык, — повторил Кирилл, и в голосе его я услышал то, что он не хотел говорить вслух. Облегчение пополам со страхом. — Две тысячи соберём, но касса будет пустая. Вообще пустая, Саша. Ни копейки на продукты и на зарплаты, ни копейки на непредвиденное…
— Я понял.
Он замолчал, глядя на меня с тревогой. Ждал, что я скажу, как выкручусь, какой фокус придумаю на этот раз. Три дня назад я накормил городскую элиту. Тогда казалось, что мы с лёгкостью закроем долг. Впрочем, так оно и есть. Долг мы закроем.
Да только вся эта возня спасёт Кириллову шкуру, а мне с этого толку не много. Пока.
Когда закроем долг и пойдёт прибыль, я начну получать свои проценты, но время… Время Слободки на исходе. Указ о сносе никто не отменял. Дней десять или девять осталось….
Две тысячи Щуке за каменное масло — долг, который я взял на себя ради эликсира для Луки. Девять дней до открытия «Веверина», а там — рабочие, материалы, Варя, которая каждый вечер приносит списки того, что нужно купить. Полы доделаны, печи почти сложены, Прохор обещает закончить к концу недели. Но остаётся мебель, посуда, ткани для скатертей, свечи, припасы для первых дней работы и многое другое…
Степан вырезает столы и стулья, но ему тоже надо платить за материал. Рабочие ждут расчёта каждую неделю, и если задержать — разбегутся.
Деньги. Везде нужны деньги. А их нет.
— Есть идеи? — спросил Кирилл тихо.
Я смотрел на цифры и думал. Деньги — кровь любого дела. Без денег всё остановится: стройка, кухня, планы. Можно урезать расходы, но это капля в море. Можно попросить отсрочку у Щуки, но мы только что заключили сделку, и просить о милости на третий день — значит показать слабость. Показать, что я не контролирую ситуацию. После того, как я разложил его Мясника и вышел из переговоров с договором в кармане — нельзя.
Можно найти другой источник дохода.
Мысль крутилась в голове уже второй день. Источник, который не требует вложений и сам придёт в руки, если правильно расставить приманку. Я видел это на пробном ужине в глазах одного конкретного человека. Жадность, зависть и кое-что ещё самое важное — неутолимый голод, который не имеет отношения к пустому желудку.
— Есть одна идея, — сказал я. — Но для неё нужен правильный человек.
— Какой человек?
— Жадный. Трусливый. И очень, очень голодный.
Кирилл нахмурился, явно не понимая куда я клоню.
— Ты о ком?
— Скоро увидишь. — Я поднялся с табурета. — Если я прав, он появится сегодня или завтра. Такие долго не выдерживают.
— Саша, ты меня пугаешь.
— Не бойся. — Я хлопнул его по плечу. — Просто следи за залом, а когда увидишь судью Мокрицына — сразу дай мне знать.
Кирилл открыл рот, чтобы спросить, но я уже вышел из кабинета.
На кухне кипела работа. Матвей, Иван, Петька, Лёня — все на своих местах, все делают своё дело. Хорошая команда. Надёжная команда. Они верят, что всё будет хорошо, шеф знает, что делает, а деньги найдутся и проблемы решатся.
Теперь осталось не обмануть их ожидания.
Мокрицын появился к обеду.
Я заметил его сразу, как вышел в зал, чтобы проверить подачу, посмотреть на гостей, подышать воздухом. Судья сидел в углу, за столиком у окна, один. Перед ним стоял горшочек с луковым супом, и он ел его так жадно и сосредоточенно, как умирающий от жажды пьёт воду. Он закрывал глаза на каждой ложке.
Зал был заполнен на две трети. Неплохо для обычного дня, но уже не тот аншлаг, что был на открытии. Купцы, приказчики, пара мелких чиновников — постоянная публика, которая приходит поесть, а не поглазеть на диковинку. Нормально. Так и должно быть.
Я сделал вид, что не заметил судью, и повернулся к кухне.
Три… два… один…
— Александр!
Голос Мокрицына разнёсся по залу громче, чем следовало. Несколько голов повернулось в его сторону. Судья этого не заметил — он уже вскочил из-за стола, едва не опрокинув горшочек, и шёл ко мне. Почти бежал, забыв о солидности и чине.
Я остановился, обернулся. На лице изобразил вежливое удивление, ничего больше.
Мокрицын добрался до меня, запыхавшись. Салфетка всё ещё торчала за воротом, на подбородке блестела капля супа. Он вытер её рукавом — жест, который городской судья никогда бы не позволил себе на людях.
— Александр, — повторил он тише, озираясь по сторонам. — Нам нужно поговорить. Наедине.
Я молча смотрел на его полное лицо, мешки под глазами и испарину на лбу. Его уже мучала одышка после десяти шагов быстрой ходьбы. Пальцами он нервно теребил край салфетки.
Три дня        , — подумал я и внутренне улыбнулся. —         Три дня он продержался. Меньше, чем я рассчитывал.
— Пожалуйста, — добавил Мокрицын. В голосе звучало что-то жалкое, просительное. Совсем не похоже на человека, который подписывал пени на чужие долги.
Я кивнул на дверь в конце зала.
— Идемте в кабинет управляющего.
Мокрицын засеменил за мной, стараясь не отставать. Гости провожали нас удивленными взглядами — городской судья, бегущий за поваром как собачонка. К вечеру об этом будет знать полгорода.
Пусть знают.
Кабинет Кирилла был пуст — сам хозяин возился на кухне, помогая Ивану с мясом. Я пропустил судью вперёд и закрыл за собой дверь.
Мокрицын стоял посреди комнаты, переминаясь с ноги на ногу. Сейчас без этого своего пафоса он выглядел совсем иначе. Обычный толстый мужчина средних лет, потный и нервный.
— Присаживайтесь, — я указал на стул у стены.
Судья сел. Я остался стоять, прислонившись к столу Кирилла. Смотрел сверху вниз — старый приём, но работает безотказно.
— Слушаю вас, Игнат Савельевич.
Мокрицын заговорил не сразу.
Сначала он достал из кармана платок и промокнул лоб. Потом вытер шею. Потом снова лоб. Платок был уже насквозь мокрым, но судья продолжал им тереть, словно это помогало собраться с мыслями.
Я молча и терпеливо ждал, не подгоняя человека. Пусть сам дозреет.
— Вы, наверное, думаете, зачем я пришёл, — начал он наконец. Он говорил тягучим голосом, растягивая слова — привычка человека, который привык говорить медленно, чтобы казаться значительнее. — После всего, что… после тех пеней…
— Я знаю про пени, Игнат Савельевич.
Мокрицын вздрогнул, словно его ударили.
— Я… да. Конечно, знаете. — Он снова промокнул лоб. — Белозёров приходил ко мне недавно. Хотел, чтобы я сократил вам срок выплаты. До трёх дней.
— И вы отказали.
— Отказал. — В голосе судьи мелькнуло что-то похожее на гордость. — Порвал его бумагу и выставил вон. Можете не верить, но это правда.
— Верю.
Мокрицын моргнул, явно не ожидая такого ответа. Он готовился оправдываться, объяснять, а я просто сказал «верю», и весь его заготовленный монолог рассыпался.
— Я пришёл не за этим, — выдавил он после паузы. — То есть… и за этим тоже, но главное — другое.
Я продолжал молчать. Смотрел на него сверху вниз и ждал.
— Три дня, — Мокрицын сглотнул. — Три дня я не могу нормально есть. Повар готовит, как готовил всегда. Овсянка, гусь, каша… Я это ел много лет и не жаловался. А теперь…
Он замолчал, глядя куда-то в пол. Толстые пальцы комкали мокрый платок.
— Теперь это как… как солому жевать. Как помои. Беру ложку, подношу ко рту — и не могу проглотить. Физически не могу. Тело отказывается. Он и до этого готовил не очень вкусно, но после вашей еды…
Передо мной сидел натуральный наркоман, только здесь наркотиком стал вкус — тот, что открылся ему на моем ужине. Мокрицын и раньше не голодал, но теперь он напоминал человека, который всю жизнь пил дешевую брагу, а потом случайно глотнул элитного вина. И всё. Назад дороги нет. Старое пойло в горло не лезет.
— Я не сплю, — продолжал судья, и голос его стал совсем жалким. — Лежу ночами и думаю о вашем супе и паштете. О том петухе в вине. Закрываю глаза — и чувствую запах, вкус, всё. А потом просыпаюсь, иду на кухню, а там… — он махнул рукой, — … там ничего. Пустота.
Вот оно. Три дня без моей еды превратили городского судью в трясущуюся развалину. Он пришёл ко мне и Кириллу, к людям, которых сам же обобрал на тысячу двести серебра, пришёл и сидит тут, жалуется на жизнь, вытирает пот и ждёт, что я его пожалею.
Не дождёшься.
— Помогите мне, — выдохнул Мокрицын. — Пожалуйста. Я заплачу, сколько скажете. Научите моего повара. Или составьте список, что покупать, как готовить. Или… или приходите к нам обедать раз в неделю, готовьте сами, я оплачу всё — продукты, ваше время, что угодно. Только сделайте что-нибудь.
