[xyz-ips snippet="Card"]
<h2>Содержание книги</h2>
В мгле пустого склада, заливаемая кровью и холодом, лежит Ирина — девушка, чья жизнь превратилась в цепь предательств и насилия. Она не ждет милосердия, не надеется на спасение, ведь смерть, казалось бы, уже приблизилась к ней слишком близко. В этих жестких стенах с ее тенями искаженной судьбы рождается история, напоминающая о том, как безжалостен город, и как порою тьма тесно переплетается с надеждой на свет. Екатерина Ромеро не щадит героев, отдавая их в водоворот опасных отношений, обманов и мимолетных радостей, которые обретаются на грани между жизнью и забвением.
Главный герой, Александр, больше чем просто человек на перепутье: он плененный собственными грехами, судьбой и чувствами. Его мир — это город, где каждый шаг отзывается эхом боли и предательства, где никакой покой не обещан, и каждый день — испытание. Вглядываясь в бесцветные глаза Иры, он понимает, что для нее кладбище уже перестало быть местом окончательного прощания. Её жизнь вобрала в себя раны прошлого и тяжелый груз долгих расплат. Для Александра решение уйти с ней из этого города — не бегство, а единственная надежда сохранить то, что еще дышит внутри них обоих.
Тонкое и жестокое повествование ведет читателя по лабиринту человеческих страстей и пределов человеческой стойкости. Взаимоотношения героев наполнены холодом и огнем — от отчаяния до минуты тихой нежности. Властный, и в то же время ранимый Александр играет роль не только защитника, но и пленника прошлого, где каждый новый день может стать последним. Его любовь — не только связь страсти и зависимости, но и жесткое испытание собственных принципов и возможностей прощения.
Мир, созданный Ромеро, не терпит слабостей: здесь силы куются в боли, а доверие становится роскошью. Тонкие психологические портреты героев раскрывают перед читателем скрытые мотивы и непредсказуемые повороты судьбы. Мечты о новой жизни и свободе разбиваются об стены реальности, где смерть и жизнь идут под руку. Внутренний конфликт персонажей — это борьба между надеждой и безысходностью, между жесткостью внешнего мира и трепетом чувств, умещающихся в мимолетные прикосновения и слова, сказанные между строк.
Уже первые страницы задают тревожный тон — введение в запутанные отношения, тайны, боль, которая не оставляет ни героя, ни читателя равнодушными. Каждая сцена становится испытанием: будь то грубая расправа, нежный момент близости или мимолетная искра доверия. Болезненный, но искренний диалог с жизнью, где надежда перемешана с горечью, а поиск спасения — с ужасом утраты.
«Хозяин моей жизни» — это история о том, как сильные чувства и непростые выборы могут изменить судьбу, хотя порой и ценой слишком высокой. Это рассказ о месте, где ставки высоки, а проигрыш — вечен. Здесь переплелись актуальные темы — любовь, предательство, отчаяние и борьба за право быть живым и любимым, несмотря ни на что. Герои идут по краю бездны, а читатель вместе с ними — в глубину человеческой души, где нет простых ответов, лишь правда, жгучая и неизбежная.
Путь героя — это череда мучительных решений и поисков собственной силы в мире, где каждый человек вынужден выбирать между выживанием и человечностью. Его отношения с Ириной — больше, чем просто связь двух судеб: это борьба за возможность быть собой, за право на любовь и на жизнь, которую никто не сможет у него отнять. В этом пути ненужных компромиссов, страданий и хрупких надежд раскрываются истинные грани человеческих характеров и их непреклонная жажда свободы.
Это произведение — не только хроника боли и уязвимости, но и сильный художественный голос, создающий атмосферу, в которой пытаются выжить и любить. Екатерина Ромеро создала глубокий портрет не просто героев, а целого мира, живущего в тени преступлений и любви, надежд и трагедий, позволяя читателю заглянуть туда, где чувства и судьбы ломают оковы вчерашних обид, чтобы дать шанс на новую жизнь здесь и сейчас.
– Ну что, крыса, пора долги отдавать.
Они хватают меня за руки и тащат в машину, буквально отрывая от земли. Тонированный джип, бандитская тачка и их двое. Огромные бугаи. Высокие, здоровые мужики. Бандиты.
За рулем еще один сидит, широкий, как шкаф, и я чувствую, как сердце начинает стучать где-то в горле.
Меня запихивают в салон, точно куклу. Никакого сопротивления с моей стороны, ведь я от ужаса едва могу дышать.
Прекрасно знаю, кто они такие, так же как и то, что меня ждет за предательство криминального авторитета.
Бакиров уезжает, а я ошалело хватаю ртом воздух.
Страх? Нет, это безумие. Я попалась, допустила ошибку, и я… я стала причиной смерти как минимум двух мужчин. Их друзей, их братьев – братков, точнее.
Они тут все свои, знают друг друга, покрывают. У них власть своя и закон неписаный, с правилами как у диких зверей.
– Пожалуйста, отпустите! Ребят… не надо.
Не узнаю свой голос, обычно я боевая, но не сейчас, когда по обе стороны от меня сидят огромные сильные мужики и мы быстро сворачиваем на трассу.
Я даже домой не дошла, Бакиров меня на улице подкараулил, и по одному только его взгляду я поняла, что мне кранты.
Я во всем призналась, потому что иначе он бы меня на месте просто прирезал. Лезвие уперлось в печень – конечно, я рассказала все, что знаю, не стала вилять. Толку?
Я сдала его друзей и девочку его подставила. Даже не знаю, как Бакиров мне голову не открутил, хотя лучше бы сделал это, а не так… Мой начальник и по совместительству очень влиятельный бандит отдал меня на растерзание этим головорезам, от одного лишь взгляда на которых мне становится дурно.
– Мой брат мент! Шишка большая! Он всех вас посадит! Слышите, звери? Немедленно остановите машину!
Попытка. Отчаянная, дикая.
Должен же быть шанс, Андрей обещал, что защитит, что в любом случае я буду вне этих разборок. Что бы ни произошло. Я была уверена на сто процентов, на двести даже, а теперь что… я не знаю.
Мою сумку отобрал тот, что справа, держит в своих лапах, а там телефон лежит. Один звонок, и Андрей устроит им, только как отнять сумочку? Без шансов.
– Остановите! Помогите, кто-нибудь! – вскрикиваю и пытаюсь толкнуть одного из сидящих рядом мужиков, тогда как они лишь ржут.
Громко, раскатисто, страшно. Смешно им, видите ли, хотя мне вовсе не до смеха.
Кровь стынет в жилах. Я одна, их трое. У меня сорок пять килограмм веса, а они все за сотку будут. Каковы же мои шансы? Черт.
– Открой дверь, урод! – набрасываюсь на того, что справа, и тут же жалею. Щелчок, и острое как бритва лезвие вспарывает куртку, достает до кожи, царапая ее.
– Сидеть, сука. Не то прирежу.
Опускаю голову. Думай, думай, думай! Ну, Ира! Ты всегда нормально смекаешь. Чего сейчас растерялась? Ну что они тебе сделают? Ну трахнут где-то толпой, ну порвут на куски. Подумаешь… Мамочка, как же это страшно.
– Это просто ошибка, ребят. Честно. Не обижайте меня. Я не виновата.
Включаю незнайку. Андрей так говорил делать, вдруг чего. Может, и сейчас прокатит, да вот только меня уже поймали, есть факты, мое признание, и разбираться уже никто не станет.
– Ну-ну.
Лавр. Сидит по левую сторону от меня. Видела его в клубе от силы два раза. Бандит конченый. Придурок отбитый, темная лошадка.
Остальных двух впервые вижу. У Бакирова огромные связи и куча знакомых, а я что… у меня из защиты только Андрей. Брат должен меня спасти, он обязательно меня вытащит отсюда. Наверное, он уже меня ищет и осталось совсем немного продержаться.
Запудрю им мозги, начну путать показания, хотя они же не менты. Никто спрашивать не станет, они хотят расправы, свежего мяса, и от одного лишь понимания, что это все по-настоящему, меня бросает в дрожь.
Гремит какая-то блатная музыка на весь салон, они курят, что-то пьют. Меня увозят далеко за город, и, когда мы приезжаем к заброшенному зданию, мне становится еще хуже, ведь я понимаю, что они привезти меня сюда не в шахматы играть.
Магазин, нет, склад. Огромных просто размеров. Разваленный, пустой, даже стекол нет. Стены в хлам разбитые, крыша пробита, гуляют сквозняки, и отдает горелым деревом.
Сглатываю, пытаясь сохранять спокойствие. Трое на одну. Что я смогу сделать?
Да, я боевая, да, смелая, да вот только я девушка двадцати двух лет. У меня из оружия разве что шариковая ручка и шпилька для волос в сумке. Ножа нет, ствол Андрей бы мне в жизни не доверил. Черт.
Что делать, что… Надо тянуть время. Еще немного, Андрей меня спасет. Он поймет. Точно.
– На выход, мадам.
Лавр. Выходит первым и деловито открывает мне заднюю дверь. Я же вжимаюсь в сиденье. Черта с два вылезу, я их насквозь вижу, и наигранная доброта Лавра – всего лишь маска, капкан, ловушка.
– Мне и здесь прекрасно. Парни, ну все, хорош. Напугали девочку – и хватит. Будьте вы людьми, а не скотами! Мне домой надо.
Не узнаю свой голос, дрожит как у ребенка, страшно.
Быстро оцениваю ситуацию. Они все уже вышли из машины. Первый – Лавр, которого я хотя бы раньше видела. Второй – что был за рулем. Они его Пухом зовут, шкаф под сто двадцать кило будет. Пушок, мать их. Алик.
Третий какой-то тихий. Высокий бугай. Он подмигивает мне и нарочно показушно поправляет ширинку, отчего меня начинает тошнить. Он седой, волосы серебристые, потому его так и называют – Седой.
Никаких нормальных имен, одни только кликухи. Они тут все роднее братьев, братки, чтоб их.
– Я сказал, вылезай, крыса. Последний раз говорю. Мы тут не в игрушки играем. Отвечать будешь.
Сглатываю. Нельзя выдавать страх. Если покажу, они меня сломают, хотя… и так сломают.
Я читаю это на их бандитских рожах. Все молодые, даже тот седой. Сильные, здоровые бугаи, и мы с ними точно не договоримся.
– Пацаны, давайте по-хорошему, пожалуйста! Я денег вам дам… Отплачу, – еще попытка. Зря. Это их только взбесило, притом всех трех сразу.
– Отплатишь? Ты охуела, девка, еще и бабло нам предлагать? А Хаммера жизнь как ты отплатишь, а Фила? А тех, кто на поставке легли, пять человек охраны? Как будешь платить за них?
– Вали ее.
Лавр идет ко мне, хватает меня за лодыжку и тащит на себя, тогда как я с силой лязгаю его ногой, шипя, точно змея:
– Пошел к черту! Лапы убрал, урод! Не смейте меня касаться, я вас всех посажу за решетку! Будете гнить в тюрьме!
Это ошибка. Моя недальновидность и самоуверенность, потому как мои слова выбешивают их вконец.
И если поначалу они еще были, можно сказать, добренькими, то теперь я вижу, как эти мужики смотрят на меня. Без жалости, без какого-то понимания.
Меня никто не поймет, я и не жду этого, но черт… Есть ли в них сострадание… нет. Меня отдали им на растерзание, и они хотят свой приз.
– А ты дерзкая. Я накажу твой грязный рот, шмара.
Алик. Расстегивает ремень, достает его и складывает вдвое.
– Сюда иди, котенок. Поздно брыкаться. Лучше подчинись.
Лавр все же меня вытаскивает из машины. С легкостью, как бы я ни старалась ухватиться за ручку двери, он все равно сильнее.
Я больно падаю на землю, царапая ладони о битое стекло. Вокруг ни души. Здесь только мы: я, мое ошалевшее от ужаса сердце и эти головорезы.
– На колени ставь ее. Краля будет отвечать сейчас. У тебя все дырки рабочие, цаца?
– Сейчас проверим.
– Не надо! Ребята…
Делаю пару шагов назад, быстро ориентируясь и находя выход. Какие-то двадцать метров – и я сбегу! Выбегу на трассу и спасусь. Андрей потом меня защитит, иначе быть не может.
– Иди сюда, цыпленок, – тот, который Седой, говорит вкрадчиво, но я понимаю, что они со мной играют и это им доставляет удовольствие.
Все трое медленно подходят ко мне, загоняя в угол. Я пячусь назад, пока не спотыкаюсь, но после резко встаю. Хватаю какой-то обрезок трубы, крепко сжимая в ладони.
– Я ударю того, кто ко мне пойдет. Клянусь. Расшибу голову!
Наивно и глупо. Они ржут. Я на две головы ниже их буду.
– Раздевайся, цыпа. На хуй все шмотки снимай. По-хорошему.
Алик подходит ко мне первым. Я вижу, как у него из штанов эрекция проглядывается, и меня просто переклинивает от страха:
– Сволочи, за меня будете отвечать! Каждый из вас сядет, только троньте!
Хорохорюсь, как воробей. Им меня не сломать. Я ментовская сестра, за мной закон, хоть какая-то крыша.
– Ух ты, какая боевая!
Алик подходит вплотную. Я даже пикнуть не успеваю, как он хватает меня и заключает в объятия, с легкостью выбивая мое единственное оружие.
Этот бугай докуривает сигарету до самого фильтра, и я вскрикиваю, когда он тушит окурок. Об мое запястье, с силой зажав его рукой.
– А-а-ай!
– Ладная девка. Хорошая. В два ствола тебя драли уже? Какие дырки разработанные? А?
Шумно вдыхает мой запах, а меня тошнить еще сильнее начинает. Они меня тут порвут просто, я не выживу, я не смогу себя защитить.
– Парни, ну вы же не скоты… У вас мамы, сестры есть. Будьте людьми, ну не надо!
Смотрю на них. Им плевать абсолютно. Никакой жалости там нет, ни грамма. Глядят на меня как на грязь.
– Ты неровня нашим женщинам. Ты просто тварь. Раньше надо было думать. Мозгами своими куриными.
– Нет… прошу.
– Ноги расставляй, лярва. Принимать будешь, и я надеюсь, что пизда у тебя такая же сладкая, как и твой язычок, – басит Алик, обхватывая мою грудь огромной лапой и вжимаясь в меня сзади, заставляя ощутить его эрекцию.
– Ну что, крыса, пора долги отдавать.
Они хватают меня за руки и тащат в машину, буквально отрывая от земли. Тонированный джип, бандитская тачка и их двое. Огромные бугаи. Высокие, здоровые мужики. Бандиты.
За рулем еще один сидит, широкий, как шкаф, и я чувствую, как сердце начинает стучать где-то в горле.
Меня запихивают в салон, точно куклу. Никакого сопротивления с моей стороны, ведь я от ужаса едва могу дышать.
Прекрасно знаю, кто они такие, так же как и то, что меня ждет за предательство криминального авторитета.
Бакиров уезжает, а я ошалело хватаю ртом воздух.
Страх? Нет, это безумие. Я попалась, допустила ошибку, и я… я стала причиной смерти как минимум двух мужчин. Их друзей, их братьев – братков, точнее.
Они тут все свои, знают друг друга, покрывают. У них власть своя и закон неписаный, с правилами как у диких зверей.
– Пожалуйста, отпустите! Ребят… не надо.
Не узнаю свой голос, обычно я боевая, но не сейчас, когда по обе стороны от меня сидят огромные сильные мужики и мы быстро сворачиваем на трассу.
Я даже домой не дошла, Бакиров меня на улице подкараулил, и по одному только его взгляду я поняла, что мне кранты.
Я во всем призналась, потому что иначе он бы меня на месте просто прирезал. Лезвие уперлось в печень – конечно, я рассказала все, что знаю, не стала вилять. Толку?
Я сдала его друзей и девочку его подставила. Даже не знаю, как Бакиров мне голову не открутил, хотя лучше бы сделал это, а не так… Мой начальник и по совместительству очень влиятельный бандит отдал меня на растерзание этим головорезам, от одного лишь взгляда на которых мне становится дурно.
– Мой брат мент! Шишка большая! Он всех вас посадит! Слышите, звери? Немедленно остановите машину!
Попытка. Отчаянная, дикая.
Должен же быть шанс, Андрей обещал, что защитит, что в любом случае я буду вне этих разборок. Что бы ни произошло. Я была уверена на сто процентов, на двести даже, а теперь что… я не знаю.
Мою сумку отобрал тот, что справа, держит в своих лапах, а там телефон лежит. Один звонок, и Андрей устроит им, только как отнять сумочку? Без шансов.
– Остановите! Помогите, кто-нибудь! – вскрикиваю и пытаюсь толкнуть одного из сидящих рядом мужиков, тогда как они лишь ржут.
Громко, раскатисто, страшно. Смешно им, видите ли, хотя мне вовсе не до смеха.
Кровь стынет в жилах. Я одна, их трое. У меня сорок пять килограмм веса, а они все за сотку будут. Каковы же мои шансы? Черт.
– Открой дверь, урод! – набрасываюсь на того, что справа, и тут же жалею. Щелчок, и острое как бритва лезвие вспарывает куртку, достает до кожи, царапая ее.
– Сидеть, сука. Не то прирежу.
Опускаю голову. Думай, думай, думай! Ну, Ира! Ты всегда нормально смекаешь. Чего сейчас растерялась? Ну что они тебе сделают? Ну трахнут где-то толпой, ну порвут на куски. Подумаешь… Мамочка, как же это страшно.
– Это просто ошибка, ребят. Честно. Не обижайте меня. Я не виновата.
Включаю незнайку. Андрей так говорил делать, вдруг чего. Может, и сейчас прокатит, да вот только меня уже поймали, есть факты, мое признание, и разбираться уже никто не станет.
– Ну-ну.
Лавр. Сидит по левую сторону от меня. Видела его в клубе от силы два раза. Бандит конченый. Придурок отбитый, темная лошадка.
Остальных двух впервые вижу. У Бакирова огромные связи и куча знакомых, а я что… у меня из защиты только Андрей. Брат должен меня спасти, он обязательно меня вытащит отсюда. Наверное, он уже меня ищет и осталось совсем немного продержаться.
Запудрю им мозги, начну путать показания, хотя они же не менты. Никто спрашивать не станет, они хотят расправы, свежего мяса, и от одного лишь понимания, что это все по-настоящему, меня бросает в дрожь.
Гремит какая-то блатная музыка на весь салон, они курят, что-то пьют. Меня увозят далеко за город, и, когда мы приезжаем к заброшенному зданию, мне становится еще хуже, ведь я понимаю, что они привезти меня сюда не в шахматы играть.
Магазин, нет, склад. Огромных просто размеров. Разваленный, пустой, даже стекол нет. Стены в хлам разбитые, крыша пробита, гуляют сквозняки, и отдает горелым деревом.
Сглатываю, пытаясь сохранять спокойствие. Трое на одну. Что я смогу сделать?
Да, я боевая, да, смелая, да вот только я девушка двадцати двух лет. У меня из оружия разве что шариковая ручка и шпилька для волос в сумке. Ножа нет, ствол Андрей бы мне в жизни не доверил. Черт.
Что делать, что… Надо тянуть время. Еще немного, Андрей меня спасет. Он поймет. Точно.
– На выход, мадам.
Лавр. Выходит первым и деловито открывает мне заднюю дверь. Я же вжимаюсь в сиденье. Черта с два вылезу, я их насквозь вижу, и наигранная доброта Лавра – всего лишь маска, капкан, ловушка.
– Мне и здесь прекрасно. Парни, ну все, хорош. Напугали девочку – и хватит. Будьте вы людьми, а не скотами! Мне домой надо.
Не узнаю свой голос, дрожит как у ребенка, страшно.
Быстро оцениваю ситуацию. Они все уже вышли из машины. Первый – Лавр, которого я хотя бы раньше видела. Второй – что был за рулем. Они его Пухом зовут, шкаф под сто двадцать кило будет. Пушок, мать их. Алик.
Третий какой-то тихий. Высокий бугай. Он подмигивает мне и нарочно показушно поправляет ширинку, отчего меня начинает тошнить. Он седой, волосы серебристые, потому его так и называют – Седой.
Никаких нормальных имен, одни только кликухи. Они тут все роднее братьев, братки, чтоб их.
– Я сказал, вылезай, крыса. Последний раз говорю. Мы тут не в игрушки играем. Отвечать будешь.
Сглатываю. Нельзя выдавать страх. Если покажу, они меня сломают, хотя… и так сломают.
Я читаю это на их бандитских рожах. Все молодые, даже тот седой. Сильные, здоровые бугаи, и мы с ними точно не договоримся.
– Пацаны, давайте по-хорошему, пожалуйста! Я денег вам дам… Отплачу, – еще попытка. Зря. Это их только взбесило, притом всех трех сразу.
– Отплатишь? Ты охуела, девка, еще и бабло нам предлагать? А Хаммера жизнь как ты отплатишь, а Фила? А тех, кто на поставке легли, пять человек охраны? Как будешь платить за них?
– Вали ее.
Лавр идет ко мне, хватает меня за лодыжку и тащит на себя, тогда как я с силой лязгаю его ногой, шипя, точно змея:
– Пошел к черту! Лапы убрал, урод! Не смейте меня касаться, я вас всех посажу за решетку! Будете гнить в тюрьме!
Это ошибка. Моя недальновидность и самоуверенность, потому как мои слова выбешивают их вконец.
И если поначалу они еще были, можно сказать, добренькими, то теперь я вижу, как эти мужики смотрят на меня. Без жалости, без какого-то понимания.
Меня никто не поймет, я и не жду этого, но черт… Есть ли в них сострадание… нет. Меня отдали им на растерзание, и они хотят свой приз.
– А ты дерзкая. Я накажу твой грязный рот, шмара.
Алик. Расстегивает ремень, достает его и складывает вдвое.
– Сюда иди, котенок. Поздно брыкаться. Лучше подчинись.
Лавр все же меня вытаскивает из машины. С легкостью, как бы я ни старалась ухватиться за ручку двери, он все равно сильнее.
Я больно падаю на землю, царапая ладони о битое стекло. Вокруг ни души. Здесь только мы: я, мое ошалевшее от ужаса сердце и эти головорезы.
– На колени ставь ее. Краля будет отвечать сейчас. У тебя все дырки рабочие, цаца?
– Сейчас проверим.
– Не надо! Ребята…
Делаю пару шагов назад, быстро ориентируясь и находя выход. Какие-то двадцать метров – и я сбегу! Выбегу на трассу и спасусь. Андрей потом меня защитит, иначе быть не может.
– Иди сюда, цыпленок, – тот, который Седой, говорит вкрадчиво, но я понимаю, что они со мной играют и это им доставляет удовольствие.
Все трое медленно подходят ко мне, загоняя в угол. Я пячусь назад, пока не спотыкаюсь, но после резко встаю. Хватаю какой-то обрезок трубы, крепко сжимая в ладони.
– Я ударю того, кто ко мне пойдет. Клянусь. Расшибу голову!
Наивно и глупо. Они ржут. Я на две головы ниже их буду.
– Раздевайся, цыпа. На хуй все шмотки снимай. По-хорошему.
Алик подходит ко мне первым. Я вижу, как у него из штанов эрекция проглядывается, и меня просто переклинивает от страха:
– Сволочи, за меня будете отвечать! Каждый из вас сядет, только троньте!
Хорохорюсь, как воробей. Им меня не сломать. Я ментовская сестра, за мной закон, хоть какая-то крыша.
– Ух ты, какая боевая!
Алик подходит вплотную. Я даже пикнуть не успеваю, как он хватает меня и заключает в объятия, с легкостью выбивая мое единственное оружие.
Этот бугай докуривает сигарету до самого фильтра, и я вскрикиваю, когда он тушит окурок. Об мое запястье, с силой зажав его рукой.
– А-а-ай!
– Ладная девка. Хорошая. В два ствола тебя драли уже? Какие дырки разработанные? А?
Шумно вдыхает мой запах, а меня тошнить еще сильнее начинает. Они меня тут порвут просто, я не выживу, я не смогу себя защитить.
– Парни, ну вы же не скоты… У вас мамы, сестры есть. Будьте людьми, ну не надо!
Смотрю на них. Им плевать абсолютно. Никакой жалости там нет, ни грамма. Глядят на меня как на грязь.
– Ты неровня нашим женщинам. Ты просто тварь. Раньше надо было думать. Мозгами своими куриными.
– Нет… прошу.
– Ноги расставляй, лярва. Принимать будешь, и я надеюсь, что пизда у тебя такая же сладкая, как и твой язычок, – басит Алик, обхватывая мою грудь огромной лапой и вжимаясь в меня сзади, заставляя ощутить его эрекцию.
– Ну что, крыса, пора долги отдавать.
Они хватают меня за руки и тащат в машину, буквально отрывая от земли. Тонированный джип, бандитская тачка и их двое. Огромные бугаи. Высокие, здоровые мужики. Бандиты.
За рулем еще один сидит, широкий, как шкаф, и я чувствую, как сердце начинает стучать где-то в горле.
Меня запихивают в салон, точно куклу. Никакого сопротивления с моей стороны, ведь я от ужаса едва могу дышать.
Прекрасно знаю, кто они такие, так же как и то, что меня ждет за предательство криминального авторитета.
Бакиров уезжает, а я ошалело хватаю ртом воздух.
Страх? Нет, это безумие. Я попалась, допустила ошибку, и я… я стала причиной смерти как минимум двух мужчин. Их друзей, их братьев – братков, точнее.
Они тут все свои, знают друг друга, покрывают. У них власть своя и закон неписаный, с правилами как у диких зверей.
– Пожалуйста, отпустите! Ребят… не надо.
Не узнаю свой голос, обычно я боевая, но не сейчас, когда по обе стороны от меня сидят огромные сильные мужики и мы быстро сворачиваем на трассу.
Я даже домой не дошла, Бакиров меня на улице подкараулил, и по одному только его взгляду я поняла, что мне кранты.
Я во всем призналась, потому что иначе он бы меня на месте просто прирезал. Лезвие уперлось в печень – конечно, я рассказала все, что знаю, не стала вилять. Толку?
Я сдала его друзей и девочку его подставила. Даже не знаю, как Бакиров мне голову не открутил, хотя лучше бы сделал это, а не так… Мой начальник и по совместительству очень влиятельный бандит отдал меня на растерзание этим головорезам, от одного лишь взгляда на которых мне становится дурно.
– Мой брат мент! Шишка большая! Он всех вас посадит! Слышите, звери? Немедленно остановите машину!
Попытка. Отчаянная, дикая.
Должен же быть шанс, Андрей обещал, что защитит, что в любом случае я буду вне этих разборок. Что бы ни произошло. Я была уверена на сто процентов, на двести даже, а теперь что… я не знаю.
Мою сумку отобрал тот, что справа, держит в своих лапах, а там телефон лежит. Один звонок, и Андрей устроит им, только как отнять сумочку? Без шансов.
– Остановите! Помогите, кто-нибудь! – вскрикиваю и пытаюсь толкнуть одного из сидящих рядом мужиков, тогда как они лишь ржут.
Громко, раскатисто, страшно. Смешно им, видите ли, хотя мне вовсе не до смеха.
Кровь стынет в жилах. Я одна, их трое. У меня сорок пять килограмм веса, а они все за сотку будут. Каковы же мои шансы? Черт.
– Открой дверь, урод! – набрасываюсь на того, что справа, и тут же жалею. Щелчок, и острое как бритва лезвие вспарывает куртку, достает до кожи, царапая ее.
– Сидеть, сука. Не то прирежу.
Опускаю голову. Думай, думай, думай! Ну, Ира! Ты всегда нормально смекаешь. Чего сейчас растерялась? Ну что они тебе сделают? Ну трахнут где-то толпой, ну порвут на куски. Подумаешь… Мамочка, как же это страшно.
– Это просто ошибка, ребят. Честно. Не обижайте меня. Я не виновата.
Включаю незнайку. Андрей так говорил делать, вдруг чего. Может, и сейчас прокатит, да вот только меня уже поймали, есть факты, мое признание, и разбираться уже никто не станет.
– Ну-ну.
Лавр. Сидит по левую сторону от меня. Видела его в клубе от силы два раза. Бандит конченый. Придурок отбитый, темная лошадка.
Остальных двух впервые вижу. У Бакирова огромные связи и куча знакомых, а я что… у меня из защиты только Андрей. Брат должен меня спасти, он обязательно меня вытащит отсюда. Наверное, он уже меня ищет и осталось совсем немного продержаться.
Запудрю им мозги, начну путать показания, хотя они же не менты. Никто спрашивать не станет, они хотят расправы, свежего мяса, и от одного лишь понимания, что это все по-настоящему, меня бросает в дрожь.
Гремит какая-то блатная музыка на весь салон, они курят, что-то пьют. Меня увозят далеко за город, и, когда мы приезжаем к заброшенному зданию, мне становится еще хуже, ведь я понимаю, что они привезти меня сюда не в шахматы играть.
Магазин, нет, склад. Огромных просто размеров. Разваленный, пустой, даже стекол нет. Стены в хлам разбитые, крыша пробита, гуляют сквозняки, и отдает горелым деревом.
Сглатываю, пытаясь сохранять спокойствие. Трое на одну. Что я смогу сделать?
Да, я боевая, да, смелая, да вот только я девушка двадцати двух лет. У меня из оружия разве что шариковая ручка и шпилька для волос в сумке. Ножа нет, ствол Андрей бы мне в жизни не доверил. Черт.
Что делать, что… Надо тянуть время. Еще немного, Андрей меня спасет. Он поймет. Точно.
– На выход, мадам.
Лавр. Выходит первым и деловито открывает мне заднюю дверь. Я же вжимаюсь в сиденье. Черта с два вылезу, я их насквозь вижу, и наигранная доброта Лавра – всего лишь маска, капкан, ловушка.
– Мне и здесь прекрасно. Парни, ну все, хорош. Напугали девочку – и хватит. Будьте вы людьми, а не скотами! Мне домой надо.
Не узнаю свой голос, дрожит как у ребенка, страшно.
Быстро оцениваю ситуацию. Они все уже вышли из машины. Первый – Лавр, которого я хотя бы раньше видела. Второй – что был за рулем. Они его Пухом зовут, шкаф под сто двадцать кило будет. Пушок, мать их. Алик.
Третий какой-то тихий. Высокий бугай. Он подмигивает мне и нарочно показушно поправляет ширинку, отчего меня начинает тошнить. Он седой, волосы серебристые, потому его так и называют – Седой.
Никаких нормальных имен, одни только кликухи. Они тут все роднее братьев, братки, чтоб их.
– Я сказал, вылезай, крыса. Последний раз говорю. Мы тут не в игрушки играем. Отвечать будешь.
Сглатываю. Нельзя выдавать страх. Если покажу, они меня сломают, хотя… и так сломают.
Я читаю это на их бандитских рожах. Все молодые, даже тот седой. Сильные, здоровые бугаи, и мы с ними точно не договоримся.
– Пацаны, давайте по-хорошему, пожалуйста! Я денег вам дам… Отплачу, – еще попытка. Зря. Это их только взбесило, притом всех трех сразу.
– Отплатишь? Ты охуела, девка, еще и бабло нам предлагать? А Хаммера жизнь как ты отплатишь, а Фила? А тех, кто на поставке легли, пять человек охраны? Как будешь платить за них?
– Вали ее.
Лавр идет ко мне, хватает меня за лодыжку и тащит на себя, тогда как я с силой лязгаю его ногой, шипя, точно змея:
– Пошел к черту! Лапы убрал, урод! Не смейте меня касаться, я вас всех посажу за решетку! Будете гнить в тюрьме!
Это ошибка. Моя недальновидность и самоуверенность, потому как мои слова выбешивают их вконец.
И если поначалу они еще были, можно сказать, добренькими, то теперь я вижу, как эти мужики смотрят на меня. Без жалости, без какого-то понимания.
Меня никто не поймет, я и не жду этого, но черт… Есть ли в них сострадание… нет. Меня отдали им на растерзание, и они хотят свой приз.
– А ты дерзкая. Я накажу твой грязный рот, шмара.
Алик. Расстегивает ремень, достает его и складывает вдвое.
– Сюда иди, котенок. Поздно брыкаться. Лучше подчинись.
Лавр все же меня вытаскивает из машины. С легкостью, как бы я ни старалась ухватиться за ручку двери, он все равно сильнее.
Я больно падаю на землю, царапая ладони о битое стекло. Вокруг ни души. Здесь только мы: я, мое ошалевшее от ужаса сердце и эти головорезы.
– На колени ставь ее. Краля будет отвечать сейчас. У тебя все дырки рабочие, цаца?
– Сейчас проверим.
– Не надо! Ребята…
Делаю пару шагов назад, быстро ориентируясь и находя выход. Какие-то двадцать метров – и я сбегу! Выбегу на трассу и спасусь. Андрей потом меня защитит, иначе быть не может.
– Иди сюда, цыпленок, – тот, который Седой, говорит вкрадчиво, но я понимаю, что они со мной играют и это им доставляет удовольствие.
Все трое медленно подходят ко мне, загоняя в угол. Я пячусь назад, пока не спотыкаюсь, но после резко встаю. Хватаю какой-то обрезок трубы, крепко сжимая в ладони.
– Я ударю того, кто ко мне пойдет. Клянусь. Расшибу голову!
Наивно и глупо. Они ржут. Я на две головы ниже их буду.
– Раздевайся, цыпа. На хуй все шмотки снимай. По-хорошему.
Алик подходит ко мне первым. Я вижу, как у него из штанов эрекция проглядывается, и меня просто переклинивает от страха:
– Сволочи, за меня будете отвечать! Каждый из вас сядет, только троньте!
Хорохорюсь, как воробей. Им меня не сломать. Я ментовская сестра, за мной закон, хоть какая-то крыша.
– Ух ты, какая боевая!
Алик подходит вплотную. Я даже пикнуть не успеваю, как он хватает меня и заключает в объятия, с легкостью выбивая мое единственное оружие.
Этот бугай докуривает сигарету до самого фильтра, и я вскрикиваю, когда он тушит окурок. Об мое запястье, с силой зажав его рукой.
– А-а-ай!
– Ладная девка. Хорошая. В два ствола тебя драли уже? Какие дырки разработанные? А?
Шумно вдыхает мой запах, а меня тошнить еще сильнее начинает. Они меня тут порвут просто, я не выживу, я не смогу себя защитить.
– Парни, ну вы же не скоты… У вас мамы, сестры есть. Будьте людьми, ну не надо!
Смотрю на них. Им плевать абсолютно. Никакой жалости там нет, ни грамма. Глядят на меня как на грязь.
– Ты неровня нашим женщинам. Ты просто тварь. Раньше надо было думать. Мозгами своими куриными.
– Нет… прошу.
– Ноги расставляй, лярва. Принимать будешь, и я надеюсь, что пизда у тебя такая же сладкая, как и твой язычок, – басит Алик, обхватывая мою грудь огромной лапой и вжимаясь в меня сзади, заставляя ощутить его эрекцию.
Что делает собака, которую загнали в угол? Правильно, скулит либо огрызается, и пока что я выбираю второй вариант.
– Чш… не дергайся, сладкая.
Алик шумно вдыхает мой запах, а у меня рвотный рефлекс от него срабатывает.
– Только тронь меня, жирдяй! Мой брат тебе яйца оторвет! – дрожа всем телом, выдаю я, но, черт, это их только веселит, а не пугает. Ржут как кони надо мной. Сволочи.
– Брат? А где твой брат, цаца? Этот мусор, который смылся? Так ты и за его долги отвечать будешь, пиздой своей отрабатывать.
– Свинья. Что, по-другому девки не дают? Только силой можешь?
– Ах ты тварь!
Не знаю даже, откуда у меня силы берутся, ведь я не очень высокого роста и хрупкого телосложения, но вариантов нет. Либо под этих троих мужиков лягу и сдохну, либо спасусь.
Кое-как изворачиваюсь и кусаю этого Алика за руку. Вгрызаюсь просто зубами в его пухлую ладонь, чувствуя во рту отвратный вкус металла.
– А-ай! Сука!
Пока он мешкает, а остальные охреневают, что есть сил бегу на выход. Еще немного, еще чуть-чуть! С меня слетает обувь, я даже не замечаю, как начинаю бежать босая по мерзлому бетонному полу вперемешку с землей, однако это не спасает.
Меня ловят, и очень быстро. Кто-то буквально хватает за шкирку и отрывает от земли. Я не успеваю добежать до выхода. Лавр. Он догнал меня первым.
– А-а-а! Помог… – вскрикиваю, раздирая легкие, но его большая рука ложится мне на рот, лишая возможности кричать, а после… а после начинается какой-то ад.
Нет, меня били в детстве, влетало от отца, хоть его уже и нет в живых больше десяти лет, но такого со мной никто и никогда не творил.
– На пол ее. Держи ее!
– Не-е-ет!
Чувствую себя какой-то куклой. Они с легкостью тащат меня обратно, и когда я начинаю орать, то получаю от Алика удар по лицу. Такой сильный, от которого у меня темнеет перед глазами и разбивается губа в кровь.
– Алик, силу рассчитывай. Она отключится сейчас.
– Эта крыса меня укусила! Смотри, блядь! Охренеть просто. Вот сука!
Этот амбал за сотку веса толкает меня на землю, и я получаю сильный удар по ребру, отчего сразу же сбивается дыхание и я отчетливо слышу хруст. Он пнул меня ногой. Со всей дури.
– Нет. Не надо…
После этого я затихаю и не кричу. Чувствую только, как мне больно заламывают руки. Я больше не сопротивляюсь, я просто не могу.
Замечаю, что они начали меня раздевать. Затрещала моя куртка. Эти звери сорвали мой свитер и штаны, оставляя меня в одном только белье.
– Ну что, красотка, готова принимать? – цедит Лавр, а после достает из машины бутылку водки и бьет ее об угол кирпича, добиваясь острого лезвия.
Начинаю плакать. Кажется, только сейчас я прихожу в себя и понимаю, что никто тут со мной не играет. Они меня сейчас пустят по кругу, Бакиров не пугал меня, и, конечно, он никогда не простит того, что я сделала, они меня здесь убьют. Мне конец, мне крышка.
– Какая у тебя кожа белая. Слишком чистая для такой грязи, как ты.
– А-а-ай!
Алик закуривает, глубоко затягивается, а после его окурок приземляется на мою руку чуть выше запястья. Он ее буквально прожигает, оставляя несколько уродских отметин.
– Я первый. Сюда иди.
Меня крупно колотит, и я плачу, как ребенок, от слез все расплывается просто, а после слышу визг шин. Еще братва приехала. Боже, я даже с мамой не попрощалась, они схватили меня прямо на улице.
Слышу звук шагов, разлепляю глаза и вижу прямо перед собой начищенные до блеска черные туфли. Голову поднять не могу. Я ничего не могу. Каждый вдох обдает ребра пламенем.
– Эта? – очень низкий рокочущий голос. Страшный, грубый, пробирающий до костей.
– Да. Ты вовремя, Леший. Ладная тварь, огрызается еще. Сейчас накажем.
Всхлипываю, когда этот мужчина приседает на корточки и берет меня за волосы, заставляя запрокинуть голову.
– Ну здравствуй, крыса. А что мы так дрожим?
Сквозь слезы я вижу его. Огромный бритоголовый амбал. Широкоплечий, крупный, жилистый. Покрупнее даже этих будет, и глаза его… серебристые, большие, окутанные черными ресницами. Они сверкают у него, как у дикого зверя. Взгляд пробирающий. Жуткий. Волчий.
Волевой подбородок, прямой нос, высокие скулы, четко очерченные черные брови, густая короткая щетина. Большой рот, белоснежные зубы с клыками – острыми, точно как у волка.
Жуткий он… боже, это же Леший. Я видела его пару раз в клубе, но ни разу с ним не общалась, не рискнула бы.
Прозвище ему не за красивые глаза дано, а за страшный нрав. Алена как-то говорила: кто с Лешим поведется, пропадает потом. Без вести и навсегда. Леший забирает людей, и не ясно, что с ними потом случается.
Я так сильно дрожу, что не могу связать даже двух слов, однако все, что могу, – смачно плюнуть этому мужику в лицо. Хотя бы так. Я их всех ненавижу.
– Я не крыса! Урод, – шепчу. И, боже, лучше бы я этого не делала. Волчий взгляд этого огромного мужика мгновенно темнеет, превращаясь в жидкий металл, острое лезвие.
Леший вытирает свою рожу рукавом куртки и, схватив меня за шею, с легкостью отдирает от пола.
Он очень высокий, я почти не чувствую опоры под ногами, так как Леший держит меня, как котенка, за шкирку на весу.
– А-ай! – от адской боли в ребрах я громко вскрикиваю. Мне больно. Кажется, я задыхаюсь и плохо вижу их. Голова кружится, меня тошнит.
Слышу, как щелкает нож в руке у Лешего, который меня держит.
Прикосновение холодного металла опаляет нежную кожу. Рывок, и он срезает с меня лифчик. Еще один, и я остаюсь без трусиков.
Голая, обнаженная перед этими зверями, которые буквально ощупывают мое тело глазами.
Когда лезвие ножа Лешего касается моего соска, я не выдерживаю и начинаю плакать. От унижения, под эти жуткие присвистывания и улюлюканья. Они его ждали, вот почему тянули. Боже.
Вздрагиваю, когда Леший ближе притягивает меня к себе и собирает мою слезу языком, проводя по щеке.
От него пахнет мускусом, мужской терпкий запах, очень уловимый. Сильный, и, как ни странно, от него меня не тошнит. Напротив, он вызывает во мне адский просто ужас, ночной кошмар, который стал явью.
– Сладко плачешь, красавица, хоть у тебя и грязный рот. Мы тебя сейчас по кругу пустим и вытрахаем во все дыры, а потом закопаем на нашем местном кладбище. Рядом с Филом и Хаммером. Будешь там свой характер показывать, развлекая пацанов.
Его голос очень низкий, жесткий, я смотрю на это чудовище, понимая, что он не врет. Это моя судьба. Это то, что меня ждет.
Леший отпускает меня, и я падаю на землю, вскрикивая от жуткой боли в ребрах.
Лежу на земле и вижу, как он смотрит на меня своим волчьим страшным взглядом. Долго смотрит как на грязь, не иначе, а остальные медленно начинают подходить, образовывая круг.
Я поднимаю взгляд на Лешего. Обнаженная, униженная, без права на прощение, без права даже на жизнь, и мне становится плохо.
Всхлипываю от ужаса и понимания, что они загнали меня, как овечку, и сейчас начнут раздирать на куски. Сказки не будет. Только не со мной.
– Хорош трепаться. Я первый девку хочу. Подержи ее, Лавр, – говорит Алик, и я начинаю плакать, не в силах вынести это зверство. Абсолютно голая, распластанная на холодном полу, дрожащая и избитая.
Меня снова касаются чьи-то руки, вижу, как Алик подходит и садится на меня, больно расставляя коленом мне ноги, а после я слышу выстрел. Не знаю, кто стрелял, ничего не понимаю.
– Отошли! Назад, я сказал! – чей-то голос гремит совсем рядом, но от шока я не могу разобрать, что происходит.
– Ты че, Леший? С дуба рухнул?
– Эта сука меня лично оскорбила. Себе возьму. Ты мне должен, Алик, и ты, Лавр, тоже, так что перебьетесь пока. Верну, как наиграюсь.
– Блядь… Леший, ну откуда ты взялся? Неделя у тебя, понял? Не больше.
Сквозь туман чувствую, как с меня слезает этот груз, а после кто-то за волосы хватает, и я встречаюсь с серебристыми страшными глазами.
Леший обхватывает мое лицо, сжимая скулы рукой до боли, проводит большим пальцем по разбитой губе, намеренно размазывая кровь и причиняя боль.
– Ну что, крысеныш, добро пожаловать в ад, – чеканит этот страшный бандит прямо мне в лицо, а после с легкостью поднимает и перебрасывает меня через плечо.
Я, видимо, тут же отключаюсь, потому что не помню, что случается дальше. В боку что-то простреливает, и меня вырубает.
Что делает собака, которую загнали в угол? Правильно, скулит либо огрызается, и пока что я выбираю второй вариант.
– Чш… не дергайся, сладкая.
Алик шумно вдыхает мой запах, а у меня рвотный рефлекс от него срабатывает.
– Только тронь меня, жирдяй! Мой брат тебе яйца оторвет! – дрожа всем телом, выдаю я, но, черт, это их только веселит, а не пугает. Ржут как кони надо мной. Сволочи.
– Брат? А где твой брат, цаца? Этот мусор, который смылся? Так ты и за его долги отвечать будешь, пиздой своей отрабатывать.
– Свинья. Что, по-другому девки не дают? Только силой можешь?
– Ах ты тварь!
Не знаю даже, откуда у меня силы берутся, ведь я не очень высокого роста и хрупкого телосложения, но вариантов нет. Либо под этих троих мужиков лягу и сдохну, либо спасусь.
Кое-как изворачиваюсь и кусаю этого Алика за руку. Вгрызаюсь просто зубами в его пухлую ладонь, чувствуя во рту отвратный вкус металла.
– А-ай! Сука!
Пока он мешкает, а остальные охреневают, что есть сил бегу на выход. Еще немного, еще чуть-чуть! С меня слетает обувь, я даже не замечаю, как начинаю бежать босая по мерзлому бетонному полу вперемешку с землей, однако это не спасает.
Меня ловят, и очень быстро. Кто-то буквально хватает за шкирку и отрывает от земли. Я не успеваю добежать до выхода. Лавр. Он догнал меня первым.
– А-а-а! Помог… – вскрикиваю, раздирая легкие, но его большая рука ложится мне на рот, лишая возможности кричать, а после… а после начинается какой-то ад.
Нет, меня били в детстве, влетало от отца, хоть его уже и нет в живых больше десяти лет, но такого со мной никто и никогда не творил.
– На пол ее. Держи ее!
– Не-е-ет!
Чувствую себя какой-то куклой. Они с легкостью тащат меня обратно, и когда я начинаю орать, то получаю от Алика удар по лицу. Такой сильный, от которого у меня темнеет перед глазами и разбивается губа в кровь.
– Алик, силу рассчитывай. Она отключится сейчас.
– Эта крыса меня укусила! Смотри, блядь! Охренеть просто. Вот сука!
Этот амбал за сотку веса толкает меня на землю, и я получаю сильный удар по ребру, отчего сразу же сбивается дыхание и я отчетливо слышу хруст. Он пнул меня ногой. Со всей дури.
– Нет. Не надо…
После этого я затихаю и не кричу. Чувствую только, как мне больно заламывают руки. Я больше не сопротивляюсь, я просто не могу.
Замечаю, что они начали меня раздевать. Затрещала моя куртка. Эти звери сорвали мой свитер и штаны, оставляя меня в одном только белье.
– Ну что, красотка, готова принимать? – цедит Лавр, а после достает из машины бутылку водки и бьет ее об угол кирпича, добиваясь острого лезвия.
Начинаю плакать. Кажется, только сейчас я прихожу в себя и понимаю, что никто тут со мной не играет. Они меня сейчас пустят по кругу, Бакиров не пугал меня, и, конечно, он никогда не простит того, что я сделала, они меня здесь убьют. Мне конец, мне крышка.
– Какая у тебя кожа белая. Слишком чистая для такой грязи, как ты.
– А-а-ай!
Алик закуривает, глубоко затягивается, а после его окурок приземляется на мою руку чуть выше запястья. Он ее буквально прожигает, оставляя несколько уродских отметин.
– Я первый. Сюда иди.
Меня крупно колотит, и я плачу, как ребенок, от слез все расплывается просто, а после слышу визг шин. Еще братва приехала. Боже, я даже с мамой не попрощалась, они схватили меня прямо на улице.
Слышу звук шагов, разлепляю глаза и вижу прямо перед собой начищенные до блеска черные туфли. Голову поднять не могу. Я ничего не могу. Каждый вдох обдает ребра пламенем.
– Эта? – очень низкий рокочущий голос. Страшный, грубый, пробирающий до костей.
– Да. Ты вовремя, Леший. Ладная тварь, огрызается еще. Сейчас накажем.
Всхлипываю, когда этот мужчина приседает на корточки и берет меня за волосы, заставляя запрокинуть голову.
– Ну здравствуй, крыса. А что мы так дрожим?
Сквозь слезы я вижу его. Огромный бритоголовый амбал. Широкоплечий, крупный, жилистый. Покрупнее даже этих будет, и глаза его… серебристые, большие, окутанные черными ресницами. Они сверкают у него, как у дикого зверя. Взгляд пробирающий. Жуткий. Волчий.
Волевой подбородок, прямой нос, высокие скулы, четко очерченные черные брови, густая короткая щетина. Большой рот, белоснежные зубы с клыками – острыми, точно как у волка.
Жуткий он… боже, это же Леший. Я видела его пару раз в клубе, но ни разу с ним не общалась, не рискнула бы.
Прозвище ему не за красивые глаза дано, а за страшный нрав. Алена как-то говорила: кто с Лешим поведется, пропадает потом. Без вести и навсегда. Леший забирает людей, и не ясно, что с ними потом случается.
Я так сильно дрожу, что не могу связать даже двух слов, однако все, что могу, – смачно плюнуть этому мужику в лицо. Хотя бы так. Я их всех ненавижу.
– Я не крыса! Урод, – шепчу. И, боже, лучше бы я этого не делала. Волчий взгляд этого огромного мужика мгновенно темнеет, превращаясь в жидкий металл, острое лезвие.
Леший вытирает свою рожу рукавом куртки и, схватив меня за шею, с легкостью отдирает от пола.
Он очень высокий, я почти не чувствую опоры под ногами, так как Леший держит меня, как котенка, за шкирку на весу.
– А-ай! – от адской боли в ребрах я громко вскрикиваю. Мне больно. Кажется, я задыхаюсь и плохо вижу их. Голова кружится, меня тошнит.
Слышу, как щелкает нож в руке у Лешего, который меня держит.
Прикосновение холодного металла опаляет нежную кожу. Рывок, и он срезает с меня лифчик. Еще один, и я остаюсь без трусиков.
Голая, обнаженная перед этими зверями, которые буквально ощупывают мое тело глазами.
Когда лезвие ножа Лешего касается моего соска, я не выдерживаю и начинаю плакать. От унижения, под эти жуткие присвистывания и улюлюканья. Они его ждали, вот почему тянули. Боже.
Вздрагиваю, когда Леший ближе притягивает меня к себе и собирает мою слезу языком, проводя по щеке.
От него пахнет мускусом, мужской терпкий запах, очень уловимый. Сильный, и, как ни странно, от него меня не тошнит. Напротив, он вызывает во мне адский просто ужас, ночной кошмар, который стал явью.
– Сладко плачешь, красавица, хоть у тебя и грязный рот. Мы тебя сейчас по кругу пустим и вытрахаем во все дыры, а потом закопаем на нашем местном кладбище. Рядом с Филом и Хаммером. Будешь там свой характер показывать, развлекая пацанов.
Его голос очень низкий, жесткий, я смотрю на это чудовище, понимая, что он не врет. Это моя судьба. Это то, что меня ждет.
Леший отпускает меня, и я падаю на землю, вскрикивая от жуткой боли в ребрах.
Лежу на земле и вижу, как он смотрит на меня своим волчьим страшным взглядом. Долго смотрит как на грязь, не иначе, а остальные медленно начинают подходить, образовывая круг.
Я поднимаю взгляд на Лешего. Обнаженная, униженная, без права на прощение, без права даже на жизнь, и мне становится плохо.
Всхлипываю от ужаса и понимания, что они загнали меня, как овечку, и сейчас начнут раздирать на куски. Сказки не будет. Только не со мной.
– Хорош трепаться. Я первый девку хочу. Подержи ее, Лавр, – говорит Алик, и я начинаю плакать, не в силах вынести это зверство. Абсолютно голая, распластанная на холодном полу, дрожащая и избитая.
Меня снова касаются чьи-то руки, вижу, как Алик подходит и садится на меня, больно расставляя коленом мне ноги, а после я слышу выстрел. Не знаю, кто стрелял, ничего не понимаю.
– Отошли! Назад, я сказал! – чей-то голос гремит совсем рядом, но от шока я не могу разобрать, что происходит.
– Ты че, Леший? С дуба рухнул?
– Эта сука меня лично оскорбила. Себе возьму. Ты мне должен, Алик, и ты, Лавр, тоже, так что перебьетесь пока. Верну, как наиграюсь.
– Блядь… Леший, ну откуда ты взялся? Неделя у тебя, понял? Не больше.
Сквозь туман чувствую, как с меня слезает этот груз, а после кто-то за волосы хватает, и я встречаюсь с серебристыми страшными глазами.
Леший обхватывает мое лицо, сжимая скулы рукой до боли, проводит большим пальцем по разбитой губе, намеренно размазывая кровь и причиняя боль.
– Ну что, крысеныш, добро пожаловать в ад, – чеканит этот страшный бандит прямо мне в лицо, а после с легкостью поднимает и перебрасывает меня через плечо.
Я, видимо, тут же отключаюсь, потому что не помню, что случается дальше. В боку что-то простреливает, и меня вырубает.
Что делает собака, которую загнали в угол? Правильно, скулит либо огрызается, и пока что я выбираю второй вариант.
– Чш… не дергайся, сладкая.
Алик шумно вдыхает мой запах, а у меня рвотный рефлекс от него срабатывает.
– Только тронь меня, жирдяй! Мой брат тебе яйца оторвет! – дрожа всем телом, выдаю я, но, черт, это их только веселит, а не пугает. Ржут как кони надо мной. Сволочи.
– Брат? А где твой брат, цаца? Этот мусор, который смылся? Так ты и за его долги отвечать будешь, пиздой своей отрабатывать.
– Свинья. Что, по-другому девки не дают? Только силой можешь?
– Ах ты тварь!
Не знаю даже, откуда у меня силы берутся, ведь я не очень высокого роста и хрупкого телосложения, но вариантов нет. Либо под этих троих мужиков лягу и сдохну, либо спасусь.
Кое-как изворачиваюсь и кусаю этого Алика за руку. Вгрызаюсь просто зубами в его пухлую ладонь, чувствуя во рту отвратный вкус металла.
– А-ай! Сука!
Пока он мешкает, а остальные охреневают, что есть сил бегу на выход. Еще немного, еще чуть-чуть! С меня слетает обувь, я даже не замечаю, как начинаю бежать босая по мерзлому бетонному полу вперемешку с землей, однако это не спасает.
Меня ловят, и очень быстро. Кто-то буквально хватает за шкирку и отрывает от земли. Я не успеваю добежать до выхода. Лавр. Он догнал меня первым.
– А-а-а! Помог… – вскрикиваю, раздирая легкие, но его большая рука ложится мне на рот, лишая возможности кричать, а после… а после начинается какой-то ад.
Нет, меня били в детстве, влетало от отца, хоть его уже и нет в живых больше десяти лет, но такого со мной никто и никогда не творил.
– На пол ее. Держи ее!
– Не-е-ет!
Чувствую себя какой-то куклой. Они с легкостью тащат меня обратно, и когда я начинаю орать, то получаю от Алика удар по лицу. Такой сильный, от которого у меня темнеет перед глазами и разбивается губа в кровь.
– Алик, силу рассчитывай. Она отключится сейчас.
– Эта крыса меня укусила! Смотри, блядь! Охренеть просто. Вот сука!
Этот амбал за сотку веса толкает меня на землю, и я получаю сильный удар по ребру, отчего сразу же сбивается дыхание и я отчетливо слышу хруст. Он пнул меня ногой. Со всей дури.
– Нет. Не надо…
После этого я затихаю и не кричу. Чувствую только, как мне больно заламывают руки. Я больше не сопротивляюсь, я просто не могу.
Замечаю, что они начали меня раздевать. Затрещала моя куртка. Эти звери сорвали мой свитер и штаны, оставляя меня в одном только белье.
– Ну что, красотка, готова принимать? – цедит Лавр, а после достает из машины бутылку водки и бьет ее об угол кирпича, добиваясь острого лезвия.
Начинаю плакать. Кажется, только сейчас я прихожу в себя и понимаю, что никто тут со мной не играет. Они меня сейчас пустят по кругу, Бакиров не пугал меня, и, конечно, он никогда не простит того, что я сделала, они меня здесь убьют. Мне конец, мне крышка.
– Какая у тебя кожа белая. Слишком чистая для такой грязи, как ты.
– А-а-ай!
Алик закуривает, глубоко затягивается, а после его окурок приземляется на мою руку чуть выше запястья. Он ее буквально прожигает, оставляя несколько уродских отметин.
– Я первый. Сюда иди.
Меня крупно колотит, и я плачу, как ребенок, от слез все расплывается просто, а после слышу визг шин. Еще братва приехала. Боже, я даже с мамой не попрощалась, они схватили меня прямо на улице.
Слышу звук шагов, разлепляю глаза и вижу прямо перед собой начищенные до блеска черные туфли. Голову поднять не могу. Я ничего не могу. Каждый вдох обдает ребра пламенем.
– Эта? – очень низкий рокочущий голос. Страшный, грубый, пробирающий до костей.
– Да. Ты вовремя, Леший. Ладная тварь, огрызается еще. Сейчас накажем.
Всхлипываю, когда этот мужчина приседает на корточки и берет меня за волосы, заставляя запрокинуть голову.
– Ну здравствуй, крыса. А что мы так дрожим?
Сквозь слезы я вижу его. Огромный бритоголовый амбал. Широкоплечий, крупный, жилистый. Покрупнее даже этих будет, и глаза его… серебристые, большие, окутанные черными ресницами. Они сверкают у него, как у дикого зверя. Взгляд пробирающий. Жуткий. Волчий.
Волевой подбородок, прямой нос, высокие скулы, четко очерченные черные брови, густая короткая щетина. Большой рот, белоснежные зубы с клыками – острыми, точно как у волка.
Жуткий он… боже, это же Леший. Я видела его пару раз в клубе, но ни разу с ним не общалась, не рискнула бы.
Прозвище ему не за красивые глаза дано, а за страшный нрав. Алена как-то говорила: кто с Лешим поведется, пропадает потом. Без вести и навсегда. Леший забирает людей, и не ясно, что с ними потом случается.
Я так сильно дрожу, что не могу связать даже двух слов, однако все, что могу, – смачно плюнуть этому мужику в лицо. Хотя бы так. Я их всех ненавижу.
– Я не крыса! Урод, – шепчу. И, боже, лучше бы я этого не делала. Волчий взгляд этого огромного мужика мгновенно темнеет, превращаясь в жидкий металл, острое лезвие.
Леший вытирает свою рожу рукавом куртки и, схватив меня за шею, с легкостью отдирает от пола.
Он очень высокий, я почти не чувствую опоры под ногами, так как Леший держит меня, как котенка, за шкирку на весу.
– А-ай! – от адской боли в ребрах я громко вскрикиваю. Мне больно. Кажется, я задыхаюсь и плохо вижу их. Голова кружится, меня тошнит.
Слышу, как щелкает нож в руке у Лешего, который меня держит.
Прикосновение холодного металла опаляет нежную кожу. Рывок, и он срезает с меня лифчик. Еще один, и я остаюсь без трусиков.
Голая, обнаженная перед этими зверями, которые буквально ощупывают мое тело глазами.
Когда лезвие ножа Лешего касается моего соска, я не выдерживаю и начинаю плакать. От унижения, под эти жуткие присвистывания и улюлюканья. Они его ждали, вот почему тянули. Боже.
Вздрагиваю, когда Леший ближе притягивает меня к себе и собирает мою слезу языком, проводя по щеке.
От него пахнет мускусом, мужской терпкий запах, очень уловимый. Сильный, и, как ни странно, от него меня не тошнит. Напротив, он вызывает во мне адский просто ужас, ночной кошмар, который стал явью.
– Сладко плачешь, красавица, хоть у тебя и грязный рот. Мы тебя сейчас по кругу пустим и вытрахаем во все дыры, а потом закопаем на нашем местном кладбище. Рядом с Филом и Хаммером. Будешь там свой характер показывать, развлекая пацанов.
Его голос очень низкий, жесткий, я смотрю на это чудовище, понимая, что он не врет. Это моя судьба. Это то, что меня ждет.
Леший отпускает меня, и я падаю на землю, вскрикивая от жуткой боли в ребрах.
Лежу на земле и вижу, как он смотрит на меня своим волчьим страшным взглядом. Долго смотрит как на грязь, не иначе, а остальные медленно начинают подходить, образовывая круг.
Я поднимаю взгляд на Лешего. Обнаженная, униженная, без права на прощение, без права даже на жизнь, и мне становится плохо.
Всхлипываю от ужаса и понимания, что они загнали меня, как овечку, и сейчас начнут раздирать на куски. Сказки не будет. Только не со мной.
– Хорош трепаться. Я первый девку хочу. Подержи ее, Лавр, – говорит Алик, и я начинаю плакать, не в силах вынести это зверство. Абсолютно голая, распластанная на холодном полу, дрожащая и избитая.
Меня снова касаются чьи-то руки, вижу, как Алик подходит и садится на меня, больно расставляя коленом мне ноги, а после я слышу выстрел. Не знаю, кто стрелял, ничего не понимаю.
– Отошли! Назад, я сказал! – чей-то голос гремит совсем рядом, но от шока я не могу разобрать, что происходит.
– Ты че, Леший? С дуба рухнул?
– Эта сука меня лично оскорбила. Себе возьму. Ты мне должен, Алик, и ты, Лавр, тоже, так что перебьетесь пока. Верну, как наиграюсь.
– Блядь… Леший, ну откуда ты взялся? Неделя у тебя, понял? Не больше.
Сквозь туман чувствую, как с меня слезает этот груз, а после кто-то за волосы хватает, и я встречаюсь с серебристыми страшными глазами.
Леший обхватывает мое лицо, сжимая скулы рукой до боли, проводит большим пальцем по разбитой губе, намеренно размазывая кровь и причиняя боль.
– Ну что, крысеныш, добро пожаловать в ад, – чеканит этот страшный бандит прямо мне в лицо, а после с легкостью поднимает и перебрасывает меня через плечо.
Я, видимо, тут же отключаюсь, потому что не помню, что случается дальше. В боку что-то простреливает, и меня вырубает.
Эта тварь сдала поставку. Ментовская крыса, она работала на Бакира четыре года. С виду простая официантка, которая на деле оказалась двуличной сукой и повела пацанов на смерть.
Я тоже мог быть там и тогда сожрал бы сам автоматную очередь. Миша должен был быть там, но его подменил Хаммер.
Их расстреляли. Всех в упор и без предупреждения, а она знала. Знала, что будет, и молчала, за что теперь получит наказание.
Бакир отдал эту девку Лавру, я приезжаю проверить, что он уже ее кончил, да вот только с какого-то ляда пацаны решают развлечься, и перед моими глазами предстает не особо красивая сцена.
Они повалили девку на пол, раздели ее и изрядно отлупили. Теперь кукла трясется и рыдает, точно побитый щенок. Голая, в одном только белье и даже без обуви.
Смазливое лицо, сучьи глаза, сиськи, талия, худые ноги. Все при ней. Темные длинные волосы в грязи, и пухлые губы дрожат от страха.
Ей дико страшно, такое не сыграешь, хотя, думаю, она превосходная актриса, раз так долго ни у кого даже сомнений не возникло в том, что эта сука сдавала все ментам.
Бойся, тварь, больше бойся, чтобы пацаны тебя услышали, хотя в этом больше нет никакого смысла. Она покойница и скоро сдохнет, кровью своей смоет то, что натворила.
Я поднимаю ее с пола, а она мне харкает в лицо, шипит, точно гремучая кобра, смотря с вызовом, который я тут же принимаю.
Нет, она не сломлена, она, блядь, безбашенная просто, и это даже забавно. Избитая сучка хорохорится, как воробей, и пытается мне что-то доказать, тогда как я держу ее за гриву, и у меня, блядь, просто встает на нее.
Она смотрит на меня в упор, дрожит и брыкается, хотя из ее разбитой губы уже хлещет кровь. Ее слезы оказываются сладкими, точно самый вкусный нектар. Они горошинами катятся по ее щекам, но взгляда от меня девка не отводит.
Я достаю нож и срезаю с нее остатки шмоток, раздеваю догола, полностью.
Оцениваю тело с головы до пят, ведь, несмотря на ссадины и грязь, там есть на что посмотреть: стройная, фигуристая и подтянутая. Видно, что еще молодая, хрупкая даже, если бы не этот лисий упрямый взгляд: хитрый, сучий и блядский просто.
Высокая грудь с темными сосками так и манит сжать до боли, а грязный рот с пухлыми губами сучки просто умоляет о наказании.
В паху ноет, я не ебался три дня, и, что хуже, я понимаю, что хочу ее тряхать. Всю, полностью и очень грязно.
Бросаю девку на пол, Алик подходит и начинает ее мять. Она еще сильнее воет, и я понимаю в этот миг, что эта сука тут сдохнет.
Пацаны вошли в азарт. Им нравится ощущение этой полной свободы действий, ведь наказывать предательницу охрененно просто сладко, особенно если она выглядит как чертова кукла с витрины, с которой можно делать реально все.
Я знаю, что с ней будет дальше и когда. Час, максимум два с такой-то фигурой.
Сначала они вытрахают всю ее дурь, а после выбросят где-то у обочины. Порванную и истекающую кровью.
Отвожу взгляд от нее, становится тошно.
Перед глазами старые кадры, как мать точно так же когда-то зажали дома, а я мелкий сидел в шкафу и боялся вылезти. Их было тоже трое, а мне четыре или пять лет.
Сначала я подумал, что они с ней играют, а потом уже услышал, как мать орет, как рыдает, пока они на ней скачут, как звери.
Я достаю ствол и делаю выстрел. Пацаны не понимают этого, впрочем, как и я сам. Знаю только, что если Алик с братвой ее сейчас просто вытрахают, то она все равно ни хуя не поймет, а я хочу, чтобы поняла. Чтобы на своей, сука, шкуре ощутила, каково этого, когда попадаешь в ад, и за каждое предательство обязательно следует ответка.
Я сам ее сломаю, потому что крыса, похоже, все еще не понимает, что она натворила. Дрожит только и ревет в три ручья, хотя… я совру, если скажу, что просто не захотел ее себе. Вот такую гремучую суку, воспитывать которую будет одно удовольствие, а в воспитании она явно нуждается, и даже очень.
Пока братва недовольно сверлит меня взглядами, я подхватываю девку на руки. Легкая, она совсем не упирается, взгляд какой-то затуманенный, поплывший.
Они неплохо ее попинали, потому что, как только я прижимаю ее к себе, она что-то еще пищит и обмякает у меня на руках.
Я не понимаю сначала, что с ней, но после уже у машины вижу, что у нее огромная ссадина на ребрах, со следами носка ботинка.
Укладываю крысу в багажник и срываюсь с места. Плана нет, просто ее лживый продажный зад уж очень просит отменной порки, и я ей обязательно это устрою.
Всю дорогу девка молчит, явно находясь в отключке, а я сбиваю вызов Алика, который хочет получить ее обратно.
Я совсем не помню дороги, кто и куда меня везет. Так, только отрывками словно выныриваю из вязкой трясины, приходя в себя на несколько секунд.
Меня везут не в салоне. Багажник, да, точно, в котором мое бедное тело трясет на каждой кочке, и я не знаю, что они еще придумали со мной творить.
Леший… он забрал меня. Он нес меня на руках. Вроде бы.
Я не помню его имени, у него же должно быть нормальное имя, ведь так? У них у всех клички, какие-то прозвища, точно у бойцовских псов, хотя и выглядят они соответствующе. Я за четыре года работы в клубе у Бакирова чего только не видела, но чтобы так – нет. Меня никто никогда не трогал, и я была уверена, что так и будет дальше. По крайне мере, брат мне это гарантировал.
Забрал. Леший меня себе забрал, чтобы что? Я понятия не имею, если честно. Наверное, чтобы прикончить самому, но бояться нет сил, и я никак не могу сосредоточиться.
Странное состояние: в голове как будто мед всколотили, и этот туман не проходит после того, как меня ударил Пух. Алик его зовут. Урод чертов. Ненавижу.
Я думала, что они меня там как псину забьют, порвут на куски, но, кажется, это случится чуть позже, или я вообще уже ничего не понимаю.
– Открывай глаза, ну же!
Я прихожу в себя от довольно ощутимого хлопка по щеке. Меня кто-то буквально тормошит, как куклу.
С трудом разлепляю веки и с ужасом понимаю, что я абсолютно голая лежу в какой-то ванне. Чужой совершенно, а напротив он.
Здоровый бритоголовый бугай. Страшный, огромный просто, свирепый.
Это Леший, и сейчас он быстро откручивает кран, направляя на меня быстрый поток воды из душа.
– А-а-ай!
Израненную кожу опаляет жаром, я дергаюсь, но тут же кривлюсь от ужасной боли. Не могу поднять ни руки, ни ноги – что со мной? Ощущение такое, словно мне перебили хребет.
– Не трогай… Не касайся меня!
Пытаюсь прикрыть голую грудь и свести ноги, отталкиваю от себя этого бандита, но он с легкостью перехватывает огромной пятерней оба мои запястья, сжав их до хруста.
Боже, он что-то слишком большой, притом очень смуглый на фоне моей белой кожи. Этот Леший адски просто стремный и похож на какого-то варвара. Накачанный, глаза строгие, дикие, а ручищи такие, что как прижмет, так я тресну, напополам просто расколюсь.
Я едва дышу, когда этот бритоголовый бандит быстро смывает с меня грязь вперемешку с кровью, не обращая никакого внимания на мои слабые попытки сопротивления. Держит просто намертво, от его прикосновения тело прошибает дрожь.
– Убери свои лапы от меня! – шиплю, понимая, что я просто не смогу его оттолкнуть. Вот вообще никак, потому что мне больно двигаться, а этот Леший будет раза в четыре меня больше по весу. У него вон рубашка трещит от мышц, здоровый. Такой прихлопнет и дальше пойдет, а я даже на физкультуру в школе не ходила, только немного на танцы.
– Закрой рот, сука, пока я по-другому его тебе не заткнул, – говорит низким рокочущим басом, и я чувствую, как слезы катятся по щекам.
Мне страшно. Что ему надо, зачем этот страшный Леший меня забрал и, главное, что он будет со мной делать?
Эта тварь сдала поставку. Ментовская крыса, она работала на Бакира четыре года. С виду простая официантка, которая на деле оказалась двуличной сукой и повела пацанов на смерть.
Я тоже мог быть там и тогда сожрал бы сам автоматную очередь. Миша должен был быть там, но его подменил Хаммер.
Их расстреляли. Всех в упор и без предупреждения, а она знала. Знала, что будет, и молчала, за что теперь получит наказание.
Бакир отдал эту девку Лавру, я приезжаю проверить, что он уже ее кончил, да вот только с какого-то ляда пацаны решают развлечься, и перед моими глазами предстает не особо красивая сцена.
Они повалили девку на пол, раздели ее и изрядно отлупили. Теперь кукла трясется и рыдает, точно побитый щенок. Голая, в одном только белье и даже без обуви.
Смазливое лицо, сучьи глаза, сиськи, талия, худые ноги. Все при ней. Темные длинные волосы в грязи, и пухлые губы дрожат от страха.
Ей дико страшно, такое не сыграешь, хотя, думаю, она превосходная актриса, раз так долго ни у кого даже сомнений не возникло в том, что эта сука сдавала все ментам.
Бойся, тварь, больше бойся, чтобы пацаны тебя услышали, хотя в этом больше нет никакого смысла. Она покойница и скоро сдохнет, кровью своей смоет то, что натворила.
Я поднимаю ее с пола, а она мне харкает в лицо, шипит, точно гремучая кобра, смотря с вызовом, который я тут же принимаю.
Нет, она не сломлена, она, блядь, безбашенная просто, и это даже забавно. Избитая сучка хорохорится, как воробей, и пытается мне что-то доказать, тогда как я держу ее за гриву, и у меня, блядь, просто встает на нее.
Она смотрит на меня в упор, дрожит и брыкается, хотя из ее разбитой губы уже хлещет кровь. Ее слезы оказываются сладкими, точно самый вкусный нектар. Они горошинами катятся по ее щекам, но взгляда от меня девка не отводит.
Я достаю нож и срезаю с нее остатки шмоток, раздеваю догола, полностью.
Оцениваю тело с головы до пят, ведь, несмотря на ссадины и грязь, там есть на что посмотреть: стройная, фигуристая и подтянутая. Видно, что еще молодая, хрупкая даже, если бы не этот лисий упрямый взгляд: хитрый, сучий и блядский просто.
Высокая грудь с темными сосками так и манит сжать до боли, а грязный рот с пухлыми губами сучки просто умоляет о наказании.
В паху ноет, я не ебался три дня, и, что хуже, я понимаю, что хочу ее тряхать. Всю, полностью и очень грязно.
Бросаю девку на пол, Алик подходит и начинает ее мять. Она еще сильнее воет, и я понимаю в этот миг, что эта сука тут сдохнет.
Пацаны вошли в азарт. Им нравится ощущение этой полной свободы действий, ведь наказывать предательницу охрененно просто сладко, особенно если она выглядит как чертова кукла с витрины, с которой можно делать реально все.
Я знаю, что с ней будет дальше и когда. Час, максимум два с такой-то фигурой.
Сначала они вытрахают всю ее дурь, а после выбросят где-то у обочины. Порванную и истекающую кровью.
Отвожу взгляд от нее, становится тошно.
Перед глазами старые кадры, как мать точно так же когда-то зажали дома, а я мелкий сидел в шкафу и боялся вылезти. Их было тоже трое, а мне четыре или пять лет.
Сначала я подумал, что они с ней играют, а потом уже услышал, как мать орет, как рыдает, пока они на ней скачут, как звери.
Я достаю ствол и делаю выстрел. Пацаны не понимают этого, впрочем, как и я сам. Знаю только, что если Алик с братвой ее сейчас просто вытрахают, то она все равно ни хуя не поймет, а я хочу, чтобы поняла. Чтобы на своей, сука, шкуре ощутила, каково этого, когда попадаешь в ад, и за каждое предательство обязательно следует ответка.
Я сам ее сломаю, потому что крыса, похоже, все еще не понимает, что она натворила. Дрожит только и ревет в три ручья, хотя… я совру, если скажу, что просто не захотел ее себе. Вот такую гремучую суку, воспитывать которую будет одно удовольствие, а в воспитании она явно нуждается, и даже очень.
Пока братва недовольно сверлит меня взглядами, я подхватываю девку на руки. Легкая, она совсем не упирается, взгляд какой-то затуманенный, поплывший.
Они неплохо ее попинали, потому что, как только я прижимаю ее к себе, она что-то еще пищит и обмякает у меня на руках.
Я не понимаю сначала, что с ней, но после уже у машины вижу, что у нее огромная ссадина на ребрах, со следами носка ботинка.
Укладываю крысу в багажник и срываюсь с места. Плана нет, просто ее лживый продажный зад уж очень просит отменной порки, и я ей обязательно это устрою.
Всю дорогу девка молчит, явно находясь в отключке, а я сбиваю вызов Алика, который хочет получить ее обратно.
Я совсем не помню дороги, кто и куда меня везет. Так, только отрывками словно выныриваю из вязкой трясины, приходя в себя на несколько секунд.
Меня везут не в салоне. Багажник, да, точно, в котором мое бедное тело трясет на каждой кочке, и я не знаю, что они еще придумали со мной творить.
Леший… он забрал меня. Он нес меня на руках. Вроде бы.
Я не помню его имени, у него же должно быть нормальное имя, ведь так? У них у всех клички, какие-то прозвища, точно у бойцовских псов, хотя и выглядят они соответствующе. Я за четыре года работы в клубе у Бакирова чего только не видела, но чтобы так – нет. Меня никто никогда не трогал, и я была уверена, что так и будет дальше. По крайне мере, брат мне это гарантировал.
Забрал. Леший меня себе забрал, чтобы что? Я понятия не имею, если честно. Наверное, чтобы прикончить самому, но бояться нет сил, и я никак не могу сосредоточиться.
Странное состояние: в голове как будто мед всколотили, и этот туман не проходит после того, как меня ударил Пух. Алик его зовут. Урод чертов. Ненавижу.
Я думала, что они меня там как псину забьют, порвут на куски, но, кажется, это случится чуть позже, или я вообще уже ничего не понимаю.
– Открывай глаза, ну же!
Я прихожу в себя от довольно ощутимого хлопка по щеке. Меня кто-то буквально тормошит, как куклу.
С трудом разлепляю веки и с ужасом понимаю, что я абсолютно голая лежу в какой-то ванне. Чужой совершенно, а напротив он.
Здоровый бритоголовый бугай. Страшный, огромный просто, свирепый.
Это Леший, и сейчас он быстро откручивает кран, направляя на меня быстрый поток воды из душа.
– А-а-ай!
Израненную кожу опаляет жаром, я дергаюсь, но тут же кривлюсь от ужасной боли. Не могу поднять ни руки, ни ноги – что со мной? Ощущение такое, словно мне перебили хребет.
– Не трогай… Не касайся меня!
Пытаюсь прикрыть голую грудь и свести ноги, отталкиваю от себя этого бандита, но он с легкостью перехватывает огромной пятерней оба мои запястья, сжав их до хруста.
Боже, он что-то слишком большой, притом очень смуглый на фоне моей белой кожи. Этот Леший адски просто стремный и похож на какого-то варвара. Накачанный, глаза строгие, дикие, а ручищи такие, что как прижмет, так я тресну, напополам просто расколюсь.
Я едва дышу, когда этот бритоголовый бандит быстро смывает с меня грязь вперемешку с кровью, не обращая никакого внимания на мои слабые попытки сопротивления. Держит просто намертво, от его прикосновения тело прошибает дрожь.
– Убери свои лапы от меня! – шиплю, понимая, что я просто не смогу его оттолкнуть. Вот вообще никак, потому что мне больно двигаться, а этот Леший будет раза в четыре меня больше по весу. У него вон рубашка трещит от мышц, здоровый. Такой прихлопнет и дальше пойдет, а я даже на физкультуру в школе не ходила, только немного на танцы.
– Закрой рот, сука, пока я по-другому его тебе не заткнул, – говорит низким рокочущим басом, и я чувствую, как слезы катятся по щекам.
Мне страшно. Что ему надо, зачем этот страшный Леший меня забрал и, главное, что он будет со мной делать?
Эта тварь сдала поставку. Ментовская крыса, она работала на Бакира четыре года. С виду простая официантка, которая на деле оказалась двуличной сукой и повела пацанов на смерть.
Я тоже мог быть там и тогда сожрал бы сам автоматную очередь. Миша должен был быть там, но его подменил Хаммер.
Их расстреляли. Всех в упор и без предупреждения, а она знала. Знала, что будет, и молчала, за что теперь получит наказание.
Бакир отдал эту девку Лавру, я приезжаю проверить, что он уже ее кончил, да вот только с какого-то ляда пацаны решают развлечься, и перед моими глазами предстает не особо красивая сцена.
Они повалили девку на пол, раздели ее и изрядно отлупили. Теперь кукла трясется и рыдает, точно побитый щенок. Голая, в одном только белье и даже без обуви.
Смазливое лицо, сучьи глаза, сиськи, талия, худые ноги. Все при ней. Темные длинные волосы в грязи, и пухлые губы дрожат от страха.
Ей дико страшно, такое не сыграешь, хотя, думаю, она превосходная актриса, раз так долго ни у кого даже сомнений не возникло в том, что эта сука сдавала все ментам.
Бойся, тварь, больше бойся, чтобы пацаны тебя услышали, хотя в этом больше нет никакого смысла. Она покойница и скоро сдохнет, кровью своей смоет то, что натворила.
Я поднимаю ее с пола, а она мне харкает в лицо, шипит, точно гремучая кобра, смотря с вызовом, который я тут же принимаю.
Нет, она не сломлена, она, блядь, безбашенная просто, и это даже забавно. Избитая сучка хорохорится, как воробей, и пытается мне что-то доказать, тогда как я держу ее за гриву, и у меня, блядь, просто встает на нее.
Она смотрит на меня в упор, дрожит и брыкается, хотя из ее разбитой губы уже хлещет кровь. Ее слезы оказываются сладкими, точно самый вкусный нектар. Они горошинами катятся по ее щекам, но взгляда от меня девка не отводит.
Я достаю нож и срезаю с нее остатки шмоток, раздеваю догола, полностью.
Оцениваю тело с головы до пят, ведь, несмотря на ссадины и грязь, там есть на что посмотреть: стройная, фигуристая и подтянутая. Видно, что еще молодая, хрупкая даже, если бы не этот лисий упрямый взгляд: хитрый, сучий и блядский просто.
Высокая грудь с темными сосками так и манит сжать до боли, а грязный рот с пухлыми губами сучки просто умоляет о наказании.
В паху ноет, я не ебался три дня, и, что хуже, я понимаю, что хочу ее тряхать. Всю, полностью и очень грязно.
Бросаю девку на пол, Алик подходит и начинает ее мять. Она еще сильнее воет, и я понимаю в этот миг, что эта сука тут сдохнет.
Пацаны вошли в азарт. Им нравится ощущение этой полной свободы действий, ведь наказывать предательницу охрененно просто сладко, особенно если она выглядит как чертова кукла с витрины, с которой можно делать реально все.
Я знаю, что с ней будет дальше и когда. Час, максимум два с такой-то фигурой.
Сначала они вытрахают всю ее дурь, а после выбросят где-то у обочины. Порванную и истекающую кровью.
Отвожу взгляд от нее, становится тошно.
Перед глазами старые кадры, как мать точно так же когда-то зажали дома, а я мелкий сидел в шкафу и боялся вылезти. Их было тоже трое, а мне четыре или пять лет.
Сначала я подумал, что они с ней играют, а потом уже услышал, как мать орет, как рыдает, пока они на ней скачут, как звери.
Я достаю ствол и делаю выстрел. Пацаны не понимают этого, впрочем, как и я сам. Знаю только, что если Алик с братвой ее сейчас просто вытрахают, то она все равно ни хуя не поймет, а я хочу, чтобы поняла. Чтобы на своей, сука, шкуре ощутила, каково этого, когда попадаешь в ад, и за каждое предательство обязательно следует ответка.
Я сам ее сломаю, потому что крыса, похоже, все еще не понимает, что она натворила. Дрожит только и ревет в три ручья, хотя… я совру, если скажу, что просто не захотел ее себе. Вот такую гремучую суку, воспитывать которую будет одно удовольствие, а в воспитании она явно нуждается, и даже очень.
Пока братва недовольно сверлит меня взглядами, я подхватываю девку на руки. Легкая, она совсем не упирается, взгляд какой-то затуманенный, поплывший.