Он поднял на меня глаза и уставился взглядом побитой собаки, которая не понимает, за что её бьют, но готова на всё, лишь бы прекратили.
— Я не могу так больше, — прошептал судья. — Не могу.
Я молчал ещё несколько секунд. Смотрел на этого потного, жалкого человека, сломленного собственной жадностью и обжорством, и думал о том, как легко можно сделать из врага друга или раба. В зависимости от того, что тебе нужно.
Мне нужны были деньги и связи, а еще человек в городской управе, который будет обязан мне по гроб жизни.
А Мокрицыну нужна была еда.
Отлично        , — подумал я. —         Приступим.
Мокрицын говорил и говорил.
Сбивчивые, торопливые слова лились из него потоком. Он перескакивал с одного на другое. Обещал деньги, услуги, связи, знакомства, покровительство. Голос его становился всё выше, руки всё больше размахивали, платок давно упал на пол и был забыт.
— … и если вам нужно что-то с Гильдией, я могу поговорить, у меня есть выходы, Белозёров не единственный, кто решает дела в этом городе, поверьте, я знаю людей, которые…
Я поднял руку.
Мокрицын осёкся на полуслове. Рот его остался открытым, глаза уставились на меня с собачьей надеждой.
— Игнат Савельевич, — сказал я спокойно. — Вы понимаете, в чём ваша настоящая проблема?
Он моргнул.
— Я… еда. Вкус. Я же объяснил…
— Нет. — Я покачал головой. — Еда — это следствие, а причина в другом.
Мокрицын нахмурился, пытаясь понять, куда я веду. Толстые щёки затряслись от напряжения.
— Не понимаю…
Я спокойно посмотрел ему прямо в глаза без злости или насмешки.
— Вам бы похудеть, Игнат Савельевич. — это была просто констатация факта, как если бы я говорил о погоде или ценах на зерно.
Повисла тишина.
Мокрицын замер. Его рука, которая тянулась поправить воротник, застыла на полпути. Рот так и остался приоткрытым, но из него не вылетало ни звука.
На его лице сначало появилось непонимание — мозг отказывался обрабатывать услышанное. Потом узнавание — слова дошли, смысл проник в мозг. Потом…
От шеи к лицу медленно начала подниматься краска. Залила подбородок, щёки, лоб. Уши стали пунцовыми.
Я смотрел на это и думал: интересно, ему вообще когда-нибудь такое говорили? Жена — вряд ли, побоялась бы. Слуги — тем более. Друзья, если они есть, наверняка подлизывались и льстили. А враги… враги предпочитали шептаться за спиной, а не резать правду в лицо.
Никто за всю его жизнь не сказал ему простых слов: ты жирный, и это проблема.
До сегодняшнего дня.
Мокрицын открыл рот. Закрыл. Снова открыл. На лбу вздулась вена, глаза налились кровью. В них плескалось что-то тёмное, опасное — смесь стыда и ярости, которая могла выплеснуться в любую секунду.
Я ждал и Мокрицын взорвался.
— Как ты смеешь⁈

----------

Глава 23

Он вскочил с табурета, опрокинув его. Лицо превратилось в маску багровой ярости. Глаза навыкате, жилы на шее вздулись канатами. Кулаки сжались, и на секунду мне показалось, что он сейчас бросится на меня.
— Мальчишка! Сопляк! Да я тебя в порошок сотру! Ты знаешь, кто я⁈ Ты знаешь, что я могу с тобой сделать⁈
Я стоял, прислонившись к столу Кирилла, смотрел на него и молчал. Спокойно и без улыбки. Просто ждал.
— Я — городской судья! — Мокрицын ткнул себя пальцем в грудь. — Я одним росчерком пера закрою твою паршивую забегаловку! Я засажу тебя в долговую яму до конца дней! Я…
Он осёкся. Схватился за грудь, тяжело задышал. Лицо из багрового стало серым, на лбу выступили крупные капли пота.
Я подождал ещё несколько секунд, а потом заговорил.
— Одышка, — сказал я спокойно. — После двадцати слов на повышенных тонах вы уже задыхаетесь. Сколько ступенек до вашего кабинета в управе, Игнат Савельевич? Двадцать? Тридцать? Вы ведь останавливаетесь на середине, верно? Делаете вид, что разглядываете что-то в окне, а на самом деле ждёте, пока сердце перестанет колотиться о рёбра.
Мокрицын уставился на меня с открытым ртом, но слова кончились.
— Вы потеете, когда едите, — продолжал я. — Я видел это на ужине. Каждое блюдо — и платок ко лбу. Это организм пытается охладить себя, потому что переваривание пищи для него — тяжёлая работа. Как для лошади — тащить гружёную телегу в гору.
— Ты…
— Ваши лодыжки отекают к вечеру. Вы снимаете сапоги дома и видите красные полосы от голенищ. По утрам пальцы плохо гнутся, особенно если накануне ели солёное. Ночью просыпаетесь, чтобы попить воды, потому что во рту пересыхает. И храпите так, что жена давно спит в другой комнате.
Мокрицын молчал. Он больше не кричал и не угрожал, а стоял посреди кабинета, и с каждым моим словом плечи его опускались всё ниже.
— Откуда ты… — прохрипел он.
— Я повар, Игнат Савельевич. Хороший повар знает, что еда делает с телом и я вижу, что ваше тело кричит о помощи. Громко кричит. Вы его просто не слышите.
Я отлепился от стола, подошёл ближе. Мокрицын отшатнулся, словно я собирался его ударить.
— Вы не живёте, — сказал я тихо, глядя ему в глаза. — Вы медленно убиваете себя. Каждым куском хлеба, куском мяса. Каждым пирогом, который засовываете в рот, потому что вам скучно, или грустно, или просто нечем заняться. Это яд, Игнат Савельевич. Медленный, сладкий, вкусный яд. И вы травитесь им каждый день.
Повисла тишина.
Мокрицын стоял, опустив голову. Толстые плечи вздрагивали. Я думал, что он снова взорвётся, начнёт орать, угрожать, топать ногами. Вместо этого он сделал то, чего я не ожидал.
Он заплакал.
Беззвучно, только слёзы катились по щекам, смешиваясь с потом. Городской судья, гроза торговцев и должников, плакал как ребёнок, которому сказали правду о Деде Морозе.
Я молчал, давая его отчаянию настояться. Вот только смотрел на него не с жалостью, а с научным интересом.
— Жаль, — произнёс я наконец, словно разговаривая сам с собой. — Искренне жаль. Ведь при вашем статусе и возможностях всё могло быть иначе.
Мокрицын шмыгнул носом, поднял красные глаза:
— Иначе? О чём ты…
— О жизни, Игнат Савельевич. О жизни, где еда приносит радость, а не одышку. Где можно съесть стейк, политый густым соусом, и при этом чувствовать легкость. Где штаны нужно ушивать, не потому что живот растёт, а потому что он тает.
Я замолчал, наблюдая за реакцией, ведь мои слова падали в благодатную почву.
— Вы ведь даже не представляете, каково это — просыпаться бодрым, — продолжил я тише. — Чувствовать вкус, настоящий вкус, а не просто набивать утробу. Жена, может быть, вернулась бы в вашу спальню…
В глазах судьи загорелся голодный огонёк надежды пополам с недоверием.
— Ты мне сказки рассказываешь, — прохрипел он. — Лекари говорили… Голодать надо. Капусту жевать.
— Лекари лечат болезни, а я знаю         продукты        , а еще знаю как обмануть организм и заставить его сжигать жир, наслаждаясь каждым куском. Это целая наука. Сложная, редкая…
Я сделал вид, что собираюсь уйти, чуть отвернувшись к столу.
— Но зачем вам это? Вы свой выбор сделали. Булочки, одышка, ранняя могила. Дело хозяйское.
Сзади послышался шум отодвигаемого стула и тяжелое шарканье. Мокрицын схватил меня за локоть. Пальцы у него дрожали.
— Постой!
Я медленно обернулся.
— Александр… Саша… — он облизнул пересохшие губы. — Ты это… Ты правда можешь? Или смеёшься?
— Я поваром работаю, Игнат Савельевич. Мне некогда смеяться. Я говорю о том, что умею.
— Сделай, — выдохнул он с надеждой. — Сделай так. Что хочешь проси. Деньги, связи… Только помоги.
Я едва заметно улыбнулся. Клиент созрел. Выдержал долгую паузу, словно раздумываю о его предолжении. Пусть понадеется.
— Мог бы, — сказал я наконец. — Если бы у меня было время.
Мокрицын моргнул.
— Время? При чём тут…
— Две тысячи серебра, Игнат Савельевич. — Я отвернулся к окну, словно разговор уже наскучил. — Долг, который висит на мне благодаря вашим пеням. Через пять дней я должен отдать эти деньги, иначе потеряю всё.
— Но…
— Я работаю по двадцать часов в сутки. Встаю до рассвета, ложусь за полночь. Каждая минута на счету. — Я пожал плечами, не оборачиваясь. — Так что простите. Не до вас. Мне бы самому выжить.
Повисла тишина. Я слышал его тяжёлое дыхание, скрип половицы под переминающимися ногами. Пусть думает и сам дойдёт.
— Долг, — произнёс судья медленно. — Две тысячи. Это ведь вексель Кирилла? Тот самый, с пенями…
Я не ответил.
— Который я подписал, — голос Мокрицына стал глуше. — Тело долга — восемьсот. Остальное — мои пени.
Снова тишина. Можно было услышать как шестеренки скрипели в его голове.
— Если я отменю пени… — начал он с надеждой.
Я обернулся. Посмотрел на него холодным взглядом. Таким, от которого люди начинают ёжиться.
— А с чего бы вам их отменять?
Мокрицын осёкся.
— Ну… чтобы у тебя появилось время…
— Время для вас?
— Да! То есть… — он запутался, покраснел.
— Игнат Савельевич. — Я сделал шаг к нему. — Вы вообще помните, что подписывали? Кроме Кирилловых пеней?
Судья молчал, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх.
— Телега, — сказал я тихо. — Телега с жаровней и продуктами. Накануне ярмарки. Помните?
Он побледнел.
— Я… какая телега…
— Та самая, которую ваши приставы конфисковали по вашей бумаге. Мука, масло, мясо — всё, что я закупил на последние деньги. Жаровня, которую мы строили. Телега, на которой собирались ехать на ярмарку и доказать всему городу, что мы не травим людей тухлятиной.
Я сделал ещё шаг. Мокрицын отступил, упёрся спиной в стену.
— Знаете, кто со мной работает? — продолжал я. — Дети. Сироты из Слободки. Я их подобрал, дал крышу над головой, научил делу. Они продавали пирожки, зарабатывали на еду. Впервые в жизни не побирались, не воровали — работали. И тут приходят ваши молодчики с бумажкой за вашей подписью.
Голос мой оставался ровным и спокойным. Это пугало больше, чем крик.
— Забрали всё. Телегу, жаровню, продукты. Всё, что у нас было. Оставили детей без еды, работы и надежды. Зимой, Игнат Савельевич.
Мокрицын открыл рот, но я не дал ему вставить слово.
— А знаете, что было потом? Я думал, как объяснить им, почему взрослые дяди в красивых кафтанах забрали у них последнее. То, на что они честно заработали. Я, конечно, выкрутился, но вопреки, а не благодаря. Понятно теперь?
— Я не знал… — прохрипел судья. — Белозёров сказал…
— Белозёров сказал — подпиши и вы подписали. Не спросив, не проверив, не подумав. — Я усмехнулся. — А потом, когда этого оказалось мало, подписали ещё одну бумагу. Пени на долг Кирилла. Восемьсот серебра превратились в две тысячи. Человек, который много лет держал трактир, чуть не сел в долговую яму. За что? За то, что не смог вовремя заплатить по векселю, который вы же и раздули втрое.
Мокрицын сполз по стене. Сел прямо на пол, не заботясь о дорогом кафтане. Лицо его стало серым, как застиранная тряпка.
— Я не думал… — повторял он как заведённый. — Не думал…
— Вот именно. Не думал. Ты судья, который должен знать все о законе и о городе, но ты жрал, брал деньги и не думал.
Я отошёл к окну. Сложил руки на груди. За стеклом шла обычная жизнь — люди, телеги, собаки. Мир, которому плевать на голодных детей и продажных судей.
— Так что нет, — сказал я спокойно. — Не нужно мне ваших услуг. Долг я закрою сам. Впритык, но закрою, а вы живите как жили. Еда, одышка и могила.
Воцарилось тяжелое молчание. Потом — шорох ткани, сопение. Мокрицын поднимался с пола. Когда он заговорил, голос его был хриплым и надтреснутым.
— Александр.
Я не обернулся.
— Я виноват.
Молчание.
— Виноват перед тобой. Перед детьми и Кириллом. Не думал, что подписываю. Не хотел знать. Белозеров приносил бумажки — я подписывал и даже не думал о том, что творю. — Он всхлипнул. — Скотина я. Жирная продажная скотина.
Я молчал.
— Пени отменю, — голос судьи окреп. — Все до единой. Проценты спишу. Останется восемьсот — тело долга. Отдашь когда сможешь.
Я не двинулся.
— И ещё… — он сглотнул. — Шестьсот серебра. Сверху. Прямо сейчас. За… за лечение и за детей. За всё, что я натворил.
Я медленно обернулся.
Мокрицын стоял посреди кабинета. Кафтан измят, лицо в пятнах, глаза красные. Жалкое зрелище. Но в его глазах я увидел настоящий, непритворный стыд человека, который впервые увидел себя со стороны.
— Пожалуйста, — прошептал он.
Я смотрел на него и думал. Шестьсот серебра — это материалы для «Веверина». Мебель, посуда, ткани, а списанные пени — это свобода. Но главное я преподал урок, который этот человек запомнит до конца своих дней.
Пауза длилась вечность.
— Бумагу, — сказал я наконец. — Сейчас. При мне.
Мокрицын метнулся к столу Кирилла.
Схватил перо, чернильницу, чистый лист. Движения его были резкие, суетливые, как у человека, который боится передумать. Он плюхнулся на стул, обмакнул перо и начал писать.
Я стоял у окна и смотрел. Не подгонял, не подсказывал. Пусть сам.
Перо скрипело по бумаге. Мокрицын писал быстро, почерк прыгал, буквы наползали друг на друга. Рука его дрожала, но он не останавливался, выводя строчку за строчкой, слово за словом.
— «Я, судья городского суда Игнат Савельевич Мокрицын…» — бормотал он себе под нос, — «…настоящим аннулирую все штрафные санкции, пени и проценты по векселю, выданному Кириллу Петровичу…»
Я молчал и слушал скрип пера и следил за тем, как рождается моя свобода. Чёрные буквы на жёлтой бумаге — такая мелочь, а стоит дороже золота.
— «…сумма долга составляет восемьсот серебряных монет…» — Мокрицын макнул перо, продолжил, — «…срок погашения — по возможности должника, без ограничений…»
Ещё минута и несколько строк. Потом судья выпрямился, перечитал написанное и полез за пазуху. Достал перстень с золотой печаткой. Взял со стола Кирилла воск, расплавил от свечи капнул на бумагу и прижал перстнем.
Готово.
Мокрицын поднялся, держа бумагу обеими руками, как святыню. Сделал шаг ко мне, протянул лист…
И задержал руку.
Я поднял бровь.
— Держи, — сказал судья тихо. Голос его изменился — из жалкого стал серьёзным и деловым. — Но сначала послушай.
— Слушаю.
— Белозёров использовал этот вексель как поводок. — Мокрицын смотрел мне в глаза, и впервые за весь разговор в его взгляде показался настоящий жесткий политик. — Понимаешь? Пока долг висел над Кириллом, пока я мог в любой момент послать приставов — ты был на крючке. Всё по закону.
Я молчал.
— Теперь крючка нет. — Судья качнул листом в воздухе. — Эта бумага его уничтожает. Вексель становится обычным долгом, а не удавкой. Ты свободен.
— К чему вы ведёте, Игнат Савельевич?
— К тому, что Белозёров узнает. — Мокрицын понизил голос. — Сегодня, завтра, через неделю — узнает обязательно. У него везде глаза и уши. А когда узнает…
Он замолчал, подбирая слова.
— Когда узнает — взбесится, — закончил я за него.
— Хуже. — Судья покачал головой. — Он не из тех, кто бесится вслух. Он из тех, кто считает обиды, должников и способы отомстить. Закон был его оружием. Ты это оружие только что выбил у него из рук.
— И?
— И он найдёт другое. — Мокрицын протянул мне бумагу. — Такие люди всегда находят. Береги спину, Саша. Я серьёзно. Когда все законные способы заканчиваются, они бьют иначе.
Я взял лист. Пробежал глазами по тексту — всё на месте, написано правильно. Печать, подпись, дата. Документ, который стоит тысячу двести серебра и кучу бессонных ночей.
— Спасибо за предупреждение, — сказал я ровно.
— Это не предупреждение, а совет от человека, который много лет наблюдал, как Белозёров уничтожает конкурентов. — Мокрицын вытер лоб рукавом. — Я видел, что он делает с теми, кто встаёт у него на пути. Пожары, «случайные» ограбления, испорченный товар. Ничего из того, что можно доказать и за что можно привлечь. Просто человек вдруг теряет всё и не понимает, почему.
Я сложил бумагу и убрал за пазуху.
— Учту.
— Учти. — Судья смотрел на меня странным взглядом. — Ты умный, Саша. Умнее, чем я думал, но Белозёров — старый волк. Он в этих играх тридцать лет, а ты — без году неделя. Не недооценивай его.
— Не буду.
Мокрицын кивнул. Полез в карман, достал увесистый кошель и положил на стол.
— Четыреста. Остальное отдам когда приедешь ко мне.
Я взял кошель, взвесил в руке. Тяжёлый.
— Когда начнём? — спросил судья с надеждой в голосе. — Ну, это… лечение. Диету.