Они неплохо ее попинали, потому что, как только я прижимаю ее к себе, она что-то еще пищит и обмякает у меня на руках.
Я не понимаю сначала, что с ней, но после уже у машины вижу, что у нее огромная ссадина на ребрах, со следами носка ботинка.
Укладываю крысу в багажник и срываюсь с места. Плана нет, просто ее лживый продажный зад уж очень просит отменной порки, и я ей обязательно это устрою.
Всю дорогу девка молчит, явно находясь в отключке, а я сбиваю вызов Алика, который хочет получить ее обратно.
Я совсем не помню дороги, кто и куда меня везет. Так, только отрывками словно выныриваю из вязкой трясины, приходя в себя на несколько секунд.
Меня везут не в салоне. Багажник, да, точно, в котором мое бедное тело трясет на каждой кочке, и я не знаю, что они еще придумали со мной творить.
Леший… он забрал меня. Он нес меня на руках. Вроде бы.
Я не помню его имени, у него же должно быть нормальное имя, ведь так? У них у всех клички, какие-то прозвища, точно у бойцовских псов, хотя и выглядят они соответствующе. Я за четыре года работы в клубе у Бакирова чего только не видела, но чтобы так – нет. Меня никто никогда не трогал, и я была уверена, что так и будет дальше. По крайне мере, брат мне это гарантировал.
Забрал. Леший меня себе забрал, чтобы что? Я понятия не имею, если честно. Наверное, чтобы прикончить самому, но бояться нет сил, и я никак не могу сосредоточиться.
Странное состояние: в голове как будто мед всколотили, и этот туман не проходит после того, как меня ударил Пух. Алик его зовут. Урод чертов. Ненавижу.
Я думала, что они меня там как псину забьют, порвут на куски, но, кажется, это случится чуть позже, или я вообще уже ничего не понимаю.
– Открывай глаза, ну же!
Я прихожу в себя от довольно ощутимого хлопка по щеке. Меня кто-то буквально тормошит, как куклу.
С трудом разлепляю веки и с ужасом понимаю, что я абсолютно голая лежу в какой-то ванне. Чужой совершенно, а напротив он.
Здоровый бритоголовый бугай. Страшный, огромный просто, свирепый.
Это Леший, и сейчас он быстро откручивает кран, направляя на меня быстрый поток воды из душа.
– А-а-ай!
Израненную кожу опаляет жаром, я дергаюсь, но тут же кривлюсь от ужасной боли. Не могу поднять ни руки, ни ноги – что со мной? Ощущение такое, словно мне перебили хребет.
– Не трогай… Не касайся меня!
Пытаюсь прикрыть голую грудь и свести ноги, отталкиваю от себя этого бандита, но он с легкостью перехватывает огромной пятерней оба мои запястья, сжав их до хруста.
Боже, он что-то слишком большой, притом очень смуглый на фоне моей белой кожи. Этот Леший адски просто стремный и похож на какого-то варвара. Накачанный, глаза строгие, дикие, а ручищи такие, что как прижмет, так я тресну, напополам просто расколюсь.
Я едва дышу, когда этот бритоголовый бандит быстро смывает с меня грязь вперемешку с кровью, не обращая никакого внимания на мои слабые попытки сопротивления. Держит просто намертво, от его прикосновения тело прошибает дрожь.
– Убери свои лапы от меня! – шиплю, понимая, что я просто не смогу его оттолкнуть. Вот вообще никак, потому что мне больно двигаться, а этот Леший будет раза в четыре меня больше по весу. У него вон рубашка трещит от мышц, здоровый. Такой прихлопнет и дальше пойдет, а я даже на физкультуру в школе не ходила, только немного на танцы.
– Закрой рот, сука, пока я по-другому его тебе не заткнул, – говорит низким рокочущим басом, и я чувствую, как слезы катятся по щекам.
Мне страшно. Что ему надо, зачем этот страшный Леший меня забрал и, главное, что он будет со мной делать?
Этот варвар меня купает. Вода не холодная, слегка теплая, но мне почему-то очень холодно, аж трясет всю, и это не проходит. Мама, мамочка моя, мне надо к ней, а я тут как мясо какое-то, расходный материал бандитов.
К горлу подступает тошнота, и, кажется, я снова отключаюсь.
Прихожу в себя на полу. Я лежу на каком-то ковре, закутанная в большое махровое полотенце. Мне вроде лучше, но не знаю, сколько прошло времени.
Осторожно поднимаюсь, стараясь игнорировать адскую боль в правом боку. Дышать сложно, каждый вдох будто загоняет клинок в ребро.
Телефон. Мне надо найти телефон, и тогда я выберусь.
Почему-то не могу подняться на ноги. Как только пытаюсь, жутко кружится голова. Разлепляю потрескавшиеся губы. Машинально языком нащупываю корочку на нижней. Разбита, и думаю, я выгляжу сейчас как один сплошной синяк, судя по ссадинам, которые уже проступают на бедрах, животе и руках.
Вроде эти бандиты меня не били по рукам, хотя я точно не помню. Так, только обрывками, как они меня швыряли, словно тряпичную куклу. Из рук в руки, из рук в руки.
– Легла. Живо, – сквозь туман слышу низкий рокочущий голос и, подняв глаза, вижу его. Это Леший, он возле меня, и у него в руках что-то блестит. Ножницы. О черт. Дьявол!
– Не надо! Не надо-о-о! – скулю и пытаюсь отползти от этого здоровенного мужика, но он с легкостью ловит меня за лодыжку, огромной ручищей с легкостью подтягивая к себе.
Хищник, от него эта аура дикости аж прет, и мне становится страшно.
Что он будет делать со мной? Резать? Разве они еще недостаточно потешились надо мной? Конечно, нет. Глупая. Им надо, чтобы я в земле лежала, тогда будет достаточно.
– Рот закрыла. Крысам слова не давали.
Быстрый рывок, и Леший с легкостью стягивает с меня полотенце. Зажмуриваюсь от стыда, я не хочу так… я так никогда не хотела.
– А-а-а-ай! Не-е-ет!
Смыкаю ноги вместе, прикрывая голую грудь руками. Леший смотрит на меня так, словно хочет сожрать. На нем серая рубашка, закатанная до локтей на смуглых жилистых руках, и черные джинсы, тогда как я лежу у ног этого варвара просто в чем мать родила.
Волосами только немного прикрываюсь. Они очень густые и длинные у меня. Темные, прямые и теперь, точно покрывало, спадают на грудь и плечи, немного на живот.
– Заткнись, сказал. Говорить будешь, когда позволю, – басит, а у меня муравьи от его бархатного голоса по всему телу рассыпаются. Этот мужик маньяк или кто… не пойму, но спорить с таким реально страшно. Леший большой, я со своими горемычным ребрами ничего не смогу ему сделать.
Дергаюсь, пытаюсь поцарапать его бандитскую опасную рожу, но сопротивляться не больше не выходит, потому что это поединок мошки со слоном.
Ему, видно, быстро надоедает, потому что Леший буквально придавливает мои бедра коленом, отчего я становлюсь полностью обездвиженной и распластанной на полу, точно насекомое, которое вот-вот расплющат ботинком.
– Успокоилась, не то свяжу!
– А-ай, больно!
Из горла вырывается нечто вроде всхлипа, когда Леший тянется ко мне. Вздрагиваю, отворачиваюсь, ожидая того, что он меня сейчас резать начнет, но меня никто не режет.
Точно поломанного котенка, Леший поднимает меня за лопатки, а после быстро перематывает мою грудину, туго стягивая ее широким эластичным бинтом.
Если это пытка и он сейчас будет добивать меня, так чего он медлит, зачем все эти бинты? Что ему надо? Или ему просто нравится мучить жертву?
Кстати, как его зовут? Имя-то есть у него нормальное, но я ни разу не слышала, а спрашивать сейчас глупо. Какое это уже имеет значение? Для меня.
Молчу, сжав зубы и сгорая от дьявольского стыда. Меня только один мужчина в жизни голой видел – и тот теперь погиб. Этому же зверю мне нечего сказать. Леший не внушает никакого доверия. Наоборот, я четко понимаю, что стоит ему немного сильнее стянуть бинт – и я уже встану.
Ручищи огромные, с выступающей сеткой вен, длинные пальцы, широкая кость. Леший этими лапами с легкостью может обхватить мою талию, выдавив нутро наружу.
– Не надо… не трогай меня! – шепчу осипшим голосом, это унизительно, ведь я совсем голая.
Замечаю, как Леший мажет цепким взглядом по моей груди, животу, ногам. От взгляда ярких серебристых глаз начинает бить крупная дрожь.
– Что тебе надо… маньяк, пусти!
Боже, это мужик смотрит на меня так, будто хочет подать на ужин и готовит как раз к нему. Паника захлестывает быстро, начинаю глубоко дышать и рыдать, что отдается сильной болью в ребрах.
– На меня глаза!
Вздрагиваю, когда, закончив перематывать мою грудь, он берет меня за подбородок, заставляя посмотреть себе в опасные волчьи глаза, искрящиеся в этой жуткой полутьме.
– Слушай меня внимательно, вещь. За то, что ты натворила, тебе нет прощения, и ты очень скоро сдохнешь. До того момента я твой Хозяин. Мы порешим тебя, как только я с тобой наиграюсь, – рычит мне в лицо, а я сильнее рыдать начинаю. Я не верю в это, этого просто не может быть. Не со мной, только не я, пожалуйста.
–Я не вещь! Со мной нельзя так, я человек, у меня права и имя есть!
– У тебя больше нет ни прав, ни имени.
С ужасом вижу, как Леший поднимается и подходит к креслу. Берет мой паспорт и с легкостью разрезает его ножницами. От документа остаются одни ошметки, которые падают к его ногам.
– У тебя ни хуя теперь нет. Твои дни сочтены, кукла. Ты моя вещь и будешь подчиняться мне во всем, иначе я отдам тебя пацанам раньше положенного срока, и они с радостью закончат начатое. Ты принадлежишь мне, так что, сука, старайся! Я люблю трахаться, много, потому готовь свои дырки и молись, чтобы они мне понравились.
В его голосе ни капли сожаления, лишь расчет, сталь, арктический холод.
От слез все расплывается. Я не верю. Вот почему Леший не дал мне умереть. Он сам хочет меня ломать, а потом все равно отдаст своим друзьям на потеху.
Как он сказал? Хозяин? Я ему что, сука, чтобы иметь Хозяина? Не будет этого. Ненавижу.
Этот варвар меня купает. Вода не холодная, слегка теплая, но мне почему-то очень холодно, аж трясет всю, и это не проходит. Мама, мамочка моя, мне надо к ней, а я тут как мясо какое-то, расходный материал бандитов.
К горлу подступает тошнота, и, кажется, я снова отключаюсь.
Прихожу в себя на полу. Я лежу на каком-то ковре, закутанная в большое махровое полотенце. Мне вроде лучше, но не знаю, сколько прошло времени.
Осторожно поднимаюсь, стараясь игнорировать адскую боль в правом боку. Дышать сложно, каждый вдох будто загоняет клинок в ребро.
Телефон. Мне надо найти телефон, и тогда я выберусь.
Почему-то не могу подняться на ноги. Как только пытаюсь, жутко кружится голова. Разлепляю потрескавшиеся губы. Машинально языком нащупываю корочку на нижней. Разбита, и думаю, я выгляжу сейчас как один сплошной синяк, судя по ссадинам, которые уже проступают на бедрах, животе и руках.
Вроде эти бандиты меня не били по рукам, хотя я точно не помню. Так, только обрывками, как они меня швыряли, словно тряпичную куклу. Из рук в руки, из рук в руки.
– Легла. Живо, – сквозь туман слышу низкий рокочущий голос и, подняв глаза, вижу его. Это Леший, он возле меня, и у него в руках что-то блестит. Ножницы. О черт. Дьявол!
– Не надо! Не надо-о-о! – скулю и пытаюсь отползти от этого здоровенного мужика, но он с легкостью ловит меня за лодыжку, огромной ручищей с легкостью подтягивая к себе.
Хищник, от него эта аура дикости аж прет, и мне становится страшно.
Что он будет делать со мной? Резать? Разве они еще недостаточно потешились надо мной? Конечно, нет. Глупая. Им надо, чтобы я в земле лежала, тогда будет достаточно.
– Рот закрыла. Крысам слова не давали.
Быстрый рывок, и Леший с легкостью стягивает с меня полотенце. Зажмуриваюсь от стыда, я не хочу так… я так никогда не хотела.
– А-а-а-ай! Не-е-ет!
Смыкаю ноги вместе, прикрывая голую грудь руками. Леший смотрит на меня так, словно хочет сожрать. На нем серая рубашка, закатанная до локтей на смуглых жилистых руках, и черные джинсы, тогда как я лежу у ног этого варвара просто в чем мать родила.
Волосами только немного прикрываюсь. Они очень густые и длинные у меня. Темные, прямые и теперь, точно покрывало, спадают на грудь и плечи, немного на живот.
– Заткнись, сказал. Говорить будешь, когда позволю, – басит, а у меня муравьи от его бархатного голоса по всему телу рассыпаются. Этот мужик маньяк или кто… не пойму, но спорить с таким реально страшно. Леший большой, я со своими горемычным ребрами ничего не смогу ему сделать.
Дергаюсь, пытаюсь поцарапать его бандитскую опасную рожу, но сопротивляться не больше не выходит, потому что это поединок мошки со слоном.
Ему, видно, быстро надоедает, потому что Леший буквально придавливает мои бедра коленом, отчего я становлюсь полностью обездвиженной и распластанной на полу, точно насекомое, которое вот-вот расплющат ботинком.
– Успокоилась, не то свяжу!
– А-ай, больно!
Из горла вырывается нечто вроде всхлипа, когда Леший тянется ко мне. Вздрагиваю, отворачиваюсь, ожидая того, что он меня сейчас резать начнет, но меня никто не режет.
Точно поломанного котенка, Леший поднимает меня за лопатки, а после быстро перематывает мою грудину, туго стягивая ее широким эластичным бинтом.
Если это пытка и он сейчас будет добивать меня, так чего он медлит, зачем все эти бинты? Что ему надо? Или ему просто нравится мучить жертву?
Кстати, как его зовут? Имя-то есть у него нормальное, но я ни разу не слышала, а спрашивать сейчас глупо. Какое это уже имеет значение? Для меня.
Молчу, сжав зубы и сгорая от дьявольского стыда. Меня только один мужчина в жизни голой видел – и тот теперь погиб. Этому же зверю мне нечего сказать. Леший не внушает никакого доверия. Наоборот, я четко понимаю, что стоит ему немного сильнее стянуть бинт – и я уже встану.
Ручищи огромные, с выступающей сеткой вен, длинные пальцы, широкая кость. Леший этими лапами с легкостью может обхватить мою талию, выдавив нутро наружу.
– Не надо… не трогай меня! – шепчу осипшим голосом, это унизительно, ведь я совсем голая.
Замечаю, как Леший мажет цепким взглядом по моей груди, животу, ногам. От взгляда ярких серебристых глаз начинает бить крупная дрожь.
– Что тебе надо… маньяк, пусти!
Боже, это мужик смотрит на меня так, будто хочет подать на ужин и готовит как раз к нему. Паника захлестывает быстро, начинаю глубоко дышать и рыдать, что отдается сильной болью в ребрах.
– На меня глаза!
Вздрагиваю, когда, закончив перематывать мою грудь, он берет меня за подбородок, заставляя посмотреть себе в опасные волчьи глаза, искрящиеся в этой жуткой полутьме.
– Слушай меня внимательно, вещь. За то, что ты натворила, тебе нет прощения, и ты очень скоро сдохнешь. До того момента я твой Хозяин. Мы порешим тебя, как только я с тобой наиграюсь, – рычит мне в лицо, а я сильнее рыдать начинаю. Я не верю в это, этого просто не может быть. Не со мной, только не я, пожалуйста.
–Я не вещь! Со мной нельзя так, я человек, у меня права и имя есть!
– У тебя больше нет ни прав, ни имени.
С ужасом вижу, как Леший поднимается и подходит к креслу. Берет мой паспорт и с легкостью разрезает его ножницами. От документа остаются одни ошметки, которые падают к его ногам.
– У тебя ни хуя теперь нет. Твои дни сочтены, кукла. Ты моя вещь и будешь подчиняться мне во всем, иначе я отдам тебя пацанам раньше положенного срока, и они с радостью закончат начатое. Ты принадлежишь мне, так что, сука, старайся! Я люблю трахаться, много, потому готовь свои дырки и молись, чтобы они мне понравились.
В его голосе ни капли сожаления, лишь расчет, сталь, арктический холод.
От слез все расплывается. Я не верю. Вот почему Леший не дал мне умереть. Он сам хочет меня ломать, а потом все равно отдаст своим друзьям на потеху.
Как он сказал? Хозяин? Я ему что, сука, чтобы иметь Хозяина? Не будет этого. Ненавижу.
Этот варвар меня купает. Вода не холодная, слегка теплая, но мне почему-то очень холодно, аж трясет всю, и это не проходит. Мама, мамочка моя, мне надо к ней, а я тут как мясо какое-то, расходный материал бандитов.
К горлу подступает тошнота, и, кажется, я снова отключаюсь.
Прихожу в себя на полу. Я лежу на каком-то ковре, закутанная в большое махровое полотенце. Мне вроде лучше, но не знаю, сколько прошло времени.
Осторожно поднимаюсь, стараясь игнорировать адскую боль в правом боку. Дышать сложно, каждый вдох будто загоняет клинок в ребро.
Телефон. Мне надо найти телефон, и тогда я выберусь.
Почему-то не могу подняться на ноги. Как только пытаюсь, жутко кружится голова. Разлепляю потрескавшиеся губы. Машинально языком нащупываю корочку на нижней. Разбита, и думаю, я выгляжу сейчас как один сплошной синяк, судя по ссадинам, которые уже проступают на бедрах, животе и руках.
Вроде эти бандиты меня не били по рукам, хотя я точно не помню. Так, только обрывками, как они меня швыряли, словно тряпичную куклу. Из рук в руки, из рук в руки.
– Легла. Живо, – сквозь туман слышу низкий рокочущий голос и, подняв глаза, вижу его. Это Леший, он возле меня, и у него в руках что-то блестит. Ножницы. О черт. Дьявол!
– Не надо! Не надо-о-о! – скулю и пытаюсь отползти от этого здоровенного мужика, но он с легкостью ловит меня за лодыжку, огромной ручищей с легкостью подтягивая к себе.
Хищник, от него эта аура дикости аж прет, и мне становится страшно.
Что он будет делать со мной? Резать? Разве они еще недостаточно потешились надо мной? Конечно, нет. Глупая. Им надо, чтобы я в земле лежала, тогда будет достаточно.
– Рот закрыла. Крысам слова не давали.
Быстрый рывок, и Леший с легкостью стягивает с меня полотенце. Зажмуриваюсь от стыда, я не хочу так… я так никогда не хотела.
– А-а-а-ай! Не-е-ет!
Смыкаю ноги вместе, прикрывая голую грудь руками. Леший смотрит на меня так, словно хочет сожрать. На нем серая рубашка, закатанная до локтей на смуглых жилистых руках, и черные джинсы, тогда как я лежу у ног этого варвара просто в чем мать родила.
Волосами только немного прикрываюсь. Они очень густые и длинные у меня. Темные, прямые и теперь, точно покрывало, спадают на грудь и плечи, немного на живот.
– Заткнись, сказал. Говорить будешь, когда позволю, – басит, а у меня муравьи от его бархатного голоса по всему телу рассыпаются. Этот мужик маньяк или кто… не пойму, но спорить с таким реально страшно. Леший большой, я со своими горемычным ребрами ничего не смогу ему сделать.
Дергаюсь, пытаюсь поцарапать его бандитскую опасную рожу, но сопротивляться не больше не выходит, потому что это поединок мошки со слоном.
Ему, видно, быстро надоедает, потому что Леший буквально придавливает мои бедра коленом, отчего я становлюсь полностью обездвиженной и распластанной на полу, точно насекомое, которое вот-вот расплющат ботинком.
– Успокоилась, не то свяжу!
– А-ай, больно!
Из горла вырывается нечто вроде всхлипа, когда Леший тянется ко мне. Вздрагиваю, отворачиваюсь, ожидая того, что он меня сейчас резать начнет, но меня никто не режет.
Точно поломанного котенка, Леший поднимает меня за лопатки, а после быстро перематывает мою грудину, туго стягивая ее широким эластичным бинтом.
Если это пытка и он сейчас будет добивать меня, так чего он медлит, зачем все эти бинты? Что ему надо? Или ему просто нравится мучить жертву?
Кстати, как его зовут? Имя-то есть у него нормальное, но я ни разу не слышала, а спрашивать сейчас глупо. Какое это уже имеет значение? Для меня.
Молчу, сжав зубы и сгорая от дьявольского стыда. Меня только один мужчина в жизни голой видел – и тот теперь погиб. Этому же зверю мне нечего сказать. Леший не внушает никакого доверия. Наоборот, я четко понимаю, что стоит ему немного сильнее стянуть бинт – и я уже встану.
Ручищи огромные, с выступающей сеткой вен, длинные пальцы, широкая кость. Леший этими лапами с легкостью может обхватить мою талию, выдавив нутро наружу.
– Не надо… не трогай меня! – шепчу осипшим голосом, это унизительно, ведь я совсем голая.
Замечаю, как Леший мажет цепким взглядом по моей груди, животу, ногам. От взгляда ярких серебристых глаз начинает бить крупная дрожь.
– Что тебе надо… маньяк, пусти!
Боже, это мужик смотрит на меня так, будто хочет подать на ужин и готовит как раз к нему. Паника захлестывает быстро, начинаю глубоко дышать и рыдать, что отдается сильной болью в ребрах.
– На меня глаза!
Вздрагиваю, когда, закончив перематывать мою грудь, он берет меня за подбородок, заставляя посмотреть себе в опасные волчьи глаза, искрящиеся в этой жуткой полутьме.
– Слушай меня внимательно, вещь. За то, что ты натворила, тебе нет прощения, и ты очень скоро сдохнешь. До того момента я твой Хозяин. Мы порешим тебя, как только я с тобой наиграюсь, – рычит мне в лицо, а я сильнее рыдать начинаю. Я не верю в это, этого просто не может быть. Не со мной, только не я, пожалуйста.
–Я не вещь! Со мной нельзя так, я человек, у меня права и имя есть!
– У тебя больше нет ни прав, ни имени.
С ужасом вижу, как Леший поднимается и подходит к креслу. Берет мой паспорт и с легкостью разрезает его ножницами. От документа остаются одни ошметки, которые падают к его ногам.
– У тебя ни хуя теперь нет. Твои дни сочтены, кукла. Ты моя вещь и будешь подчиняться мне во всем, иначе я отдам тебя пацанам раньше положенного срока, и они с радостью закончат начатое. Ты принадлежишь мне, так что, сука, старайся! Я люблю трахаться, много, потому готовь свои дырки и молись, чтобы они мне понравились.
В его голосе ни капли сожаления, лишь расчет, сталь, арктический холод.
От слез все расплывается. Я не верю. Вот почему Леший не дал мне умереть. Он сам хочет меня ломать, а потом все равно отдаст своим друзьям на потеху.
Как он сказал? Хозяин? Я ему что, сука, чтобы иметь Хозяина? Не будет этого. Ненавижу.
Леший оставляет меня на полу. Совершенно голую. Он даже полотенце забирает, потому мне нечем прикрыться. Все, что могу, – поджать под себя ноги и провалиться в пустоту, стараясь не обращать внимания на адскую боль в голове и во всем теле.
Все еще не верится, что это правда и из-за меня погибли все те мужчины. Больше похоже на какой-то страшный сон, который стал явью.
А ведь все начиналось невинно, я хотела как лучше, старалась как могла, и вот к чему это привело. На меня обозлились все бандиты города, и я не знаю, как мне выжить теперь, я не знаю!
– Рот открыла! Пей давай, сука, пей! – сквозь дурман слышу его голос, снова Леший, но глаза открыть не могу.
Почему-то меня начало сильно трясти, словно тело пронзила судорога. Не могу встать, но явно ощущаю что-то горькое во рту и сильный напор воды. Он заставляет меня что-то выпить, яд или таблетки, которые этот варвар заталкивает в меня, отчего я едва не захлебываюсь жидкостью.
Проглатываю эту злосчастную пилюлю и закрываю глаза, хотя и так вокруг темно, я ничего не вижу. Ночь безумно длинная, и, похоже, она моя последняя, но нет.
Я прихожу в себя утром. Я на чем-то лежу, укрытая одеялом. Совершенно не помню, как здесь оказалась. Помню только, что дрожала и никак не могла согреться.
В окно долетает утренний свет. Мне надо домой и в больницу. Срочно!
Откидываю одеяло, вскакиваю на ноги и тут же падаю. Все тело ломит, хватаю ртом воздух, как рыба, держась за бок.
Суки, больно! Их бы так отлупить, посмотрела бы я на это.
Оглядываюсь по сторонам. Я в какой-то квартире, похоже на гостиную, и лежу я не в большой кровати по центру, а на крошечной кушетке, укрыта теплым пледом.
Подо мной нечто вроде пеленки, ребра туго перетянуты бинтом. Я было порываюсь содрать это с себя, но вовремя останавливаюсь. Мне так лучше, грудь словно в корсет заключена, и без него я буду рыдать каждую секунду от боли.
Кое-как ползу к своей сумочке – и, о чудо, рядом валяется мой телефон!
Леший не забрал его, это ж надо, мне повезло! Я спасена, еще немного.
Дрожащими руками хватаю телефон и набираю Андрею.
– Ну же… ну же, ну возьми ты трубку!
Спустя несколько гудков слышу заветный голос брата:
– Алло.
– Андрей! Андрюша, помоги! Они меня забрали, ты слышишь, ОН меня забрал! Помоги!
– Кто “он”?
– Леший! Они меня там… втроем едва на куски не порвали! Он приехал и забрал к себе. Они дали мне неделю. Андрюша, помоги, ты же мент!
В трубке тишина, а после я слышу запыхавшийся голос Андрея, точно он куда-то торопится.
– Ириша, а ты, когда денежки мои брала, думала, я в игры с тобой играю? Ты подставила очень серьезных людей.
– Ты же сказал, это безопасно! Ты же сам мне обещал, что все будет хорошо, никто не пострадает! Андрей, ты брат мне или кто? Ты втянул меня в этот ад, помоги, они меня на куски порвут!
– Какой я тебе, на хуй, брат? Седьмая вода на киселе. Ириша, я тебя не вынуждал, у тебя был выбор, так что сама выруливай. Ты же умная, сестренка, ищи варианты, а будешь много трепать, я сам тебя найду. Меня и так все собаки в городе ищут, Бакиров меня уничтожит, так что держи свой рот на замке, иначе я пойду и все же навещу твою любимую мамочку.
Андрей отключается, а я громко вскрикиваю от негодования.
Не брат, значит, вон оно как, какая же я дура!
Как я вообще могла ему верить? Он всех собак на меня спустил, потом сказал Ангелину подставить, девушку Бакирова, а теперь все равно я виновата.
Все это время я помогала Андрею, думая, что, вдруг чего, у меня будет надежная крыша, да вот только крыша эта потекла при первом же дуновении ветра, во всей дури свалившись на мои плечи.
– Архипову привет передавай, – вздрагиваю, когда слышу голос позади. Телефон вываливается из рук, и, обернувшись, я вижу Лешего.
Сейчас при свете дня он точно не внушает доверия. Здоровый, высокий мужик, мышцы бугрятся под одеждой, и он так смотрит на меня… как на грязь.
– Ты ненормальный! Выпусти меня немедленно!
– Так пойдешь? Видно, груповуху ты все же любишь.
Кивает на меня, я опускаю голову и с ужасом замечаю, что я голая!
На мне нет даже трусов, и только ребра перекрывает широкая повязка.
– Черт!
Хватаю первое, что попадается под руку, прикрывая свой стыд. Покрывало.
Ловлю короткую усмешку бандита. Да он издевается?
– Где моя одежда? Дай мне что-то надеть!
– По моей квартире будешь ходить голая.
Из груди вырывается нервный смешок.
– Ага, щас! Уже разбежалась, пятки горят! Дай мне одежду, варвар! Мне надо домой!
Делаю уверенный шаг вперед и тут же натыкаюсь на каменную грудь Лешего.
Ой, какой он высокий, я даже до плеча ему не достаю.
Делаю глубокий вдох. Сердце неистово колотится о ребра.
Спокойно, Ира, перед тобой просто почти двухметровый огромный мужик, который мечтает расшибить твою голову о стену.
– Ладно, ну хорошо, поиграли – и хватит. Я все поняла…
Петляю, не хочу ничего с ним обсуждать, не хочу ничего думать, однако даже пикнуть не успеваю, как этот зверь мгновенно хватает меня за предплечья, точно куклу, буквально отрывая от пола!
– Ты обкуренная или и правда такая ебанутая? Цаца, ты на смерть пацанов повела! Твои куриные мозги это понимают?! Тебе пизда будет. Очень скоро.
Леший что-то очень силен, и, как я ни стараюсь выкрутиться, у меня ничего не получается. Совсем.
От моих попыток освободится одеяло спадает к ногам, и я замечаю, как взгляд Лешего заливается похотью. Он смотрит на меня плотоядно и обнажает свои белые зубы с острыми клыками, заставляя меня крупно задрожать от страха.
Боже, он реально как дикарь.
– Пусти… ну пусти, больно! – скулю, и Леший резко расцепляет руки.
– Пустить? Ладно.
Черт, лучше бы не просила, потому что теперь я плюхаюсь на пол, задыхаясь от адской боли в ребрах.
– А-ай! Я хочу домой. Пожалуйста, отпусти меня домой.
Не знаю почему, но я начинаю плакать, точно ребенок, хотя меня сложно вывести на слезы.
Наверное, мне просто становится страшно. Я понимаю, что этот бандит не собирается меня отпускать и он одной своей ручищей может свернуть мою шею в любой момент. Так что же хуже: лечь под такого или под тех троих зверей?
– У тебя сладкие слезы, кукла. – Леший приседает рядом и проводит своей лапой по моей щеке, облизывая длинные сильные пальцы.
– Боже, ты чудовище.
– На тебе минимум пять смертей. Кто из нас чудовище, еще надо посмотреть. Иди.
– Что?
– Если хочешь, иди, я тебя не держу.
Смотрю на него во все глаза и не верю. Так просто? Да ладно.
– Правда? Ты меня отпустишь?
Нотка надежды пробивается, которую Леший мгновенно давит ботинком.
– Да, вот только сейчас тебя прирежут в любом переулке. Все собаки спущены, на тебя открыта охота, как и на твоего мусорного недобрата.
– Выпусти меня, ну зачем я тебе?!
– У тебя память однодневная или там одна извилина?
Стучит двумя длинными пальцами по моему лбу, а затем берет меня за подбородок, заставляя посмотреть в свои волчьи светлые глаза.
Ртуть там, жидкий металл, серебро растопленное. Его прикосновение обжигает, пленит, выбивает из колеи.
– Ты моя теперь. Мне принадлежишь. Ты никто. Просто дырка, кусок мяса, которое я буду ебать. Добровольно или насильно – зависит от тебя, но я все равно тебя получу. Ты можешь кайфануть подо мной или будешь харкать кровью. Мне, правда, насрать, но ты будешь подо мной, мышка. Либо под всеми.
На последнем слове Леший акцентирует ударение, и я опускаю голову, роняя слезы. Это какое-то зверство. Так не бывает, так не может быть.
Не знаю, что ответить. От шока только губы приоткрываю, язык не слушается, руки начинают неметь.
– Я не буду твоей секс-игрушкой.
– Ты будешь той, кем я захочу, кукла. Ты моя вещь, моя сука, псина, дырка для моего члена. Выбирай, что тебе больше нравится. Я приду вечером, и ты должна быть хорошей девочкой. Для меня.
Леший оставляет меня на полу. Совершенно голую. Он даже полотенце забирает, потому мне нечем прикрыться. Все, что могу, – поджать под себя ноги и провалиться в пустоту, стараясь не обращать внимания на адскую боль в голове и во всем теле.
Все еще не верится, что это правда и из-за меня погибли все те мужчины. Больше похоже на какой-то страшный сон, который стал явью.
А ведь все начиналось невинно, я хотела как лучше, старалась как могла, и вот к чему это привело. На меня обозлились все бандиты города, и я не знаю, как мне выжить теперь, я не знаю!
– Рот открыла! Пей давай, сука, пей! – сквозь дурман слышу его голос, снова Леший, но глаза открыть не могу.
Почему-то меня начало сильно трясти, словно тело пронзила судорога. Не могу встать, но явно ощущаю что-то горькое во рту и сильный напор воды. Он заставляет меня что-то выпить, яд или таблетки, которые этот варвар заталкивает в меня, отчего я едва не захлебываюсь жидкостью.
Проглатываю эту злосчастную пилюлю и закрываю глаза, хотя и так вокруг темно, я ничего не вижу. Ночь безумно длинная, и, похоже, она моя последняя, но нет.
Я прихожу в себя утром. Я на чем-то лежу, укрытая одеялом. Совершенно не помню, как здесь оказалась. Помню только, что дрожала и никак не могла согреться.
В окно долетает утренний свет. Мне надо домой и в больницу. Срочно!
Откидываю одеяло, вскакиваю на ноги и тут же падаю. Все тело ломит, хватаю ртом воздух, как рыба, держась за бок.
Суки, больно! Их бы так отлупить, посмотрела бы я на это.
Оглядываюсь по сторонам. Я в какой-то квартире, похоже на гостиную, и лежу я не в большой кровати по центру, а на крошечной кушетке, укрыта теплым пледом.
Подо мной нечто вроде пеленки, ребра туго перетянуты бинтом. Я было порываюсь содрать это с себя, но вовремя останавливаюсь. Мне так лучше, грудь словно в корсет заключена, и без него я буду рыдать каждую секунду от боли.
Кое-как ползу к своей сумочке – и, о чудо, рядом валяется мой телефон!
Леший не забрал его, это ж надо, мне повезло! Я спасена, еще немного.
Дрожащими руками хватаю телефон и набираю Андрею.
– Ну же… ну же, ну возьми ты трубку!
Спустя несколько гудков слышу заветный голос брата:
– Алло.
– Андрей! Андрюша, помоги! Они меня забрали, ты слышишь, ОН меня забрал! Помоги!
– Кто “он”?
– Леший! Они меня там… втроем едва на куски не порвали! Он приехал и забрал к себе. Они дали мне неделю. Андрюша, помоги, ты же мент!
В трубке тишина, а после я слышу запыхавшийся голос Андрея, точно он куда-то торопится.
– Ириша, а ты, когда денежки мои брала, думала, я в игры с тобой играю? Ты подставила очень серьезных людей.
– Ты же сказал, это безопасно! Ты же сам мне обещал, что все будет хорошо, никто не пострадает! Андрей, ты брат мне или кто? Ты втянул меня в этот ад, помоги, они меня на куски порвут!
– Какой я тебе, на хуй, брат? Седьмая вода на киселе. Ириша, я тебя не вынуждал, у тебя был выбор, так что сама выруливай. Ты же умная, сестренка, ищи варианты, а будешь много трепать, я сам тебя найду. Меня и так все собаки в городе ищут, Бакиров меня уничтожит, так что держи свой рот на замке, иначе я пойду и все же навещу твою любимую мамочку.
Андрей отключается, а я громко вскрикиваю от негодования.
Не брат, значит, вон оно как, какая же я дура!
Как я вообще могла ему верить? Он всех собак на меня спустил, потом сказал Ангелину подставить, девушку Бакирова, а теперь все равно я виновата.
Все это время я помогала Андрею, думая, что, вдруг чего, у меня будет надежная крыша, да вот только крыша эта потекла при первом же дуновении ветра, во всей дури свалившись на мои плечи.
– Архипову привет передавай, – вздрагиваю, когда слышу голос позади. Телефон вываливается из рук, и, обернувшись, я вижу Лешего.
Сейчас при свете дня он точно не внушает доверия. Здоровый, высокий мужик, мышцы бугрятся под одеждой, и он так смотрит на меня… как на грязь.
– Ты ненормальный! Выпусти меня немедленно!
– Так пойдешь? Видно, груповуху ты все же любишь.
Кивает на меня, я опускаю голову и с ужасом замечаю, что я голая!
На мне нет даже трусов, и только ребра перекрывает широкая повязка.
– Черт!
Хватаю первое, что попадается под руку, прикрывая свой стыд. Покрывало.
Ловлю короткую усмешку бандита. Да он издевается?
– Где моя одежда? Дай мне что-то надеть!
– По моей квартире будешь ходить голая.
Из груди вырывается нервный смешок.
– Ага, щас! Уже разбежалась, пятки горят! Дай мне одежду, варвар! Мне надо домой!
Делаю уверенный шаг вперед и тут же натыкаюсь на каменную грудь Лешего.
Ой, какой он высокий, я даже до плеча ему не достаю.
Делаю глубокий вдох. Сердце неистово колотится о ребра.
Спокойно, Ира, перед тобой просто почти двухметровый огромный мужик, который мечтает расшибить твою голову о стену.
– Ладно, ну хорошо, поиграли – и хватит. Я все поняла…
Петляю, не хочу ничего с ним обсуждать, не хочу ничего думать, однако даже пикнуть не успеваю, как этот зверь мгновенно хватает меня за предплечья, точно куклу, буквально отрывая от пола!
– Ты обкуренная или и правда такая ебанутая? Цаца, ты на смерть пацанов повела! Твои куриные мозги это понимают?! Тебе пизда будет. Очень скоро.
Леший что-то очень силен, и, как я ни стараюсь выкрутиться, у меня ничего не получается. Совсем.
От моих попыток освободится одеяло спадает к ногам, и я замечаю, как взгляд Лешего заливается похотью. Он смотрит на меня плотоядно и обнажает свои белые зубы с острыми клыками, заставляя меня крупно задрожать от страха.
Боже, он реально как дикарь.
– Пусти… ну пусти, больно! – скулю, и Леший резко расцепляет руки.
– Пустить? Ладно.
Черт, лучше бы не просила, потому что теперь я плюхаюсь на пол, задыхаясь от адской боли в ребрах.
– А-ай! Я хочу домой. Пожалуйста, отпусти меня домой.
Не знаю почему, но я начинаю плакать, точно ребенок, хотя меня сложно вывести на слезы.
Наверное, мне просто становится страшно. Я понимаю, что этот бандит не собирается меня отпускать и он одной своей ручищей может свернуть мою шею в любой момент. Так что же хуже: лечь под такого или под тех троих зверей?
– У тебя сладкие слезы, кукла. – Леший приседает рядом и проводит своей лапой по моей щеке, облизывая длинные сильные пальцы.
– Боже, ты чудовище.
– На тебе минимум пять смертей. Кто из нас чудовище, еще надо посмотреть. Иди.
– Что?
– Если хочешь, иди, я тебя не держу.
Смотрю на него во все глаза и не верю. Так просто? Да ладно.
– Правда? Ты меня отпустишь?
Нотка надежды пробивается, которую Леший мгновенно давит ботинком.
– Да, вот только сейчас тебя прирежут в любом переулке. Все собаки спущены, на тебя открыта охота, как и на твоего мусорного недобрата.
– Выпусти меня, ну зачем я тебе?!
– У тебя память однодневная или там одна извилина?
Стучит двумя длинными пальцами по моему лбу, а затем берет меня за подбородок, заставляя посмотреть в свои волчьи светлые глаза.
Ртуть там, жидкий металл, серебро растопленное. Его прикосновение обжигает, пленит, выбивает из колеи.
– Ты моя теперь. Мне принадлежишь. Ты никто. Просто дырка, кусок мяса, которое я буду ебать. Добровольно или насильно – зависит от тебя, но я все равно тебя получу. Ты можешь кайфануть подо мной или будешь харкать кровью. Мне, правда, насрать, но ты будешь подо мной, мышка. Либо под всеми.
На последнем слове Леший акцентирует ударение, и я опускаю голову, роняя слезы. Это какое-то зверство. Так не бывает, так не может быть.
Не знаю, что ответить. От шока только губы приоткрываю, язык не слушается, руки начинают неметь.
– Я не буду твоей секс-игрушкой.
– Ты будешь той, кем я захочу, кукла. Ты моя вещь, моя сука, псина, дырка для моего члена. Выбирай, что тебе больше нравится. Я приду вечером, и ты должна быть хорошей девочкой. Для меня.
Леший оставляет меня на полу. Совершенно голую. Он даже полотенце забирает, потому мне нечем прикрыться. Все, что могу, – поджать под себя ноги и провалиться в пустоту, стараясь не обращать внимания на адскую боль в голове и во всем теле.
Все еще не верится, что это правда и из-за меня погибли все те мужчины. Больше похоже на какой-то страшный сон, который стал явью.
А ведь все начиналось невинно, я хотела как лучше, старалась как могла, и вот к чему это привело. На меня обозлились все бандиты города, и я не знаю, как мне выжить теперь, я не знаю!
– Рот открыла! Пей давай, сука, пей! – сквозь дурман слышу его голос, снова Леший, но глаза открыть не могу.
Почему-то меня начало сильно трясти, словно тело пронзила судорога. Не могу встать, но явно ощущаю что-то горькое во рту и сильный напор воды. Он заставляет меня что-то выпить, яд или таблетки, которые этот варвар заталкивает в меня, отчего я едва не захлебываюсь жидкостью.
Проглатываю эту злосчастную пилюлю и закрываю глаза, хотя и так вокруг темно, я ничего не вижу. Ночь безумно длинная, и, похоже, она моя последняя, но нет.
Я прихожу в себя утром. Я на чем-то лежу, укрытая одеялом. Совершенно не помню, как здесь оказалась. Помню только, что дрожала и никак не могла согреться.
В окно долетает утренний свет. Мне надо домой и в больницу. Срочно!
Откидываю одеяло, вскакиваю на ноги и тут же падаю. Все тело ломит, хватаю ртом воздух, как рыба, держась за бок.
Суки, больно! Их бы так отлупить, посмотрела бы я на это.
Оглядываюсь по сторонам. Я в какой-то квартире, похоже на гостиную, и лежу я не в большой кровати по центру, а на крошечной кушетке, укрыта теплым пледом.
Подо мной нечто вроде пеленки, ребра туго перетянуты бинтом. Я было порываюсь содрать это с себя, но вовремя останавливаюсь. Мне так лучше, грудь словно в корсет заключена, и без него я буду рыдать каждую секунду от боли.
Кое-как ползу к своей сумочке – и, о чудо, рядом валяется мой телефон!
Леший не забрал его, это ж надо, мне повезло! Я спасена, еще немного.
Дрожащими руками хватаю телефон и набираю Андрею.
– Ну же… ну же, ну возьми ты трубку!
Спустя несколько гудков слышу заветный голос брата:
– Алло.
– Андрей! Андрюша, помоги! Они меня забрали, ты слышишь, ОН меня забрал! Помоги!
– Кто “он”?
– Леший! Они меня там… втроем едва на куски не порвали! Он приехал и забрал к себе. Они дали мне неделю. Андрюша, помоги, ты же мент!
В трубке тишина, а после я слышу запыхавшийся голос Андрея, точно он куда-то торопится.
– Ириша, а ты, когда денежки мои брала, думала, я в игры с тобой играю? Ты подставила очень серьезных людей.
– Ты же сказал, это безопасно! Ты же сам мне обещал, что все будет хорошо, никто не пострадает! Андрей, ты брат мне или кто? Ты втянул меня в этот ад, помоги, они меня на куски порвут!
– Какой я тебе, на хуй, брат? Седьмая вода на киселе. Ириша, я тебя не вынуждал, у тебя был выбор, так что сама выруливай. Ты же умная, сестренка, ищи варианты, а будешь много трепать, я сам тебя найду. Меня и так все собаки в городе ищут, Бакиров меня уничтожит, так что держи свой рот на замке, иначе я пойду и все же навещу твою любимую мамочку.
Андрей отключается, а я громко вскрикиваю от негодования.
Не брат, значит, вон оно как, какая же я дура!
Как я вообще могла ему верить? Он всех собак на меня спустил, потом сказал Ангелину подставить, девушку Бакирова, а теперь все равно я виновата.
Все это время я помогала Андрею, думая, что, вдруг чего, у меня будет надежная крыша, да вот только крыша эта потекла при первом же дуновении ветра, во всей дури свалившись на мои плечи.
– Архипову привет передавай, – вздрагиваю, когда слышу голос позади. Телефон вываливается из рук, и, обернувшись, я вижу Лешего.
Сейчас при свете дня он точно не внушает доверия. Здоровый, высокий мужик, мышцы бугрятся под одеждой, и он так смотрит на меня… как на грязь.
– Ты ненормальный! Выпусти меня немедленно!
– Так пойдешь? Видно, груповуху ты все же любишь.
Кивает на меня, я опускаю голову и с ужасом замечаю, что я голая!
На мне нет даже трусов, и только ребра перекрывает широкая повязка.
– Черт!
Хватаю первое, что попадается под руку, прикрывая свой стыд. Покрывало.
Ловлю короткую усмешку бандита. Да он издевается?
– Где моя одежда? Дай мне что-то надеть!
– По моей квартире будешь ходить голая.
Из груди вырывается нервный смешок.
– Ага, щас! Уже разбежалась, пятки горят! Дай мне одежду, варвар! Мне надо домой!
Делаю уверенный шаг вперед и тут же натыкаюсь на каменную грудь Лешего.
Ой, какой он высокий, я даже до плеча ему не достаю.
Делаю глубокий вдох. Сердце неистово колотится о ребра.
Спокойно, Ира, перед тобой просто почти двухметровый огромный мужик, который мечтает расшибить твою голову о стену.
– Ладно, ну хорошо, поиграли – и хватит. Я все поняла…
Петляю, не хочу ничего с ним обсуждать, не хочу ничего думать, однако даже пикнуть не успеваю, как этот зверь мгновенно хватает меня за предплечья, точно куклу, буквально отрывая от пола!
– Ты обкуренная или и правда такая ебанутая? Цаца, ты на смерть пацанов повела! Твои куриные мозги это понимают?! Тебе пизда будет. Очень скоро.
Леший что-то очень силен, и, как я ни стараюсь выкрутиться, у меня ничего не получается. Совсем.
От моих попыток освободится одеяло спадает к ногам, и я замечаю, как взгляд Лешего заливается похотью. Он смотрит на меня плотоядно и обнажает свои белые зубы с острыми клыками, заставляя меня крупно задрожать от страха.
Боже, он реально как дикарь.
– Пусти… ну пусти, больно! – скулю, и Леший резко расцепляет руки.
– Пустить? Ладно.
Черт, лучше бы не просила, потому что теперь я плюхаюсь на пол, задыхаясь от адской боли в ребрах.
– А-ай! Я хочу домой. Пожалуйста, отпусти меня домой.
Не знаю почему, но я начинаю плакать, точно ребенок, хотя меня сложно вывести на слезы.
Наверное, мне просто становится страшно. Я понимаю, что этот бандит не собирается меня отпускать и он одной своей ручищей может свернуть мою шею в любой момент. Так что же хуже: лечь под такого или под тех троих зверей?
– У тебя сладкие слезы, кукла. – Леший приседает рядом и проводит своей лапой по моей щеке, облизывая длинные сильные пальцы.
– Боже, ты чудовище.
– На тебе минимум пять смертей. Кто из нас чудовище, еще надо посмотреть. Иди.
– Что?
– Если хочешь, иди, я тебя не держу.
Смотрю на него во все глаза и не верю. Так просто? Да ладно.
– Правда? Ты меня отпустишь?
Нотка надежды пробивается, которую Леший мгновенно давит ботинком.
– Да, вот только сейчас тебя прирежут в любом переулке. Все собаки спущены, на тебя открыта охота, как и на твоего мусорного недобрата.
– Выпусти меня, ну зачем я тебе?!
– У тебя память однодневная или там одна извилина?
Стучит двумя длинными пальцами по моему лбу, а затем берет меня за подбородок, заставляя посмотреть в свои волчьи светлые глаза.
Ртуть там, жидкий металл, серебро растопленное. Его прикосновение обжигает, пленит, выбивает из колеи.
– Ты моя теперь. Мне принадлежишь. Ты никто. Просто дырка, кусок мяса, которое я буду ебать. Добровольно или насильно – зависит от тебя, но я все равно тебя получу. Ты можешь кайфануть подо мной или будешь харкать кровью. Мне, правда, насрать, но ты будешь подо мной, мышка. Либо под всеми.
На последнем слове Леший акцентирует ударение, и я опускаю голову, роняя слезы. Это какое-то зверство. Так не бывает, так не может быть.
Не знаю, что ответить. От шока только губы приоткрываю, язык не слушается, руки начинают неметь.
– Я не буду твоей секс-игрушкой.
– Ты будешь той, кем я захочу, кукла. Ты моя вещь, моя сука, псина, дырка для моего члена. Выбирай, что тебе больше нравится. Я приду вечером, и ты должна быть хорошей девочкой. Для меня.
Хлопает входная дверь, этот варвар вышел, а я опускаюсь на пол, обматываясь одеялом. Меня снова начинает морозить, и я обхватываю колени руками, раскачиваясь назад и вперед.
Кукла без имени, псина, дырка. Так Леший меня называл? Сказал: выбери, что хочешь, а на деле я теперь просто “никто”.
Леший вернется вечером, и я должна быть “хорошей девочкой”, а иначе что? Тоже ногами меня отметелит, как тот безумный Алик?
Не знаю, этот Леший мне не внушает никакого доверия. Он один из них, а я… я сама по себе, как оказалось. Никакой помощи от брата не будет, меня заперли в какой-то квартире, и я даже не представляю, где нахожусь.
Беру телефон. Батарейка совсем села. Что мне делать, вот что?!
Выглядываю из окна. Пятый этаж, и даже если бы я попыталась спрыгнуть, как быстро я сломаю себе ноги? Ребра и так болят, вариантов нет, да и смысл?
Этот варвар бритоголовый сказал, что меня сейчас каждая тварь будет рада прирезать, и это правда. Я видела, что те ублюдки везли меня убивать, только перед этим они хотели хорошенько поиздеваться надо мной. Все они, каждый притом, особенно Алик, да и Лавр тоже.
Как вспомню, как он битую бутылку мне показывал, тошнота тут же подкатывает к горлу. Они бы меня не пожалели, меня бы никто не спас, а потом Леший появился, и стало еще хуже.
Бакирова там не было, и у них были абсолютно развязаны руки. Участвовал бы Михаил Александрович в этом? Нет. Ему не до меня, да и он скорее бы меня пристрелил, чем марал об меня руки.
У Бакирова та девочка Ангелина есть, которая в него по уши влюблена, хоть он и вел себя с ней как скотина. Слышали, знаем, но от этого лично мне уже ни холодно ни жарко, и надо думать о том, как спасать себя.
Я всегда сама, и, как оказалось, никакой крыши у меня и подавно не было. Все это время я работала на честном слове, без прикрытия, без защиты от Андрюшеньки, который, как петух клюнул, сразу же собрал удочки и смысля. Я осталась одна, и я не дам себя в обиду.
Мысли скачут в голове, и я прихожу к пониманию, что если бы не Леший, то я бы уже погибла, хотя почему это я его защищаю? Чем он лучше них?!
Такой же зверь, этот варвар меня похитил, и я не собираюсь плясать под его дудку! И имя у меня есть, и права, и паспорт свой я восстановлю.
Мама… мамочка моя, как она там? Я теперь даже проведать ее не смогу, позвонить тоже.
Когда я последний раз передавала ей деньги, она сказала, что все будет хорошо, и я бы душу продала, если бы надо было. Я бы все отдала, если бы могла выторговать для нее еще хотя бы год, хотя бы чертов год, чтобы она была рядом!
Я запуталась, я не вижу выхода, и, кажется, его просто нет.
Леший сказал неделя. Мне осталось жить неделю, а потом он отдаст меня своим друзьям.
Как я могла быть такой беспечной дурой?! Как я могла так сильно доверять Андрею?
Я думала, он мне брат, он всегда меня защитит, но нет. У меня никогда ничего по-нормальному не получалось. Даже отношения с Сережей и те не задались, так что я даже не знаю, то ли я такая плохая, то ли все вокруг меня не те.
У нас с Сережей все было хорошо несколько месяцев, мы часто виделись, я даже ночевать у него оставалась, а после заметила, что Сережа мой ненаглядный на других баб смотрит. И не то чтобы смотрит, пусть уже пялится, но он ни одной юбки не пропускал. Такой же, как отец мой, был – ненадежный, что ли.
Так мы и перебивались. То сойдемся, то разбежимся, какие-то непонятные отношения были, но я его любила. Замуж хотела, говорила открыто, но Сергей ни разу не звал. Уже и не позовет никогда, эти сволочи втянули его в опасные игры, хотя и он был не подарок.
Я недооценила его, я не знала, что Сережа может тоже оказаться таким же скотом, как те, которые меня едва не убили.
Кажется, только теперь я понимаю, что любовь слепа, а моя любовь вообще была какой-то далекой от реальности. Как и все девочки, я хотела отношений, а в итоге получила от них билет на смерть.
Сережа был моим первым и единственным мужчиной, хотя ему тоже всего двадцать два. Было. Он был молодым парнем, и можно сказать, что мы познали друг друга, а потом Сережи не стало.
Его убили. Тоже ведь по моей вине. Я думала, что отомщу за него, а в итоге сдала его же убийцам.
Сережа тоже умер из-за меня. Я хотела как лучше, но сделала страшную ошибку. Я выбирала не тех и была не на той стороне. Не на белой и не на черной, на серой какой-то, и вот к чему меня это привело.
Хватаюсь за голову, опираясь на кушетку. Это все какой-то кошмарный сон! Я словно в страшном лабиринте иду по стеклу и не могу обойти его. Режу ноги и продолжаю наступать, ранюсь и не могу остановиться.
Есть ли у меня совесть? Знаю ли я вообще, что это такое?
Знаю, но я просто хотела, чтобы моя мама жила. Все. Я не хотела всех этих смертей, я ничего этого не хотела!
Весь день я провожу одна. Кое-как принимаю душ, а после осматриваю эту нору, хотя норой ее назвать сложно.
Большая трешка, обставленная дорогой кожаной мебелью. Гостиная, спальня и кабинет. Никаких признаков женских вещей. Похоже на холостяцкую берлогу, либо Леший тут вообще не живет, а приводит игрушек вроде меня.
Ближе к обеду начинает жутко урчать желудок. Я есть хочу, потому не выдерживаю и вхожу на кухню, но рука не поднимается тут что-то взять.
Это же Леший скажет, что своровала, заставит отрабатывать, хотя что с меня уже взять? Только шкурка да тушка остались. Золота на мне нет: когда мама заболела, я все сдала, не зная, откуда еще быстро взять денег. А потом появился Андрюша, и меня понесло.
Сначала это было безобидно, легкие деньги на лекарства, всего лишь слушать, что там в клубе творится, и сдавать все братику-менту, и вот где я теперь.
На одном из кресел нахожу мужскую рубашку и сразу же ее натягиваю, Это его, Лешего, и я могу ею трижды обмотаться.
Подвязываюсь ремнем за пояс и закатываю рукава. Уже лучше, хотя бы не голая. Невольно вдыхаю ее запах. Пахнет как Леший. Терпким мужским запахом, немного сигаретами и одеколоном.
Не знаю почему, но запах для меня не противный, он просто чужой.
Уже темно на улице, когда я слышу поворот ключа, а после дверь квартиры распахивается. Выглядываю в коридор, стараясь не шуметь, но варвар тут же меня засекает.
– Ты должна быть голой, кукла, и ждать меня в кровати.
Леший. Он идет мимо меня на кухню с пакетом в руках, тогда как я делаю шаг назад, чтобы его не коснуться, но взгляда с двери не свожу. Этот бандит оставил ключ в замке – и это мой шанс!
– Меня Ирой зовут и я тебе не кукла! Хватит меня так называть! – цежу сквозь зубы, а он и бровью не ведет. Заходит на кухню, выгружает из пакета еду, моет руки, достает чашку. Одну. Мне, конечно, поесть никто не предлагает, и попить тоже.
– Иди в душ, а после я жду тебя в спальне. Тебе еще понадобится энергия, так что направь ее в правильное русло. Кукла.
Заваривает себе чай как ни в чем не бывало, а меня просто кроет. Я такое обращение терпеть не собираюсь.
– Я НЕ КУКЛА! Долбаный ты придурок!
Ой, это было ошибкой, потому что Леший в одну секунду прекращает тут хозяйничать, быстро подходит ко мне и с силой хватает за шею.
Так резко и напористо, что я успеваю только негромко запищать, точно придавленный дверью котейка.
Один миг, и я уже стою перед ним на коленях. Среагировать не успеваю, Леший чертовски силен, очень высокий и крепкий. Он не отпускает, и я прихожу в ужас, когда этот варвар расстегивает ремень на джинсах и с завидной ловкостью набрасывает его мне на шею, с силой затягивая петлю.
Второй конец ремня бандит обматывает вокруг своего огромного кулака, а после тянет руку к себе, таким образом сделав для меня нечто вроде поводка.
– Повтори!
От страха меня переклинивает, а Леший еще сильнее затягивает ремень. Перед глазами начинают мелькать темные круги, от шока не могу собраться.
– А-ай, пусти… нет!
– Я сказал, повтори, сука! – рычит на меня и не дает подняться. Мне не столько больно, сколько страшно до чертей, ужасное просто ощущение беспомощности клещами сдавливает грудь.
– Сволочь! Отпусти меня, быстро!
Смотрю в его сверкающие в полутьме серые глаза, и мне становится страшно, потому что, похоже, я недооценила этого бандита. Леший не потерпит моих колких фразочек, он ни черта терпеть не собирается, и черный кожаный его ремень, который сейчас меня душит змеей, это только доказывает.
– Кто я тебе? Скажи мне, кукла, КТО Я!
Дергает за этот поводок сильной лапой, а я не знаю уже, чего он хочет.
Этот дьявол взбесился, и это было ошибкой – думать, что он добренький и спустит мне с рук такую вольность.
– Пусти… боже.
– Я твой хозяин! Повтори, идиотка!
– Нет! Никогда, нет! А-а!
Верчусь как уж на этом ремне, один рывок – и Леший сдирает к чертям с меня рубашку, с легкостью разорвав ее на куски.
Ремень теперь как сильно затянут, что я чувствую, что начинаю задыхаться, а ему хоть бы что!
Ни капли страха, смотрит на меня как на мошку, которую вот-вот расплющит ногой.
– Я твой хозяин, я, блядь, тебя задавлю сейчас, девка, говори!
– Ты… ты мой хозяин, – кажется, я произношу это на последнем выдохе, после чего Леший резко меня отпускает, и я падаю на пол.
Снова голая, опять вся в соплях и слезах.
В меня летит полотенце. Как псине бросает.
Хорошо, что не с ноги. Ненавижу.
– Еще раз подобное выкинешь, я тебя накажу. Ты должна голой меня встречать и уважать меня. Не запомнишь, кто я, я на лбу у тебя это выбью! Иди душ прими. Повязки не мочить. Будь хорошей девочкой, не то я сам буду тебя воспитывать, и поверь, тебе это не понравится.
Берет и спокойно допивает свой чай, закрывает квартиру, пряча ключ в карман, а после идет в спальню, и я вижу, как там включается тусклый свет ночника.
Вытираю слезы, стискивая зубы.
В этот момент я впервые хочу убить человека намеренно, и я хочу убить именно ЕГО.
Хлопает входная дверь, этот варвар вышел, а я опускаюсь на пол, обматываясь одеялом. Меня снова начинает морозить, и я обхватываю колени руками, раскачиваясь назад и вперед.
Кукла без имени, псина, дырка. Так Леший меня называл? Сказал: выбери, что хочешь, а на деле я теперь просто “никто”.
Леший вернется вечером, и я должна быть “хорошей девочкой”, а иначе что? Тоже ногами меня отметелит, как тот безумный Алик?
Не знаю, этот Леший мне не внушает никакого доверия. Он один из них, а я… я сама по себе, как оказалось. Никакой помощи от брата не будет, меня заперли в какой-то квартире, и я даже не представляю, где нахожусь.
Беру телефон. Батарейка совсем села. Что мне делать, вот что?!
Выглядываю из окна. Пятый этаж, и даже если бы я попыталась спрыгнуть, как быстро я сломаю себе ноги? Ребра и так болят, вариантов нет, да и смысл?
Этот варвар бритоголовый сказал, что меня сейчас каждая тварь будет рада прирезать, и это правда. Я видела, что те ублюдки везли меня убивать, только перед этим они хотели хорошенько поиздеваться надо мной. Все они, каждый притом, особенно Алик, да и Лавр тоже.
Как вспомню, как он битую бутылку мне показывал, тошнота тут же подкатывает к горлу. Они бы меня не пожалели, меня бы никто не спас, а потом Леший появился, и стало еще хуже.
Бакирова там не было, и у них были абсолютно развязаны руки. Участвовал бы Михаил Александрович в этом? Нет. Ему не до меня, да и он скорее бы меня пристрелил, чем марал об меня руки.
У Бакирова та девочка Ангелина есть, которая в него по уши влюблена, хоть он и вел себя с ней как скотина. Слышали, знаем, но от этого лично мне уже ни холодно ни жарко, и надо думать о том, как спасать себя.
Я всегда сама, и, как оказалось, никакой крыши у меня и подавно не было. Все это время я работала на честном слове, без прикрытия, без защиты от Андрюшеньки, который, как петух клюнул, сразу же собрал удочки и смысля. Я осталась одна, и я не дам себя в обиду.
Мысли скачут в голове, и я прихожу к пониманию, что если бы не Леший, то я бы уже погибла, хотя почему это я его защищаю? Чем он лучше них?!
Такой же зверь, этот варвар меня похитил, и я не собираюсь плясать под его дудку! И имя у меня есть, и права, и паспорт свой я восстановлю.
Мама… мамочка моя, как она там? Я теперь даже проведать ее не смогу, позвонить тоже.
Когда я последний раз передавала ей деньги, она сказала, что все будет хорошо, и я бы душу продала, если бы надо было. Я бы все отдала, если бы могла выторговать для нее еще хотя бы год, хотя бы чертов год, чтобы она была рядом!
Я запуталась, я не вижу выхода, и, кажется, его просто нет.
Леший сказал неделя. Мне осталось жить неделю, а потом он отдаст меня своим друзьям.
Как я могла быть такой беспечной дурой?! Как я могла так сильно доверять Андрею?
Я думала, он мне брат, он всегда меня защитит, но нет. У меня никогда ничего по-нормальному не получалось. Даже отношения с Сережей и те не задались, так что я даже не знаю, то ли я такая плохая, то ли все вокруг меня не те.
У нас с Сережей все было хорошо несколько месяцев, мы часто виделись, я даже ночевать у него оставалась, а после заметила, что Сережа мой ненаглядный на других баб смотрит. И не то чтобы смотрит, пусть уже пялится, но он ни одной юбки не пропускал. Такой же, как отец мой, был – ненадежный, что ли.
Так мы и перебивались. То сойдемся, то разбежимся, какие-то непонятные отношения были, но я его любила. Замуж хотела, говорила открыто, но Сергей ни разу не звал. Уже и не позовет никогда, эти сволочи втянули его в опасные игры, хотя и он был не подарок.
Я недооценила его, я не знала, что Сережа может тоже оказаться таким же скотом, как те, которые меня едва не убили.
Кажется, только теперь я понимаю, что любовь слепа, а моя любовь вообще была какой-то далекой от реальности. Как и все девочки, я хотела отношений, а в итоге получила от них билет на смерть.
Сережа был моим первым и единственным мужчиной, хотя ему тоже всего двадцать два. Было. Он был молодым парнем, и можно сказать, что мы познали друг друга, а потом Сережи не стало.
Его убили. Тоже ведь по моей вине. Я думала, что отомщу за него, а в итоге сдала его же убийцам.
Сережа тоже умер из-за меня. Я хотела как лучше, но сделала страшную ошибку. Я выбирала не тех и была не на той стороне. Не на белой и не на черной, на серой какой-то, и вот к чему меня это привело.
Хватаюсь за голову, опираясь на кушетку. Это все какой-то кошмарный сон! Я словно в страшном лабиринте иду по стеклу и не могу обойти его. Режу ноги и продолжаю наступать, ранюсь и не могу остановиться.
Есть ли у меня совесть? Знаю ли я вообще, что это такое?
Знаю, но я просто хотела, чтобы моя мама жила. Все. Я не хотела всех этих смертей, я ничего этого не хотела!
Весь день я провожу одна. Кое-как принимаю душ, а после осматриваю эту нору, хотя норой ее назвать сложно.
Большая трешка, обставленная дорогой кожаной мебелью. Гостиная, спальня и кабинет. Никаких признаков женских вещей. Похоже на холостяцкую берлогу, либо Леший тут вообще не живет, а приводит игрушек вроде меня.
Ближе к обеду начинает жутко урчать желудок. Я есть хочу, потому не выдерживаю и вхожу на кухню, но рука не поднимается тут что-то взять.
Это же Леший скажет, что своровала, заставит отрабатывать, хотя что с меня уже взять? Только шкурка да тушка остались. Золота на мне нет: когда мама заболела, я все сдала, не зная, откуда еще быстро взять денег. А потом появился Андрюша, и меня понесло.
Сначала это было безобидно, легкие деньги на лекарства, всего лишь слушать, что там в клубе творится, и сдавать все братику-менту, и вот где я теперь.
На одном из кресел нахожу мужскую рубашку и сразу же ее натягиваю, Это его, Лешего, и я могу ею трижды обмотаться.
Подвязываюсь ремнем за пояс и закатываю рукава. Уже лучше, хотя бы не голая. Невольно вдыхаю ее запах. Пахнет как Леший. Терпким мужским запахом, немного сигаретами и одеколоном.
Не знаю почему, но запах для меня не противный, он просто чужой.
Уже темно на улице, когда я слышу поворот ключа, а после дверь квартиры распахивается. Выглядываю в коридор, стараясь не шуметь, но варвар тут же меня засекает.
– Ты должна быть голой, кукла, и ждать меня в кровати.
Леший. Он идет мимо меня на кухню с пакетом в руках, тогда как я делаю шаг назад, чтобы его не коснуться, но взгляда с двери не свожу. Этот бандит оставил ключ в замке – и это мой шанс!
– Меня Ирой зовут и я тебе не кукла! Хватит меня так называть! – цежу сквозь зубы, а он и бровью не ведет. Заходит на кухню, выгружает из пакета еду, моет руки, достает чашку. Одну. Мне, конечно, поесть никто не предлагает, и попить тоже.
– Иди в душ, а после я жду тебя в спальне. Тебе еще понадобится энергия, так что направь ее в правильное русло. Кукла.
Заваривает себе чай как ни в чем не бывало, а меня просто кроет. Я такое обращение терпеть не собираюсь.
– Я НЕ КУКЛА! Долбаный ты придурок!
Ой, это было ошибкой, потому что Леший в одну секунду прекращает тут хозяйничать, быстро подходит ко мне и с силой хватает за шею.
Так резко и напористо, что я успеваю только негромко запищать, точно придавленный дверью котейка.
Один миг, и я уже стою перед ним на коленях. Среагировать не успеваю, Леший чертовски силен, очень высокий и крепкий. Он не отпускает, и я прихожу в ужас, когда этот варвар расстегивает ремень на джинсах и с завидной ловкостью набрасывает его мне на шею, с силой затягивая петлю.
Второй конец ремня бандит обматывает вокруг своего огромного кулака, а после тянет руку к себе, таким образом сделав для меня нечто вроде поводка.
– Повтори!
От страха меня переклинивает, а Леший еще сильнее затягивает ремень. Перед глазами начинают мелькать темные круги, от шока не могу собраться.
– А-ай, пусти… нет!
– Я сказал, повтори, сука! – рычит на меня и не дает подняться. Мне не столько больно, сколько страшно до чертей, ужасное просто ощущение беспомощности клещами сдавливает грудь.
– Сволочь! Отпусти меня, быстро!
Смотрю в его сверкающие в полутьме серые глаза, и мне становится страшно, потому что, похоже, я недооценила этого бандита. Леший не потерпит моих колких фразочек, он ни черта терпеть не собирается, и черный кожаный его ремень, который сейчас меня душит змеей, это только доказывает.
– Кто я тебе? Скажи мне, кукла, КТО Я!
Дергает за этот поводок сильной лапой, а я не знаю уже, чего он хочет.
Этот дьявол взбесился, и это было ошибкой – думать, что он добренький и спустит мне с рук такую вольность.
– Пусти… боже.
– Я твой хозяин! Повтори, идиотка!
– Нет! Никогда, нет! А-а!
Верчусь как уж на этом ремне, один рывок – и Леший сдирает к чертям с меня рубашку, с легкостью разорвав ее на куски.
Ремень теперь как сильно затянут, что я чувствую, что начинаю задыхаться, а ему хоть бы что!
Ни капли страха, смотрит на меня как на мошку, которую вот-вот расплющит ногой.
– Я твой хозяин, я, блядь, тебя задавлю сейчас, девка, говори!
– Ты… ты мой хозяин, – кажется, я произношу это на последнем выдохе, после чего Леший резко меня отпускает, и я падаю на пол.
Снова голая, опять вся в соплях и слезах.
В меня летит полотенце. Как псине бросает.
Хорошо, что не с ноги. Ненавижу.
– Еще раз подобное выкинешь, я тебя накажу. Ты должна голой меня встречать и уважать меня. Не запомнишь, кто я, я на лбу у тебя это выбью! Иди душ прими. Повязки не мочить. Будь хорошей девочкой, не то я сам буду тебя воспитывать, и поверь, тебе это не понравится.
Берет и спокойно допивает свой чай, закрывает квартиру, пряча ключ в карман, а после идет в спальню, и я вижу, как там включается тусклый свет ночника.
Вытираю слезы, стискивая зубы.
В этот момент я впервые хочу убить человека намеренно, и я хочу убить именно ЕГО.
Хлопает входная дверь, этот варвар вышел, а я опускаюсь на пол, обматываясь одеялом. Меня снова начинает морозить, и я обхватываю колени руками, раскачиваясь назад и вперед.
Кукла без имени, псина, дырка. Так Леший меня называл? Сказал: выбери, что хочешь, а на деле я теперь просто “никто”.
Леший вернется вечером, и я должна быть “хорошей девочкой”, а иначе что? Тоже ногами меня отметелит, как тот безумный Алик?
Не знаю, этот Леший мне не внушает никакого доверия. Он один из них, а я… я сама по себе, как оказалось. Никакой помощи от брата не будет, меня заперли в какой-то квартире, и я даже не представляю, где нахожусь.
Беру телефон. Батарейка совсем села. Что мне делать, вот что?!
Выглядываю из окна. Пятый этаж, и даже если бы я попыталась спрыгнуть, как быстро я сломаю себе ноги? Ребра и так болят, вариантов нет, да и смысл?
Этот варвар бритоголовый сказал, что меня сейчас каждая тварь будет рада прирезать, и это правда. Я видела, что те ублюдки везли меня убивать, только перед этим они хотели хорошенько поиздеваться надо мной. Все они, каждый притом, особенно Алик, да и Лавр тоже.
Как вспомню, как он битую бутылку мне показывал, тошнота тут же подкатывает к горлу. Они бы меня не пожалели, меня бы никто не спас, а потом Леший появился, и стало еще хуже.
Бакирова там не было, и у них были абсолютно развязаны руки. Участвовал бы Михаил Александрович в этом? Нет. Ему не до меня, да и он скорее бы меня пристрелил, чем марал об меня руки.
У Бакирова та девочка Ангелина есть, которая в него по уши влюблена, хоть он и вел себя с ней как скотина. Слышали, знаем, но от этого лично мне уже ни холодно ни жарко, и надо думать о том, как спасать себя.
Я всегда сама, и, как оказалось, никакой крыши у меня и подавно не было. Все это время я работала на честном слове, без прикрытия, без защиты от Андрюшеньки, который, как петух клюнул, сразу же собрал удочки и смысля. Я осталась одна, и я не дам себя в обиду.
Мысли скачут в голове, и я прихожу к пониманию, что если бы не Леший, то я бы уже погибла, хотя почему это я его защищаю? Чем он лучше них?!
Такой же зверь, этот варвар меня похитил, и я не собираюсь плясать под его дудку! И имя у меня есть, и права, и паспорт свой я восстановлю.
Мама… мамочка моя, как она там? Я теперь даже проведать ее не смогу, позвонить тоже.
Когда я последний раз передавала ей деньги, она сказала, что все будет хорошо, и я бы душу продала, если бы надо было. Я бы все отдала, если бы могла выторговать для нее еще хотя бы год, хотя бы чертов год, чтобы она была рядом!
Я запуталась, я не вижу выхода, и, кажется, его просто нет.
Леший сказал неделя. Мне осталось жить неделю, а потом он отдаст меня своим друзьям.
Как я могла быть такой беспечной дурой?! Как я могла так сильно доверять Андрею?
Я думала, он мне брат, он всегда меня защитит, но нет. У меня никогда ничего по-нормальному не получалось. Даже отношения с Сережей и те не задались, так что я даже не знаю, то ли я такая плохая, то ли все вокруг меня не те.
У нас с Сережей все было хорошо несколько месяцев, мы часто виделись, я даже ночевать у него оставалась, а после заметила, что Сережа мой ненаглядный на других баб смотрит. И не то чтобы смотрит, пусть уже пялится, но он ни одной юбки не пропускал. Такой же, как отец мой, был – ненадежный, что ли.
Так мы и перебивались. То сойдемся, то разбежимся, какие-то непонятные отношения были, но я его любила. Замуж хотела, говорила открыто, но Сергей ни разу не звал. Уже и не позовет никогда, эти сволочи втянули его в опасные игры, хотя и он был не подарок.
Я недооценила его, я не знала, что Сережа может тоже оказаться таким же скотом, как те, которые меня едва не убили.
Кажется, только теперь я понимаю, что любовь слепа, а моя любовь вообще была какой-то далекой от реальности. Как и все девочки, я хотела отношений, а в итоге получила от них билет на смерть.
Сережа был моим первым и единственным мужчиной, хотя ему тоже всего двадцать два. Было. Он был молодым парнем, и можно сказать, что мы познали друг друга, а потом Сережи не стало.
Его убили. Тоже ведь по моей вине. Я думала, что отомщу за него, а в итоге сдала его же убийцам.
Сережа тоже умер из-за меня. Я хотела как лучше, но сделала страшную ошибку. Я выбирала не тех и была не на той стороне. Не на белой и не на черной, на серой какой-то, и вот к чему меня это привело.
Хватаюсь за голову, опираясь на кушетку. Это все какой-то кошмарный сон! Я словно в страшном лабиринте иду по стеклу и не могу обойти его. Режу ноги и продолжаю наступать, ранюсь и не могу остановиться.
Есть ли у меня совесть? Знаю ли я вообще, что это такое?
Знаю, но я просто хотела, чтобы моя мама жила. Все. Я не хотела всех этих смертей, я ничего этого не хотела!
Весь день я провожу одна. Кое-как принимаю душ, а после осматриваю эту нору, хотя норой ее назвать сложно.
Большая трешка, обставленная дорогой кожаной мебелью. Гостиная, спальня и кабинет. Никаких признаков женских вещей. Похоже на холостяцкую берлогу, либо Леший тут вообще не живет, а приводит игрушек вроде меня.
Ближе к обеду начинает жутко урчать желудок. Я есть хочу, потому не выдерживаю и вхожу на кухню, но рука не поднимается тут что-то взять.
Это же Леший скажет, что своровала, заставит отрабатывать, хотя что с меня уже взять? Только шкурка да тушка остались. Золота на мне нет: когда мама заболела, я все сдала, не зная, откуда еще быстро взять денег. А потом появился Андрюша, и меня понесло.
Сначала это было безобидно, легкие деньги на лекарства, всего лишь слушать, что там в клубе творится, и сдавать все братику-менту, и вот где я теперь.
На одном из кресел нахожу мужскую рубашку и сразу же ее натягиваю, Это его, Лешего, и я могу ею трижды обмотаться.
Подвязываюсь ремнем за пояс и закатываю рукава. Уже лучше, хотя бы не голая. Невольно вдыхаю ее запах. Пахнет как Леший. Терпким мужским запахом, немного сигаретами и одеколоном.
Не знаю почему, но запах для меня не противный, он просто чужой.
Уже темно на улице, когда я слышу поворот ключа, а после дверь квартиры распахивается. Выглядываю в коридор, стараясь не шуметь, но варвар тут же меня засекает.
– Ты должна быть голой, кукла, и ждать меня в кровати.
Леший. Он идет мимо меня на кухню с пакетом в руках, тогда как я делаю шаг назад, чтобы его не коснуться, но взгляда с двери не свожу. Этот бандит оставил ключ в замке – и это мой шанс!
– Меня Ирой зовут и я тебе не кукла! Хватит меня так называть! – цежу сквозь зубы, а он и бровью не ведет. Заходит на кухню, выгружает из пакета еду, моет руки, достает чашку. Одну. Мне, конечно, поесть никто не предлагает, и попить тоже.
– Иди в душ, а после я жду тебя в спальне. Тебе еще понадобится энергия, так что направь ее в правильное русло. Кукла.
Заваривает себе чай как ни в чем не бывало, а меня просто кроет. Я такое обращение терпеть не собираюсь.
– Я НЕ КУКЛА! Долбаный ты придурок!
Ой, это было ошибкой, потому что Леший в одну секунду прекращает тут хозяйничать, быстро подходит ко мне и с силой хватает за шею.
Так резко и напористо, что я успеваю только негромко запищать, точно придавленный дверью котейка.
Один миг, и я уже стою перед ним на коленях. Среагировать не успеваю, Леший чертовски силен, очень высокий и крепкий. Он не отпускает, и я прихожу в ужас, когда этот варвар расстегивает ремень на джинсах и с завидной ловкостью набрасывает его мне на шею, с силой затягивая петлю.
Второй конец ремня бандит обматывает вокруг своего огромного кулака, а после тянет руку к себе, таким образом сделав для меня нечто вроде поводка.
– Повтори!
От страха меня переклинивает, а Леший еще сильнее затягивает ремень. Перед глазами начинают мелькать темные круги, от шока не могу собраться.
– А-ай, пусти… нет!
– Я сказал, повтори, сука! – рычит на меня и не дает подняться. Мне не столько больно, сколько страшно до чертей, ужасное просто ощущение беспомощности клещами сдавливает грудь.
– Сволочь! Отпусти меня, быстро!
Смотрю в его сверкающие в полутьме серые глаза, и мне становится страшно, потому что, похоже, я недооценила этого бандита. Леший не потерпит моих колких фразочек, он ни черта терпеть не собирается, и черный кожаный его ремень, который сейчас меня душит змеей, это только доказывает.
– Кто я тебе? Скажи мне, кукла, КТО Я!
Дергает за этот поводок сильной лапой, а я не знаю уже, чего он хочет.
Этот дьявол взбесился, и это было ошибкой – думать, что он добренький и спустит мне с рук такую вольность.
– Пусти… боже.
– Я твой хозяин! Повтори, идиотка!
– Нет! Никогда, нет! А-а!
Верчусь как уж на этом ремне, один рывок – и Леший сдирает к чертям с меня рубашку, с легкостью разорвав ее на куски.
Ремень теперь как сильно затянут, что я чувствую, что начинаю задыхаться, а ему хоть бы что!
Ни капли страха, смотрит на меня как на мошку, которую вот-вот расплющит ногой.
– Я твой хозяин, я, блядь, тебя задавлю сейчас, девка, говори!
– Ты… ты мой хозяин, – кажется, я произношу это на последнем выдохе, после чего Леший резко меня отпускает, и я падаю на пол.
Снова голая, опять вся в соплях и слезах.
В меня летит полотенце. Как псине бросает.
Хорошо, что не с ноги. Ненавижу.
– Еще раз подобное выкинешь, я тебя накажу. Ты должна голой меня встречать и уважать меня. Не запомнишь, кто я, я на лбу у тебя это выбью! Иди душ прими. Повязки не мочить. Будь хорошей девочкой, не то я сам буду тебя воспитывать, и поверь, тебе это не понравится.
Берет и спокойно допивает свой чай, закрывает квартиру, пряча ключ в карман, а после идет в спальню, и я вижу, как там включается тусклый свет ночника.
Вытираю слезы, стискивая зубы.
В этот момент я впервые хочу убить человека намеренно, и я хочу убить именно ЕГО.
Иду в душ, медленно ступая по полу босиком. Специально тяну время в слабой надежде, что Леший уснет, ожидая меня. Внутри какой-то ураган, пламя плескается, протест.
Что он будет со мной делать?! Зачем я ему и… сколько у меня времени осталось?
Мозг отказывается воспринимать то, что уже меньше недели. Нет, я не верю, этого просто не может быть, хотя кого я обманываю?
Если честно, я не знаю точно, сколько суток уже прошло. Двое или трое, а может, больше, пока я была в отключке и лежала на пеленке в комнате Лешего, точно побитая псина.
Так хочется верить в добро, но его нет, и защитить меня некому. Я сама за себя, даже Сережа ни разу за меня не вступался, это я должна была защищать и его, и маму.
Впервые за все это время смотрю на себя в зеркало, и слезы наворачиваются на глаза. Мои длинные волосы спутались, разбитая губа припухла, на скуле справа сияет огромный синяк. Алик тогда так меня долбанул, что едва мозги через уши не вылезли.
Опускаю взгляд на шею и замечаю красные следы. Свежие, от ремня, его ремня.
Леший задавил бы им меня сегодня, если я бы не сказала, что он мой хозяин, я в этом уверена на тысячу процентов. Хуже того то, что никто бы меня потом не нашел. Кликуха ему не за красивые глаза дана. Да, Леший дьявольски и по-мужски красив, но лучше бы был последним уродом.
Он думает, я буду его куклой? Ремнем помахал – и я испугалась, шлюхой сделать решил? Ага. Счас! Да я лучше утоплюсь тут, чем лягу под этого громилу. Он раза в три будет крупнее моего Сережи. Этот бандит меня разорвет, от меня одно только мокрое пятно останется.
Мои ребра туго стянуты бинтами. Я почти не помню, как этот варвар бинтовал меня. Корсет, чертова скорлупа, которая не дает нормально дышать. Ненавижу.
Быстро нахожу край бинта и разматываю его. Голую грудь сразу же опаляет холодным воздухом, соски становятся как камушки, но хуже другое – мои ребра. Сине-фиолетового цвета с левой стороны. Один сплошной синяк, притронувшись к которому всхлипываю в голос:
– Боже, ай-а-ай!