— Сегодня. — Я направился к двери. — Ваша карета у входа?
— Да, но…
— Едем к вам. Посмотрю кухню, кладовые, поговорю с поваром. — Я обернулся на пороге. — Предупреждаю сразу, Игнат Савельевич: лёгко не будет. Я буду требовать, ругать, заставлять. Если не готовы — скажите сейчас.
Мокрицын выпрямился. В глазах его мелькнуло что-то похожее на решимость.
— Готов.
— Посмотрим.
Я толкнул дверь и вышел в коридор.
Кирилл стоял в коридоре.
Бледный, с прикушенной губой, вжавшийся в стену рядом с дверью. Руки его были сцеплены в замок, костяшки белые от напряжения. Глаза бегают — от меня к Мокрицыну, от Мокрицына ко мне.
Подслушивал        , — понял я. —         Всё слышал. И про детей, телегу, и про Белозёрова.
Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но я не дал.
— Держи. — Я вложил сложенную бумагу ему в руку, не замедляя шага. — В сейф. Мы чисты.
Кирилл машинально взял лист. Развернул. Глаза его заметались по строчкам, губы зашевелились, беззвучно повторяя написанное.
Я уже прошёл мимо, направляясь к выходу в зал, когда услышал сзади странный звук. Что-то среднее между всхлипом и смехом.
— Саша…
Обернулся. Кирилл стоял, прижимая бумагу к груди обеими руками. По щекам его текли слёзы, но он широко, по-дурацки улыбался, как ребёнок, которому вернули отобранную игрушку.
— Саша, это… это правда? Долга больше нет?
— Восемьсот осталось. Отдашь когда сможешь, без срока.
— Восемьсот… — он повторил это слово, словно пробуя на вкус. — Восемьсот, а не две тысячи. Господи.
Ноги его подкосились. Кирилл сполз по стене и сел прямо на пол, не выпуская бумагу из рук. Плечи его тряслись.
— Я думал — всё, — бормотал он. — Думал — конец. Долговая яма, позор, семья на улице. А теперь… теперь…
Он вскочил, бросился ко мне, раскинув руки для объятия.
— Саша! Друг! Брат! Давай отметим! У меня в погребе бутылка…
— Некогда.
Кирилл замер с раскинутыми руками.
— Что?
— Празднуй без меня. — Я кивнул на Мокрицына, который вышел из кабинета и теперь топтался в коридоре. — Потом отметим, а пока я занят. Игнат Савельевич, карета у входа?
— Да, — судья кивнул, — у крыльца.
— Едем. Посмотрим чем вас кормят.
Я двинулся к выходу. Мокрицын засеменил следом, на ходу поправляя измятый кафтан.
— Саша, подожди!
Голос Кирилла догнал меня у самой двери. Я остановился, обернулся. Он стоял посреди коридора, всё ещё сжимая бумагу, и смотрел на меня странным взглядом. Радость в его глазах мешалась с тревогой.
— Я слышал, — сказал он тихо. — Про Белозёрова. Что он… что теперь…
— Знаю.
— Может, не стоило? — Кирилл облизнул губы. — Может, лучше было бы по-тихому, постепенно…
— Поздно думать. — Я пожал плечами. — Дело сделано, а с остальным разберемся.
— Но он же…
— Кирилл. — Я посмотрел ему в глаза. — Бумагу убирай. Работай. За залом следи. Остальное — моя забота.
Он помолчал секунду. Потом кивнул, медленно, неуверенно.
— Хорошо. Только… береги себя, ладно?
— Постараюсь.
Я толкнул дверь и вышел в зал. Гости обедали, звенела посуда, пахло луковым супом и свежим хлебом. Обычный день. Никто не знал, что пять минут назад в маленьком кабинете решилась судьба трактира.
Мокрицын семенил за мной, пыхтя и отдуваясь. На нас оглядывались с интересом.
У крыльца ждала добротная, крытая карета с гербом на дверце. Кучер соскочил с козел, распахнул дверцу.
— Куда прикажете, ваша милость?
— Домой, — буркнул Мокрицын, забираясь внутрь. — И побыстрее.
Я сел напротив него. Карета качнулась и тронулась.
За окном поплыли улицы Вольного Града. Я смотрел на серые дома, на прохожих, на зимнее небо — и думал о словах судьи. Белозёров узнает и найдёт другой способ. Береги спину.
Ничего нового        , — подумал я. —         Враг остался врагом. Просто теперь он злее.
А в кармане лежал тяжёлый кошель с четырьмя сотнями серебра.
Неплохой улов для одного разговора.
Привет, дорогие читатели! С Новым Годом!
Я вам желаю крепкого здоровья, успехов в будущем году.
Пусть вам хватит сил достичь всех поставленных целей!
Всех обнял.
Ваш Афаэль;)

----------

Глава 24

Особняк Мокрицына стоял в таком районе, где дома строили не для жилья, а для демонстрации достатка.
Карета остановилась у кованых ворот, и я несколько секунд разглядывал фасад. Два этажа из белого камня, высокие окна со ставнями, резное крыльцо под навесом. Богато, но без вкуса — типичное купеческое «дорого-богато», где каждая деталь кричит о деньгах хозяина.
Мокрицын выбрался из кареты первым, кряхтя и отдуваясь. Махнул рукой — за мной, мол.
Внутри оказалось ещё хуже. Позолоченные рамы на стенах, ковры в три слоя. Слуги в ливреях кланялись на каждом шагу. Всё это великолепие давило и душило, как перина на лице.
— Сюда, — судья вёл меня через анфиладу комнат. — В столовую.
Столовая была под стать дому — огромная, с длинным столом на двадцать персон, с камином в полстены и портретом самого Мокрицына в полный рост. На портрете он выглядел стройнее.
— Садись.
Я сел. Судья плюхнулся напротив, хлопнул в ладоши. Появился слуга — молодой парень с испуганными глазами.
— Подавай, — велел Мокрицын. — То, что готовили мне на обед. Всё неси.
Слуга исчез. Мокрицын откинулся на спинку стула и уставился на меня.
— Сейчас сам увидишь.
Ждать пришлось недолго. Через десять минут стол преобразился.
Запечённый гусь на серебряном блюде, румяный, с хрустящей корочкой. Осётр, украшенный зеленью. Пирог с мясом, высокий, с золотистой крышкой из теста. Миски с тушёными овощами, графин с ягодным взваром.
Выглядело роскошно. Как на пиру у воеводы.
— Вот, — судья ткнул пальцем в гуся. — Пробуй. Скажи честно — я сошёл с ума или меня правда кормят опилками?
Я взял нож и вилку. Отрезал кусок гуся — мясо легко отошло от кости, корочка хрустнула под лезвием. Положил в рот. Прожевал.
Мокрицын смотрел на меня с напряжением человека, ожидающего приговора.
Я попробовал осетра. Потом пирог и запил все это глотком взвара.
— Ну? — не выдержал судья.
Я отложил вилку.
— Вы не сошли с ума.
— Значит…
— Значит, вас кормят опилками. Красивыми, дорогими, идеально приготовленными опилками.
Мокрицын хлопнул ладонью по столу.
— Вот! Я же говорил! Жена твердит — вкусно, свежее, ешь давай. А я давлюсь, как…
— Гусь без соли, — перебил я. — Вообще без соли. И без перца, без чеснока и трав. Корочка есть, но внутри — пустота. Осётр — то же самое. Соус на вид сливочный, а на вкус — мел, разведённый в воде. Пирог красивый, но тесто пресное, начинка как вата.
Я взял кусок гуся, поднёс к носу.
— Жарили на чём-то странном. Не на сале, не на масле. На воде, что ли? Отсюда сухость.
Мокрицын нахмурился.
— Но повар… он много лет у нас служит. Раньше готовил — пальчики оближешь. Я думал, руки у него отсохли.
— Руки на месте. — Я отодвинул тарелку, разглядывая гуся. — Нарезка идеальная, время выдержано, подача безупречная. Это работа мастера.
— Тогда какого чёрта⁈
Хороший вопрос. Я и сам не понимал.
Передо мной лежал гусь, на которого ушло не меньше трёх часов работы. Осётр стоит целое состояние по нынешним ценам. Пирог, на который потратили лучшую муку и свежее мясо. Всё это богатство превратили в безвкусную труху. Какой в этом смысл?
Если повар разучился готовить — откуда такая техника? Если хотел навредить хозяину — зачем тратить дорогие продукты? Если ворует специи — почему не ворует мясо? Оно дороже. Ничего не сходилось.
— Я не понимаю, — сказал я честно.
— Что⁈
— Не понимаю, зачем так делать. В этом нет логики.
— Какая к чёрту логика⁈ — Мокрицын вскочил, опрокинув стул. — Меня год кормят дерьмом! В моём доме! За мои деньги! Я этого повара!..
Он ринулся к двери. Я успел перехватить его за рукав.
— Стоять.
— Пусти! — судья рвался, как бык на привязи. — Я его уволю к чертовой матери!
— И ничего не узнаете.
Мокрицын замер, тяжело дыша. Уставился на меня бешеными глазами.
— Что?