Вода уже набралась. Я и правда хочу искупаться, вот только стоит мне нагнуться, чтобы залезть в ванну, боль в ребрах скручивает пополам, я хватаю ртом воздух, и мне становится еще хуже.
Без повязок боль адская, и я плюхаюсь на эту плитку, точно переломанный цыпленок, не в силах подняться с нее.
Она меня совершенно не слушалась и намеренно провоцировала открутить ее куриную башку раньше срока.
Гадюка, чертова ядовитая змея, которую мне хотелось трахнуть. Хотелось наказать ее упертый рот с пухлыми губами и отхлестать непослушную задницу до синяков, хотя последних у куклы и так было предостаточно.
Когда утром уходил, она едва дышала и казалась адски перебитой, однако, похоже, это была игра на публику, потому как, когда я вернулся, меня встретила настоящая фурия.
Ира. Ирина. Ей шло это имя, но его больше у нее не было. На эту девку охотились уже все кому не лень.
Молва о крысе, сдавшей пацанов, расползлась как раковая опухоль по городу, и все, что ее теперь ждало, – смерть. Легкая от ножа или долгая от избиений – уже было неважно. Важно то, что эту тварь сероглазую мечтали убить уже не только Лавр и Алик, а все, кто знают Бакирова, а их до хрена.
Миша поднимается семимильными шагами, я думаю, он станет мэром с таким напором, но почему-то эту девку отдавать другим я пожадничал. Побрезговал, точнее, потому что трахать ее всю в крови после пацанов как-то меня не улыбало.
Неделя, точнее, четыре дня ей осталось, потому что эти трое суток она лежала полутрупом у меня на ковре и ее не то что трахать, там не за что взяться было, все на хрен в синяках просто.
Там, видать, еще и сотрясение нехилое было, но сегодня, о чудо, мышка ожила.
Она встретила меня в моей же рубашке. В глазах вызов, ножки голые сверкают, маленькие босые стопы. И даже несмотря на синяки кукла была красивой.
Эта смазливая мордашка, большие серые глаза и пухлые губы, которые так и нуждались в том, чтобы обработать мой ствол.
Нет, целовать я ее не собирался, но вот сосать этими губами она у меня будет знатно, а потом девка что-то вякнула про придурка, и у меня едва не сорвало чеку.
Она не слушалась меня, совсем.
Там покорностью и не пахло, ломать я ее пока не хотел, но, блядь, эта сука меня выводила, притом так, что контролировать себя становилось сложнее.
Я ее трахаться взял, а пока только и делаю, что лечу эту перебитую занозу, которая смеет еще и огрызаться мне, кусая руку своего же Хозяина.
Почему-то она кипятила мне мозг. Даже когда молчала. И этот ее взгляд. Предательницы. Крысы, напрочь прогнившей до нутра сволочи. Она мать и отца своих продаст, если надо будет, за что хотелось ее выпороть до кровавых отметин.
Отправляю ее в душ, а сам прохожу в спальню. Алик звонит снова. Просит крысу вернуть, но хуй я ее отдам раньше срока. Сначала сам наиграюсь, а после пусть делят ее, как хотят.
Нет, мне не было ее жаль тогда на том складе, я просто захотел ее себе. Она возбудила меня. Именно эта и именно такая.
Проходит минут двадцать, девка не выходит, и я начинаю беситься, а после слышу какой-то писк. Зайдя в ванную, охреневаю, видя это: сучка лежит голая на полу, кашляя и ухватившись за ребра. Рядом валяются снятые повязки. Кукла распласталась на животе, поджала под себя ноги, чем сделала только хуже.
Замечает она меня сразу, потому что я едва успеваю отбить летящий в мою сторону шампунь и уже жалею, что не задавил ее ремнем.
Это было бы легко и очень даже приятно.
– Пошел вон!
– Ты охуела? На хрена сняла повязки?
– Уйди! Что тебе надо? Или я сейчас сама встану и выпровожу тебя! – пищит, сердится, барахтается, а встать не может. И не сможет она сама подняться с перебитыми ребрами. Там два как минимум треснуло.
– Ну так встань и выкини меня отсюда. Давай же, я хочу посмотреть на это, мышка.
Картина занятная. Складываю руки на груди, опираясь о косяк двери плечом.
Она мне лягушку сейчас напоминает. Красивая только, сука, что ж ты красивая-то такая?
Член становится каменным при виде ее голой спины и округлой задницы. Точеные ножки, узкая талия, длинные темные волосы.
Что мне мешает зажать ее сейчас на этом кафельном полу и выебать предательницу? Ничего.
Иду в душ, медленно ступая по полу босиком. Специально тяну время в слабой надежде, что Леший уснет, ожидая меня. Внутри какой-то ураган, пламя плескается, протест.
Что он будет со мной делать?! Зачем я ему и… сколько у меня времени осталось?
Мозг отказывается воспринимать то, что уже меньше недели. Нет, я не верю, этого просто не может быть, хотя кого я обманываю?
Если честно, я не знаю точно, сколько суток уже прошло. Двое или трое, а может, больше, пока я была в отключке и лежала на пеленке в комнате Лешего, точно побитая псина.
Так хочется верить в добро, но его нет, и защитить меня некому. Я сама за себя, даже Сережа ни разу за меня не вступался, это я должна была защищать и его, и маму.
Впервые за все это время смотрю на себя в зеркало, и слезы наворачиваются на глаза. Мои длинные волосы спутались, разбитая губа припухла, на скуле справа сияет огромный синяк. Алик тогда так меня долбанул, что едва мозги через уши не вылезли.
Опускаю взгляд на шею и замечаю красные следы. Свежие, от ремня, его ремня.
Леший задавил бы им меня сегодня, если я бы не сказала, что он мой хозяин, я в этом уверена на тысячу процентов. Хуже того то, что никто бы меня потом не нашел. Кликуха ему не за красивые глаза дана. Да, Леший дьявольски и по-мужски красив, но лучше бы был последним уродом.
Он думает, я буду его куклой? Ремнем помахал – и я испугалась, шлюхой сделать решил? Ага. Счас! Да я лучше утоплюсь тут, чем лягу под этого громилу. Он раза в три будет крупнее моего Сережи. Этот бандит меня разорвет, от меня одно только мокрое пятно останется.
Мои ребра туго стянуты бинтами. Я почти не помню, как этот варвар бинтовал меня. Корсет, чертова скорлупа, которая не дает нормально дышать. Ненавижу.
Быстро нахожу край бинта и разматываю его. Голую грудь сразу же опаляет холодным воздухом, соски становятся как камушки, но хуже другое – мои ребра. Сине-фиолетового цвета с левой стороны. Один сплошной синяк, притронувшись к которому всхлипываю в голос:
– Боже, ай-а-ай!
Вода уже набралась. Я и правда хочу искупаться, вот только стоит мне нагнуться, чтобы залезть в ванну, боль в ребрах скручивает пополам, я хватаю ртом воздух, и мне становится еще хуже.
Без повязок боль адская, и я плюхаюсь на эту плитку, точно переломанный цыпленок, не в силах подняться с нее.
Она меня совершенно не слушалась и намеренно провоцировала открутить ее куриную башку раньше срока.
Гадюка, чертова ядовитая змея, которую мне хотелось трахнуть. Хотелось наказать ее упертый рот с пухлыми губами и отхлестать непослушную задницу до синяков, хотя последних у куклы и так было предостаточно.
Когда утром уходил, она едва дышала и казалась адски перебитой, однако, похоже, это была игра на публику, потому как, когда я вернулся, меня встретила настоящая фурия.
Ира. Ирина. Ей шло это имя, но его больше у нее не было. На эту девку охотились уже все кому не лень.
Молва о крысе, сдавшей пацанов, расползлась как раковая опухоль по городу, и все, что ее теперь ждало, – смерть. Легкая от ножа или долгая от избиений – уже было неважно. Важно то, что эту тварь сероглазую мечтали убить уже не только Лавр и Алик, а все, кто знают Бакирова, а их до хрена.
Миша поднимается семимильными шагами, я думаю, он станет мэром с таким напором, но почему-то эту девку отдавать другим я пожадничал. Побрезговал, точнее, потому что трахать ее всю в крови после пацанов как-то меня не улыбало.
Неделя, точнее, четыре дня ей осталось, потому что эти трое суток она лежала полутрупом у меня на ковре и ее не то что трахать, там не за что взяться было, все на хрен в синяках просто.
Там, видать, еще и сотрясение нехилое было, но сегодня, о чудо, мышка ожила.
Она встретила меня в моей же рубашке. В глазах вызов, ножки голые сверкают, маленькие босые стопы. И даже несмотря на синяки кукла была красивой.
Эта смазливая мордашка, большие серые глаза и пухлые губы, которые так и нуждались в том, чтобы обработать мой ствол.
Нет, целовать я ее не собирался, но вот сосать этими губами она у меня будет знатно, а потом девка что-то вякнула про придурка, и у меня едва не сорвало чеку.
Она не слушалась меня, совсем.
Там покорностью и не пахло, ломать я ее пока не хотел, но, блядь, эта сука меня выводила, притом так, что контролировать себя становилось сложнее.
Я ее трахаться взял, а пока только и делаю, что лечу эту перебитую занозу, которая смеет еще и огрызаться мне, кусая руку своего же Хозяина.
Почему-то она кипятила мне мозг. Даже когда молчала. И этот ее взгляд. Предательницы. Крысы, напрочь прогнившей до нутра сволочи. Она мать и отца своих продаст, если надо будет, за что хотелось ее выпороть до кровавых отметин.
Отправляю ее в душ, а сам прохожу в спальню. Алик звонит снова. Просит крысу вернуть, но хуй я ее отдам раньше срока. Сначала сам наиграюсь, а после пусть делят ее, как хотят.
Нет, мне не было ее жаль тогда на том складе, я просто захотел ее себе. Она возбудила меня. Именно эта и именно такая.
Проходит минут двадцать, девка не выходит, и я начинаю беситься, а после слышу какой-то писк. Зайдя в ванную, охреневаю, видя это: сучка лежит голая на полу, кашляя и ухватившись за ребра. Рядом валяются снятые повязки. Кукла распласталась на животе, поджала под себя ноги, чем сделала только хуже.
Замечает она меня сразу, потому что я едва успеваю отбить летящий в мою сторону шампунь и уже жалею, что не задавил ее ремнем.
Это было бы легко и очень даже приятно.
– Пошел вон!
– Ты охуела? На хрена сняла повязки?
– Уйди! Что тебе надо? Или я сейчас сама встану и выпровожу тебя! – пищит, сердится, барахтается, а встать не может. И не сможет она сама подняться с перебитыми ребрами. Там два как минимум треснуло.
– Ну так встань и выкини меня отсюда. Давай же, я хочу посмотреть на это, мышка.
Картина занятная. Складываю руки на груди, опираясь о косяк двери плечом.
Она мне лягушку сейчас напоминает. Красивая только, сука, что ж ты красивая-то такая?
Член становится каменным при виде ее голой спины и округлой задницы. Точеные ножки, узкая талия, длинные темные волосы.
Что мне мешает зажать ее сейчас на этом кафельном полу и выебать предательницу? Ничего.
Иду в душ, медленно ступая по полу босиком. Специально тяну время в слабой надежде, что Леший уснет, ожидая меня. Внутри какой-то ураган, пламя плескается, протест.
Что он будет со мной делать?! Зачем я ему и… сколько у меня времени осталось?
Мозг отказывается воспринимать то, что уже меньше недели. Нет, я не верю, этого просто не может быть, хотя кого я обманываю?
Если честно, я не знаю точно, сколько суток уже прошло. Двое или трое, а может, больше, пока я была в отключке и лежала на пеленке в комнате Лешего, точно побитая псина.
Так хочется верить в добро, но его нет, и защитить меня некому. Я сама за себя, даже Сережа ни разу за меня не вступался, это я должна была защищать и его, и маму.
Впервые за все это время смотрю на себя в зеркало, и слезы наворачиваются на глаза. Мои длинные волосы спутались, разбитая губа припухла, на скуле справа сияет огромный синяк. Алик тогда так меня долбанул, что едва мозги через уши не вылезли.
Опускаю взгляд на шею и замечаю красные следы. Свежие, от ремня, его ремня.
Леший задавил бы им меня сегодня, если я бы не сказала, что он мой хозяин, я в этом уверена на тысячу процентов. Хуже того то, что никто бы меня потом не нашел. Кликуха ему не за красивые глаза дана. Да, Леший дьявольски и по-мужски красив, но лучше бы был последним уродом.
Он думает, я буду его куклой? Ремнем помахал – и я испугалась, шлюхой сделать решил? Ага. Счас! Да я лучше утоплюсь тут, чем лягу под этого громилу. Он раза в три будет крупнее моего Сережи. Этот бандит меня разорвет, от меня одно только мокрое пятно останется.
Мои ребра туго стянуты бинтами. Я почти не помню, как этот варвар бинтовал меня. Корсет, чертова скорлупа, которая не дает нормально дышать. Ненавижу.
Быстро нахожу край бинта и разматываю его. Голую грудь сразу же опаляет холодным воздухом, соски становятся как камушки, но хуже другое – мои ребра. Сине-фиолетового цвета с левой стороны. Один сплошной синяк, притронувшись к которому всхлипываю в голос:
– Боже, ай-а-ай!
Вода уже набралась. Я и правда хочу искупаться, вот только стоит мне нагнуться, чтобы залезть в ванну, боль в ребрах скручивает пополам, я хватаю ртом воздух, и мне становится еще хуже.
Без повязок боль адская, и я плюхаюсь на эту плитку, точно переломанный цыпленок, не в силах подняться с нее.
Она меня совершенно не слушалась и намеренно провоцировала открутить ее куриную башку раньше срока.
Гадюка, чертова ядовитая змея, которую мне хотелось трахнуть. Хотелось наказать ее упертый рот с пухлыми губами и отхлестать непослушную задницу до синяков, хотя последних у куклы и так было предостаточно.
Когда утром уходил, она едва дышала и казалась адски перебитой, однако, похоже, это была игра на публику, потому как, когда я вернулся, меня встретила настоящая фурия.
Ира. Ирина. Ей шло это имя, но его больше у нее не было. На эту девку охотились уже все кому не лень.
Молва о крысе, сдавшей пацанов, расползлась как раковая опухоль по городу, и все, что ее теперь ждало, – смерть. Легкая от ножа или долгая от избиений – уже было неважно. Важно то, что эту тварь сероглазую мечтали убить уже не только Лавр и Алик, а все, кто знают Бакирова, а их до хрена.
Миша поднимается семимильными шагами, я думаю, он станет мэром с таким напором, но почему-то эту девку отдавать другим я пожадничал. Побрезговал, точнее, потому что трахать ее всю в крови после пацанов как-то меня не улыбало.
Неделя, точнее, четыре дня ей осталось, потому что эти трое суток она лежала полутрупом у меня на ковре и ее не то что трахать, там не за что взяться было, все на хрен в синяках просто.
Там, видать, еще и сотрясение нехилое было, но сегодня, о чудо, мышка ожила.
Она встретила меня в моей же рубашке. В глазах вызов, ножки голые сверкают, маленькие босые стопы. И даже несмотря на синяки кукла была красивой.
Эта смазливая мордашка, большие серые глаза и пухлые губы, которые так и нуждались в том, чтобы обработать мой ствол.
Нет, целовать я ее не собирался, но вот сосать этими губами она у меня будет знатно, а потом девка что-то вякнула про придурка, и у меня едва не сорвало чеку.
Она не слушалась меня, совсем.
Там покорностью и не пахло, ломать я ее пока не хотел, но, блядь, эта сука меня выводила, притом так, что контролировать себя становилось сложнее.
Я ее трахаться взял, а пока только и делаю, что лечу эту перебитую занозу, которая смеет еще и огрызаться мне, кусая руку своего же Хозяина.
Почему-то она кипятила мне мозг. Даже когда молчала. И этот ее взгляд. Предательницы. Крысы, напрочь прогнившей до нутра сволочи. Она мать и отца своих продаст, если надо будет, за что хотелось ее выпороть до кровавых отметин.
Отправляю ее в душ, а сам прохожу в спальню. Алик звонит снова. Просит крысу вернуть, но хуй я ее отдам раньше срока. Сначала сам наиграюсь, а после пусть делят ее, как хотят.
Нет, мне не было ее жаль тогда на том складе, я просто захотел ее себе. Она возбудила меня. Именно эта и именно такая.
Проходит минут двадцать, девка не выходит, и я начинаю беситься, а после слышу какой-то писк. Зайдя в ванную, охреневаю, видя это: сучка лежит голая на полу, кашляя и ухватившись за ребра. Рядом валяются снятые повязки. Кукла распласталась на животе, поджала под себя ноги, чем сделала только хуже.
Замечает она меня сразу, потому что я едва успеваю отбить летящий в мою сторону шампунь и уже жалею, что не задавил ее ремнем.
Это было бы легко и очень даже приятно.
– Пошел вон!
– Ты охуела? На хрена сняла повязки?
– Уйди! Что тебе надо? Или я сейчас сама встану и выпровожу тебя! – пищит, сердится, барахтается, а встать не может. И не сможет она сама подняться с перебитыми ребрами. Там два как минимум треснуло.
– Ну так встань и выкини меня отсюда. Давай же, я хочу посмотреть на это, мышка.
Картина занятная. Складываю руки на груди, опираясь о косяк двери плечом.
Она мне лягушку сейчас напоминает. Красивая только, сука, что ж ты красивая-то такая?
Член становится каменным при виде ее голой спины и округлой задницы. Точеные ножки, узкая талия, длинные темные волосы.
Что мне мешает зажать ее сейчас на этом кафельном полу и выебать предательницу? Ничего.
Он издевается надо мной, и его это явно забавляет. Леший входит очень тихо и обнаруживает меня в самом унизительном положении, которое вообще могло произойти.
Хуже того, этот варвар не собирается мне помогать! Я встать не могу, а он останавливается у входа и пялится на меня своим опасным волчьим взглядом. Нет, он не смеется, но смотрит так, что у меня муравьи по коже ползти начинают.
Мне нечем прикрыться. Совсем. Чтобы добраться до ближайшего полотенца, надо встать хотя бы на колени, а встать я как раз не могу!
– Чтоб ты пропал, чтоб вы все провалились! Проклятье…
– Ты можешь попросить своего Хозяина, и я помогу тебе.
Леший берет полотенце и приседает возле меня так, что мне не дотянуться самой. Если только приползу к нему, как гусеница, и буду умолять о помощи, но нет. Не дождется. Никогда и ни за что такого не будет.
Когда он видит мои ничтожные попытки встать, его капризные губы пронзает едва заметная усмешка, в глазах пляшут черти наслаждения моим позором, и я взрываюсь:
– Ты мне никакой не хозяин! Понял?! Урод!
Блин, еще одна ошибка, и кто знает, что его задевает больше.
Что я не признала Лешего своим хозяином или что назвала уродом? Ведь на самом деле ОН и близко не урод.
Вот Алик – да, тот точно уродец, а Леший… он просто страшный. От него все тело будто током пронзает, словно миллионы крошечных иголок щекочут живот, и очень стучит сердце. У меня никогда такого не было. Жуткая реакция, и именно на этого мужика.
– Не подходи, прости-прости, не-ет!
Давать заднюю поздно, а слова не вернуть назад.
В один миг Леший подходит и с легкостью подхватывает меня на руки, отдирает просто от пола вместе с моими горемычными ребрами.
Я уж было думаю, что он отнесет меня на мягкую постель, но нет, куда уж мне до этих людских благ и снисхождения.
Вместо этого бандит опускает меня в ванну, выдавливает в воду какое-то гигантское количество шампуня.
И все бы ничего, Леший не делает мне больно, да вот только я в ужас прихожу, когда вижу, как он достает из шкафа большие ножницы, и дальше начинается какой-то ад.
– Легла! – командует, подходя ко мне ближе.
– Ты что… нет! Не смей, не-ет! А-а-а!
Я слишком поздно понимаю, что он хочет со мной сотворить, а когда до меня доходит, назад пути нет.
Придавив меня коленом прямо в воде, этот варвар умело щелкает ножницами. Я честно думаю, что он хочет мне отрезать голову, но нет.
Мои волосы… Леший обрезает мои длинные темные волосы. Очень коротко, он стрижет меня практически “под мальчика”, и мои густые локоны сваливаются в воду, опускаясь на дно ванны темными волокнами.
Я ничего не могу. Любое движение провоцирует жуткую боль, потому он меня почти не держит.
– Хватит… умоляю! Перестань! Боже!
От безвыходности я ухватываюсь за крепкое запястье Лешего, но он не реагирует и обстригает все мои волосы до последнего локона, лишая меня красоты.
Я ведь не красилась ни разу. Волосы были очень густыми и длинными. Они были мне дороги. Были.
Из груди вырываются всхлипы, и я закрываю лицо ладонями, чувствуя, как, закончив меня стричь, Леший льет мне на голову шампунь.
Он меня купает. Всю, от головы до пят, не делая больно, но и не особо церемонясь. Его руки крупные и теплые. Движения быстрые, ловкие, благо Леший не лезет мне между ног и почти не касается груди, но и без этого я не могу проронить ни слова.
От шока я совсем не упираюсь и даже забываю о боли. Реву только молча, всхлипывая и обхватив себя руками.
Я его ненавижу сейчас. Адски. Монстр это, а не человек, и попала я именно к нему. Лучше бы к Лавру, Седому или даже к Алику! Но не к нему, не к Лешему прямо в жестокие лапы, потому что он меня сломает особо изощренными способами и от меня не останется даже тени.
Мои волосы смываются вместе с пеной, руки дрожат, и я дергаюсь, когда Леший берет меня за подбородок, с силой сжимая и заставляя посмотреть себе в потемневшие серые глаза.
– Остыла? Если не начнешь меня слушать, следующим я отрежу твой ядовитый язык. Под корень. Усекла?
Коротко киваю, не в силах ответить. Меня всю колотит.
Он из меня сделал урода. Отрезал волосы почти до корней, и в том, что Леший запросто может так же легко и языка меня лишить, я больше нисколько не сомневаюсь. Я и немая ему подойду, ему абсолютно плевать, какую меня трахать.
Вздрагиваю, когда Леший берет большое полотенце, закутывает меня в него и вытаскивает из ванны.
Затихаю в его сильных руках. Не упираюсь больше, не дергаюсь и не язвлю. Мне страшно. Я теперь понимаю, что Леший хуже них всех, вместе взятых, и никто со мной тут играть в игры не собирается.
Он меня сам попользует, сломает, а после выкинет дружкам. Вот она – моя судьба предательницы без права на прощение, без шанса даже на жизнь.
Вдыхаю его терпкий запах у шеи, глаза наполняются слезами, но посылать Лешего снова желания нет. Я боюсь его. Этот бандит жесток, и ему чуждо сострадание, тем более к такой, как я, – всеми отвергнутой крысе.
Мельком в зеркале вижу, что у меня сантиметра три где-то только волос осталось. И все. Он постриг меня как мальчика, лишил красоты. Ужасно просто… у меня даже нет слов.
Леший с легкостью относит меня в спальню, прижимая к себе, как сломанную куклу. Я думаю, что он снова бросит меня в углу, как псину, но бандит укладывает меня на кровать, садится рядом.
Я же не знаю, что мне делать. Крупно дрожу, стараясь прикрыть голые ноги полотенцем. Он меня сейчас насиловать будет. Сто процентов, я вижу эту злость в его волчьих глазах, становится страшно.
– Снимай.
Когда Леший хватается за мое полотенце и тянет его на себя, я не выдерживаю. Моя унизительная мольба пронзает воздух:
– Не надо… не надо, пожалуйста! Не насилуй, не надо!
Он издевается надо мной, и его это явно забавляет. Леший входит очень тихо и обнаруживает меня в самом унизительном положении, которое вообще могло произойти.
Хуже того, этот варвар не собирается мне помогать! Я встать не могу, а он останавливается у входа и пялится на меня своим опасным волчьим взглядом. Нет, он не смеется, но смотрит так, что у меня муравьи по коже ползти начинают.
Мне нечем прикрыться. Совсем. Чтобы добраться до ближайшего полотенца, надо встать хотя бы на колени, а встать я как раз не могу!
– Чтоб ты пропал, чтоб вы все провалились! Проклятье…
– Ты можешь попросить своего Хозяина, и я помогу тебе.
Леший берет полотенце и приседает возле меня так, что мне не дотянуться самой. Если только приползу к нему, как гусеница, и буду умолять о помощи, но нет. Не дождется. Никогда и ни за что такого не будет.
Когда он видит мои ничтожные попытки встать, его капризные губы пронзает едва заметная усмешка, в глазах пляшут черти наслаждения моим позором, и я взрываюсь:
– Ты мне никакой не хозяин! Понял?! Урод!
Блин, еще одна ошибка, и кто знает, что его задевает больше.
Что я не признала Лешего своим хозяином или что назвала уродом? Ведь на самом деле ОН и близко не урод.
Вот Алик – да, тот точно уродец, а Леший… он просто страшный. От него все тело будто током пронзает, словно миллионы крошечных иголок щекочут живот, и очень стучит сердце. У меня никогда такого не было. Жуткая реакция, и именно на этого мужика.
– Не подходи, прости-прости, не-ет!
Давать заднюю поздно, а слова не вернуть назад.
В один миг Леший подходит и с легкостью подхватывает меня на руки, отдирает просто от пола вместе с моими горемычными ребрами.
Я уж было думаю, что он отнесет меня на мягкую постель, но нет, куда уж мне до этих людских благ и снисхождения.
Вместо этого бандит опускает меня в ванну, выдавливает в воду какое-то гигантское количество шампуня.
И все бы ничего, Леший не делает мне больно, да вот только я в ужас прихожу, когда вижу, как он достает из шкафа большие ножницы, и дальше начинается какой-то ад.
– Легла! – командует, подходя ко мне ближе.
– Ты что… нет! Не смей, не-ет! А-а-а!
Я слишком поздно понимаю, что он хочет со мной сотворить, а когда до меня доходит, назад пути нет.
Придавив меня коленом прямо в воде, этот варвар умело щелкает ножницами. Я честно думаю, что он хочет мне отрезать голову, но нет.
Мои волосы… Леший обрезает мои длинные темные волосы. Очень коротко, он стрижет меня практически “под мальчика”, и мои густые локоны сваливаются в воду, опускаясь на дно ванны темными волокнами.
Я ничего не могу. Любое движение провоцирует жуткую боль, потому он меня почти не держит.
– Хватит… умоляю! Перестань! Боже!
От безвыходности я ухватываюсь за крепкое запястье Лешего, но он не реагирует и обстригает все мои волосы до последнего локона, лишая меня красоты.
Я ведь не красилась ни разу. Волосы были очень густыми и длинными. Они были мне дороги. Были.
Из груди вырываются всхлипы, и я закрываю лицо ладонями, чувствуя, как, закончив меня стричь, Леший льет мне на голову шампунь.
Он меня купает. Всю, от головы до пят, не делая больно, но и не особо церемонясь. Его руки крупные и теплые. Движения быстрые, ловкие, благо Леший не лезет мне между ног и почти не касается груди, но и без этого я не могу проронить ни слова.
От шока я совсем не упираюсь и даже забываю о боли. Реву только молча, всхлипывая и обхватив себя руками.
Я его ненавижу сейчас. Адски. Монстр это, а не человек, и попала я именно к нему. Лучше бы к Лавру, Седому или даже к Алику! Но не к нему, не к Лешему прямо в жестокие лапы, потому что он меня сломает особо изощренными способами и от меня не останется даже тени.
Мои волосы смываются вместе с пеной, руки дрожат, и я дергаюсь, когда Леший берет меня за подбородок, с силой сжимая и заставляя посмотреть себе в потемневшие серые глаза.
– Остыла? Если не начнешь меня слушать, следующим я отрежу твой ядовитый язык. Под корень. Усекла?
Коротко киваю, не в силах ответить. Меня всю колотит.
Он из меня сделал урода. Отрезал волосы почти до корней, и в том, что Леший запросто может так же легко и языка меня лишить, я больше нисколько не сомневаюсь. Я и немая ему подойду, ему абсолютно плевать, какую меня трахать.
Вздрагиваю, когда Леший берет большое полотенце, закутывает меня в него и вытаскивает из ванны.
Затихаю в его сильных руках. Не упираюсь больше, не дергаюсь и не язвлю. Мне страшно. Я теперь понимаю, что Леший хуже них всех, вместе взятых, и никто со мной тут играть в игры не собирается.
Он меня сам попользует, сломает, а после выкинет дружкам. Вот она – моя судьба предательницы без права на прощение, без шанса даже на жизнь.
Вдыхаю его терпкий запах у шеи, глаза наполняются слезами, но посылать Лешего снова желания нет. Я боюсь его. Этот бандит жесток, и ему чуждо сострадание, тем более к такой, как я, – всеми отвергнутой крысе.
Мельком в зеркале вижу, что у меня сантиметра три где-то только волос осталось. И все. Он постриг меня как мальчика, лишил красоты. Ужасно просто… у меня даже нет слов.
Леший с легкостью относит меня в спальню, прижимая к себе, как сломанную куклу. Я думаю, что он снова бросит меня в углу, как псину, но бандит укладывает меня на кровать, садится рядом.
Я же не знаю, что мне делать. Крупно дрожу, стараясь прикрыть голые ноги полотенцем. Он меня сейчас насиловать будет. Сто процентов, я вижу эту злость в его волчьих глазах, становится страшно.
– Снимай.
Когда Леший хватается за мое полотенце и тянет его на себя, я не выдерживаю. Моя унизительная мольба пронзает воздух:
– Не надо… не надо, пожалуйста! Не насилуй, не надо!
Он издевается надо мной, и его это явно забавляет. Леший входит очень тихо и обнаруживает меня в самом унизительном положении, которое вообще могло произойти.
Хуже того, этот варвар не собирается мне помогать! Я встать не могу, а он останавливается у входа и пялится на меня своим опасным волчьим взглядом. Нет, он не смеется, но смотрит так, что у меня муравьи по коже ползти начинают.
Мне нечем прикрыться. Совсем. Чтобы добраться до ближайшего полотенца, надо встать хотя бы на колени, а встать я как раз не могу!
– Чтоб ты пропал, чтоб вы все провалились! Проклятье…
– Ты можешь попросить своего Хозяина, и я помогу тебе.
Леший берет полотенце и приседает возле меня так, что мне не дотянуться самой. Если только приползу к нему, как гусеница, и буду умолять о помощи, но нет. Не дождется. Никогда и ни за что такого не будет.
Когда он видит мои ничтожные попытки встать, его капризные губы пронзает едва заметная усмешка, в глазах пляшут черти наслаждения моим позором, и я взрываюсь:
– Ты мне никакой не хозяин! Понял?! Урод!
Блин, еще одна ошибка, и кто знает, что его задевает больше.
Что я не признала Лешего своим хозяином или что назвала уродом? Ведь на самом деле ОН и близко не урод.
Вот Алик – да, тот точно уродец, а Леший… он просто страшный. От него все тело будто током пронзает, словно миллионы крошечных иголок щекочут живот, и очень стучит сердце. У меня никогда такого не было. Жуткая реакция, и именно на этого мужика.
– Не подходи, прости-прости, не-ет!
Давать заднюю поздно, а слова не вернуть назад.
В один миг Леший подходит и с легкостью подхватывает меня на руки, отдирает просто от пола вместе с моими горемычными ребрами.
Я уж было думаю, что он отнесет меня на мягкую постель, но нет, куда уж мне до этих людских благ и снисхождения.
Вместо этого бандит опускает меня в ванну, выдавливает в воду какое-то гигантское количество шампуня.
И все бы ничего, Леший не делает мне больно, да вот только я в ужас прихожу, когда вижу, как он достает из шкафа большие ножницы, и дальше начинается какой-то ад.
– Легла! – командует, подходя ко мне ближе.
– Ты что… нет! Не смей, не-ет! А-а-а!
Я слишком поздно понимаю, что он хочет со мной сотворить, а когда до меня доходит, назад пути нет.
Придавив меня коленом прямо в воде, этот варвар умело щелкает ножницами. Я честно думаю, что он хочет мне отрезать голову, но нет.
Мои волосы… Леший обрезает мои длинные темные волосы. Очень коротко, он стрижет меня практически “под мальчика”, и мои густые локоны сваливаются в воду, опускаясь на дно ванны темными волокнами.
Я ничего не могу. Любое движение провоцирует жуткую боль, потому он меня почти не держит.
– Хватит… умоляю! Перестань! Боже!
От безвыходности я ухватываюсь за крепкое запястье Лешего, но он не реагирует и обстригает все мои волосы до последнего локона, лишая меня красоты.
Я ведь не красилась ни разу. Волосы были очень густыми и длинными. Они были мне дороги. Были.
Из груди вырываются всхлипы, и я закрываю лицо ладонями, чувствуя, как, закончив меня стричь, Леший льет мне на голову шампунь.
Он меня купает. Всю, от головы до пят, не делая больно, но и не особо церемонясь. Его руки крупные и теплые. Движения быстрые, ловкие, благо Леший не лезет мне между ног и почти не касается груди, но и без этого я не могу проронить ни слова.
От шока я совсем не упираюсь и даже забываю о боли. Реву только молча, всхлипывая и обхватив себя руками.
Я его ненавижу сейчас. Адски. Монстр это, а не человек, и попала я именно к нему. Лучше бы к Лавру, Седому или даже к Алику! Но не к нему, не к Лешему прямо в жестокие лапы, потому что он меня сломает особо изощренными способами и от меня не останется даже тени.
Мои волосы смываются вместе с пеной, руки дрожат, и я дергаюсь, когда Леший берет меня за подбородок, с силой сжимая и заставляя посмотреть себе в потемневшие серые глаза.
– Остыла? Если не начнешь меня слушать, следующим я отрежу твой ядовитый язык. Под корень. Усекла?
Коротко киваю, не в силах ответить. Меня всю колотит.
Он из меня сделал урода. Отрезал волосы почти до корней, и в том, что Леший запросто может так же легко и языка меня лишить, я больше нисколько не сомневаюсь. Я и немая ему подойду, ему абсолютно плевать, какую меня трахать.
Вздрагиваю, когда Леший берет большое полотенце, закутывает меня в него и вытаскивает из ванны.
Затихаю в его сильных руках. Не упираюсь больше, не дергаюсь и не язвлю. Мне страшно. Я теперь понимаю, что Леший хуже них всех, вместе взятых, и никто со мной тут играть в игры не собирается.
Он меня сам попользует, сломает, а после выкинет дружкам. Вот она – моя судьба предательницы без права на прощение, без шанса даже на жизнь.
Вдыхаю его терпкий запах у шеи, глаза наполняются слезами, но посылать Лешего снова желания нет. Я боюсь его. Этот бандит жесток, и ему чуждо сострадание, тем более к такой, как я, – всеми отвергнутой крысе.
Мельком в зеркале вижу, что у меня сантиметра три где-то только волос осталось. И все. Он постриг меня как мальчика, лишил красоты. Ужасно просто… у меня даже нет слов.
Леший с легкостью относит меня в спальню, прижимая к себе, как сломанную куклу. Я думаю, что он снова бросит меня в углу, как псину, но бандит укладывает меня на кровать, садится рядом.
Я же не знаю, что мне делать. Крупно дрожу, стараясь прикрыть голые ноги полотенцем. Он меня сейчас насиловать будет. Сто процентов, я вижу эту злость в его волчьих глазах, становится страшно.
– Снимай.
Когда Леший хватается за мое полотенце и тянет его на себя, я не выдерживаю. Моя унизительная мольба пронзает воздух:
– Не надо… не надо, пожалуйста! Не насилуй, не надо!
По щекам катятся слезы, на миг мы с ним встречается взглядами, вот только у Лешего нет никакого сочувствия. Ни-че-го. Холодно смотрит, как на предательницу, хотя я и есть та, что предала.
Крыса ни черта не заслуживает. Вижу только, как Леший стискивает зубы, отчего у него аж желваки ходят. Напрягается весь, хмурит брови, смотря на трясущуюся меня.
– Дай сюда, сказал.
Полотенце он все же с меня срывает, и, не в силах выдержать этот позор, я закрываю лицо ладонями, смыкая ноги и ожидая жестокой расправы бандита, но… ее нет.
Чувствую только, как ко мне прикасается что-то холодное. Сначала к бедрам, после к рукам, ребрам.
Расцепляю пальцы и сквозь щелочку подглядываю. У Лешего в руках мазь, и это ею он сейчас смазывает мои синяки. Зачем? Я не знаю.
– Руки.
Берет мои ладони и кладет их себе на колени. Вглядывается, проводит длинными пальцами по запястьям, и я вижу, как его взгляд темнеет.
Я же не шевелюсь. Смотрю только на своего Хозяина, не в силах сопротивляться. Хозяин. Это мой хозяин, и я начинаю рыдать сильнее оттого, что только что сама мысленно в этом призналась.
– Что это? Они тушили об тебя бычки?
– Да. Алик, – отвечаю тихо охрипшим голосом. Леший сдвигает брови и смазывает эти ранки перекисью, наносит на них какую-то другую мазь, заклеивает пластырем.
Дергаюсь, когда он меняет ватку и обрабатывает мою нижнюю разбитую губу. Щиплет, здесь больнее всего почему-то.
– А-а-ай!
Хочу дернуться назад, но Леший не дает, придерживает меня за предплечье своей лапой, цементируя на месте.
– Тихо. Спокойно.
Смотрю на него. Леший очень красивый на самом деле: мужественный, широкоплечий, смуглый, подтянутый. Темные брови, длиннющие ресницы, волевой подбородок. Густая щетина, а глаза такие светлые сейчас, что утонуть там можно. Так что это не Леший урод, а я теперь уж точно.
Не двигаюсь в его руках, ведь мне уже не больно, наоборот, приятно. Мазь снимает боль и охлаждает свежие раны, но я не знаю, зачем Леший все это делает. Ну правда, зачем?
Наверное, чтобы кукла не сдохла от боли и заражения раньше положенного срока. Вероятно, они вместе хотят меня убить. Чтобы побольше народу увидело, что со мной случится и как я умру.
– Поднимись.
– Не буду… Зачем? – бубню, опуская голову, но Леший поддевает мой подбородок пальцем, и я вижу там предупреждение. Кажись, последнее для меня.
– Если не будешь носить этот корсет, сломанные ребра проткнут тебе легкие и ты сдохнешь. Ты поняла меня, мышка?
– Поняла, – отвечаю тихо. Упираться больше нет сил. Я поднимаюсь и, закрывая грудь, даю ему забинтовать свои ребра.
– Можешь не прикрываться, я уже видел твои сиськи. Я тебя уже всю голую видел, – басит своим низким голосом, а мне нечего ответить. Стыдно.
Меня ни один мужчина так, как Леший, не разглядывал. Даже Сережа никогда ТАК не смотрел на меня.
Леший очень близко сейчас ко мне, он быстро накладывает повязки, туго затягивает, пока я смотрю на его сильные руки, смуглую шею, сосредоточенное строгое лицо.
– Зачем ты это делаешь? Я ведь все равно умру. Скоро.
Встречаемся взглядами. Леший сводит брови и немного сужает глаза, словно вглядываясь прямо мне в душу.
– Именно, так что лучше будь послушной девочкой. Для меня.
Съязвить мне нечего, в этот раз он преподал мне хороший урок.
Леший заканчивает меня бинтовать, и я натягиваю одеяло, прикрывая позорную наготу.
– Как тебя зовут? – спрашиваю, видя, как бандит поднимается.
– Леший.
– Нет, имя. Есть же у тебя нормальное имя?
Бандит сканирует меня строгим взглядом и коротко отвечает:
– Саня, но для тебя хозяин. И всегда буду им, поняла?
– Да.
Опускаю глаза. Болит в боку, потому бодаться с ним сейчас нет ни сил, ни желания.
Александр, Сашей его зовут, но у меня нет даже права называть его иначе как Хозяин.
Леший выходит из спальни, а я так и остаюсь в кровати, не понимая, то ли сейчас он все же будет меня насиловать, то ли он дал мне время до утра.
Эта девка выпаривает мне мозг. Я хочу ее трахнуть, но пока она умело трахает мне голову.
Там, в ванной, я, честно говоря, хотел ее утопить. Вот так засунуть под воду и прижать, как котенка, чтобы уже не бесила, но не стал. Рано.
Я и так знаю, что ее ждет, и мне вообще не жаль ее. Кукла сама во всем виновата, и я просто не понимаю, как можно быть такой недальновидной идиоткой?! Работая на Бакира, сливать его инфу, пребывая в клубе опасного авторитета, у него же под боком крысятничая.
Это надо быть либо настолько продажной, либо вообще без извилины в мозгу, потому что у меня просто нет иного понимания, на хрена она все это творила.
Внешне кукла не смахивает на дуру, вот только как она могла все это время сливать инфу Архипову, будучи официанткой у Бакира? Неужели она не понимала, что, в случае чего, бешеный медведь ее по стенке размажет и забудет уже через минуту? Нет, она своими куриными мозгами, видать, вообще ничего не понимала. Наивная идиотка верила братику, который бросил ее, как ненужную шлюпку в океане при первом же пожаре корабля.
Я хочу трахнуть девку хотя бы в эту ночь, но хрен там. Вместо этого полчаса перематываю горемычные ребра куклы и смазываю ее синяки мазью, замечая хреновы следы от ожогов, которые прожгли ее нежную кожу до самого мяса.
Все это время девка разводит мокроту, все космы свои оплакивает, хотя я совру, если скажу, что без них она стала хуже.
Не стала, я думал, накажу ее, лишу красоты, но нет. Все такая же смазливая мордашка, она даже лучше стала, просто испугалась и наконец-то перестала дерзить.
Мышка притихла, но, видать, испугалась, потому что трясло ее еще целых двадцать минут, пока мотал ее ребра, стараясь не глазеть на голые груди с розовыми сосками, на нежный живот и гладкую аккуратную промежность.
Кукла засыпает как-то быстро, ее просто вырубает, и через десять минут я ложусь рядом. Смотрю на девку и замечаю, как она за эти дни похудела. Ее губы стали очень сухими, она хрипло дышит и просто отвратительно спит. Вздрагивает часто, мычит от боли, а еще… еще она пахнет хвоей. Немного холодной, колкой даже, но очень приятной, заводит и нехило меня возбуждает своими иголками.
Среди ночи мне кажется, что мышка перестала дышать, я проверяю ее пульс, взяв за тонкое запястье. Не знаю даже, с какого этого творю. Вероятно, мне просто в падлу возиться с трупом, да еще и таким продажным, как она.
Стучит, дышит все же, просто слабо. Нехило ее парни приложили, вот уже столько дней она отходит.
Поступил бы я так же? Да, несомненно. Я все еще помню похороны и свежие могилы Хаммера и Фила. Если бы я поперся на ту поставку, на кладбище была бы и моя яма тоже. Она не заслуживает прощения и скоро сдохнет, вопрос времени и желания. Моего.
Мне надо ее вернуть пацанам на следующей неделе, а я сам еще не наигрался, даже не попробовал ее. Мне мало с этой сукой семи дней. Я эту неделю буду только лечить ее поломанную тушку.
Алик, блядь, постарался, он весит больше ста тридцати, так что удар там был неслабый. Не знаю даже, как Ирка выжила. Хрупкая и небольшая, Пух запросто мог проломить ей грудную клетку или перебить хребет.
Смотрю на нее. Сопит, укрыта одеялом до подбородка. Ресницы длинные трепещут, лицо как из фарфора, вылитая кукла.
Я могу трахнуть ее сейчас, мне ничто не мешает разложить девку на кровати, да вот только думаю, она развалится на части, ведь ее ребра уже и без того треснули, я только доломаю.
Да и силой не привык, девки обычно сами на хуй заскакивают с радостью, а мышка вечером так на меня посмотрела, что стало тошно.
Она рыдала крокодильими слезами, просила не насиловать, тряслась, точно девочка. Играла или нет, хрен поймешь, но трахать ее в таком состоянии вот вообще не улыбало.
Мышка будет моей и без всех этих соплей. Сама скоро поймет, как себя вести, если есть там хотя бы одна извилина.
Просыпаюсь рано и протягиваю руку, чтобы нащупать рядом пустое место. Открыв глаза, стискиваю зубы, так как меня встречает дуло моего же ствола.
По щекам катятся слезы, на миг мы с ним встречается взглядами, вот только у Лешего нет никакого сочувствия. Ни-че-го. Холодно смотрит, как на предательницу, хотя я и есть та, что предала.
Крыса ни черта не заслуживает. Вижу только, как Леший стискивает зубы, отчего у него аж желваки ходят. Напрягается весь, хмурит брови, смотря на трясущуюся меня.
– Дай сюда, сказал.
Полотенце он все же с меня срывает, и, не в силах выдержать этот позор, я закрываю лицо ладонями, смыкая ноги и ожидая жестокой расправы бандита, но… ее нет.
Чувствую только, как ко мне прикасается что-то холодное. Сначала к бедрам, после к рукам, ребрам.
Расцепляю пальцы и сквозь щелочку подглядываю. У Лешего в руках мазь, и это ею он сейчас смазывает мои синяки. Зачем? Я не знаю.
– Руки.
Берет мои ладони и кладет их себе на колени. Вглядывается, проводит длинными пальцами по запястьям, и я вижу, как его взгляд темнеет.
Я же не шевелюсь. Смотрю только на своего Хозяина, не в силах сопротивляться. Хозяин. Это мой хозяин, и я начинаю рыдать сильнее оттого, что только что сама мысленно в этом призналась.
– Что это? Они тушили об тебя бычки?
– Да. Алик, – отвечаю тихо охрипшим голосом. Леший сдвигает брови и смазывает эти ранки перекисью, наносит на них какую-то другую мазь, заклеивает пластырем.
Дергаюсь, когда он меняет ватку и обрабатывает мою нижнюю разбитую губу. Щиплет, здесь больнее всего почему-то.
– А-а-ай!
Хочу дернуться назад, но Леший не дает, придерживает меня за предплечье своей лапой, цементируя на месте.
– Тихо. Спокойно.
Смотрю на него. Леший очень красивый на самом деле: мужественный, широкоплечий, смуглый, подтянутый. Темные брови, длиннющие ресницы, волевой подбородок. Густая щетина, а глаза такие светлые сейчас, что утонуть там можно. Так что это не Леший урод, а я теперь уж точно.
Не двигаюсь в его руках, ведь мне уже не больно, наоборот, приятно. Мазь снимает боль и охлаждает свежие раны, но я не знаю, зачем Леший все это делает. Ну правда, зачем?
Наверное, чтобы кукла не сдохла от боли и заражения раньше положенного срока. Вероятно, они вместе хотят меня убить. Чтобы побольше народу увидело, что со мной случится и как я умру.
– Поднимись.
– Не буду… Зачем? – бубню, опуская голову, но Леший поддевает мой подбородок пальцем, и я вижу там предупреждение. Кажись, последнее для меня.
– Если не будешь носить этот корсет, сломанные ребра проткнут тебе легкие и ты сдохнешь. Ты поняла меня, мышка?
– Поняла, – отвечаю тихо. Упираться больше нет сил. Я поднимаюсь и, закрывая грудь, даю ему забинтовать свои ребра.
– Можешь не прикрываться, я уже видел твои сиськи. Я тебя уже всю голую видел, – басит своим низким голосом, а мне нечего ответить. Стыдно.
Меня ни один мужчина так, как Леший, не разглядывал. Даже Сережа никогда ТАК не смотрел на меня.
Леший очень близко сейчас ко мне, он быстро накладывает повязки, туго затягивает, пока я смотрю на его сильные руки, смуглую шею, сосредоточенное строгое лицо.
– Зачем ты это делаешь? Я ведь все равно умру. Скоро.
Встречаемся взглядами. Леший сводит брови и немного сужает глаза, словно вглядываясь прямо мне в душу.
– Именно, так что лучше будь послушной девочкой. Для меня.
Съязвить мне нечего, в этот раз он преподал мне хороший урок.
Леший заканчивает меня бинтовать, и я натягиваю одеяло, прикрывая позорную наготу.
– Как тебя зовут? – спрашиваю, видя, как бандит поднимается.
– Леший.
– Нет, имя. Есть же у тебя нормальное имя?
Бандит сканирует меня строгим взглядом и коротко отвечает:
– Саня, но для тебя хозяин. И всегда буду им, поняла?
– Да.
Опускаю глаза. Болит в боку, потому бодаться с ним сейчас нет ни сил, ни желания.
Александр, Сашей его зовут, но у меня нет даже права называть его иначе как Хозяин.
Леший выходит из спальни, а я так и остаюсь в кровати, не понимая, то ли сейчас он все же будет меня насиловать, то ли он дал мне время до утра.
Эта девка выпаривает мне мозг. Я хочу ее трахнуть, но пока она умело трахает мне голову.
Там, в ванной, я, честно говоря, хотел ее утопить. Вот так засунуть под воду и прижать, как котенка, чтобы уже не бесила, но не стал. Рано.
Я и так знаю, что ее ждет, и мне вообще не жаль ее. Кукла сама во всем виновата, и я просто не понимаю, как можно быть такой недальновидной идиоткой?! Работая на Бакира, сливать его инфу, пребывая в клубе опасного авторитета, у него же под боком крысятничая.
Это надо быть либо настолько продажной, либо вообще без извилины в мозгу, потому что у меня просто нет иного понимания, на хрена она все это творила.
Внешне кукла не смахивает на дуру, вот только как она могла все это время сливать инфу Архипову, будучи официанткой у Бакира? Неужели она не понимала, что, в случае чего, бешеный медведь ее по стенке размажет и забудет уже через минуту? Нет, она своими куриными мозгами, видать, вообще ничего не понимала. Наивная идиотка верила братику, который бросил ее, как ненужную шлюпку в океане при первом же пожаре корабля.
Я хочу трахнуть девку хотя бы в эту ночь, но хрен там. Вместо этого полчаса перематываю горемычные ребра куклы и смазываю ее синяки мазью, замечая хреновы следы от ожогов, которые прожгли ее нежную кожу до самого мяса.
Все это время девка разводит мокроту, все космы свои оплакивает, хотя я совру, если скажу, что без них она стала хуже.
Не стала, я думал, накажу ее, лишу красоты, но нет. Все такая же смазливая мордашка, она даже лучше стала, просто испугалась и наконец-то перестала дерзить.
Мышка притихла, но, видать, испугалась, потому что трясло ее еще целых двадцать минут, пока мотал ее ребра, стараясь не глазеть на голые груди с розовыми сосками, на нежный живот и гладкую аккуратную промежность.
Кукла засыпает как-то быстро, ее просто вырубает, и через десять минут я ложусь рядом. Смотрю на девку и замечаю, как она за эти дни похудела. Ее губы стали очень сухими, она хрипло дышит и просто отвратительно спит. Вздрагивает часто, мычит от боли, а еще… еще она пахнет хвоей. Немного холодной, колкой даже, но очень приятной, заводит и нехило меня возбуждает своими иголками.
Среди ночи мне кажется, что мышка перестала дышать, я проверяю ее пульс, взяв за тонкое запястье. Не знаю даже, с какого этого творю. Вероятно, мне просто в падлу возиться с трупом, да еще и таким продажным, как она.
Стучит, дышит все же, просто слабо. Нехило ее парни приложили, вот уже столько дней она отходит.
Поступил бы я так же? Да, несомненно. Я все еще помню похороны и свежие могилы Хаммера и Фила. Если бы я поперся на ту поставку, на кладбище была бы и моя яма тоже. Она не заслуживает прощения и скоро сдохнет, вопрос времени и желания. Моего.
Мне надо ее вернуть пацанам на следующей неделе, а я сам еще не наигрался, даже не попробовал ее. Мне мало с этой сукой семи дней. Я эту неделю буду только лечить ее поломанную тушку.
Алик, блядь, постарался, он весит больше ста тридцати, так что удар там был неслабый. Не знаю даже, как Ирка выжила. Хрупкая и небольшая, Пух запросто мог проломить ей грудную клетку или перебить хребет.
Смотрю на нее. Сопит, укрыта одеялом до подбородка. Ресницы длинные трепещут, лицо как из фарфора, вылитая кукла.
Я могу трахнуть ее сейчас, мне ничто не мешает разложить девку на кровати, да вот только думаю, она развалится на части, ведь ее ребра уже и без того треснули, я только доломаю.
Да и силой не привык, девки обычно сами на хуй заскакивают с радостью, а мышка вечером так на меня посмотрела, что стало тошно.
Она рыдала крокодильими слезами, просила не насиловать, тряслась, точно девочка. Играла или нет, хрен поймешь, но трахать ее в таком состоянии вот вообще не улыбало.
Мышка будет моей и без всех этих соплей. Сама скоро поймет, как себя вести, если есть там хотя бы одна извилина.
Просыпаюсь рано и протягиваю руку, чтобы нащупать рядом пустое место. Открыв глаза, стискиваю зубы, так как меня встречает дуло моего же ствола.
По щекам катятся слезы, на миг мы с ним встречается взглядами, вот только у Лешего нет никакого сочувствия. Ни-че-го. Холодно смотрит, как на предательницу, хотя я и есть та, что предала.
Крыса ни черта не заслуживает. Вижу только, как Леший стискивает зубы, отчего у него аж желваки ходят. Напрягается весь, хмурит брови, смотря на трясущуюся меня.
– Дай сюда, сказал.
Полотенце он все же с меня срывает, и, не в силах выдержать этот позор, я закрываю лицо ладонями, смыкая ноги и ожидая жестокой расправы бандита, но… ее нет.
Чувствую только, как ко мне прикасается что-то холодное. Сначала к бедрам, после к рукам, ребрам.
Расцепляю пальцы и сквозь щелочку подглядываю. У Лешего в руках мазь, и это ею он сейчас смазывает мои синяки. Зачем? Я не знаю.
– Руки.
Берет мои ладони и кладет их себе на колени. Вглядывается, проводит длинными пальцами по запястьям, и я вижу, как его взгляд темнеет.
Я же не шевелюсь. Смотрю только на своего Хозяина, не в силах сопротивляться. Хозяин. Это мой хозяин, и я начинаю рыдать сильнее оттого, что только что сама мысленно в этом призналась.
– Что это? Они тушили об тебя бычки?
– Да. Алик, – отвечаю тихо охрипшим голосом. Леший сдвигает брови и смазывает эти ранки перекисью, наносит на них какую-то другую мазь, заклеивает пластырем.
Дергаюсь, когда он меняет ватку и обрабатывает мою нижнюю разбитую губу. Щиплет, здесь больнее всего почему-то.
– А-а-ай!
Хочу дернуться назад, но Леший не дает, придерживает меня за предплечье своей лапой, цементируя на месте.
– Тихо. Спокойно.
Смотрю на него. Леший очень красивый на самом деле: мужественный, широкоплечий, смуглый, подтянутый. Темные брови, длиннющие ресницы, волевой подбородок. Густая щетина, а глаза такие светлые сейчас, что утонуть там можно. Так что это не Леший урод, а я теперь уж точно.
Не двигаюсь в его руках, ведь мне уже не больно, наоборот, приятно. Мазь снимает боль и охлаждает свежие раны, но я не знаю, зачем Леший все это делает. Ну правда, зачем?
Наверное, чтобы кукла не сдохла от боли и заражения раньше положенного срока. Вероятно, они вместе хотят меня убить. Чтобы побольше народу увидело, что со мной случится и как я умру.
– Поднимись.
– Не буду… Зачем? – бубню, опуская голову, но Леший поддевает мой подбородок пальцем, и я вижу там предупреждение. Кажись, последнее для меня.
– Если не будешь носить этот корсет, сломанные ребра проткнут тебе легкие и ты сдохнешь. Ты поняла меня, мышка?
– Поняла, – отвечаю тихо. Упираться больше нет сил. Я поднимаюсь и, закрывая грудь, даю ему забинтовать свои ребра.
– Можешь не прикрываться, я уже видел твои сиськи. Я тебя уже всю голую видел, – басит своим низким голосом, а мне нечего ответить. Стыдно.
Меня ни один мужчина так, как Леший, не разглядывал. Даже Сережа никогда ТАК не смотрел на меня.
Леший очень близко сейчас ко мне, он быстро накладывает повязки, туго затягивает, пока я смотрю на его сильные руки, смуглую шею, сосредоточенное строгое лицо.
– Зачем ты это делаешь? Я ведь все равно умру. Скоро.
Встречаемся взглядами. Леший сводит брови и немного сужает глаза, словно вглядываясь прямо мне в душу.
– Именно, так что лучше будь послушной девочкой. Для меня.
Съязвить мне нечего, в этот раз он преподал мне хороший урок.
Леший заканчивает меня бинтовать, и я натягиваю одеяло, прикрывая позорную наготу.
– Как тебя зовут? – спрашиваю, видя, как бандит поднимается.
– Леший.
– Нет, имя. Есть же у тебя нормальное имя?
Бандит сканирует меня строгим взглядом и коротко отвечает:
– Саня, но для тебя хозяин. И всегда буду им, поняла?
– Да.
Опускаю глаза. Болит в боку, потому бодаться с ним сейчас нет ни сил, ни желания.
Александр, Сашей его зовут, но у меня нет даже права называть его иначе как Хозяин.
Леший выходит из спальни, а я так и остаюсь в кровати, не понимая, то ли сейчас он все же будет меня насиловать, то ли он дал мне время до утра.
Эта девка выпаривает мне мозг. Я хочу ее трахнуть, но пока она умело трахает мне голову.
Там, в ванной, я, честно говоря, хотел ее утопить. Вот так засунуть под воду и прижать, как котенка, чтобы уже не бесила, но не стал. Рано.
Я и так знаю, что ее ждет, и мне вообще не жаль ее. Кукла сама во всем виновата, и я просто не понимаю, как можно быть такой недальновидной идиоткой?! Работая на Бакира, сливать его инфу, пребывая в клубе опасного авторитета, у него же под боком крысятничая.
Это надо быть либо настолько продажной, либо вообще без извилины в мозгу, потому что у меня просто нет иного понимания, на хрена она все это творила.
Внешне кукла не смахивает на дуру, вот только как она могла все это время сливать инфу Архипову, будучи официанткой у Бакира? Неужели она не понимала, что, в случае чего, бешеный медведь ее по стенке размажет и забудет уже через минуту? Нет, она своими куриными мозгами, видать, вообще ничего не понимала. Наивная идиотка верила братику, который бросил ее, как ненужную шлюпку в океане при первом же пожаре корабля.
Я хочу трахнуть девку хотя бы в эту ночь, но хрен там. Вместо этого полчаса перематываю горемычные ребра куклы и смазываю ее синяки мазью, замечая хреновы следы от ожогов, которые прожгли ее нежную кожу до самого мяса.
Все это время девка разводит мокроту, все космы свои оплакивает, хотя я совру, если скажу, что без них она стала хуже.
Не стала, я думал, накажу ее, лишу красоты, но нет. Все такая же смазливая мордашка, она даже лучше стала, просто испугалась и наконец-то перестала дерзить.
Мышка притихла, но, видать, испугалась, потому что трясло ее еще целых двадцать минут, пока мотал ее ребра, стараясь не глазеть на голые груди с розовыми сосками, на нежный живот и гладкую аккуратную промежность.
Кукла засыпает как-то быстро, ее просто вырубает, и через десять минут я ложусь рядом. Смотрю на девку и замечаю, как она за эти дни похудела. Ее губы стали очень сухими, она хрипло дышит и просто отвратительно спит. Вздрагивает часто, мычит от боли, а еще… еще она пахнет хвоей. Немного холодной, колкой даже, но очень приятной, заводит и нехило меня возбуждает своими иголками.
Среди ночи мне кажется, что мышка перестала дышать, я проверяю ее пульс, взяв за тонкое запястье. Не знаю даже, с какого этого творю. Вероятно, мне просто в падлу возиться с трупом, да еще и таким продажным, как она.
Стучит, дышит все же, просто слабо. Нехило ее парни приложили, вот уже столько дней она отходит.
Поступил бы я так же? Да, несомненно. Я все еще помню похороны и свежие могилы Хаммера и Фила. Если бы я поперся на ту поставку, на кладбище была бы и моя яма тоже. Она не заслуживает прощения и скоро сдохнет, вопрос времени и желания. Моего.
Мне надо ее вернуть пацанам на следующей неделе, а я сам еще не наигрался, даже не попробовал ее. Мне мало с этой сукой семи дней. Я эту неделю буду только лечить ее поломанную тушку.
Алик, блядь, постарался, он весит больше ста тридцати, так что удар там был неслабый. Не знаю даже, как Ирка выжила. Хрупкая и небольшая, Пух запросто мог проломить ей грудную клетку или перебить хребет.
Смотрю на нее. Сопит, укрыта одеялом до подбородка. Ресницы длинные трепещут, лицо как из фарфора, вылитая кукла.
Я могу трахнуть ее сейчас, мне ничто не мешает разложить девку на кровати, да вот только думаю, она развалится на части, ведь ее ребра уже и без того треснули, я только доломаю.
Да и силой не привык, девки обычно сами на хуй заскакивают с радостью, а мышка вечером так на меня посмотрела, что стало тошно.
Она рыдала крокодильими слезами, просила не насиловать, тряслась, точно девочка. Играла или нет, хрен поймешь, но трахать ее в таком состоянии вот вообще не улыбало.
Мышка будет моей и без всех этих соплей. Сама скоро поймет, как себя вести, если есть там хотя бы одна извилина.
Просыпаюсь рано и протягиваю руку, чтобы нащупать рядом пустое место. Открыв глаза, стискиваю зубы, так как меня встречает дуло моего же ствола.
Он вообще не урод, физически так точно. Леший без рубашки оказывается офигительно привлекательным, залипательным и просто таким… я не знаю. Я таких мужиков без одежды еще не видела.
У него тело атлета: широкие плечи, крепкие ноги и грудь с густой порослью темных волос. Мышцы бугрятся, рельеф, ни тебе живота, ни лишнего веса. Кожа переливается на свету растопленной медью, привлекает и пахнет мускусом, настоящим мужиком.
Леший вовсе не похож на моего щуплого Сережу, потому что Серый был молодым парнем, а Саша – взрослый мужчина. И эта разница – она чувствуется на каком-то молекулярном просто уровне.
Когда этот варвар обнажает свои белые зубы, его острые клыки сверкают, точно как у хищника. Очень светлые глаза, улыбка завораживающе красивая, но она вовсе не делает Лешего добреньким, скорее наоборот. Пугает меня до чертей.
Я просыпаюсь раньше него, разглядываю его строгий профиль и сомкнутые губы, широкие брови и закрытые глаза с длинными ресницами, к которым почему-то хочется прикоснуться.
У Лешего красивые по-мужски скулы и, кажется, очень жесткая темная щетина. Я тяну к нему ладонь, но быстро одергиваю себя. Нельзя мне его касаться. Не положено. И не стану.
Когда хозяин спит, он не такой уж и страшный, но это все мираж, Ир, так что не поддавайся. И не хозяин он мне никакой! Можешь хотя бы про себя его так не называть? Бесит.
Осторожно соскальзываю с кровати и натягиваю его штаны. Достало меня ходить голой, к черту.
Поглядываю на своего похитителя тире спасителя. Леший все еще спит, тогда как я шарю везде по карманам, но ключей не нахожу. Спрятал, гаденыш. Куда он их дел?!
Оглядываюсь по сторонам, а после на кресле нахожу кобуру с пистолетом.
Дыхание перехватывает. Это мой шанс!
Хватаю оружие и нацеливаюсь на Лешего, который мгновенно просто просыпается, однако я проигрываю.
Мало того, что я стрелять не умею, так еще и Леший, как оказывается, совсем не боится пуль. Один миг, и карта переворачивается.
Девка стоит напротив меня. В корсете моем импровизированном и моих же штанах, которые она напялила на себя, подвернув снизу и обмотавшись моим ремнем трижды.
– Ключи! Быстро! Дай мне ключи!
– Тебе в цирк надо. Людям показывать. За бабло, – усмехаюсь, поднимаясь на кровати. Не того чучелом назвали, а точнее, не ту.
– Че ты ржешь?! Ключи гони, живо!
Хмурит тонкие темные брови, а у самой руки дрожат. Вот-вот пальнет, ствол заряжен. Ну-ну, думай кукухой быстрее. Хрен там.
– Опусти оружие. Пушка детям не игрушка.
– Хватит ерничать! Дай ключи от квартиры. Бегом! – взволнованный голос девчонки сбивается, а я почему-то на ее ступни смотрю. Маленькие, босые. Золушка, мать ее, или как там. Хоть бы тридцать пятый размер был.
– И ты уйдешь?
– Уйду!
– А на ноги что напялишь, мышка? Мои ботинки?
– Да!
– Утонуть не боишься?
– Нет! Не заговаривай мне зубы!
Нервничает, а я медленно поднимаюсь. Надоел этот цирк. Достала она и явно сегодня ожила.
– Стой… Не подходи, стой, говорю! Буду стрелять!
Мышка медленно пятится назад, а после зажмуривается и делает выстрел. Хоть бы смотрела, охуеть просто, пуля пролетает в сантиметре от моей башки, разбивая светильник и застревая в стене.
– Ты ебанулась? Дай сюда!
– А-а-а!
Подхожу и выдираю у нее ствол, девка извивается, а после выкручивается и впивается в меня зубами.
Со всей дури кусает, точно змея, набрасывается просто, и я с силой ее отталкиваю от себя, отчего она летит спиной на кровать.
– Блядь, твою мать, не кусайся!
– Гаденыш… – шипит зло, мечет в меня красивыми глазами молнии. Видно, ожила, семь жизней у нее, точно кошка домовая, и взгляд такой же. Хитрый, хитрющий даже. Лисий.
– Сама гадюка! Еще раз набросишься, будешь не только без патл, но и без зубов!
Кукла пыхтит, поджимая пухлые губы, а я смотрю на свою руку. На ладони выступает несколько капель крови. Охренеть просто у нее клыки! Хоть бы не ядовитая оказалась, не то прививка хрен поможет от такой.
Оба тяжело дышим, быстро надеваю новые брюки и прячу ствол в кобуру. От греха подальше, от нее, блядь, подальше.
И когда она проснулась? Я даже не заметил, вырубился просто, а у нее вон, значит, еще сил до хрена просто, раз такая бойкая.
Вытираю кровь о платок. Как же я заебался с ней возиться. Мало, видать, ее отметелили, раз эта девка такая живая до сих пор.
Вот я на коне и угрожаю ему стволом, но через миг пистолет оказывается снова в руках Лешего, а я … я лежу на кровати, ухватившись за больной бок.
Благо я цапнула его за ладонь. Не сказать, что мне понравилось, но Леший, видать, охренел. У него кровь даже выступила, я ощутила ее медный вкус.
Прекрасно. Могла бы – горло бы ему перегрызла, но думаю, он бы меня потом точно придушил даже без всякого ремня.
Отползаю на кровати. Угроза про выбитые зубы меня не веселит, потому что волосы так и не отросли за ночь. Уже сто раз пожалела, что так начала наше недоброе утро, ведь Леший меня не лупил и не домогался, а я… ладно.
Ошалело смотрю на этого варвара. Он что-то сильно зол и даже в душ не идет. Быстро набрасывает на себя рубашку, повернувшись ко мне широкой спиной. Крепкая шея, разворот плеч как три моих будет и… сколько ему лет?
Я не знаю. Больше тридцати точно, а дальше не скажешь, не понятно даже. Леший не старый, но и не мальчик вовсе. Взрослый мужик.
Ему тридцать пять? Тридцать шесть, может? Не знаю, здоровый бугай, от одного только вида которого становится страшно. И это… я спала с Лешим сегодня в одной постели, как оказывается.
Не помню даже, когда он пришел. Почему тогда он меня не тронул? Что ему стоило зажать меня и изнасиловать? Ничего. Неужели ему меня жаль? Нет, ему плевать на меня, и после вчерашнего я точно в этом убедилась, когда этот зверь обрезал мои волосы практически до корней.
Сглатываю, обхватывая себя руками. Леший достает из шкафа еще одни брюки и быстро их надевает, застегивает ремень. Я же сижу как дура в его огромной для меня одежде и соплю от злости и распирающего меня негодования.
Блин, там же были шмотки, просто на верхних полках я со своим не особо высоким ростом их не заметила. Надо же быть такой идиоткой, просто жесть.
Становится не по себе. Леший отходит к окну и больше даже не смотрит в мою сторону. Совсем, хотя еще минуту назад я едва не пробила дыру в его бритой башке.
О чем он думает, чего хочет… Я не знаю.
У меня жутко урчит живот, поет просто дифирамбы. Я адски хочу есть и пить, но как я попрошу его? Как я унижусь до такого?
Леший открывает окно настежь, жадно закуривает, стряхивая пепел в пиалу на подоконнике.
Я же смотрю на его широкую спину, сильные ноги в брюках, ягодицы. Красивый он все же, мышцы так и бугрятся, высокий, сильный. Он берет телефон, набирая кому-то, а я подползаю ближе на край кровати, прислушиваюсь к нему.
– Алик, привезу крысу через час. Да, наигрался. Сам ее воспитывай, – строго басит Леший, а я прихожу в ужас от услышанного.
О нет-нет-нет. Он решил отдать меня раньше… Алику.
Он вообще не урод, физически так точно. Леший без рубашки оказывается офигительно привлекательным, залипательным и просто таким… я не знаю. Я таких мужиков без одежды еще не видела.
У него тело атлета: широкие плечи, крепкие ноги и грудь с густой порослью темных волос. Мышцы бугрятся, рельеф, ни тебе живота, ни лишнего веса. Кожа переливается на свету растопленной медью, привлекает и пахнет мускусом, настоящим мужиком.
Леший вовсе не похож на моего щуплого Сережу, потому что Серый был молодым парнем, а Саша – взрослый мужчина. И эта разница – она чувствуется на каком-то молекулярном просто уровне.
Когда этот варвар обнажает свои белые зубы, его острые клыки сверкают, точно как у хищника. Очень светлые глаза, улыбка завораживающе красивая, но она вовсе не делает Лешего добреньким, скорее наоборот. Пугает меня до чертей.
Я просыпаюсь раньше него, разглядываю его строгий профиль и сомкнутые губы, широкие брови и закрытые глаза с длинными ресницами, к которым почему-то хочется прикоснуться.
У Лешего красивые по-мужски скулы и, кажется, очень жесткая темная щетина. Я тяну к нему ладонь, но быстро одергиваю себя. Нельзя мне его касаться. Не положено. И не стану.
Когда хозяин спит, он не такой уж и страшный, но это все мираж, Ир, так что не поддавайся. И не хозяин он мне никакой! Можешь хотя бы про себя его так не называть? Бесит.
Осторожно соскальзываю с кровати и натягиваю его штаны. Достало меня ходить голой, к черту.
Поглядываю на своего похитителя тире спасителя. Леший все еще спит, тогда как я шарю везде по карманам, но ключей не нахожу. Спрятал, гаденыш. Куда он их дел?!
Оглядываюсь по сторонам, а после на кресле нахожу кобуру с пистолетом.
Дыхание перехватывает. Это мой шанс!
Хватаю оружие и нацеливаюсь на Лешего, который мгновенно просто просыпается, однако я проигрываю.
Мало того, что я стрелять не умею, так еще и Леший, как оказывается, совсем не боится пуль. Один миг, и карта переворачивается.
Девка стоит напротив меня. В корсете моем импровизированном и моих же штанах, которые она напялила на себя, подвернув снизу и обмотавшись моим ремнем трижды.
– Ключи! Быстро! Дай мне ключи!
– Тебе в цирк надо. Людям показывать. За бабло, – усмехаюсь, поднимаясь на кровати. Не того чучелом назвали, а точнее, не ту.
– Че ты ржешь?! Ключи гони, живо!
Хмурит тонкие темные брови, а у самой руки дрожат. Вот-вот пальнет, ствол заряжен. Ну-ну, думай кукухой быстрее. Хрен там.
– Опусти оружие. Пушка детям не игрушка.
– Хватит ерничать! Дай ключи от квартиры. Бегом! – взволнованный голос девчонки сбивается, а я почему-то на ее ступни смотрю. Маленькие, босые. Золушка, мать ее, или как там. Хоть бы тридцать пятый размер был.
– И ты уйдешь?
– Уйду!
– А на ноги что напялишь, мышка? Мои ботинки?
– Да!
– Утонуть не боишься?
– Нет! Не заговаривай мне зубы!
Нервничает, а я медленно поднимаюсь. Надоел этот цирк. Достала она и явно сегодня ожила.
– Стой… Не подходи, стой, говорю! Буду стрелять!
Мышка медленно пятится назад, а после зажмуривается и делает выстрел. Хоть бы смотрела, охуеть просто, пуля пролетает в сантиметре от моей башки, разбивая светильник и застревая в стене.
– Ты ебанулась? Дай сюда!
– А-а-а!
Подхожу и выдираю у нее ствол, девка извивается, а после выкручивается и впивается в меня зубами.
Со всей дури кусает, точно змея, набрасывается просто, и я с силой ее отталкиваю от себя, отчего она летит спиной на кровать.
– Блядь, твою мать, не кусайся!
– Гаденыш… – шипит зло, мечет в меня красивыми глазами молнии. Видно, ожила, семь жизней у нее, точно кошка домовая, и взгляд такой же. Хитрый, хитрющий даже. Лисий.
– Сама гадюка! Еще раз набросишься, будешь не только без патл, но и без зубов!
Кукла пыхтит, поджимая пухлые губы, а я смотрю на свою руку. На ладони выступает несколько капель крови. Охренеть просто у нее клыки! Хоть бы не ядовитая оказалась, не то прививка хрен поможет от такой.
Оба тяжело дышим, быстро надеваю новые брюки и прячу ствол в кобуру. От греха подальше, от нее, блядь, подальше.
И когда она проснулась? Я даже не заметил, вырубился просто, а у нее вон, значит, еще сил до хрена просто, раз такая бойкая.
Вытираю кровь о платок. Как же я заебался с ней возиться. Мало, видать, ее отметелили, раз эта девка такая живая до сих пор.
Вот я на коне и угрожаю ему стволом, но через миг пистолет оказывается снова в руках Лешего, а я … я лежу на кровати, ухватившись за больной бок.
Благо я цапнула его за ладонь. Не сказать, что мне понравилось, но Леший, видать, охренел. У него кровь даже выступила, я ощутила ее медный вкус.
Прекрасно. Могла бы – горло бы ему перегрызла, но думаю, он бы меня потом точно придушил даже без всякого ремня.
Отползаю на кровати. Угроза про выбитые зубы меня не веселит, потому что волосы так и не отросли за ночь. Уже сто раз пожалела, что так начала наше недоброе утро, ведь Леший меня не лупил и не домогался, а я… ладно.
Ошалело смотрю на этого варвара. Он что-то сильно зол и даже в душ не идет. Быстро набрасывает на себя рубашку, повернувшись ко мне широкой спиной. Крепкая шея, разворот плеч как три моих будет и… сколько ему лет?
Я не знаю. Больше тридцати точно, а дальше не скажешь, не понятно даже. Леший не старый, но и не мальчик вовсе. Взрослый мужик.
Ему тридцать пять? Тридцать шесть, может? Не знаю, здоровый бугай, от одного только вида которого становится страшно. И это… я спала с Лешим сегодня в одной постели, как оказывается.
Не помню даже, когда он пришел. Почему тогда он меня не тронул? Что ему стоило зажать меня и изнасиловать? Ничего. Неужели ему меня жаль? Нет, ему плевать на меня, и после вчерашнего я точно в этом убедилась, когда этот зверь обрезал мои волосы практически до корней.
Сглатываю, обхватывая себя руками. Леший достает из шкафа еще одни брюки и быстро их надевает, застегивает ремень. Я же сижу как дура в его огромной для меня одежде и соплю от злости и распирающего меня негодования.
Блин, там же были шмотки, просто на верхних полках я со своим не особо высоким ростом их не заметила. Надо же быть такой идиоткой, просто жесть.
Становится не по себе. Леший отходит к окну и больше даже не смотрит в мою сторону. Совсем, хотя еще минуту назад я едва не пробила дыру в его бритой башке.
О чем он думает, чего хочет… Я не знаю.
У меня жутко урчит живот, поет просто дифирамбы. Я адски хочу есть и пить, но как я попрошу его? Как я унижусь до такого?
Леший открывает окно настежь, жадно закуривает, стряхивая пепел в пиалу на подоконнике.
Я же смотрю на его широкую спину, сильные ноги в брюках, ягодицы. Красивый он все же, мышцы так и бугрятся, высокий, сильный. Он берет телефон, набирая кому-то, а я подползаю ближе на край кровати, прислушиваюсь к нему.
– Алик, привезу крысу через час. Да, наигрался. Сам ее воспитывай, – строго басит Леший, а я прихожу в ужас от услышанного.
О нет-нет-нет. Он решил отдать меня раньше… Алику.
Он вообще не урод, физически так точно. Леший без рубашки оказывается офигительно привлекательным, залипательным и просто таким… я не знаю. Я таких мужиков без одежды еще не видела.
У него тело атлета: широкие плечи, крепкие ноги и грудь с густой порослью темных волос. Мышцы бугрятся, рельеф, ни тебе живота, ни лишнего веса. Кожа переливается на свету растопленной медью, привлекает и пахнет мускусом, настоящим мужиком.
Леший вовсе не похож на моего щуплого Сережу, потому что Серый был молодым парнем, а Саша – взрослый мужчина. И эта разница – она чувствуется на каком-то молекулярном просто уровне.
Когда этот варвар обнажает свои белые зубы, его острые клыки сверкают, точно как у хищника. Очень светлые глаза, улыбка завораживающе красивая, но она вовсе не делает Лешего добреньким, скорее наоборот. Пугает меня до чертей.
Я просыпаюсь раньше него, разглядываю его строгий профиль и сомкнутые губы, широкие брови и закрытые глаза с длинными ресницами, к которым почему-то хочется прикоснуться.
У Лешего красивые по-мужски скулы и, кажется, очень жесткая темная щетина. Я тяну к нему ладонь, но быстро одергиваю себя. Нельзя мне его касаться. Не положено. И не стану.
Когда хозяин спит, он не такой уж и страшный, но это все мираж, Ир, так что не поддавайся. И не хозяин он мне никакой! Можешь хотя бы про себя его так не называть? Бесит.
Осторожно соскальзываю с кровати и натягиваю его штаны. Достало меня ходить голой, к черту.
Поглядываю на своего похитителя тире спасителя. Леший все еще спит, тогда как я шарю везде по карманам, но ключей не нахожу. Спрятал, гаденыш. Куда он их дел?!
Оглядываюсь по сторонам, а после на кресле нахожу кобуру с пистолетом.
Дыхание перехватывает. Это мой шанс!
Хватаю оружие и нацеливаюсь на Лешего, который мгновенно просто просыпается, однако я проигрываю.
Мало того, что я стрелять не умею, так еще и Леший, как оказывается, совсем не боится пуль. Один миг, и карта переворачивается.
Девка стоит напротив меня. В корсете моем импровизированном и моих же штанах, которые она напялила на себя, подвернув снизу и обмотавшись моим ремнем трижды.
– Ключи! Быстро! Дай мне ключи!
– Тебе в цирк надо. Людям показывать. За бабло, – усмехаюсь, поднимаясь на кровати. Не того чучелом назвали, а точнее, не ту.
– Че ты ржешь?! Ключи гони, живо!
Хмурит тонкие темные брови, а у самой руки дрожат. Вот-вот пальнет, ствол заряжен. Ну-ну, думай кукухой быстрее. Хрен там.
– Опусти оружие. Пушка детям не игрушка.
– Хватит ерничать! Дай ключи от квартиры. Бегом! – взволнованный голос девчонки сбивается, а я почему-то на ее ступни смотрю. Маленькие, босые. Золушка, мать ее, или как там. Хоть бы тридцать пятый размер был.
– И ты уйдешь?
– Уйду!
– А на ноги что напялишь, мышка? Мои ботинки?
– Да!
– Утонуть не боишься?
– Нет! Не заговаривай мне зубы!
Нервничает, а я медленно поднимаюсь. Надоел этот цирк. Достала она и явно сегодня ожила.
– Стой… Не подходи, стой, говорю! Буду стрелять!
Мышка медленно пятится назад, а после зажмуривается и делает выстрел. Хоть бы смотрела, охуеть просто, пуля пролетает в сантиметре от моей башки, разбивая светильник и застревая в стене.
– Ты ебанулась? Дай сюда!
– А-а-а!
Подхожу и выдираю у нее ствол, девка извивается, а после выкручивается и впивается в меня зубами.
Со всей дури кусает, точно змея, набрасывается просто, и я с силой ее отталкиваю от себя, отчего она летит спиной на кровать.
– Блядь, твою мать, не кусайся!
– Гаденыш… – шипит зло, мечет в меня красивыми глазами молнии. Видно, ожила, семь жизней у нее, точно кошка домовая, и взгляд такой же. Хитрый, хитрющий даже. Лисий.
– Сама гадюка! Еще раз набросишься, будешь не только без патл, но и без зубов!
Кукла пыхтит, поджимая пухлые губы, а я смотрю на свою руку. На ладони выступает несколько капель крови. Охренеть просто у нее клыки! Хоть бы не ядовитая оказалась, не то прививка хрен поможет от такой.
Оба тяжело дышим, быстро надеваю новые брюки и прячу ствол в кобуру. От греха подальше, от нее, блядь, подальше.
И когда она проснулась? Я даже не заметил, вырубился просто, а у нее вон, значит, еще сил до хрена просто, раз такая бойкая.
Вытираю кровь о платок. Как же я заебался с ней возиться. Мало, видать, ее отметелили, раз эта девка такая живая до сих пор.
Вот я на коне и угрожаю ему стволом, но через миг пистолет оказывается снова в руках Лешего, а я … я лежу на кровати, ухватившись за больной бок.
Благо я цапнула его за ладонь. Не сказать, что мне понравилось, но Леший, видать, охренел. У него кровь даже выступила, я ощутила ее медный вкус.
Прекрасно. Могла бы – горло бы ему перегрызла, но думаю, он бы меня потом точно придушил даже без всякого ремня.
Отползаю на кровати. Угроза про выбитые зубы меня не веселит, потому что волосы так и не отросли за ночь. Уже сто раз пожалела, что так начала наше недоброе утро, ведь Леший меня не лупил и не домогался, а я… ладно.
Ошалело смотрю на этого варвара. Он что-то сильно зол и даже в душ не идет. Быстро набрасывает на себя рубашку, повернувшись ко мне широкой спиной. Крепкая шея, разворот плеч как три моих будет и… сколько ему лет?
Я не знаю. Больше тридцати точно, а дальше не скажешь, не понятно даже. Леший не старый, но и не мальчик вовсе. Взрослый мужик.