— Уволите повара — он замолчит от страха. Выгоните — так и не поймёте, почему. — Я отпустил его рукав. — А мне интересно разобраться, потому что я такого никогда не видел.
Судья стоял, раздувая ноздри. Ярость никуда не делась, но к ней примешалось легкое любопытство.
— Тебе интересно⁈ Меня год травят помоями, а тебе интересно⁈
— Да. Именно потому что это бессмыслица. Повар, который умеет готовить, но не готовит. Дорогие продукты, которые переводят впустую. Блюда, которые выглядят как шедевр, а на вкус — солома. Здесь что-то не так. Что-то, чего мы оба не видим.
Мокрицын медленно опустился обратно на стул. Руки его тряслись от гнева и обиды.
— Тогда найди, — прохрипел он. — Найди и объясни мне. Потому что я схожу с ума.
— Найду.
Я направился к лестнице. В голове крутились вопросы без ответов. Загадка, которая не укладывалась ни в одну схему.
Что я упускаю?
Просторная кухня располагалась в подвале. Чистая, с тремя печами и длинным разделочным столом.
Я остановился на пороге, оглядывая владения. Медные сковороды на стене, ряды ножей, связки сушёных трав под потолком. Порядок, какого не встретишь в большинстве трактиров. Тот, кто здесь хозяйничает, знает своё дело.
У печи стоял повар. Крупный мужик лет пятидесяти, с седой бородой лопатой и красным от жара лицом. Увидел меня, нахмурился.
— Ты кто такой?
Голос его был хриплый. Хозяйский. Явно привык командовать на своей территории.
— Александр. Повар.
— Повар? — он смерил меня взглядом с головы до ног. — И чего тебе тут надо, повар?
Двое подручных — парень и девушка — замерли у стола, уставившись на меня. Я их проигнорировал.
— Гуся пробовал, — сказал я, проходя к разделочному столу. — Твоя работа?
— Моя. — его голос стал настороженным. — А что?
— Видно. Нарезка чистая, время идеальное, корочка ровная.
Повар чуть расслабился. Похвала от своего — это не то же самое, что похвала от хозяина.
— Тогда зачем соль не положил?
Лицо его окаменело.
— Что?
— Соль. Перец. Чеснок. Травы. — Я загибал пальцы. — Ничего из этого в гусе не было. В осетре тоже и в пироге.
Подручные переглянулись, опустили глаза в пол. Повар стоял неподвижно, только желваки заходили на скулах.
— Не твоё дело, — процедил он наконец.
— Моё. — Я подошёл ближе, остановился в двух шагах. — Хозяин нанял меня разобраться. Почему его кормят опилками.
— Я много лет готовлю! — взорвался повар. — Меня ещё отец хозяина нанимал! Я князьям подавал, воеводам! А ты, сопляк, будешь мне указывать⁈
— Буду.
Он двинулся на меня, сжав кулаки. Я не шевельнулся. Только смотрел на него с лёгкой улыбкой. Видел таких — много лет на одном месте, привык быть царём и богом, а тут какой-то молокосос лезет с вопросами. Обидно, понимаю, но мне плевать.
— Стоять, Ермолай.
Тихий и спокойный голос раздался от двери, и повар замер, будто налетел на стену.
Я обернулся.
На пороге стояла невысокая худощавая женщина в простом тёмном платье без украшений. Жена Мокрицына. Я её помнил ещё по прогону.
— Марфа Петровна, — повар опустил руки, — я только…
— Ступай. — Она кивнула на дверь. — И вы тоже. Все.
Подручные исчезли мгновенно. Ермолай помедлил, бросил на меня злой взгляд и вышел, грузно топая по ступеням.
Интересно. Очень интересно. Здоровый мужик, который только что готов был меня придушить, по одному слову этой тихой женщины превратился в послушного пса. Кто тут на самом деле хозяин?
Мы остались одни.
Женщина закрыла дверь, повернулась ко мне. Глаза у неё были умные, внимательные. Совсем не такие, как у забитой жены богатого дурака. Эта всё видит, всё замечает и делает выводы.
— Вы Александр, — сказала она. — Тот самый повар из трактира.
— Тот самый. А вы, надо полагать, супруга Игната Савельевича?
— Марфа Петровна. — Она чуть склонила голову. — Пойдёмте. Здесь неудобно разговаривать.
Она провела меня в кладовую — тесную комнатку, заставленную бочками и мешками. Пахло мукой, солью и сушёными яблоками. Марфа Петровна прикрыла дверь и повернулась ко мне.
— Вы хотите знать, почему еда безвкусная.
— Хочу.
— Потому что я так велела.
Я моргнул. Потом ещё раз.
Что?
Она стояла передо мной — маленькая, тихая, незаметная — и смотрела спокойно, без тени смущения. Будто только что сказала о погоде, а не призналась в том, что год морила голодом собственного мужа.
— Вы? — переспросил я, когда обрёл дар речи.
— Я. — Марфа Петровна сцепила руки перед собой. — Ермолай выполняет мои указания. Уже год. Никакой соли, специй и жирных соусов.
Я прислонился к бочке с мукой, переваривая услышанное. Вот тебе и загадка. Вот тебе и детектив. Искал врага — нашёл жену. Искал саботаж — нашёл… что?
— Зачем?
Она вздохнула. В этом вздохе было столько усталости, что я почти услышал бессонные ночи и бесконечные тревоги.
— Вы видели моего мужа, Александр. Видели, как он ест?
— Видел.
— Он не знает меры. — Голос её стал глуше. — Если вкусно — ест, пока тарелка не опустеет. Потом просит добавки. Потом ещё. Он не может остановиться.
Я кивнул. Знакомая картина. Пищевая зависимость — только здесь это так не называют. Называют обжорством, грехом чревоугодия, слабостью характера, но суть та же: человек ест не потому что голоден, а потому что не может не есть.
— Я пробовала уговаривать, — продолжала Марфа Петровна. — Просить, умолять, плакать. Без толку. Он обещал есть меньше и через час уже сидел за столом снова. Лекари говорили — опасно, сердце не выдержит. Он их выгонял.
Она замолчала, глядя куда-то сквозь меня. Я увидел эту историю так ясно, будто сам её прожил. Жена, которая любит мужа. Муж, который любит еду. И пропасть между ними, которая растёт с каждым днём.
— И тогда вы решили…
— Сделать еду невкусной. — Она кивнула. — Чтобы он съедал меньше и не хотел добавки. Чтобы вставал из-за стола, не объевшись до одурения.
Господи        , — подумал я. —         Год. Она год вела эту войну. Одна, тайком, против собственного мужа и думала, что побеждает.
— Не работает, — сказал я мягко.
Марфа Петровна подняла на меня глаза.
— Что?
— Не работает. Вы думаете, он стал есть меньше?
— Дома — да. Он почти не притрагивается к ужину, говорит — невкусно…
— А потом идёт в трактир.
Она замолчала. Лицо её застыло.
— Ваш муж сегодня был у меня, — продолжал я. — Знаете, что он заказал? Конечно знаете, и всё это съел до последней крошки. Потому что дома его ждала пресная каша.
Марфа Петровна прижала ладонь ко рту.
— Запретный плод сладок. Дома вы кормите его соломой — он терпит, а потом срывается. Бежит туда, где вкусно, и наедается вдвое против обычного. Вы не уменьшили его порции, Марфа Петровна. Вы их удвоили.
— Нет… — прошептала она. — Я хотела как лучше…
— Знаю.
Она стояла передо мной, измученная женщина, которая год вела тайную войну и только что узнала, что проиграла её с самого начала. Плечи её затряслись, в глазах блеснули слёзы.
— Тогда что делать? — выдавила она. — Смотреть, как он убивает себя? Я не могу, Александр. Двадцать лет вместе. Я не могу его потерять.
Двадцать лет она терпела его обжорство, храп, одышку. Смотрела, как он медленно наедает себе могилу. И всё равно любит.
— Есть другой путь, — сказал я. — Вкусно и полезно одновременно. Еда, от которой худеют, а не толстеют.
Она посмотрела на меня с недоверием.
— Такого не бывает.
— Бывает. — Я оттолкнулся от бочки. — Но вам придётся мне довериться и помочь.
Ермолай смотрел на меня как на врага народа.
Мы стояли на кухне — я, он и Марфа Петровна, которая привела нас обратно и теперь наблюдала из угла. Подручных она отослала, и правильно. То, что сейчас будет, не для чужих ушей.
— Значит так, — я закатал рукава. — Забудь всё, что делал последний год. Сегодня готовим по-новому.
— По-новому? — повар скривился. — Я много лет…
— Знаю. Князьям подавал, воеводам. — Я подошёл к полкам, начал осматривать припасы. — А теперь будешь подавать хозяину. Так, чтобы он ел с удовольствием и при этом не умер через год от разрыва сердца.
Ермолай открыл рот, но Марфа Петровна качнула головой, и он промолчал. Умная женщина. И повар умный — знает, кто в этом доме настоящая власть.
Я рылся в кладовой, откладывая нужное. Курица — есть, свежая, хорошая. Рыба — судак, отлично.
Есть всё, что нужно для нормальной еды.
— Слушай внимательно, — я выложил продукты на стол. — Объясню один раз.
Ермолай скрестил руки на груди, всем видом показывая, что слушать сопляка ниже его достоинства. Плевать. Пусть дуется, лишь бы делал что говорю.
— Хозяин толстый, — начал я. — Это мы знаем. Но толстеет человек не от еды вообще. Толстеет от определённой еды.
— От жирной, — буркнул Ермолай. — Потому хозяйка и велела без жира готовить.
— Неправильно.
Он поднял брови. Марфа Петровна подалась вперёд.
— Жир — не враг, — продолжал я. — Враг — это хлеб. Пироги. Сладости. Всё мучное.
— А каша? — подала голос Марфа Петровна. — Каша-то полезная, все говорят.
Хороший вопрос. Я видел по их лицам — не верят. Ещё бы. Всю жизнь им твердили, что жирное вредно, а хлеб и каша — всему голова. А тут приходит какой-то молокосос и говорит обратное.
— Каша лучше хлеба, — признал я. — Но всё равно опасна. Смотрите…
Я взял нож, начал разделывать курицу.
— Когда человек ест хлеб или пирог, тело превращает это в сахар. В большом количестве. Сахар бьёт в кровь, тело не знает куда его девать — и запасает, превращая в жир на боках, на животе, везде.
Нож мелькал в моих руках, отделяя филе от кости. Ермолай смотрел, и я видел — руки его чешутся. Профессионал. Не может спокойно смотреть, как другой работает.
— Каша делает то же самое, только медленнее. Сахар поступает не сразу, а постепенно, но всё равно поступает и если человек много ест и мало двигается — откладывается точно так же.
— А когда человек ест мясо или рыбу? — спросила Марфа Петровна.
— Сахара почти нет. Тело берет силу из мяса, причем медленно, так как мясо медленно переваривается. Ничего не запасает. Наоборот — начинает тратить старые запасы. Те самые, что на боках висят.
— Брехня, — не выдержал Ермолай. — Жир есть жир.
— Проверим. — Я отложил нож и посмотрел ему в глаза. — Через месяц. Если хозяин будет есть по моим правилам и каждый день гулять хотя бы час — похудеет. Если нет — можешь плюнуть мне в лицо. При всех.
— Гулять? — переспросила Марфа Петровна.
— Обязательно. — Я повернулся к ней. — Еда — это дрова. Тело — печка. Если дрова подкидывать, а печку не топить, они просто копятся. Чтобы жир уходил, нужно двигаться. Каждый день, не меньше часа. Прогулки, верховая езда, что угодно. Главное — не сидеть на месте.
Ермолай засопел, но промолчал. Марфа Петровна смотрела на меня с надеждой, которую боялась показать.
— Значит, никакого хлеба? — спросила она тихо. — Совсем?
— Совсем. Никаких пирогов и сладостей. Кашу — только на завтрак, небольшую порцию. Мясо, рыба, птица, яйца, овощи — сколько влезет. Масло можно, сливки можно, даже сало можно. И прогулки. Каждый день.
Я положил куриное филе на доску и повернулся к Ермолаю.
— Готовить тебя учить не буду. Сам всё умеешь. Расскажу другое — чем заменять то, что нельзя.
Повар чуть расслабился.
— Главная проблема — соусы, — продолжал я. — Ты как загущаешь? Мукой?
— А как ещё? — Ермолай пожал плечами. — Все так делают.
— Больше не делаешь. Мука — это тот же хлеб, только в соусе. Вот тебе замена.
Я взял миску, разбил туда два яйца, добавил ложку горчицы.
— Смотри внимательно.
Начал взбивать, тонкой струйкой вливая масло. Ермолай следил, как масса густеет, превращаясь в плотный желтоватый крем. Глаза его расширились.
— Это что за колдовство?
— Не колдовство. Наука. — Я добавил соль, каплю лимонного сока, ещё взбил. — Называется майонез. Соус без муки. К рыбе, к мясу, к овощам — ко всему.
Дал ему попробовать. Ермолай взял на палец, лизнул. Лицо его вытянулось.
— Ядрёна мать… Как сливки, только гуще и с кислинкой.
— Запомни пропорции. Два желтка, ложка горчицы, стакан масла. Взбивать медленно, масло лить тонкой струйкой. Если льёшь быстро — расслоится.
Он кивнул, впитывая информацию.
— Дальше. — Я взял сметану. — Сметанный соус с травами. Сметана, чеснок давленый, укроп рубленый, соль, перец. Всё смешал — готово. Никакой муки и нагрева.
— А горячие соусы? — Ермолай уже забыл про обиду, слушая с жадностью. — К жаркому, например?
— На яйцах и сливках. — Я показал. — Желтки растираешь со сливками, добавляешь бульон горячий, помешиваешь на слабом огне. Загустеет сам, без муки. Только не кипяти — свернётся.
Марфа Петровна слушала из угла, губы её беззвучно шевелились — запоминала.
— Теперь панировка, — продолжал я. — Ты как рыбу жаришь? В муке обваливаешь?
— Ну да.
— Забудь. Вместо муки — сыр с яйцом. Обмакнул в яйцо, обвалял в сыре — и на сковороду. Корочка будет хрустящая, золотистая и никакой муки.
Ермолай почесал бороду.
— Хитро. А дорого выйдет, сыр-то…
— Хозяин не обеднеет. Зато живой будет.
Следующий час я диктовал принципы, а Ермолай слушал. Какие овощи можно без ограничений — капуста, огурцы, зелень. Какие осторожно — морковь, свёкла, много сахара. Какие нельзя — картошка, репа, горох. Чем заменить хлеб на столе — лепёшки на яйцах, без муки. Как сделать десерт без сахара — творог со сливками и ягодами.
Повар запоминал, кивал, иногда переспрашивал. Профессионал есть профессионал — схватывал на лету.
— И последнее, — я посмотрел ему в глаза. — Соль — можно. Перец — можно. Чеснок, травы, специи — всё можно. Еда должна быть вкусной. Если будет пресной — хозяин сорвётся и побежит в трактир. Твоя задача — чтобы дома было вкуснее, чем где-либо.
Ермолай медленно кивнул.
— Понял. Сделаю.
— Тогда готовь ужин. Покажи, чему научился.
Он развернулся к печи, и я увидел в его движениях азарт. Он принял вызов. Старый упрямец получил задачу, которая его зацепила.
Вскоре на столе стояли блюда. Та же курица, тот же судак — но совсем другие. Курица с чесноком и розмарином. Рыба под сметанным соусом с укропом. Салат из свежих овощей с майонезом.
Ермолай смотрел на свою работу с выражением человека, который заново открыл профессию.
— Зовите хозяина, — сказал я Марфе Петровне.
Она поднялась наверх. Через пять минут в столовую ввалился Мокрицын — красный, взъерошенный, с безумными глазами.
— Ну⁈ Нашёл⁈ Кто это сделал⁈
— Нашёл, — я кивнул на стол. — Садитесь. Пробуйте.
Судья уставился на блюда с подозрением.
— Это что?
— Ужин. Настоящий ужин. Вкусный и полезный.
— А соль есть?
— Есть.
Мокрицын сел, взял вилку. Руки его подрагивали — то ли от голода, то ли от нервов. Отрезал кусок курицы, положил в рот…
Его лицо медленно менялось. Сначало проступило недоверие. Потом удивление. Потом — блаженство.
— Господи, — выдохнул он с набитым ртом. — Господи. Это… это…
— Вкусно?
— Вкусно! — он запихнул в рот ещё кусок. — Это же как раньше! Нет, лучше! Ермолай, ты что, очнулся наконец⁈
Повар стоящий у стены, скрестив руки, буркнул что-то неразборчивое.
Мокрицын набросился на еду, как голодный волк. Курица, рыба, салат — всё исчезало с тарелок с пугающей скоростью. Марфа Петровна смотрела на это с ужасом, но я качнул головой — погоди.
Через пятнадцать минут судья откинулся на спинку стула. Лицо его было счастливым, сытым и умиротворённым.
— Всё, — выдохнул он. — Больше не могу. Наелся.
Я переглянулся с Марфой Петровной. На столе осталась половина еды. Половина, а не пустые тарелки и просьба добавки.
— Как так? — судья сам удивился. — Обычно я ещё порцию прошу, а тут…
— Сытная еда, — пояснил я. — Мясо и жир насыщают надолго. Не как хлеб, от которого через час снова есть хочется.
Мокрицын моргнул.
— То есть… я буду так есть каждый день? Вкусно, досыта — и всё?
— И худеть при этом. При одном условии.
— Каком?
— Прогулки. — Я загнул палец. — Каждый день, не меньше часа. Пешком, верхом — неважно. Главное — двигаться.
Судья поморщился.
— Гулять… Некогда мне гулять, дела…
— Игнат, — голос Марфы Петровны был тихим, но твёрдым. — Ты будешь гулять. Каждый день. Со мной.
Он посмотрел на жену. Открыл рот, собираясь возразить — и закрыл. Что-то было в её глазах, от чего слова застряли в горле.