Ему тридцать пять? Тридцать шесть, может? Не знаю, здоровый бугай, от одного только вида которого становится страшно. И это… я спала с Лешим сегодня в одной постели, как оказывается.
Не помню даже, когда он пришел. Почему тогда он меня не тронул? Что ему стоило зажать меня и изнасиловать? Ничего. Неужели ему меня жаль? Нет, ему плевать на меня, и после вчерашнего я точно в этом убедилась, когда этот зверь обрезал мои волосы практически до корней.
Сглатываю, обхватывая себя руками. Леший достает из шкафа еще одни брюки и быстро их надевает, застегивает ремень. Я же сижу как дура в его огромной для меня одежде и соплю от злости и распирающего меня негодования.
Блин, там же были шмотки, просто на верхних полках я со своим не особо высоким ростом их не заметила. Надо же быть такой идиоткой, просто жесть.
Становится не по себе. Леший отходит к окну и больше даже не смотрит в мою сторону. Совсем, хотя еще минуту назад я едва не пробила дыру в его бритой башке.
О чем он думает, чего хочет… Я не знаю.
У меня жутко урчит живот, поет просто дифирамбы. Я адски хочу есть и пить, но как я попрошу его? Как я унижусь до такого?
Леший открывает окно настежь, жадно закуривает, стряхивая пепел в пиалу на подоконнике.
Я же смотрю на его широкую спину, сильные ноги в брюках, ягодицы. Красивый он все же, мышцы так и бугрятся, высокий, сильный. Он берет телефон, набирая кому-то, а я подползаю ближе на край кровати, прислушиваюсь к нему.
– Алик, привезу крысу через час. Да, наигрался. Сам ее воспитывай, – строго басит Леший, а я прихожу в ужас от услышанного.
О нет-нет-нет. Он решил отдать меня раньше… Алику.
– Собирайся.
– Куда?
– Твои выкрутасы мне надоели. Я хотел послушную девочку, ты и близко не такая. Вставай. К пацанам поедешь.
– Что? Что ты говоришь… ты же себе меня забрал, – отвечаю одними губами, стараясь унять бешеное сердце. Да, Леший жестокий ублюдок, но те, другие, – они же места живого на мне не оставят.
– Я передумал, – подходит и басит своим низким голосом, а я в стену вжимаюсь. Черт, черт, черт! Что я наделала? Я его вывела, и, похоже, Леший не намерен меня больше укрывать у себя.
Укрывать. Так сказала, словно он меня защищает, тогда как Саня меня мучает, ведь так? Я не знаю, я уже совсем запуталась.
Опускаю голову. Что мне ему сказать, чего я заслуживаю?
Леший меня даже за человека не воспринимает, не зовет по имени. Я просто кукла для него. Безвольная предательница, которую он может ломать сам, а может отдать на потеху своим дружкам. Уже отдал, точнее.
– Иди на кухню, – Кивает, и я шлепаю за ним на деревянных ногах, стараясь не свалиться от головокружения.
Сегодня что-то хуже стало. Не так болит в боку, но я совсем ослабла, и меня тошнит от голодухи.
– Сядь.
Делаю, как велит, медленно опускаюсь на стул. Почему-то все расплывается от слез и темнеет перед глазами.
Вижу только, как Леший ставит чайник, а после выгружает из холодильника еду.
Сыр и колбаса, овощи, хлеб, масло, какой-то паштет. Здесь полно еды, а я не брала. Не воровка я, а поесть раньше мне никто не предлагал.
Хозяин все быстро рубит и подает на тарелках. Прямо возле меня плюхает одну из них. Черт, не хозяин, не хозяин, не хозяин, Ира!
От увиденного во рту собирается слюна, еще больше урчит желудок, но я не дергаюсь. Похоже, это проверка.
– Ешь бери. Чего смотришь?
Леший опускает возле меня большую чашку парующего кофе. Себе ставит такую же, а я с места сдвинуться не могу. Как окаменела.
– Зачем? – спрашиваю осторожно, даже рука в сторону сыра не дернулась. Он не так прост, я уже это вкурила.
– Что зачем? Ты не ела давно.
Пожимает плечами и начинает с аппетитом уплетать бутерброды, а мне рыдать хочется. Унизительно просто.
– Зачем ты кормишь меня, если все равно отдашь? Продуктов на крысу не жалко?
Его глаза как-то странно темнеют, и Леший отпивает кофе. Я же засматриваюсь на его красивые руки. Ручищи просто, крупные ладони с выпирающими жгутами вен. Такими можно удавить, даже ремня не надо.
– Сейчас поедим, и отвезу. Хорош трястись. Ешь, сказал, или ты не голодная?
– Голодная. Даже очень. Спасибо, – тихо отвечаю, потому что это правда. Слона бы съела, вот честно.
Беру чашку кофе, отпиваю глоток, прикрывая глаза от удовольствия. Теплый кипяток приятно обжигает потрескавшиеся губы, согревает изнутри. Жажда давит, потому я хлебаю этот кофе еще горячим, едва им не давясь, конечно же сразу закашливаясь.
– Не спеши. Никто не отберет, – басит Леший и подливает мне еще кофе, а после рядом ставит чашку с водой, которую я тоже выпиваю до дна, страдая от жажды.
Становится лучше, протягиваю руку и осторожно беру кусочек сыра с тарелки.
Смотрю на реакцию Лешего. Спокоен, злости нет, он просто ест. Расслабься, Ира, когда варвар завтракает, похоже, он спокоен. Главное – не лезть в его тарелку, не то руку откусит до локтя.
Я жутко голодная, но набрасываться на еду не спешу. Съедаю только один бутерброд с сыром, выложенным в три слоя. Вот он – мой любимый. Обожаю. В любом виде и количестве. Могу только на сыре и жить. Больше ничего мне не надо.
– Любишь сыр?
– Да. Очень.
Однажды денег особо туго не было, и хоть Бакиров платил мне очень хорошо, но все уходило на лекарства. Один раз я отдала все на таблетки маме, а на еду не хватило. Я тогда купила полкило сыра, пачку кофе и жила так почти три недели.
Занять постыдилась, да и не дал бы никто, а если бы посмела своровать в клубе какую еду, Тоха бы мне отбил башку. С Андреем мы еще тогда особо не контактировали, и мне не хватало денег, реально не хватало даже на прокладки.
На самом деле это неважно, я выжила, не померла. Маме сказала, что села на новомодную диету. Она поверила, а я сменила два размера одежды, но зато мама прошла еще один курс терапии.
После еды и горячего напитка голова перестает так сильно кружиться, но жутко просто хочется спать, словно все силы выпили. Он выпил.
– Поехали. Вставай.
Леший поднимается и идет к двери, тогда как я иду за ним, но в коридоре прирастаю к полу, не в силах сдвинуться с места.
– Ты меня услышала? Иди сюда! – басит, а я обхватываю себя руками. Утопаю в его брюках, спасает только ремень, которым я обмоталась как минимум трижды.
– Не отдавай меня, – шепчу, опустив голову.
– Что? Что ты там лепечешь?
Леший наклоняется, чтобы с высоты своего роста уловить то, что я скажу, но мне не до шуток уже. Вот вообще не до них.
– Не отдавай меня им. Саша. Прошу. Они меня уничтожат, – бубню, и что-то внутри неприятно грызет. Я не привыкла ни у кого ничего просить и унижаться! Я сама всегда всего добиваюсь. Сама!
– Я не Саша тебе, а хозяин, и почему это я не должен тебя отдавать?
Леший подходит еще ближе и ставит обе руки возле меня. Загоняет в ловушку, а я в лицо его строгое смотрю.
Ну почему он не урод, ну почему, блин!
Опасный, высокий, крепкий, как варвар. От его близости начинает сильнее кружиться голова, подгибаются ноги, тянет живот.
Сглатываю, заставляю себя опустить голову. Не могу смотреть, но теперь пялюсь на его смуглую шею и пульсирующую венку на ней.
Делаю глубокий вдох. Ира, остынь! Лужицей тут еще растекись, дура!
Неужто мужика не видела раньше?!
Такого и так близко – нет. Мамочки.
– Ты говорил неделя. Она еще не прошла.
Поглядываю на мужчину, и, кажется, это не то, что Леший ожидает услышать. Есть еще кое-что. Ладно.
– Я буду хорошей девочкой. Обещаю.
Невинно хлопаю глазками, приоткрыв рот. Ну, поверь мне, я же вся невинность, ну, поверь!
Между нами возникает пауза, и я слышу только свое безумное сердце. Потеют ладони, Леший так смотрит на меня, словно сканером сквозь кости просвечивает, сволочь.
– Могло бы сработать, но я не верю ни единому твоему слову, мышка. Актриса из тебя херовая, и врать можешь кому угодно, но не мне. Идем.
Берет меня под руку, и, когда тащит к двери, я просто взрываюсь.
– Я сказала – нет!
Сама даже не знаю, что на меня находит.
Какое-то безумие, истерика от безысходности, потому что, потеряв страх, я хватаю первое, что попадается под руку, и со всей дури швыряю это в Лешего.
Ботинок с обувной полки. Прекрасно.
Тяжело дышу, стараясь унять бешеное сердце, и смотрю на своего похитителя тире спасителя во все глаза.
Ботинок, кстати, до хозяина не долетает, так как Леший его с легкостью отбрасывает от себя, когда тот едва не попадает ему в голову.
Сглатываю. Уже хорошо, хотя… не очень, судя по его разъяренному, просто-таки бешеному облику.
Он меня отпускает, а я медленно отхожу назад, к стене. Блин, этот бандит что-то совсем не веселый, злой, как черт, бешеный.
Ой, мама, теперь я нажила себе действительно серьезные проблемы, потому что, похоже, Леший больше никуда не идет.
Наоборот, он обратно закрывает дверь, проворачивает ключ два раза, и, кажется, вот теперь я его точно взбесила.
– Собирайся.
– Куда?
– Твои выкрутасы мне надоели. Я хотел послушную девочку, ты и близко не такая. Вставай. К пацанам поедешь.
– Что? Что ты говоришь… ты же себе меня забрал, – отвечаю одними губами, стараясь унять бешеное сердце. Да, Леший жестокий ублюдок, но те, другие, – они же места живого на мне не оставят.
– Я передумал, – подходит и басит своим низким голосом, а я в стену вжимаюсь. Черт, черт, черт! Что я наделала? Я его вывела, и, похоже, Леший не намерен меня больше укрывать у себя.
Укрывать. Так сказала, словно он меня защищает, тогда как Саня меня мучает, ведь так? Я не знаю, я уже совсем запуталась.
Опускаю голову. Что мне ему сказать, чего я заслуживаю?
Леший меня даже за человека не воспринимает, не зовет по имени. Я просто кукла для него. Безвольная предательница, которую он может ломать сам, а может отдать на потеху своим дружкам. Уже отдал, точнее.
– Иди на кухню, – Кивает, и я шлепаю за ним на деревянных ногах, стараясь не свалиться от головокружения.
Сегодня что-то хуже стало. Не так болит в боку, но я совсем ослабла, и меня тошнит от голодухи.
– Сядь.
Делаю, как велит, медленно опускаюсь на стул. Почему-то все расплывается от слез и темнеет перед глазами.
Вижу только, как Леший ставит чайник, а после выгружает из холодильника еду.
Сыр и колбаса, овощи, хлеб, масло, какой-то паштет. Здесь полно еды, а я не брала. Не воровка я, а поесть раньше мне никто не предлагал.
Хозяин все быстро рубит и подает на тарелках. Прямо возле меня плюхает одну из них. Черт, не хозяин, не хозяин, не хозяин, Ира!
От увиденного во рту собирается слюна, еще больше урчит желудок, но я не дергаюсь. Похоже, это проверка.
– Ешь бери. Чего смотришь?
Леший опускает возле меня большую чашку парующего кофе. Себе ставит такую же, а я с места сдвинуться не могу. Как окаменела.
– Зачем? – спрашиваю осторожно, даже рука в сторону сыра не дернулась. Он не так прост, я уже это вкурила.
– Что зачем? Ты не ела давно.
Пожимает плечами и начинает с аппетитом уплетать бутерброды, а мне рыдать хочется. Унизительно просто.
– Зачем ты кормишь меня, если все равно отдашь? Продуктов на крысу не жалко?
Его глаза как-то странно темнеют, и Леший отпивает кофе. Я же засматриваюсь на его красивые руки. Ручищи просто, крупные ладони с выпирающими жгутами вен. Такими можно удавить, даже ремня не надо.
– Сейчас поедим, и отвезу. Хорош трястись. Ешь, сказал, или ты не голодная?
– Голодная. Даже очень. Спасибо, – тихо отвечаю, потому что это правда. Слона бы съела, вот честно.
Беру чашку кофе, отпиваю глоток, прикрывая глаза от удовольствия. Теплый кипяток приятно обжигает потрескавшиеся губы, согревает изнутри. Жажда давит, потому я хлебаю этот кофе еще горячим, едва им не давясь, конечно же сразу закашливаясь.
– Не спеши. Никто не отберет, – басит Леший и подливает мне еще кофе, а после рядом ставит чашку с водой, которую я тоже выпиваю до дна, страдая от жажды.
Становится лучше, протягиваю руку и осторожно беру кусочек сыра с тарелки.
Смотрю на реакцию Лешего. Спокоен, злости нет, он просто ест. Расслабься, Ира, когда варвар завтракает, похоже, он спокоен. Главное – не лезть в его тарелку, не то руку откусит до локтя.
Я жутко голодная, но набрасываться на еду не спешу. Съедаю только один бутерброд с сыром, выложенным в три слоя. Вот он – мой любимый. Обожаю. В любом виде и количестве. Могу только на сыре и жить. Больше ничего мне не надо.
– Любишь сыр?
– Да. Очень.
Однажды денег особо туго не было, и хоть Бакиров платил мне очень хорошо, но все уходило на лекарства. Один раз я отдала все на таблетки маме, а на еду не хватило. Я тогда купила полкило сыра, пачку кофе и жила так почти три недели.
Занять постыдилась, да и не дал бы никто, а если бы посмела своровать в клубе какую еду, Тоха бы мне отбил башку. С Андреем мы еще тогда особо не контактировали, и мне не хватало денег, реально не хватало даже на прокладки.
На самом деле это неважно, я выжила, не померла. Маме сказала, что села на новомодную диету. Она поверила, а я сменила два размера одежды, но зато мама прошла еще один курс терапии.
После еды и горячего напитка голова перестает так сильно кружиться, но жутко просто хочется спать, словно все силы выпили. Он выпил.
– Поехали. Вставай.
Леший поднимается и идет к двери, тогда как я иду за ним, но в коридоре прирастаю к полу, не в силах сдвинуться с места.
– Ты меня услышала? Иди сюда! – басит, а я обхватываю себя руками. Утопаю в его брюках, спасает только ремень, которым я обмоталась как минимум трижды.
– Не отдавай меня, – шепчу, опустив голову.
– Что? Что ты там лепечешь?
Леший наклоняется, чтобы с высоты своего роста уловить то, что я скажу, но мне не до шуток уже. Вот вообще не до них.
– Не отдавай меня им. Саша. Прошу. Они меня уничтожат, – бубню, и что-то внутри неприятно грызет. Я не привыкла ни у кого ничего просить и унижаться! Я сама всегда всего добиваюсь. Сама!
– Я не Саша тебе, а хозяин, и почему это я не должен тебя отдавать?
Леший подходит еще ближе и ставит обе руки возле меня. Загоняет в ловушку, а я в лицо его строгое смотрю.
Ну почему он не урод, ну почему, блин!
Опасный, высокий, крепкий, как варвар. От его близости начинает сильнее кружиться голова, подгибаются ноги, тянет живот.
Сглатываю, заставляю себя опустить голову. Не могу смотреть, но теперь пялюсь на его смуглую шею и пульсирующую венку на ней.
Делаю глубокий вдох. Ира, остынь! Лужицей тут еще растекись, дура!
Неужто мужика не видела раньше?!
Такого и так близко – нет. Мамочки.
– Ты говорил неделя. Она еще не прошла.
Поглядываю на мужчину, и, кажется, это не то, что Леший ожидает услышать. Есть еще кое-что. Ладно.
– Я буду хорошей девочкой. Обещаю.
Невинно хлопаю глазками, приоткрыв рот. Ну, поверь мне, я же вся невинность, ну, поверь!
Между нами возникает пауза, и я слышу только свое безумное сердце. Потеют ладони, Леший так смотрит на меня, словно сканером сквозь кости просвечивает, сволочь.
– Могло бы сработать, но я не верю ни единому твоему слову, мышка. Актриса из тебя херовая, и врать можешь кому угодно, но не мне. Идем.
Берет меня под руку, и, когда тащит к двери, я просто взрываюсь.
– Я сказала – нет!
Сама даже не знаю, что на меня находит.
Какое-то безумие, истерика от безысходности, потому что, потеряв страх, я хватаю первое, что попадается под руку, и со всей дури швыряю это в Лешего.
Ботинок с обувной полки. Прекрасно.
Тяжело дышу, стараясь унять бешеное сердце, и смотрю на своего похитителя тире спасителя во все глаза.
Ботинок, кстати, до хозяина не долетает, так как Леший его с легкостью отбрасывает от себя, когда тот едва не попадает ему в голову.
Сглатываю. Уже хорошо, хотя… не очень, судя по его разъяренному, просто-таки бешеному облику.
Он меня отпускает, а я медленно отхожу назад, к стене. Блин, этот бандит что-то совсем не веселый, злой, как черт, бешеный.
Ой, мама, теперь я нажила себе действительно серьезные проблемы, потому что, похоже, Леший больше никуда не идет.
Наоборот, он обратно закрывает дверь, проворачивает ключ два раза, и, кажется, вот теперь я его точно взбесила.
– Собирайся.
– Куда?
– Твои выкрутасы мне надоели. Я хотел послушную девочку, ты и близко не такая. Вставай. К пацанам поедешь.
– Что? Что ты говоришь… ты же себе меня забрал, – отвечаю одними губами, стараясь унять бешеное сердце. Да, Леший жестокий ублюдок, но те, другие, – они же места живого на мне не оставят.
– Я передумал, – подходит и басит своим низким голосом, а я в стену вжимаюсь. Черт, черт, черт! Что я наделала? Я его вывела, и, похоже, Леший не намерен меня больше укрывать у себя.
Укрывать. Так сказала, словно он меня защищает, тогда как Саня меня мучает, ведь так? Я не знаю, я уже совсем запуталась.
Опускаю голову. Что мне ему сказать, чего я заслуживаю?
Леший меня даже за человека не воспринимает, не зовет по имени. Я просто кукла для него. Безвольная предательница, которую он может ломать сам, а может отдать на потеху своим дружкам. Уже отдал, точнее.
– Иди на кухню, – Кивает, и я шлепаю за ним на деревянных ногах, стараясь не свалиться от головокружения.
Сегодня что-то хуже стало. Не так болит в боку, но я совсем ослабла, и меня тошнит от голодухи.
– Сядь.
Делаю, как велит, медленно опускаюсь на стул. Почему-то все расплывается от слез и темнеет перед глазами.
Вижу только, как Леший ставит чайник, а после выгружает из холодильника еду.
Сыр и колбаса, овощи, хлеб, масло, какой-то паштет. Здесь полно еды, а я не брала. Не воровка я, а поесть раньше мне никто не предлагал.
Хозяин все быстро рубит и подает на тарелках. Прямо возле меня плюхает одну из них. Черт, не хозяин, не хозяин, не хозяин, Ира!
От увиденного во рту собирается слюна, еще больше урчит желудок, но я не дергаюсь. Похоже, это проверка.
– Ешь бери. Чего смотришь?
Леший опускает возле меня большую чашку парующего кофе. Себе ставит такую же, а я с места сдвинуться не могу. Как окаменела.
– Зачем? – спрашиваю осторожно, даже рука в сторону сыра не дернулась. Он не так прост, я уже это вкурила.
– Что зачем? Ты не ела давно.
Пожимает плечами и начинает с аппетитом уплетать бутерброды, а мне рыдать хочется. Унизительно просто.
– Зачем ты кормишь меня, если все равно отдашь? Продуктов на крысу не жалко?
Его глаза как-то странно темнеют, и Леший отпивает кофе. Я же засматриваюсь на его красивые руки. Ручищи просто, крупные ладони с выпирающими жгутами вен. Такими можно удавить, даже ремня не надо.
– Сейчас поедим, и отвезу. Хорош трястись. Ешь, сказал, или ты не голодная?
– Голодная. Даже очень. Спасибо, – тихо отвечаю, потому что это правда. Слона бы съела, вот честно.
Беру чашку кофе, отпиваю глоток, прикрывая глаза от удовольствия. Теплый кипяток приятно обжигает потрескавшиеся губы, согревает изнутри. Жажда давит, потому я хлебаю этот кофе еще горячим, едва им не давясь, конечно же сразу закашливаясь.
– Не спеши. Никто не отберет, – басит Леший и подливает мне еще кофе, а после рядом ставит чашку с водой, которую я тоже выпиваю до дна, страдая от жажды.
Становится лучше, протягиваю руку и осторожно беру кусочек сыра с тарелки.
Смотрю на реакцию Лешего. Спокоен, злости нет, он просто ест. Расслабься, Ира, когда варвар завтракает, похоже, он спокоен. Главное – не лезть в его тарелку, не то руку откусит до локтя.
Я жутко голодная, но набрасываться на еду не спешу. Съедаю только один бутерброд с сыром, выложенным в три слоя. Вот он – мой любимый. Обожаю. В любом виде и количестве. Могу только на сыре и жить. Больше ничего мне не надо.
– Любишь сыр?
– Да. Очень.
Однажды денег особо туго не было, и хоть Бакиров платил мне очень хорошо, но все уходило на лекарства. Один раз я отдала все на таблетки маме, а на еду не хватило. Я тогда купила полкило сыра, пачку кофе и жила так почти три недели.
Занять постыдилась, да и не дал бы никто, а если бы посмела своровать в клубе какую еду, Тоха бы мне отбил башку. С Андреем мы еще тогда особо не контактировали, и мне не хватало денег, реально не хватало даже на прокладки.
На самом деле это неважно, я выжила, не померла. Маме сказала, что села на новомодную диету. Она поверила, а я сменила два размера одежды, но зато мама прошла еще один курс терапии.
После еды и горячего напитка голова перестает так сильно кружиться, но жутко просто хочется спать, словно все силы выпили. Он выпил.
– Поехали. Вставай.
Леший поднимается и идет к двери, тогда как я иду за ним, но в коридоре прирастаю к полу, не в силах сдвинуться с места.
– Ты меня услышала? Иди сюда! – басит, а я обхватываю себя руками. Утопаю в его брюках, спасает только ремень, которым я обмоталась как минимум трижды.
– Не отдавай меня, – шепчу, опустив голову.
– Что? Что ты там лепечешь?
Леший наклоняется, чтобы с высоты своего роста уловить то, что я скажу, но мне не до шуток уже. Вот вообще не до них.
– Не отдавай меня им. Саша. Прошу. Они меня уничтожат, – бубню, и что-то внутри неприятно грызет. Я не привыкла ни у кого ничего просить и унижаться! Я сама всегда всего добиваюсь. Сама!
– Я не Саша тебе, а хозяин, и почему это я не должен тебя отдавать?
Леший подходит еще ближе и ставит обе руки возле меня. Загоняет в ловушку, а я в лицо его строгое смотрю.
Ну почему он не урод, ну почему, блин!
Опасный, высокий, крепкий, как варвар. От его близости начинает сильнее кружиться голова, подгибаются ноги, тянет живот.
Сглатываю, заставляю себя опустить голову. Не могу смотреть, но теперь пялюсь на его смуглую шею и пульсирующую венку на ней.
Делаю глубокий вдох. Ира, остынь! Лужицей тут еще растекись, дура!
Неужто мужика не видела раньше?!
Такого и так близко – нет. Мамочки.
– Ты говорил неделя. Она еще не прошла.
Поглядываю на мужчину, и, кажется, это не то, что Леший ожидает услышать. Есть еще кое-что. Ладно.
– Я буду хорошей девочкой. Обещаю.
Невинно хлопаю глазками, приоткрыв рот. Ну, поверь мне, я же вся невинность, ну, поверь!
Между нами возникает пауза, и я слышу только свое безумное сердце. Потеют ладони, Леший так смотрит на меня, словно сканером сквозь кости просвечивает, сволочь.
– Могло бы сработать, но я не верю ни единому твоему слову, мышка. Актриса из тебя херовая, и врать можешь кому угодно, но не мне. Идем.
Берет меня под руку, и, когда тащит к двери, я просто взрываюсь.
– Я сказала – нет!
Сама даже не знаю, что на меня находит.
Какое-то безумие, истерика от безысходности, потому что, потеряв страх, я хватаю первое, что попадается под руку, и со всей дури швыряю это в Лешего.
Ботинок с обувной полки. Прекрасно.
Тяжело дышу, стараясь унять бешеное сердце, и смотрю на своего похитителя тире спасителя во все глаза.
Ботинок, кстати, до хозяина не долетает, так как Леший его с легкостью отбрасывает от себя, когда тот едва не попадает ему в голову.
Сглатываю. Уже хорошо, хотя… не очень, судя по его разъяренному, просто-таки бешеному облику.
Он меня отпускает, а я медленно отхожу назад, к стене. Блин, этот бандит что-то совсем не веселый, злой, как черт, бешеный.
Ой, мама, теперь я нажила себе действительно серьезные проблемы, потому что, похоже, Леший больше никуда не идет.
Наоборот, он обратно закрывает дверь, проворачивает ключ два раза, и, кажется, вот теперь я его точно взбесила.
– Ты охуела или с башкой совсем не в ладах?
Леший прет на меня как танк, мгновенно загоняя в угол.
Пячусь назад, пока не оказываюсь вжата им в стену, но пасовать не собираюсь. Если покажу, как мне страшно, этот бандит меня расплющит, точно слабое насекомое. Я буду защищаться, иначе я не я.
– Стой, стой! А что мне было делать?! Я тебя нормально попросила не отдавать меня им! А-ай… – пищу, потому что Леший останавливается очень близко и обхватывает мою талию своими большими лапами. Вырваться не могу, он зажал меня в тиски и держит. Сожмет чуть сильнее – и выдавит содержимое, будто из тюбика зубной пасты.
– Что ж ты такая вредная? – басит, а мне дышать становится сложнее. Леший касается моей голой кожи грубыми пальцами, задевает синяки, трогает края повязки, а я с места сдвинуться не могу. Он меня поймал, как птичку, в капкан, и что хуже – сейчас я отчетливо чувствую животом его каменный член, которым он упирается в меня.
– Не надо…
Не узнаю свой поникший голос. В живот давит дубина какая-то, огромный ствол, и это не предупреждение, а явный намек. Леший делает толчок пахом вперед, и от шока я распахиваю губы.
Он ловит мою реакцию, жрет ее, впитывает, а после довольно усмехается, видя, что я просто оторопела от его напора.
Сглатываю, тело онемело, не слушается, и мне страшно. Мои планки защиты падают, как домино. Становится дурно – и жарко, и холодно одновременно. Я теряюсь, стою и пошевелиться даже боюсь. Боже, помоги.
– Что “не надо”? Отдавать тебя не надо или ебать не надо?
– И то… и то тоже.
– Я лучше их – это хочешь сказать? Может, я тебе еще и нравлюсь, а, мышка? На меня глаза! – командует жестко, да вот только поздно, и меня уже несет на волнах истерики. Задираю голову высоко, чтобы увидеть его нахальную самодовольную рожу с этой едкой усмешкой, которую я ненавижу.
– Нет, ты не лучше и я тебе не мышка!!! У меня имя есть, я Ира, понял, чудовище?! Ира, и ты мне НЕ нравишься! Вы все для меня звери, сволочи, ублюдки! Вы мне жизнь сломали, ненавижу!
Толкаю его в грудь, бьюсь как птичка в сильных руках, а после затихаю, когда Леший крепче обхватывает меня, с силой прижимая к себе.
– Тихо! Перестань истерить, сказал! Хватит!
Зажимает так жестко, что я едва не задыхаюсь и оставляю эти жалкие попытки драться.
Глупо и наивно, знаю и все равно хочу его ударить, сделать так же больно, но вместо этого утыкаюсь в грудь Лешего и всхлипываю, потому что просто нет других вариантов. Он сильнее, намного выше, крупнее. Этот бандит зажал меня, как мошку. Лапами своими обхватил, не давая и шанса трепыхаться.
– Пусти… прошу. Мне больно, – шепчу уже успокоившись, ребра ноют, хотя совру, если скажу, что мне не понравилось, как Леший меня обнимал. Он как стена каменная, такой большой, высокий, крепкий. Мне на миг захотелось, чтобы он спрятал меня от всех бед, от всего этого кошмара за своей спиной.
Глупая. Леший и есть тот, кто меня прихлопнет первым. Леший не защитник мой, он мой палач.
Так странно, я не помню, когда меня последний раз кто-то обнимал. Вот так, просто потому, что я есть. Сережа? Нет, мы не обнимались, а это, оказывается, может легко успокоить. Я и не знала этого в свои двадцать два, обычно обнимая подушку, если уж совсем поджимало рыдать.
Леший медленно расцепляет руки и вглядывается в меня своим страшным волчьим взглядом. Я же теряюсь, не знаю, как мне вести себя с ним. Он как-то видит, когда я вру, и это плохо. Обычно мне легко людей обманывать, но только не его.
– Ты будешь слушать своего хозяина, кукла? Последний раз спрашиваю. По-хорошему.
Поддевает мой подбородок, и я высоко задираю голову. Я думала, он не это скажет, думала, отпустит, пожалеет, но нет. К черту, но почему-то так обидно становится, и я больше не вру, сгоряча выкрикиваю ему в лоб то, что думаю именно в эту секунду:
– Я свободный человек и ТЫ мне никакой не хозяин! Я лучше сдохну, чем подчинюсь тебе, я НИКОГДА тебе не покорюсь! – выпаливаю это и смотрю на реакцию, а она есть.
Внешне спокойный Леший глубоко вздыхает и смотрит на меня как на дуру почему-то.
Тяжело дышу, не знаю, что теперь будет. Я не жалею о сказанном, я так не привыкла и подчиняться ему не стану! Никому не стану, я имею право на свободу.
– Иди сюда.
– Стой! Что ты делаешь, нет!
Прихожу в ужас, когда Леший зажимает меня ногой, а после с легкостью расстегивает ремень, которым я обмоталась.
Пищу, пытаюсь царапаться, а ему хоть бы что. Как зверь нападает меня и с легкостью стягивает с меня штаны.
– Пусти, не надо!
– Не ори, непокорная, хотя нет. Можешь орать сколько влезет.
Леший тащит меня в спальню, и я, как ни упираюсь, ничего не могу сделать. Он очень силен, а я… я снова не смогла сдержать язык за зубами. Проклятье!
– Ну пожалуйста, не надо!
Он заваливает меня животом на кровать, садится сверху и перевязывает мои запястья ремнем, сооружая какой-то заумный узел.
– Не-ет! Нет, о боже, не насилуй!
– Заткнись, – рычит, вдавив меня за шею в кровать, пока я реву под ним и трясусь как цыпленок. Леший такой тяжелый и большой, что я не то что оттолкнуть его, я вообще ни черта не могу, и от этого становится жутко.
Всхлипываю и чувствую, как Леший наклоняется ко мне, после чего мою шею обдает его горячим дыханием.
– Если я возьму тебя силой, ты истечешь кровью и больше не встанешь. Я тебе не Алик, детка, и не Лавр, так что, блядь, за базаром следи.
После этого Леший отрывает меня от кровати, берет второй край ремня и привязывает высоко к карнизу, после чего я оказываюсь в самом углу комнаты.
Связанная, раздетая догола и пышущая просто гневом.
– Что ты делаешь, а… Что это за пытка?
– Это стойка. Ты наказана. Постой тут и поразмышляй над своим поведением. Подумай, кому ты хочешь принадлежать и кто твой хозяин, а я приду и проверю, как хорошо ты думала, – говорит Леший, поднимает те злосчастные брюки и выходит.
Хлопает дверь, щелкает замок, а я не знаю, что делать.
Леший меня не тронул и не ударил, но он… он оставил меня стоять в углу, связанную и совершенно голую. Он меня наказал.
– Ты охуела или с башкой совсем не в ладах?
Леший прет на меня как танк, мгновенно загоняя в угол.
Пячусь назад, пока не оказываюсь вжата им в стену, но пасовать не собираюсь. Если покажу, как мне страшно, этот бандит меня расплющит, точно слабое насекомое. Я буду защищаться, иначе я не я.
– Стой, стой! А что мне было делать?! Я тебя нормально попросила не отдавать меня им! А-ай… – пищу, потому что Леший останавливается очень близко и обхватывает мою талию своими большими лапами. Вырваться не могу, он зажал меня в тиски и держит. Сожмет чуть сильнее – и выдавит содержимое, будто из тюбика зубной пасты.
– Что ж ты такая вредная? – басит, а мне дышать становится сложнее. Леший касается моей голой кожи грубыми пальцами, задевает синяки, трогает края повязки, а я с места сдвинуться не могу. Он меня поймал, как птичку, в капкан, и что хуже – сейчас я отчетливо чувствую животом его каменный член, которым он упирается в меня.
– Не надо…
Не узнаю свой поникший голос. В живот давит дубина какая-то, огромный ствол, и это не предупреждение, а явный намек. Леший делает толчок пахом вперед, и от шока я распахиваю губы.
Он ловит мою реакцию, жрет ее, впитывает, а после довольно усмехается, видя, что я просто оторопела от его напора.
Сглатываю, тело онемело, не слушается, и мне страшно. Мои планки защиты падают, как домино. Становится дурно – и жарко, и холодно одновременно. Я теряюсь, стою и пошевелиться даже боюсь. Боже, помоги.
– Что “не надо”? Отдавать тебя не надо или ебать не надо?
– И то… и то тоже.
– Я лучше их – это хочешь сказать? Может, я тебе еще и нравлюсь, а, мышка? На меня глаза! – командует жестко, да вот только поздно, и меня уже несет на волнах истерики. Задираю голову высоко, чтобы увидеть его нахальную самодовольную рожу с этой едкой усмешкой, которую я ненавижу.
– Нет, ты не лучше и я тебе не мышка!!! У меня имя есть, я Ира, понял, чудовище?! Ира, и ты мне НЕ нравишься! Вы все для меня звери, сволочи, ублюдки! Вы мне жизнь сломали, ненавижу!
Толкаю его в грудь, бьюсь как птичка в сильных руках, а после затихаю, когда Леший крепче обхватывает меня, с силой прижимая к себе.
– Тихо! Перестань истерить, сказал! Хватит!
Зажимает так жестко, что я едва не задыхаюсь и оставляю эти жалкие попытки драться.
Глупо и наивно, знаю и все равно хочу его ударить, сделать так же больно, но вместо этого утыкаюсь в грудь Лешего и всхлипываю, потому что просто нет других вариантов. Он сильнее, намного выше, крупнее. Этот бандит зажал меня, как мошку. Лапами своими обхватил, не давая и шанса трепыхаться.
– Пусти… прошу. Мне больно, – шепчу уже успокоившись, ребра ноют, хотя совру, если скажу, что мне не понравилось, как Леший меня обнимал. Он как стена каменная, такой большой, высокий, крепкий. Мне на миг захотелось, чтобы он спрятал меня от всех бед, от всего этого кошмара за своей спиной.
Глупая. Леший и есть тот, кто меня прихлопнет первым. Леший не защитник мой, он мой палач.
Так странно, я не помню, когда меня последний раз кто-то обнимал. Вот так, просто потому, что я есть. Сережа? Нет, мы не обнимались, а это, оказывается, может легко успокоить. Я и не знала этого в свои двадцать два, обычно обнимая подушку, если уж совсем поджимало рыдать.
Леший медленно расцепляет руки и вглядывается в меня своим страшным волчьим взглядом. Я же теряюсь, не знаю, как мне вести себя с ним. Он как-то видит, когда я вру, и это плохо. Обычно мне легко людей обманывать, но только не его.
– Ты будешь слушать своего хозяина, кукла? Последний раз спрашиваю. По-хорошему.
Поддевает мой подбородок, и я высоко задираю голову. Я думала, он не это скажет, думала, отпустит, пожалеет, но нет. К черту, но почему-то так обидно становится, и я больше не вру, сгоряча выкрикиваю ему в лоб то, что думаю именно в эту секунду:
– Я свободный человек и ТЫ мне никакой не хозяин! Я лучше сдохну, чем подчинюсь тебе, я НИКОГДА тебе не покорюсь! – выпаливаю это и смотрю на реакцию, а она есть.
Внешне спокойный Леший глубоко вздыхает и смотрит на меня как на дуру почему-то.
Тяжело дышу, не знаю, что теперь будет. Я не жалею о сказанном, я так не привыкла и подчиняться ему не стану! Никому не стану, я имею право на свободу.
– Иди сюда.
– Стой! Что ты делаешь, нет!
Прихожу в ужас, когда Леший зажимает меня ногой, а после с легкостью расстегивает ремень, которым я обмоталась.
Пищу, пытаюсь царапаться, а ему хоть бы что. Как зверь нападает меня и с легкостью стягивает с меня штаны.
– Пусти, не надо!
– Не ори, непокорная, хотя нет. Можешь орать сколько влезет.
Леший тащит меня в спальню, и я, как ни упираюсь, ничего не могу сделать. Он очень силен, а я… я снова не смогла сдержать язык за зубами. Проклятье!
– Ну пожалуйста, не надо!
Он заваливает меня животом на кровать, садится сверху и перевязывает мои запястья ремнем, сооружая какой-то заумный узел.
– Не-ет! Нет, о боже, не насилуй!
– Заткнись, – рычит, вдавив меня за шею в кровать, пока я реву под ним и трясусь как цыпленок. Леший такой тяжелый и большой, что я не то что оттолкнуть его, я вообще ни черта не могу, и от этого становится жутко.
Всхлипываю и чувствую, как Леший наклоняется ко мне, после чего мою шею обдает его горячим дыханием.
– Если я возьму тебя силой, ты истечешь кровью и больше не встанешь. Я тебе не Алик, детка, и не Лавр, так что, блядь, за базаром следи.
После этого Леший отрывает меня от кровати, берет второй край ремня и привязывает высоко к карнизу, после чего я оказываюсь в самом углу комнаты.
Связанная, раздетая догола и пышущая просто гневом.
– Что ты делаешь, а… Что это за пытка?
– Это стойка. Ты наказана. Постой тут и поразмышляй над своим поведением. Подумай, кому ты хочешь принадлежать и кто твой хозяин, а я приду и проверю, как хорошо ты думала, – говорит Леший, поднимает те злосчастные брюки и выходит.
Хлопает дверь, щелкает замок, а я не знаю, что делать.
Леший меня не тронул и не ударил, но он… он оставил меня стоять в углу, связанную и совершенно голую. Он меня наказал.
– Ты охуела или с башкой совсем не в ладах?
Леший прет на меня как танк, мгновенно загоняя в угол.
Пячусь назад, пока не оказываюсь вжата им в стену, но пасовать не собираюсь. Если покажу, как мне страшно, этот бандит меня расплющит, точно слабое насекомое. Я буду защищаться, иначе я не я.
– Стой, стой! А что мне было делать?! Я тебя нормально попросила не отдавать меня им! А-ай… – пищу, потому что Леший останавливается очень близко и обхватывает мою талию своими большими лапами. Вырваться не могу, он зажал меня в тиски и держит. Сожмет чуть сильнее – и выдавит содержимое, будто из тюбика зубной пасты.
– Что ж ты такая вредная? – басит, а мне дышать становится сложнее. Леший касается моей голой кожи грубыми пальцами, задевает синяки, трогает края повязки, а я с места сдвинуться не могу. Он меня поймал, как птичку, в капкан, и что хуже – сейчас я отчетливо чувствую животом его каменный член, которым он упирается в меня.
– Не надо…
Не узнаю свой поникший голос. В живот давит дубина какая-то, огромный ствол, и это не предупреждение, а явный намек. Леший делает толчок пахом вперед, и от шока я распахиваю губы.
Он ловит мою реакцию, жрет ее, впитывает, а после довольно усмехается, видя, что я просто оторопела от его напора.
Сглатываю, тело онемело, не слушается, и мне страшно. Мои планки защиты падают, как домино. Становится дурно – и жарко, и холодно одновременно. Я теряюсь, стою и пошевелиться даже боюсь. Боже, помоги.
– Что “не надо”? Отдавать тебя не надо или ебать не надо?
– И то… и то тоже.
– Я лучше их – это хочешь сказать? Может, я тебе еще и нравлюсь, а, мышка? На меня глаза! – командует жестко, да вот только поздно, и меня уже несет на волнах истерики. Задираю голову высоко, чтобы увидеть его нахальную самодовольную рожу с этой едкой усмешкой, которую я ненавижу.
– Нет, ты не лучше и я тебе не мышка!!! У меня имя есть, я Ира, понял, чудовище?! Ира, и ты мне НЕ нравишься! Вы все для меня звери, сволочи, ублюдки! Вы мне жизнь сломали, ненавижу!
Толкаю его в грудь, бьюсь как птичка в сильных руках, а после затихаю, когда Леший крепче обхватывает меня, с силой прижимая к себе.
– Тихо! Перестань истерить, сказал! Хватит!
Зажимает так жестко, что я едва не задыхаюсь и оставляю эти жалкие попытки драться.
Глупо и наивно, знаю и все равно хочу его ударить, сделать так же больно, но вместо этого утыкаюсь в грудь Лешего и всхлипываю, потому что просто нет других вариантов. Он сильнее, намного выше, крупнее. Этот бандит зажал меня, как мошку. Лапами своими обхватил, не давая и шанса трепыхаться.
– Пусти… прошу. Мне больно, – шепчу уже успокоившись, ребра ноют, хотя совру, если скажу, что мне не понравилось, как Леший меня обнимал. Он как стена каменная, такой большой, высокий, крепкий. Мне на миг захотелось, чтобы он спрятал меня от всех бед, от всего этого кошмара за своей спиной.
Глупая. Леший и есть тот, кто меня прихлопнет первым. Леший не защитник мой, он мой палач.
Так странно, я не помню, когда меня последний раз кто-то обнимал. Вот так, просто потому, что я есть. Сережа? Нет, мы не обнимались, а это, оказывается, может легко успокоить. Я и не знала этого в свои двадцать два, обычно обнимая подушку, если уж совсем поджимало рыдать.
Леший медленно расцепляет руки и вглядывается в меня своим страшным волчьим взглядом. Я же теряюсь, не знаю, как мне вести себя с ним. Он как-то видит, когда я вру, и это плохо. Обычно мне легко людей обманывать, но только не его.
– Ты будешь слушать своего хозяина, кукла? Последний раз спрашиваю. По-хорошему.
Поддевает мой подбородок, и я высоко задираю голову. Я думала, он не это скажет, думала, отпустит, пожалеет, но нет. К черту, но почему-то так обидно становится, и я больше не вру, сгоряча выкрикиваю ему в лоб то, что думаю именно в эту секунду:
– Я свободный человек и ТЫ мне никакой не хозяин! Я лучше сдохну, чем подчинюсь тебе, я НИКОГДА тебе не покорюсь! – выпаливаю это и смотрю на реакцию, а она есть.
Внешне спокойный Леший глубоко вздыхает и смотрит на меня как на дуру почему-то.
Тяжело дышу, не знаю, что теперь будет. Я не жалею о сказанном, я так не привыкла и подчиняться ему не стану! Никому не стану, я имею право на свободу.
– Иди сюда.
– Стой! Что ты делаешь, нет!
Прихожу в ужас, когда Леший зажимает меня ногой, а после с легкостью расстегивает ремень, которым я обмоталась.
Пищу, пытаюсь царапаться, а ему хоть бы что. Как зверь нападает меня и с легкостью стягивает с меня штаны.
– Пусти, не надо!
– Не ори, непокорная, хотя нет. Можешь орать сколько влезет.
Леший тащит меня в спальню, и я, как ни упираюсь, ничего не могу сделать. Он очень силен, а я… я снова не смогла сдержать язык за зубами. Проклятье!
– Ну пожалуйста, не надо!
Он заваливает меня животом на кровать, садится сверху и перевязывает мои запястья ремнем, сооружая какой-то заумный узел.
– Не-ет! Нет, о боже, не насилуй!
– Заткнись, – рычит, вдавив меня за шею в кровать, пока я реву под ним и трясусь как цыпленок. Леший такой тяжелый и большой, что я не то что оттолкнуть его, я вообще ни черта не могу, и от этого становится жутко.
Всхлипываю и чувствую, как Леший наклоняется ко мне, после чего мою шею обдает его горячим дыханием.
– Если я возьму тебя силой, ты истечешь кровью и больше не встанешь. Я тебе не Алик, детка, и не Лавр, так что, блядь, за базаром следи.
После этого Леший отрывает меня от кровати, берет второй край ремня и привязывает высоко к карнизу, после чего я оказываюсь в самом углу комнаты.
Связанная, раздетая догола и пышущая просто гневом.
– Что ты делаешь, а… Что это за пытка?
– Это стойка. Ты наказана. Постой тут и поразмышляй над своим поведением. Подумай, кому ты хочешь принадлежать и кто твой хозяин, а я приду и проверю, как хорошо ты думала, – говорит Леший, поднимает те злосчастные брюки и выходит.
Хлопает дверь, щелкает замок, а я не знаю, что делать.
Леший меня не тронул и не ударил, но он… он оставил меня стоять в углу, связанную и совершенно голую. Он меня наказал.
Леший уходит, а я так и стою, привязанная в этом углу, как овечка. Ошарашенная, дрожащая, не понимающая, как вообще можно быть таким скотом, как он.
Не могу сесть или как-то облокотиться. Мои руки не очень высоко задраны, но достаточно для того, чтобы я не была способна хоть как-то увернуться либо снять этот чертов ремень.
Как ни стараюсь, ничего не получается, и хоть у меня узкие запястья и небольшие ладони, но Леший соорудил такой узел, что чем сильнее я его тяну, тем больше он затягивается.
И все бы ничего, если бы я не была голая, а напротив нараспашку не было открыто окно. На дворе не май месяц, уже морозы давно, а я даже без трусов… боже.
Я тут себе все отморожу, и телефона под рукой нет, какой-то помощи. Леший уехал, и хотя я рада, что он свалил, оставив меня одну, но не в таком же виде. Сволочь, но он вернется, ведь так?
Наивная. Я было думаю, что Леший сейчас сделает кружок и приедет, отвяжет меня и я укутаюсь в теплое одеяло, но не тут-то было. Его нет ни спустя час, ни даже через три часа.
Стойка. Так он назвал мое наказание? Это пытка, притом очень жестокая, и довольно быстро я это понимаю.
Спустя тридцать минут стойки у меня начинают болеть ноги и ныть ребра. Еще через час немеют руки и адски жжет спина, но это все цветочки, ведь я с ужасом понимаю, что мне хочется в туалет. Хочется, а не можется, потому что я не способна снять этот ремень!
Часы на стене словно замедляются, и я начинаю дрожать. Так холодно, просто невероятно, в квартиру через окно залетают редкие снежинки, и такое ощущение, что я тоже скоро стану снеговиком.
Все тело уже ломит, я так хочу лечь или хотя бы сесть, ну хоть что-то… Дергаю этот проклятый ремень, но у меня нет сил его снять или порвать. Я чувствую себя слабой, пожалуй, настолько беспомощной впервые в жизни.
– Отвяжи меня! Прошу… Леший! Я все поняла! Умоляю, у меня все болит! – ору в этой квартире в пустоту, но, конечно же, никто мне не отвечает. Он уехал и оставил меня одну… а если Леший вообще не вернется или приедет через неделю?
Я же тут льдом покроюсь, я замерзну, он что, не понимает… Боже. Леший точно хуже Алика, потому что тот хотя бы быстро хотел меня трахнуть и прикончить, тогда как Леший будет убивать меня часами.
Холодно. Мне так холодно, что зуб на зуб не попадает, одеяло в двух метрах от меня, но я не могу до него достать, как ни стараюсь.
Потом я начинаю беситься, и у меня даже появляются силы. Адреналин бьет в голову, я снова дергаю этот ремень, но все без толку, и еще через час я просто начинаю реветь.
От бессилия, страха и боли, но я больше не зову его, я не унижусь. Чтоб до такой степени – нет.
Проходит еще несколько минут, ноги отказываются меня держать, и я повисаю на этом ремне, окутанная страхом и холодом. Мне резко становится плохо. Все плывет перед глазами, и, похоже, я просто отключаюсь.
Я хочу ее наказать, чтобы наконец думать начала, но как такую проучить, если она вся просто сочится ядом? Трахнуть ее было бы проще всего. Там даже силы не надо, мышка поломанная и слабая, зажал и выебал, но нет. Я хочу, чтобы она текла для меня, а не тряслась от ужаса, как это было сегодня. Она подчинится мне, хочет того или нет.
Хитрая лиса, змея, ядовитая гадюка. Она лжет практически все время, строя из себя невинную овцу, но я уже научился ее читать. Ирка, когда врет, на реакцию смотрит, верю я или нет. Она на ходу сочиняет и нервничает, а это за километр просто видно.
Когда на выход ее тащу, настоящую сцену устраивает, истерику прямо, чертов спектакль. Актриса, мать ее, а после начинает психовать, биться, царапаться, и не знаю почему, но сгребаю ее в объятия.
Прижимаю к себе, девка аж шипит, но после затихает, а мне нравится, вставляет. Вот так быть близко к ней, обнимать ее, касаться тонкой талии. Пусть пыхтит, сопит и брыкается, но все же приятная.
Даже с таким причесоном мышка делает все, чтобы у меня на нее колом просто стоял. Одним своим видом, одними, сука, своими наглыми серыми глазами она делает так, что я хочу выебать ее прямо у этой стены.
Девчонка пахнет хвоей. Так необычно и немного колко, но довольно приятно. Ее хочется прижимать к себе, хоть я и знаю уже, какие у этой твари острые зубы.
Я оставляю девку в углу. Пусть подумает над своим поведением, тем более что никакому Алику я не звонил.
Хрен я отдам ее раньше времени. Нет, но попугать можно, что я и делаю, а девчонка, конечно же, верит.
Она хитрая, но все же молодая еще, доверчивая, наивная даже. И все бы ничего, я думаю, что через час вернусь, но меня отрывают на семь гребаных часов.
На гололеде я попадаю в аварию, разбиваю машину в хлам, а после еще и Женька сопли разводит, потому на квартиру я возвращаюсь только вечером.
Девчонка. Мышь эта кусачая. Она же выберется сама, правда? Почему-то думаю о ней весь день. Я оставил ее там голую. Она проворная, должна понять, как снять петлю, там всего ничего узел распутать, но нет. Ни хрена подобного, не поняла она, как снять ремень, в чем я убеждаюсь сам, зайдя в квартиру.
Открываю дверь. Не разуваясь, прохожу по коридору и попадаю внутрь спальни. Включаю свет, а там она. Девчонка эта. Висит на ремне моем долбаном, и окно нараспашку. В квартире дубарь, а Ирка голая, в одном только корсете, и она даже не реагирует на меня, совсем, блядь, твою ж мать.
– Ей, очнись!
Быстро стягиваю узел. Как она могла не развязать его?! Это ж детский лепет. Или она с виду только такая боевая?
Как только касаюсь девчонки, становится не по себе, потому что она вся как ледышка холодная. И она не дрожит, а тупо в отключке. Губы сухие, почти синие, на руках отметины, и, кажется, она едва хватает воздух.
– Иди сюда. Блядь!
Подхватываю девчонку и быстро закрываю окно. Она даже не брыкается, уже даже не пищит.
Мышка отключилась. Придурок, меня же ведь не было весь день. В изоляторе так мужиков обычно пытали, они через два часа плакали, как дети, а эта с треснутыми ребрами весь день простояла. Проклятье.
– Мышка, открой глаза.
Бью ее по щеке, и она приходит в себя. Схватывается за бок и издает нечто вроде писка:
– А-ай…
– Спокойно.
– Я хочу в туалет. Пожалуйста.
– Хорошо. Пошли.
Она реально не может идти, поэтому я буквально отношу ее к туалету. Слабая, держится за стену, едва доползает туда. Жду ее минут десять, никто не выходит, и я открываю дверь. Мышка сидит на плитке, обхватив себя руками.
Стискиваю зубы и открываю теплую воду.
– Иди ко мне.
Подхватываю ее и опускаю в ванну. Она молчит. В глазах слезы, и выглядит что-то совсем печально: больше не шипит, не брыкается, как обычно, вот вообще ноль сопротивления.
Бешусь, внутри все горит почему-то. Я должен был приехать раньше, это была хреновая идея, и я уже это понимаю.
Беру ее за руку, растираю ладони. На запястьях красные отметины. Она пыталась снять ремень.
– Лежи. Все нормально.
Отогреваю мышку минут пятнадцать, и ее щеки, наконец, розовеют, но что-то мне не нравится вид девчонки.
Ее губы стали очень сухими, красными, и вся она какая-то… вялая, что ли. Она перемерзла, но что хуже – снова начинает реветь.
Ее большие серые глаза снова наполняются слезами, и я охреневаю, когда девчонка берет мою ладонь и подносит ее к губам, целуя.
– Ты хозяин моей жизни. Ты мой хозяин! Я буду твоей хорошей девочкой… Я буду твоей.
Становится как-то паршиво, и я вытираю ее сладкие слезы костяшкой руки.
– Все. Успокойся.
Она прикрывает глаза. Из-под длинных ресниц катятся слезы по бледным обветренным щекам.
Чертыхаюсь и достаю девчонку из ванны, укутываю в полотенце и отношу в постель. С таким парадом, как сегодня, мышка не дотянет эту неделю и сдохнет раньше времени. Хуже того, я ведь уже решил, что не отдам ее вовремя. Мне надо больше времени. Я не наелся, я даже ее не пробовал еще.
Укрываю девку и иду на кухню, возвращаюсь с большой чашкой кофе, бутербродами. Она снова весь день не ела. Елки, она так сдохнет у меня, а я даже не трахну ее толком.
– Возьми. Тебе надо поесть.
Молча берет, ни слова не роняет, со страхом смотря на меня. Я тоже грызу свой бутерброд и поглядываю на девчонку.
Мышка могла тут копыта отбросить, пока меня не было. До утра бы так простояла – и некого было бы мне уже перевоспитывать.
Бешусь почему-то, стискиваю зубы.
– Вот, возьми еще.
Протягиваю ей второй бутерброд, но мышка уже спит. Она уснула, держа в руке недоеденный кусок сыра.
Леший уходит, а я так и стою, привязанная в этом углу, как овечка. Ошарашенная, дрожащая, не понимающая, как вообще можно быть таким скотом, как он.
Не могу сесть или как-то облокотиться. Мои руки не очень высоко задраны, но достаточно для того, чтобы я не была способна хоть как-то увернуться либо снять этот чертов ремень.
Как ни стараюсь, ничего не получается, и хоть у меня узкие запястья и небольшие ладони, но Леший соорудил такой узел, что чем сильнее я его тяну, тем больше он затягивается.
И все бы ничего, если бы я не была голая, а напротив нараспашку не было открыто окно. На дворе не май месяц, уже морозы давно, а я даже без трусов… боже.
Я тут себе все отморожу, и телефона под рукой нет, какой-то помощи. Леший уехал, и хотя я рада, что он свалил, оставив меня одну, но не в таком же виде. Сволочь, но он вернется, ведь так?
Наивная. Я было думаю, что Леший сейчас сделает кружок и приедет, отвяжет меня и я укутаюсь в теплое одеяло, но не тут-то было. Его нет ни спустя час, ни даже через три часа.
Стойка. Так он назвал мое наказание? Это пытка, притом очень жестокая, и довольно быстро я это понимаю.
Спустя тридцать минут стойки у меня начинают болеть ноги и ныть ребра. Еще через час немеют руки и адски жжет спина, но это все цветочки, ведь я с ужасом понимаю, что мне хочется в туалет. Хочется, а не можется, потому что я не способна снять этот ремень!
Часы на стене словно замедляются, и я начинаю дрожать. Так холодно, просто невероятно, в квартиру через окно залетают редкие снежинки, и такое ощущение, что я тоже скоро стану снеговиком.
Все тело уже ломит, я так хочу лечь или хотя бы сесть, ну хоть что-то… Дергаю этот проклятый ремень, но у меня нет сил его снять или порвать. Я чувствую себя слабой, пожалуй, настолько беспомощной впервые в жизни.
– Отвяжи меня! Прошу… Леший! Я все поняла! Умоляю, у меня все болит! – ору в этой квартире в пустоту, но, конечно же, никто мне не отвечает. Он уехал и оставил меня одну… а если Леший вообще не вернется или приедет через неделю?
Я же тут льдом покроюсь, я замерзну, он что, не понимает… Боже. Леший точно хуже Алика, потому что тот хотя бы быстро хотел меня трахнуть и прикончить, тогда как Леший будет убивать меня часами.
Холодно. Мне так холодно, что зуб на зуб не попадает, одеяло в двух метрах от меня, но я не могу до него достать, как ни стараюсь.
Потом я начинаю беситься, и у меня даже появляются силы. Адреналин бьет в голову, я снова дергаю этот ремень, но все без толку, и еще через час я просто начинаю реветь.
От бессилия, страха и боли, но я больше не зову его, я не унижусь. Чтоб до такой степени – нет.
Проходит еще несколько минут, ноги отказываются меня держать, и я повисаю на этом ремне, окутанная страхом и холодом. Мне резко становится плохо. Все плывет перед глазами, и, похоже, я просто отключаюсь.
Я хочу ее наказать, чтобы наконец думать начала, но как такую проучить, если она вся просто сочится ядом? Трахнуть ее было бы проще всего. Там даже силы не надо, мышка поломанная и слабая, зажал и выебал, но нет. Я хочу, чтобы она текла для меня, а не тряслась от ужаса, как это было сегодня. Она подчинится мне, хочет того или нет.
Хитрая лиса, змея, ядовитая гадюка. Она лжет практически все время, строя из себя невинную овцу, но я уже научился ее читать. Ирка, когда врет, на реакцию смотрит, верю я или нет. Она на ходу сочиняет и нервничает, а это за километр просто видно.
Когда на выход ее тащу, настоящую сцену устраивает, истерику прямо, чертов спектакль. Актриса, мать ее, а после начинает психовать, биться, царапаться, и не знаю почему, но сгребаю ее в объятия.
Прижимаю к себе, девка аж шипит, но после затихает, а мне нравится, вставляет. Вот так быть близко к ней, обнимать ее, касаться тонкой талии. Пусть пыхтит, сопит и брыкается, но все же приятная.
Даже с таким причесоном мышка делает все, чтобы у меня на нее колом просто стоял. Одним своим видом, одними, сука, своими наглыми серыми глазами она делает так, что я хочу выебать ее прямо у этой стены.
Девчонка пахнет хвоей. Так необычно и немного колко, но довольно приятно. Ее хочется прижимать к себе, хоть я и знаю уже, какие у этой твари острые зубы.
Я оставляю девку в углу. Пусть подумает над своим поведением, тем более что никакому Алику я не звонил.
Хрен я отдам ее раньше времени. Нет, но попугать можно, что я и делаю, а девчонка, конечно же, верит.
Она хитрая, но все же молодая еще, доверчивая, наивная даже. И все бы ничего, я думаю, что через час вернусь, но меня отрывают на семь гребаных часов.
На гололеде я попадаю в аварию, разбиваю машину в хлам, а после еще и Женька сопли разводит, потому на квартиру я возвращаюсь только вечером.
Девчонка. Мышь эта кусачая. Она же выберется сама, правда? Почему-то думаю о ней весь день. Я оставил ее там голую. Она проворная, должна понять, как снять петлю, там всего ничего узел распутать, но нет. Ни хрена подобного, не поняла она, как снять ремень, в чем я убеждаюсь сам, зайдя в квартиру.
Открываю дверь. Не разуваясь, прохожу по коридору и попадаю внутрь спальни. Включаю свет, а там она. Девчонка эта. Висит на ремне моем долбаном, и окно нараспашку. В квартире дубарь, а Ирка голая, в одном только корсете, и она даже не реагирует на меня, совсем, блядь, твою ж мать.
– Ей, очнись!
Быстро стягиваю узел. Как она могла не развязать его?! Это ж детский лепет. Или она с виду только такая боевая?
Как только касаюсь девчонки, становится не по себе, потому что она вся как ледышка холодная. И она не дрожит, а тупо в отключке. Губы сухие, почти синие, на руках отметины, и, кажется, она едва хватает воздух.
– Иди сюда. Блядь!
Подхватываю девчонку и быстро закрываю окно. Она даже не брыкается, уже даже не пищит.
Мышка отключилась. Придурок, меня же ведь не было весь день. В изоляторе так мужиков обычно пытали, они через два часа плакали, как дети, а эта с треснутыми ребрами весь день простояла. Проклятье.
– Мышка, открой глаза.
Бью ее по щеке, и она приходит в себя. Схватывается за бок и издает нечто вроде писка:
– А-ай…
– Спокойно.
– Я хочу в туалет. Пожалуйста.
– Хорошо. Пошли.
Она реально не может идти, поэтому я буквально отношу ее к туалету. Слабая, держится за стену, едва доползает туда. Жду ее минут десять, никто не выходит, и я открываю дверь. Мышка сидит на плитке, обхватив себя руками.
Стискиваю зубы и открываю теплую воду.
– Иди ко мне.
Подхватываю ее и опускаю в ванну. Она молчит. В глазах слезы, и выглядит что-то совсем печально: больше не шипит, не брыкается, как обычно, вот вообще ноль сопротивления.
Бешусь, внутри все горит почему-то. Я должен был приехать раньше, это была хреновая идея, и я уже это понимаю.
Беру ее за руку, растираю ладони. На запястьях красные отметины. Она пыталась снять ремень.
– Лежи. Все нормально.
Отогреваю мышку минут пятнадцать, и ее щеки, наконец, розовеют, но что-то мне не нравится вид девчонки.
Ее губы стали очень сухими, красными, и вся она какая-то… вялая, что ли. Она перемерзла, но что хуже – снова начинает реветь.
Ее большие серые глаза снова наполняются слезами, и я охреневаю, когда девчонка берет мою ладонь и подносит ее к губам, целуя.
– Ты хозяин моей жизни. Ты мой хозяин! Я буду твоей хорошей девочкой… Я буду твоей.
Становится как-то паршиво, и я вытираю ее сладкие слезы костяшкой руки.
– Все. Успокойся.
Она прикрывает глаза. Из-под длинных ресниц катятся слезы по бледным обветренным щекам.
Чертыхаюсь и достаю девчонку из ванны, укутываю в полотенце и отношу в постель. С таким парадом, как сегодня, мышка не дотянет эту неделю и сдохнет раньше времени. Хуже того, я ведь уже решил, что не отдам ее вовремя. Мне надо больше времени. Я не наелся, я даже ее не пробовал еще.
Укрываю девку и иду на кухню, возвращаюсь с большой чашкой кофе, бутербродами. Она снова весь день не ела. Елки, она так сдохнет у меня, а я даже не трахну ее толком.
– Возьми. Тебе надо поесть.
Молча берет, ни слова не роняет, со страхом смотря на меня. Я тоже грызу свой бутерброд и поглядываю на девчонку.
Мышка могла тут копыта отбросить, пока меня не было. До утра бы так простояла – и некого было бы мне уже перевоспитывать.
Бешусь почему-то, стискиваю зубы.
– Вот, возьми еще.
Протягиваю ей второй бутерброд, но мышка уже спит. Она уснула, держа в руке недоеденный кусок сыра.
Леший уходит, а я так и стою, привязанная в этом углу, как овечка. Ошарашенная, дрожащая, не понимающая, как вообще можно быть таким скотом, как он.
Не могу сесть или как-то облокотиться. Мои руки не очень высоко задраны, но достаточно для того, чтобы я не была способна хоть как-то увернуться либо снять этот чертов ремень.
Как ни стараюсь, ничего не получается, и хоть у меня узкие запястья и небольшие ладони, но Леший соорудил такой узел, что чем сильнее я его тяну, тем больше он затягивается.
И все бы ничего, если бы я не была голая, а напротив нараспашку не было открыто окно. На дворе не май месяц, уже морозы давно, а я даже без трусов… боже.
Я тут себе все отморожу, и телефона под рукой нет, какой-то помощи. Леший уехал, и хотя я рада, что он свалил, оставив меня одну, но не в таком же виде. Сволочь, но он вернется, ведь так?
Наивная. Я было думаю, что Леший сейчас сделает кружок и приедет, отвяжет меня и я укутаюсь в теплое одеяло, но не тут-то было. Его нет ни спустя час, ни даже через три часа.
Стойка. Так он назвал мое наказание? Это пытка, притом очень жестокая, и довольно быстро я это понимаю.
Спустя тридцать минут стойки у меня начинают болеть ноги и ныть ребра. Еще через час немеют руки и адски жжет спина, но это все цветочки, ведь я с ужасом понимаю, что мне хочется в туалет. Хочется, а не можется, потому что я не способна снять этот ремень!
Часы на стене словно замедляются, и я начинаю дрожать. Так холодно, просто невероятно, в квартиру через окно залетают редкие снежинки, и такое ощущение, что я тоже скоро стану снеговиком.
Все тело уже ломит, я так хочу лечь или хотя бы сесть, ну хоть что-то… Дергаю этот проклятый ремень, но у меня нет сил его снять или порвать. Я чувствую себя слабой, пожалуй, настолько беспомощной впервые в жизни.
– Отвяжи меня! Прошу… Леший! Я все поняла! Умоляю, у меня все болит! – ору в этой квартире в пустоту, но, конечно же, никто мне не отвечает. Он уехал и оставил меня одну… а если Леший вообще не вернется или приедет через неделю?
Я же тут льдом покроюсь, я замерзну, он что, не понимает… Боже. Леший точно хуже Алика, потому что тот хотя бы быстро хотел меня трахнуть и прикончить, тогда как Леший будет убивать меня часами.
Холодно. Мне так холодно, что зуб на зуб не попадает, одеяло в двух метрах от меня, но я не могу до него достать, как ни стараюсь.
Потом я начинаю беситься, и у меня даже появляются силы. Адреналин бьет в голову, я снова дергаю этот ремень, но все без толку, и еще через час я просто начинаю реветь.
От бессилия, страха и боли, но я больше не зову его, я не унижусь. Чтоб до такой степени – нет.
Проходит еще несколько минут, ноги отказываются меня держать, и я повисаю на этом ремне, окутанная страхом и холодом. Мне резко становится плохо. Все плывет перед глазами, и, похоже, я просто отключаюсь.
Я хочу ее наказать, чтобы наконец думать начала, но как такую проучить, если она вся просто сочится ядом? Трахнуть ее было бы проще всего. Там даже силы не надо, мышка поломанная и слабая, зажал и выебал, но нет. Я хочу, чтобы она текла для меня, а не тряслась от ужаса, как это было сегодня. Она подчинится мне, хочет того или нет.
Хитрая лиса, змея, ядовитая гадюка. Она лжет практически все время, строя из себя невинную овцу, но я уже научился ее читать. Ирка, когда врет, на реакцию смотрит, верю я или нет. Она на ходу сочиняет и нервничает, а это за километр просто видно.
Когда на выход ее тащу, настоящую сцену устраивает, истерику прямо, чертов спектакль. Актриса, мать ее, а после начинает психовать, биться, царапаться, и не знаю почему, но сгребаю ее в объятия.
Прижимаю к себе, девка аж шипит, но после затихает, а мне нравится, вставляет. Вот так быть близко к ней, обнимать ее, касаться тонкой талии. Пусть пыхтит, сопит и брыкается, но все же приятная.
Даже с таким причесоном мышка делает все, чтобы у меня на нее колом просто стоял. Одним своим видом, одними, сука, своими наглыми серыми глазами она делает так, что я хочу выебать ее прямо у этой стены.
Девчонка пахнет хвоей. Так необычно и немного колко, но довольно приятно. Ее хочется прижимать к себе, хоть я и знаю уже, какие у этой твари острые зубы.
Я оставляю девку в углу. Пусть подумает над своим поведением, тем более что никакому Алику я не звонил.
Хрен я отдам ее раньше времени. Нет, но попугать можно, что я и делаю, а девчонка, конечно же, верит.
Она хитрая, но все же молодая еще, доверчивая, наивная даже. И все бы ничего, я думаю, что через час вернусь, но меня отрывают на семь гребаных часов.
На гололеде я попадаю в аварию, разбиваю машину в хлам, а после еще и Женька сопли разводит, потому на квартиру я возвращаюсь только вечером.
Девчонка. Мышь эта кусачая. Она же выберется сама, правда? Почему-то думаю о ней весь день. Я оставил ее там голую. Она проворная, должна понять, как снять петлю, там всего ничего узел распутать, но нет. Ни хрена подобного, не поняла она, как снять ремень, в чем я убеждаюсь сам, зайдя в квартиру.
Открываю дверь. Не разуваясь, прохожу по коридору и попадаю внутрь спальни. Включаю свет, а там она. Девчонка эта. Висит на ремне моем долбаном, и окно нараспашку. В квартире дубарь, а Ирка голая, в одном только корсете, и она даже не реагирует на меня, совсем, блядь, твою ж мать.
– Ей, очнись!
Быстро стягиваю узел. Как она могла не развязать его?! Это ж детский лепет. Или она с виду только такая боевая?
Как только касаюсь девчонки, становится не по себе, потому что она вся как ледышка холодная. И она не дрожит, а тупо в отключке. Губы сухие, почти синие, на руках отметины, и, кажется, она едва хватает воздух.
– Иди сюда. Блядь!
Подхватываю девчонку и быстро закрываю окно. Она даже не брыкается, уже даже не пищит.
Мышка отключилась. Придурок, меня же ведь не было весь день. В изоляторе так мужиков обычно пытали, они через два часа плакали, как дети, а эта с треснутыми ребрами весь день простояла. Проклятье.
– Мышка, открой глаза.
Бью ее по щеке, и она приходит в себя. Схватывается за бок и издает нечто вроде писка:
– А-ай…
– Спокойно.
– Я хочу в туалет. Пожалуйста.
– Хорошо. Пошли.
Она реально не может идти, поэтому я буквально отношу ее к туалету. Слабая, держится за стену, едва доползает туда. Жду ее минут десять, никто не выходит, и я открываю дверь. Мышка сидит на плитке, обхватив себя руками.
Стискиваю зубы и открываю теплую воду.
– Иди ко мне.
Подхватываю ее и опускаю в ванну. Она молчит. В глазах слезы, и выглядит что-то совсем печально: больше не шипит, не брыкается, как обычно, вот вообще ноль сопротивления.
Бешусь, внутри все горит почему-то. Я должен был приехать раньше, это была хреновая идея, и я уже это понимаю.
Беру ее за руку, растираю ладони. На запястьях красные отметины. Она пыталась снять ремень.
– Лежи. Все нормально.
Отогреваю мышку минут пятнадцать, и ее щеки, наконец, розовеют, но что-то мне не нравится вид девчонки.
Ее губы стали очень сухими, красными, и вся она какая-то… вялая, что ли. Она перемерзла, но что хуже – снова начинает реветь.
Ее большие серые глаза снова наполняются слезами, и я охреневаю, когда девчонка берет мою ладонь и подносит ее к губам, целуя.
– Ты хозяин моей жизни. Ты мой хозяин! Я буду твоей хорошей девочкой… Я буду твоей.
Становится как-то паршиво, и я вытираю ее сладкие слезы костяшкой руки.
– Все. Успокойся.
Она прикрывает глаза. Из-под длинных ресниц катятся слезы по бледным обветренным щекам.
Чертыхаюсь и достаю девчонку из ванны, укутываю в полотенце и отношу в постель. С таким парадом, как сегодня, мышка не дотянет эту неделю и сдохнет раньше времени. Хуже того, я ведь уже решил, что не отдам ее вовремя. Мне надо больше времени. Я не наелся, я даже ее не пробовал еще.
Укрываю девку и иду на кухню, возвращаюсь с большой чашкой кофе, бутербродами. Она снова весь день не ела. Елки, она так сдохнет у меня, а я даже не трахну ее толком.
– Возьми. Тебе надо поесть.
Молча берет, ни слова не роняет, со страхом смотря на меня. Я тоже грызу свой бутерброд и поглядываю на девчонку.
Мышка могла тут копыта отбросить, пока меня не было. До утра бы так простояла – и некого было бы мне уже перевоспитывать.
Бешусь почему-то, стискиваю зубы.
– Вот, возьми еще.
Протягиваю ей второй бутерброд, но мышка уже спит. Она уснула, держа в руке недоеденный кусок сыра.
Она хреново спит. Я просыпаюсь оттого, что какая-то дрожь разливается по кровати, а рядом эта мышь.
Прилезла прямо ко мне, пригрелась. И все бы ничего, мне нравится ее обнимать, вдыхать запах хвои, да вот только кукла горячая, точно кипяток, аж пылает вся. Горит.
Включаю свет. Три ночи. Какого дьявола с ней происходит?
– Епт… Что с тобой такое? Ты заболела?
Хлопаю девку по щекам, она глаза распахивает. Темные сейчас, почти гранитные, ближе к синему.
– Болит. Болит.
– Где?
– Тут.
Показывает куда-то на поясницу. Если бы я был медиком, я бы, наверное, понял. Ладно.
Меряю ей температуру, хоть градусник здесь завалялся.
Сорок один. Приехали, блядь, она сейчас сгорит на хрен.
Порылся бы в аптечке, если бы она у меня была, а так только ее бинты да презервативы. Я здесь не живу, это вообще не моя хата. Про эту квартиру никто не знает, и это ее преимущество.
– Ты чертова проблема! Мать твою, Держись!
Беру девку на руки и вместе с ней иду в ванную. Залезаю прямо туда, включаю душ. Вода ледяная, нам, похоже, обоим надо остыть.
– Жарко… мне жарко.
Мышка поднимает голову, закрывает глаза и подставляет свою мордашку под поток воды.
Прозрачные капли стекают по ее лицу, носу, задерживаются на красных губах. Красивая она, хоть и крыса, смазливая мордашка, милая, когда молчит.
Стою так с ней минут пять, пока не чувствую, что жар чуть спал. Все это время девчонка за шею мою держится и тяжело дышит. Легкая, как котенок свернулась у меня в руках.
Ласковая она, когда температурит, спокойная, а у меня член уже пульсирует и яйца гудят.
Хочу ее, вот уже столько дней, а хрен получаю. Сперма уже скоро из ушей валить начнет, но ее сейчас не веселее, чем труп, трахать будет. И так едва живая.
Вытираю мышку и отношу в кровать. Температуру перемеряю, сбилась только на градус. Да что ж такое! Зачем мне это надо? С Женькой столько не возился, сколько с ней.
Набираю знакомого врача. Ему не привыкать к ночным звонкам уж точно.
– Игорек, Леший беспокоит.
– У меня есть твой номер. Что. Говори.
Так и представляю лицо Игоря и его безмолвное “достали”, хотя он этого никогда не скажет. Я знаю, где он живет.
– Девчонка. Сорок температура. Не падает. Горит вся. Что делать?
– Скорую вызывай.
– Есть еще варианты? Нельзя ей в больницу. Нельзя.
А то прирежут, но этого не говорю.
– Симптомы какие? Обидел ее?
– Нет, то есть… она просто голая постояла при открытом окне. А теперь за поясницу держится.
– Почки могла простудить. Дома есть таблетки какие?
– Обезболивающее.
– Хорошо, дай анальгетик, но надо все равно жаропонижающее и для почек что-то. Есть круглосуточные аптеки. Поедь купи, а то сгорит до утра. Не теряй времени.
– Игорь, увижу – рассчитаюсь.
– Ага. В очередь становись.
Отключаюсь и подхожу к девчонке, выглядит все так же паршиво. Касаюсь ладонью ее лба. Котлеты жарить можно.
– Ну что, болит?
– Да… – шепчет и тяжело дышит, на боку лежит, поджав под себя ноги. За живот схватилась и тихонько стонет. Плохи дела, а я ее даже пальцем еще не трогал.
Может, ее выкинуть? Пусть катится, куда хочет. Ну а что? Зачем она мне такая больная? То кусается, то дерзит, то сдыхает, как сейчас. Проклятье.
Даю анальгетик. Больше реально ни хрена нет в этой хате.
– Вернусь скоро. И не вздумай мне тут копыта отбросить!
Она даже не отвечает, а я следующие двадцать минут катаюсь по ночному городу в поисках круглосуточной аптеки, где затариваюсь под завязку.
Почему-то спешу, и нет, я не боюсь, что мышка там дуба даст, хотя нет, боюсь все-таки. На хрен я ее себе взял, вот скажите? Зачем теперь вожусь с этой треклятой девкой?
Возьми и выкинь ее, путь домой пиздует, да вот только я понимаю, что стоит ей засветиться где-то на улице – и ее кончат. Ей уже подписан приговор.
Когда вхожу в квартиру, слышу ее стоны. Так и лежит на боку, вижу, что ревет, и меня почему-то бесят уже ее слезы.
Каждый раз со мной эта девка ревет, хоть я ее и пальцем не трогал, не бил, не трахал даже.
– На, пей.
Она распахивает глаза, и я охреневаю. Хамелеонша какая-то, честно слово.
Ни разу не видел, чтоб глаза так резко меняли цвет, а они у нее все время меняются в зависимости от времени суток и, похоже, настроения.
Когда мышка спокойная, ее глаза светло-серые. Когда злится, они гранитными у нее становятся, темнеют.
Когда девчонке больно – глаза синие, а когда ревет, они невыносимые просто, зеленые, точно из нефрита.
Протягиваю ей таблетки, а она головой мотает, прячется за одеялом.
– Нет. Я не буду этот яд.
– Это не яд, дура, лекарство! Пей давай!
Подношу ей, но она отворачивается, чем просто выбешивает меня. Обхватываю ее голову пятерней и заталкиваю в рот таблетки, даю воду. Запивает, давится, но глотает. Почему с ней так сложно, неужели не понимает с первого раза?
– Что ты мне дал? Наркотики?
– Да, чтоб я тебя трахал, а ты как бревно лежала. Это хочешь услышать?
Ее глаза снова наполняются слезами, и, похоже, это было лишнее.
– Это от температуры и от почек тебе. Ну или для почек. Хватит рыдать, не трясись! Сказал же: не трону. Меня трахать полутруп вот вообще не улыбает. Ясно?
Кажется, только сейчас до нее доходит, и она коротко кивает, сильнее натягивает на себя одеяло, а я сажусь рядом в кресло.
Смотрю на нее. Умрет дура, но она сама виновата. На легкие деньги повелась – и вот он результат.
Продалась ты, девочка, а братик-мент тебя кинул. Что тебя ждет теперь? Ни черта хорошего. Долгая смерть под пацанами или быстрая от пули – выбор невелик.
– Мне холодно, – спустя пять минут слышу ее голос. Залезаю к ней на кровать. Не знаю на хрена, просто.
– Иди сюда.
Она как-то слишком быстро подлезает и запускает свои ладони мне под рубашку.
Прям до груди. И прилипает ко мне, ногами обвивает мои ноги.
Странная. Видать, температура в голову шмальнула, так бы в жизни не обняла, обычно мышка от меня шарахается, а тут сама, но это приятно.
Член только уже ноет от недотраха, я взял девку потрахаться, а на деле завел проблему.
– Не бросай меня, хозяин. Не бросай… – мышка тихо шепчет это, проводя рукой по моей шее, груди, а после, кажется, засыпает, потому как перестает дрожать.
Я лежу вот так с ней до самого утра.
Лоб ее проверяю, чтобы не стал снова слишком горячим или, чего уж греха таить, чересчур холодным.
Не то чтобы я ответственность за нее ощущал, просто не хочу, чтобы девка сдохла раньше времени, ведь я еще с ней не наигрался, я еще даже не начинал.
– Мам, я приеду… привезу еще лекарства. Скоро, – мурлыкает уже сонная, а это уже интересно.
Она хреново спит. Я просыпаюсь оттого, что какая-то дрожь разливается по кровати, а рядом эта мышь.
Прилезла прямо ко мне, пригрелась. И все бы ничего, мне нравится ее обнимать, вдыхать запах хвои, да вот только кукла горячая, точно кипяток, аж пылает вся. Горит.
Включаю свет. Три ночи. Какого дьявола с ней происходит?
– Епт… Что с тобой такое? Ты заболела?
Хлопаю девку по щекам, она глаза распахивает. Темные сейчас, почти гранитные, ближе к синему.
– Болит. Болит.
– Где?
– Тут.
Показывает куда-то на поясницу. Если бы я был медиком, я бы, наверное, понял. Ладно.
Меряю ей температуру, хоть градусник здесь завалялся.
Сорок один. Приехали, блядь, она сейчас сгорит на хрен.
Порылся бы в аптечке, если бы она у меня была, а так только ее бинты да презервативы. Я здесь не живу, это вообще не моя хата. Про эту квартиру никто не знает, и это ее преимущество.
– Ты чертова проблема! Мать твою, Держись!
Беру девку на руки и вместе с ней иду в ванную. Залезаю прямо туда, включаю душ. Вода ледяная, нам, похоже, обоим надо остыть.
– Жарко… мне жарко.
Мышка поднимает голову, закрывает глаза и подставляет свою мордашку под поток воды.
Прозрачные капли стекают по ее лицу, носу, задерживаются на красных губах. Красивая она, хоть и крыса, смазливая мордашка, милая, когда молчит.
Стою так с ней минут пять, пока не чувствую, что жар чуть спал. Все это время девчонка за шею мою держится и тяжело дышит. Легкая, как котенок свернулась у меня в руках.
Ласковая она, когда температурит, спокойная, а у меня член уже пульсирует и яйца гудят.
Хочу ее, вот уже столько дней, а хрен получаю. Сперма уже скоро из ушей валить начнет, но ее сейчас не веселее, чем труп, трахать будет. И так едва живая.
Вытираю мышку и отношу в кровать. Температуру перемеряю, сбилась только на градус. Да что ж такое! Зачем мне это надо? С Женькой столько не возился, сколько с ней.
Набираю знакомого врача. Ему не привыкать к ночным звонкам уж точно.
– Игорек, Леший беспокоит.
– У меня есть твой номер. Что. Говори.
Так и представляю лицо Игоря и его безмолвное “достали”, хотя он этого никогда не скажет. Я знаю, где он живет.
– Девчонка. Сорок температура. Не падает. Горит вся. Что делать?
– Скорую вызывай.
– Есть еще варианты? Нельзя ей в больницу. Нельзя.