— Ладно, — буркнул он. — Буду.
Я подавил улыбку. Умная женщина. Год вела войну неправильно, но теперь получила оружие, которое работает и судя по её взгляду — использует его на полную катушку.
— Ваша супруга очень о вас заботится, Игнат Савельевич, — сказал я. — Мы составили меню вместе. Вы будете сыты, довольны и живы. Надолго.
Мокрицын перевёл взгляд с меня на жену. Потом снова на меня. До него начало доходить.
— Погоди. Вместе? Так это она…
Марфа Петровна опустила глаза.
— Я боялась тебя потерять, — прошептала она. — Лекари говорили — сердце. Я не знала как помочь. Делала глупости.
Повисла тишина.
Судья тяжело поднялся, обошёл стол. Я думал, он сейчас заорёт, затопает ногами, устроит скандал. Вместо этого он обнял жену. Неуклюже, по-медвежьи, но крепко.
— Дура ты, Марфа, — пробормотал он в её волосы. — Двадцать лет вместе, а всё равно не веришь, что можно просто сказать.
— Ты бы не послушал.
— Не послушал бы, — согласился он. — Но надо было сказать.
Я отвернулся, разглядывая картину на стене. Какой-то пейзаж, унылый и бездарный. Семейные сцены — не моя специальность. Моя — еда. И с этой частью я справился.
Ермолай поймал мой взгляд и чуть кивнул. Неохотно, через силу, но кивнул. Признал. С ним проблем не будет — профессионал, получил новые инструменты, будет работать.
— Меню я оставлю, — сказал я, когда Мокрицыны разомкнули объятия. — На месяц вперёд. Ермолай справится. Раз в неделю буду заходить, проверять результат.
— Спасибо. — Марфа Петровна смотрела на меня мокрыми глазами. — Спасибо вам.
— Мы в расчёте, Игнат Савельевич. — Я взял свой тулуп. — Бумага за бумагу, услуга за услугу.
Судья кивнул, всё ещё обнимая жену.
— В расчёте, но если что понадобится — приходи. Двери открыты. Остаток кстати не забудь.
Хорошие слова. Посмотрим, много ли они стоят, когда Белозёров начнёт давить. А он начнёт — в этом я не сомневался.
Я направился к выходу. На душе было легко. Долг закрыт, деньги в кармане, семья спасена, новый союзник в городской управе. Хороший день.
Оставалось только дойти до дома.
Итак, что мы имеем. Долг Кирилла — закрыт. Шесть сотен серебра — в кармане. Судья в должниках, причём не денежных, а моральных. Такие долги ценнее. Жена судьи — союзница, она теперь будет следить, чтобы муж не забывал о благодарности.
Неплохо для одного дня.
Я толкнул тяжёлую дубовую дверь особняка и шагнул в морозную ночь.
И чуть не врезался в высокую фигуру на крыльце.
Белозёров.
Он стоял на верхней ступени, занеся руку в чёрной перчатке, чтобы постучать. В другой — трость с серебряным набалдашником. За спиной, у ворот, фыркали кони его экипажа.
Мы замерли лицом к лицу. Так близко, что я видел ледяную крошку на его собольем воротнике.
Он не отшатнулся. Только водянистые глаза сузились, сканируя меня. Он явно ожидал увидеть раздавленного червя. Мальчишку, который пришёл вымаливать отсрочку.
Я улыбнулся. Широко, зло, по-волчьи.
— Еремей Захарович, — кивнул я. — Несете новые бумажки на подпись?
— Не твое дело, щенок — голос у него был тихий. — Приходил отсрочку вымаливать?
Он шагнул вперёд, нависая надо мной.
— Это вы так неуклюже пытаетесь вызнать что за дела у нас с Игнатом Савеличем? — сказал я, не сдвинувшись с места ни на дюйм. — Хорошие люди друг другу бумажки под нос не суют.
Белозёров замер. В глазах мелькнуло удивление — не от слов, а от тона. С ним так не разговаривали. Никогда.
— Ты дерзишь, поварёнок? — он чуть наклонил голову. — Зря. Долг это не спишет.
— А я за советом приходил, — соврал я легко, глядя ему прямо в переносицу. — Спрашивал, как лучше приготовить старую жилистую щуку, которая возомнила себя акулой.
Тишина стала звонкой.
Белозёров медленно, очень медленно переложил трость из одной руки в другую. Скрытая угроза.
— И что сказал Игнат Савельевич? — спросил он почти шёпотом.
— Сказал, что такую только на корм собакам. Слишком много яда в мясе.
Уголок рта Белозёрова дёрнулся.
— Ты переходишь черту, мальчик. Иди домой. Пока у тебя ещё есть дом. И пока есть ноги, чтобы идти.
Он попытался отодвинуть меня плечом — хозяйский жест, каким барин сгоняет холопа с дороги.
Я не отошёл, а сделал шаг вперед и задел его плечом. Жёстко. Кость в кость.
— Кстати, — бросил я ему в спину, уже спускаясь по ступеням. — У Игната Савельевича чернила закончились. Все на бумаги извёл. Так что не трудитесь подсовывать ему новые векселя. Не подпишет.
Белозёров застыл у двери. Рука в чёрной перчатке замерла в дюйме от бронзового кольца.
Он ещё ничего не знал. Ни про отмену пеней, ни про разрыв их союза. Но он был зверем и почуял запах крови.
И впервые за много лет это была его кровь.
Он медленно обернулся через плечо.
— Мы ещё не закончили, Александр.
— Ошибаетесь, — я остановился у ворот и вдохнул морозный воздух полной грудью. — Мы даже не начинали.
Подмигнул ему, развернулся на каблуках и зашагал в темноту, насвистывая какой-то дурацкий мотив.
За спиной хлопнула тяжёлая дверь. Белозёров вошёл в дом.
Ну давай, Игнат Савельевич        , — подумал я. —         Твой выход.

----------

Глава 25

Кабинет Демида Кожемяки обставлен был богато и с китчем.
Дубовые панели на стенах, иконы в серебряных окладах, письменный стол из дорогого дерева с медной чернильницей. На столе — самовар, начищенный до зеркального блеска, а рядом на расписном блюде горкой лежали горячие расстегаи с рыбой. В углу сундук, окованный железом. В нем лежали деньги, которые Демид выдавал артельщикам каждую субботу.
Сам хозяин сидел в широком кресле у окна и пил сбитень из блюдечка, по-старому. Держал его толстыми, мозолистыми пальцами и отхлебывал, громко причмокивая. Эти пальцы могли согнуть серебряную монету пополам. Демид неоднократно проделывал этот фокус на переговорах — действовало лучше любых угроз.
За окном темнел Посад — добротные дома, дымы над мастерскими. Его безраздельная вотчина. Он тут король. Пусть без короны — зато с мясом, кожей и обозами, которые кормили весь Вольный Град.
Его дед мял кожи. Отец расширил семейное дело и держал три скотобойни, а сам Демид подмял под себя всё, что кормило и строило Вольный Град. Он был третьим поколением силы, которая росла здесь, за городской стеной, наливаясь соком и злостью.
Город — это не бояре в соболях и не купчишки гильдейские с их напомаженными бородами        , — думал Демид, глядя на огни в окнах.         — Город — это кишки, еда, которая едет по моим дорогам. Артели, которые создают товары и везут это все в город.
Он презирал Гильдию и Белозёрова — эту сушёную воблу в бархатном кафтане. Белозёров думал, что управляет городом, потому что у него есть гербовая печать и связи. Демид знал, что управляет городом он — потому что может перекрыть поставки зерна и мяса, и через три дня эти напомаженные павлины взвоют от голода.
Но была одна беда. Павлины не хотели признавать его ровней. Для них он так и остался «мужиком», «кулаком», «кожемякой».
Демид отставил блюдечко и взял со стола монету. Задумчиво покрутил её в пальцах.
Ему мало было денег. Денег у него было столько, что можно вымостить ими центральную площадь. Ему нужна настоящая власть. Чтобы Белозёров и его свора не просто платили, а кланялись. Чтобы они ехали к нему в Посад, морща носы от запаха кожевен, и просили, а для этого ему нужен был правильный инструмент.
Дверь скрипнула, прерывая его мысли. На пороге появились Рыжий и Бугай. Демид медленно повернул голову. Взгляд его тяжёлых глаз скользнул по фигурам посланников.
Рыжий мялся, теребил шапку, а Бугай выглядел так, словно его прожевали и выплюнули. Грязный, хромой, с разбитой губой. Демид, не торопясь, отпил чаю.
— Ну? — спросил он наконец. — Где повар?
Рыжий переглянулся с Бугаем. Тот молчал, сжимая кулаки.
— Он… отказал, хозяин.
— Отказал.
Демид произнёс это слово медленно, словно пробуя на вкус. Странное слово. Непривычное. Ему давно никто не отказывал.
— Как именно отказал?
Рыжий сглотнул.
— Мы передали всё как велено. Сказали, что вы хотите видеть его, поговорить о деле. А он… сказал, что не девка, чтобы по первому свисту в карету прыгать. Сказал — если Демиду надо, пусть сам приезжает.