А то прирежут, но этого не говорю.
– Симптомы какие? Обидел ее?
– Нет, то есть… она просто голая постояла при открытом окне. А теперь за поясницу держится.
– Почки могла простудить. Дома есть таблетки какие?
– Обезболивающее.
– Хорошо, дай анальгетик, но надо все равно жаропонижающее и для почек что-то. Есть круглосуточные аптеки. Поедь купи, а то сгорит до утра. Не теряй времени.
– Игорь, увижу – рассчитаюсь.
– Ага. В очередь становись.
Отключаюсь и подхожу к девчонке, выглядит все так же паршиво. Касаюсь ладонью ее лба. Котлеты жарить можно.
– Ну что, болит?
– Да… – шепчет и тяжело дышит, на боку лежит, поджав под себя ноги. За живот схватилась и тихонько стонет. Плохи дела, а я ее даже пальцем еще не трогал.
Может, ее выкинуть? Пусть катится, куда хочет. Ну а что? Зачем она мне такая больная? То кусается, то дерзит, то сдыхает, как сейчас. Проклятье.
Даю анальгетик. Больше реально ни хрена нет в этой хате.
– Вернусь скоро. И не вздумай мне тут копыта отбросить!
Она даже не отвечает, а я следующие двадцать минут катаюсь по ночному городу в поисках круглосуточной аптеки, где затариваюсь под завязку.
Почему-то спешу, и нет, я не боюсь, что мышка там дуба даст, хотя нет, боюсь все-таки. На хрен я ее себе взял, вот скажите? Зачем теперь вожусь с этой треклятой девкой?
Возьми и выкинь ее, путь домой пиздует, да вот только я понимаю, что стоит ей засветиться где-то на улице – и ее кончат. Ей уже подписан приговор.
Когда вхожу в квартиру, слышу ее стоны. Так и лежит на боку, вижу, что ревет, и меня почему-то бесят уже ее слезы.
Каждый раз со мной эта девка ревет, хоть я ее и пальцем не трогал, не бил, не трахал даже.
– На, пей.
Она распахивает глаза, и я охреневаю. Хамелеонша какая-то, честно слово.
Ни разу не видел, чтоб глаза так резко меняли цвет, а они у нее все время меняются в зависимости от времени суток и, похоже, настроения.
Когда мышка спокойная, ее глаза светло-серые. Когда злится, они гранитными у нее становятся, темнеют.
Когда девчонке больно – глаза синие, а когда ревет, они невыносимые просто, зеленые, точно из нефрита.
Протягиваю ей таблетки, а она головой мотает, прячется за одеялом.
– Нет. Я не буду этот яд.
– Это не яд, дура, лекарство! Пей давай!
Подношу ей, но она отворачивается, чем просто выбешивает меня. Обхватываю ее голову пятерней и заталкиваю в рот таблетки, даю воду. Запивает, давится, но глотает. Почему с ней так сложно, неужели не понимает с первого раза?
– Что ты мне дал? Наркотики?
– Да, чтоб я тебя трахал, а ты как бревно лежала. Это хочешь услышать?
Ее глаза снова наполняются слезами, и, похоже, это было лишнее.
– Это от температуры и от почек тебе. Ну или для почек. Хватит рыдать, не трясись! Сказал же: не трону. Меня трахать полутруп вот вообще не улыбает. Ясно?
Кажется, только сейчас до нее доходит, и она коротко кивает, сильнее натягивает на себя одеяло, а я сажусь рядом в кресло.
Смотрю на нее. Умрет дура, но она сама виновата. На легкие деньги повелась – и вот он результат.
Продалась ты, девочка, а братик-мент тебя кинул. Что тебя ждет теперь? Ни черта хорошего. Долгая смерть под пацанами или быстрая от пули – выбор невелик.
– Мне холодно, – спустя пять минут слышу ее голос. Залезаю к ней на кровать. Не знаю на хрена, просто.
– Иди сюда.
Она как-то слишком быстро подлезает и запускает свои ладони мне под рубашку.
Прям до груди. И прилипает ко мне, ногами обвивает мои ноги.
Странная. Видать, температура в голову шмальнула, так бы в жизни не обняла, обычно мышка от меня шарахается, а тут сама, но это приятно.
Член только уже ноет от недотраха, я взял девку потрахаться, а на деле завел проблему.
– Не бросай меня, хозяин. Не бросай… – мышка тихо шепчет это, проводя рукой по моей шее, груди, а после, кажется, засыпает, потому как перестает дрожать.
Я лежу вот так с ней до самого утра.
Лоб ее проверяю, чтобы не стал снова слишком горячим или, чего уж греха таить, чересчур холодным.
Не то чтобы я ответственность за нее ощущал, просто не хочу, чтобы девка сдохла раньше времени, ведь я еще с ней не наигрался, я еще даже не начинал.
– Мам, я приеду… привезу еще лекарства. Скоро, – мурлыкает уже сонная, а это уже интересно.
Она хреново спит. Я просыпаюсь оттого, что какая-то дрожь разливается по кровати, а рядом эта мышь.
Прилезла прямо ко мне, пригрелась. И все бы ничего, мне нравится ее обнимать, вдыхать запах хвои, да вот только кукла горячая, точно кипяток, аж пылает вся. Горит.
Включаю свет. Три ночи. Какого дьявола с ней происходит?
– Епт… Что с тобой такое? Ты заболела?
Хлопаю девку по щекам, она глаза распахивает. Темные сейчас, почти гранитные, ближе к синему.
– Болит. Болит.
– Где?
– Тут.
Показывает куда-то на поясницу. Если бы я был медиком, я бы, наверное, понял. Ладно.
Меряю ей температуру, хоть градусник здесь завалялся.
Сорок один. Приехали, блядь, она сейчас сгорит на хрен.
Порылся бы в аптечке, если бы она у меня была, а так только ее бинты да презервативы. Я здесь не живу, это вообще не моя хата. Про эту квартиру никто не знает, и это ее преимущество.
– Ты чертова проблема! Мать твою, Держись!
Беру девку на руки и вместе с ней иду в ванную. Залезаю прямо туда, включаю душ. Вода ледяная, нам, похоже, обоим надо остыть.
– Жарко… мне жарко.
Мышка поднимает голову, закрывает глаза и подставляет свою мордашку под поток воды.
Прозрачные капли стекают по ее лицу, носу, задерживаются на красных губах. Красивая она, хоть и крыса, смазливая мордашка, милая, когда молчит.
Стою так с ней минут пять, пока не чувствую, что жар чуть спал. Все это время девчонка за шею мою держится и тяжело дышит. Легкая, как котенок свернулась у меня в руках.
Ласковая она, когда температурит, спокойная, а у меня член уже пульсирует и яйца гудят.
Хочу ее, вот уже столько дней, а хрен получаю. Сперма уже скоро из ушей валить начнет, но ее сейчас не веселее, чем труп, трахать будет. И так едва живая.
Вытираю мышку и отношу в кровать. Температуру перемеряю, сбилась только на градус. Да что ж такое! Зачем мне это надо? С Женькой столько не возился, сколько с ней.
Набираю знакомого врача. Ему не привыкать к ночным звонкам уж точно.
– Игорек, Леший беспокоит.
– У меня есть твой номер. Что. Говори.
Так и представляю лицо Игоря и его безмолвное “достали”, хотя он этого никогда не скажет. Я знаю, где он живет.
– Девчонка. Сорок температура. Не падает. Горит вся. Что делать?
– Скорую вызывай.
– Есть еще варианты? Нельзя ей в больницу. Нельзя.
А то прирежут, но этого не говорю.
– Симптомы какие? Обидел ее?
– Нет, то есть… она просто голая постояла при открытом окне. А теперь за поясницу держится.
– Почки могла простудить. Дома есть таблетки какие?
– Обезболивающее.
– Хорошо, дай анальгетик, но надо все равно жаропонижающее и для почек что-то. Есть круглосуточные аптеки. Поедь купи, а то сгорит до утра. Не теряй времени.
– Игорь, увижу – рассчитаюсь.
– Ага. В очередь становись.
Отключаюсь и подхожу к девчонке, выглядит все так же паршиво. Касаюсь ладонью ее лба. Котлеты жарить можно.
– Ну что, болит?
– Да… – шепчет и тяжело дышит, на боку лежит, поджав под себя ноги. За живот схватилась и тихонько стонет. Плохи дела, а я ее даже пальцем еще не трогал.
Может, ее выкинуть? Пусть катится, куда хочет. Ну а что? Зачем она мне такая больная? То кусается, то дерзит, то сдыхает, как сейчас. Проклятье.
Даю анальгетик. Больше реально ни хрена нет в этой хате.
– Вернусь скоро. И не вздумай мне тут копыта отбросить!
Она даже не отвечает, а я следующие двадцать минут катаюсь по ночному городу в поисках круглосуточной аптеки, где затариваюсь под завязку.
Почему-то спешу, и нет, я не боюсь, что мышка там дуба даст, хотя нет, боюсь все-таки. На хрен я ее себе взял, вот скажите? Зачем теперь вожусь с этой треклятой девкой?
Возьми и выкинь ее, путь домой пиздует, да вот только я понимаю, что стоит ей засветиться где-то на улице – и ее кончат. Ей уже подписан приговор.
Когда вхожу в квартиру, слышу ее стоны. Так и лежит на боку, вижу, что ревет, и меня почему-то бесят уже ее слезы.
Каждый раз со мной эта девка ревет, хоть я ее и пальцем не трогал, не бил, не трахал даже.
– На, пей.
Она распахивает глаза, и я охреневаю. Хамелеонша какая-то, честно слово.
Ни разу не видел, чтоб глаза так резко меняли цвет, а они у нее все время меняются в зависимости от времени суток и, похоже, настроения.
Когда мышка спокойная, ее глаза светло-серые. Когда злится, они гранитными у нее становятся, темнеют.
Когда девчонке больно – глаза синие, а когда ревет, они невыносимые просто, зеленые, точно из нефрита.
Протягиваю ей таблетки, а она головой мотает, прячется за одеялом.
– Нет. Я не буду этот яд.
– Это не яд, дура, лекарство! Пей давай!
Подношу ей, но она отворачивается, чем просто выбешивает меня. Обхватываю ее голову пятерней и заталкиваю в рот таблетки, даю воду. Запивает, давится, но глотает. Почему с ней так сложно, неужели не понимает с первого раза?
– Что ты мне дал? Наркотики?
– Да, чтоб я тебя трахал, а ты как бревно лежала. Это хочешь услышать?
Ее глаза снова наполняются слезами, и, похоже, это было лишнее.
– Это от температуры и от почек тебе. Ну или для почек. Хватит рыдать, не трясись! Сказал же: не трону. Меня трахать полутруп вот вообще не улыбает. Ясно?
Кажется, только сейчас до нее доходит, и она коротко кивает, сильнее натягивает на себя одеяло, а я сажусь рядом в кресло.
Смотрю на нее. Умрет дура, но она сама виновата. На легкие деньги повелась – и вот он результат.
Продалась ты, девочка, а братик-мент тебя кинул. Что тебя ждет теперь? Ни черта хорошего. Долгая смерть под пацанами или быстрая от пули – выбор невелик.
– Мне холодно, – спустя пять минут слышу ее голос. Залезаю к ней на кровать. Не знаю на хрена, просто.
– Иди сюда.
Она как-то слишком быстро подлезает и запускает свои ладони мне под рубашку.
Прям до груди. И прилипает ко мне, ногами обвивает мои ноги.
Странная. Видать, температура в голову шмальнула, так бы в жизни не обняла, обычно мышка от меня шарахается, а тут сама, но это приятно.
Член только уже ноет от недотраха, я взял девку потрахаться, а на деле завел проблему.
– Не бросай меня, хозяин. Не бросай… – мышка тихо шепчет это, проводя рукой по моей шее, груди, а после, кажется, засыпает, потому как перестает дрожать.
Я лежу вот так с ней до самого утра.
Лоб ее проверяю, чтобы не стал снова слишком горячим или, чего уж греха таить, чересчур холодным.
Не то чтобы я ответственность за нее ощущал, просто не хочу, чтобы девка сдохла раньше времени, ведь я еще с ней не наигрался, я еще даже не начинал.
– Мам, я приеду… привезу еще лекарства. Скоро, – мурлыкает уже сонная, а это уже интересно.
Эта ночь должна была стать моей последней, но нет. Леший привез таблетки и напичкал меня ими, отчего мне стало лучше, а еще… мы спали вместе. Снова. И опять он меня не тронул.
Ощущение такое, что этот варвар дает мне какие-то бонусы, которых я не заслуживаю, словно авансы наперед, и они, похоже, уже кончились. Поблажек больше не будет, я понимаю это, проснувшись с утра.
– Живая?
– Да. Хозяин.
Протираю глаза и смотрю на него. Леший надевает брюки, застегивает ремень, куда-то явно собирается.
– Куда ты?
– Это тебя не касается. На.
Бросает на кровать какой-то пакет, развернув который я опешиваю. Там несколько новых комплектов белья и носки. Теплые.
– Зачем?
– Мерзнешь все время. Устал сопли тебе подтирать.
– Спасибо. И за то, что не дал умереть ночью, тоже спасибо.
Молчит, игнорирует, а я понимаю, что мое время на исходе. Почему-то у меня именно такое ощущение сейчас.
– Сколько дней я здесь, хозяин?
Да, я теперь так его называю добровольно. Урок со стойкой усвоен. Уж лучше так, чем снова буду выводить Лешего, и нет, я не поумнела. Просто проверять, какие еще методы наказания этот бандит знает, мне как-то не хочется.
– Завтра будет семь. Ты спала почти двое суток, – коротко отвечает, а я киваю.
Боже, так быстро. Я большую часть времени просто умирала или стонала от боли. Первые же несколько суток здесь вообще почти не помню.
– Хозяин, мне надо в больницу.
– Ты же сказала, тебе лучше. Снова врешь?
– Нет, пожалуйста. На несколько часов, я вернусь потом. Честно.
Смотрю прямо на него. Не до шуток мне уже. Я никогда мать так надолго одну не оставляла, ей нужна помощь, а я тут. Непонятно где даже.
– Нормально можешь сказать, на хрен тебе туда?
Молчу. Не могу я признаться, иначе они мою маму убьют, хотя, думаю, со дня на день эти бандиты о ней узнают тоже.
– Это тебя не касается.
– Значит, никуда тебе не надо, – пожимает плечами. Конечно, ему плевать. Им всем. Никому нет дела до чужих проблем. Я уже привыкла.
– Стой! – окликаю его на выходе. Закутываюсь в простыню и поднимаюсь с кровати. Осторожно подхожу к Лешему, становясь напротив.
– Ты отдашь меня завтра? Так будет?
Вздрагиваю, когда Леший одним махом стягивает с меня простыню и жадно смотрит. Голодно, так откровенно, словно одним только взглядом ощупывает, у меня аж мурашки по телу разливаются, щеки начинают пылать.
Я совсем голая, но не прикрываюсь. Кажется, если только попытаюсь, снова нарвусь на проблемы, а этого мне уж точно не надо.
Прикрываю глаза, когда этот варвар касается моей голой груди огромной лапой. Нет, мне не больно, но он обхватывает нежное полушарие и намеренно задевает сосок, делая его каменным. Я же не шевелюсь, трепещу просто вся, не знаю, что делать. Я боюсь. Его. До чертиков.
– Скажи, отдашь?
Леший молчит, а я все и так понимаю. Конечно, отдаст. Он не то что не получил мое тело, Саша все это время только и делал, что не давал мне умереть. Я ему не нужна такая. Сломанную игрушку обычно выкидывают, особенно если она кусается.
На этом наш разговор заканчивается. Леший уходит, а я остаюсь одна считать минуты “до”. Ощущение дикое. Кажется, я просто не могу в это поверить. Так нельзя, неправильно, так не бывает.
Хуже того, я не увижусь с мамой. Я даже ее не предупредила, она не знает, где я и почему я не прихожу. Она точно ждет меня в больнице. Обычно я прибегала к ней почти каждый день, все деньги шли ей на лечение. Все, что Андрей мне давал за слив информации, я пускала маме на лекарства в надежде, что ей станет лучше.
Мама болеет давно, но скоро поправится, потому что я собрала ей деньги на операцию. Есть вся сумма, заначка лежит у меня дома, и мне надо попасть туда, чтобы забрать ее и отдать деньги матери. Иначе все будет зря, все мои старания и риски пойдут насмарку.
Леший не возвращается весь день. И следующий тоже. Я жду его как на иголках, но его нет, и я начинаю нервничать сильнее.
А может, он вернется не один, а с друзьями? Сколько их будет, как это произойдет – я не знаю.
Я хочу увидеть маму, попросить у нее прощения, но не знаю, как это сделать. Я здесь взаперти, как птичка в клетке, у которой все отобрали.
Что мне делать, не знаю. Я запуталась. То, что выглядело белым, оказалось черным, а что было черным… таким же и осталось.
Я знаю, что виновата в смерти Хаммера и Фила. Хотела ли я этого? Нет, боже, я даже не думала, что они там будут. Я хорошо их знала, они часто бывали в клубе. Они были нормальными парнями, куда лучше Лешего и его шайки.
Я и Лину подставила. Эту зеленоглазую девочку, у которой Покровитель сам Бакиров, а у меня… у меня нет никого. Я сама по себе. Я всегда сама.
День проходит на нервах, а ночью спать не могу. Без него, моего хозяина. Еще одни сутки протикали, и я как псих-одиночка шатаюсь по этой большой квартире, не зная, что думать.
Ожидание казни хуже самой казни, особенно если не знаешь, как это все случится.
– Где ты? Почему ты не приходишь?!
Да, я зову его, когда становится темно, потому что я одна, закрытая в чужой квартире, и я… мне просто страшно. Все это время Леший периодически появлялся, а теперь его так долго нет. И никто не звонит, совершенно.
Начинается гроза, гром и молния сверкают в небе, и я хватаю одеяло, забираясь в самый угол кровати. Ненавижу такую погоду, и, как назло, начинаются какие-то перебои со светом.
А если Леший вообще не вернется? Или придет через три недели, когда от меня останется один только скелет?
Блин. Ну почему я такая невезучая? И, кажется, я хочу его увидеть. Нет, не потому, что соскучилась, я просто боюсь грозы.
Трусиха я самая настоящая, хоть в жизни этого никому не покажу, перебьются.
То, что у меня внутри, там же и останется, я привыкла надевать на себя броню и не покажу, что у меня под этими колючками. Никому. Даже ему. Кто мягкотелый и открыт, те всегда отгребают больше всех, а я так не хочу. Не хочу, чтобы мне делали больно.
Если Леший вернется, я изменю тактику. Я его соблазню, и он меня отпустит.
Эта гениальнейшая идея приходит мне в голову не сразу, но кажется единственным шансом на спасение.
Я задурю ему голову, а после заберу мать и сбегу в другой город. План так себе, ведь придется спать с Лешим, но… какие у меня варианты? Я должна быть сильной ради мамы. Я так привыкла. Порой мне кажется, что это я ее родитель. Я давно не чувствую себя ребенком. Я должна ей помогать. Я обязана.
Преисполненная каких-то надежд, я маюсь по дому и только на вечер третьей одинокой ночи слышу, как поворачивается ключ в замке.
Словно верный домашний песик, я выбегаю из спальни, радуясь тому, что пришел мой хозяин, как бы это ужасно ни звучало.
– Ты пришел…
Застываю на пороге, видя, как Леший снимает обувь. Во мне плещется ураган чувств – от радости, что я больше не одна, до ужаса, ведь мое время уже вышло. Леший заберет меня сегодня. Он за этим и пришел.
– Скучала, мышка? – басит, обнажая белоснежные зубы в ухмылке, а я кутаюсь в его рубашку, понимая, что мне нужно внедрять свой план в исполнение. Я должна влюбить Лешего в себя, сделать так, чтобы он потерял бдительность, и после сбежать как можно скорее.
– Да, скучала. Безумно сильно… – ласково говорю, подхожу и, встав на носочки, целую мужчину в область ключицы, ведь я невысокого роста и фиг дотянусь до его губ, если он сам ко мне не наклонится.
Внутри все протестует, но я давлю это под корень. Так надо, я влюблю в себя этого бандита сегодня, иначе я не я, а еще… я вдыхаю мускусный запах Лешего, по которому и правда скучала, но не признаюсь в этом никому. Даже самой себе.
Эта ночь должна была стать моей последней, но нет. Леший привез таблетки и напичкал меня ими, отчего мне стало лучше, а еще… мы спали вместе. Снова. И опять он меня не тронул.
Ощущение такое, что этот варвар дает мне какие-то бонусы, которых я не заслуживаю, словно авансы наперед, и они, похоже, уже кончились. Поблажек больше не будет, я понимаю это, проснувшись с утра.
– Живая?
– Да. Хозяин.
Протираю глаза и смотрю на него. Леший надевает брюки, застегивает ремень, куда-то явно собирается.
– Куда ты?
– Это тебя не касается. На.
Бросает на кровать какой-то пакет, развернув который я опешиваю. Там несколько новых комплектов белья и носки. Теплые.
– Зачем?
– Мерзнешь все время. Устал сопли тебе подтирать.
– Спасибо. И за то, что не дал умереть ночью, тоже спасибо.
Молчит, игнорирует, а я понимаю, что мое время на исходе. Почему-то у меня именно такое ощущение сейчас.
– Сколько дней я здесь, хозяин?
Да, я теперь так его называю добровольно. Урок со стойкой усвоен. Уж лучше так, чем снова буду выводить Лешего, и нет, я не поумнела. Просто проверять, какие еще методы наказания этот бандит знает, мне как-то не хочется.
– Завтра будет семь. Ты спала почти двое суток, – коротко отвечает, а я киваю.
Боже, так быстро. Я большую часть времени просто умирала или стонала от боли. Первые же несколько суток здесь вообще почти не помню.
– Хозяин, мне надо в больницу.
– Ты же сказала, тебе лучше. Снова врешь?
– Нет, пожалуйста. На несколько часов, я вернусь потом. Честно.
Смотрю прямо на него. Не до шуток мне уже. Я никогда мать так надолго одну не оставляла, ей нужна помощь, а я тут. Непонятно где даже.
– Нормально можешь сказать, на хрен тебе туда?
Молчу. Не могу я признаться, иначе они мою маму убьют, хотя, думаю, со дня на день эти бандиты о ней узнают тоже.
– Это тебя не касается.
– Значит, никуда тебе не надо, – пожимает плечами. Конечно, ему плевать. Им всем. Никому нет дела до чужих проблем. Я уже привыкла.
– Стой! – окликаю его на выходе. Закутываюсь в простыню и поднимаюсь с кровати. Осторожно подхожу к Лешему, становясь напротив.
– Ты отдашь меня завтра? Так будет?
Вздрагиваю, когда Леший одним махом стягивает с меня простыню и жадно смотрит. Голодно, так откровенно, словно одним только взглядом ощупывает, у меня аж мурашки по телу разливаются, щеки начинают пылать.
Я совсем голая, но не прикрываюсь. Кажется, если только попытаюсь, снова нарвусь на проблемы, а этого мне уж точно не надо.
Прикрываю глаза, когда этот варвар касается моей голой груди огромной лапой. Нет, мне не больно, но он обхватывает нежное полушарие и намеренно задевает сосок, делая его каменным. Я же не шевелюсь, трепещу просто вся, не знаю, что делать. Я боюсь. Его. До чертиков.
– Скажи, отдашь?
Леший молчит, а я все и так понимаю. Конечно, отдаст. Он не то что не получил мое тело, Саша все это время только и делал, что не давал мне умереть. Я ему не нужна такая. Сломанную игрушку обычно выкидывают, особенно если она кусается.
На этом наш разговор заканчивается. Леший уходит, а я остаюсь одна считать минуты “до”. Ощущение дикое. Кажется, я просто не могу в это поверить. Так нельзя, неправильно, так не бывает.
Хуже того, я не увижусь с мамой. Я даже ее не предупредила, она не знает, где я и почему я не прихожу. Она точно ждет меня в больнице. Обычно я прибегала к ней почти каждый день, все деньги шли ей на лечение. Все, что Андрей мне давал за слив информации, я пускала маме на лекарства в надежде, что ей станет лучше.
Мама болеет давно, но скоро поправится, потому что я собрала ей деньги на операцию. Есть вся сумма, заначка лежит у меня дома, и мне надо попасть туда, чтобы забрать ее и отдать деньги матери. Иначе все будет зря, все мои старания и риски пойдут насмарку.
Леший не возвращается весь день. И следующий тоже. Я жду его как на иголках, но его нет, и я начинаю нервничать сильнее.
А может, он вернется не один, а с друзьями? Сколько их будет, как это произойдет – я не знаю.
Я хочу увидеть маму, попросить у нее прощения, но не знаю, как это сделать. Я здесь взаперти, как птичка в клетке, у которой все отобрали.
Что мне делать, не знаю. Я запуталась. То, что выглядело белым, оказалось черным, а что было черным… таким же и осталось.
Я знаю, что виновата в смерти Хаммера и Фила. Хотела ли я этого? Нет, боже, я даже не думала, что они там будут. Я хорошо их знала, они часто бывали в клубе. Они были нормальными парнями, куда лучше Лешего и его шайки.
Я и Лину подставила. Эту зеленоглазую девочку, у которой Покровитель сам Бакиров, а у меня… у меня нет никого. Я сама по себе. Я всегда сама.
День проходит на нервах, а ночью спать не могу. Без него, моего хозяина. Еще одни сутки протикали, и я как псих-одиночка шатаюсь по этой большой квартире, не зная, что думать.
Ожидание казни хуже самой казни, особенно если не знаешь, как это все случится.
– Где ты? Почему ты не приходишь?!
Да, я зову его, когда становится темно, потому что я одна, закрытая в чужой квартире, и я… мне просто страшно. Все это время Леший периодически появлялся, а теперь его так долго нет. И никто не звонит, совершенно.
Начинается гроза, гром и молния сверкают в небе, и я хватаю одеяло, забираясь в самый угол кровати. Ненавижу такую погоду, и, как назло, начинаются какие-то перебои со светом.
А если Леший вообще не вернется? Или придет через три недели, когда от меня останется один только скелет?
Блин. Ну почему я такая невезучая? И, кажется, я хочу его увидеть. Нет, не потому, что соскучилась, я просто боюсь грозы.
Трусиха я самая настоящая, хоть в жизни этого никому не покажу, перебьются.
То, что у меня внутри, там же и останется, я привыкла надевать на себя броню и не покажу, что у меня под этими колючками. Никому. Даже ему. Кто мягкотелый и открыт, те всегда отгребают больше всех, а я так не хочу. Не хочу, чтобы мне делали больно.
Если Леший вернется, я изменю тактику. Я его соблазню, и он меня отпустит.
Эта гениальнейшая идея приходит мне в голову не сразу, но кажется единственным шансом на спасение.
Я задурю ему голову, а после заберу мать и сбегу в другой город. План так себе, ведь придется спать с Лешим, но… какие у меня варианты? Я должна быть сильной ради мамы. Я так привыкла. Порой мне кажется, что это я ее родитель. Я давно не чувствую себя ребенком. Я должна ей помогать. Я обязана.
Преисполненная каких-то надежд, я маюсь по дому и только на вечер третьей одинокой ночи слышу, как поворачивается ключ в замке.
Словно верный домашний песик, я выбегаю из спальни, радуясь тому, что пришел мой хозяин, как бы это ужасно ни звучало.
– Ты пришел…
Застываю на пороге, видя, как Леший снимает обувь. Во мне плещется ураган чувств – от радости, что я больше не одна, до ужаса, ведь мое время уже вышло. Леший заберет меня сегодня. Он за этим и пришел.
– Скучала, мышка? – басит, обнажая белоснежные зубы в ухмылке, а я кутаюсь в его рубашку, понимая, что мне нужно внедрять свой план в исполнение. Я должна влюбить Лешего в себя, сделать так, чтобы он потерял бдительность, и после сбежать как можно скорее.
– Да, скучала. Безумно сильно… – ласково говорю, подхожу и, встав на носочки, целую мужчину в область ключицы, ведь я невысокого роста и фиг дотянусь до его губ, если он сам ко мне не наклонится.
Внутри все протестует, но я давлю это под корень. Так надо, я влюблю в себя этого бандита сегодня, иначе я не я, а еще… я вдыхаю мускусный запах Лешего, по которому и правда скучала, но не признаюсь в этом никому. Даже самой себе.
Эта ночь должна была стать моей последней, но нет. Леший привез таблетки и напичкал меня ими, отчего мне стало лучше, а еще… мы спали вместе. Снова. И опять он меня не тронул.
Ощущение такое, что этот варвар дает мне какие-то бонусы, которых я не заслуживаю, словно авансы наперед, и они, похоже, уже кончились. Поблажек больше не будет, я понимаю это, проснувшись с утра.
– Живая?
– Да. Хозяин.
Протираю глаза и смотрю на него. Леший надевает брюки, застегивает ремень, куда-то явно собирается.
– Куда ты?
– Это тебя не касается. На.
Бросает на кровать какой-то пакет, развернув который я опешиваю. Там несколько новых комплектов белья и носки. Теплые.
– Зачем?
– Мерзнешь все время. Устал сопли тебе подтирать.
– Спасибо. И за то, что не дал умереть ночью, тоже спасибо.
Молчит, игнорирует, а я понимаю, что мое время на исходе. Почему-то у меня именно такое ощущение сейчас.
– Сколько дней я здесь, хозяин?
Да, я теперь так его называю добровольно. Урок со стойкой усвоен. Уж лучше так, чем снова буду выводить Лешего, и нет, я не поумнела. Просто проверять, какие еще методы наказания этот бандит знает, мне как-то не хочется.
– Завтра будет семь. Ты спала почти двое суток, – коротко отвечает, а я киваю.
Боже, так быстро. Я большую часть времени просто умирала или стонала от боли. Первые же несколько суток здесь вообще почти не помню.
– Хозяин, мне надо в больницу.
– Ты же сказала, тебе лучше. Снова врешь?
– Нет, пожалуйста. На несколько часов, я вернусь потом. Честно.
Смотрю прямо на него. Не до шуток мне уже. Я никогда мать так надолго одну не оставляла, ей нужна помощь, а я тут. Непонятно где даже.
– Нормально можешь сказать, на хрен тебе туда?
Молчу. Не могу я признаться, иначе они мою маму убьют, хотя, думаю, со дня на день эти бандиты о ней узнают тоже.
– Это тебя не касается.
– Значит, никуда тебе не надо, – пожимает плечами. Конечно, ему плевать. Им всем. Никому нет дела до чужих проблем. Я уже привыкла.
– Стой! – окликаю его на выходе. Закутываюсь в простыню и поднимаюсь с кровати. Осторожно подхожу к Лешему, становясь напротив.
– Ты отдашь меня завтра? Так будет?
Вздрагиваю, когда Леший одним махом стягивает с меня простыню и жадно смотрит. Голодно, так откровенно, словно одним только взглядом ощупывает, у меня аж мурашки по телу разливаются, щеки начинают пылать.
Я совсем голая, но не прикрываюсь. Кажется, если только попытаюсь, снова нарвусь на проблемы, а этого мне уж точно не надо.
Прикрываю глаза, когда этот варвар касается моей голой груди огромной лапой. Нет, мне не больно, но он обхватывает нежное полушарие и намеренно задевает сосок, делая его каменным. Я же не шевелюсь, трепещу просто вся, не знаю, что делать. Я боюсь. Его. До чертиков.
– Скажи, отдашь?
Леший молчит, а я все и так понимаю. Конечно, отдаст. Он не то что не получил мое тело, Саша все это время только и делал, что не давал мне умереть. Я ему не нужна такая. Сломанную игрушку обычно выкидывают, особенно если она кусается.
На этом наш разговор заканчивается. Леший уходит, а я остаюсь одна считать минуты “до”. Ощущение дикое. Кажется, я просто не могу в это поверить. Так нельзя, неправильно, так не бывает.
Хуже того, я не увижусь с мамой. Я даже ее не предупредила, она не знает, где я и почему я не прихожу. Она точно ждет меня в больнице. Обычно я прибегала к ней почти каждый день, все деньги шли ей на лечение. Все, что Андрей мне давал за слив информации, я пускала маме на лекарства в надежде, что ей станет лучше.
Мама болеет давно, но скоро поправится, потому что я собрала ей деньги на операцию. Есть вся сумма, заначка лежит у меня дома, и мне надо попасть туда, чтобы забрать ее и отдать деньги матери. Иначе все будет зря, все мои старания и риски пойдут насмарку.
Леший не возвращается весь день. И следующий тоже. Я жду его как на иголках, но его нет, и я начинаю нервничать сильнее.
А может, он вернется не один, а с друзьями? Сколько их будет, как это произойдет – я не знаю.
Я хочу увидеть маму, попросить у нее прощения, но не знаю, как это сделать. Я здесь взаперти, как птичка в клетке, у которой все отобрали.
Что мне делать, не знаю. Я запуталась. То, что выглядело белым, оказалось черным, а что было черным… таким же и осталось.
Я знаю, что виновата в смерти Хаммера и Фила. Хотела ли я этого? Нет, боже, я даже не думала, что они там будут. Я хорошо их знала, они часто бывали в клубе. Они были нормальными парнями, куда лучше Лешего и его шайки.
Я и Лину подставила. Эту зеленоглазую девочку, у которой Покровитель сам Бакиров, а у меня… у меня нет никого. Я сама по себе. Я всегда сама.
День проходит на нервах, а ночью спать не могу. Без него, моего хозяина. Еще одни сутки протикали, и я как псих-одиночка шатаюсь по этой большой квартире, не зная, что думать.
Ожидание казни хуже самой казни, особенно если не знаешь, как это все случится.
– Где ты? Почему ты не приходишь?!
Да, я зову его, когда становится темно, потому что я одна, закрытая в чужой квартире, и я… мне просто страшно. Все это время Леший периодически появлялся, а теперь его так долго нет. И никто не звонит, совершенно.
Начинается гроза, гром и молния сверкают в небе, и я хватаю одеяло, забираясь в самый угол кровати. Ненавижу такую погоду, и, как назло, начинаются какие-то перебои со светом.
А если Леший вообще не вернется? Или придет через три недели, когда от меня останется один только скелет?
Блин. Ну почему я такая невезучая? И, кажется, я хочу его увидеть. Нет, не потому, что соскучилась, я просто боюсь грозы.
Трусиха я самая настоящая, хоть в жизни этого никому не покажу, перебьются.
То, что у меня внутри, там же и останется, я привыкла надевать на себя броню и не покажу, что у меня под этими колючками. Никому. Даже ему. Кто мягкотелый и открыт, те всегда отгребают больше всех, а я так не хочу. Не хочу, чтобы мне делали больно.
Если Леший вернется, я изменю тактику. Я его соблазню, и он меня отпустит.
Эта гениальнейшая идея приходит мне в голову не сразу, но кажется единственным шансом на спасение.
Я задурю ему голову, а после заберу мать и сбегу в другой город. План так себе, ведь придется спать с Лешим, но… какие у меня варианты? Я должна быть сильной ради мамы. Я так привыкла. Порой мне кажется, что это я ее родитель. Я давно не чувствую себя ребенком. Я должна ей помогать. Я обязана.
Преисполненная каких-то надежд, я маюсь по дому и только на вечер третьей одинокой ночи слышу, как поворачивается ключ в замке.
Словно верный домашний песик, я выбегаю из спальни, радуясь тому, что пришел мой хозяин, как бы это ужасно ни звучало.
– Ты пришел…
Застываю на пороге, видя, как Леший снимает обувь. Во мне плещется ураган чувств – от радости, что я больше не одна, до ужаса, ведь мое время уже вышло. Леший заберет меня сегодня. Он за этим и пришел.
– Скучала, мышка? – басит, обнажая белоснежные зубы в ухмылке, а я кутаюсь в его рубашку, понимая, что мне нужно внедрять свой план в исполнение. Я должна влюбить Лешего в себя, сделать так, чтобы он потерял бдительность, и после сбежать как можно скорее.
– Да, скучала. Безумно сильно… – ласково говорю, подхожу и, встав на носочки, целую мужчину в область ключицы, ведь я невысокого роста и фиг дотянусь до его губ, если он сам ко мне не наклонится.
Внутри все протестует, но я давлю это под корень. Так надо, я влюблю в себя этого бандита сегодня, иначе я не я, а еще… я вдыхаю мускусный запах Лешего, по которому и правда скучала, но не признаюсь в этом никому. Даже самой себе.
– Тебя долго не было.
Стараюсь сохранять спокойствие и ловлю подозрительный взгляд Лешего. Не верит, не доверяет, мне надо стараться лучше. Хорошо.
– Одиночество тебе на пользу. Знал бы – на месяц оставил бы, раз ты так подобрела.
Внутри поднимается пламя ярости, так и хочется послать его на три веселых буквы, но я умело давлю этот протест.
Леший это специально делает, намеренно меня выводит, чтобы проверить мою реакцию, но нет. На этот раз я буду заинькой-паинькой.
– Хозяин. Мой хозяин. Мне было плохо без тебя, – лепечу и поднимаюсь на носочки, протягиваю руки, касаюсь ими шеи мужчины, провожу по крепким плечам. Леший реагирует, наклоняется ко мне, и, не теряя шанса, я целую его в губы.
Один крошечный поцелуй, легкий, как бабочка, и мы замираем. Я распахиваю глаза и смотрю на его реакцию. Леший выглядит удивленным, охреневшим просто от такой моей внезапной любви и покорности, что мне и надо.
Вот только я не успеваю предвидеть одно: Леший сразу берет инициативу на себя и, вжав меня в стену, как зайчонка, набрасывается зверем на мои губы. Он целует жадно, напористо и голодно. Еще миг, и я чувствую, как он раздирает мои губы, проталкивает настырный язык мне в рот, провоцируя какие-то трепетания внизу живота.
От шока я замираю, это второй мужчина в моей жизни, с которым я целуюсь, и мне нравится.
Немного колет его жесткая щетина, но губы приятные, от Лешего сейчас пахнет сигаретами и ментолом.
Я наивно думаю, что контролирую ситуацию, но нет. Этот варвар с легкостью начинает меня раздевать, сбрасывает мою рубашку на пол и расстегивает лифчик. Рывками, как-то резко, и я пугаюсь. Когда Леший до боли сжимает мой сосок, выкручивая его, не выдерживаю и клацаю зубами, прикусывая его губу.
– Ай, блядь! Что ты творишь?
– Это что ты творишь?! Мне больно вообще-то. У тебя не руки, а лапы!
Леший чертыхается и вытирает выступившую кровь с губы.
Отворачиваюсь, пытаясь сдержать дрожь в теле. Щеки горят, сердце колотится, да что со мной такое… как пьяная стала. От него, а ведь Леший жестокий и очень грубый. Я все еще чувствую его прикосновения к груди, соски обдувает холодом, они как камушки стали, острые пики, которые я теперь пытаюсь прикрыть руками.
Сглатываю, понимая, что так я весь свой план запорю. Мне надо быть паинькой. Такой, какой он хочет меня видеть, хорошей девочкой, не то сегодня стойкой он точно не ограничится.
Поворачиваюсь и беру его за руку. Невинно хлопаю глазами.
– Извини. Я просто не ожидала такого напора. Я хочу… правда.
Подхожу еще ближе, приобнимаю его за талию, чувствуя дрожь во всем теле. Точно тигра обнимать: одно неверное движение – и раздерет на куски.
Животом чувствую его выпирающую эрекцию. Леший меня хочет. Я его соблазню и сбегу. Уже сегодня я спасусь.
– Жду в спальне.
Замираю, когда его крупные жилистые руки накрывают мою задницу, сжимая до боли. Как мне это выдержать? Я просто надеюсь, что выживу после такого.
– Хорошо.
Улыбаюсь и иду в ванную. Слышу, как он прошел на кухню, включил там свет.
Так, все нормально. Пока все хорошо. Я принимаю душ и вытираюсь насухо. Ребра уже почти не болят, если их не трогать, и я надеюсь, что Леший меня не раздавит своим весом.
Смотрю на себя в зеркало. Я похудела, но в целом уже нормально выгляжу. Не так страшно, как в первые дни после Алика. Синяки почти сошли, разбитая губа зажила, и дышать не больно.
Нервничаю, точно в первый раз. Нет, я не девственница, но все равно страшно. Как это будет? Леший не такой, каким был мой Сережа. Он бугай вон какой большой и запросто может меня расплющить, точно мошку.
Когда выхожу, в спальне его нет, и я сажусь на край кровати. На мне только большое белое полотенце и бинты на ребрах. Волосы теперь короткие, потому я просто зачесала их назад.
Слышу, как включилась вода. Леший тоже пошел в душ, а меня начинает бить крупная дрожь. Мамочки, до чего же я трясусь, аж руки дрожат, страшно.
Через пару минут дверь открывается и Леший входит в одних только черных боксерах. Нет, я видела его полуголым, но не настолько и теперь невольно рассматриваю его.
Тело атлета, высокий, крепкий, совершенно не похож на Сережу. Как небо и земля, и он взрослый, а я… ну мне двадцать два. Леший будет лет на десять старше точно.
Капли воды стекают по его груди, опускаясь вниз, к подтянутому прессу с кубиками. Блин, лучше бы он был уродом, а не вот этим вот… как будто с обложки, хоть внешность совсем не сладкая, наоборот. Суровый, строгий, и это он сейчас усмехается, показывая белые зубы с острыми клыками.
– Знал бы, что так будешь пялиться, – все время бы ходил без шмотья.
– Я не пялюсь. Не было такого.
Опускаю голову. Бросает в жар. Я просто следую плану.
– Я видел. Ну, давай показывай, как ты соскучилась по своему хозяину. Я жду.
Садится в кресло, широко расставив крепкие ноги, тогда как я прирастаю к месту.
– Ну, что ты смотришь? Ко мне!
Хлопает по бедру, подзывая к себе, точно собачонку.
В его голосе сталь, больше ни намека на улыбку, сочувствие там какое-то, нет. Я все авансы его уже израсходовала. Больше поблажек не будет, Леший не пощадит, и терпением там и не пахнет. Либо я сейчас стану его, либо он немедленно отдаст меня своим дружкам, и мы оба это понимаем.
Давя сопротивление, я медленно подхожу к мужчине. Становлюсь рядом, держась намертво просто за полотенце на груди.
– Бить меня будешь? – спрашиваю, поглядывая в его большие сверкающие глаза с черными ресницами. Яркие сейчас, такие серебристые, и брови мужчины на секунду сдвигаются, делая взгляд мрачным, волчьим, тяжелым.
– А ты хочешь, чтобы я тебя бил? – спрашивает серьезно, и я отрицательно мотаю головой. Такой если раз ударит, я уже не встану.
– Нет. Не хочу.
– Будь послушной, не обижу. Иди сюда, кукла.
Протягивает крупную ладонь, и я осторожно подхожу к Лешему. Ближе, еще ближе, пока не оказываюсь между его ног. Он с легкостью берет меня за талию и усаживает к себе на бедро, прижимает к себе, точно добычу.
Один миг, и он хватается за мое полотенце, которое я не отдаю. Рука не расцепляется, смотрю на Лешего во все глаза.
– Нет… не снимай.
– По-другому не выйдет.
Он не шутит, и я позволяю. Отпускаю руку, Леший сдирает с меня полотенце и бросает его на пол. В одну секунду меня охватывает паника. Я совсем голая, защиты нет, и я сама на это пошла.
Чувствую себя мотыльком, с которым играет зверь. Одно неверное движение – и он сцапает меня, сожрет просто, раздавит.
– Что ж ты непослушная такая, мышка? В детстве не пороли?
Гладит меня по низу живота, а после немного опускает мой корсет и накрывает грудь, теребит соски, которые от этого становятся каменными.
– Пороли, но не помогло. Я плохая девочка.
Смотрю в его глаза. Красивые, утонуть там можно, но это все игра. Я не должна так реагировать, мне просто надо, чтобы Леший расслабился, и потом я сбегу.
Он меня касается сейчас, лапает, ласкает. Нет, мне не больно, но хозяин трогает меня как свою вещь. Властно, без права на отказ, без возможности сопротивления. Я бы могла снова закатить ему истерику со слезами, просить и брыкаться, да вот только в этом нет смысла. Я должна соблазнить Лешего, а не строить из себя жертву, я уже это отлично понимаю.
– Ты такая зажатая, секса давно не было? Он ведь был у тебя, надеюсь? – шепчет глухо, продолжая гладить мой сосок, дует на самую вершину, а у меня почему-то дыхание спирает. Хуже того, голой попой я чувствую его эрекцию, и это просто вводит в ступор.
– Был. Не трогай так, прошу. Мне не нравится.
Пытаюсь увернуться. Я помню, как Сережа мял мои соски, это было неумело и очень больно, потому с тех пор я ненавижу, когда касаются груди.
– А как тебе нравится?
Оставляет грудь в покое, но вместо этого разводит мои ноги и накрывает промежность ладонью.
Крупными пальцами раскрывает мои большие половые губы, гладит малые, нежно ласкает клитор, и я теряюсь. Это уже слишком, я так не могу, блин, ну что мне делать!
– Пусти, пожалуйста, я не хочу.
Забиваюсь, но Леший держит меня за талию просто намертво. Уголка его губ касается усмешка.
– Твоя киска так не думает.
Нагло трогает мои складочки, не входя внутрь, а после поднимает руку и, к моему ужасу, показывает блестящие пальцы.
– Ты потекла, девочка. Ты хочешь, чтобы я тебя трахал.
Не вопрос, утверждение, и его волчий взгляд темнеет. На лице мелькает та самая хищная усмешка зверя. Леший знает, чего хочет, и хуже того – он знает, чего хочу я.
– Тебя долго не было.
Стараюсь сохранять спокойствие и ловлю подозрительный взгляд Лешего. Не верит, не доверяет, мне надо стараться лучше. Хорошо.
– Одиночество тебе на пользу. Знал бы – на месяц оставил бы, раз ты так подобрела.
Внутри поднимается пламя ярости, так и хочется послать его на три веселых буквы, но я умело давлю этот протест.
Леший это специально делает, намеренно меня выводит, чтобы проверить мою реакцию, но нет. На этот раз я буду заинькой-паинькой.
– Хозяин. Мой хозяин. Мне было плохо без тебя, – лепечу и поднимаюсь на носочки, протягиваю руки, касаюсь ими шеи мужчины, провожу по крепким плечам. Леший реагирует, наклоняется ко мне, и, не теряя шанса, я целую его в губы.
Один крошечный поцелуй, легкий, как бабочка, и мы замираем. Я распахиваю глаза и смотрю на его реакцию. Леший выглядит удивленным, охреневшим просто от такой моей внезапной любви и покорности, что мне и надо.
Вот только я не успеваю предвидеть одно: Леший сразу берет инициативу на себя и, вжав меня в стену, как зайчонка, набрасывается зверем на мои губы. Он целует жадно, напористо и голодно. Еще миг, и я чувствую, как он раздирает мои губы, проталкивает настырный язык мне в рот, провоцируя какие-то трепетания внизу живота.
От шока я замираю, это второй мужчина в моей жизни, с которым я целуюсь, и мне нравится.
Немного колет его жесткая щетина, но губы приятные, от Лешего сейчас пахнет сигаретами и ментолом.
Я наивно думаю, что контролирую ситуацию, но нет. Этот варвар с легкостью начинает меня раздевать, сбрасывает мою рубашку на пол и расстегивает лифчик. Рывками, как-то резко, и я пугаюсь. Когда Леший до боли сжимает мой сосок, выкручивая его, не выдерживаю и клацаю зубами, прикусывая его губу.
– Ай, блядь! Что ты творишь?
– Это что ты творишь?! Мне больно вообще-то. У тебя не руки, а лапы!
Леший чертыхается и вытирает выступившую кровь с губы.
Отворачиваюсь, пытаясь сдержать дрожь в теле. Щеки горят, сердце колотится, да что со мной такое… как пьяная стала. От него, а ведь Леший жестокий и очень грубый. Я все еще чувствую его прикосновения к груди, соски обдувает холодом, они как камушки стали, острые пики, которые я теперь пытаюсь прикрыть руками.
Сглатываю, понимая, что так я весь свой план запорю. Мне надо быть паинькой. Такой, какой он хочет меня видеть, хорошей девочкой, не то сегодня стойкой он точно не ограничится.
Поворачиваюсь и беру его за руку. Невинно хлопаю глазами.
– Извини. Я просто не ожидала такого напора. Я хочу… правда.
Подхожу еще ближе, приобнимаю его за талию, чувствуя дрожь во всем теле. Точно тигра обнимать: одно неверное движение – и раздерет на куски.
Животом чувствую его выпирающую эрекцию. Леший меня хочет. Я его соблазню и сбегу. Уже сегодня я спасусь.
– Жду в спальне.
Замираю, когда его крупные жилистые руки накрывают мою задницу, сжимая до боли. Как мне это выдержать? Я просто надеюсь, что выживу после такого.
– Хорошо.
Улыбаюсь и иду в ванную. Слышу, как он прошел на кухню, включил там свет.
Так, все нормально. Пока все хорошо. Я принимаю душ и вытираюсь насухо. Ребра уже почти не болят, если их не трогать, и я надеюсь, что Леший меня не раздавит своим весом.
Смотрю на себя в зеркало. Я похудела, но в целом уже нормально выгляжу. Не так страшно, как в первые дни после Алика. Синяки почти сошли, разбитая губа зажила, и дышать не больно.
Нервничаю, точно в первый раз. Нет, я не девственница, но все равно страшно. Как это будет? Леший не такой, каким был мой Сережа. Он бугай вон какой большой и запросто может меня расплющить, точно мошку.
Когда выхожу, в спальне его нет, и я сажусь на край кровати. На мне только большое белое полотенце и бинты на ребрах. Волосы теперь короткие, потому я просто зачесала их назад.
Слышу, как включилась вода. Леший тоже пошел в душ, а меня начинает бить крупная дрожь. Мамочки, до чего же я трясусь, аж руки дрожат, страшно.
Через пару минут дверь открывается и Леший входит в одних только черных боксерах. Нет, я видела его полуголым, но не настолько и теперь невольно рассматриваю его.
Тело атлета, высокий, крепкий, совершенно не похож на Сережу. Как небо и земля, и он взрослый, а я… ну мне двадцать два. Леший будет лет на десять старше точно.
Капли воды стекают по его груди, опускаясь вниз, к подтянутому прессу с кубиками. Блин, лучше бы он был уродом, а не вот этим вот… как будто с обложки, хоть внешность совсем не сладкая, наоборот. Суровый, строгий, и это он сейчас усмехается, показывая белые зубы с острыми клыками.
– Знал бы, что так будешь пялиться, – все время бы ходил без шмотья.
– Я не пялюсь. Не было такого.
Опускаю голову. Бросает в жар. Я просто следую плану.
– Я видел. Ну, давай показывай, как ты соскучилась по своему хозяину. Я жду.
Садится в кресло, широко расставив крепкие ноги, тогда как я прирастаю к месту.
– Ну, что ты смотришь? Ко мне!
Хлопает по бедру, подзывая к себе, точно собачонку.
В его голосе сталь, больше ни намека на улыбку, сочувствие там какое-то, нет. Я все авансы его уже израсходовала. Больше поблажек не будет, Леший не пощадит, и терпением там и не пахнет. Либо я сейчас стану его, либо он немедленно отдаст меня своим дружкам, и мы оба это понимаем.
Давя сопротивление, я медленно подхожу к мужчине. Становлюсь рядом, держась намертво просто за полотенце на груди.
– Бить меня будешь? – спрашиваю, поглядывая в его большие сверкающие глаза с черными ресницами. Яркие сейчас, такие серебристые, и брови мужчины на секунду сдвигаются, делая взгляд мрачным, волчьим, тяжелым.
– А ты хочешь, чтобы я тебя бил? – спрашивает серьезно, и я отрицательно мотаю головой. Такой если раз ударит, я уже не встану.
– Нет. Не хочу.
– Будь послушной, не обижу. Иди сюда, кукла.
Протягивает крупную ладонь, и я осторожно подхожу к Лешему. Ближе, еще ближе, пока не оказываюсь между его ног. Он с легкостью берет меня за талию и усаживает к себе на бедро, прижимает к себе, точно добычу.
Один миг, и он хватается за мое полотенце, которое я не отдаю. Рука не расцепляется, смотрю на Лешего во все глаза.
– Нет… не снимай.
– По-другому не выйдет.
Он не шутит, и я позволяю. Отпускаю руку, Леший сдирает с меня полотенце и бросает его на пол. В одну секунду меня охватывает паника. Я совсем голая, защиты нет, и я сама на это пошла.
Чувствую себя мотыльком, с которым играет зверь. Одно неверное движение – и он сцапает меня, сожрет просто, раздавит.
– Что ж ты непослушная такая, мышка? В детстве не пороли?
Гладит меня по низу живота, а после немного опускает мой корсет и накрывает грудь, теребит соски, которые от этого становятся каменными.
– Пороли, но не помогло. Я плохая девочка.
Смотрю в его глаза. Красивые, утонуть там можно, но это все игра. Я не должна так реагировать, мне просто надо, чтобы Леший расслабился, и потом я сбегу.
Он меня касается сейчас, лапает, ласкает. Нет, мне не больно, но хозяин трогает меня как свою вещь. Властно, без права на отказ, без возможности сопротивления. Я бы могла снова закатить ему истерику со слезами, просить и брыкаться, да вот только в этом нет смысла. Я должна соблазнить Лешего, а не строить из себя жертву, я уже это отлично понимаю.
– Ты такая зажатая, секса давно не было? Он ведь был у тебя, надеюсь? – шепчет глухо, продолжая гладить мой сосок, дует на самую вершину, а у меня почему-то дыхание спирает. Хуже того, голой попой я чувствую его эрекцию, и это просто вводит в ступор.
– Был. Не трогай так, прошу. Мне не нравится.
Пытаюсь увернуться. Я помню, как Сережа мял мои соски, это было неумело и очень больно, потому с тех пор я ненавижу, когда касаются груди.
– А как тебе нравится?
Оставляет грудь в покое, но вместо этого разводит мои ноги и накрывает промежность ладонью.
Крупными пальцами раскрывает мои большие половые губы, гладит малые, нежно ласкает клитор, и я теряюсь. Это уже слишком, я так не могу, блин, ну что мне делать!
– Пусти, пожалуйста, я не хочу.
Забиваюсь, но Леший держит меня за талию просто намертво. Уголка его губ касается усмешка.
– Твоя киска так не думает.
Нагло трогает мои складочки, не входя внутрь, а после поднимает руку и, к моему ужасу, показывает блестящие пальцы.
– Ты потекла, девочка. Ты хочешь, чтобы я тебя трахал.
Не вопрос, утверждение, и его волчий взгляд темнеет. На лице мелькает та самая хищная усмешка зверя. Леший знает, чего хочет, и хуже того – он знает, чего хочу я.
– Тебя долго не было.
Стараюсь сохранять спокойствие и ловлю подозрительный взгляд Лешего. Не верит, не доверяет, мне надо стараться лучше. Хорошо.
– Одиночество тебе на пользу. Знал бы – на месяц оставил бы, раз ты так подобрела.
Внутри поднимается пламя ярости, так и хочется послать его на три веселых буквы, но я умело давлю этот протест.
Леший это специально делает, намеренно меня выводит, чтобы проверить мою реакцию, но нет. На этот раз я буду заинькой-паинькой.
– Хозяин. Мой хозяин. Мне было плохо без тебя, – лепечу и поднимаюсь на носочки, протягиваю руки, касаюсь ими шеи мужчины, провожу по крепким плечам. Леший реагирует, наклоняется ко мне, и, не теряя шанса, я целую его в губы.
Один крошечный поцелуй, легкий, как бабочка, и мы замираем. Я распахиваю глаза и смотрю на его реакцию. Леший выглядит удивленным, охреневшим просто от такой моей внезапной любви и покорности, что мне и надо.
Вот только я не успеваю предвидеть одно: Леший сразу берет инициативу на себя и, вжав меня в стену, как зайчонка, набрасывается зверем на мои губы. Он целует жадно, напористо и голодно. Еще миг, и я чувствую, как он раздирает мои губы, проталкивает настырный язык мне в рот, провоцируя какие-то трепетания внизу живота.
От шока я замираю, это второй мужчина в моей жизни, с которым я целуюсь, и мне нравится.
Немного колет его жесткая щетина, но губы приятные, от Лешего сейчас пахнет сигаретами и ментолом.
Я наивно думаю, что контролирую ситуацию, но нет. Этот варвар с легкостью начинает меня раздевать, сбрасывает мою рубашку на пол и расстегивает лифчик. Рывками, как-то резко, и я пугаюсь. Когда Леший до боли сжимает мой сосок, выкручивая его, не выдерживаю и клацаю зубами, прикусывая его губу.
– Ай, блядь! Что ты творишь?
– Это что ты творишь?! Мне больно вообще-то. У тебя не руки, а лапы!
Леший чертыхается и вытирает выступившую кровь с губы.
Отворачиваюсь, пытаясь сдержать дрожь в теле. Щеки горят, сердце колотится, да что со мной такое… как пьяная стала. От него, а ведь Леший жестокий и очень грубый. Я все еще чувствую его прикосновения к груди, соски обдувает холодом, они как камушки стали, острые пики, которые я теперь пытаюсь прикрыть руками.
Сглатываю, понимая, что так я весь свой план запорю. Мне надо быть паинькой. Такой, какой он хочет меня видеть, хорошей девочкой, не то сегодня стойкой он точно не ограничится.
Поворачиваюсь и беру его за руку. Невинно хлопаю глазами.
– Извини. Я просто не ожидала такого напора. Я хочу… правда.
Подхожу еще ближе, приобнимаю его за талию, чувствуя дрожь во всем теле. Точно тигра обнимать: одно неверное движение – и раздерет на куски.
Животом чувствую его выпирающую эрекцию. Леший меня хочет. Я его соблазню и сбегу. Уже сегодня я спасусь.
– Жду в спальне.
Замираю, когда его крупные жилистые руки накрывают мою задницу, сжимая до боли. Как мне это выдержать? Я просто надеюсь, что выживу после такого.
– Хорошо.
Улыбаюсь и иду в ванную. Слышу, как он прошел на кухню, включил там свет.
Так, все нормально. Пока все хорошо. Я принимаю душ и вытираюсь насухо. Ребра уже почти не болят, если их не трогать, и я надеюсь, что Леший меня не раздавит своим весом.
Смотрю на себя в зеркало. Я похудела, но в целом уже нормально выгляжу. Не так страшно, как в первые дни после Алика. Синяки почти сошли, разбитая губа зажила, и дышать не больно.
Нервничаю, точно в первый раз. Нет, я не девственница, но все равно страшно. Как это будет? Леший не такой, каким был мой Сережа. Он бугай вон какой большой и запросто может меня расплющить, точно мошку.
Когда выхожу, в спальне его нет, и я сажусь на край кровати. На мне только большое белое полотенце и бинты на ребрах. Волосы теперь короткие, потому я просто зачесала их назад.
Слышу, как включилась вода. Леший тоже пошел в душ, а меня начинает бить крупная дрожь. Мамочки, до чего же я трясусь, аж руки дрожат, страшно.
Через пару минут дверь открывается и Леший входит в одних только черных боксерах. Нет, я видела его полуголым, но не настолько и теперь невольно рассматриваю его.
Тело атлета, высокий, крепкий, совершенно не похож на Сережу. Как небо и земля, и он взрослый, а я… ну мне двадцать два. Леший будет лет на десять старше точно.
Капли воды стекают по его груди, опускаясь вниз, к подтянутому прессу с кубиками. Блин, лучше бы он был уродом, а не вот этим вот… как будто с обложки, хоть внешность совсем не сладкая, наоборот. Суровый, строгий, и это он сейчас усмехается, показывая белые зубы с острыми клыками.
– Знал бы, что так будешь пялиться, – все время бы ходил без шмотья.
– Я не пялюсь. Не было такого.
Опускаю голову. Бросает в жар. Я просто следую плану.
– Я видел. Ну, давай показывай, как ты соскучилась по своему хозяину. Я жду.
Садится в кресло, широко расставив крепкие ноги, тогда как я прирастаю к месту.
– Ну, что ты смотришь? Ко мне!
Хлопает по бедру, подзывая к себе, точно собачонку.
В его голосе сталь, больше ни намека на улыбку, сочувствие там какое-то, нет. Я все авансы его уже израсходовала. Больше поблажек не будет, Леший не пощадит, и терпением там и не пахнет. Либо я сейчас стану его, либо он немедленно отдаст меня своим дружкам, и мы оба это понимаем.
Давя сопротивление, я медленно подхожу к мужчине. Становлюсь рядом, держась намертво просто за полотенце на груди.
– Бить меня будешь? – спрашиваю, поглядывая в его большие сверкающие глаза с черными ресницами. Яркие сейчас, такие серебристые, и брови мужчины на секунду сдвигаются, делая взгляд мрачным, волчьим, тяжелым.
– А ты хочешь, чтобы я тебя бил? – спрашивает серьезно, и я отрицательно мотаю головой. Такой если раз ударит, я уже не встану.
– Нет. Не хочу.
– Будь послушной, не обижу. Иди сюда, кукла.
Протягивает крупную ладонь, и я осторожно подхожу к Лешему. Ближе, еще ближе, пока не оказываюсь между его ног. Он с легкостью берет меня за талию и усаживает к себе на бедро, прижимает к себе, точно добычу.
Один миг, и он хватается за мое полотенце, которое я не отдаю. Рука не расцепляется, смотрю на Лешего во все глаза.
– Нет… не снимай.
– По-другому не выйдет.
Он не шутит, и я позволяю. Отпускаю руку, Леший сдирает с меня полотенце и бросает его на пол. В одну секунду меня охватывает паника. Я совсем голая, защиты нет, и я сама на это пошла.
Чувствую себя мотыльком, с которым играет зверь. Одно неверное движение – и он сцапает меня, сожрет просто, раздавит.
– Что ж ты непослушная такая, мышка? В детстве не пороли?
Гладит меня по низу живота, а после немного опускает мой корсет и накрывает грудь, теребит соски, которые от этого становятся каменными.
– Пороли, но не помогло. Я плохая девочка.
Смотрю в его глаза. Красивые, утонуть там можно, но это все игра. Я не должна так реагировать, мне просто надо, чтобы Леший расслабился, и потом я сбегу.
Он меня касается сейчас, лапает, ласкает. Нет, мне не больно, но хозяин трогает меня как свою вещь. Властно, без права на отказ, без возможности сопротивления. Я бы могла снова закатить ему истерику со слезами, просить и брыкаться, да вот только в этом нет смысла. Я должна соблазнить Лешего, а не строить из себя жертву, я уже это отлично понимаю.
– Ты такая зажатая, секса давно не было? Он ведь был у тебя, надеюсь? – шепчет глухо, продолжая гладить мой сосок, дует на самую вершину, а у меня почему-то дыхание спирает. Хуже того, голой попой я чувствую его эрекцию, и это просто вводит в ступор.
– Был. Не трогай так, прошу. Мне не нравится.
Пытаюсь увернуться. Я помню, как Сережа мял мои соски, это было неумело и очень больно, потому с тех пор я ненавижу, когда касаются груди.
– А как тебе нравится?
Оставляет грудь в покое, но вместо этого разводит мои ноги и накрывает промежность ладонью.
Крупными пальцами раскрывает мои большие половые губы, гладит малые, нежно ласкает клитор, и я теряюсь. Это уже слишком, я так не могу, блин, ну что мне делать!
– Пусти, пожалуйста, я не хочу.
Забиваюсь, но Леший держит меня за талию просто намертво. Уголка его губ касается усмешка.
– Твоя киска так не думает.
Нагло трогает мои складочки, не входя внутрь, а после поднимает руку и, к моему ужасу, показывает блестящие пальцы.
– Ты потекла, девочка. Ты хочешь, чтобы я тебя трахал.
Не вопрос, утверждение, и его волчий взгляд темнеет. На лице мелькает та самая хищная усмешка зверя. Леший знает, чего хочет, и хуже того – он знает, чего хочу я.
Смыкаю ноги, но он не дает, просовывая мне между колен крупную руку и там же ее оставляя.
Самообладание трещит по швам. Я должна быть паинькой, да вот только сейчас я больше похожа на течную суку.
– Не трога-ай!
– Тихо. Я сказал: тихо, кукла! Ноги не смыкать!
Леший ощутимо лязгает по внутренней стороне бедра, а сам касается шеи губами, крупным языком проводит по мочке уха, и я… я как-то теряюсь.
Не знаю, что этот варвар делает со мной, но я перестаю брыкаться, обхватываю его за крепкую шею руками и утыкаюсь ему куда-то в область плеча.
Леший касается меня пальцами там, внизу, разогревает меня, и ласкает так, как никто в жизни еще не ласкал.
– Нет, не надо…
На самом деле мне приятно, но жутко стыдно. Этот бандит словно знает все мои чувствительные точки, и я как куколка в его руках. Теку под ним и не понимаю, почему мое тело меня предает, такого никогда раньше не было, с Сережей мне было всегда больно.
– Спокойно, не дергайся, – басит, а сам растягивает мои половые губы, задевает клитор, размазывая по нему мою же влагу.
Я же чувствую, как в животе разгорается пламя, и мне совсем не хочется больше трепыхаться.
Напротив, все тело дрожит, грудь ноет, соски аж горят от возбуждения, потому что Леший их сосет по очереди, бьет по ним языком, кусает, дразнит, и мне вовсе не больно. Мне так по-новому, что я просто не понимаю, что со мной, и, главное, не хочу, чтобы он прекращал.
Леший всецело ведет, и мне нравится то, что он со мной делает. Он заводит меня, возбуждает просто до предела, и я уже хочу его цепкие руки, его большой порочный язык с острыми зубами и его член тоже.
Одурманенная, словно опьяненная, я шире раскидываю бедра, а после чувствую, как Леший толкается в меня сразу двумя пальцами. Входит глубоко, грубо, просто до упора вводит, отчего я выгибаюсь, точно кошка, жадно хватая ртом воздух.
– А-а-ай!
Мой крик пронзает воздух, и я широко распахиваю глаза, ловя удивленный взгляд Лешего.
– Ты что, девственница?!
– Нет, ай-яй, мне больно!
– Почему ты такая узкая? Или у твоего был карандаш вместо хуя?
– Не-ет, хватит!
Пытаюсь слезть с него, но фиг там.
Леший по-хозяйски просто меня держит, и, когда начинает толкаться в какую-то точку, у меня едва звезды не сыплются перед глазами.
Я такого еще не чувствовала, это так сладко, и вместо того, чтобы прекратить пытку, Леший буквально начинает насаживать меня на свои пальцы!
– О боже…
– Да, нравится, когда тебя ебут? Во-от так, – шепчет хрипло, а сам беспардонно трахает меня пальцами, и это просто… какой-то кайф.
Я уже сама забыла, что пытаюсь его соблазнить, так как похоже, что сейчас соблазняет меня именно мой хозяин.
Он вообще не отпускает, развязно трахает меня, быстро, еще быстрее, одновременно с этим что-то творя с моим клитором, отчего я быстро забиваюсь крышесносным диким оргазмом.
Меня накрывает, я хочу сдвинуть бедра, а Леший не дает и продолжает трахать меня рукой. Ощущения как лавина, чувствую, как меня пробирает крупная дрожь, и я впиваюсь ногтями Лешему в руку до крови, проклиная себя за дурость, но его это не останавливает, а, кажется, только подстегивает мучить меня дальше.
Чувствую какую-то невесомость, Леший подхватывает меня на руки и укладывает на кровать.
Размякшая после оргазма, я реагирую медленно и никак не могу собраться. Вижу только, как мужчина ложится на меня сверху, широко разводит мои ноги, и, кажется, только тогда прихожу в себя.
Впиваюсь ногтями ему в грудь, хотя понимаю, что уже попалась. Боже, вот же черт, Леший это сделал специально, он мне голову задурил ласками, дьявол! Я же хотела обвести его вокруг пальца, а в итоге сама попалась в свои же сети, точно слабый глупый мотылек.
Опускаю голову и с ужасом вижу, что Леший уже обнажен. Когда он успел снять боксеры? Как же я попала, мамочки.
Дергаюсь, чувствуя, как мне в разгоряченную промежность упирается его вздыбленный большой член. Страшно, дыхание спирает напрочь. Если честно, опыта у меня немного. Несколько раз с Сережей, и все. Две позы мы попробовали, больше я ни черта не знаю.
– Стой… подожди.
– Что?
– Я не хочу. Пожалуйста, не надо.
Умоляюще смотрю на него. Да, я струсила, к черту свои же планы! Я боюсь, что Леший меня тупо раздавит, хоть он сейчас и лежит, упираясь на локти, он все равно тяжелый. Я чувствую жар его тела, запах, я чувствую его везде!
– Поздно, кукла, я хочу. Ты можешь расслабиться и получать удовольствие подо мной либо реветь от боли. Выбор за тобой, – басит, а после я опускаю взгляд ниже и вижу, с ЧЕМ я должна получать удовольствие. Ох, божечки, япона мать, у Лешего что-то огромный член, ровный и толстый, большой. Дубина это, а не ствол, он будет раза в три больше, чем был у Сережи, и это… ЭТО точно меня убьет.
– Нет! Я передумала! Отпусти, ты порвешь меня! – начинаю паниковать, но куда там. Леший зажал меня, как мошку, и придавил собой. Я думаю, что сейчас начнется какой-то ад, но нет. Он гасит мои слабые трепыхания, набрасываясь на мой рот, и целует так, что у меня кружится голова, отказывает напрочь рациональное мышление.
– Я большой, так что лучше не брыкайся.
Замираю, когда Леший приставляет темно-розовую головку к моей промежности и теребит ею мой клитор, размазывая по нему влагу. Это так порочно, я, ошарашенная, распахиваю губы, стараясь дышать, и пока все хорошо, мне приятно, но после все становится серьезно.
Леший делает один мощный толчок и входит в меня. С непривычки я вскрикиваю. Больно, ощущение такое, что я сейчас умру, это просто адски больно, он большой!
– А-а-а-ай!
– Не сжимайся, блядь, не то порву! Ира… пиздец ты маленькая.
Через секунду Леший начинает двигаться во мне, и адская боль проходит. Он просто крупный, и я не привыкла к такому размеру. Лежу под ним и чувствую, как все там, внизу, натянуто до предела и я ощущаю каждую вену на его члене.
– Ты такая узкая, ты точно не девственница?
– Точно, – всхлипываю, отворачиваясь, а он не дает, держит меня под собой, как добычу какую-то. Собирает мои слезы порочным языком, тогда как я обхватываю его за крепкие плечи, утыкаясь носом ему в ключицу, пряча глаза.
Нет, мне уже не больно, мне как-то по-новому, и я пытаюсь это понять, прочувствовать даже.
Леший увлажняет меня сильнее, а после берет за скулы, вглядываясь в глаза.
– Тебе больно?
– Нет… нет, нет.
Я совру, если скажу, что умираю. Не умираю я, мне просто стыдно, оттого и реву. Он берет меня и правда как куклу. Сгибает мою ногу в колене и на этот раз начинает врезаться в меня более жестко. Трахает просто как зверь, растирает клитор, облизывает соски, и я не выдерживаю, начинаю стонать. В голос.
Не знаю, что со мной, такого ни разу не было, чтобы я во время секса звуки издавала, а с Лешим не могу просто молчать. Я так сильно чувствую его, и я хочу, хочу, чтобы он делал это со мной сейчас, как бы стыдно ни было признавать свое поражение.
Царапаю его спину, кусаю в ключицу, рычу, пока хозяин трахает меня, толкаясь членом в самую матку. Быстро дышу, это какое-то безумие, потому что я чувствую себя женщиной, дикой кошкой, течной безумной самкой. Под ним.
– А-а-ай!
В животе что-то сокращается, и, похоже, я кончаю. Ни разу так не делала с Сережей, ему приходилось только клитор мой ласкать, чтобы я хоть как-то кончила, а с Лешим и так вышло. С ума сойти.
– Ты охуенно сладкая, сучка.
Леший рычит, вытаскивает член и обильно кончает мне на грудь и живот. Спермы так много, и только теперь я понимаю, что мы не предохранялись. Никак.
Когда он вытирает меня полотенцем, я поднимаюсь, вот только ноги что-то не смыкаются. Ужас какой-то, и голова кругом, я медленно оседаю на пол.
– Тихо, тихо! Иди сюда.
Леший подхватывает меня на руки и относит в ванную. Я не упираюсь, кажется, он забрал все мои силы, выпил их, сожрал.
Когда остаюсь одна, становлюсь под душ. Между ног печет, у меня никогда не было такого дикого, жаркого и долгого секса.
Смотрю вниз, боясь увидеть реки крови, ведь Леший точно порвал меня, но я ошибаюсь.
Провожу рукой по промежности. Крови вообще нет, нежные складочки просто сильно растертые, красные, набухшие и очень чувствительные. Грудь тоже стала тяжелой, соски горят, я вся просто пылаю.
Я кончала с Лешим, как шлюха какая-то, стонала под ним, билась.
Боже, что я наделала? Это же я должна была задурманить голову этому бандиту и соблазнить его, тогда как получилось в точности наоборот.
Смыкаю ноги, но он не дает, просовывая мне между колен крупную руку и там же ее оставляя.
Самообладание трещит по швам. Я должна быть паинькой, да вот только сейчас я больше похожа на течную суку.
– Не трога-ай!
– Тихо. Я сказал: тихо, кукла! Ноги не смыкать!
Леший ощутимо лязгает по внутренней стороне бедра, а сам касается шеи губами, крупным языком проводит по мочке уха, и я… я как-то теряюсь.
Не знаю, что этот варвар делает со мной, но я перестаю брыкаться, обхватываю его за крепкую шею руками и утыкаюсь ему куда-то в область плеча.
Леший касается меня пальцами там, внизу, разогревает меня, и ласкает так, как никто в жизни еще не ласкал.
– Нет, не надо…
На самом деле мне приятно, но жутко стыдно. Этот бандит словно знает все мои чувствительные точки, и я как куколка в его руках. Теку под ним и не понимаю, почему мое тело меня предает, такого никогда раньше не было, с Сережей мне было всегда больно.
– Спокойно, не дергайся, – басит, а сам растягивает мои половые губы, задевает клитор, размазывая по нему мою же влагу.
Я же чувствую, как в животе разгорается пламя, и мне совсем не хочется больше трепыхаться.
Напротив, все тело дрожит, грудь ноет, соски аж горят от возбуждения, потому что Леший их сосет по очереди, бьет по ним языком, кусает, дразнит, и мне вовсе не больно. Мне так по-новому, что я просто не понимаю, что со мной, и, главное, не хочу, чтобы он прекращал.
Леший всецело ведет, и мне нравится то, что он со мной делает. Он заводит меня, возбуждает просто до предела, и я уже хочу его цепкие руки, его большой порочный язык с острыми зубами и его член тоже.
Одурманенная, словно опьяненная, я шире раскидываю бедра, а после чувствую, как Леший толкается в меня сразу двумя пальцами. Входит глубоко, грубо, просто до упора вводит, отчего я выгибаюсь, точно кошка, жадно хватая ртом воздух.
– А-а-ай!
Мой крик пронзает воздух, и я широко распахиваю глаза, ловя удивленный взгляд Лешего.
– Ты что, девственница?!
– Нет, ай-яй, мне больно!
– Почему ты такая узкая? Или у твоего был карандаш вместо хуя?
– Не-ет, хватит!
Пытаюсь слезть с него, но фиг там.
Леший по-хозяйски просто меня держит, и, когда начинает толкаться в какую-то точку, у меня едва звезды не сыплются перед глазами.
Я такого еще не чувствовала, это так сладко, и вместо того, чтобы прекратить пытку, Леший буквально начинает насаживать меня на свои пальцы!
– О боже…
– Да, нравится, когда тебя ебут? Во-от так, – шепчет хрипло, а сам беспардонно трахает меня пальцами, и это просто… какой-то кайф.
Я уже сама забыла, что пытаюсь его соблазнить, так как похоже, что сейчас соблазняет меня именно мой хозяин.
Он вообще не отпускает, развязно трахает меня, быстро, еще быстрее, одновременно с этим что-то творя с моим клитором, отчего я быстро забиваюсь крышесносным диким оргазмом.
Меня накрывает, я хочу сдвинуть бедра, а Леший не дает и продолжает трахать меня рукой. Ощущения как лавина, чувствую, как меня пробирает крупная дрожь, и я впиваюсь ногтями Лешему в руку до крови, проклиная себя за дурость, но его это не останавливает, а, кажется, только подстегивает мучить меня дальше.
Чувствую какую-то невесомость, Леший подхватывает меня на руки и укладывает на кровать.
Размякшая после оргазма, я реагирую медленно и никак не могу собраться. Вижу только, как мужчина ложится на меня сверху, широко разводит мои ноги, и, кажется, только тогда прихожу в себя.
Впиваюсь ногтями ему в грудь, хотя понимаю, что уже попалась. Боже, вот же черт, Леший это сделал специально, он мне голову задурил ласками, дьявол! Я же хотела обвести его вокруг пальца, а в итоге сама попалась в свои же сети, точно слабый глупый мотылек.
Опускаю голову и с ужасом вижу, что Леший уже обнажен. Когда он успел снять боксеры? Как же я попала, мамочки.
Дергаюсь, чувствуя, как мне в разгоряченную промежность упирается его вздыбленный большой член. Страшно, дыхание спирает напрочь. Если честно, опыта у меня немного. Несколько раз с Сережей, и все. Две позы мы попробовали, больше я ни черта не знаю.
– Стой… подожди.
– Что?
– Я не хочу. Пожалуйста, не надо.
Умоляюще смотрю на него. Да, я струсила, к черту свои же планы! Я боюсь, что Леший меня тупо раздавит, хоть он сейчас и лежит, упираясь на локти, он все равно тяжелый. Я чувствую жар его тела, запах, я чувствую его везде!
– Поздно, кукла, я хочу. Ты можешь расслабиться и получать удовольствие подо мной либо реветь от боли. Выбор за тобой, – басит, а после я опускаю взгляд ниже и вижу, с ЧЕМ я должна получать удовольствие. Ох, божечки, япона мать, у Лешего что-то огромный член, ровный и толстый, большой. Дубина это, а не ствол, он будет раза в три больше, чем был у Сережи, и это… ЭТО точно меня убьет.
– Нет! Я передумала! Отпусти, ты порвешь меня! – начинаю паниковать, но куда там. Леший зажал меня, как мошку, и придавил собой. Я думаю, что сейчас начнется какой-то ад, но нет. Он гасит мои слабые трепыхания, набрасываясь на мой рот, и целует так, что у меня кружится голова, отказывает напрочь рациональное мышление.
– Я большой, так что лучше не брыкайся.
Замираю, когда Леший приставляет темно-розовую головку к моей промежности и теребит ею мой клитор, размазывая по нему влагу. Это так порочно, я, ошарашенная, распахиваю губы, стараясь дышать, и пока все хорошо, мне приятно, но после все становится серьезно.
Леший делает один мощный толчок и входит в меня. С непривычки я вскрикиваю. Больно, ощущение такое, что я сейчас умру, это просто адски больно, он большой!
– А-а-а-ай!
– Не сжимайся, блядь, не то порву! Ира… пиздец ты маленькая.
Через секунду Леший начинает двигаться во мне, и адская боль проходит. Он просто крупный, и я не привыкла к такому размеру. Лежу под ним и чувствую, как все там, внизу, натянуто до предела и я ощущаю каждую вену на его члене.
– Ты такая узкая, ты точно не девственница?
– Точно, – всхлипываю, отворачиваясь, а он не дает, держит меня под собой, как добычу какую-то. Собирает мои слезы порочным языком, тогда как я обхватываю его за крепкие плечи, утыкаясь носом ему в ключицу, пряча глаза.
Нет, мне уже не больно, мне как-то по-новому, и я пытаюсь это понять, прочувствовать даже.
Леший увлажняет меня сильнее, а после берет за скулы, вглядываясь в глаза.
– Тебе больно?
– Нет… нет, нет.
Я совру, если скажу, что умираю. Не умираю я, мне просто стыдно, оттого и реву. Он берет меня и правда как куклу. Сгибает мою ногу в колене и на этот раз начинает врезаться в меня более жестко. Трахает просто как зверь, растирает клитор, облизывает соски, и я не выдерживаю, начинаю стонать. В голос.
Не знаю, что со мной, такого ни разу не было, чтобы я во время секса звуки издавала, а с Лешим не могу просто молчать. Я так сильно чувствую его, и я хочу, хочу, чтобы он делал это со мной сейчас, как бы стыдно ни было признавать свое поражение.
Царапаю его спину, кусаю в ключицу, рычу, пока хозяин трахает меня, толкаясь членом в самую матку. Быстро дышу, это какое-то безумие, потому что я чувствую себя женщиной, дикой кошкой, течной безумной самкой. Под ним.
– А-а-ай!
В животе что-то сокращается, и, похоже, я кончаю. Ни разу так не делала с Сережей, ему приходилось только клитор мой ласкать, чтобы я хоть как-то кончила, а с Лешим и так вышло. С ума сойти.
– Ты охуенно сладкая, сучка.
Леший рычит, вытаскивает член и обильно кончает мне на грудь и живот. Спермы так много, и только теперь я понимаю, что мы не предохранялись. Никак.
Когда он вытирает меня полотенцем, я поднимаюсь, вот только ноги что-то не смыкаются. Ужас какой-то, и голова кругом, я медленно оседаю на пол.
– Тихо, тихо! Иди сюда.
Леший подхватывает меня на руки и относит в ванную. Я не упираюсь, кажется, он забрал все мои силы, выпил их, сожрал.
Когда остаюсь одна, становлюсь под душ. Между ног печет, у меня никогда не было такого дикого, жаркого и долгого секса.
Смотрю вниз, боясь увидеть реки крови, ведь Леший точно порвал меня, но я ошибаюсь.
Провожу рукой по промежности. Крови вообще нет, нежные складочки просто сильно растертые, красные, набухшие и очень чувствительные. Грудь тоже стала тяжелой, соски горят, я вся просто пылаю.
Я кончала с Лешим, как шлюха какая-то, стонала под ним, билась.
Боже, что я наделала? Это же я должна была задурманить голову этому бандиту и соблазнить его, тогда как получилось в точности наоборот.
Смыкаю ноги, но он не дает, просовывая мне между колен крупную руку и там же ее оставляя.
Самообладание трещит по швам. Я должна быть паинькой, да вот только сейчас я больше похожа на течную суку.
– Не трога-ай!
– Тихо. Я сказал: тихо, кукла! Ноги не смыкать!
Леший ощутимо лязгает по внутренней стороне бедра, а сам касается шеи губами, крупным языком проводит по мочке уха, и я… я как-то теряюсь.
Не знаю, что этот варвар делает со мной, но я перестаю брыкаться, обхватываю его за крепкую шею руками и утыкаюсь ему куда-то в область плеча.
Леший касается меня пальцами там, внизу, разогревает меня, и ласкает так, как никто в жизни еще не ласкал.
– Нет, не надо…
На самом деле мне приятно, но жутко стыдно. Этот бандит словно знает все мои чувствительные точки, и я как куколка в его руках. Теку под ним и не понимаю, почему мое тело меня предает, такого никогда раньше не было, с Сережей мне было всегда больно.
– Спокойно, не дергайся, – басит, а сам растягивает мои половые губы, задевает клитор, размазывая по нему мою же влагу.
Я же чувствую, как в животе разгорается пламя, и мне совсем не хочется больше трепыхаться.
Напротив, все тело дрожит, грудь ноет, соски аж горят от возбуждения, потому что Леший их сосет по очереди, бьет по ним языком, кусает, дразнит, и мне вовсе не больно. Мне так по-новому, что я просто не понимаю, что со мной, и, главное, не хочу, чтобы он прекращал.
Леший всецело ведет, и мне нравится то, что он со мной делает. Он заводит меня, возбуждает просто до предела, и я уже хочу его цепкие руки, его большой порочный язык с острыми зубами и его член тоже.
Одурманенная, словно опьяненная, я шире раскидываю бедра, а после чувствую, как Леший толкается в меня сразу двумя пальцами. Входит глубоко, грубо, просто до упора вводит, отчего я выгибаюсь, точно кошка, жадно хватая ртом воздух.
– А-а-ай!
Мой крик пронзает воздух, и я широко распахиваю глаза, ловя удивленный взгляд Лешего.
– Ты что, девственница?!
– Нет, ай-яй, мне больно!
– Почему ты такая узкая? Или у твоего был карандаш вместо хуя?
– Не-ет, хватит!
Пытаюсь слезть с него, но фиг там.
Леший по-хозяйски просто меня держит, и, когда начинает толкаться в какую-то точку, у меня едва звезды не сыплются перед глазами.
Я такого еще не чувствовала, это так сладко, и вместо того, чтобы прекратить пытку, Леший буквально начинает насаживать меня на свои пальцы!
– О боже…
– Да, нравится, когда тебя ебут? Во-от так, – шепчет хрипло, а сам беспардонно трахает меня пальцами, и это просто… какой-то кайф.
Я уже сама забыла, что пытаюсь его соблазнить, так как похоже, что сейчас соблазняет меня именно мой хозяин.
Он вообще не отпускает, развязно трахает меня, быстро, еще быстрее, одновременно с этим что-то творя с моим клитором, отчего я быстро забиваюсь крышесносным диким оргазмом.
Меня накрывает, я хочу сдвинуть бедра, а Леший не дает и продолжает трахать меня рукой. Ощущения как лавина, чувствую, как меня пробирает крупная дрожь, и я впиваюсь ногтями Лешему в руку до крови, проклиная себя за дурость, но его это не останавливает, а, кажется, только подстегивает мучить меня дальше.
Чувствую какую-то невесомость, Леший подхватывает меня на руки и укладывает на кровать.
Размякшая после оргазма, я реагирую медленно и никак не могу собраться. Вижу только, как мужчина ложится на меня сверху, широко разводит мои ноги, и, кажется, только тогда прихожу в себя.
Впиваюсь ногтями ему в грудь, хотя понимаю, что уже попалась. Боже, вот же черт, Леший это сделал специально, он мне голову задурил ласками, дьявол! Я же хотела обвести его вокруг пальца, а в итоге сама попалась в свои же сети, точно слабый глупый мотылек.
Опускаю голову и с ужасом вижу, что Леший уже обнажен. Когда он успел снять боксеры? Как же я попала, мамочки.
Дергаюсь, чувствуя, как мне в разгоряченную промежность упирается его вздыбленный большой член. Страшно, дыхание спирает напрочь. Если честно, опыта у меня немного. Несколько раз с Сережей, и все. Две позы мы попробовали, больше я ни черта не знаю.
– Стой… подожди.
– Что?
– Я не хочу. Пожалуйста, не надо.
Умоляюще смотрю на него. Да, я струсила, к черту свои же планы! Я боюсь, что Леший меня тупо раздавит, хоть он сейчас и лежит, упираясь на локти, он все равно тяжелый. Я чувствую жар его тела, запах, я чувствую его везде!
– Поздно, кукла, я хочу. Ты можешь расслабиться и получать удовольствие подо мной либо реветь от боли. Выбор за тобой, – басит, а после я опускаю взгляд ниже и вижу, с ЧЕМ я должна получать удовольствие. Ох, божечки, япона мать, у Лешего что-то огромный член, ровный и толстый, большой. Дубина это, а не ствол, он будет раза в три больше, чем был у Сережи, и это… ЭТО точно меня убьет.
– Нет! Я передумала! Отпусти, ты порвешь меня! – начинаю паниковать, но куда там. Леший зажал меня, как мошку, и придавил собой. Я думаю, что сейчас начнется какой-то ад, но нет. Он гасит мои слабые трепыхания, набрасываясь на мой рот, и целует так, что у меня кружится голова, отказывает напрочь рациональное мышление.
– Я большой, так что лучше не брыкайся.
Замираю, когда Леший приставляет темно-розовую головку к моей промежности и теребит ею мой клитор, размазывая по нему влагу. Это так порочно, я, ошарашенная, распахиваю губы, стараясь дышать, и пока все хорошо, мне приятно, но после все становится серьезно.
Леший делает один мощный толчок и входит в меня. С непривычки я вскрикиваю. Больно, ощущение такое, что я сейчас умру, это просто адски больно, он большой!
– А-а-а-ай!
– Не сжимайся, блядь, не то порву! Ира… пиздец ты маленькая.
Через секунду Леший начинает двигаться во мне, и адская боль проходит. Он просто крупный, и я не привыкла к такому размеру. Лежу под ним и чувствую, как все там, внизу, натянуто до предела и я ощущаю каждую вену на его члене.
– Ты такая узкая, ты точно не девственница?
– Точно, – всхлипываю, отворачиваясь, а он не дает, держит меня под собой, как добычу какую-то. Собирает мои слезы порочным языком, тогда как я обхватываю его за крепкие плечи, утыкаясь носом ему в ключицу, пряча глаза.
Нет, мне уже не больно, мне как-то по-новому, и я пытаюсь это понять, прочувствовать даже.
Леший увлажняет меня сильнее, а после берет за скулы, вглядываясь в глаза.
– Тебе больно?
– Нет… нет, нет.
Я совру, если скажу, что умираю. Не умираю я, мне просто стыдно, оттого и реву. Он берет меня и правда как куклу. Сгибает мою ногу в колене и на этот раз начинает врезаться в меня более жестко. Трахает просто как зверь, растирает клитор, облизывает соски, и я не выдерживаю, начинаю стонать. В голос.
Не знаю, что со мной, такого ни разу не было, чтобы я во время секса звуки издавала, а с Лешим не могу просто молчать. Я так сильно чувствую его, и я хочу, хочу, чтобы он делал это со мной сейчас, как бы стыдно ни было признавать свое поражение.
Царапаю его спину, кусаю в ключицу, рычу, пока хозяин трахает меня, толкаясь членом в самую матку. Быстро дышу, это какое-то безумие, потому что я чувствую себя женщиной, дикой кошкой, течной безумной самкой. Под ним.
– А-а-ай!
В животе что-то сокращается, и, похоже, я кончаю. Ни разу так не делала с Сережей, ему приходилось только клитор мой ласкать, чтобы я хоть как-то кончила, а с Лешим и так вышло. С ума сойти.
– Ты охуенно сладкая, сучка.
Леший рычит, вытаскивает член и обильно кончает мне на грудь и живот. Спермы так много, и только теперь я понимаю, что мы не предохранялись. Никак.
Когда он вытирает меня полотенцем, я поднимаюсь, вот только ноги что-то не смыкаются. Ужас какой-то, и голова кругом, я медленно оседаю на пол.
– Тихо, тихо! Иди сюда.
Леший подхватывает меня на руки и относит в ванную. Я не упираюсь, кажется, он забрал все мои силы, выпил их, сожрал.
Когда остаюсь одна, становлюсь под душ. Между ног печет, у меня никогда не было такого дикого, жаркого и долгого секса.
Смотрю вниз, боясь увидеть реки крови, ведь Леший точно порвал меня, но я ошибаюсь.
Провожу рукой по промежности. Крови вообще нет, нежные складочки просто сильно растертые, красные, набухшие и очень чувствительные. Грудь тоже стала тяжелой, соски горят, я вся просто пылаю.
Я кончала с Лешим, как шлюха какая-то, стонала под ним, билась.
Боже, что я наделала? Это же я должна была задурманить голову этому бандиту и соблазнить его, тогда как получилось в точности наоборот.
В ней что-то перемкнуло за эти трое суток, пока я разруливал дела с Женькой. Не думал даже, что девчонка соскучится, хотя это была игра. Она говорила одно, а глаза ее пели совсем другое.
Мышка выскочила меня встречать, с ноги на ногу переминается, глаза горят, какая-то всполошенная вся. Она на дверь поглядывает и поет, что скучала, так старается врать, что аж тошно.
Ну-ну, так я и поверил, но решил подхватить эту игру, тем более что я хотел ее уже давно, и это не приходило. Более того, я хотел именно эту девку, ведь именно на нее у меня стоял.
Бред какой-то, дурдом «Ромашка», но я не ожидал, что мышка сама подойдет и поцелует меня. Это было так неожиданно, что я охренел на секунду, а после сам набросился на нее.
Ее губы оказались мягкими и приятными, мой язык с легкостью скользнул ей в рот, пробуя на вкус. Член мгновенно отреагировал, больно упершись в ширинку, терпеть я больше не хотел и, собственно, не стал.
Я ласкал ее. Долго, потому что мне не хотелось ее рвать. Мышка была мелкой, если и трахалась, то хрен знает, с какого размера членом, так как едва я с трудом вошел в ее щель – и она тут же того меня обхватила.
Узкая дырочка, еще не растраханная, девчонка с трудом приняла меня, тогда как едва не взорвался от недотраха.
Моя добыча оказалась острой только на язык. Ее тело же было приятным и ласковым, немного деревянным, необученным, но все же послушным. Точеные ножки и округлая задница, тонкая талия, мягкие груди с малиновыми сосками, к которым девчонка почти не давала прикасаться.
Щель узкая, нерастраханная, маленький бугорок клитора и аккуратные складки, ни намека на лишний вес. И красивая она. Настоящая кукла.
Какого ляда такая девка работала простой официанткой, можно только догадываться, но сегодня я хотел взять по праву свое, и я точно не прогадал.
Девчонка оказалась сладкой, как сахарный сироп. Она больше не рыдала, не истерила и не брыкалась. В ней за эти три дня что-то поменялось, и мне нравились эти метаморфозы, потому что она стала хоть как-то меня слушаться.
Я ее ласкал, оставлял засосы на нежной молочной шее, лапал. Уламывать ее долго не пришлось, насиловать, как она боялась, тем более.
Моя снежная королева растаяла даже быстрее, чем я думал, и подпустила к себе. Сама просила, голодно насаживаясь на мои пальцы, и текла, как последняя грязная шлюшка.
Я быстро понял, что у девчонки секса не было не неделю, – похоже, нормально ее не трахали еще никогда.
Голодная самочка. Как хуй мой увидела, глазища по пять копеек стали, аж рот приоткрыла, реально как целка, мать ее чтоб.
Сама же сучка стала мокрой, и хоть она потом запаниковала, но назад пути не было. Только вперед, только, блядь, в нее.
Я хотел драть ее до утра, но увидел, что при каждом толчке девка за бок держится. Ее хреновые ребра еще не зажили, потому я кончаю быстрее, чем привык, наслаждаясь сексом по-настоящему впервые за долгое время.
Мне мало одного раза, однако думаю, если сейчас снова трахну Ирку, она точно развалится на части.
Не ошибся я, взяв ее поиграть, потому что мышка оказалась именно такой, как мне и надо. Голодной, гордой, но при должном воспитании очень даже ручной и послушной.
В отличие от наших словесных перепалок, в постели девчонка меня слушалась. Видать, боялась, что ее порву к чертям, что не было такой уж неправдой.
Кончил я с охрененным оргазмом. То ли потому, что секса нормального давно не было, то ли просто оттого, что хотел ее так, что аж пар из ушей едва не валил.
Понравилась мне она, хорошая, вкусная, пусть и ядовитая на язык и гниловатая внутри. Я ей не доверял и доверять не собирался, но теперь только раздразнил себя, так как хотел эту девку раз так в сто сильнее, чем час назад.
Мышка выползла из душа, и я увидел, что ее ноги дрожат. Отчего-то складывалось стойкое впечатление, что она девственница, но нет. Так просто опытом и не пахло, пустой гонор, дешевые понты и попытка показать характер.
Если какой хуй и тыкался в нее, то был меньше среднего размера, и почему-то меня это радовало. Мне не пришлось рвать ее целку, но в то же время я получил себе почти необъезженную игрушку.
Уже утро. Он спит. Так размеренно и спокойно, однако “этот” его точно не спит. Его член выпирает из одеяла, образуя что-то вроде большой палатки.
Я просыпаюсь в объятиях Лешего. Он не ушел после секса, а я даже не помню, как вырубилась. После такой ночи ощущения, словно поезд по мне проехал, но я совру, если скажу, что мне не понравилось.
Понравилось, но я в жизни не признаюсь в этом Лешему, чтобы он, не дай бог, не возомнил себя хозяином жизни, хотя… он и так хозяин. Моей жизни.
Кобура с пистолетом лежат на все том же кресле, но повторять прошлые ошибки я не хочу. Не так, у меня ведь есть план. Я отдалась ему, а значит, Леший теперь должен стать добрее.
По крайней мере, с Сережей это прокатывало, а с Лешим… я не знаю. Что я вообще знаю о нем, кроме его имени?
Саша. Александр. Чем он занимается, есть ли у него семья? Кольца обручального нет, хотя он может его просто не носить.
Он женат? У него есть женщина? А не все ли мне равно… Я не знаю. Просто вдруг у Саши таких, как я, еще десяток, вот он ночами и пропадает? Так, стоп.
Почему я вообще об этом думаю? Почему мне не хочется, чтобы Леший ночевал где-то еще, кроме как со мной?
Бесплатная грелка и секс-машина. Черт, не знаю, я запуталась. Единственное, что понимаю: мне надо к маме. Срочно. Она ждет меня, прошло уже больше недели.
Поднимаюсь и, набросив рубашку Лешего, иду на кухню. Позволяю себе тут похозяйничать, тем более что нахожу в прихожей пакеты с продуктами.
Вчера было не до еды, а сегодня на скорую руку готовлю горячие бутерброды и варю кофе, с удивлением нахожу полкило сыра. Это что, Леший принес… мне, что ли? Не верю, не может быть.
– Мышь полезла за сыром, – вздрагиваю, когда слышу низкий голос, и, обернувшись, вижу мужчину. В одних только черных спортивных штанах. Леший подходит ко мне и ставит обе руки возле меня, вжимает в столешницу собой.
Смотрю на его голый торс и волосатую грудь, при утреннем свете он просто дьявольски красивый.
Замираю, что-то тянет внизу живота. Так, надо отойти от него. Он плохо на меня влияет.
– Я голодная. Давай поедим.
Уворачиваюсь, но Леший не отпускает. Наклоняется и целует меня в шею, с легкостью забирается под рубашку, накрывая грудь руками, сжимая соски.
– Я тоже голоден. Жрать хочу. Тебя.
– У нас же вчера был секс.
Даю заднюю, а он не отпускает. Наоборот, берет меня под попу и усаживает на столешницу, широко разводит мои бедра, вклиниваясь между них.
– И?
Непонимающе смотрит на меня, а я сдвигаю брови.
– Ну так через неделю приходи.
– Чего? – усмехается, а я мне становится стыдно. Смотрит на меня как на идиотку.
– У всех же так. Я не понимаю, что тебя так рассмешило.
Мне стыдно. Мы с Сережей если и занимались этим, то редко. Мне было не очень комфортно, а у него не получалось чаще, чем раз в неделю, и то не всегда. Секс был недолгим и не сказать чтобы в кайф. Я обычно просто терпела.
– Детка, я не виноват в том, что раньше тебя трахал импотент. Подо мной по пять раз в день кончать будешь.
Леший вклинивается между моих ног, приспускает штаны, и вскоре я ощущаю тепло. Кожа к коже, он так близко, и Леший… он касается меня там, внизу. Сначала крупными пальцами трогает складочки, а после увлажняет меня, и его пальцы сменяет член.
– Что задрожала? Вчера смелой была.
Проводит огромным стволом по моему клитору, а меня аж трясет. Что я творю, божечки, что…
– Вчера у меня было помутнение.
– Значит, оно и сегодня будет у тебя.
Леший крепче меня перехватывает и проталкивается членом в нежные складочки, нанизывает просто на себя, насаживает поршнем до самых яиц.
В ней что-то перемкнуло за эти трое суток, пока я разруливал дела с Женькой. Не думал даже, что девчонка соскучится, хотя это была игра. Она говорила одно, а глаза ее пели совсем другое.
Мышка выскочила меня встречать, с ноги на ногу переминается, глаза горят, какая-то всполошенная вся. Она на дверь поглядывает и поет, что скучала, так старается врать, что аж тошно.
Ну-ну, так я и поверил, но решил подхватить эту игру, тем более что я хотел ее уже давно, и это не приходило. Более того, я хотел именно эту девку, ведь именно на нее у меня стоял.
Бред какой-то, дурдом «Ромашка», но я не ожидал, что мышка сама подойдет и поцелует меня. Это было так неожиданно, что я охренел на секунду, а после сам набросился на нее.
Ее губы оказались мягкими и приятными, мой язык с легкостью скользнул ей в рот, пробуя на вкус. Член мгновенно отреагировал, больно упершись в ширинку, терпеть я больше не хотел и, собственно, не стал.
Я ласкал ее. Долго, потому что мне не хотелось ее рвать. Мышка была мелкой, если и трахалась, то хрен знает, с какого размера членом, так как едва я с трудом вошел в ее щель – и она тут же того меня обхватила.
Узкая дырочка, еще не растраханная, девчонка с трудом приняла меня, тогда как едва не взорвался от недотраха.
Моя добыча оказалась острой только на язык. Ее тело же было приятным и ласковым, немного деревянным, необученным, но все же послушным. Точеные ножки и округлая задница, тонкая талия, мягкие груди с малиновыми сосками, к которым девчонка почти не давала прикасаться.
Щель узкая, нерастраханная, маленький бугорок клитора и аккуратные складки, ни намека на лишний вес. И красивая она. Настоящая кукла.
Какого ляда такая девка работала простой официанткой, можно только догадываться, но сегодня я хотел взять по праву свое, и я точно не прогадал.
Девчонка оказалась сладкой, как сахарный сироп. Она больше не рыдала, не истерила и не брыкалась. В ней за эти три дня что-то поменялось, и мне нравились эти метаморфозы, потому что она стала хоть как-то меня слушаться.
Я ее ласкал, оставлял засосы на нежной молочной шее, лапал. Уламывать ее долго не пришлось, насиловать, как она боялась, тем более.
Моя снежная королева растаяла даже быстрее, чем я думал, и подпустила к себе. Сама просила, голодно насаживаясь на мои пальцы, и текла, как последняя грязная шлюшка.
Я быстро понял, что у девчонки секса не было не неделю, – похоже, нормально ее не трахали еще никогда.
Голодная самочка. Как хуй мой увидела, глазища по пять копеек стали, аж рот приоткрыла, реально как целка, мать ее чтоб.
Сама же сучка стала мокрой, и хоть она потом запаниковала, но назад пути не было. Только вперед, только, блядь, в нее.
Я хотел драть ее до утра, но увидел, что при каждом толчке девка за бок держится. Ее хреновые ребра еще не зажили, потому я кончаю быстрее, чем привык, наслаждаясь сексом по-настоящему впервые за долгое время.
Мне мало одного раза, однако думаю, если сейчас снова трахну Ирку, она точно развалится на части.
Не ошибся я, взяв ее поиграть, потому что мышка оказалась именно такой, как мне и надо. Голодной, гордой, но при должном воспитании очень даже ручной и послушной.
В отличие от наших словесных перепалок, в постели девчонка меня слушалась. Видать, боялась, что ее порву к чертям, что не было такой уж неправдой.
Кончил я с охрененным оргазмом. То ли потому, что секса нормального давно не было, то ли просто оттого, что хотел ее так, что аж пар из ушей едва не валил.
Понравилась мне она, хорошая, вкусная, пусть и ядовитая на язык и гниловатая внутри. Я ей не доверял и доверять не собирался, но теперь только раздразнил себя, так как хотел эту девку раз так в сто сильнее, чем час назад.
Мышка выползла из душа, и я увидел, что ее ноги дрожат. Отчего-то складывалось стойкое впечатление, что она девственница, но нет. Так просто опытом и не пахло, пустой гонор, дешевые понты и попытка показать характер.
Если какой хуй и тыкался в нее, то был меньше среднего размера, и почему-то меня это радовало. Мне не пришлось рвать ее целку, но в то же время я получил себе почти необъезженную игрушку.
Уже утро. Он спит. Так размеренно и спокойно, однако “этот” его точно не спит. Его член выпирает из одеяла, образуя что-то вроде большой палатки.
Я просыпаюсь в объятиях Лешего. Он не ушел после секса, а я даже не помню, как вырубилась. После такой ночи ощущения, словно поезд по мне проехал, но я совру, если скажу, что мне не понравилось.
Понравилось, но я в жизни не признаюсь в этом Лешему, чтобы он, не дай бог, не возомнил себя хозяином жизни, хотя… он и так хозяин. Моей жизни.
Кобура с пистолетом лежат на все том же кресле, но повторять прошлые ошибки я не хочу. Не так, у меня ведь есть план. Я отдалась ему, а значит, Леший теперь должен стать добрее.
По крайней мере, с Сережей это прокатывало, а с Лешим… я не знаю. Что я вообще знаю о нем, кроме его имени?
Саша. Александр. Чем он занимается, есть ли у него семья? Кольца обручального нет, хотя он может его просто не носить.
Он женат? У него есть женщина? А не все ли мне равно… Я не знаю. Просто вдруг у Саши таких, как я, еще десяток, вот он ночами и пропадает? Так, стоп.
Почему я вообще об этом думаю? Почему мне не хочется, чтобы Леший ночевал где-то еще, кроме как со мной?
Бесплатная грелка и секс-машина. Черт, не знаю, я запуталась. Единственное, что понимаю: мне надо к маме. Срочно. Она ждет меня, прошло уже больше недели.
Поднимаюсь и, набросив рубашку Лешего, иду на кухню. Позволяю себе тут похозяйничать, тем более что нахожу в прихожей пакеты с продуктами.
Вчера было не до еды, а сегодня на скорую руку готовлю горячие бутерброды и варю кофе, с удивлением нахожу полкило сыра. Это что, Леший принес… мне, что ли? Не верю, не может быть.
– Мышь полезла за сыром, – вздрагиваю, когда слышу низкий голос, и, обернувшись, вижу мужчину. В одних только черных спортивных штанах. Леший подходит ко мне и ставит обе руки возле меня, вжимает в столешницу собой.
Смотрю на его голый торс и волосатую грудь, при утреннем свете он просто дьявольски красивый.
Замираю, что-то тянет внизу живота. Так, надо отойти от него. Он плохо на меня влияет.
– Я голодная. Давай поедим.
Уворачиваюсь, но Леший не отпускает. Наклоняется и целует меня в шею, с легкостью забирается под рубашку, накрывая грудь руками, сжимая соски.
– Я тоже голоден. Жрать хочу. Тебя.
– У нас же вчера был секс.
Даю заднюю, а он не отпускает. Наоборот, берет меня под попу и усаживает на столешницу, широко разводит мои бедра, вклиниваясь между них.
– И?
Непонимающе смотрит на меня, а я сдвигаю брови.
– Ну так через неделю приходи.
– Чего? – усмехается, а я мне становится стыдно. Смотрит на меня как на идиотку.
– У всех же так. Я не понимаю, что тебя так рассмешило.
Мне стыдно. Мы с Сережей если и занимались этим, то редко. Мне было не очень комфортно, а у него не получалось чаще, чем раз в неделю, и то не всегда. Секс был недолгим и не сказать чтобы в кайф. Я обычно просто терпела.
– Детка, я не виноват в том, что раньше тебя трахал импотент. Подо мной по пять раз в день кончать будешь.
Леший вклинивается между моих ног, приспускает штаны, и вскоре я ощущаю тепло. Кожа к коже, он так близко, и Леший… он касается меня там, внизу. Сначала крупными пальцами трогает складочки, а после увлажняет меня, и его пальцы сменяет член.
– Что задрожала? Вчера смелой была.
Проводит огромным стволом по моему клитору, а меня аж трясет. Что я творю, божечки, что…
– Вчера у меня было помутнение.
– Значит, оно и сегодня будет у тебя.
Леший крепче меня перехватывает и проталкивается членом в нежные складочки, нанизывает просто на себя, насаживает поршнем до самых яиц.
В ней что-то перемкнуло за эти трое суток, пока я разруливал дела с Женькой. Не думал даже, что девчонка соскучится, хотя это была игра. Она говорила одно, а глаза ее пели совсем другое.
Мышка выскочила меня встречать, с ноги на ногу переминается, глаза горят, какая-то всполошенная вся. Она на дверь поглядывает и поет, что скучала, так старается врать, что аж тошно.
Ну-ну, так я и поверил, но решил подхватить эту игру, тем более что я хотел ее уже давно, и это не приходило. Более того, я хотел именно эту девку, ведь именно на нее у меня стоял.
Бред какой-то, дурдом «Ромашка», но я не ожидал, что мышка сама подойдет и поцелует меня. Это было так неожиданно, что я охренел на секунду, а после сам набросился на нее.
Ее губы оказались мягкими и приятными, мой язык с легкостью скользнул ей в рот, пробуя на вкус. Член мгновенно отреагировал, больно упершись в ширинку, терпеть я больше не хотел и, собственно, не стал.
Я ласкал ее. Долго, потому что мне не хотелось ее рвать. Мышка была мелкой, если и трахалась, то хрен знает, с какого размера членом, так как едва я с трудом вошел в ее щель – и она тут же того меня обхватила.
Узкая дырочка, еще не растраханная, девчонка с трудом приняла меня, тогда как едва не взорвался от недотраха.
Моя добыча оказалась острой только на язык. Ее тело же было приятным и ласковым, немного деревянным, необученным, но все же послушным. Точеные ножки и округлая задница, тонкая талия, мягкие груди с малиновыми сосками, к которым девчонка почти не давала прикасаться.
Щель узкая, нерастраханная, маленький бугорок клитора и аккуратные складки, ни намека на лишний вес. И красивая она. Настоящая кукла.
Какого ляда такая девка работала простой официанткой, можно только догадываться, но сегодня я хотел взять по праву свое, и я точно не прогадал.
Девчонка оказалась сладкой, как сахарный сироп. Она больше не рыдала, не истерила и не брыкалась. В ней за эти три дня что-то поменялось, и мне нравились эти метаморфозы, потому что она стала хоть как-то меня слушаться.
Я ее ласкал, оставлял засосы на нежной молочной шее, лапал. Уламывать ее долго не пришлось, насиловать, как она боялась, тем более.
Моя снежная королева растаяла даже быстрее, чем я думал, и подпустила к себе. Сама просила, голодно насаживаясь на мои пальцы, и текла, как последняя грязная шлюшка.
Я быстро понял, что у девчонки секса не было не неделю, – похоже, нормально ее не трахали еще никогда.
Голодная самочка. Как хуй мой увидела, глазища по пять копеек стали, аж рот приоткрыла, реально как целка, мать ее чтоб.
Сама же сучка стала мокрой, и хоть она потом запаниковала, но назад пути не было. Только вперед, только, блядь, в нее.
Я хотел драть ее до утра, но увидел, что при каждом толчке девка за бок держится. Ее хреновые ребра еще не зажили, потому я кончаю быстрее, чем привык, наслаждаясь сексом по-настоящему впервые за долгое время.
Мне мало одного раза, однако думаю, если сейчас снова трахну Ирку, она точно развалится на части.
Не ошибся я, взяв ее поиграть, потому что мышка оказалась именно такой, как мне и надо. Голодной, гордой, но при должном воспитании очень даже ручной и послушной.
В отличие от наших словесных перепалок, в постели девчонка меня слушалась. Видать, боялась, что ее порву к чертям, что не было такой уж неправдой.
Кончил я с охрененным оргазмом. То ли потому, что секса нормального давно не было, то ли просто оттого, что хотел ее так, что аж пар из ушей едва не валил.
Понравилась мне она, хорошая, вкусная, пусть и ядовитая на язык и гниловатая внутри. Я ей не доверял и доверять не собирался, но теперь только раздразнил себя, так как хотел эту девку раз так в сто сильнее, чем час назад.
Мышка выползла из душа, и я увидел, что ее ноги дрожат. Отчего-то складывалось стойкое впечатление, что она девственница, но нет. Так просто опытом и не пахло, пустой гонор, дешевые понты и попытка показать характер.
Если какой хуй и тыкался в нее, то был меньше среднего размера, и почему-то меня это радовало. Мне не пришлось рвать ее целку, но в то же время я получил себе почти необъезженную игрушку.
Уже утро. Он спит. Так размеренно и спокойно, однако “этот” его точно не спит. Его член выпирает из одеяла, образуя что-то вроде большой палатки.
Я просыпаюсь в объятиях Лешего. Он не ушел после секса, а я даже не помню, как вырубилась. После такой ночи ощущения, словно поезд по мне проехал, но я совру, если скажу, что мне не понравилось.
Понравилось, но я в жизни не признаюсь в этом Лешему, чтобы он, не дай бог, не возомнил себя хозяином жизни, хотя… он и так хозяин. Моей жизни.
Кобура с пистолетом лежат на все том же кресле, но повторять прошлые ошибки я не хочу. Не так, у меня ведь есть план. Я отдалась ему, а значит, Леший теперь должен стать добрее.
По крайней мере, с Сережей это прокатывало, а с Лешим… я не знаю. Что я вообще знаю о нем, кроме его имени?
Саша. Александр. Чем он занимается, есть ли у него семья? Кольца обручального нет, хотя он может его просто не носить.
Он женат? У него есть женщина? А не все ли мне равно… Я не знаю. Просто вдруг у Саши таких, как я, еще десяток, вот он ночами и пропадает? Так, стоп.
Почему я вообще об этом думаю? Почему мне не хочется, чтобы Леший ночевал где-то еще, кроме как со мной?
Бесплатная грелка и секс-машина. Черт, не знаю, я запуталась. Единственное, что понимаю: мне надо к маме. Срочно. Она ждет меня, прошло уже больше недели.
Поднимаюсь и, набросив рубашку Лешего, иду на кухню. Позволяю себе тут похозяйничать, тем более что нахожу в прихожей пакеты с продуктами.
Вчера было не до еды, а сегодня на скорую руку готовлю горячие бутерброды и варю кофе, с удивлением нахожу полкило сыра. Это что, Леший принес… мне, что ли? Не верю, не может быть.
– Мышь полезла за сыром, – вздрагиваю, когда слышу низкий голос, и, обернувшись, вижу мужчину. В одних только черных спортивных штанах. Леший подходит ко мне и ставит обе руки возле меня, вжимает в столешницу собой.
Смотрю на его голый торс и волосатую грудь, при утреннем свете он просто дьявольски красивый.
Замираю, что-то тянет внизу живота. Так, надо отойти от него. Он плохо на меня влияет.
– Я голодная. Давай поедим.
Уворачиваюсь, но Леший не отпускает. Наклоняется и целует меня в шею, с легкостью забирается под рубашку, накрывая грудь руками, сжимая соски.
– Я тоже голоден. Жрать хочу. Тебя.
– У нас же вчера был секс.
Даю заднюю, а он не отпускает. Наоборот, берет меня под попу и усаживает на столешницу, широко разводит мои бедра, вклиниваясь между них.
– И?
Непонимающе смотрит на меня, а я сдвигаю брови.
– Ну так через неделю приходи.
– Чего? – усмехается, а я мне становится стыдно. Смотрит на меня как на идиотку.
– У всех же так. Я не понимаю, что тебя так рассмешило.
Мне стыдно. Мы с Сережей если и занимались этим, то редко. Мне было не очень комфортно, а у него не получалось чаще, чем раз в неделю, и то не всегда. Секс был недолгим и не сказать чтобы в кайф. Я обычно просто терпела.
– Детка, я не виноват в том, что раньше тебя трахал импотент. Подо мной по пять раз в день кончать будешь.
Леший вклинивается между моих ног, приспускает штаны, и вскоре я ощущаю тепло. Кожа к коже, он так близко, и Леший… он касается меня там, внизу. Сначала крупными пальцами трогает складочки, а после увлажняет меня, и его пальцы сменяет член.
– Что задрожала? Вчера смелой была.
Проводит огромным стволом по моему клитору, а меня аж трясет. Что я творю, божечки, что…
– Вчера у меня было помутнение.
– Значит, оно и сегодня будет у тебя.
Леший крепче меня перехватывает и проталкивается членом в нежные складочки, нанизывает просто на себя, насаживает поршнем до самых яиц.
Чтобы не упасть, обхватываю его за талию ногами, прижимаюсь ближе, чувствуя, как адски сильно натягиваются стенки.
– А-ай!
– Да, блядь! Хочу тебя. Всю.
Он входит медленно, давая мне привыкнуть, а после подхватывает меня под попу и, удерживая на весу, таранит членом, с толчком насаживая на себя.
От новой позы, бешеного напора и крышесносных ощущений я теряюсь. Мурашки разливаются по коже, я держусь за шею Лешего и прижимаюсь к нему, пока он делает это со мной, рыча и совсем не отпуская.
Он таранит меня, мгновенно заполняя, согревая, натягивая на себя. Как цыпленка, с легкостью держит на весу: большой, дикий, опасный. Леший опасно красив, притом везде. Я не нахожу у него ни одного изъяна, кроме больших и наглых серебристых глаз. Они как раз сейчас празднуют победу, слегка прикрытые от удовольствия длинными черными ресницами.
– О боже! Прекрати, прошу-у!
– Что прекрати? Это?
Два жестких толчка в меня до упора, до самых яиц, и я закатываю глаза. Господи, как же это порочно, откровенно и сладко.
– Да, да, это…
– А мне кажется, тебе нравится. Я буду тебя трахать, мышка. Буду тебя драть! Чувствуешь? – рычит и жестко вколачивается в меня, я после укладывает спиной прямо на стол и касается моего клитора большим пальцем. Растирает по нему влагу и начинает ласкать его, бить по нему, теребить, отчего по телу разливается очень приятная нега, и я вспыхиваю, точно зажженная спичка.
Это дьявол какой-то, а не мужик. Леший ненасытный, он вбивается в меня так сильно, и я… я чувствую, как его тяжелые яйца бьются об мою промежность, как член утыкается прямо в матку, и это непередаваемое ощущение. Восторг, похоть, жажда, мой грех и падение в одном виде.
Прогибаю спину, как кошка, стону в голос, не в силах держать все это в себе. Ощущение такое, словно мой набухший клитор сейчас взорвется!
Я отдаюсь ему. Впервые так, что забываю обо всем на свете, даже о том, что Леший скоро убьет меня. Если не своими руками, так чужими точно.
Мы больше не говорим. Мы просто трахаемся. Завтрак наш давно остыл, а мы делаем это. Леший врезается в меня, я держусь за него, чтобы не упасть, и мне НЕ больно.
Черт возьми, мне хорошо, и я не хочу, чтобы это прекращалось. В какой-то момент чувствую, что ноги начали неметь и у меня в животе словно торнадо проносится, бьет в голову, в сердце, разгорается между ног, точно огненный цветок.
– А-а-ай! – вскрикиваю и содрогаюсь, пока Леший сильнее вколачивается в меня и вместо того, чтобы прекратить, начинает делать еще более глубокие, жесткие толчки, доводя меня просто до исступления.
– А-а-а!
Да, это я ору, пищу под ним, мне кажется, еще немного – и потеряю сознание. Секс-машина это, а не мужик, варвар дикий, голодный, ненасытный.
– Твою ж ма-а-ать!
Вытаскивает из меня член и обильно кончает мне на живот, пока я пытаюсь восстановить дыхание и не потерять при этом сознание окончательно.
Я поражена, и это так необычно. Разница в сексе с Лешим и Сережей просто огромная. Оказывается, я никогда не испытывала ничего подобного и секс для меня был скорее зарядкой, нежели чем-то приятным, а с Лешим все совсем иначе.
– Держи.
Дает мне полотенце, и я быстро вытираю следы своего позора, осторожно спускаюсь со столешницы.
Кажется, только сейчас прихожу в себя и понимаю, ЧТО я творю, да еще и с кем. Боже, как я могла, да еще и снова кончать под ним! Дура, какая же я дура!
Всхлипываю и быстро надеваю рубашку, застегиваю дрожащими руками и иду на выход, но хозяин ловит меня в два счета, заключая в кольцо своих рук:
– Стой. Чего ты разревелась? Да стой же!
Держит меня за талию, смотрит то в один мой глаз, то во второй, а я не знаю, что ответить. Я просто сглупила, он соблазнил меня снова, и я опять ему проиграла, идиотка.
– Ничего, пусти!
– Какого хрена, я спрашиваю? Только что стонала подо мной, а теперь что?
– Ты меня изнасиловал! – выпаливаю, а Леший улыбается, зубы свои белые скалит с острыми клыками. Ненавижу.
– Хах, я тебя изнасиловал?! Это ты меня чуть не затрахала! Девочка, ты головой ударилась или что? Мышка, да что с тобой?
Всхлипываю, слезы застилают глаза. Я сама себе уже не доверяю. Рядом с ним мое тело меня предает.
– Ты не силой! Понял?! А я… я просто дура.
– Чего? Что ты несешь?
– Э-э, ничего. Отпусти меня.
– Нет, – отвечает строго, и я улыбаюсь. Я и правда дура. Мой план трещит по швам.
– Сколько еще я буду здесь? Скажи, сколько у меня времени?
– Пока я не наиграюсь.
Такой ответ мне не нравится, но, похоже, я ничего этим не добьюсь. Мама, она меня ждет, черт, ну что мне делать!
– Отвези меня в больницу. Хозяин, прошу. Всего на час.
Касаюсь его руки. Нежно, осторожно, словно боясь, что ударит.
– На хрена, можешь сказать?
– Отвези, тебе что, тяжело?! Я тебе дала уже, что тебе еще надо?! – взрываюсь, да вот только это с Лешим не работает. Он резко хватает меня за скулы, сжимая пятерней, и наклоняется, пугая до чертей:
– Девочка, ты правда думала, я тебя трахну и мозг в хуй утечет? Нет, мышка, не будет такого. Ты со мной по-хорошему себя повела, я ответил тем же, но в дешевый театр твой я играть не собираюсь. Или ты прямо мне выкладываешь, на кой черт тебе в больницу, или продолжаешь сидеть здесь. Ну? Говори!
– Отстань от меня, я тебя не хотела!
Трепыхаюсь и отворачиваюсь. Обхватываю себя руками.
– Дура. Так и знал, что вытрахаешь мне весь мозг, – цедит и отпускает меня, а я позорно сбегаю в ванную, где закрываюсь и реву еще добрых двадцать минут.
Я сама себя не понимаю, мне кажется, что я себя начала предавать.
Я ведь любила Сережу. Правда?
Почему теперь мне это кажется таким далеким? Почему мне было хорошо с Лешим, если я его ненавижу, а с Сережей было плохо, хотя я его любила?
Какой-то лабиринт, и где правда – я не знаю. Знаю только, что мое время вышло, и не представляю, как мне выбраться отсюда.
Хотела бы я переиграть, вернуть все назад, но так не бывает. За все приходится платить, особенно таким, как я.
Мои нервы на пределе. Мне страшно, я боюсь, что не успею сказать маме “прости” и отнести ей деньги на операцию.
Одно только понимаю: если мне суждено умереть молодой, я бы хотела, чтобы это сделал Леший. Только он, и у меня нет причины, почему я выбираю его.
Чтобы не упасть, обхватываю его за талию ногами, прижимаюсь ближе, чувствуя, как адски сильно натягиваются стенки.
– А-ай!
– Да, блядь! Хочу тебя. Всю.
Он входит медленно, давая мне привыкнуть, а после подхватывает меня под попу и, удерживая на весу, таранит членом, с толчком насаживая на себя.
От новой позы, бешеного напора и крышесносных ощущений я теряюсь. Мурашки разливаются по коже, я держусь за шею Лешего и прижимаюсь к нему, пока он делает это со мной, рыча и совсем не отпуская.
Он таранит меня, мгновенно заполняя, согревая, натягивая на себя. Как цыпленка, с легкостью держит на весу: большой, дикий, опасный. Леший опасно красив, притом везде. Я не нахожу у него ни одного изъяна, кроме больших и наглых серебристых глаз. Они как раз сейчас празднуют победу, слегка прикрытые от удовольствия длинными черными ресницами.
– О боже! Прекрати, прошу-у!
– Что прекрати? Это?
Два жестких толчка в меня до упора, до самых яиц, и я закатываю глаза. Господи, как же это порочно, откровенно и сладко.
– Да, да, это…
– А мне кажется, тебе нравится. Я буду тебя трахать, мышка. Буду тебя драть! Чувствуешь? – рычит и жестко вколачивается в меня, я после укладывает спиной прямо на стол и касается моего клитора большим пальцем. Растирает по нему влагу и начинает ласкать его, бить по нему, теребить, отчего по телу разливается очень приятная нега, и я вспыхиваю, точно зажженная спичка.
Это дьявол какой-то, а не мужик. Леший ненасытный, он вбивается в меня так сильно, и я… я чувствую, как его тяжелые яйца бьются об мою промежность, как член утыкается прямо в матку, и это непередаваемое ощущение. Восторг, похоть, жажда, мой грех и падение в одном виде.
Прогибаю спину, как кошка, стону в голос, не в силах держать все это в себе. Ощущение такое, словно мой набухший клитор сейчас взорвется!
Я отдаюсь ему. Впервые так, что забываю обо всем на свете, даже о том, что Леший скоро убьет меня. Если не своими руками, так чужими точно.
Мы больше не говорим. Мы просто трахаемся. Завтрак наш давно остыл, а мы делаем это. Леший врезается в меня, я держусь за него, чтобы не упасть, и мне НЕ больно.
Черт возьми, мне хорошо, и я не хочу, чтобы это прекращалось. В какой-то момент чувствую, что ноги начали неметь и у меня в животе словно торнадо проносится, бьет в голову, в сердце, разгорается между ног, точно огненный цветок.
– А-а-ай! – вскрикиваю и содрогаюсь, пока Леший сильнее вколачивается в меня и вместо того, чтобы прекратить, начинает делать еще более глубокие, жесткие толчки, доводя меня просто до исступления.
– А-а-а!
Да, это я ору, пищу под ним, мне кажется, еще немного – и потеряю сознание. Секс-машина это, а не мужик, варвар дикий, голодный, ненасытный.
– Твою ж ма-а-ать!
Вытаскивает из меня член и обильно кончает мне на живот, пока я пытаюсь восстановить дыхание и не потерять при этом сознание окончательно.
Я поражена, и это так необычно. Разница в сексе с Лешим и Сережей просто огромная. Оказывается, я никогда не испытывала ничего подобного и секс для меня был скорее зарядкой, нежели чем-то приятным, а с Лешим все совсем иначе.
– Держи.
Дает мне полотенце, и я быстро вытираю следы своего позора, осторожно спускаюсь со столешницы.
Кажется, только сейчас прихожу в себя и понимаю, ЧТО я творю, да еще и с кем. Боже, как я могла, да еще и снова кончать под ним! Дура, какая же я дура!
Всхлипываю и быстро надеваю рубашку, застегиваю дрожащими руками и иду на выход, но хозяин ловит меня в два счета, заключая в кольцо своих рук:
– Стой. Чего ты разревелась? Да стой же!
Держит меня за талию, смотрит то в один мой глаз, то во второй, а я не знаю, что ответить. Я просто сглупила, он соблазнил меня снова, и я опять ему проиграла, идиотка.
– Ничего, пусти!
– Какого хрена, я спрашиваю? Только что стонала подо мной, а теперь что?
– Ты меня изнасиловал! – выпаливаю, а Леший улыбается, зубы свои белые скалит с острыми клыками. Ненавижу.
– Хах, я тебя изнасиловал?! Это ты меня чуть не затрахала! Девочка, ты головой ударилась или что? Мышка, да что с тобой?
Всхлипываю, слезы застилают глаза. Я сама себе уже не доверяю. Рядом с ним мое тело меня предает.
– Ты не силой! Понял?! А я… я просто дура.
– Чего? Что ты несешь?
– Э-э, ничего. Отпусти меня.
– Нет, – отвечает строго, и я улыбаюсь. Я и правда дура. Мой план трещит по швам.
– Сколько еще я буду здесь? Скажи, сколько у меня времени?
– Пока я не наиграюсь.
Такой ответ мне не нравится, но, похоже, я ничего этим не добьюсь. Мама, она меня ждет, черт, ну что мне делать!
– Отвези меня в больницу. Хозяин, прошу. Всего на час.
Касаюсь его руки. Нежно, осторожно, словно боясь, что ударит.
– На хрена, можешь сказать?
– Отвези, тебе что, тяжело?! Я тебе дала уже, что тебе еще надо?! – взрываюсь, да вот только это с Лешим не работает. Он резко хватает меня за скулы, сжимая пятерней, и наклоняется, пугая до чертей:
– Девочка, ты правда думала, я тебя трахну и мозг в хуй утечет? Нет, мышка, не будет такого. Ты со мной по-хорошему себя повела, я ответил тем же, но в дешевый театр твой я играть не собираюсь. Или ты прямо мне выкладываешь, на кой черт тебе в больницу, или продолжаешь сидеть здесь. Ну? Говори!
– Отстань от меня, я тебя не хотела!
Трепыхаюсь и отворачиваюсь. Обхватываю себя руками.
– Дура. Так и знал, что вытрахаешь мне весь мозг, – цедит и отпускает меня, а я позорно сбегаю в ванную, где закрываюсь и реву еще добрых двадцать минут.
Я сама себя не понимаю, мне кажется, что я себя начала предавать.
Я ведь любила Сережу. Правда?
Почему теперь мне это кажется таким далеким? Почему мне было хорошо с Лешим, если я его ненавижу, а с Сережей было плохо, хотя я его любила?
Какой-то лабиринт, и где правда – я не знаю. Знаю только, что мое время вышло, и не представляю, как мне выбраться отсюда.
Хотела бы я переиграть, вернуть все назад, но так не бывает. За все приходится платить, особенно таким, как я.
Мои нервы на пределе. Мне страшно, я боюсь, что не успею сказать маме “прости” и отнести ей деньги на операцию.
Одно только понимаю: если мне суждено умереть молодой, я бы хотела, чтобы это сделал Леший. Только он, и у меня нет причины, почему я выбираю его.
Чтобы не упасть, обхватываю его за талию ногами, прижимаюсь ближе, чувствуя, как адски сильно натягиваются стенки.
– А-ай!
– Да, блядь! Хочу тебя. Всю.
Он входит медленно, давая мне привыкнуть, а после подхватывает меня под попу и, удерживая на весу, таранит членом, с толчком насаживая на себя.
От новой позы, бешеного напора и крышесносных ощущений я теряюсь. Мурашки разливаются по коже, я держусь за шею Лешего и прижимаюсь к нему, пока он делает это со мной, рыча и совсем не отпуская.
Он таранит меня, мгновенно заполняя, согревая, натягивая на себя. Как цыпленка, с легкостью держит на весу: большой, дикий, опасный. Леший опасно красив, притом везде. Я не нахожу у него ни одного изъяна, кроме больших и наглых серебристых глаз. Они как раз сейчас празднуют победу, слегка прикрытые от удовольствия длинными черными ресницами.
– О боже! Прекрати, прошу-у!
– Что прекрати? Это?
Два жестких толчка в меня до упора, до самых яиц, и я закатываю глаза. Господи, как же это порочно, откровенно и сладко.
– Да, да, это…
– А мне кажется, тебе нравится. Я буду тебя трахать, мышка. Буду тебя драть! Чувствуешь? – рычит и жестко вколачивается в меня, я после укладывает спиной прямо на стол и касается моего клитора большим пальцем. Растирает по нему влагу и начинает ласкать его, бить по нему, теребить, отчего по телу разливается очень приятная нега, и я вспыхиваю, точно зажженная спичка.
Это дьявол какой-то, а не мужик. Леший ненасытный, он вбивается в меня так сильно, и я… я чувствую, как его тяжелые яйца бьются об мою промежность, как член утыкается прямо в матку, и это непередаваемое ощущение. Восторг, похоть, жажда, мой грех и падение в одном виде.
Прогибаю спину, как кошка, стону в голос, не в силах держать все это в себе. Ощущение такое, словно мой набухший клитор сейчас взорвется!
Я отдаюсь ему. Впервые так, что забываю обо всем на свете, даже о том, что Леший скоро убьет меня. Если не своими руками, так чужими точно.
Мы больше не говорим. Мы просто трахаемся. Завтрак наш давно остыл, а мы делаем это. Леший врезается в меня, я держусь за него, чтобы не упасть, и мне НЕ больно.
Черт возьми, мне хорошо, и я не хочу, чтобы это прекращалось. В какой-то момент чувствую, что ноги начали неметь и у меня в животе словно торнадо проносится, бьет в голову, в сердце, разгорается между ног, точно огненный цветок.
– А-а-ай! – вскрикиваю и содрогаюсь, пока Леший сильнее вколачивается в меня и вместо того, чтобы прекратить, начинает делать еще более глубокие, жесткие толчки, доводя меня просто до исступления.
– А-а-а!
Да, это я ору, пищу под ним, мне кажется, еще немного – и потеряю сознание. Секс-машина это, а не мужик, варвар дикий, голодный, ненасытный.
– Твою ж ма-а-ать!
Вытаскивает из меня член и обильно кончает мне на живот, пока я пытаюсь восстановить дыхание и не потерять при этом сознание окончательно.
Я поражена, и это так необычно. Разница в сексе с Лешим и Сережей просто огромная. Оказывается, я никогда не испытывала ничего подобного и секс для меня был скорее зарядкой, нежели чем-то приятным, а с Лешим все совсем иначе.
– Держи.
Дает мне полотенце, и я быстро вытираю следы своего позора, осторожно спускаюсь со столешницы.
Кажется, только сейчас прихожу в себя и понимаю, ЧТО я творю, да еще и с кем. Боже, как я могла, да еще и снова кончать под ним! Дура, какая же я дура!
Всхлипываю и быстро надеваю рубашку, застегиваю дрожащими руками и иду на выход, но хозяин ловит меня в два счета, заключая в кольцо своих рук:
– Стой. Чего ты разревелась? Да стой же!
Держит меня за талию, смотрит то в один мой глаз, то во второй, а я не знаю, что ответить. Я просто сглупила, он соблазнил меня снова, и я опять ему проиграла, идиотка.
– Ничего, пусти!
– Какого хрена, я спрашиваю? Только что стонала подо мной, а теперь что?
– Ты меня изнасиловал! – выпаливаю, а Леший улыбается, зубы свои белые скалит с острыми клыками. Ненавижу.
– Хах, я тебя изнасиловал?! Это ты меня чуть не затрахала! Девочка, ты головой ударилась или что? Мышка, да что с тобой?
Всхлипываю, слезы застилают глаза. Я сама себе уже не доверяю. Рядом с ним мое тело меня предает.
– Ты не силой! Понял?! А я… я просто дура.
– Чего? Что ты несешь?
– Э-э, ничего. Отпусти меня.
– Нет, – отвечает строго, и я улыбаюсь. Я и правда дура. Мой план трещит по швам.
– Сколько еще я буду здесь? Скажи, сколько у меня времени?
– Пока я не наиграюсь.
Такой ответ мне не нравится, но, похоже, я ничего этим не добьюсь. Мама, она меня ждет, черт, ну что мне делать!
– Отвези меня в больницу. Хозяин, прошу. Всего на час.
Касаюсь его руки. Нежно, осторожно, словно боясь, что ударит.
– На хрена, можешь сказать?
– Отвези, тебе что, тяжело?! Я тебе дала уже, что тебе еще надо?! – взрываюсь, да вот только это с Лешим не работает. Он резко хватает меня за скулы, сжимая пятерней, и наклоняется, пугая до чертей:
– Девочка, ты правда думала, я тебя трахну и мозг в хуй утечет? Нет, мышка, не будет такого. Ты со мной по-хорошему себя повела, я ответил тем же, но в дешевый театр твой я играть не собираюсь. Или ты прямо мне выкладываешь, на кой черт тебе в больницу, или продолжаешь сидеть здесь. Ну? Говори!
– Отстань от меня, я тебя не хотела!
Трепыхаюсь и отворачиваюсь. Обхватываю себя руками.
– Дура. Так и знал, что вытрахаешь мне весь мозг, – цедит и отпускает меня, а я позорно сбегаю в ванную, где закрываюсь и реву еще добрых двадцать минут.
Я сама себя не понимаю, мне кажется, что я себя начала предавать.
Я ведь любила Сережу. Правда?
Почему теперь мне это кажется таким далеким? Почему мне было хорошо с Лешим, если я его ненавижу, а с Сережей было плохо, хотя я его любила?
Какой-то лабиринт, и где правда – я не знаю. Знаю только, что мое время вышло, и не представляю, как мне выбраться отсюда.
Хотела бы я переиграть, вернуть все назад, но так не бывает. За все приходится платить, особенно таким, как я.
Мои нервы на пределе. Мне страшно, я боюсь, что не успею сказать маме “прости” и отнести ей деньги на операцию.
Одно только понимаю: если мне суждено умереть молодой, я бы хотела, чтобы это сделал Леший. Только он, и у меня нет причины, почему я выбираю его.
Чем больше я узнаю ее, тем хуже понимаю. В один момент мышка ласковая и горячая, а через секунду уже ревет. Либо орет, пытается меня укусить, либо протестует.
Нет, это, конечно, забавляет, пляски изо льда в пламя, мне с ней не скучно, вот только у меня создается стойкое впечатление, что эта девка умело трахает мой мозг.
Она так старательно играет в любовь, что мне аж тошно. Приторная, сладкая уж больно сильно либо, наоборот, ледяная, острая, колючая заноза.
Хуже того, она верит в то, что я ведусь на ее игру. Наивная девочка, ей будет больно падать, но пока я ее поддержу. Мне нравится, когда она такая. Более живая и не ревет. Пусть играется, считая себя хитрой, а я буду играть в нее.
Утром я трахнул девку, и она аж мурчала подо мной, а потом расплакалась, точно дитя.
Бред какой-то, словно я ее силой взял, тогда как кукла сама скакала на мне и явно хотела еще.
Я от перевозбуждения едва не обкончался, а она надулась.
Мне тогда захотелось взять тот кусок сыра со стола и бросить ей с расстояния, точно бешеной псине, авось успокоится, но не стал.
Она убежала в ванную, а я вышел покурить.
Времени все меньше, я выторговал у Алика еще несколько дней за старые долги. Мне мало, я, блядь, ни хрена вообще ею не наелся, особенно теперь, когда попробовал Иру как женщину.
Дни тают, как лед, а мне все мало, и чем больше я ее получаю, тем сильнее хочу.
Давно так не вставляло, не помню даже когда. И дело тут не в волосах ее обрезанных и не в глазах, а в ней всей целиком.
Как заноза засела, и я совру, если скажу, что мне не нравится моя мышка. Нравится, хоть порой кажется, что я удавлю ее до того момента, пока ее придется отдавать, либо она сожрет мой мозг чайной ложечкой, так и оставив меня со стояком и полными яйцами.
Хочу ее, хочу, хочу, блядь…
Всю, жестко и нежно, долго и быстро – по-всякому, по-разному крутить ее, как куклу, и насаживать на себя, чтоб она кончала, потому что кончает Ириша просто феерично.
Ее серые глаза закатываются, заливаются гранитом похоти, искрятся.
Сегодня, кажется, у нее аж ноги судорогой свело, и затряслась вся, зарыдала, у меня крышу рвет, я так хочу ее, и этот запах хвои дурманит мозг.
Необычный, терпкий такой, от которого у меня колом просто стоит. Смешно даже, какой-то спермотоксикоз уже, походу, начался, в голову ударило, как пьяный, охреневший и жутко голодный по ней.
Лавр утром звонил. Требовал тоже отдать девку. Видать, она и его вставила, да вот только хуй я ее верну сейчас, когда сам только распробовал. Нет, себе взял поиграть и делиться не буду, а потом… мне придется ее отдать, не то я сам предателем стану и ее грешки мне на плечи свесят грузом.
Хуже того: если Бакир просечет или кто из его ближнего круга, что мышка живая до сих пор, пиздец мне будет, он не простит, да и я бы не простил такого.
Черт, не знаю, что это за мысли, почему я вообще об этом думаю? На кой хрен ей имя свое назвал? Хотя мышка же видела меня в клубе. Совсем не обратила внимания? Блядство какое-то, почему и это меня заботит? Совсем уже одичал без бабы, надо трахать Ирку чаще, а то дурь всякая лезет в голову. И эта больница. На хрен она туда ломится? Притом так усердно и каждый день.
Не выдерживаю и сегодня же пробиваю инфу. Да, у Иры братик в ментовке, но и у меня есть связи, так что через час я знаю причину. Мать у нее болеет. Рак. Последняя стадия – вот почему мышка так туда просится.
К мамке своей стремится, а сказать нормально не может, и правильно делает, потому что, если я это узнал, остальные тоже просекут, если уже не пронюхали.
Его снова не было весь день, пока я терялась в догадках. Леший возвращается только следующим утром, и я выхожу в коридор, видя несколько пакетов на комоде.
– Это что?
– Шмотки.
Присматриваюсь. Неужто он меня хоронить собрался раньше времени, вот и тряпки принес? Сволочь.
– Что смотришь? Одевайся. Или передумала к мамке ехать?
На миг речь отбирает, и я только открываю рот:
– Откуда…
– От верблюда. Так что, едешь?
Складывает сильные руки на груди, и мне остается только быстро замотать головой.
– Да, я сейчас! Я быстро!
Хватаюсь за эти пакеты. Там оказываются новые кроссовки и джинсы модные, свитер и куртка с капюшоном точно под мой размер, а еще… новое белье – кружевное черное – и зачем-то чулки.
Провожу ладонями по дорогой ткани. Я хоть у Бакирова хорошо зарабатывала и Андрей деньжат подбрасывал, но все на лечение матери шло. Я себе таких вещей не позволяла.
Быстро одеваюсь, чувствуя, как одежда приятно касается кожи, и выхожу в коридор. Леший окидывает меня цепким взглядом.
– Подошло?
– Да. Спасибо.
– “Спасибо” скажешь сегодня в постели. За мной ступай, попробуешь удрать – выпорю, усекла? – басит и натягивает на меня капюшон. Очень низко, закрывая почти все лицо.
– Да… Зачем это?
– Затем, что тебя сейчас каждая собака мечтает прирезать, – чеканит строго, и я усмехаюсь. Какая забота, да он просто не хочешь лишиться игрушки для секса, тут и дураку ясно. Ладно.
Леший точно броню на меня цепляет, но я рада, что он повезет меня к маме. Он сам о ней как-то узнал, хотя я и понимала, что это вопрос времени.
Как только выхожу из этого заточения, оказываюсь на улице впервые за долгое время и полной грудью вдыхаю холодный воздух.
– Как же хорошо на свободе!
– Не говори так, пока на зоне не была ни разу, – мрачно басит, и я прикусываю губу.
– А ты типа был?
– Был. По молодости. Садись.
Кивает на дверь черного внедорожника, и я забираюсь внутрь. Когда оказываюсь в салоне, дую на руки. Перчаток нет, я замерзла.
Леший бросает взгляд на меня и включает печку. С чего вдруг такая забота? Не верю я, что он подобрел, я вообще никому не привыкла доверять.
Поглядываю на этого бандита. Леший меня пугает даже вот так, когда молчит. Порой мне кажется, что он хуже Бакирова. Если Михаил Александрович строг, но справедлив, то Леший делает то, что хочет, и, похоже, он никому не подчиняется.
Едем в тишине, Леший только курит. Я нервно сжимаю ладони, стараясь утихомирить волнение. Когда маму последний раз видела, ей стало хуже. Врач сказал: «Еще боремся, будет операция». Вот мы и боремся, и я не опущу рук.
Как только подъезжаем к больнице, Леший выходит первым и берет меня за руку. Мы идем быстро, практически бежим, так как его один шаг равен моим трем.
– Подожди, ты очень быстро!
– Шевелись, времени нет.
Я все не пойму, почему ты так торопимся, а после до меня доходит. Леший не хочет, чтобы его кто-то увидел со мной.
Алик или Лавр, Седой. Я прекрасно их помню и машинально сжимаю крупную ладонь Лешего крепче. Мне лучше, когда он рядом, он мой хозяин. На время, конечно, не навсегда.
– У тебя пять минут. Я жду.
– Хорошо.
Доходим до палаты, и вне себя от какого-то щемящего чувства я вхожу внутрь, чтобы увидеть свою мамочку, которая лежит на кровати под капельницами.
На тумбочке огромное количество лекарств, а она ведь не старая еще. Ей жить и жить, но болезнь не выбирает.
– Ма-ам!
Бегу в ней, обнимаю крепко, вдыхая родной запах.
– Доченька! Где ты была? Ириша!
Мама протягивает ко мне исколотые руки, а у меня слезы накатывают на глаза. Мне больно видеть ее такой, больно замечать, как она угасает, каждый раз, когда прихожу к ней.
Она выкарабкается, я это точно знаю. По-другому не может быть, ведь, кроме нее, у меня совсем никого нет.
– Мамочка, извини, что долго не приходила! Я работала. Совсем замоталась.
– Ириша, что это за одежда, откуда? Зачем капюшон надела?
От мамы ничего не утаить, раньше мы были близки с ней, но потом появился Сережа, которого она на дух не переваривала, и мы почти не общались, а после ее болезнь нас снова сблизила.
– Мам, это новая одежда. Моя. Не переживай. А капюшон – потому что на улице ветрено.
– А что это за мужчина с тобой на такой машине? Ты не одна пришла, я из окна видела вас. Ириш, куда ты влезла?
– Никуда, ну мам! Все нормально. Это просто…
«Хозяин моей жизни», – думается мне, но я выдавливаю хрипло:
– Мой знакомый.
– Дочка, он похож на бандита. Что ты натворила, быстро говори!
– Ничего…
– Ира, я тебе говорила, не водись ты с ними! Вон начальник твой бандит настоящий, и Толик, управляющий, и этот такой же бугай. А Сережа твой ненаглядный вообще сволочь редкостная, И-ира! Они тебе жизнь сломают, тебе учиться надо, а не по клубам тем шастать, ну почему ты меня тогда не послушала?! Дочка, возьмись за ум!
Мама заводит стандартную песню с нравоучениями, которая обычно приводила к ссорам, но почему-то сейчас у меня нет сил ругаться с ней.
Я устала, я соскучилась, и у меня какое-то чувство, что я должна просто побыть с мамой рядом. Вот так, в тишине, положив ей голову на колени. И чтоб она погладила меня по волосам, чтоб пожалела. Впервые меня, а не наоборот.
Не знаю, когда начала чувствовать себя взрослой, а маму стала воспринимать как ту, о ком надо заботиться. Мы давно уже ролями поменялись, но я так привыкла и не знаю, как по-другому просто. Раньше она обо мне заботилась, а теперь мой черед.
Мама успокаивает меня, а после медленно снимает мой капюшон, проводя ладонью по голове.
– Боже, Ира, твои волосы! Почему ты их обрезала?
– Я сменила прическу. Так сейчас модно, мам.
Выдавливаю улыбку, могу соврать кому угодно, но не матери. Я у нее единственная поздняя дочь, и она одна меня насквозь видит, хотя у нее стремительно падает зрение. У нее рак в голове, в наше время это практически смертный приговор, но мы боремся.
– Не обманывай мать! Хоть сейчас не обманывай. Забери меня домой, доченька. Ириш, я устала уже. Не могу, не хочу, – она это говорит впервые, и я с силой сжимаю ее постаревшие за это время ладони, стараясь быть взрослой, а не перепуганной маленькой девочкой, которая не знает, где ей взять деньги на то, чтобы мама прожила еще один день.
– Мама! Ты выздоровеешь и потом я заберу тебя домой! Деньги на операцию есть. Все уже есть, честно!
– Где ты достала такие деньги, дочка, каким способом?!
– Неважно, заработала! Я пойду учиться и у нас все будет как прежде! Слышишь?! Все наладится. Мам, ну пожалуйста… давай ты будешь просто лечиться.
Реву у нее на коленях, а она лишь по голове меня гладит. Утешает, ее голос – единственный на свете, который может меня успокоить.
– Не плачь, моя глупая девочка. Не надо так переживать, доченька. Ты на отца так похожа стала, ты сильная. У тебя все будет хорошо.
– Мамочка, я приду еще! Я скоро приду. Я принесу еще денег. Ты выздоровеешь!
Обнимаю ее и вытираю слезы, выхожу из палаты. Замечаю, что прошло не пять минут, а десять. Это ему не понравится, я уже вижу этот недовольный блеск с серебристых глазах Хозяина.
– Ты долго.
Леший берет меня за руку, а я взрываюсь. Мой крик разносится по всему коридору, сдают нервы, током по коже и на разрыв:
– Так накажи меня! Накажи! Ты только и умеешь, что наказывать!
Размазываю слезы и вырываю руку из его ладони. Бегу вперед что есть силы, пока не оказываюсь в холле на первом этаже, где буквально на выходе врезаюсь в чью-то крепкую грудь.
– Ой, извините…
Подняв голову, с ужасом вижу, что это Тоха, а он лучший друг Бакирова, который отдал меня на растерзание зверям.
Тоха – здоровый дядька, и он ловит меня за какую-то долю секунды, с силой хватая за рукав куртки и сдирая мой капюшон к чертям.
– Ира? Ты живая?!
Чем больше я узнаю ее, тем хуже понимаю. В один момент мышка ласковая и горячая, а через секунду уже ревет. Либо орет, пытается меня укусить, либо протестует.
Нет, это, конечно, забавляет, пляски изо льда в пламя, мне с ней не скучно, вот только у меня создается стойкое впечатление, что эта девка умело трахает мой мозг.
Она так старательно играет в любовь, что мне аж тошно. Приторная, сладкая уж больно сильно либо, наоборот, ледяная, острая, колючая заноза.
Хуже того, она верит в то, что я ведусь на ее игру. Наивная девочка, ей будет больно падать, но пока я ее поддержу. Мне нравится, когда она такая. Более живая и не ревет. Пусть играется, считая себя хитрой, а я буду играть в нее.
Утром я трахнул девку, и она аж мурчала подо мной, а потом расплакалась, точно дитя.
Бред какой-то, словно я ее силой взял, тогда как кукла сама скакала на мне и явно хотела еще.
Я от перевозбуждения едва не обкончался, а она надулась.
Мне тогда захотелось взять тот кусок сыра со стола и бросить ей с расстояния, точно бешеной псине, авось успокоится, но не стал.
Она убежала в ванную, а я вышел покурить.
Времени все меньше, я выторговал у Алика еще несколько дней за старые долги. Мне мало, я, блядь, ни хрена вообще ею не наелся, особенно теперь, когда попробовал Иру как женщину.
Дни тают, как лед, а мне все мало, и чем больше я ее получаю, тем сильнее хочу.
Давно так не вставляло, не помню даже когда. И дело тут не в волосах ее обрезанных и не в глазах, а в ней всей целиком.
Как заноза засела, и я совру, если скажу, что мне не нравится моя мышка. Нравится, хоть порой кажется, что я удавлю ее до того момента, пока ее придется отдавать, либо она сожрет мой мозг чайной ложечкой, так и оставив меня со стояком и полными яйцами.
Хочу ее, хочу, хочу, блядь…
Всю, жестко и нежно, долго и быстро – по-всякому, по-разному крутить ее, как куклу, и насаживать на себя, чтоб она кончала, потому что кончает Ириша просто феерично.
Ее серые глаза закатываются, заливаются гранитом похоти, искрятся.
Сегодня, кажется, у нее аж ноги судорогой свело, и затряслась вся, зарыдала, у меня крышу рвет, я так хочу ее, и этот запах хвои дурманит мозг.
Необычный, терпкий такой, от которого у меня колом просто стоит. Смешно даже, какой-то спермотоксикоз уже, походу, начался, в голову ударило, как пьяный, охреневший и жутко голодный по ней.
Лавр утром звонил. Требовал тоже отдать девку. Видать, она и его вставила, да вот только хуй я ее верну сейчас, когда сам только распробовал. Нет, себе взял поиграть и делиться не буду, а потом… мне придется ее отдать, не то я сам предателем стану и ее грешки мне на плечи свесят грузом.
Хуже того: если Бакир просечет или кто из его ближнего круга, что мышка живая до сих пор, пиздец мне будет, он не простит, да и я бы не простил такого.
Черт, не знаю, что это за мысли, почему я вообще об этом думаю? На кой хрен ей имя свое назвал? Хотя мышка же видела меня в клубе. Совсем не обратила внимания? Блядство какое-то, почему и это меня заботит? Совсем уже одичал без бабы, надо трахать Ирку чаще, а то дурь всякая лезет в голову. И эта больница. На хрен она туда ломится? Притом так усердно и каждый день.
Не выдерживаю и сегодня же пробиваю инфу. Да, у Иры братик в ментовке, но и у меня есть связи, так что через час я знаю причину. Мать у нее болеет. Рак. Последняя стадия – вот почему мышка так туда просится.
К мамке своей стремится, а сказать нормально не может, и правильно делает, потому что, если я это узнал, остальные тоже просекут, если уже не пронюхали.
Его снова не было весь день, пока я терялась в догадках. Леший возвращается только следующим утром, и я выхожу в коридор, видя несколько пакетов на комоде.
– Это что?
– Шмотки.
Присматриваюсь. Неужто он меня хоронить собрался раньше времени, вот и тряпки принес? Сволочь.
– Что смотришь? Одевайся. Или передумала к мамке ехать?
На миг речь отбирает, и я только открываю рот:
– Откуда…
– От верблюда. Так что, едешь?
Складывает сильные руки на груди, и мне остается только быстро замотать головой.
– Да, я сейчас! Я быстро!
Хватаюсь за эти пакеты. Там оказываются новые кроссовки и джинсы модные, свитер и куртка с капюшоном точно под мой размер, а еще… новое белье – кружевное черное – и зачем-то чулки.
Провожу ладонями по дорогой ткани. Я хоть у Бакирова хорошо зарабатывала и Андрей деньжат подбрасывал, но все на лечение матери шло. Я себе таких вещей не позволяла.
Быстро одеваюсь, чувствуя, как одежда приятно касается кожи, и выхожу в коридор. Леший окидывает меня цепким взглядом.
– Подошло?
– Да. Спасибо.
– “Спасибо” скажешь сегодня в постели. За мной ступай, попробуешь удрать – выпорю, усекла? – басит и натягивает на меня капюшон. Очень низко, закрывая почти все лицо.
– Да… Зачем это?
– Затем, что тебя сейчас каждая собака мечтает прирезать, – чеканит строго, и я усмехаюсь. Какая забота, да он просто не хочешь лишиться игрушки для секса, тут и дураку ясно. Ладно.
Леший точно броню на меня цепляет, но я рада, что он повезет меня к маме. Он сам о ней как-то узнал, хотя я и понимала, что это вопрос времени.
Как только выхожу из этого заточения, оказываюсь на улице впервые за долгое время и полной грудью вдыхаю холодный воздух.
– Как же хорошо на свободе!
– Не говори так, пока на зоне не была ни разу, – мрачно басит, и я прикусываю губу.
– А ты типа был?
– Был. По молодости. Садись.
Кивает на дверь черного внедорожника, и я забираюсь внутрь. Когда оказываюсь в салоне, дую на руки. Перчаток нет, я замерзла.
Леший бросает взгляд на меня и включает печку. С чего вдруг такая забота? Не верю я, что он подобрел, я вообще никому не привыкла доверять.
Поглядываю на этого бандита. Леший меня пугает даже вот так, когда молчит. Порой мне кажется, что он хуже Бакирова. Если Михаил Александрович строг, но справедлив, то Леший делает то, что хочет, и, похоже, он никому не подчиняется.
Едем в тишине, Леший только курит. Я нервно сжимаю ладони, стараясь утихомирить волнение. Когда маму последний раз видела, ей стало хуже. Врач сказал: «Еще боремся, будет операция». Вот мы и боремся, и я не опущу рук.
Как только подъезжаем к больнице, Леший выходит первым и берет меня за руку. Мы идем быстро, практически бежим, так как его один шаг равен моим трем.
– Подожди, ты очень быстро!
– Шевелись, времени нет.
Я все не пойму, почему ты так торопимся, а после до меня доходит. Леший не хочет, чтобы его кто-то увидел со мной.
Алик или Лавр, Седой. Я прекрасно их помню и машинально сжимаю крупную ладонь Лешего крепче. Мне лучше, когда он рядом, он мой хозяин. На время, конечно, не навсегда.
– У тебя пять минут. Я жду.
– Хорошо.
Доходим до палаты, и вне себя от какого-то щемящего чувства я вхожу внутрь, чтобы увидеть свою мамочку, которая лежит на кровати под капельницами.
На тумбочке огромное количество лекарств, а она ведь не старая еще. Ей жить и жить, но болезнь не выбирает.
– Ма-ам!
Бегу в ней, обнимаю крепко, вдыхая родной запах.
– Доченька! Где ты была? Ириша!
Мама протягивает ко мне исколотые руки, а у меня слезы накатывают на глаза. Мне больно видеть ее такой, больно замечать, как она угасает, каждый раз, когда прихожу к ней.
Она выкарабкается, я это точно знаю. По-другому не может быть, ведь, кроме нее, у меня совсем никого нет.
– Мамочка, извини, что долго не приходила! Я работала. Совсем замоталась.
– Ириша, что это за одежда, откуда? Зачем капюшон надела?
От мамы ничего не утаить, раньше мы были близки с ней, но потом появился Сережа, которого она на дух не переваривала, и мы почти не общались, а после ее болезнь нас снова сблизила.
– Мам, это новая одежда. Моя. Не переживай. А капюшон – потому что на улице ветрено.
– А что это за мужчина с тобой на такой машине? Ты не одна пришла, я из окна видела вас. Ириш, куда ты влезла?
– Никуда, ну мам! Все нормально. Это просто…
«Хозяин моей жизни», – думается мне, но я выдавливаю хрипло:
– Мой знакомый.
– Дочка, он похож на бандита. Что ты натворила, быстро говори!
– Ничего…
– Ира, я тебе говорила, не водись ты с ними! Вон начальник твой бандит настоящий, и Толик, управляющий, и этот такой же бугай. А Сережа твой ненаглядный вообще сволочь редкостная, И-ира! Они тебе жизнь сломают, тебе учиться надо, а не по клубам тем шастать, ну почему ты меня тогда не послушала?! Дочка, возьмись за ум!
Мама заводит стандартную песню с нравоучениями, которая обычно приводила к ссорам, но почему-то сейчас у меня нет сил ругаться с ней.
Я устала, я соскучилась, и у меня какое-то чувство, что я должна просто побыть с мамой рядом. Вот так, в тишине, положив ей голову на колени. И чтоб она погладила меня по волосам, чтоб пожалела. Впервые меня, а не наоборот.
Не знаю, когда начала чувствовать себя взрослой, а маму стала воспринимать как ту, о ком надо заботиться. Мы давно уже ролями поменялись, но я так привыкла и не знаю, как по-другому просто. Раньше она обо мне заботилась, а теперь мой черед.
Мама успокаивает меня, а после медленно снимает мой капюшон, проводя ладонью по голове.
– Боже, Ира, твои волосы! Почему ты их обрезала?
– Я сменила прическу. Так сейчас модно, мам.
Выдавливаю улыбку, могу соврать кому угодно, но не матери. Я у нее единственная поздняя дочь, и она одна меня насквозь видит, хотя у нее стремительно падает зрение. У нее рак в голове, в наше время это практически смертный приговор, но мы боремся.
– Не обманывай мать! Хоть сейчас не обманывай. Забери меня домой, доченька. Ириш, я устала уже. Не могу, не хочу, – она это говорит впервые, и я с силой сжимаю ее постаревшие за это время ладони, стараясь быть взрослой, а не перепуганной маленькой девочкой, которая не знает, где ей взять деньги на то, чтобы мама прожила еще один день.
– Мама! Ты выздоровеешь и потом я заберу тебя домой! Деньги на операцию есть. Все уже есть, честно!
– Где ты достала такие деньги, дочка, каким способом?!
– Неважно, заработала! Я пойду учиться и у нас все будет как прежде! Слышишь?! Все наладится. Мам, ну пожалуйста… давай ты будешь просто лечиться.
Реву у нее на коленях, а она лишь по голове меня гладит. Утешает, ее голос – единственный на свете, который может меня успокоить.
– Не плачь, моя глупая девочка. Не надо так переживать, доченька. Ты на отца так похожа стала, ты сильная. У тебя все будет хорошо.
– Мамочка, я приду еще! Я скоро приду. Я принесу еще денег. Ты выздоровеешь!
Обнимаю ее и вытираю слезы, выхожу из палаты. Замечаю, что прошло не пять минут, а десять. Это ему не понравится, я уже вижу этот недовольный блеск с серебристых глазах Хозяина.
– Ты долго.
Леший берет меня за руку, а я взрываюсь. Мой крик разносится по всему коридору, сдают нервы, током по коже и на разрыв:
– Так накажи меня! Накажи! Ты только и умеешь, что наказывать!
Размазываю слезы и вырываю руку из его ладони. Бегу вперед что есть силы, пока не оказываюсь в холле на первом этаже, где буквально на выходе врезаюсь в чью-то крепкую грудь.
– Ой, извините…
Подняв голову, с ужасом вижу, что это Тоха, а он лучший друг Бакирова, который отдал меня на растерзание зверям.
Тоха – здоровый дядька, и он ловит меня за какую-то долю секунды, с силой хватая за рукав куртки и сдирая мой капюшон к чертям.
– Ира? Ты живая?!
Чем больше я узнаю ее, тем хуже понимаю. В один момент мышка ласковая и горячая, а через секунду уже ревет. Либо орет, пытается меня укусить, либо протестует.
Нет, это, конечно, забавляет, пляски изо льда в пламя, мне с ней не скучно, вот только у меня создается стойкое впечатление, что эта девка умело трахает мой мозг.
Она так старательно играет в любовь, что мне аж тошно. Приторная, сладкая уж больно сильно либо, наоборот, ледяная, острая, колючая заноза.
Хуже того, она верит в то, что я ведусь на ее игру. Наивная девочка, ей будет больно падать, но пока я ее поддержу. Мне нравится, когда она такая. Более живая и не ревет. Пусть играется, считая себя хитрой, а я буду играть в нее.
Утром я трахнул девку, и она аж мурчала подо мной, а потом расплакалась, точно дитя.
Бред какой-то, словно я ее силой взял, тогда как кукла сама скакала на мне и явно хотела еще.
Я от перевозбуждения едва не обкончался, а она надулась.
Мне тогда захотелось взять тот кусок сыра со стола и бросить ей с расстояния, точно бешеной псине, авось успокоится, но не стал.
Она убежала в ванную, а я вышел покурить.
Времени все меньше, я выторговал у Алика еще несколько дней за старые долги. Мне мало, я, блядь, ни хрена вообще ею не наелся, особенно теперь, когда попробовал Иру как женщину.
Дни тают, как лед, а мне все мало, и чем больше я ее получаю, тем сильнее хочу.
Давно так не вставляло, не помню даже когда. И дело тут не в волосах ее обрезанных и не в глазах, а в ней всей целиком.
Как заноза засела, и я совру, если скажу, что мне не нравится моя мышка. Нравится, хоть порой кажется, что я удавлю ее до того момента, пока ее придется отдавать, либо она сожрет мой мозг чайной ложечкой, так и оставив меня со стояком и полными яйцами.
Хочу ее, хочу, хочу, блядь…
Всю, жестко и нежно, долго и быстро – по-всякому, по-разному крутить ее, как куклу, и насаживать на себя, чтоб она кончала, потому что кончает Ириша просто феерично.
Ее серые глаза закатываются, заливаются гранитом похоти, искрятся.
Сегодня, кажется, у нее аж ноги судорогой свело, и затряслась вся, зарыдала, у меня крышу рвет, я так хочу ее, и этот запах хвои дурманит мозг.
Необычный, терпкий такой, от которого у меня колом просто стоит. Смешно даже, какой-то спермотоксикоз уже, походу, начался, в голову ударило, как пьяный, охреневший и жутко голодный по ней.
Лавр утром звонил. Требовал тоже отдать девку. Видать, она и его вставила, да вот только хуй я ее верну сейчас, когда сам только распробовал. Нет, себе взял поиграть и делиться не буду, а потом… мне придется ее отдать, не то я сам предателем стану и ее грешки мне на плечи свесят грузом.
Хуже того: если Бакир просечет или кто из его ближнего круга, что мышка живая до сих пор, пиздец мне будет, он не простит, да и я бы не простил такого.
Черт, не знаю, что это за мысли, почему я вообще об этом думаю? На кой хрен ей имя свое назвал? Хотя мышка же видела меня в клубе. Совсем не обратила внимания? Блядство какое-то, почему и это меня заботит? Совсем уже одичал без бабы, надо трахать Ирку чаще, а то дурь всякая лезет в голову. И эта больница. На хрен она туда ломится? Притом так усердно и каждый день.
Не выдерживаю и сегодня же пробиваю инфу. Да, у Иры братик в ментовке, но и у меня есть связи, так что через час я знаю причину. Мать у нее болеет. Рак. Последняя стадия – вот почему мышка так туда просится.
К мамке своей стремится, а сказать нормально не может, и правильно делает, потому что, если я это узнал, остальные тоже просекут, если уже не пронюхали.
Его снова не было весь день, пока я терялась в догадках. Леший возвращается только следующим утром, и я выхожу в коридор, видя несколько пакетов на комоде.
– Это что?
– Шмотки.