Повисла тишина. Демид аккуратно поставил блюдечко на стол. Рыжий попятился к двери.
— Сам приезжает, — повторил Демид задумчиво. — Значит, он мне назначает встречу. Мне. В моём городе.
— Мы хотели… объяснить ему, — подал голос Бугай. — Я его за плечо взял, чтобы вразумить. А он…
Он замолчал, скривившись.
— Что — он?
— Уронил меня. — Слова давались Бугаю с трудом. — В грязь. Я и моргнуть не успел. Подсечка какая-то.
— А потом?
— Потом сказал, что не любит грязные руки и велел передать… — Бугай сглотнул, — что он шеф-повар, а не девка гулящая. И что если вам нужно дело — приезжайте сами.
Демид откинулся в кресле, постукивая по подлокотникам большими пальцами. Злость в душе поднялась горячая, требующая немедленной крови. Какой-то оборванец из Слободки посмел говорить с его людьми как с холопами? Посмел ронять лучшего бойца в грязь?
Но Демид не зря правил Посадом. Он умел держать злость на привязи и начал думать.
Повар. Выскочка из ниоткуда. Казалось бы — тьфу, растереть, но слухи ползли. Знатные господа, привыкшие жрать рябчиков на серебре, потянулись в Гуся. Ради чего? Ради вкуса.
А теперь выясняется, что он не просто готовит. Он дерётся. Кусается. Роняет людей в грязь и ставит условия самому Демиду.
Не холоп и не очередной трактирщик.
Золотая антилопа        , — вспомнил Демид старую сказку. Глупая, дикая антилопа, которая бьёт копытом и сыплет золотом в грязь.
— Ты говорил, он там строится? — спросил Демид.
— Строится, хозяин. Каменное здание, большое. Леса стоят, крышу кроют. Через неделю-две откроет.
— И вся знать к нему поедет.
Демид улыбнулся одними губами.
Бугай при виде этой улыбки отступил на шаг.
Демьян давно уже придумал план, потому и послал людей к повару.
Если забрать повара и трактир — вся эта знать будет есть в заведении Посада. Кланяться посадскому столу, а трактиры Белозёрова опустеют. Это будет удар под дых Гильдии и всё, что для этого нужно — приручить одного дикого повара.
— Значит, он хочет, чтобы я приехал сам, — сказал Демид. — Что ж. Уважу просьбу.
Рыжий вытаращил глаза.
— Хозяин?..
— Как с делами чуть управлюсь, возьмем железо и людей. — Демид поднялся из кресла, и комната сразу стала меньше. Он был огромен, как медведь, поднявшийся на задние лапы. — Поедем, раз приглашают.
— А если он опять…
— Проверим. — Демид подошёл к сундуку, достал кистень. — Проверим, какие у повара зубы. Крепкие ли.
Он двинулся к двери, и приказчики расступились перед ним.
— Если дерзкий, — бросил Демид, выходя в коридор, — значит, будет на нас работать. Такие мне нужны. А если просто дурак…
Он не закончил. Не нужно было. Дураки в Посаде долго не живут.
Александр
Домой мы добрались за полночь.
Варя шла рядом, зевая на ходу. Позади плелись Антон и Стёпка — оба вымотанные до последней жилки. Целый день на стройке, потом ещё ждали, пока я вернусь от Мокрицына.
На полпути нас догнали Матвей с Тимкой — возвращались из «Гуся».
— Как там? — спросил я.
— Нормально, — Матвей пожал плечами. — Полную посадку отработали. Кирилл чуть не на крыльях летает.
Тимка молча кивнул, подтверждая. Парень вообще не любил лишних слов.
— Ну что там? — Варя толкнула меня локтем. — С судьёй-то?
— Порядок. Долг списал. Осталось восемьсот серебра, отдадим когда сможем.
Варя остановилась посреди улицы.
— Как списал? Просто так?
— Не просто так. Буду его учить худеть. Меню составил ему, повару показал что делать надо.
Она фыркнула, потом тихо рассмеялась, чтобы не разбудить соседей.
— Ты ненормальный, Саша.
— Знаю.
В доме было тепло. Маша и Гриша уже спали в своих кроватях. Сенька тоже дрых, раскинувшись поперёк постели и сбросив одеяло на пол. Варя подошла, укрыла его, поправила подушку.
Мальчишки разбрелись по комнатам. Я слышал, как скрипят кровати, шуршат одеяла. Через пять минут всё стихло.
Варя задержалась в дверях.
— Саш.
— М?
— Молодец. С судьёй этим.
— Неожиданно как-то получилось, — улыбнулся я ей.
— У тебя всегда так, но ты хитрец на самом деле. — Она тихо рассмеялась, быстро чмокнула меня в щеку и сбежала.
Я проверил тесто для пицц, которое оставил на расстойку и прошёл к себе, разделся, лёг в постель. Тело гудело от усталости, но на душе было легко. Бумага у Кирилла в сейфе. Шестьсот серебра в кармане. Завтра проверю стройку. Лука режет вывеску. Всё крутится.
Белозёров будет мстить        , — мелькнула мысль. Его слова у крыльца Мокрицына засели в голове как заноза.
Но это завтра. Или послезавтра.
Я натянул одеяло и закрыл глаза.
Проснулся я от крика.
Не сразу понял, где нахожусь. Темнота, тепло одеяла, сон ещё цеплялся за веки. Потом женский, истошный крик повторился откуда-то с улицы.
— Горит! Горит!
Я вскочил, путаясь в одеяле. За окном плясали рыжие, злые отсветы. Так не бывает от свечей или лучин. Так бывает только от большого огня.
— Веверин горит!
В груди оборвалось.
Я рванул дверь, выскочил в коридор. Матвей уже был на ногах, натягивал сапоги. Тимка выглянул из своей комнаты, спросонья хлопая глазами.
— Одевайтесь! — бросил я. — Быстро!
Варя появилась из детской, накинув платок на ночную рубаху.
— Саша, что…
— «Веверин». Пожар. — Я влез в сапоги, схватил тулуп. — Запри дверь и никуда не выходи. Детей не выпускай.
Она побледнела, но кивнула. Умница. Потом будет спрашивать, сейчас — делать.
Мы выбежали на улицу.
Зарево стояло над Слободкой, подсвечивая низкие облака. Соседи высыпали из домов, галдели, показывали руками. Кто-то уже бежал в сторону пожара с вёдрами.
Я рванул напрямик, через дворы. Матвей не отставал, Тимка пыхтел сзади. Ноги скользили по мёрзлой земле, холодный воздух драл горло.
Какая сука сделала        , — стучало в голове. Еще надеялся, что может перепутали, может не «Веверин», но глубоко в душе я уже знал по направлению зарева, по крикам, по тому, как сжалось что-то внутри, что худшее случилось.
Выскочили на площадь.
«Веверин» был в огне.
Точнее — строительные леса вокруг него. Деревянные балки, доски, настилы — всё полыхало, выбрасывая в небо столбы искр. Огонь жадно лизал каменные стены, ещё не добравшись до крыши, но уже подбираясь к стропилам.
— Саша!
Угрюмый. Он стоял у колодца, командовал цепочкой людей с вёдрами. Лицо чёрное от сажи, глаза бешеные.
— Откуда⁈ — заорал я, подбегая.
— Хрен знает! — он сплюнул. — Мой человек прибежал, орёт — двое каких-то, факелы бросили и дёрнули. Спугнули их, но поздно!
Двое. Факелы. Среди ночи. Поджог
Белозёров        , — полыхнуло в голове.         — Не стал ждать, падаль такая.
Но думать было некогда. Огонь подбирался к крыше.
— Вёдра! — рявкнул я. — Матвей, Тимка, в цепочку! Лейте на стропила, крышу спасайте!
Люди вокруг метались, кричали, таскали воду. Слободские — нищие, работяги, те самые оборванцы, которых городские презирали. Сейчас они бились за «Веверин» как за свой дом. Потому что он и был их домом. Их надеждой на лучшую жизнь.
Я схватил ведро у кого-то из рук, плеснул. Капля в море. Огонь зашипел и полез дальше.
Не успеваем        , — понял я. —         Не успеваем, не хватает людей и воды…
И тут увидел.
Горящий брус над входом. Он держался на честном слове, подпёртый двумя балками лесов. Балки уже прогорели наполовину. Ещё минута — и брус рухнет. Прямо на крыльцо. Прямо на дверь, через которую люди таскают воду внутрь.
— Топор! — заорал я. — Кто-нибудь, топор!
Угрюмый среагировал первым. Выхватил у какого-то мужика топор, швырнул мне. Я поймал на лету.
— Саша, ты куда⁈ — голос Матвея за спиной.
Я не ответил. Разбежался и прыгнул на леса.
Конец шестой книги.
Спасибо вам за интерес!
Следующая книга по ссылке:           https://author.today/reader/532827

----------

Nota bene

Книга предоставлена         Цокольным этажом        , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по           ссылке           и 3) сделать его админом с правом на                       «Анонимность»                    .
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:
Шеф с системой. Трактир Веверин

----------