Присматриваюсь. Неужто он меня хоронить собрался раньше времени, вот и тряпки принес? Сволочь.
– Что смотришь? Одевайся. Или передумала к мамке ехать?
На миг речь отбирает, и я только открываю рот:
– Откуда…
– От верблюда. Так что, едешь?
Складывает сильные руки на груди, и мне остается только быстро замотать головой.
– Да, я сейчас! Я быстро!
Хватаюсь за эти пакеты. Там оказываются новые кроссовки и джинсы модные, свитер и куртка с капюшоном точно под мой размер, а еще… новое белье – кружевное черное – и зачем-то чулки.
Провожу ладонями по дорогой ткани. Я хоть у Бакирова хорошо зарабатывала и Андрей деньжат подбрасывал, но все на лечение матери шло. Я себе таких вещей не позволяла.
Быстро одеваюсь, чувствуя, как одежда приятно касается кожи, и выхожу в коридор. Леший окидывает меня цепким взглядом.
– Подошло?
– Да. Спасибо.
– “Спасибо” скажешь сегодня в постели. За мной ступай, попробуешь удрать – выпорю, усекла? – басит и натягивает на меня капюшон. Очень низко, закрывая почти все лицо.
– Да… Зачем это?
– Затем, что тебя сейчас каждая собака мечтает прирезать, – чеканит строго, и я усмехаюсь. Какая забота, да он просто не хочешь лишиться игрушки для секса, тут и дураку ясно. Ладно.
Леший точно броню на меня цепляет, но я рада, что он повезет меня к маме. Он сам о ней как-то узнал, хотя я и понимала, что это вопрос времени.
Как только выхожу из этого заточения, оказываюсь на улице впервые за долгое время и полной грудью вдыхаю холодный воздух.
– Как же хорошо на свободе!
– Не говори так, пока на зоне не была ни разу, – мрачно басит, и я прикусываю губу.
– А ты типа был?
– Был. По молодости. Садись.
Кивает на дверь черного внедорожника, и я забираюсь внутрь. Когда оказываюсь в салоне, дую на руки. Перчаток нет, я замерзла.
Леший бросает взгляд на меня и включает печку. С чего вдруг такая забота? Не верю я, что он подобрел, я вообще никому не привыкла доверять.
Поглядываю на этого бандита. Леший меня пугает даже вот так, когда молчит. Порой мне кажется, что он хуже Бакирова. Если Михаил Александрович строг, но справедлив, то Леший делает то, что хочет, и, похоже, он никому не подчиняется.
Едем в тишине, Леший только курит. Я нервно сжимаю ладони, стараясь утихомирить волнение. Когда маму последний раз видела, ей стало хуже. Врач сказал: «Еще боремся, будет операция». Вот мы и боремся, и я не опущу рук.
Как только подъезжаем к больнице, Леший выходит первым и берет меня за руку. Мы идем быстро, практически бежим, так как его один шаг равен моим трем.
– Подожди, ты очень быстро!
– Шевелись, времени нет.
Я все не пойму, почему ты так торопимся, а после до меня доходит. Леший не хочет, чтобы его кто-то увидел со мной.
Алик или Лавр, Седой. Я прекрасно их помню и машинально сжимаю крупную ладонь Лешего крепче. Мне лучше, когда он рядом, он мой хозяин. На время, конечно, не навсегда.
– У тебя пять минут. Я жду.
– Хорошо.
Доходим до палаты, и вне себя от какого-то щемящего чувства я вхожу внутрь, чтобы увидеть свою мамочку, которая лежит на кровати под капельницами.
На тумбочке огромное количество лекарств, а она ведь не старая еще. Ей жить и жить, но болезнь не выбирает.
– Ма-ам!
Бегу в ней, обнимаю крепко, вдыхая родной запах.
– Доченька! Где ты была? Ириша!
Мама протягивает ко мне исколотые руки, а у меня слезы накатывают на глаза. Мне больно видеть ее такой, больно замечать, как она угасает, каждый раз, когда прихожу к ней.
Она выкарабкается, я это точно знаю. По-другому не может быть, ведь, кроме нее, у меня совсем никого нет.
– Мамочка, извини, что долго не приходила! Я работала. Совсем замоталась.
– Ириша, что это за одежда, откуда? Зачем капюшон надела?
От мамы ничего не утаить, раньше мы были близки с ней, но потом появился Сережа, которого она на дух не переваривала, и мы почти не общались, а после ее болезнь нас снова сблизила.
– Мам, это новая одежда. Моя. Не переживай. А капюшон – потому что на улице ветрено.
– А что это за мужчина с тобой на такой машине? Ты не одна пришла, я из окна видела вас. Ириш, куда ты влезла?
– Никуда, ну мам! Все нормально. Это просто…
«Хозяин моей жизни», – думается мне, но я выдавливаю хрипло:
– Мой знакомый.
– Дочка, он похож на бандита. Что ты натворила, быстро говори!
– Ничего…
– Ира, я тебе говорила, не водись ты с ними! Вон начальник твой бандит настоящий, и Толик, управляющий, и этот такой же бугай. А Сережа твой ненаглядный вообще сволочь редкостная, И-ира! Они тебе жизнь сломают, тебе учиться надо, а не по клубам тем шастать, ну почему ты меня тогда не послушала?! Дочка, возьмись за ум!
Мама заводит стандартную песню с нравоучениями, которая обычно приводила к ссорам, но почему-то сейчас у меня нет сил ругаться с ней.
Я устала, я соскучилась, и у меня какое-то чувство, что я должна просто побыть с мамой рядом. Вот так, в тишине, положив ей голову на колени. И чтоб она погладила меня по волосам, чтоб пожалела. Впервые меня, а не наоборот.
Не знаю, когда начала чувствовать себя взрослой, а маму стала воспринимать как ту, о ком надо заботиться. Мы давно уже ролями поменялись, но я так привыкла и не знаю, как по-другому просто. Раньше она обо мне заботилась, а теперь мой черед.
Мама успокаивает меня, а после медленно снимает мой капюшон, проводя ладонью по голове.
– Боже, Ира, твои волосы! Почему ты их обрезала?
– Я сменила прическу. Так сейчас модно, мам.
Выдавливаю улыбку, могу соврать кому угодно, но не матери. Я у нее единственная поздняя дочь, и она одна меня насквозь видит, хотя у нее стремительно падает зрение. У нее рак в голове, в наше время это практически смертный приговор, но мы боремся.
– Не обманывай мать! Хоть сейчас не обманывай. Забери меня домой, доченька. Ириш, я устала уже. Не могу, не хочу, – она это говорит впервые, и я с силой сжимаю ее постаревшие за это время ладони, стараясь быть взрослой, а не перепуганной маленькой девочкой, которая не знает, где ей взять деньги на то, чтобы мама прожила еще один день.
– Мама! Ты выздоровеешь и потом я заберу тебя домой! Деньги на операцию есть. Все уже есть, честно!
– Где ты достала такие деньги, дочка, каким способом?!
– Неважно, заработала! Я пойду учиться и у нас все будет как прежде! Слышишь?! Все наладится. Мам, ну пожалуйста… давай ты будешь просто лечиться.
Реву у нее на коленях, а она лишь по голове меня гладит. Утешает, ее голос – единственный на свете, который может меня успокоить.
– Не плачь, моя глупая девочка. Не надо так переживать, доченька. Ты на отца так похожа стала, ты сильная. У тебя все будет хорошо.
– Мамочка, я приду еще! Я скоро приду. Я принесу еще денег. Ты выздоровеешь!
Обнимаю ее и вытираю слезы, выхожу из палаты. Замечаю, что прошло не пять минут, а десять. Это ему не понравится, я уже вижу этот недовольный блеск с серебристых глазах Хозяина.
– Ты долго.
Леший берет меня за руку, а я взрываюсь. Мой крик разносится по всему коридору, сдают нервы, током по коже и на разрыв:
– Так накажи меня! Накажи! Ты только и умеешь, что наказывать!
Размазываю слезы и вырываю руку из его ладони. Бегу вперед что есть силы, пока не оказываюсь в холле на первом этаже, где буквально на выходе врезаюсь в чью-то крепкую грудь.
– Ой, извините…
Подняв голову, с ужасом вижу, что это Тоха, а он лучший друг Бакирова, который отдал меня на растерзание зверям.
Тоха – здоровый дядька, и он ловит меня за какую-то долю секунды, с силой хватая за рукав куртки и сдирая мой капюшон к чертям.
– Ира? Ты живая?!
За секунду дыхание перехватывает и каменеет тело. Я не ожидала, и я теряюсь. Меня увидели, да еще и кто! Тоха – управляющий клуба и правая рука Бакирова.
– Пусти, Толик, пожалуйста!
– Ах ты тварь живучая! – цедит и еще крепче сжимает мою руку. Как я ни стараюсь освободиться, не получается, потому начинаю паниковать, видя, как на нас уже начинают пялиться люди вокруг.
– Отпусти ее, брат.
– Леший? А ты что здесь забыл?!
Оборачиваюсь и вижу Сашу, который подошел к нам быстрым шагом и снова набросил на меня капюшон.
– Она со мной.
– В смысле с тобой? Сань, ты, блядь, попутал?! Ее же Бакир отдал вам, она уже неделю должна лежать в земле! – цедит Тоха, и я опускаю голову. Раньше он нормально ко мне относился, но не после такого предательства.
Теперь я для них крыса. Для всех притом. Я потеряла уважение и хоть какой-то статус, они меня больше не воспринимают как девушку. Пустое место, предательница и крыса, которую надо убить.
– Она сдохнет. Скоро. Я поиграть себе взял. Есть еще вопросы?
– Саня, мне не нравится то, что я слышу! Если эта тварь не отплатит, ты сам станешь предателем! Вас положат обоих. Бакир никого не пощадит. И я тоже. Ты сам мог быть на месте Хаммера и Фила! Лежал бы теперь под землей. Цветочки бы сажали на тебе!
– Тоха, если ты ляпнешь хоть слово Бакиру о том, что встретил нас сегодня, я расскажу твоей беременной жене о твоих похождениях после свадьбы налево. Думаю, Людмила обрадуется. Ты тоже не святой, братан, так что придержи коней.
– Че ты гонишь? Ты охуел?!
– Может, и охуел, да вот только кому она поверит? Тох, не будь жадным. Ты развлекаешься, я тоже хочу. Брак не помеха, правда, а беременным волноваться нельзя.
– Сука ты, Саня…
– Он самый. Занимайся своими делами, Тох. Давай не будем ссориться, я тебе помогу, выручу всегда, вдруг чего. Сказал же: крысу уберу. Дайте развлечься. Пошла!
Леший грубо хватает меня за руку, отрывая от Тохи, и тащит на выход. От его прикосновения обжигает кожу, но я только и успеваю, что бежать за ним, всего раз оглянувшись назад, чтобы увидеть, как Тоха недовольно стискивает зубы. Я не знаю, изменяет Тоха жене или нет. Мне всегда казалось, что Толик любит Люду, или же мне просто казалось.
– Села, бегом!
Леший стартует, едва я закрываю дверь машины. Гудят шины, мы быстро выезжаем за территорию больницы, а у меня истерика начинается, всю трясет, становится страшно.
Они теперь все поймут, что я все еще живая, и они меня найдут. Толик все говорит Бакирову, я это знаю.
– Вернись… Я хочу к маме.
Дышать становится сложнее, и я с силой ухватываюсь за ручку двери, однако Леший не слушает. Мы несемся по заснеженной дороге что есть мочи, а у меня возникает стойкое ощущение, что маму я сегодня видела в последний раз.
– Умоляю, я хочу к маме. Я должна быть с ней!
– Успокойся!
– Тоха меня видел. Маме что-то сделают, я знаю, с ней что-то случится из-за меня!
– Я сказал, хорош истерить!
Обхватывает меня за подбородок, заставляя посмотреть себе в опасные серебристые глаза.
– Ты моя и это мне решать, когда ты сдохнешь и как! Мать твоя ни при чем здесь. Ты, блядь, сама в этом виновата, дура! Ты пацанов сдала, ты знала, кто такой Тоха, ты знала, кто такой Бакиров, так что сопли подбери, они тебе уже ничем не помогут! – орет, с силой сжимая руль сильными руками, а я не могу. Кажется, что более уязвимой я еще в жизни не была.
– Да, я виновата, я не подумала тогда, но теперь я просто хочу спасти мать! Что в этом плохого? У меня только она одна есть, больше никого! Даже Сережу убили! Я деньги собирала маме на операцию, все туда уходило, я не хотела быть предательницей, но что мне было делать, что?!
– Ты должна была Бакиру все рассказать. Уж кто-кто, а он не жадный. Он бы тебе денег дал даже без процентов, но ты же поступила как крыса, девочка, потому и отвечать будешь соответствующе.
– Как отвечать?! Что ты со мной сделаешь? Сколько у меня времени, когда ты наиграешься? А что потом будет? Алику отдашь, да? Снова на тот склад? Так, может, не надо тянуть? Сделай сейчас, убей меня и не возись со мной, Леший! Зачем я тебе, ну зачем?
Он молчит. Даже не поворачивается в мою сторону, а я вытираю слезы дрожащими руками. Ожидание неизвестности хуже боли, хуже самой неизвестности. Никто не хочет умирать молодым, особенно если ты даже еще не жил, если тебе двадцать два и ты ни разу не был на море.
Море. Когда-то я мечтала его увидеть, но, видно, не судьба. Не будет мне ни моря, ни красивых закатов. Только яма холодная и могила меня ждут. Вопрос времени, и что бы я ни сделала, что бы ни сказала, я виновата, и я… я сама это уже понимаю.
Леший прав. Я должна была просто пойти к Михаилу Александровичу и рассказать о своей беде. Попросить помощи – может, он бы чем и помог, но я поступила как крыса, потому мне нет прощения, и Толик прав. Они все там меня уже похоронили. Не знаю только, чего Леший ждет. Я его не понимаю. Ну поиграет он со мной день два, три, так это ничего изменит. Только продлит мою агонию в ожидании смерти.
А мама? Что с ней будет, когда меня не станет? Скажет ли ей Леший об этом или я просто пропаду? Я не знаю и пока что не готова спрашивать его об этом. Это слишком… это просто чересчур.
Отворачиваюсь к окну. Не хочу, чтобы Леший видел мои слезы. Не хочу быть размазней перед ним и показывать, как мне страшно и насколько я слабая на самом деле.
Натягиваю капюшон сильнее. Могла бы – залезла бы в скорлупу, но сейчас только кутаюсь в куртку. Через пять минут машина останавливается, и я осторожно оглядываюсь по сторонам.
Мы на заправке, бежать нет смысла, мне с ним и то безопаснее. Леший выходит и возвращается с бутылкой воды и какими-то шоколадками, которые передает мне.
– На. Хорош рыдать. Салон мне весь затопишь.
Улыбаюсь, всхлипывая, и осторожно беру воду. Невиданная доброта от моего палача. Зачем? Я не знаю. Видимо, Лешему и правда больше жалко свой кожаный салон, нежели меня.
– Спасибо.
После этого импровизированного перекуса мне становится лучше и клонит в сон, потому, когда Леший садится в машину и срывается с места, меня укачивает, и я отключаюсь.
Она ревела всю дорогу, тогда как я понимал, что мы крупно спалились. Тоха меня засек на горячем, он был уверен, что крысу мы уже давно кончили, тогда как Ирка, целая и невредимая, стояла рядом с нами, испуганно хлопая ресницами.
Мы не близкие друзья с Тохой, не враги, но после этого я понимаю, что он не будет мне доверять больше. Боюсь ли я, что Тоха распиздит Бакиру, что Ирка живая? Да, боюсь, но рычагов давления на Тоху особо нет.
Только его семья, но переходить эту черту я не буду. Я знаю Тоху еще с юности и не хочу с ним враждовать, так же как и с Бакиром, потому что лучше Мишку в друзьях держать, чем во врагах, тем более что, похоже, он скоро поднимется еще сильнее.
Мышка. Она испугалась и вжалась в меня, а после вздрагивала всю дорогу домой, пока на хрен не отключилась. Я все еще ее не понимаю, но зато теперь знаю, что не на себя она бабло это тратила, а матери отдавала на лечение все до копейки.
Только вот, блядь, кто так делает? Кто кусает руку, которая тебя кормит, а потом еще и сдает самых близких пацанов? Только дура могла так поступить. Либо Ирка тогда растерялась, ей некому было подсказать, а Архипов ее удачно подсадил на удочку? Ее пацаненка убили, вот она на горячую голову и натворила делов. Черт, я не знаю, почему я стараюсь ее как-то оправдать, ведь она не заслуживает прощения.
Ее сущность черная и гнилая, продажная. Мало того, что внешне девка смазливая, это все оболочка, и какая она внутри – я уже знаю. Единственное, чего я пока не придумал, – что делать с ней дальше. Скоро парни вполне законно потребуют вернуть девку, чтобы… чтобы поиздеваться над ней и прикончить.
Мышка стала расходным материалом, и я должен ее отдать, ведь если не сделаю этого и начну открыто защищать крысу, то я сам стану предателем и меня убьют вместе с ней.
За секунду дыхание перехватывает и каменеет тело. Я не ожидала, и я теряюсь. Меня увидели, да еще и кто! Тоха – управляющий клуба и правая рука Бакирова.
– Пусти, Толик, пожалуйста!
– Ах ты тварь живучая! – цедит и еще крепче сжимает мою руку. Как я ни стараюсь освободиться, не получается, потому начинаю паниковать, видя, как на нас уже начинают пялиться люди вокруг.
– Отпусти ее, брат.
– Леший? А ты что здесь забыл?!
Оборачиваюсь и вижу Сашу, который подошел к нам быстрым шагом и снова набросил на меня капюшон.
– Она со мной.
– В смысле с тобой? Сань, ты, блядь, попутал?! Ее же Бакир отдал вам, она уже неделю должна лежать в земле! – цедит Тоха, и я опускаю голову. Раньше он нормально ко мне относился, но не после такого предательства.
Теперь я для них крыса. Для всех притом. Я потеряла уважение и хоть какой-то статус, они меня больше не воспринимают как девушку. Пустое место, предательница и крыса, которую надо убить.
– Она сдохнет. Скоро. Я поиграть себе взял. Есть еще вопросы?
– Саня, мне не нравится то, что я слышу! Если эта тварь не отплатит, ты сам станешь предателем! Вас положат обоих. Бакир никого не пощадит. И я тоже. Ты сам мог быть на месте Хаммера и Фила! Лежал бы теперь под землей. Цветочки бы сажали на тебе!
– Тоха, если ты ляпнешь хоть слово Бакиру о том, что встретил нас сегодня, я расскажу твоей беременной жене о твоих похождениях после свадьбы налево. Думаю, Людмила обрадуется. Ты тоже не святой, братан, так что придержи коней.
– Че ты гонишь? Ты охуел?!
– Может, и охуел, да вот только кому она поверит? Тох, не будь жадным. Ты развлекаешься, я тоже хочу. Брак не помеха, правда, а беременным волноваться нельзя.
– Сука ты, Саня…
– Он самый. Занимайся своими делами, Тох. Давай не будем ссориться, я тебе помогу, выручу всегда, вдруг чего. Сказал же: крысу уберу. Дайте развлечься. Пошла!
Леший грубо хватает меня за руку, отрывая от Тохи, и тащит на выход. От его прикосновения обжигает кожу, но я только и успеваю, что бежать за ним, всего раз оглянувшись назад, чтобы увидеть, как Тоха недовольно стискивает зубы. Я не знаю, изменяет Тоха жене или нет. Мне всегда казалось, что Толик любит Люду, или же мне просто казалось.
– Села, бегом!
Леший стартует, едва я закрываю дверь машины. Гудят шины, мы быстро выезжаем за территорию больницы, а у меня истерика начинается, всю трясет, становится страшно.
Они теперь все поймут, что я все еще живая, и они меня найдут. Толик все говорит Бакирову, я это знаю.
– Вернись… Я хочу к маме.
Дышать становится сложнее, и я с силой ухватываюсь за ручку двери, однако Леший не слушает. Мы несемся по заснеженной дороге что есть мочи, а у меня возникает стойкое ощущение, что маму я сегодня видела в последний раз.
– Умоляю, я хочу к маме. Я должна быть с ней!
– Успокойся!
– Тоха меня видел. Маме что-то сделают, я знаю, с ней что-то случится из-за меня!
– Я сказал, хорош истерить!
Обхватывает меня за подбородок, заставляя посмотреть себе в опасные серебристые глаза.
– Ты моя и это мне решать, когда ты сдохнешь и как! Мать твоя ни при чем здесь. Ты, блядь, сама в этом виновата, дура! Ты пацанов сдала, ты знала, кто такой Тоха, ты знала, кто такой Бакиров, так что сопли подбери, они тебе уже ничем не помогут! – орет, с силой сжимая руль сильными руками, а я не могу. Кажется, что более уязвимой я еще в жизни не была.
– Да, я виновата, я не подумала тогда, но теперь я просто хочу спасти мать! Что в этом плохого? У меня только она одна есть, больше никого! Даже Сережу убили! Я деньги собирала маме на операцию, все туда уходило, я не хотела быть предательницей, но что мне было делать, что?!
– Ты должна была Бакиру все рассказать. Уж кто-кто, а он не жадный. Он бы тебе денег дал даже без процентов, но ты же поступила как крыса, девочка, потому и отвечать будешь соответствующе.
– Как отвечать?! Что ты со мной сделаешь? Сколько у меня времени, когда ты наиграешься? А что потом будет? Алику отдашь, да? Снова на тот склад? Так, может, не надо тянуть? Сделай сейчас, убей меня и не возись со мной, Леший! Зачем я тебе, ну зачем?
Он молчит. Даже не поворачивается в мою сторону, а я вытираю слезы дрожащими руками. Ожидание неизвестности хуже боли, хуже самой неизвестности. Никто не хочет умирать молодым, особенно если ты даже еще не жил, если тебе двадцать два и ты ни разу не был на море.
Море. Когда-то я мечтала его увидеть, но, видно, не судьба. Не будет мне ни моря, ни красивых закатов. Только яма холодная и могила меня ждут. Вопрос времени, и что бы я ни сделала, что бы ни сказала, я виновата, и я… я сама это уже понимаю.
Леший прав. Я должна была просто пойти к Михаилу Александровичу и рассказать о своей беде. Попросить помощи – может, он бы чем и помог, но я поступила как крыса, потому мне нет прощения, и Толик прав. Они все там меня уже похоронили. Не знаю только, чего Леший ждет. Я его не понимаю. Ну поиграет он со мной день два, три, так это ничего изменит. Только продлит мою агонию в ожидании смерти.
А мама? Что с ней будет, когда меня не станет? Скажет ли ей Леший об этом или я просто пропаду? Я не знаю и пока что не готова спрашивать его об этом. Это слишком… это просто чересчур.
Отворачиваюсь к окну. Не хочу, чтобы Леший видел мои слезы. Не хочу быть размазней перед ним и показывать, как мне страшно и насколько я слабая на самом деле.
Натягиваю капюшон сильнее. Могла бы – залезла бы в скорлупу, но сейчас только кутаюсь в куртку. Через пять минут машина останавливается, и я осторожно оглядываюсь по сторонам.
Мы на заправке, бежать нет смысла, мне с ним и то безопаснее. Леший выходит и возвращается с бутылкой воды и какими-то шоколадками, которые передает мне.
– На. Хорош рыдать. Салон мне весь затопишь.
Улыбаюсь, всхлипывая, и осторожно беру воду. Невиданная доброта от моего палача. Зачем? Я не знаю. Видимо, Лешему и правда больше жалко свой кожаный салон, нежели меня.
– Спасибо.
После этого импровизированного перекуса мне становится лучше и клонит в сон, потому, когда Леший садится в машину и срывается с места, меня укачивает, и я отключаюсь.
Она ревела всю дорогу, тогда как я понимал, что мы крупно спалились. Тоха меня засек на горячем, он был уверен, что крысу мы уже давно кончили, тогда как Ирка, целая и невредимая, стояла рядом с нами, испуганно хлопая ресницами.
Мы не близкие друзья с Тохой, не враги, но после этого я понимаю, что он не будет мне доверять больше. Боюсь ли я, что Тоха распиздит Бакиру, что Ирка живая? Да, боюсь, но рычагов давления на Тоху особо нет.
Только его семья, но переходить эту черту я не буду. Я знаю Тоху еще с юности и не хочу с ним враждовать, так же как и с Бакиром, потому что лучше Мишку в друзьях держать, чем во врагах, тем более что, похоже, он скоро поднимется еще сильнее.
Мышка. Она испугалась и вжалась в меня, а после вздрагивала всю дорогу домой, пока на хрен не отключилась. Я все еще ее не понимаю, но зато теперь знаю, что не на себя она бабло это тратила, а матери отдавала на лечение все до копейки.
Только вот, блядь, кто так делает? Кто кусает руку, которая тебя кормит, а потом еще и сдает самых близких пацанов? Только дура могла так поступить. Либо Ирка тогда растерялась, ей некому было подсказать, а Архипов ее удачно подсадил на удочку? Ее пацаненка убили, вот она на горячую голову и натворила делов. Черт, я не знаю, почему я стараюсь ее как-то оправдать, ведь она не заслуживает прощения.
Ее сущность черная и гнилая, продажная. Мало того, что внешне девка смазливая, это все оболочка, и какая она внутри – я уже знаю. Единственное, чего я пока не придумал, – что делать с ней дальше. Скоро парни вполне законно потребуют вернуть девку, чтобы… чтобы поиздеваться над ней и прикончить.
Мышка стала расходным материалом, и я должен ее отдать, ведь если не сделаю этого и начну открыто защищать крысу, то я сам стану предателем и меня убьют вместе с ней.
За секунду дыхание перехватывает и каменеет тело. Я не ожидала, и я теряюсь. Меня увидели, да еще и кто! Тоха – управляющий клуба и правая рука Бакирова.
– Пусти, Толик, пожалуйста!
– Ах ты тварь живучая! – цедит и еще крепче сжимает мою руку. Как я ни стараюсь освободиться, не получается, потому начинаю паниковать, видя, как на нас уже начинают пялиться люди вокруг.
– Отпусти ее, брат.
– Леший? А ты что здесь забыл?!
Оборачиваюсь и вижу Сашу, который подошел к нам быстрым шагом и снова набросил на меня капюшон.
– Она со мной.
– В смысле с тобой? Сань, ты, блядь, попутал?! Ее же Бакир отдал вам, она уже неделю должна лежать в земле! – цедит Тоха, и я опускаю голову. Раньше он нормально ко мне относился, но не после такого предательства.
Теперь я для них крыса. Для всех притом. Я потеряла уважение и хоть какой-то статус, они меня больше не воспринимают как девушку. Пустое место, предательница и крыса, которую надо убить.
– Она сдохнет. Скоро. Я поиграть себе взял. Есть еще вопросы?
– Саня, мне не нравится то, что я слышу! Если эта тварь не отплатит, ты сам станешь предателем! Вас положат обоих. Бакир никого не пощадит. И я тоже. Ты сам мог быть на месте Хаммера и Фила! Лежал бы теперь под землей. Цветочки бы сажали на тебе!
– Тоха, если ты ляпнешь хоть слово Бакиру о том, что встретил нас сегодня, я расскажу твоей беременной жене о твоих похождениях после свадьбы налево. Думаю, Людмила обрадуется. Ты тоже не святой, братан, так что придержи коней.
– Че ты гонишь? Ты охуел?!
– Может, и охуел, да вот только кому она поверит? Тох, не будь жадным. Ты развлекаешься, я тоже хочу. Брак не помеха, правда, а беременным волноваться нельзя.
– Сука ты, Саня…
– Он самый. Занимайся своими делами, Тох. Давай не будем ссориться, я тебе помогу, выручу всегда, вдруг чего. Сказал же: крысу уберу. Дайте развлечься. Пошла!
Леший грубо хватает меня за руку, отрывая от Тохи, и тащит на выход. От его прикосновения обжигает кожу, но я только и успеваю, что бежать за ним, всего раз оглянувшись назад, чтобы увидеть, как Тоха недовольно стискивает зубы. Я не знаю, изменяет Тоха жене или нет. Мне всегда казалось, что Толик любит Люду, или же мне просто казалось.
– Села, бегом!
Леший стартует, едва я закрываю дверь машины. Гудят шины, мы быстро выезжаем за территорию больницы, а у меня истерика начинается, всю трясет, становится страшно.
Они теперь все поймут, что я все еще живая, и они меня найдут. Толик все говорит Бакирову, я это знаю.
– Вернись… Я хочу к маме.
Дышать становится сложнее, и я с силой ухватываюсь за ручку двери, однако Леший не слушает. Мы несемся по заснеженной дороге что есть мочи, а у меня возникает стойкое ощущение, что маму я сегодня видела в последний раз.
– Умоляю, я хочу к маме. Я должна быть с ней!
– Успокойся!
– Тоха меня видел. Маме что-то сделают, я знаю, с ней что-то случится из-за меня!
– Я сказал, хорош истерить!
Обхватывает меня за подбородок, заставляя посмотреть себе в опасные серебристые глаза.
– Ты моя и это мне решать, когда ты сдохнешь и как! Мать твоя ни при чем здесь. Ты, блядь, сама в этом виновата, дура! Ты пацанов сдала, ты знала, кто такой Тоха, ты знала, кто такой Бакиров, так что сопли подбери, они тебе уже ничем не помогут! – орет, с силой сжимая руль сильными руками, а я не могу. Кажется, что более уязвимой я еще в жизни не была.
– Да, я виновата, я не подумала тогда, но теперь я просто хочу спасти мать! Что в этом плохого? У меня только она одна есть, больше никого! Даже Сережу убили! Я деньги собирала маме на операцию, все туда уходило, я не хотела быть предательницей, но что мне было делать, что?!
– Ты должна была Бакиру все рассказать. Уж кто-кто, а он не жадный. Он бы тебе денег дал даже без процентов, но ты же поступила как крыса, девочка, потому и отвечать будешь соответствующе.
– Как отвечать?! Что ты со мной сделаешь? Сколько у меня времени, когда ты наиграешься? А что потом будет? Алику отдашь, да? Снова на тот склад? Так, может, не надо тянуть? Сделай сейчас, убей меня и не возись со мной, Леший! Зачем я тебе, ну зачем?
Он молчит. Даже не поворачивается в мою сторону, а я вытираю слезы дрожащими руками. Ожидание неизвестности хуже боли, хуже самой неизвестности. Никто не хочет умирать молодым, особенно если ты даже еще не жил, если тебе двадцать два и ты ни разу не был на море.
Море. Когда-то я мечтала его увидеть, но, видно, не судьба. Не будет мне ни моря, ни красивых закатов. Только яма холодная и могила меня ждут. Вопрос времени, и что бы я ни сделала, что бы ни сказала, я виновата, и я… я сама это уже понимаю.
Леший прав. Я должна была просто пойти к Михаилу Александровичу и рассказать о своей беде. Попросить помощи – может, он бы чем и помог, но я поступила как крыса, потому мне нет прощения, и Толик прав. Они все там меня уже похоронили. Не знаю только, чего Леший ждет. Я его не понимаю. Ну поиграет он со мной день два, три, так это ничего изменит. Только продлит мою агонию в ожидании смерти.
А мама? Что с ней будет, когда меня не станет? Скажет ли ей Леший об этом или я просто пропаду? Я не знаю и пока что не готова спрашивать его об этом. Это слишком… это просто чересчур.
Отворачиваюсь к окну. Не хочу, чтобы Леший видел мои слезы. Не хочу быть размазней перед ним и показывать, как мне страшно и насколько я слабая на самом деле.
Натягиваю капюшон сильнее. Могла бы – залезла бы в скорлупу, но сейчас только кутаюсь в куртку. Через пять минут машина останавливается, и я осторожно оглядываюсь по сторонам.
Мы на заправке, бежать нет смысла, мне с ним и то безопаснее. Леший выходит и возвращается с бутылкой воды и какими-то шоколадками, которые передает мне.
– На. Хорош рыдать. Салон мне весь затопишь.
Улыбаюсь, всхлипывая, и осторожно беру воду. Невиданная доброта от моего палача. Зачем? Я не знаю. Видимо, Лешему и правда больше жалко свой кожаный салон, нежели меня.
– Спасибо.
После этого импровизированного перекуса мне становится лучше и клонит в сон, потому, когда Леший садится в машину и срывается с места, меня укачивает, и я отключаюсь.
Она ревела всю дорогу, тогда как я понимал, что мы крупно спалились. Тоха меня засек на горячем, он был уверен, что крысу мы уже давно кончили, тогда как Ирка, целая и невредимая, стояла рядом с нами, испуганно хлопая ресницами.
Мы не близкие друзья с Тохой, не враги, но после этого я понимаю, что он не будет мне доверять больше. Боюсь ли я, что Тоха распиздит Бакиру, что Ирка живая? Да, боюсь, но рычагов давления на Тоху особо нет.
Только его семья, но переходить эту черту я не буду. Я знаю Тоху еще с юности и не хочу с ним враждовать, так же как и с Бакиром, потому что лучше Мишку в друзьях держать, чем во врагах, тем более что, похоже, он скоро поднимется еще сильнее.
Мышка. Она испугалась и вжалась в меня, а после вздрагивала всю дорогу домой, пока на хрен не отключилась. Я все еще ее не понимаю, но зато теперь знаю, что не на себя она бабло это тратила, а матери отдавала на лечение все до копейки.
Только вот, блядь, кто так делает? Кто кусает руку, которая тебя кормит, а потом еще и сдает самых близких пацанов? Только дура могла так поступить. Либо Ирка тогда растерялась, ей некому было подсказать, а Архипов ее удачно подсадил на удочку? Ее пацаненка убили, вот она на горячую голову и натворила делов. Черт, я не знаю, почему я стараюсь ее как-то оправдать, ведь она не заслуживает прощения.
Ее сущность черная и гнилая, продажная. Мало того, что внешне девка смазливая, это все оболочка, и какая она внутри – я уже знаю. Единственное, чего я пока не придумал, – что делать с ней дальше. Скоро парни вполне законно потребуют вернуть девку, чтобы… чтобы поиздеваться над ней и прикончить.
Мышка стала расходным материалом, и я должен ее отдать, ведь если не сделаю этого и начну открыто защищать крысу, то я сам стану предателем и меня убьют вместе с ней.
Я просыпаюсь уже в квартире. Совсем не помню, как здесь оказалась. Становится не по себе, когда понимаю, что Леший меня сюда занес на руках и теперь я лежу в кровати в обуви и расстегнутой куртке.
Он снова ушел, не сказав ни слова. Леший часто так делает, оставляя меня одну, и мне кажется, это тоже часть наказания.
Мое одиночество, которое, как оказывается, я переношу крайне скверно. Благо на столе рядом нахожу свой телефон. Он теперь заряжен, и я сразу проверяю входящие от мамы. Нет ни одного, да и на часах уже одиннадцать, мама не станет ночью звонить, чтобы не пугать меня плохими новостями, а еще… еще я нахожу в телефонной книге новый номер, который так и подписан: “С.”. Это Саша.
Александр Лешинский, мой хозяин и тот, кто меня забрал. Саша. Его имя красиво перекатывается на языке, но его все зовут Лешим. Наверное, потому, что он похож на бабайку. Крупный и высокий, такой утащит, больше не вернет. Вот и меня утащил в свою берлогу, и я уже сама не знаю, хочу убежать отсюда или нет.
Умом понимаю, что должна быть здесь. Это нечто вроде защиты для меня, пристанища, вот только защита эта временная и совсем скоро каменный замок рухнет, придавив меня собой. Я больше не пытаюсь удрать, смысла нет, меня многие знают и с радостью сдадут Алику и остальным.
Он приходит глубокой ночью. Я слышу запах Лешего и поднимаюсь на кровати, обхватив себя руками.
Хозяин вернулся ко мне, и, похоже, мой план работает. Я должна и дальше его соблазнять и нравиться ему ,чтобы он привязался ко мне и… оставил в живых, наверное? Я не знаю, я просто хочу выторговать себе еще немного времени, попытаться купить билет и сбежать, хотя понимаю, что если так сделаю, то поставлю мать под удар, а она и так болеет, потому моя малейшая ошибка будет стоить ей жизни.
– Спишь?
– Нет. Я ждала тебя. Скучала.
Загорается свет, я вижу, как Леший снимает куртку, коротко усмехается.
– Ладно врешь, но мне нравится. Продолжай.
Прет на меня танком, пока не вжимает в стену в коридоре. От неожиданности я теряюсь, но решаю не дергаться. Какой смысл? Тем более что, как я поняла, Леший не жестит, если я слушаюсь его и играю роль его хорошей девочки.
– Я искренняя с тобой, – вру ему в лицо, и он, конечно же, это замечает, усмехаясь своей коронной ухмылкой чувственных губ. Как сканер меня исследует, и почему-то мне сложно ему лгать, Леший словно насквозь меня видит.
– Хорошо, покажи мне, как ты скучала.
Забирается крупными руками мне под кофту, накрывает груди теплыми ладонями, задирая наверх лифчик.
– Я… я это…
Теряюсь, мне сложно ему противостоять, тем более что Леший с ходу заводится и начинает меня зажимать. Я чувствую животом, как в него упирается его эрекция. Еще миг, и мужчина легко подхватывает меня под попу, берет на руки и относит в спальню.
Леший очень силен, он настойчив, но не жесток со мной, и я обхватываю его ногами за торс, прижимаюсь к нему, вдыхая его терпкий запах. Он мне нравится, запах в смысле, не сам Леший, конечно. Он не может мне нравиться, ведь он… он мой владелец.
– Ты думал обо мне, котик? – спрашиваю, ласково смотря на него и видя, как от моего тона в его серебристых глазах начинают плескаться чертята.
– Не перегибай, киса. Хватит того, что ты скучала.
Дистанция. Он отчетливо ее держит. Конечно, я ведь не его девушка и даже не подружка. Я нечто вроде игрушки для хозяина, потому я решаю быть чуть хитрее и подыграть ему.
– Ты прав. Ты мой хозяин. Мой добрый хозяин.
– Что-то ты уж больно послушная. Что ты хочешь?
Прищуривается, опустив меня на кровать и навалившись сверху, подмяв под себя, а я… я уже не знаю, чего хочу. Я сейчас хочу не чувствовать себя такой адски одинокой.
– Я хочу, чтобы ты любил меня сегодня, – шепчу это, смотря Лешему в глаза и думая, что сейчас он в очередной раз напомнит мне о том, кто я, но вместо этого мужчина обхватывает пятерней мой подбородок и впивается в мои губы опасным настырным поцелуем.
Наши губы соприкасаются, меня немного колет его щетина, но все же приятно и так… аж щекотно в животе становится.
Мы целуемся, Леший лежит на мне, и мне хорошо. Настолько, что я не хочу, чтобы он останавливался. Если это обоюдная игра, то она мне уже нравится.
Вздрагиваю, когда он начинает меня раздевать. Быстро стаскивает кофту, расстегивает на мне лифчик, а после сдирает с меня штаны вместе с трусиками.
Оказавшись совершенно голая, прикрываюсь руками. Я не привыкла, что на меня ТАК смотрят. Голодно, как на какой-то сладкий пирог, и, что хуже, я тоже хочу смотреть на него.
На его красивую грудь, крепкий торс и ниже тоже. Одежда Лешего летит к моей. Я вхожу в азарт, тоже раздеваю его, бесстыже помогаю снять свитер и футболку, расстегнуть его ремень.
Я хочу видеть его всего, и если это капкан, то да, я попалась в ловушку. Мы оба абсолютно обнажены, открыты, касаемся друг друга, лежа на большой кровати в полутьме, и мы почти не говорим, словно общаемся жестами, поглаживаниями, касаниями, изучением друг друга.
Это что-то иное, чего не было еще между нами. Голодные – пожалуй, самое точное определение, и я тоже, тоже голодна.
Я, конечно, слукавила, когда сразу сказала, что Леший урод. Не-ет, он такой красивый, что у меня перехватывает дух и сладко пульсирует между ног. От него, его запаха и прикосновений.
Да, это дурман, я просто охмелела и, наверное, сошла с ума, но я такого никогда не испытывала и даже не знаю, как это описать. Быть с мужчиной, быть с Лешим – это больше чем просто секс, сегодня это откровение.
Ощущения на грани, и правил нет. Я отдаюсь, а Леший берет. Голодно, развязно, дико. Его опытные руки, кажется, везде, он, как паук, окутывает меня этим эротизмом и возбуждением, сексом, желанием и, конечно, похотью.
Постепенно поцелуи опускаются ниже и становятся все более откровенными. Леший широко разводит мне ноги, массирует грудь. Он лижет и кусает соски, бьет по ним языком, сосет, тогда как рукой нажимает на мой живот, гладит промежность.
И все бы ничего, Сережа меня касался наподобие этого, но ощущения от его прикосновений и ласк Лешего совсем разные.
Хозяин словно открывает меня и читает, он управляет мной, заставляя выгибаться под ним и бесстыже расставлять ноги, прогибать спину и просить еще. Еще хотя бы немного ласки. Без слов, только телом заставляя показывать, что хочу. Его. Сейчас. В себе и сильно.
– Прекрати делать со мной это…
– Даже не подумаю.
– Ты просто сволочь. Ненавижу тебя… ненавижу.
– Да-а, я люблю, когда ругаются в постели. Моя грязноротая сучка заслужила наказание.
– Накажи меня.
– Непременно накажу. Жестко. Ляг вот так. Ноги не своди.
Он ведет, я подчиняюсь, и мне нравится эта игра в соблазнение. Леший ставит меня на колени, я прогибаю спину, ожидая, что он войдет сзади, но прихожу в какой-то восторг, когда чувствую его губы у себя между ног.
Боже, Леший развязно целует меня в промежность, а после раздвигает и без того влажные складочки языком, проводя по ним несколько раз, он меня… вылизывает.
– Ах… нет, не надо!
– Цыть, я веду! Не дергайся, моя хитрая лиса.
Дергаться, собственно, и не получилось бы, потому что Леший поставил меня в унизительную позу на колени, да еще и рукой за шею сверху придавил, но я уже и так поймана. Мне не сбежать, я попалась в свой же капкан, я запуталась в его паутине.
Дышать сложно, все тело горит, между ног пульсирует. Это первые в моей жизни такие ласки ртом, от которых в животе скручивается тугой узел, а этот варвар в придачу начинает ласкать языком мой клитор. Развязно и остро, в одном ритме, доводя до исступления, почти до пика, но все же нет. Этот гад меня дразнит, заводит, ласкает так, что у меня едва искры из глаз не сыпятся, но оргазма нет. Он не позволяет.
– Прошу тебя, не мучай.
– Что такое, мышка? Хочешь кончить?
– Да, да, хочу.
– Надо попросить хозяина.
– Пожалуйста, хозяин… пожалуйста, пожалуйста.
– Кричи, мышка. В голос.
– А-а-ай! – вскрикиваю, когда Леший присоединяет к языку свои пальцы. Вводит сразу три в меня, начиная трахать одновременно с языком, толкаться в меня, нажимать на что-то в животе, и я взрываюсь. Кончаю сильно и очень сладко, долго, насаживаясь на его пальцы, и даже не представляю, как это выглядит со стороны.
– Да, Ира. Да, блядь!
– Ай!
С силой бьет меня по попе и снова опускает в порок, потому как быстро вытаскивает пальцы и их сменяет его член. Большой и ровный, Леший вгоняет его в меня до предела. Эрекция просто каменная, и клянусь, я чувствую каждую его вену, ствол, крупную головку, и это просто до дрожи.
Приятно, сладко и жестко одновременно. Леший держит меня за талию, насаживая на себя, и мы делаем это. Вдвоем. В темноте, купаясь в пороке, и если грех существует, то сейчас мы грешим по-черному.
– А-а-ай, о боже, да!
Я, наверное, падшая женщина, потому как сейчас бесстыже подмахиваю ему задницей, ища самую приятную точку входа, и мне так стыдно и сладко одновременно, что хочется рыдать.
– Ты хочешь, чтобы я тебя трахал, моя вредная сучка? Скажи: да, хозяин! СКАЖИ!
– Да, хозяин, да, хозяин, ДА!
Я стону громко, кажется, наши игры слышат все соседи, но мне плевать. Леший довел меня до состояния пластилина, и теперь я абсолютно беспомощна в его опытных руках. Я готова сказать ему все, что прикажет, я готова встать в любую, даже самую унизительную позу, лишь бы он меня просто ласкал.
Мне приятно? Не-е-т, это ни с чем не сравнимые ощущения кайфа и принадлежности мужчине, принадлежности ему, и, кажется, у меня от возбуждения скоро вскипит кровь.
Я никогда такой не была. Кажется, что мозг отключился и чувство самосохранения куда-то ушло, потому что я шире расставляю ноги, прогибаю спину и позволяю Лешему трахать себя. На полную силу, бесстыже подмахивая ему и насаживаясь на его ствол в ответ.
Жесткий толчок сзади, он меня хватает за шею и рычит, а у меня белая вспышка перед глазами и блестки какие-то, оргазм до крика, до хрипоты, от позвоночника до пальцев рук.
Боже, меня повело, по ногам течет влага, а Леший только ускоряет движения, и я чувствую, как при каждом толчке его яйца ударяются об мою разгоряченную киску, и иначе как кайф это назвать невозможно.
Я скулю под ним, а Леший не останавливается. Между ног все горит, растерто и наверняка набухло от его размеров. Боже, он меня задерет, затрахает просто, и еще мне стыдно до чертей. Я дохожу до второго оргазма, мы кончаем одновременно, и это не первая вспышка за сегодня. Второй или третий оргазм Леший выдрал из меня, вырвал просто с мясом и забрал себе.
Леший изливается на мою спину мощной струей липкой спермы. Когда он вытирает меня, я просто падаю на бок.
Я вообще не чувствую ног, пальцы рук онемели, соски обжигает простыня, и горит промежность, но голова ясная, будто я только родилась.
Я никогда такого не ощущала, я до Лешего не знала, каково это – заниматься сексом со взрослым мужиком, а не с парнем, и это… это две совершенно разные вещи.
Я просыпаюсь уже в квартире. Совсем не помню, как здесь оказалась. Становится не по себе, когда понимаю, что Леший меня сюда занес на руках и теперь я лежу в кровати в обуви и расстегнутой куртке.
Он снова ушел, не сказав ни слова. Леший часто так делает, оставляя меня одну, и мне кажется, это тоже часть наказания.
Мое одиночество, которое, как оказывается, я переношу крайне скверно. Благо на столе рядом нахожу свой телефон. Он теперь заряжен, и я сразу проверяю входящие от мамы. Нет ни одного, да и на часах уже одиннадцать, мама не станет ночью звонить, чтобы не пугать меня плохими новостями, а еще… еще я нахожу в телефонной книге новый номер, который так и подписан: “С.”. Это Саша.
Александр Лешинский, мой хозяин и тот, кто меня забрал. Саша. Его имя красиво перекатывается на языке, но его все зовут Лешим. Наверное, потому, что он похож на бабайку. Крупный и высокий, такой утащит, больше не вернет. Вот и меня утащил в свою берлогу, и я уже сама не знаю, хочу убежать отсюда или нет.
Умом понимаю, что должна быть здесь. Это нечто вроде защиты для меня, пристанища, вот только защита эта временная и совсем скоро каменный замок рухнет, придавив меня собой. Я больше не пытаюсь удрать, смысла нет, меня многие знают и с радостью сдадут Алику и остальным.
Он приходит глубокой ночью. Я слышу запах Лешего и поднимаюсь на кровати, обхватив себя руками.
Хозяин вернулся ко мне, и, похоже, мой план работает. Я должна и дальше его соблазнять и нравиться ему ,чтобы он привязался ко мне и… оставил в живых, наверное? Я не знаю, я просто хочу выторговать себе еще немного времени, попытаться купить билет и сбежать, хотя понимаю, что если так сделаю, то поставлю мать под удар, а она и так болеет, потому моя малейшая ошибка будет стоить ей жизни.
– Спишь?
– Нет. Я ждала тебя. Скучала.
Загорается свет, я вижу, как Леший снимает куртку, коротко усмехается.
– Ладно врешь, но мне нравится. Продолжай.
Прет на меня танком, пока не вжимает в стену в коридоре. От неожиданности я теряюсь, но решаю не дергаться. Какой смысл? Тем более что, как я поняла, Леший не жестит, если я слушаюсь его и играю роль его хорошей девочки.
– Я искренняя с тобой, – вру ему в лицо, и он, конечно же, это замечает, усмехаясь своей коронной ухмылкой чувственных губ. Как сканер меня исследует, и почему-то мне сложно ему лгать, Леший словно насквозь меня видит.
– Хорошо, покажи мне, как ты скучала.
Забирается крупными руками мне под кофту, накрывает груди теплыми ладонями, задирая наверх лифчик.
– Я… я это…
Теряюсь, мне сложно ему противостоять, тем более что Леший с ходу заводится и начинает меня зажимать. Я чувствую животом, как в него упирается его эрекция. Еще миг, и мужчина легко подхватывает меня под попу, берет на руки и относит в спальню.
Леший очень силен, он настойчив, но не жесток со мной, и я обхватываю его ногами за торс, прижимаюсь к нему, вдыхая его терпкий запах. Он мне нравится, запах в смысле, не сам Леший, конечно. Он не может мне нравиться, ведь он… он мой владелец.
– Ты думал обо мне, котик? – спрашиваю, ласково смотря на него и видя, как от моего тона в его серебристых глазах начинают плескаться чертята.
– Не перегибай, киса. Хватит того, что ты скучала.
Дистанция. Он отчетливо ее держит. Конечно, я ведь не его девушка и даже не подружка. Я нечто вроде игрушки для хозяина, потому я решаю быть чуть хитрее и подыграть ему.
– Ты прав. Ты мой хозяин. Мой добрый хозяин.
– Что-то ты уж больно послушная. Что ты хочешь?
Прищуривается, опустив меня на кровать и навалившись сверху, подмяв под себя, а я… я уже не знаю, чего хочу. Я сейчас хочу не чувствовать себя такой адски одинокой.
– Я хочу, чтобы ты любил меня сегодня, – шепчу это, смотря Лешему в глаза и думая, что сейчас он в очередной раз напомнит мне о том, кто я, но вместо этого мужчина обхватывает пятерней мой подбородок и впивается в мои губы опасным настырным поцелуем.
Наши губы соприкасаются, меня немного колет его щетина, но все же приятно и так… аж щекотно в животе становится.
Мы целуемся, Леший лежит на мне, и мне хорошо. Настолько, что я не хочу, чтобы он останавливался. Если это обоюдная игра, то она мне уже нравится.
Вздрагиваю, когда он начинает меня раздевать. Быстро стаскивает кофту, расстегивает на мне лифчик, а после сдирает с меня штаны вместе с трусиками.
Оказавшись совершенно голая, прикрываюсь руками. Я не привыкла, что на меня ТАК смотрят. Голодно, как на какой-то сладкий пирог, и, что хуже, я тоже хочу смотреть на него.
На его красивую грудь, крепкий торс и ниже тоже. Одежда Лешего летит к моей. Я вхожу в азарт, тоже раздеваю его, бесстыже помогаю снять свитер и футболку, расстегнуть его ремень.
Я хочу видеть его всего, и если это капкан, то да, я попалась в ловушку. Мы оба абсолютно обнажены, открыты, касаемся друг друга, лежа на большой кровати в полутьме, и мы почти не говорим, словно общаемся жестами, поглаживаниями, касаниями, изучением друг друга.
Это что-то иное, чего не было еще между нами. Голодные – пожалуй, самое точное определение, и я тоже, тоже голодна.
Я, конечно, слукавила, когда сразу сказала, что Леший урод. Не-ет, он такой красивый, что у меня перехватывает дух и сладко пульсирует между ног. От него, его запаха и прикосновений.
Да, это дурман, я просто охмелела и, наверное, сошла с ума, но я такого никогда не испытывала и даже не знаю, как это описать. Быть с мужчиной, быть с Лешим – это больше чем просто секс, сегодня это откровение.
Ощущения на грани, и правил нет. Я отдаюсь, а Леший берет. Голодно, развязно, дико. Его опытные руки, кажется, везде, он, как паук, окутывает меня этим эротизмом и возбуждением, сексом, желанием и, конечно, похотью.
Постепенно поцелуи опускаются ниже и становятся все более откровенными. Леший широко разводит мне ноги, массирует грудь. Он лижет и кусает соски, бьет по ним языком, сосет, тогда как рукой нажимает на мой живот, гладит промежность.
И все бы ничего, Сережа меня касался наподобие этого, но ощущения от его прикосновений и ласк Лешего совсем разные.
Хозяин словно открывает меня и читает, он управляет мной, заставляя выгибаться под ним и бесстыже расставлять ноги, прогибать спину и просить еще. Еще хотя бы немного ласки. Без слов, только телом заставляя показывать, что хочу. Его. Сейчас. В себе и сильно.
– Прекрати делать со мной это…
– Даже не подумаю.
– Ты просто сволочь. Ненавижу тебя… ненавижу.
– Да-а, я люблю, когда ругаются в постели. Моя грязноротая сучка заслужила наказание.
– Накажи меня.
– Непременно накажу. Жестко. Ляг вот так. Ноги не своди.
Он ведет, я подчиняюсь, и мне нравится эта игра в соблазнение. Леший ставит меня на колени, я прогибаю спину, ожидая, что он войдет сзади, но прихожу в какой-то восторг, когда чувствую его губы у себя между ног.
Боже, Леший развязно целует меня в промежность, а после раздвигает и без того влажные складочки языком, проводя по ним несколько раз, он меня… вылизывает.
– Ах… нет, не надо!
– Цыть, я веду! Не дергайся, моя хитрая лиса.
Дергаться, собственно, и не получилось бы, потому что Леший поставил меня в унизительную позу на колени, да еще и рукой за шею сверху придавил, но я уже и так поймана. Мне не сбежать, я попалась в свой же капкан, я запуталась в его паутине.
Дышать сложно, все тело горит, между ног пульсирует. Это первые в моей жизни такие ласки ртом, от которых в животе скручивается тугой узел, а этот варвар в придачу начинает ласкать языком мой клитор. Развязно и остро, в одном ритме, доводя до исступления, почти до пика, но все же нет. Этот гад меня дразнит, заводит, ласкает так, что у меня едва искры из глаз не сыпятся, но оргазма нет. Он не позволяет.
– Прошу тебя, не мучай.
– Что такое, мышка? Хочешь кончить?
– Да, да, хочу.
– Надо попросить хозяина.
– Пожалуйста, хозяин… пожалуйста, пожалуйста.
– Кричи, мышка. В голос.
– А-а-ай! – вскрикиваю, когда Леший присоединяет к языку свои пальцы. Вводит сразу три в меня, начиная трахать одновременно с языком, толкаться в меня, нажимать на что-то в животе, и я взрываюсь. Кончаю сильно и очень сладко, долго, насаживаясь на его пальцы, и даже не представляю, как это выглядит со стороны.
– Да, Ира. Да, блядь!
– Ай!
С силой бьет меня по попе и снова опускает в порок, потому как быстро вытаскивает пальцы и их сменяет его член. Большой и ровный, Леший вгоняет его в меня до предела. Эрекция просто каменная, и клянусь, я чувствую каждую его вену, ствол, крупную головку, и это просто до дрожи.
Приятно, сладко и жестко одновременно. Леший держит меня за талию, насаживая на себя, и мы делаем это. Вдвоем. В темноте, купаясь в пороке, и если грех существует, то сейчас мы грешим по-черному.
– А-а-ай, о боже, да!
Я, наверное, падшая женщина, потому как сейчас бесстыже подмахиваю ему задницей, ища самую приятную точку входа, и мне так стыдно и сладко одновременно, что хочется рыдать.
– Ты хочешь, чтобы я тебя трахал, моя вредная сучка? Скажи: да, хозяин! СКАЖИ!
– Да, хозяин, да, хозяин, ДА!
Я стону громко, кажется, наши игры слышат все соседи, но мне плевать. Леший довел меня до состояния пластилина, и теперь я абсолютно беспомощна в его опытных руках. Я готова сказать ему все, что прикажет, я готова встать в любую, даже самую унизительную позу, лишь бы он меня просто ласкал.
Мне приятно? Не-е-т, это ни с чем не сравнимые ощущения кайфа и принадлежности мужчине, принадлежности ему, и, кажется, у меня от возбуждения скоро вскипит кровь.
Я никогда такой не была. Кажется, что мозг отключился и чувство самосохранения куда-то ушло, потому что я шире расставляю ноги, прогибаю спину и позволяю Лешему трахать себя. На полную силу, бесстыже подмахивая ему и насаживаясь на его ствол в ответ.
Жесткий толчок сзади, он меня хватает за шею и рычит, а у меня белая вспышка перед глазами и блестки какие-то, оргазм до крика, до хрипоты, от позвоночника до пальцев рук.
Боже, меня повело, по ногам течет влага, а Леший только ускоряет движения, и я чувствую, как при каждом толчке его яйца ударяются об мою разгоряченную киску, и иначе как кайф это назвать невозможно.
Я скулю под ним, а Леший не останавливается. Между ног все горит, растерто и наверняка набухло от его размеров. Боже, он меня задерет, затрахает просто, и еще мне стыдно до чертей. Я дохожу до второго оргазма, мы кончаем одновременно, и это не первая вспышка за сегодня. Второй или третий оргазм Леший выдрал из меня, вырвал просто с мясом и забрал себе.
Леший изливается на мою спину мощной струей липкой спермы. Когда он вытирает меня, я просто падаю на бок.
Я вообще не чувствую ног, пальцы рук онемели, соски обжигает простыня, и горит промежность, но голова ясная, будто я только родилась.
Я никогда такого не ощущала, я до Лешего не знала, каково это – заниматься сексом со взрослым мужиком, а не с парнем, и это… это две совершенно разные вещи.
Я просыпаюсь уже в квартире. Совсем не помню, как здесь оказалась. Становится не по себе, когда понимаю, что Леший меня сюда занес на руках и теперь я лежу в кровати в обуви и расстегнутой куртке.
Он снова ушел, не сказав ни слова. Леший часто так делает, оставляя меня одну, и мне кажется, это тоже часть наказания.
Мое одиночество, которое, как оказывается, я переношу крайне скверно. Благо на столе рядом нахожу свой телефон. Он теперь заряжен, и я сразу проверяю входящие от мамы. Нет ни одного, да и на часах уже одиннадцать, мама не станет ночью звонить, чтобы не пугать меня плохими новостями, а еще… еще я нахожу в телефонной книге новый номер, который так и подписан: “С.”. Это Саша.
Александр Лешинский, мой хозяин и тот, кто меня забрал. Саша. Его имя красиво перекатывается на языке, но его все зовут Лешим. Наверное, потому, что он похож на бабайку. Крупный и высокий, такой утащит, больше не вернет. Вот и меня утащил в свою берлогу, и я уже сама не знаю, хочу убежать отсюда или нет.
Умом понимаю, что должна быть здесь. Это нечто вроде защиты для меня, пристанища, вот только защита эта временная и совсем скоро каменный замок рухнет, придавив меня собой. Я больше не пытаюсь удрать, смысла нет, меня многие знают и с радостью сдадут Алику и остальным.
Он приходит глубокой ночью. Я слышу запах Лешего и поднимаюсь на кровати, обхватив себя руками.
Хозяин вернулся ко мне, и, похоже, мой план работает. Я должна и дальше его соблазнять и нравиться ему ,чтобы он привязался ко мне и… оставил в живых, наверное? Я не знаю, я просто хочу выторговать себе еще немного времени, попытаться купить билет и сбежать, хотя понимаю, что если так сделаю, то поставлю мать под удар, а она и так болеет, потому моя малейшая ошибка будет стоить ей жизни.
– Спишь?
– Нет. Я ждала тебя. Скучала.
Загорается свет, я вижу, как Леший снимает куртку, коротко усмехается.
– Ладно врешь, но мне нравится. Продолжай.
Прет на меня танком, пока не вжимает в стену в коридоре. От неожиданности я теряюсь, но решаю не дергаться. Какой смысл? Тем более что, как я поняла, Леший не жестит, если я слушаюсь его и играю роль его хорошей девочки.
– Я искренняя с тобой, – вру ему в лицо, и он, конечно же, это замечает, усмехаясь своей коронной ухмылкой чувственных губ. Как сканер меня исследует, и почему-то мне сложно ему лгать, Леший словно насквозь меня видит.
– Хорошо, покажи мне, как ты скучала.
Забирается крупными руками мне под кофту, накрывает груди теплыми ладонями, задирая наверх лифчик.
– Я… я это…
Теряюсь, мне сложно ему противостоять, тем более что Леший с ходу заводится и начинает меня зажимать. Я чувствую животом, как в него упирается его эрекция. Еще миг, и мужчина легко подхватывает меня под попу, берет на руки и относит в спальню.
Леший очень силен, он настойчив, но не жесток со мной, и я обхватываю его ногами за торс, прижимаюсь к нему, вдыхая его терпкий запах. Он мне нравится, запах в смысле, не сам Леший, конечно. Он не может мне нравиться, ведь он… он мой владелец.
– Ты думал обо мне, котик? – спрашиваю, ласково смотря на него и видя, как от моего тона в его серебристых глазах начинают плескаться чертята.
– Не перегибай, киса. Хватит того, что ты скучала.
Дистанция. Он отчетливо ее держит. Конечно, я ведь не его девушка и даже не подружка. Я нечто вроде игрушки для хозяина, потому я решаю быть чуть хитрее и подыграть ему.
– Ты прав. Ты мой хозяин. Мой добрый хозяин.
– Что-то ты уж больно послушная. Что ты хочешь?
Прищуривается, опустив меня на кровать и навалившись сверху, подмяв под себя, а я… я уже не знаю, чего хочу. Я сейчас хочу не чувствовать себя такой адски одинокой.
– Я хочу, чтобы ты любил меня сегодня, – шепчу это, смотря Лешему в глаза и думая, что сейчас он в очередной раз напомнит мне о том, кто я, но вместо этого мужчина обхватывает пятерней мой подбородок и впивается в мои губы опасным настырным поцелуем.
Наши губы соприкасаются, меня немного колет его щетина, но все же приятно и так… аж щекотно в животе становится.
Мы целуемся, Леший лежит на мне, и мне хорошо. Настолько, что я не хочу, чтобы он останавливался. Если это обоюдная игра, то она мне уже нравится.
Вздрагиваю, когда он начинает меня раздевать. Быстро стаскивает кофту, расстегивает на мне лифчик, а после сдирает с меня штаны вместе с трусиками.
Оказавшись совершенно голая, прикрываюсь руками. Я не привыкла, что на меня ТАК смотрят. Голодно, как на какой-то сладкий пирог, и, что хуже, я тоже хочу смотреть на него.
На его красивую грудь, крепкий торс и ниже тоже. Одежда Лешего летит к моей. Я вхожу в азарт, тоже раздеваю его, бесстыже помогаю снять свитер и футболку, расстегнуть его ремень.
Я хочу видеть его всего, и если это капкан, то да, я попалась в ловушку. Мы оба абсолютно обнажены, открыты, касаемся друг друга, лежа на большой кровати в полутьме, и мы почти не говорим, словно общаемся жестами, поглаживаниями, касаниями, изучением друг друга.
Это что-то иное, чего не было еще между нами. Голодные – пожалуй, самое точное определение, и я тоже, тоже голодна.
Я, конечно, слукавила, когда сразу сказала, что Леший урод. Не-ет, он такой красивый, что у меня перехватывает дух и сладко пульсирует между ног. От него, его запаха и прикосновений.
Да, это дурман, я просто охмелела и, наверное, сошла с ума, но я такого никогда не испытывала и даже не знаю, как это описать. Быть с мужчиной, быть с Лешим – это больше чем просто секс, сегодня это откровение.
Ощущения на грани, и правил нет. Я отдаюсь, а Леший берет. Голодно, развязно, дико. Его опытные руки, кажется, везде, он, как паук, окутывает меня этим эротизмом и возбуждением, сексом, желанием и, конечно, похотью.
Постепенно поцелуи опускаются ниже и становятся все более откровенными. Леший широко разводит мне ноги, массирует грудь. Он лижет и кусает соски, бьет по ним языком, сосет, тогда как рукой нажимает на мой живот, гладит промежность.
И все бы ничего, Сережа меня касался наподобие этого, но ощущения от его прикосновений и ласк Лешего совсем разные.
Хозяин словно открывает меня и читает, он управляет мной, заставляя выгибаться под ним и бесстыже расставлять ноги, прогибать спину и просить еще. Еще хотя бы немного ласки. Без слов, только телом заставляя показывать, что хочу. Его. Сейчас. В себе и сильно.
– Прекрати делать со мной это…
– Даже не подумаю.
– Ты просто сволочь. Ненавижу тебя… ненавижу.
– Да-а, я люблю, когда ругаются в постели. Моя грязноротая сучка заслужила наказание.
– Накажи меня.
– Непременно накажу. Жестко. Ляг вот так. Ноги не своди.
Он ведет, я подчиняюсь, и мне нравится эта игра в соблазнение. Леший ставит меня на колени, я прогибаю спину, ожидая, что он войдет сзади, но прихожу в какой-то восторг, когда чувствую его губы у себя между ног.
Боже, Леший развязно целует меня в промежность, а после раздвигает и без того влажные складочки языком, проводя по ним несколько раз, он меня… вылизывает.
– Ах… нет, не надо!
– Цыть, я веду! Не дергайся, моя хитрая лиса.
Дергаться, собственно, и не получилось бы, потому что Леший поставил меня в унизительную позу на колени, да еще и рукой за шею сверху придавил, но я уже и так поймана. Мне не сбежать, я попалась в свой же капкан, я запуталась в его паутине.
Дышать сложно, все тело горит, между ног пульсирует. Это первые в моей жизни такие ласки ртом, от которых в животе скручивается тугой узел, а этот варвар в придачу начинает ласкать языком мой клитор. Развязно и остро, в одном ритме, доводя до исступления, почти до пика, но все же нет. Этот гад меня дразнит, заводит, ласкает так, что у меня едва искры из глаз не сыпятся, но оргазма нет. Он не позволяет.
– Прошу тебя, не мучай.
– Что такое, мышка? Хочешь кончить?
– Да, да, хочу.
– Надо попросить хозяина.
– Пожалуйста, хозяин… пожалуйста, пожалуйста.
– Кричи, мышка. В голос.
– А-а-ай! – вскрикиваю, когда Леший присоединяет к языку свои пальцы. Вводит сразу три в меня, начиная трахать одновременно с языком, толкаться в меня, нажимать на что-то в животе, и я взрываюсь. Кончаю сильно и очень сладко, долго, насаживаясь на его пальцы, и даже не представляю, как это выглядит со стороны.
– Да, Ира. Да, блядь!
– Ай!
С силой бьет меня по попе и снова опускает в порок, потому как быстро вытаскивает пальцы и их сменяет его член. Большой и ровный, Леший вгоняет его в меня до предела. Эрекция просто каменная, и клянусь, я чувствую каждую его вену, ствол, крупную головку, и это просто до дрожи.
Приятно, сладко и жестко одновременно. Леший держит меня за талию, насаживая на себя, и мы делаем это. Вдвоем. В темноте, купаясь в пороке, и если грех существует, то сейчас мы грешим по-черному.
– А-а-ай, о боже, да!
Я, наверное, падшая женщина, потому как сейчас бесстыже подмахиваю ему задницей, ища самую приятную точку входа, и мне так стыдно и сладко одновременно, что хочется рыдать.
– Ты хочешь, чтобы я тебя трахал, моя вредная сучка? Скажи: да, хозяин! СКАЖИ!
– Да, хозяин, да, хозяин, ДА!
Я стону громко, кажется, наши игры слышат все соседи, но мне плевать. Леший довел меня до состояния пластилина, и теперь я абсолютно беспомощна в его опытных руках. Я готова сказать ему все, что прикажет, я готова встать в любую, даже самую унизительную позу, лишь бы он меня просто ласкал.
Мне приятно? Не-е-т, это ни с чем не сравнимые ощущения кайфа и принадлежности мужчине, принадлежности ему, и, кажется, у меня от возбуждения скоро вскипит кровь.
Я никогда такой не была. Кажется, что мозг отключился и чувство самосохранения куда-то ушло, потому что я шире расставляю ноги, прогибаю спину и позволяю Лешему трахать себя. На полную силу, бесстыже подмахивая ему и насаживаясь на его ствол в ответ.
Жесткий толчок сзади, он меня хватает за шею и рычит, а у меня белая вспышка перед глазами и блестки какие-то, оргазм до крика, до хрипоты, от позвоночника до пальцев рук.
Боже, меня повело, по ногам течет влага, а Леший только ускоряет движения, и я чувствую, как при каждом толчке его яйца ударяются об мою разгоряченную киску, и иначе как кайф это назвать невозможно.
Я скулю под ним, а Леший не останавливается. Между ног все горит, растерто и наверняка набухло от его размеров. Боже, он меня задерет, затрахает просто, и еще мне стыдно до чертей. Я дохожу до второго оргазма, мы кончаем одновременно, и это не первая вспышка за сегодня. Второй или третий оргазм Леший выдрал из меня, вырвал просто с мясом и забрал себе.
Леший изливается на мою спину мощной струей липкой спермы. Когда он вытирает меня, я просто падаю на бок.
Я вообще не чувствую ног, пальцы рук онемели, соски обжигает простыня, и горит промежность, но голова ясная, будто я только родилась.
Я никогда такого не ощущала, я до Лешего не знала, каково это – заниматься сексом со взрослым мужиком, а не с парнем, и это… это две совершенно разные вещи.
Открываю воду, горячие капли ласкают кожу, касаются измученных до красноты сосков, дрожащего живота, промежности.
Все тело просто пылает, и хуже всего, что мне не больно. Наоборот, я словно оживаю рядом с Лешим, чувствую себя спокойно, как бы это странно ни звучало.
Что со мной такое? Или это перед смертью у меня сдвиги в голове? Мне нравится Леший. Вот такой страшный и серьезный, грубый и дикий, а ведь это он меня отдаст Алику со дня на день, хоть я и боюсь поднимать эту тему.
Я так стараюсь влюбить Лешего в себя, чтобы он изменил решение, да вот только, кажется, я сама в него влюбляюсь, а он нет! Пользует только меня и наслаждается тем, что я поплыла, сегодня аж стонала под ним и текла, как сука.
Опускаюсь на пол в душе. Подтягиваю под себя ноги, пока вода продолжает хлестать по спине. Утопиться бы тут, да вот только что это изменит? Мне нужно деньги матери передать. Она ждет, и это то, что я должна успеть сделать, а остальное… я не хочу об этом думать, я хочу просто спрятаться, как маленькая девочка, и чтоб меня никто не трогал.
Смываю следы нашей близости со спины, с живота. Мы вообще не предохраняемся. Зачем? Смысл? Я ведь все равно умру, так что Леший даже не заботится об этом.
– Вставай.
Чувствую, как меня отрывают от плитки, подхватывают на руки, закутывают в полотенце.
Леший относит меня в постель. Он первым принял душ, потому сейчас я утыкаюсь ему в плечо, вдыхая свежий мятный запах. Приятный и так нравится мне, хотя не должен.
Это я должна его ненавидеть – и я, наверное, ненавижу, хотя кому я вру? Себя я ненавижу больше.
Леший укладывает меня в постель и укрывает одеялом. Я даже не двигаюсь, не знаю, что мне делать. Быть и дальше для него секс-игрушкой? А изменит ли это хоть что-то, появился ли у меня шанс?
– Ира, тебе плохо?
– Я не Ира. У меня нет имени. Я крыса, – отвечаю одними губами, отворачиваясь. Если еще двадцать минут назад я стонала от кайфа с Лешим, то теперь меня накрыло, притом так, что я просто начинаю рыдать, уткнувшись в подушку.
Натягиваю одеяло сильнее. Не хочу, чтобы он видел мои слезы и слабость. Я никому не привыкла показывать это. Это только мое. Я никогда не открывалась никому. Даже Сереже, даже маме так сильно.
– Хорош сопли распускать.
Леший сидит на краю кровати спиной ко мне, упершись руками о колени, а я почему-то еще сильнее рыдать начинаю. Ужас какой-то. Не знаю, почему расклеилась, кажется, я просто сдаюсь.
– Не нравятся женские слезы?
– Нравятся, но не твои. Хорошо страдалицу играть, актриса.
Усмехаюсь. Мои слезы настоящие, но это неважно.
– Не смотри. Все прошло.
Вытираю слезы, но они снова катятся по щекам. Да что ж такое! Хорошо, что Леший не смотрит. Кажется, он делает это специально, но я не понимаю почему.
– Расскажи о себе, – басит, даже не оборачиваясь, а я чуть подтягиваюсь на кровати: меня удивляет его вопрос.
– Что ты хочешь знать?
– Все.
Его голос спокойный, и, вытерев слезы, я начинаю говорить:
– Мне двадцать два. Я родилась и выросла в этом городе. Жила с мамой, пока она не заболела.
– Отец твой где?
– Мне было десять, когда его избили где-то на улице. Забрали кошелек, ударили по голове, он уже не поднялся.
– Дальше.
– Все как у всех. Я окончила школу, учиться дальше не стала, так как было сложно жить на одну зарплату мамы. Я хотела ей помочь, устроилась на работу к Бакирову. Он меня принял, Алена обучила. Потом я познакомилась в клубе с Сережей. Мы встречались, то сходились, то расходились. После мама заболела. Я хотела квартиру продать, но она не разрешила.
– Почему к Бакиру не пошла денег просить? Он бы дал тебе денег, девочка. Тоха бы тоже дал.
Поджимаю губы. Леший прав, да вот только я не привыкла просить. Ни у кого и никогда. Я всегда была сама за себя и каждую копейку зарабатывала самостоятельно.
– Мне было стыдно просить у них денег. Тоха был занят, а к Бакирову я побоялась пойти напрямую.
– Как с ментом связалась?
– Андрей помогал мне финансово в обмен на то, что я буду все слушать и сдавать информацию из клуба. Мама полностью лечилась за его счет, а потом я боялась, что если перестану сливать Андрею новости, то он перекроет финансирование. Мама бы тогда сразу умерла. Когда Сережу убили, я захотела отомстить за него, но я сдала его не тем, кто его должен был защитить, а тем, кто его убил. Я страшно ошиблась, и я… я хотела бы отмотать время назад, но ничего уже не вернуть.
– Ира, ты охуеть что наделала! Ты хоть понимаешь, что тебе уже не отвертеться?! – поднимется, рычит на меня, а я сглатываю этот ком. Я все понимаю. Я уже давно все поняла.
– Да я и не Ира! Я крыса! Можешь не утруждаться. Я знаю, что со мной будет, я знаю!
Мы оба замолкаем. В комнате темно, уже глубокая ночь, но мы не спим. Леший с размаху лупит кулаком в стену, а я реву молча, понимая, что большую дуру, чем я, представить сложно.
– Расскажи что-то о себе, – шепчу тихо в темноту. Вижу, как напрягаются плечи Лешего, он ведь тоже человек с прошлым. Никто не живет с чистого листа. У всех свои скелеты в шкафах.
– Что ты хочешь знать?
– Ты женат?
Почему-то именно это меня волнует больше всего. Леший носит кольцо на левой руке, но оно скорее как перстень. Обручального нет, и я просто хочу знать это.
– Был.
– А дети есть у тебя?
– Есть. Сын.
Усмехаюсь. Посмотрите только на него. Где дети и где он? В жизни бы не подумала, что у Лешего есть ребенок.
– Сколько ему?
– Четыре.
– Маленький. У тебя есть его фото?
– Зачем? – грубо обрывает, и я уже жалею, что полезла в эту тему. Вижу, как Леший сразу напрягся: он, конечно, мне не доверяет.
– Просто. Хотела посмотреть.
– Ты не моя женщина, чтоб мы это обсуждали ! Не о детях я буду с тобой говорить.
Открываю воду, горячие капли ласкают кожу, касаются измученных до красноты сосков, дрожащего живота, промежности.
Все тело просто пылает, и хуже всего, что мне не больно. Наоборот, я словно оживаю рядом с Лешим, чувствую себя спокойно, как бы это странно ни звучало.
Что со мной такое? Или это перед смертью у меня сдвиги в голове? Мне нравится Леший. Вот такой страшный и серьезный, грубый и дикий, а ведь это он меня отдаст Алику со дня на день, хоть я и боюсь поднимать эту тему.
Я так стараюсь влюбить Лешего в себя, чтобы он изменил решение, да вот только, кажется, я сама в него влюбляюсь, а он нет! Пользует только меня и наслаждается тем, что я поплыла, сегодня аж стонала под ним и текла, как сука.
Опускаюсь на пол в душе. Подтягиваю под себя ноги, пока вода продолжает хлестать по спине. Утопиться бы тут, да вот только что это изменит? Мне нужно деньги матери передать. Она ждет, и это то, что я должна успеть сделать, а остальное… я не хочу об этом думать, я хочу просто спрятаться, как маленькая девочка, и чтоб меня никто не трогал.
Смываю следы нашей близости со спины, с живота. Мы вообще не предохраняемся. Зачем? Смысл? Я ведь все равно умру, так что Леший даже не заботится об этом.
– Вставай.
Чувствую, как меня отрывают от плитки, подхватывают на руки, закутывают в полотенце.
Леший относит меня в постель. Он первым принял душ, потому сейчас я утыкаюсь ему в плечо, вдыхая свежий мятный запах. Приятный и так нравится мне, хотя не должен.
Это я должна его ненавидеть – и я, наверное, ненавижу, хотя кому я вру? Себя я ненавижу больше.
Леший укладывает меня в постель и укрывает одеялом. Я даже не двигаюсь, не знаю, что мне делать. Быть и дальше для него секс-игрушкой? А изменит ли это хоть что-то, появился ли у меня шанс?
– Ира, тебе плохо?
– Я не Ира. У меня нет имени. Я крыса, – отвечаю одними губами, отворачиваясь. Если еще двадцать минут назад я стонала от кайфа с Лешим, то теперь меня накрыло, притом так, что я просто начинаю рыдать, уткнувшись в подушку.
Натягиваю одеяло сильнее. Не хочу, чтобы он видел мои слезы и слабость. Я никому не привыкла показывать это. Это только мое. Я никогда не открывалась никому. Даже Сереже, даже маме так сильно.
– Хорош сопли распускать.
Леший сидит на краю кровати спиной ко мне, упершись руками о колени, а я почему-то еще сильнее рыдать начинаю. Ужас какой-то. Не знаю, почему расклеилась, кажется, я просто сдаюсь.
– Не нравятся женские слезы?
– Нравятся, но не твои. Хорошо страдалицу играть, актриса.
Усмехаюсь. Мои слезы настоящие, но это неважно.
– Не смотри. Все прошло.
Вытираю слезы, но они снова катятся по щекам. Да что ж такое! Хорошо, что Леший не смотрит. Кажется, он делает это специально, но я не понимаю почему.
– Расскажи о себе, – басит, даже не оборачиваясь, а я чуть подтягиваюсь на кровати: меня удивляет его вопрос.
– Что ты хочешь знать?
– Все.
Его голос спокойный, и, вытерев слезы, я начинаю говорить:
– Мне двадцать два. Я родилась и выросла в этом городе. Жила с мамой, пока она не заболела.
– Отец твой где?
– Мне было десять, когда его избили где-то на улице. Забрали кошелек, ударили по голове, он уже не поднялся.
– Дальше.
– Все как у всех. Я окончила школу, учиться дальше не стала, так как было сложно жить на одну зарплату мамы. Я хотела ей помочь, устроилась на работу к Бакирову. Он меня принял, Алена обучила. Потом я познакомилась в клубе с Сережей. Мы встречались, то сходились, то расходились. После мама заболела. Я хотела квартиру продать, но она не разрешила.
– Почему к Бакиру не пошла денег просить? Он бы дал тебе денег, девочка. Тоха бы тоже дал.
Поджимаю губы. Леший прав, да вот только я не привыкла просить. Ни у кого и никогда. Я всегда была сама за себя и каждую копейку зарабатывала самостоятельно.
– Мне было стыдно просить у них денег. Тоха был занят, а к Бакирову я побоялась пойти напрямую.
– Как с ментом связалась?
– Андрей помогал мне финансово в обмен на то, что я буду все слушать и сдавать информацию из клуба. Мама полностью лечилась за его счет, а потом я боялась, что если перестану сливать Андрею новости, то он перекроет финансирование. Мама бы тогда сразу умерла. Когда Сережу убили, я захотела отомстить за него, но я сдала его не тем, кто его должен был защитить, а тем, кто его убил. Я страшно ошиблась, и я… я хотела бы отмотать время назад, но ничего уже не вернуть.
– Ира, ты охуеть что наделала! Ты хоть понимаешь, что тебе уже не отвертеться?! – поднимется, рычит на меня, а я сглатываю этот ком. Я все понимаю. Я уже давно все поняла.
– Да я и не Ира! Я крыса! Можешь не утруждаться. Я знаю, что со мной будет, я знаю!
Мы оба замолкаем. В комнате темно, уже глубокая ночь, но мы не спим. Леший с размаху лупит кулаком в стену, а я реву молча, понимая, что большую дуру, чем я, представить сложно.
– Расскажи что-то о себе, – шепчу тихо в темноту. Вижу, как напрягаются плечи Лешего, он ведь тоже человек с прошлым. Никто не живет с чистого листа. У всех свои скелеты в шкафах.
– Что ты хочешь знать?
– Ты женат?
Почему-то именно это меня волнует больше всего. Леший носит кольцо на левой руке, но оно скорее как перстень. Обручального нет, и я просто хочу знать это.
– Был.
– А дети есть у тебя?
– Есть. Сын.
Усмехаюсь. Посмотрите только на него. Где дети и где он? В жизни бы не подумала, что у Лешего есть ребенок.
– Сколько ему?
– Четыре.
– Маленький. У тебя есть его фото?
– Зачем? – грубо обрывает, и я уже жалею, что полезла в эту тему. Вижу, как Леший сразу напрягся: он, конечно, мне не доверяет.
– Просто. Хотела посмотреть.
– Ты не моя женщина, чтоб мы это обсуждали ! Не о детях я буду с тобой говорить.
Открываю воду, горячие капли ласкают кожу, касаются измученных до красноты сосков, дрожащего живота, промежности.
Все тело просто пылает, и хуже всего, что мне не больно. Наоборот, я словно оживаю рядом с Лешим, чувствую себя спокойно, как бы это странно ни звучало.
Что со мной такое? Или это перед смертью у меня сдвиги в голове? Мне нравится Леший. Вот такой страшный и серьезный, грубый и дикий, а ведь это он меня отдаст Алику со дня на день, хоть я и боюсь поднимать эту тему.
Я так стараюсь влюбить Лешего в себя, чтобы он изменил решение, да вот только, кажется, я сама в него влюбляюсь, а он нет! Пользует только меня и наслаждается тем, что я поплыла, сегодня аж стонала под ним и текла, как сука.
Опускаюсь на пол в душе. Подтягиваю под себя ноги, пока вода продолжает хлестать по спине. Утопиться бы тут, да вот только что это изменит? Мне нужно деньги матери передать. Она ждет, и это то, что я должна успеть сделать, а остальное… я не хочу об этом думать, я хочу просто спрятаться, как маленькая девочка, и чтоб меня никто не трогал.
Смываю следы нашей близости со спины, с живота. Мы вообще не предохраняемся. Зачем? Смысл? Я ведь все равно умру, так что Леший даже не заботится об этом.
– Вставай.
Чувствую, как меня отрывают от плитки, подхватывают на руки, закутывают в полотенце.
Леший относит меня в постель. Он первым принял душ, потому сейчас я утыкаюсь ему в плечо, вдыхая свежий мятный запах. Приятный и так нравится мне, хотя не должен.
Это я должна его ненавидеть – и я, наверное, ненавижу, хотя кому я вру? Себя я ненавижу больше.
Леший укладывает меня в постель и укрывает одеялом. Я даже не двигаюсь, не знаю, что мне делать. Быть и дальше для него секс-игрушкой? А изменит ли это хоть что-то, появился ли у меня шанс?
– Ира, тебе плохо?
– Я не Ира. У меня нет имени. Я крыса, – отвечаю одними губами, отворачиваясь. Если еще двадцать минут назад я стонала от кайфа с Лешим, то теперь меня накрыло, притом так, что я просто начинаю рыдать, уткнувшись в подушку.
Натягиваю одеяло сильнее. Не хочу, чтобы он видел мои слезы и слабость. Я никому не привыкла показывать это. Это только мое. Я никогда не открывалась никому. Даже Сереже, даже маме так сильно.
– Хорош сопли распускать.
Леший сидит на краю кровати спиной ко мне, упершись руками о колени, а я почему-то еще сильнее рыдать начинаю. Ужас какой-то. Не знаю, почему расклеилась, кажется, я просто сдаюсь.
– Не нравятся женские слезы?
– Нравятся, но не твои. Хорошо страдалицу играть, актриса.
Усмехаюсь. Мои слезы настоящие, но это неважно.
– Не смотри. Все прошло.
Вытираю слезы, но они снова катятся по щекам. Да что ж такое! Хорошо, что Леший не смотрит. Кажется, он делает это специально, но я не понимаю почему.
– Расскажи о себе, – басит, даже не оборачиваясь, а я чуть подтягиваюсь на кровати: меня удивляет его вопрос.
– Что ты хочешь знать?
– Все.
Его голос спокойный, и, вытерев слезы, я начинаю говорить:
– Мне двадцать два. Я родилась и выросла в этом городе. Жила с мамой, пока она не заболела.
– Отец твой где?
– Мне было десять, когда его избили где-то на улице. Забрали кошелек, ударили по голове, он уже не поднялся.
– Дальше.
– Все как у всех. Я окончила школу, учиться дальше не стала, так как было сложно жить на одну зарплату мамы. Я хотела ей помочь, устроилась на работу к Бакирову. Он меня принял, Алена обучила. Потом я познакомилась в клубе с Сережей. Мы встречались, то сходились, то расходились. После мама заболела. Я хотела квартиру продать, но она не разрешила.
– Почему к Бакиру не пошла денег просить? Он бы дал тебе денег, девочка. Тоха бы тоже дал.
Поджимаю губы. Леший прав, да вот только я не привыкла просить. Ни у кого и никогда. Я всегда была сама за себя и каждую копейку зарабатывала самостоятельно.
– Мне было стыдно просить у них денег. Тоха был занят, а к Бакирову я побоялась пойти напрямую.
– Как с ментом связалась?
– Андрей помогал мне финансово в обмен на то, что я буду все слушать и сдавать информацию из клуба. Мама полностью лечилась за его счет, а потом я боялась, что если перестану сливать Андрею новости, то он перекроет финансирование. Мама бы тогда сразу умерла. Когда Сережу убили, я захотела отомстить за него, но я сдала его не тем, кто его должен был защитить, а тем, кто его убил. Я страшно ошиблась, и я… я хотела бы отмотать время назад, но ничего уже не вернуть.
– Ира, ты охуеть что наделала! Ты хоть понимаешь, что тебе уже не отвертеться?! – поднимется, рычит на меня, а я сглатываю этот ком. Я все понимаю. Я уже давно все поняла.
– Да я и не Ира! Я крыса! Можешь не утруждаться. Я знаю, что со мной будет, я знаю!
Мы оба замолкаем. В комнате темно, уже глубокая ночь, но мы не спим. Леший с размаху лупит кулаком в стену, а я реву молча, понимая, что большую дуру, чем я, представить сложно.
– Расскажи что-то о себе, – шепчу тихо в темноту. Вижу, как напрягаются плечи Лешего, он ведь тоже человек с прошлым. Никто не живет с чистого листа. У всех свои скелеты в шкафах.
– Что ты хочешь знать?
– Ты женат?
Почему-то именно это меня волнует больше всего. Леший носит кольцо на левой руке, но оно скорее как перстень. Обручального нет, и я просто хочу знать это.
– Был.
– А дети есть у тебя?
– Есть. Сын.
Усмехаюсь. Посмотрите только на него. Где дети и где он? В жизни бы не подумала, что у Лешего есть ребенок.
– Сколько ему?
– Четыре.
– Маленький. У тебя есть его фото?
– Зачем? – грубо обрывает, и я уже жалею, что полезла в эту тему. Вижу, как Леший сразу напрягся: он, конечно, мне не доверяет.
– Просто. Хотела посмотреть.
– Ты не моя женщина, чтоб мы это обсуждали ! Не о детях я буду с тобой говорить.
– Извини. Ты прав. У тебя своя жизнь…
– Хорош! На меня это не действует, так что не старайся.
Холоден, как айсберг. Мне не подступиться к нему. Ощущение такое, что Леший только в сексе со мной открывается: стоит мне затронуть иную тему – он обкладывается щитами. Да и кто я ему, чтобы он тут предо мной душу открывал? Игрушка, пленница, не более того.
С такой, как я, не надо быть откровенным. Мне вообще уже ничего не надо знать, однако почему-то это наводит на меня смертельную тоску и боль.
Осторожно поднимаюсь и подхожу к Лешему. Он сел в кресло, широко расставил ноги, откинулся на спинку.
Опускаюсь на колени перед ним. Я должна спросить, я обязана.
– Хозяин, сколько у меня времени?
Смотрю в его глаза. Мрачный, волчий взгляд, и я вздрагиваю, когда крупная ладонь Лешего касается моего подбородка, вытирает слезы со щеки.
– Я не знаю, Ира.
– Знаешь, скажи!
– Неделя, две, а может, сутки. Зависит от тебя!
– Я жить хочу! Я маме помогать должна! Отпусти меня, я просто уйду!
Беру его ладонь и целую, трусь об нее, как котенок, но вижу, что это не работает. Я как была крысой для Лешего, так ею и осталась.
– Я должен тебя отдать, девочка. Скоро. Ты сама знаешь. Так надо.
– Что надо? Кому от этого будет лучше?! Тебе, Бакирову, Алику? Кому станет легче?! Вам всем станет лучше, когда я умру, так?
– Каждый должен расплачиваться за свои грехи. И ты тоже.
– Отдай меня в тюрьму. Лучше так. Пожалуйста!
– Нет, мы так не делаем. По понятиям будешь отвечать.
Леший смотрит на меня еще более мрачно, и я опускаюсь на пол между его ног, закрывая лицо руками. Я не верю. Я не верю в это и не хочу.
Она в сексе идеальная. Пусть волосы ей обрезал, но так мышка еще лучше стала. Чуткая, послушная, голодная и страстная. Я хотел ее трахать просто до утра, не останавливаясь, и оттягивался с ней сполна.
Ира. Не знаю, в какой момент начал ее называть по имени вслух. Раз или два уже точно было, а сегодня Ира аж дернулась. Головой замотала, сама себя обозвала крысой.
Странная девушка, в ней было столько противоречий, что чем больше я ее узнавал, тем сильнее не понимал.
После секса мышка пошлепала в ванную, но застряла там минут на тридцать. Я нашел ее, забившуюся в углу. Она рыдала, сидя в душе. Кожа раскрасневшаяся, глаза зареванные, и она не истерила больше. Просто рыдала, сидя под водой.
Какого ляда, спрашивается? Ведь еще недавно кончала подо мной, а теперь ревет. Я не насильно ее трахал, не лупил ее ни разу, а она тут сопли распускает, да еще и в таких масштабах.
Уложил девку в кровать, но и тут она начала затапливать мне постель, а потом… она начала говорить. Рассказывала о своей жизни, голые факты, от которых у меня сложилась хоть какая-то картинка, и я хотел узнать о ней больше, даже не знаю почему.
Ирка пыталась тянуть все на себе, но не выдержала. Архипов умело пользовался ею, дергал за рычаги, а она велась. Мышка бы работала на него годами, если бы не осечка и ее дебильное, совершенно необдуманное решение сдать пацанов за погибшего парня-придурка.
Сожалеет ли Ирка о том, что сделала? Я не знаю, она разная: то ревет, божится, что не хотела, то, как ведьма, проклинает всех вокруг. Но думаю, до нее уже начало конкретно доходить, что она на самом деле натворила.
Она укусила руку, которая ее кормила. Бакир ведь ее совсем еще девчонкой взял на работу, он ее обучил, дал ей место, а она его братву на смерть повела, и если бы не Хаммер, то Бакира бы тоже положили, но хуже другое: Ирка хотела переложить вину на его Ангелину.
У Мишки какая-то одержимость той зеленоглазой девчонкой, так что Ирка сделала худшее, что могла: она подставила его драгоценного ангела, а такого Бакир ей в жизни не простит.
Я думаю, если Тоха проговорится и Бакир узнает, что Ира все еще жива, он ее лично прирежет, и я ничего не смогу сделать. Разве что встать перед ней, однако тогда лягу с ней рядом.
Черт. Дурацкие мысли, ведь я снова хочу ее как-то оправдать, хотя тут уже нечего оправдывать. Алику отдам и забуду. Поиграюсь еще несколько ночей, вот только, похоже, игрушка моя совсем расклеилась.
Мы не спим полночи, мышка переживает, а после подползает ко мне и, усевшись между ног, на полу молча рыдает.
Я слышу, как она плачет, как сопит и как глухо содрогаются ее плечи.
Играет снова? Давит на жалость? Хрен поймешь. То, что во внезапной любви притворялась, я понял сразу, а теперь не знаю. Вижу только, что всхлипывает. Может, хоть так до нее дойдет, что натворила.
– Иди сюда.
Поднимаю ее на руки и укладываю в кровать. Молчит, не упирается, как раньше. Сжалась в комок и закрыла глаза. Вижу только, что из-под ресниц то и дело катятся слезы.
Сам ложусь рядом. Не знаю я уже, что мне с ней делать и на хрен я вообще с ней связался. Если поначалу это было забавно, то теперь меня это напрягает сполна.
В груди что-то скребется.
Двадцать два. Ей всего двадцать два, у нас десять лет разницы. Я и сам-то не жил, а она уж тем более.
– Хозяин, ты мечтаешь о чем-то?
Ира забирается мне на плечо и обнимает за торс. Котенком прижимается. Полотенце сползло, голая, а у меня встает снова.
Да что ж такое! Ее запах дурманит, какой-то наркотик, но я думаю, секса она сейчас точно не хочет.
– Нет. А ты?
– Да, о море. Я никогда не была на море. Хотела бы увидеть его перед смертью хоть раз, – сказала тихо и уснула, а я долго еще лежал и гладил ее по хрупкому плечу, смотря в потолок.
– Извини. Ты прав. У тебя своя жизнь…
– Хорош! На меня это не действует, так что не старайся.
Холоден, как айсберг. Мне не подступиться к нему. Ощущение такое, что Леший только в сексе со мной открывается: стоит мне затронуть иную тему – он обкладывается щитами. Да и кто я ему, чтобы он тут предо мной душу открывал? Игрушка, пленница, не более того.
С такой, как я, не надо быть откровенным. Мне вообще уже ничего не надо знать, однако почему-то это наводит на меня смертельную тоску и боль.
Осторожно поднимаюсь и подхожу к Лешему. Он сел в кресло, широко расставил ноги, откинулся на спинку.
Опускаюсь на колени перед ним. Я должна спросить, я обязана.
– Хозяин, сколько у меня времени?
Смотрю в его глаза. Мрачный, волчий взгляд, и я вздрагиваю, когда крупная ладонь Лешего касается моего подбородка, вытирает слезы со щеки.
– Я не знаю, Ира.
– Знаешь, скажи!
– Неделя, две, а может, сутки. Зависит от тебя!
– Я жить хочу! Я маме помогать должна! Отпусти меня, я просто уйду!
Беру его ладонь и целую, трусь об нее, как котенок, но вижу, что это не работает. Я как была крысой для Лешего, так ею и осталась.
– Я должен тебя отдать, девочка. Скоро. Ты сама знаешь. Так надо.
– Что надо? Кому от этого будет лучше?! Тебе, Бакирову, Алику? Кому станет легче?! Вам всем станет лучше, когда я умру, так?
– Каждый должен расплачиваться за свои грехи. И ты тоже.
– Отдай меня в тюрьму. Лучше так. Пожалуйста!
– Нет, мы так не делаем. По понятиям будешь отвечать.
Леший смотрит на меня еще более мрачно, и я опускаюсь на пол между его ног, закрывая лицо руками. Я не верю. Я не верю в это и не хочу.
Она в сексе идеальная. Пусть волосы ей обрезал, но так мышка еще лучше стала. Чуткая, послушная, голодная и страстная. Я хотел ее трахать просто до утра, не останавливаясь, и оттягивался с ней сполна.
Ира. Не знаю, в какой момент начал ее называть по имени вслух. Раз или два уже точно было, а сегодня Ира аж дернулась. Головой замотала, сама себя обозвала крысой.
Странная девушка, в ней было столько противоречий, что чем больше я ее узнавал, тем сильнее не понимал.
После секса мышка пошлепала в ванную, но застряла там минут на тридцать. Я нашел ее, забившуюся в углу. Она рыдала, сидя в душе. Кожа раскрасневшаяся, глаза зареванные, и она не истерила больше. Просто рыдала, сидя под водой.
Какого ляда, спрашивается? Ведь еще недавно кончала подо мной, а теперь ревет. Я не насильно ее трахал, не лупил ее ни разу, а она тут сопли распускает, да еще и в таких масштабах.
Уложил девку в кровать, но и тут она начала затапливать мне постель, а потом… она начала говорить. Рассказывала о своей жизни, голые факты, от которых у меня сложилась хоть какая-то картинка, и я хотел узнать о ней больше, даже не знаю почему.
Ирка пыталась тянуть все на себе, но не выдержала. Архипов умело пользовался ею, дергал за рычаги, а она велась. Мышка бы работала на него годами, если бы не осечка и ее дебильное, совершенно необдуманное решение сдать пацанов за погибшего парня-придурка.
Сожалеет ли Ирка о том, что сделала? Я не знаю, она разная: то ревет, божится, что не хотела, то, как ведьма, проклинает всех вокруг. Но думаю, до нее уже начало конкретно доходить, что она на самом деле натворила.
Она укусила руку, которая ее кормила. Бакир ведь ее совсем еще девчонкой взял на работу, он ее обучил, дал ей место, а она его братву на смерть повела, и если бы не Хаммер, то Бакира бы тоже положили, но хуже другое: Ирка хотела переложить вину на его Ангелину.
У Мишки какая-то одержимость той зеленоглазой девчонкой, так что Ирка сделала худшее, что могла: она подставила его драгоценного ангела, а такого Бакир ей в жизни не простит.
Я думаю, если Тоха проговорится и Бакир узнает, что Ира все еще жива, он ее лично прирежет, и я ничего не смогу сделать. Разве что встать перед ней, однако тогда лягу с ней рядом.
Черт. Дурацкие мысли, ведь я снова хочу ее как-то оправдать, хотя тут уже нечего оправдывать. Алику отдам и забуду. Поиграюсь еще несколько ночей, вот только, похоже, игрушка моя совсем расклеилась.
Мы не спим полночи, мышка переживает, а после подползает ко мне и, усевшись между ног, на полу молча рыдает.
Я слышу, как она плачет, как сопит и как глухо содрогаются ее плечи.
Играет снова? Давит на жалость? Хрен поймешь. То, что во внезапной любви притворялась, я понял сразу, а теперь не знаю. Вижу только, что всхлипывает. Может, хоть так до нее дойдет, что натворила.
– Иди сюда.
Поднимаю ее на руки и укладываю в кровать. Молчит, не упирается, как раньше. Сжалась в комок и закрыла глаза. Вижу только, что из-под ресниц то и дело катятся слезы.
Сам ложусь рядом. Не знаю я уже, что мне с ней делать и на хрен я вообще с ней связался. Если поначалу это было забавно, то теперь меня это напрягает сполна.
В груди что-то скребется.
Двадцать два. Ей всего двадцать два, у нас десять лет разницы. Я и сам-то не жил, а она уж тем более.
– Хозяин, ты мечтаешь о чем-то?
Ира забирается мне на плечо и обнимает за торс. Котенком прижимается. Полотенце сползло, голая, а у меня встает снова.
Да что ж такое! Ее запах дурманит, какой-то наркотик, но я думаю, секса она сейчас точно не хочет.
– Нет. А ты?
– Да, о море. Я никогда не была на море. Хотела бы увидеть его перед смертью хоть раз, – сказала тихо и уснула, а я долго еще лежал и гладил ее по хрупкому плечу, смотря в потолок.
После этой ночи что-то изменилось. Не знаю, что именно, мы с Лешим все такие же враги, вот только теперь он знает обо мне все и я о нем знаю хотя бы что-то.
У него есть ребенок, маленький сын, и он в разводе. Наверное, мальчик живет с мамой, о которой Леший не сказал ни слова, но какая-то семья у него все ж есть. Он папа, хотя я слабо представляю, какой из него отец.
Строгий или добродушный? Не знаю, и это не мое дело. У меня детей вообще никогда не будет. Не про меня это, мне теперь светит разве что гробовая доска.
Утром просыпаюсь одна в кровати. Леший ушел, как обычно, раньше и сегодня не остался даже на завтрак. Иду на кухню и открываю окно, впуская свежий морозный воздух.
Кутаюсь в халат. Это Саша вчера принес. Мягкий и длинный, очень теплый, махровый. Обычная вещь, которой раньше у меня не было.
Возможно, если бы отец был жив, он бы помогал в лечении мамы, а так я сама была как папа, чувствуя на себе какой-то непосильный груз, ношу, которая камнем давит на плечи.
Оглядываюсь по сторонам, от голода урчит желудок, и не могу скрыть улыбку, когда на столе замечаю еще горячую чашку кофе и нарубленный крупными ломтиками твердый сыр.
Это Леший мне, что ли, наготовил или сам позавтракать не успел? Он всегда утром ест, неужели мне тормозок оставил?
Я не знаю и верить в то, что он так позаботился обо мне, не хочу. Не позаботился, и не стоит придумывать то, чего нет. Леший доходчиво вчера сказал, что решение не поменяет, так какой у меня выход? Ожидание казни хуже самой казни, особенно для такой трусихи, как я.
Я все же беру этот сыр и завтракаю. В холодильнике нахожу еще еду. Видимо, Леший не хочет хоронить труп, им всем надо, чтобы до того времени я была живой, и никому из них не интересно, как дико страшно мне осознавать безысходность своего положения.
Одежда теперь у меня есть, и я надеваю все, что могу, мгновенно согреваясь. Сажусь на диван и смотрю в окно. Вот же он – выход, да вот только сразу отметеливаю эту идею. Я не могу так предать маму. Я обещала быть сильной, и мне нужно ей помогать. Сколько еще смогу, сколько успею.
Ближе к обеду звонит телефон. Я задремала прямо на диване. Здесь нет ни книг, ни телевизора. Я один на один с собой, точно псих-одиночка. В квартире очень тихо, и есть время подумать, вот я и думаю, что это еще одна пытка от Лешего. Он знает, что я не люблю одиночество и тишину, а потому намеренно оставляет меня одну в квартире.
Хватаю телефон, и строгий голос лечащего врача мамы быстро приводит в чувство, потому, выключив вызов, я тут же набираю Лешему.
– Что?
– Ты можешь приехать? Пожалуйста!
– Соскучилась?
Подъебнул. Засчитано.
– Мамин врач позвонил. Ей стало хуже. Нужно передать срочно лекарства, они планируют операцию. Мне надо деньги из квартиры забрать и отвезти туда.
– Те деньги, за которые Хаммер и Фил легли? И еще пять человек? Бабло за крысятничество, мышка?
Укол куда-то в живот, больно, но я стараюсь быть спокойной. Он прав. Это те самые кровавые деньги, которые я копила. Я их не украла, но тот способ, который я использовала, чтобы их заработать, делает эти бумажки проклятыми
– Да.
– И что же ты хочешь от меня?
– Отвези меня домой, пожалуйста, я заберу деньги и куплю лекарства, передам матери в больницу.
– Тебе нельзя в больницу, я же говорил.
– Мне все равно конец! Маме нужна помощь! Пожалуйста, ну хочешь… я на колени встану!
– Я этого не увижу по телефону, хотя это было бы занятно.
– Хозяин, пожалуйста, приедь! Я буду хорошей девочкой.
– Я сказал: нет! Сиди дома.
И отключился.
– Сволочь! – ору на всю квартиру и с силой бросаю телефон в стену. Он не поможет, а мне не выбраться отсюда, и, пока я тут буду сохнуть одна, как цветок, маме станет еще хуже.
Гад. Ему, конечно же, все равно, тогда как я места себе найти не могу. Дома лежит хорошая заначка. Это все деньги, которые я собирала. Я должна отдать их матери на операцию. Моя учеба и все остальное потом, хотя теперь это уже просто все неважно.
Я скажу маме, что мне надо уехать. Да, так надо. Я не могу думать о том, что мои дни сочтены, но и сидеть без дела тоже не выходит. Ощущение, что я в клетке, какой-то чертовой коробке, из которой Леший меня совсем не выпускает. И помогать он мне, конечно же, не будет.
Ну уж нет. Хватит! Я больше не буду под него стелиться, все равно толку нет.
Хватаю какие-то его рубашки и иду в ванную. Затыкаю ими раковину, а после открываю воду на всю катушку. То же самое делаю на кухне.
Сажусь на диван и смотрю на часы. Леший приезжает ровно через тридцать минут. Заходит в квартиру, точнее, залетает, распахивая дверь настежь.
– Бля-ядь!
Стою у стенки и уже через секунду слышу его отборный мат и звук закрывающейся воды. На пороге стоят обозленные соседи с этажа ниже. Я всех затопила, и я молодец.
Чувствую эйфорию ровно минуту – до того момента, как Леший не выходит из ванной мокрый, точно крокодил, и хватает меня за горло, больно вбивая в стену спиной.
– Какого хрена ты творишь?!
– Пусти… ты же сам не приходил, что мне было делать?!
– Уважаемый, кто ущерб возмещать будет? – бубнят соседи на пороге, тогда как Леший одним махом достает пистолет и направляет прямо на них.
– Закрыли. На хрен. Дверь! – рычит, и наконец-то мы остаемся наедине. У него с рук до локтей по закатанной рубашке стекает вода. Леший ботинками хлюпает в этой луже, а я почему-то двигаться не могу.
Смотрю только в его переливающиеся волчьи глаза. Леший мог бы быть самым красивым мужчиной, которого я только встречала, если бы я так отчаянно его не ненавидела.
Прошлой ночью было подумала, что он мне нравится, но то была минутная слабость. Я не могу любить палача, даже такого.
– Пусти, больно!
– Ты что вытворяешь, а?! Совсем уже мозги поплыли, девочка? Я тебя тут держу как…
– Ну, договаривай! Как в клетке, как в тюрьме!
– Ты понятия не имеешь, что такое тюрьма.
– А ты имеешь? Ты же сидел уже, да? За что? Может, жену свою укокошил, потому теперь такой дикий?
– Заткнись, закрой рот!
– Не закрою! Я тебя попросила приехать и отвезти меня домой. Это всего час, он будет стоит жизни моей маме! Неужели у тебя мамы нет? Ты не понимаешь?
– У меня нет матери. Я вырос без нее.
Отпускает как-то резко, а я чертыхаюсь. Вот надо было мне такое ляпнуть.
– Извини. Я не знала. Я просто хотела, чтобы ты приехал.
– Могла бы позвонить. Просто ПОЗВОНИТЬ!
– Я звонила! Толку-то…
– Теперь к твоему долгу еще и ремонт прибавится. Я надеюсь, что бабла у тебя дома много. Пошли!
Хватает меня за руку и тащит на выход. Я же не знаю, радоваться мне этому или грустить. Вот так просто, затопив квартиру Лешего, я нажила себе еще один долг, но зато он хотя бы быстро приехал, и теперь я довольная выхожу из квартиры на свежий воздух.
У меня получилось. Да, травматично и страшно, но это того стоило, потому как уже спустя полчаса мы подъезжаем к моей квартире.
Я от волнения едва сдерживаюсь. Точно помню сумму, которая лежит дома. Сейчас заберу ее и накуплю лекарств маме, и ей сделают операцию. Если со мной что случится, у нее точно все будет хорошо.
По пути мы с Лешим почти не говорим. Только рычим друг на друга, он злится на меня за потоп и даже не скрывает этого, а мне стыдно.
Да, я плохая, но у меня выбора не было, так что переживет, не утонет. И соседи его туда же.
И все бы ничего, я быстро выскакиваю из машины, как только подъезжаем, однако, когда смотрю на окна своей квартиры на третьем этаже, понимаю, что их там нет. Вернее, есть, но без стекол. Вокруг много дыма и воняет гарью, все черное, и куча зевак прохожих.
– О нет! Что случилось, что?!
– Стой, не иди туда!
Леший пытается поймать меня за руку, но я не даюсь и что есть сил несусь вперед. Слышу сердце уже где-то в горле и бегу по ступенькам, чтобы увидеть вынесенную дверь нашей с мамой квартиры и черные обгоревшие стены.
Вокруг куча гари, какие-то остатки мебели и битое стекло.
Та коробка в шкафу, в которой я хранила деньги, превратилась в пепел, потому что даже шкаф сгорел. От него ничего не осталось, как и от фотографий, моих и маминых вещей. Ничего нет. Просто. Ни-че-го.
От шока даже сказать ничего не могу. Поворачиваюсь только и смотрю на Лешего. Он буравит меня взглядом, и тут я все понимаю. Я затопила его квартиру, за что он мне так отплатил.
Нет, я не переживаю за вещи или какую-то мелочовку, потому что мы с мамой не жили богато, но тут лежали средства на ее лечение, а теперь от них осталась одна только пыль.
– Здесь были деньги на операцию мамы. Ее шанс на жизнь. Это был мой дом. Ты забрал у меня все. ВСЕ! – ору что есть сил и набрасываюсь на Лешего, желая разодрать его лицо, но мужчина с легкостью ловит меня и перехватывает за руки. Конечно же, он сильнее, а я полная дура, что доверилась ему.
После этой ночи что-то изменилось. Не знаю, что именно, мы с Лешим все такие же враги, вот только теперь он знает обо мне все и я о нем знаю хотя бы что-то.
У него есть ребенок, маленький сын, и он в разводе. Наверное, мальчик живет с мамой, о которой Леший не сказал ни слова, но какая-то семья у него все ж есть. Он папа, хотя я слабо представляю, какой из него отец.
Строгий или добродушный? Не знаю, и это не мое дело. У меня детей вообще никогда не будет. Не про меня это, мне теперь светит разве что гробовая доска.
Утром просыпаюсь одна в кровати. Леший ушел, как обычно, раньше и сегодня не остался даже на завтрак. Иду на кухню и открываю окно, впуская свежий морозный воздух.
Кутаюсь в халат. Это Саша вчера принес. Мягкий и длинный, очень теплый, махровый. Обычная вещь, которой раньше у меня не было.
Возможно, если бы отец был жив, он бы помогал в лечении мамы, а так я сама была как папа, чувствуя на себе какой-то непосильный груз, ношу, которая камнем давит на плечи.
Оглядываюсь по сторонам, от голода урчит желудок, и не могу скрыть улыбку, когда на столе замечаю еще горячую чашку кофе и нарубленный крупными ломтиками твердый сыр.
Это Леший мне, что ли, наготовил или сам позавтракать не успел? Он всегда утром ест, неужели мне тормозок оставил?
Я не знаю и верить в то, что он так позаботился обо мне, не хочу. Не позаботился, и не стоит придумывать то, чего нет. Леший доходчиво вчера сказал, что решение не поменяет, так какой у меня выход? Ожидание казни хуже самой казни, особенно для такой трусихи, как я.
Я все же беру этот сыр и завтракаю. В холодильнике нахожу еще еду. Видимо, Леший не хочет хоронить труп, им всем надо, чтобы до того времени я была живой, и никому из них не интересно, как дико страшно мне осознавать безысходность своего положения.
Одежда теперь у меня есть, и я надеваю все, что могу, мгновенно согреваясь. Сажусь на диван и смотрю в окно. Вот же он – выход, да вот только сразу отметеливаю эту идею. Я не могу так предать маму. Я обещала быть сильной, и мне нужно ей помогать. Сколько еще смогу, сколько успею.
Ближе к обеду звонит телефон. Я задремала прямо на диване. Здесь нет ни книг, ни телевизора. Я один на один с собой, точно псих-одиночка. В квартире очень тихо, и есть время подумать, вот я и думаю, что это еще одна пытка от Лешего. Он знает, что я не люблю одиночество и тишину, а потому намеренно оставляет меня одну в квартире.
Хватаю телефон, и строгий голос лечащего врача мамы быстро приводит в чувство, потому, выключив вызов, я тут же набираю Лешему.
– Что?
– Ты можешь приехать? Пожалуйста!
– Соскучилась?
Подъебнул. Засчитано.
– Мамин врач позвонил. Ей стало хуже. Нужно передать срочно лекарства, они планируют операцию. Мне надо деньги из квартиры забрать и отвезти туда.
– Те деньги, за которые Хаммер и Фил легли? И еще пять человек? Бабло за крысятничество, мышка?
Укол куда-то в живот, больно, но я стараюсь быть спокойной. Он прав. Это те самые кровавые деньги, которые я копила. Я их не украла, но тот способ, который я использовала, чтобы их заработать, делает эти бумажки проклятыми
– Да.
– И что же ты хочешь от меня?
– Отвези меня домой, пожалуйста, я заберу деньги и куплю лекарства, передам матери в больницу.
– Тебе нельзя в больницу, я же говорил.
– Мне все равно конец! Маме нужна помощь! Пожалуйста, ну хочешь… я на колени встану!
– Я этого не увижу по телефону, хотя это было бы занятно.
– Хозяин, пожалуйста, приедь! Я буду хорошей девочкой.
– Я сказал: нет! Сиди дома.
И отключился.
– Сволочь! – ору на всю квартиру и с силой бросаю телефон в стену. Он не поможет, а мне не выбраться отсюда, и, пока я тут буду сохнуть одна, как цветок, маме станет еще хуже.
Гад. Ему, конечно же, все равно, тогда как я места себе найти не могу. Дома лежит хорошая заначка. Это все деньги, которые я собирала. Я должна отдать их матери на операцию. Моя учеба и все остальное потом, хотя теперь это уже просто все неважно.
Я скажу маме, что мне надо уехать. Да, так надо. Я не могу думать о том, что мои дни сочтены, но и сидеть без дела тоже не выходит. Ощущение, что я в клетке, какой-то чертовой коробке, из которой Леший меня совсем не выпускает. И помогать он мне, конечно же, не будет.
Ну уж нет. Хватит! Я больше не буду под него стелиться, все равно толку нет.
Хватаю какие-то его рубашки и иду в ванную. Затыкаю ими раковину, а после открываю воду на всю катушку. То же самое делаю на кухне.
Сажусь на диван и смотрю на часы. Леший приезжает ровно через тридцать минут. Заходит в квартиру, точнее, залетает, распахивая дверь настежь.
– Бля-ядь!
Стою у стенки и уже через секунду слышу его отборный мат и звук закрывающейся воды. На пороге стоят обозленные соседи с этажа ниже. Я всех затопила, и я молодец.
Чувствую эйфорию ровно минуту – до того момента, как Леший не выходит из ванной мокрый, точно крокодил, и хватает меня за горло, больно вбивая в стену спиной.
– Какого хрена ты творишь?!
– Пусти… ты же сам не приходил, что мне было делать?!
– Уважаемый, кто ущерб возмещать будет? – бубнят соседи на пороге, тогда как Леший одним махом достает пистолет и направляет прямо на них.
– Закрыли. На хрен. Дверь! – рычит, и наконец-то мы остаемся наедине. У него с рук до локтей по закатанной рубашке стекает вода. Леший ботинками хлюпает в этой луже, а я почему-то двигаться не могу.
Смотрю только в его переливающиеся волчьи глаза. Леший мог бы быть самым красивым мужчиной, которого я только встречала, если бы я так отчаянно его не ненавидела.
Прошлой ночью было подумала, что он мне нравится, но то была минутная слабость. Я не могу любить палача, даже такого.
– Пусти, больно!
– Ты что вытворяешь, а?! Совсем уже мозги поплыли, девочка? Я тебя тут держу как…
– Ну, договаривай! Как в клетке, как в тюрьме!
– Ты понятия не имеешь, что такое тюрьма.
– А ты имеешь? Ты же сидел уже, да? За что? Может, жену свою укокошил, потому теперь такой дикий?
– Заткнись, закрой рот!
– Не закрою! Я тебя попросила приехать и отвезти меня домой. Это всего час, он будет стоит жизни моей маме! Неужели у тебя мамы нет? Ты не понимаешь?
– У меня нет матери. Я вырос без нее.
Отпускает как-то резко, а я чертыхаюсь. Вот надо было мне такое ляпнуть.
– Извини. Я не знала. Я просто хотела, чтобы ты приехал.
– Могла бы позвонить. Просто ПОЗВОНИТЬ!
– Я звонила! Толку-то…
– Теперь к твоему долгу еще и ремонт прибавится. Я надеюсь, что бабла у тебя дома много. Пошли!
Хватает меня за руку и тащит на выход. Я же не знаю, радоваться мне этому или грустить. Вот так просто, затопив квартиру Лешего, я нажила себе еще один долг, но зато он хотя бы быстро приехал, и теперь я довольная выхожу из квартиры на свежий воздух.
У меня получилось. Да, травматично и страшно, но это того стоило, потому как уже спустя полчаса мы подъезжаем к моей квартире.
Я от волнения едва сдерживаюсь. Точно помню сумму, которая лежит дома. Сейчас заберу ее и накуплю лекарств маме, и ей сделают операцию. Если со мной что случится, у нее точно все будет хорошо.
По пути мы с Лешим почти не говорим. Только рычим друг на друга, он злится на меня за потоп и даже не скрывает этого, а мне стыдно.
Да, я плохая, но у меня выбора не было, так что переживет, не утонет. И соседи его туда же.
И все бы ничего, я быстро выскакиваю из машины, как только подъезжаем, однако, когда смотрю на окна своей квартиры на третьем этаже, понимаю, что их там нет. Вернее, есть, но без стекол. Вокруг много дыма и воняет гарью, все черное, и куча зевак прохожих.
– О нет! Что случилось, что?!
– Стой, не иди туда!
Леший пытается поймать меня за руку, но я не даюсь и что есть сил несусь вперед. Слышу сердце уже где-то в горле и бегу по ступенькам, чтобы увидеть вынесенную дверь нашей с мамой квартиры и черные обгоревшие стены.
Вокруг куча гари, какие-то остатки мебели и битое стекло.
Та коробка в шкафу, в которой я хранила деньги, превратилась в пепел, потому что даже шкаф сгорел. От него ничего не осталось, как и от фотографий, моих и маминых вещей. Ничего нет. Просто. Ни-че-го.
От шока даже сказать ничего не могу. Поворачиваюсь только и смотрю на Лешего. Он буравит меня взглядом, и тут я все понимаю. Я затопила его квартиру, за что он мне так отплатил.
Нет, я не переживаю за вещи или какую-то мелочовку, потому что мы с мамой не жили богато, но тут лежали средства на ее лечение, а теперь от них осталась одна только пыль.
– Здесь были деньги на операцию мамы. Ее шанс на жизнь. Это был мой дом. Ты забрал у меня все. ВСЕ! – ору что есть сил и набрасываюсь на Лешего, желая разодрать его лицо, но мужчина с легкостью ловит меня и перехватывает за руки. Конечно же, он сильнее, а я полная дура, что доверилась ему.
После этой ночи что-то изменилось. Не знаю, что именно, мы с Лешим все такие же враги, вот только теперь он знает обо мне все и я о нем знаю хотя бы что-то.
У него есть ребенок, маленький сын, и он в разводе. Наверное, мальчик живет с мамой, о которой Леший не сказал ни слова, но какая-то семья у него все ж есть. Он папа, хотя я слабо представляю, какой из него отец.
Строгий или добродушный? Не знаю, и это не мое дело. У меня детей вообще никогда не будет. Не про меня это, мне теперь светит разве что гробовая доска.
Утром просыпаюсь одна в кровати. Леший ушел, как обычно, раньше и сегодня не остался даже на завтрак. Иду на кухню и открываю окно, впуская свежий морозный воздух.
Кутаюсь в халат. Это Саша вчера принес. Мягкий и длинный, очень теплый, махровый. Обычная вещь, которой раньше у меня не было.
Возможно, если бы отец был жив, он бы помогал в лечении мамы, а так я сама была как папа, чувствуя на себе какой-то непосильный груз, ношу, которая камнем давит на плечи.
Оглядываюсь по сторонам, от голода урчит желудок, и не могу скрыть улыбку, когда на столе замечаю еще горячую чашку кофе и нарубленный крупными ломтиками твердый сыр.
Это Леший мне, что ли, наготовил или сам позавтракать не успел? Он всегда утром ест, неужели мне тормозок оставил?
Я не знаю и верить в то, что он так позаботился обо мне, не хочу. Не позаботился, и не стоит придумывать то, чего нет. Леший доходчиво вчера сказал, что решение не поменяет, так какой у меня выход? Ожидание казни хуже самой казни, особенно для такой трусихи, как я.
Я все же беру этот сыр и завтракаю. В холодильнике нахожу еще еду. Видимо, Леший не хочет хоронить труп, им всем надо, чтобы до того времени я была живой, и никому из них не интересно, как дико страшно мне осознавать безысходность своего положения.
Одежда теперь у меня есть, и я надеваю все, что могу, мгновенно согреваясь. Сажусь на диван и смотрю в окно. Вот же он – выход, да вот только сразу отметеливаю эту идею. Я не могу так предать маму. Я обещала быть сильной, и мне нужно ей помогать. Сколько еще смогу, сколько успею.
Ближе к обеду звонит телефон. Я задремала прямо на диване. Здесь нет ни книг, ни телевизора. Я один на один с собой, точно псих-одиночка. В квартире очень тихо, и есть время подумать, вот я и думаю, что это еще одна пытка от Лешего. Он знает, что я не люблю одиночество и тишину, а потому намеренно оставляет меня одну в квартире.
Хватаю телефон, и строгий голос лечащего врача мамы быстро приводит в чувство, потому, выключив вызов, я тут же набираю Лешему.
– Что?
– Ты можешь приехать? Пожалуйста!
– Соскучилась?
Подъебнул. Засчитано.
– Мамин врач позвонил. Ей стало хуже. Нужно передать срочно лекарства, они планируют операцию. Мне надо деньги из квартиры забрать и отвезти туда.
– Те деньги, за которые Хаммер и Фил легли? И еще пять человек? Бабло за крысятничество, мышка?
Укол куда-то в живот, больно, но я стараюсь быть спокойной. Он прав. Это те самые кровавые деньги, которые я копила. Я их не украла, но тот способ, который я использовала, чтобы их заработать, делает эти бумажки проклятыми
– Да.
– И что же ты хочешь от меня?
– Отвези меня домой, пожалуйста, я заберу деньги и куплю лекарства, передам матери в больницу.
– Тебе нельзя в больницу, я же говорил.
– Мне все равно конец! Маме нужна помощь! Пожалуйста, ну хочешь… я на колени встану!
– Я этого не увижу по телефону, хотя это было бы занятно.
– Хозяин, пожалуйста, приедь! Я буду хорошей девочкой.
– Я сказал: нет! Сиди дома.
И отключился.
– Сволочь! – ору на всю квартиру и с силой бросаю телефон в стену. Он не поможет, а мне не выбраться отсюда, и, пока я тут буду сохнуть одна, как цветок, маме станет еще хуже.
Гад. Ему, конечно же, все равно, тогда как я места себе найти не могу. Дома лежит хорошая заначка. Это все деньги, которые я собирала. Я должна отдать их матери на операцию. Моя учеба и все остальное потом, хотя теперь это уже просто все неважно.
Я скажу маме, что мне надо уехать. Да, так надо. Я не могу думать о том, что мои дни сочтены, но и сидеть без дела тоже не выходит. Ощущение, что я в клетке, какой-то чертовой коробке, из которой Леший меня совсем не выпускает. И помогать он мне, конечно же, не будет.
Ну уж нет. Хватит! Я больше не буду под него стелиться, все равно толку нет.
Хватаю какие-то его рубашки и иду в ванную. Затыкаю ими раковину, а после открываю воду на всю катушку. То же самое делаю на кухне.
Сажусь на диван и смотрю на часы. Леший приезжает ровно через тридцать минут. Заходит в квартиру, точнее, залетает, распахивая дверь настежь.
– Бля-ядь!
Стою у стенки и уже через секунду слышу его отборный мат и звук закрывающейся воды. На пороге стоят обозленные соседи с этажа ниже. Я всех затопила, и я молодец.
Чувствую эйфорию ровно минуту – до того момента, как Леший не выходит из ванной мокрый, точно крокодил, и хватает меня за горло, больно вбивая в стену спиной.
– Какого хрена ты творишь?!
– Пусти… ты же сам не приходил, что мне было делать?!
– Уважаемый, кто ущерб возмещать будет? – бубнят соседи на пороге, тогда как Леший одним махом достает пистолет и направляет прямо на них.
– Закрыли. На хрен. Дверь! – рычит, и наконец-то мы остаемся наедине. У него с рук до локтей по закатанной рубашке стекает вода. Леший ботинками хлюпает в этой луже, а я почему-то двигаться не могу.
Смотрю только в его переливающиеся волчьи глаза. Леший мог бы быть самым красивым мужчиной, которого я только встречала, если бы я так отчаянно его не ненавидела.
Прошлой ночью было подумала, что он мне нравится, но то была минутная слабость. Я не могу любить палача, даже такого.
– Пусти, больно!
– Ты что вытворяешь, а?! Совсем уже мозги поплыли, девочка? Я тебя тут держу как…
– Ну, договаривай! Как в клетке, как в тюрьме!
– Ты понятия не имеешь, что такое тюрьма.
– А ты имеешь? Ты же сидел уже, да? За что? Может, жену свою укокошил, потому теперь такой дикий?
– Заткнись, закрой рот!
– Не закрою! Я тебя попросила приехать и отвезти меня домой. Это всего час, он будет стоит жизни моей маме! Неужели у тебя мамы нет? Ты не понимаешь?
– У меня нет матери. Я вырос без нее.
Отпускает как-то резко, а я чертыхаюсь. Вот надо было мне такое ляпнуть.
– Извини. Я не знала. Я просто хотела, чтобы ты приехал.
– Могла бы позвонить. Просто ПОЗВОНИТЬ!
– Я звонила! Толку-то…
– Теперь к твоему долгу еще и ремонт прибавится. Я надеюсь, что бабла у тебя дома много. Пошли!
Хватает меня за руку и тащит на выход. Я же не знаю, радоваться мне этому или грустить. Вот так просто, затопив квартиру Лешего, я нажила себе еще один долг, но зато он хотя бы быстро приехал, и теперь я довольная выхожу из квартиры на свежий воздух.
У меня получилось. Да, травматично и страшно, но это того стоило, потому как уже спустя полчаса мы подъезжаем к моей квартире.
Я от волнения едва сдерживаюсь. Точно помню сумму, которая лежит дома. Сейчас заберу ее и накуплю лекарств маме, и ей сделают операцию. Если со мной что случится, у нее точно все будет хорошо.
По пути мы с Лешим почти не говорим. Только рычим друг на друга, он злится на меня за потоп и даже не скрывает этого, а мне стыдно.
Да, я плохая, но у меня выбора не было, так что переживет, не утонет. И соседи его туда же.
И все бы ничего, я быстро выскакиваю из машины, как только подъезжаем, однако, когда смотрю на окна своей квартиры на третьем этаже, понимаю, что их там нет. Вернее, есть, но без стекол. Вокруг много дыма и воняет гарью, все черное, и куча зевак прохожих.
– О нет! Что случилось, что?!
– Стой, не иди туда!
Леший пытается поймать меня за руку, но я не даюсь и что есть сил несусь вперед. Слышу сердце уже где-то в горле и бегу по ступенькам, чтобы увидеть вынесенную дверь нашей с мамой квартиры и черные обгоревшие стены.
Вокруг куча гари, какие-то остатки мебели и битое стекло.
Та коробка в шкафу, в которой я хранила деньги, превратилась в пепел, потому что даже шкаф сгорел. От него ничего не осталось, как и от фотографий, моих и маминых вещей. Ничего нет. Просто. Ни-че-го.
От шока даже сказать ничего не могу. Поворачиваюсь только и смотрю на Лешего. Он буравит меня взглядом, и тут я все понимаю. Я затопила его квартиру, за что он мне так отплатил.
Нет, я не переживаю за вещи или какую-то мелочовку, потому что мы с мамой не жили богато, но тут лежали средства на ее лечение, а теперь от них осталась одна только пыль.
– Здесь были деньги на операцию мамы. Ее шанс на жизнь. Это был мой дом. Ты забрал у меня все. ВСЕ! – ору что есть сил и набрасываюсь на Лешего, желая разодрать его лицо, но мужчина с легкостью ловит меня и перехватывает за руки. Конечно же, он сильнее, а я полная дура, что доверилась ему.
– Ай, больно-о! Сука, пусти-и! Ненавижу тебя, ненавижу вас всех!
Слезы душат, и это вовсе не от этой дымовой завесы. Я как птичка трепыхаюсь в сильных руках Лешего, который скрутил меня за секунду и крепко прижал к себе.
– Успокойся, хорош брыкаться, я сказал! – рычит и встряхивает меня, а я не могу. Видела бы мама, что с квартирой случилось, все наши вещи и сбережения, фото, документы, мебель. Больше ничего нет. Совсем ничего не осталось.
– Это ты! Ты сделал! Господи, я же была послушной, я тебе доверяла, я делала все, что ты говорил, все! – выпаливаю, смотря на Лешего сквозь слезы, а он лишь стискивает зубы, на скулах играют желваки.
– Это не я. Идем.
Хватает меня за руку и тащит на выход, быстро шагая, тогда как меня аж трясет от этой беды.
Доходим до машины, и только тогда я прихожу в себя.
– Стой! Я не поеду снова в ту квартиру! Мне надо к маме!
– Нет. Садись.
Открывает дверь, но я делаю шаг назад. Снова в ту клетку не пойду. Никогда в жизни!
– Меня мама ждет. Ей стало хуже, нужны лекарства, операция! Отпусти, пожалуйста, я приду потом!
– Если сунешься в больницу, тебя прирежут. Хочешь этого, хочешь?!
Как-то резко хватает меня за шкирку, практически отрывая от земли, а я головой мотаю. Не верю, ничего уже не понимаю.
– Да, хочу, там моя мама осталась! Если я не приду, на нее ведь тоже могут напасть! Я не оставлю ее, не брошу, пусти! Я ментов вызову, меня защитят! – кричу, рыдаю, на что Леший почему-то усмехается:
– Ага. Уже, блядь, защитили! Ты никому не нужна, никому, пойми уже!
Трепыхаюсь, но все без толку. Леший намертво держит меня, не отпуская от себя, а после просто берет и, как котенка, затаскивает в машину, грубо закрывает дверь на замок.
– Я знаю, и что?! Что мне с этим делать? Выпусти! Пожалуйста, мне надо к маме, отпусти, да отпусти же меня!
– Я сказал: нет, и если продолжишь кидаться на меня, свяжу на хрен! – басит и быстро срывается с места, тогда как я обхватываю себя руками, стараясь успокоиться, так как понимаю, что никому тут мои слезы даром не сдались.
– Что ты за человек… что с тобой такое, это же моя мама! Мамочка моя, я нужна ей. Нужна, – бубню под нос, но Леший даже не реагирует. Кто-то ему звонит постоянно, но он сбрасывает, и мы молча доезжаем до квартиры Саши, тогда как я понимаю что он сейчас снова посадит меня в эту клетку и про побег можно будет забыть.
– Выходи.
– Нет!
Леший обходит машину с другой стороны и открывает дверь. Еще более мрачный и серьезный, тогда как я обхватываю себя руками, стараясь отодвинуться от него как можно дальше.
– На выход, я сказал.
– А я сказала: нет! Я не твой зверек, я не буду больше тебе подчиняться и сидеть в той клетке, хватит! – ору и вижу, как взгляд Лешего темнеет. Его руки сжимаются в большие кулаки, а после он медленно выдыхает, достает сигареты и закуривает, глубоко затягивается. С легкостью вытаскивает меня из машины одной лапой, прижимая к капоту, как какого-то испуганного зайца.
– Значит, так, кукла, расклад такой: хату твою обнесли и сожгли наши пацаны. За тобой уже охота началась, и нет, это не Тоха проговорился. Он будет молчать. Алик идет за тобой, и братки уже требуют тебя отдать, так что, если хочешь, чтобы твоя шкура целой осталась, будешь моей хорошей девочкой и дальше!
Эти слова просто выводят меня из себя. Леший просто со мной играет. То приручает, то потом снова ногой пинает, как щенка ручного. Вчера ночью приласкал, а потом все равно сказал, что отдаст пацанам, так в чем смысл-то? Чтобы мышка сильнее тряслась? К черту.
– Если мне суждено умереть скоро, значит, так оно и будет. Я не буду больше твоей игрушкой для насилия. Не буду!
– Я тебя не насиловал, девочка. Ты понятия не имеешь, что это такое. Ты сама хотела меня, все было добровольно.
– Не было!
– Было, и ты сама это хорошо знаешь. Значит, так, мышка. Или ты подо мной и в безопасности, или под всеми и уже без меня. Выбирай, – чеканит каждое слово, отбрасывая сигарету, а я слезы размазываю. Достало уже быть слабой. К черту!
– Да я лучше сдохну, чем лягу под тебя снова! Слышишь, ты, бандитская рожа! Я тебя ненавижу и ты мне совершенно не нравишься! Ты мне отвратителен, ты ужасен и меня от тебя просто тошнит, понял?! – выпаливаю Лешему прямо в лицо. Он смотрит на меня несколько мучительных секунд стальным взглядом.
– Понял, – сухо чеканит, а после хватает меня за руку и ведет к багажнику, который открывает быстрым хлопком руки.
– Нет, что ты делаешь?! Не надо!
Опомниться не успеваю, тогда как Леший с легкостью разворачивает меня и туго стягивает запястья чем-то жестким. Ремень. Он связал меня ремнем!
– Не надо, пусти, пожалуйста, не надо!
Меня никто не слушает, и Леший быстро подхватывает меня и усаживает в багажник. Мы больше не идем ни в какую квартиру, а я… я понимаю, что только что сказала не то, что должна была, ведь Саша мне вовсе не противен. Я просто хотела сделать ему так же больно, как было мне.
Машина резко срывается с места, тогда как я даже не представляю, что со мной будет после того, как я наговорила это все ему.
Я ненавижу его, но все же лучше Леший, чем те звери. Для меня лучше он.
– Выпусти меня, выпусти! Пожалуйста, Леший! – ору, но меня никто не слушает, а я ловлю каждую кочку, больно перекатываясь по багажнику с завязанными руками и даже не представляя, куда он меня везет.
– Ай, больно-о! Сука, пусти-и! Ненавижу тебя, ненавижу вас всех!
Слезы душат, и это вовсе не от этой дымовой завесы. Я как птичка трепыхаюсь в сильных руках Лешего, который скрутил меня за секунду и крепко прижал к себе.
– Успокойся, хорош брыкаться, я сказал! – рычит и встряхивает меня, а я не могу. Видела бы мама, что с квартирой случилось, все наши вещи и сбережения, фото, документы, мебель. Больше ничего нет. Совсем ничего не осталось.
– Это ты! Ты сделал! Господи, я же была послушной, я тебе доверяла, я делала все, что ты говорил, все! – выпаливаю, смотря на Лешего сквозь слезы, а он лишь стискивает зубы, на скулах играют желваки.
– Это не я. Идем.
Хватает меня за руку и тащит на выход, быстро шагая, тогда как меня аж трясет от этой беды.
Доходим до машины, и только тогда я прихожу в себя.
– Стой! Я не поеду снова в ту квартиру! Мне надо к маме!
– Нет. Садись.
Открывает дверь, но я делаю шаг назад. Снова в ту клетку не пойду. Никогда в жизни!
– Меня мама ждет. Ей стало хуже, нужны лекарства, операция! Отпусти, пожалуйста, я приду потом!
– Если сунешься в больницу, тебя прирежут. Хочешь этого, хочешь?!
Как-то резко хватает меня за шкирку, практически отрывая от земли, а я головой мотаю. Не верю, ничего уже не понимаю.
– Да, хочу, там моя мама осталась! Если я не приду, на нее ведь тоже могут напасть! Я не оставлю ее, не брошу, пусти! Я ментов вызову, меня защитят! – кричу, рыдаю, на что Леший почему-то усмехается:
– Ага. Уже, блядь, защитили! Ты никому не нужна, никому, пойми уже!
Трепыхаюсь, но все без толку. Леший намертво держит меня, не отпуская от себя, а после просто берет и, как котенка, затаскивает в машину, грубо закрывает дверь на замок.
– Я знаю, и что?! Что мне с этим делать? Выпусти! Пожалуйста, мне надо к маме, отпусти, да отпусти же меня!
– Я сказал: нет, и если продолжишь кидаться на меня, свяжу на хрен! – басит и быстро срывается с места, тогда как я обхватываю себя руками, стараясь успокоиться, так как понимаю, что никому тут мои слезы даром не сдались.
– Что ты за человек… что с тобой такое, это же моя мама! Мамочка моя, я нужна ей. Нужна, – бубню под нос, но Леший даже не реагирует. Кто-то ему звонит постоянно, но он сбрасывает, и мы молча доезжаем до квартиры Саши, тогда как я понимаю что он сейчас снова посадит меня в эту клетку и про побег можно будет забыть.
– Выходи.
– Нет!
Леший обходит машину с другой стороны и открывает дверь. Еще более мрачный и серьезный, тогда как я обхватываю себя руками, стараясь отодвинуться от него как можно дальше.
– На выход, я сказал.
– А я сказала: нет! Я не твой зверек, я не буду больше тебе подчиняться и сидеть в той клетке, хватит! – ору и вижу, как взгляд Лешего темнеет. Его руки сжимаются в большие кулаки, а после он медленно выдыхает, достает сигареты и закуривает, глубоко затягивается. С легкостью вытаскивает меня из машины одной лапой, прижимая к капоту, как какого-то испуганного зайца.
– Значит, так, кукла, расклад такой: хату твою обнесли и сожгли наши пацаны. За тобой уже охота началась, и нет, это не Тоха проговорился. Он будет молчать. Алик идет за тобой, и братки уже требуют тебя отдать, так что, если хочешь, чтобы твоя шкура целой осталась, будешь моей хорошей девочкой и дальше!
Эти слова просто выводят меня из себя. Леший просто со мной играет. То приручает, то потом снова ногой пинает, как щенка ручного. Вчера ночью приласкал, а потом все равно сказал, что отдаст пацанам, так в чем смысл-то? Чтобы мышка сильнее тряслась? К черту.
– Если мне суждено умереть скоро, значит, так оно и будет. Я не буду больше твоей игрушкой для насилия. Не буду!
– Я тебя не насиловал, девочка. Ты понятия не имеешь, что это такое. Ты сама хотела меня, все было добровольно.
– Не было!
– Было, и ты сама это хорошо знаешь. Значит, так, мышка. Или ты подо мной и в безопасности, или под всеми и уже без меня. Выбирай, – чеканит каждое слово, отбрасывая сигарету, а я слезы размазываю. Достало уже быть слабой. К черту!
– Да я лучше сдохну, чем лягу под тебя снова! Слышишь, ты, бандитская рожа! Я тебя ненавижу и ты мне совершенно не нравишься! Ты мне отвратителен, ты ужасен и меня от тебя просто тошнит, понял?! – выпаливаю Лешему прямо в лицо. Он смотрит на меня несколько мучительных секунд стальным взглядом.
– Понял, – сухо чеканит, а после хватает меня за руку и ведет к багажнику, который открывает быстрым хлопком руки.
– Нет, что ты делаешь?! Не надо!
Опомниться не успеваю, тогда как Леший с легкостью разворачивает меня и туго стягивает запястья чем-то жестким. Ремень. Он связал меня ремнем!
– Не надо, пусти, пожалуйста, не надо!
Меня никто не слушает, и Леший быстро подхватывает меня и усаживает в багажник. Мы больше не идем ни в какую квартиру, а я… я понимаю, что только что сказала не то, что должна была, ведь Саша мне вовсе не противен. Я просто хотела сделать ему так же больно, как было мне.
Машина резко срывается с места, тогда как я даже не представляю, что со мной будет после того, как я наговорила это все ему.
Я ненавижу его, но все же лучше Леший, чем те звери. Для меня лучше он.
– Выпусти меня, выпусти! Пожалуйста, Леший! – ору, но меня никто не слушает, а я ловлю каждую кочку, больно перекатываясь по багажнику с завязанными руками и даже не представляя, куда он меня везет.
Кошмары имеют свойство сбываться, и сейчас как раз такой случай. Я уже сто раз пожалела, что ляпнула такое Лешему. Я не подумала, я просто вспылила, выкрикнула то, что наболело, и теперь дрожу от ужаса, ведь знаю, что играть со мной никто не будет.
Я выбрала не Лешего, я его оскорбила, и это ему не понравилось. Что он сделает со мной за это? Отдаст Алику и остальным? А может, повезет сразу к Бакирову, который размажет меня по стенке, точно насекомое? Михаил Александрович может. Сложно сказать, чего он НЕ может.
Едем довольно долго, я успеваю себе надумать все, что только можно. От расчлененки до того, что Леший с его дружками просто вывезут меня в лес, но нет. Когда машина останавливается и открывается багажник, я вижу, что мы в городе. Какие-то квартиры, и уже темно.
– Пошли.
Леший подходит и вытаскивает меня из багажника, тащит куда-то вперед, как заключенную, тогда как меня ноги едва держат. Руки затекли, и я чувствую себя овечкой, которую ведут на убой.
– Пожалуйста… пожалуйста, пожалуйста! Леший, не надо! Прошу, не отдавай меня им!
Упираюсь, но он сильнее. Его лицо просто каменное, никаких эмоций, хотя, пожалуй, нет. Злость все же есть. На меня, естественно.
– Я хочу быть под тобой! Хочу с тобой, ты мне не противен! – пытаюсь хоть как-то оправдаться и убедить его, но с ужасом понимаю, что это уже не работает. Он мне не верит, я убедительно орала Лешему в лицо о том, что меня тошнит от одного лишь его вида.
– Я боюсь, не-ет!
Опускаюсь на землю, хватаюсь за его руки, но упасть он мне не дает. Кажется, на нас смотрят люди, но Лешему абсолютно плевать на это. Он хватает меня за шкирку и с силой встряхивает, приводя в чувство.
– Успокойся! Актриса хренова, ты меня заебала уже! Не хочешь подо мной – будешь под всеми. Ты сделала свой выбор, девочка. Раз я тебе так противен, всех будешь обслуживать, – рычит мне в лицо, и я затыкаюсь, потому что больше не могу ни упираться, ни возникать. Слезы застилают глаза, и я всхлипываю. Похоже, это конец. Сколько их тут будет? Я не знаю.
Мы подходим к подъезду, и я замечаю знакомое мрачную высокую фигуру. Стас. Он курит на входе, здоровается за руку с Лешим, тогда как я прихожу в ужас. Нет, только не он. Этот психопат меня на ремни порежет, уж лучше Алик, лучше все они, чем этот Стас.
– Мужики, ну не надо… Саша…
Вцепляюсь ему в руку, но Леший уже даже не смотрит на меня. Он молча отдает меня Стасу, тогда как Беркут берет меня за предплечье и тащит в подъезд.
Я же как опьянела. Мне становится плохо, и я едва шевелю ногами. Все как будто не по-настоящему. Этого просто не может быть. Не со мной, не так, я не хочу быть подстилкой для братков, я не хочу…
– Не надо. Стас, не надо!
– Рот закрыла. Я тебе не Леший.
Стас – это дядька под два метра ростом. Черноволосый и черноглазый, крепкий мужик. Он старше Лешего, то ли бывший мент, то ли просто служил, но от этого не легче.
В подъезде так темно, что я не вижу собственных рук. Стас с легкостью меня затаскивает в одну из квартир. Свет не включается – похоже, это будет сходка. Так они это называют? Я не знаю, но догадываюсь, что сейчас будет. То же, что и на том складе было, а если буду кричать, они меня просто прирежут.
От ужаса начинают неметь пальцы рук. В квартире очень темно, закрыты шторы, а Стас даже не собирается включать свет. Ощущение клетки настигает мгновенно. Безысходность, паралитический ужас, шок.
Вздрагиваю, когда чувствую холодное прикосновение металла к телу. Рывок, второй, третий. Одежда спадает с меня, как с куклы. Стас чертов мясник, он мастерски отделит мою кожу от костей и сложит в две отдельные стопки, ведь, судя по тому, что я в клубе про него слышала, худшее, что может случиться, – это перейти Стасу дорогу.
– Умоляю, отпустите. Простите меня.
Не узнаю свой голос. Я стою у стены. Совершенно голая, он снял с меня даже обувь.
– Не надо.
Никто мне больше не отвечает. Стас с легкостью берет меня за руки и ведет куда-то прямо. Я иду по темному коридору и не вижу абсолютно ничего. Потом меня отпускают, я упираюсь ногами во что-то твердое.
– Нет, нет!
Мне не больно, но страшно так, что колени просто не сгибаются. Стас привел меня к шведской стенке или какому-то высокому турнику.
Вздрагиваю, когда слышу металлический лязг, после чего теплые ладони берут мои запястья и надевают на них наручники, высоко затягивают руки, растягивая меня как струну.
Из-за входной двери доносятся еще какие-то мужские голоса, и я начинаю рыдать. Леший отдал меня своим дружкам. Они сейчас по очереди зайдут или все вместе. От меня ничего не останется, и хуже всего то, что я не смогу помочь маме. Лекарства я ей так и не передала, а кроме меня, ей никто не помогает.
– Прошу, Стас, пожалуйста! Не трогайте меня. Я с Лешим! Я его…
Да, звучит жалко, но мне ничего не остается, кроме как умолять, однако понимаю, что толку в этом ноль. Я сама виновата, и уже слишком поздно.
Кажется, я даже своего сердца сейчас не чувствую. Агония и боль оттого, что меня сейчас пустят по кругу и попользуют все кому не лень. Кто виноват в этом? Леший? Или я сама?
Неважно. Важно то, что я сдохну после этого, я не выживу, ведь это не Саша, который худо-бедно, но все же не жестил со мной. Эти звери меня порвут на куски, поломают меня.
Голоса за дверью становятся громче. Кто там еще. Алик? Лавр? Сколько их там пришло позабавиться с крысой?
Вздрагиваю, когда чужие руки касаются талии. Меня начинает тошнить. Они обхватывают меня, а после я чувствую, как накрывают груди, до боли сжимая соски.
– Нет! Не трогай!
Дергаюсь, но он сильнее. Тяжело дышит, вжимает меня в себя, и я чувствую поясницей его твердую эрекцию.
Кажется, что мой мозг вот-вот отключится. Мне физически плохо, как-то дурно становится, и я вообще почти ничего не соображаю.
Как будто отключаюсь и это сейчас совсем не я и не мое тело. Какое-то чужое, которого касаются чужие руки. Не его, не Саши, не моего хозяина.
Моего. Почему я думаю, что он мой? Почему сказала Стасу, что я с Лешим? На что я надеялась? Глупая, им всем просто все равно.
– Я не хочу, я не хочу-у! – пищу, но меня никто не слушает. Чувствую только, как крупная рука накрывает мою голую промежность, смачивая ее, а после меня выгибают так, как удобно ЕМУ.
Коленом он разводит мои бедра, грубо вклиниваясь между ними, и я уже не сдерживаю слезы. Становится трудно дышать, словно воздуха не хватает, и я как рыба хватаю губами эту густую массу, так и не насыщаясь ею.
Я ни черта не знала об унижении до этого момента. Даже тогда, когда те уроды меня избивали, у меня не было такого адского ощущения безысходности, ведь там… там был Леший.
Теперь же вот оно – мое унижение в чистом виде, когда ты не принадлежишь себе, когда твое тело пользуют все, кто только хочет этого.
Когда Стас накрывает ладонью мою попу, до боли сжимая ее, я дергаюсь. Я горю, кажется, я умираю.
Этот чужой мужчина меня касается, не целует и именно лапает, как товар. Как ни странно, орать я не могу. Говорить тоже. Из горла только вырываются какие-то хрипы, моя истерика внутри, и она меня сжирает.
Когда слышу, как щелкает пряжка его ремня, вся замираю, а после что-то шуршит, и я чувствую, как голую задницу опаляет огнем. Обжигает, бьет, ранит. Кажется, до крови, но кричать я не могу. Мне как-то плохо становится, и ощущение такое, что я сейчас упаду.
Удар, второй, третий по голой попе ремнем, а после я слышу звук расстегиваемой ширинки и чувствую, как по ногам что-то потекло. Опустив голову, с ужасом понимаю, что я описалась.
Кошмары имеют свойство сбываться, и сейчас как раз такой случай. Я уже сто раз пожалела, что ляпнула такое Лешему. Я не подумала, я просто вспылила, выкрикнула то, что наболело, и теперь дрожу от ужаса, ведь знаю, что играть со мной никто не будет.
Я выбрала не Лешего, я его оскорбила, и это ему не понравилось. Что он сделает со мной за это? Отдаст Алику и остальным? А может, повезет сразу к Бакирову, который размажет меня по стенке, точно насекомое? Михаил Александрович может. Сложно сказать, чего он НЕ может.
Едем довольно долго, я успеваю себе надумать все, что только можно. От расчлененки до того, что Леший с его дружками просто вывезут меня в лес, но нет. Когда машина останавливается и открывается багажник, я вижу, что мы в городе. Какие-то квартиры, и уже темно.
– Пошли.
Леший подходит и вытаскивает меня из багажника, тащит куда-то вперед, как заключенную, тогда как меня ноги едва держат. Руки затекли, и я чувствую себя овечкой, которую ведут на убой.
– Пожалуйста… пожалуйста, пожалуйста! Леший, не надо! Прошу, не отдавай меня им!
Упираюсь, но он сильнее. Его лицо просто каменное, никаких эмоций, хотя, пожалуй, нет. Злость все же есть. На меня, естественно.
– Я хочу быть под тобой! Хочу с тобой, ты мне не противен! – пытаюсь хоть как-то оправдаться и убедить его, но с ужасом понимаю, что это уже не работает. Он мне не верит, я убедительно орала Лешему в лицо о том, что меня тошнит от одного лишь его вида.
– Я боюсь, не-ет!
Опускаюсь на землю, хватаюсь за его руки, но упасть он мне не дает. Кажется, на нас смотрят люди, но Лешему абсолютно плевать на это. Он хватает меня за шкирку и с силой встряхивает, приводя в чувство.
– Успокойся! Актриса хренова, ты меня заебала уже! Не хочешь подо мной – будешь под всеми. Ты сделала свой выбор, девочка. Раз я тебе так противен, всех будешь обслуживать, – рычит мне в лицо, и я затыкаюсь, потому что больше не могу ни упираться, ни возникать. Слезы застилают глаза, и я всхлипываю. Похоже, это конец. Сколько их тут будет? Я не знаю.
Мы подходим к подъезду, и я замечаю знакомое мрачную высокую фигуру. Стас. Он курит на входе, здоровается за руку с Лешим, тогда как я прихожу в ужас. Нет, только не он. Этот психопат меня на ремни порежет, уж лучше Алик, лучше все они, чем этот Стас.
– Мужики, ну не надо… Саша…
Вцепляюсь ему в руку, но Леший уже даже не смотрит на меня. Он молча отдает меня Стасу, тогда как Беркут берет меня за предплечье и тащит в подъезд.
Я же как опьянела. Мне становится плохо, и я едва шевелю ногами. Все как будто не по-настоящему. Этого просто не может быть. Не со мной, не так, я не хочу быть подстилкой для братков, я не хочу…
– Не надо. Стас, не надо!
– Рот закрыла. Я тебе не Леший.
Стас – это дядька под два метра ростом. Черноволосый и черноглазый, крепкий мужик. Он старше Лешего, то ли бывший мент, то ли просто служил, но от этого не легче.
В подъезде так темно, что я не вижу собственных рук. Стас с легкостью меня затаскивает в одну из квартир. Свет не включается – похоже, это будет сходка. Так они это называют? Я не знаю, но догадываюсь, что сейчас будет. То же, что и на том складе было, а если буду кричать, они меня просто прирежут.
От ужаса начинают неметь пальцы рук. В квартире очень темно, закрыты шторы, а Стас даже не собирается включать свет. Ощущение клетки настигает мгновенно. Безысходность, паралитический ужас, шок.
Вздрагиваю, когда чувствую холодное прикосновение металла к телу. Рывок, второй, третий. Одежда спадает с меня, как с куклы. Стас чертов мясник, он мастерски отделит мою кожу от костей и сложит в две отдельные стопки, ведь, судя по тому, что я в клубе про него слышала, худшее, что может случиться, – это перейти Стасу дорогу.
– Умоляю, отпустите. Простите меня.
Не узнаю свой голос. Я стою у стены. Совершенно голая, он снял с меня даже обувь.
– Не надо.
Никто мне больше не отвечает. Стас с легкостью берет меня за руки и ведет куда-то прямо. Я иду по темному коридору и не вижу абсолютно ничего. Потом меня отпускают, я упираюсь ногами во что-то твердое.
– Нет, нет!
Мне не больно, но страшно так, что колени просто не сгибаются. Стас привел меня к шведской стенке или какому-то высокому турнику.
Вздрагиваю, когда слышу металлический лязг, после чего теплые ладони берут мои запястья и надевают на них наручники, высоко затягивают руки, растягивая меня как струну.
Из-за входной двери доносятся еще какие-то мужские голоса, и я начинаю рыдать. Леший отдал меня своим дружкам. Они сейчас по очереди зайдут или все вместе. От меня ничего не останется, и хуже всего то, что я не смогу помочь маме. Лекарства я ей так и не передала, а кроме меня, ей никто не помогает.
– Прошу, Стас, пожалуйста! Не трогайте меня. Я с Лешим! Я его…
Да, звучит жалко, но мне ничего не остается, кроме как умолять, однако понимаю, что толку в этом ноль. Я сама виновата, и уже слишком поздно.
Кажется, я даже своего сердца сейчас не чувствую. Агония и боль оттого, что меня сейчас пустят по кругу и попользуют все кому не лень. Кто виноват в этом? Леший? Или я сама?
Неважно. Важно то, что я сдохну после этого, я не выживу, ведь это не Саша, который худо-бедно, но все же не жестил со мной. Эти звери меня порвут на куски, поломают меня.
Голоса за дверью становятся громче. Кто там еще. Алик? Лавр? Сколько их там пришло позабавиться с крысой?
Вздрагиваю, когда чужие руки касаются талии. Меня начинает тошнить. Они обхватывают меня, а после я чувствую, как накрывают груди, до боли сжимая соски.
– Нет! Не трогай!
Дергаюсь, но он сильнее. Тяжело дышит, вжимает меня в себя, и я чувствую поясницей его твердую эрекцию.
Кажется, что мой мозг вот-вот отключится. Мне физически плохо, как-то дурно становится, и я вообще почти ничего не соображаю.
Как будто отключаюсь и это сейчас совсем не я и не мое тело. Какое-то чужое, которого касаются чужие руки. Не его, не Саши, не моего хозяина.
Моего. Почему я думаю, что он мой? Почему сказала Стасу, что я с Лешим? На что я надеялась? Глупая, им всем просто все равно.
– Я не хочу, я не хочу-у! – пищу, но меня никто не слушает. Чувствую только, как крупная рука накрывает мою голую промежность, смачивая ее, а после меня выгибают так, как удобно ЕМУ.
Коленом он разводит мои бедра, грубо вклиниваясь между ними, и я уже не сдерживаю слезы. Становится трудно дышать, словно воздуха не хватает, и я как рыба хватаю губами эту густую массу, так и не насыщаясь ею.
Я ни черта не знала об унижении до этого момента. Даже тогда, когда те уроды меня избивали, у меня не было такого адского ощущения безысходности, ведь там… там был Леший.
Теперь же вот оно – мое унижение в чистом виде, когда ты не принадлежишь себе, когда твое тело пользуют все, кто только хочет этого.
Когда Стас накрывает ладонью мою попу, до боли сжимая ее, я дергаюсь. Я горю, кажется, я умираю.
Этот чужой мужчина меня касается, не целует и именно лапает, как товар. Как ни странно, орать я не могу. Говорить тоже. Из горла только вырываются какие-то хрипы, моя истерика внутри, и она меня сжирает.
Когда слышу, как щелкает пряжка его ремня, вся замираю, а после что-то шуршит, и я чувствую, как голую задницу опаляет огнем. Обжигает, бьет, ранит. Кажется, до крови, но кричать я не могу. Мне как-то плохо становится, и ощущение такое, что я сейчас упаду.
Удар, второй, третий по голой попе ремнем, а после я слышу звук расстегиваемой ширинки и чувствую, как по ногам что-то потекло. Опустив голову, с ужасом понимаю, что я описалась.
Кошмары имеют свойство сбываться, и сейчас как раз такой случай. Я уже сто раз пожалела, что ляпнула такое Лешему. Я не подумала, я просто вспылила, выкрикнула то, что наболело, и теперь дрожу от ужаса, ведь знаю, что играть со мной никто не будет.
Я выбрала не Лешего, я его оскорбила, и это ему не понравилось. Что он сделает со мной за это? Отдаст Алику и остальным? А может, повезет сразу к Бакирову, который размажет меня по стенке, точно насекомое? Михаил Александрович может. Сложно сказать, чего он НЕ может.
Едем довольно долго, я успеваю себе надумать все, что только можно. От расчлененки до того, что Леший с его дружками просто вывезут меня в лес, но нет. Когда машина останавливается и открывается багажник, я вижу, что мы в городе. Какие-то квартиры, и уже темно.
– Пошли.
Леший подходит и вытаскивает меня из багажника, тащит куда-то вперед, как заключенную, тогда как меня ноги едва держат. Руки затекли, и я чувствую себя овечкой, которую ведут на убой.
– Пожалуйста… пожалуйста, пожалуйста! Леший, не надо! Прошу, не отдавай меня им!
Упираюсь, но он сильнее. Его лицо просто каменное, никаких эмоций, хотя, пожалуй, нет. Злость все же есть. На меня, естественно.
– Я хочу быть под тобой! Хочу с тобой, ты мне не противен! – пытаюсь хоть как-то оправдаться и убедить его, но с ужасом понимаю, что это уже не работает. Он мне не верит, я убедительно орала Лешему в лицо о том, что меня тошнит от одного лишь его вида.
– Я боюсь, не-ет!
Опускаюсь на землю, хватаюсь за его руки, но упасть он мне не дает. Кажется, на нас смотрят люди, но Лешему абсолютно плевать на это. Он хватает меня за шкирку и с силой встряхивает, приводя в чувство.
– Успокойся! Актриса хренова, ты меня заебала уже! Не хочешь подо мной – будешь под всеми. Ты сделала свой выбор, девочка. Раз я тебе так противен, всех будешь обслуживать, – рычит мне в лицо, и я затыкаюсь, потому что больше не могу ни упираться, ни возникать. Слезы застилают глаза, и я всхлипываю. Похоже, это конец. Сколько их тут будет? Я не знаю.
Мы подходим к подъезду, и я замечаю знакомое мрачную высокую фигуру. Стас. Он курит на входе, здоровается за руку с Лешим, тогда как я прихожу в ужас. Нет, только не он. Этот психопат меня на ремни порежет, уж лучше Алик, лучше все они, чем этот Стас.
– Мужики, ну не надо… Саша…
Вцепляюсь ему в руку, но Леший уже даже не смотрит на меня. Он молча отдает меня Стасу, тогда как Беркут берет меня за предплечье и тащит в подъезд.
Я же как опьянела. Мне становится плохо, и я едва шевелю ногами. Все как будто не по-настоящему. Этого просто не может быть. Не со мной, не так, я не хочу быть подстилкой для братков, я не хочу…
– Не надо. Стас, не надо!
– Рот закрыла. Я тебе не Леший.
Стас – это дядька под два метра ростом. Черноволосый и черноглазый, крепкий мужик. Он старше Лешего, то ли бывший мент, то ли просто служил, но от этого не легче.
В подъезде так темно, что я не вижу собственных рук. Стас с легкостью меня затаскивает в одну из квартир. Свет не включается – похоже, это будет сходка. Так они это называют? Я не знаю, но догадываюсь, что сейчас будет. То же, что и на том складе было, а если буду кричать, они меня просто прирежут.
От ужаса начинают неметь пальцы рук. В квартире очень темно, закрыты шторы, а Стас даже не собирается включать свет. Ощущение клетки настигает мгновенно. Безысходность, паралитический ужас, шок.
Вздрагиваю, когда чувствую холодное прикосновение металла к телу. Рывок, второй, третий. Одежда спадает с меня, как с куклы. Стас чертов мясник, он мастерски отделит мою кожу от костей и сложит в две отдельные стопки, ведь, судя по тому, что я в клубе про него слышала, худшее, что может случиться, – это перейти Стасу дорогу.
– Умоляю, отпустите. Простите меня.
Не узнаю свой голос. Я стою у стены. Совершенно голая, он снял с меня даже обувь.
– Не надо.
Никто мне больше не отвечает. Стас с легкостью берет меня за руки и ведет куда-то прямо. Я иду по темному коридору и не вижу абсолютно ничего. Потом меня отпускают, я упираюсь ногами во что-то твердое.
– Нет, нет!
Мне не больно, но страшно так, что колени просто не сгибаются. Стас привел меня к шведской стенке или какому-то высокому турнику.
Вздрагиваю, когда слышу металлический лязг, после чего теплые ладони берут мои запястья и надевают на них наручники, высоко затягивают руки, растягивая меня как струну.
Из-за входной двери доносятся еще какие-то мужские голоса, и я начинаю рыдать. Леший отдал меня своим дружкам. Они сейчас по очереди зайдут или все вместе. От меня ничего не останется, и хуже всего то, что я не смогу помочь маме. Лекарства я ей так и не передала, а кроме меня, ей никто не помогает.
– Прошу, Стас, пожалуйста! Не трогайте меня. Я с Лешим! Я его…
Да, звучит жалко, но мне ничего не остается, кроме как умолять, однако понимаю, что толку в этом ноль. Я сама виновата, и уже слишком поздно.
Кажется, я даже своего сердца сейчас не чувствую. Агония и боль оттого, что меня сейчас пустят по кругу и попользуют все кому не лень. Кто виноват в этом? Леший? Или я сама?
Неважно. Важно то, что я сдохну после этого, я не выживу, ведь это не Саша, который худо-бедно, но все же не жестил со мной. Эти звери меня порвут на куски, поломают меня.
Голоса за дверью становятся громче. Кто там еще. Алик? Лавр? Сколько их там пришло позабавиться с крысой?
Вздрагиваю, когда чужие руки касаются талии. Меня начинает тошнить. Они обхватывают меня, а после я чувствую, как накрывают груди, до боли сжимая соски.
– Нет! Не трогай!
Дергаюсь, но он сильнее. Тяжело дышит, вжимает меня в себя, и я чувствую поясницей его твердую эрекцию.
Кажется, что мой мозг вот-вот отключится. Мне физически плохо, как-то дурно становится, и я вообще почти ничего не соображаю.
Как будто отключаюсь и это сейчас совсем не я и не мое тело. Какое-то чужое, которого касаются чужие руки. Не его, не Саши, не моего хозяина.
Моего. Почему я думаю, что он мой? Почему сказала Стасу, что я с Лешим? На что я надеялась? Глупая, им всем просто все равно.
– Я не хочу, я не хочу-у! – пищу, но меня никто не слушает. Чувствую только, как крупная рука накрывает мою голую промежность, смачивая ее, а после меня выгибают так, как удобно ЕМУ.
Коленом он разводит мои бедра, грубо вклиниваясь между ними, и я уже не сдерживаю слезы. Становится трудно дышать, словно воздуха не хватает, и я как рыба хватаю губами эту густую массу, так и не насыщаясь ею.
Я ни черта не знала об унижении до этого момента. Даже тогда, когда те уроды меня избивали, у меня не было такого адского ощущения безысходности, ведь там… там был Леший.
Теперь же вот оно – мое унижение в чистом виде, когда ты не принадлежишь себе, когда твое тело пользуют все, кто только хочет этого.
Когда Стас накрывает ладонью мою попу, до боли сжимая ее, я дергаюсь. Я горю, кажется, я умираю.
Этот чужой мужчина меня касается, не целует и именно лапает, как товар. Как ни странно, орать я не могу. Говорить тоже. Из горла только вырываются какие-то хрипы, моя истерика внутри, и она меня сжирает.
Когда слышу, как щелкает пряжка его ремня, вся замираю, а после что-то шуршит, и я чувствую, как голую задницу опаляет огнем. Обжигает, бьет, ранит. Кажется, до крови, но кричать я не могу. Мне как-то плохо становится, и ощущение такое, что я сейчас упаду.
Удар, второй, третий по голой попе ремнем, а после я слышу звук расстегиваемой ширинки и чувствую, как по ногам что-то потекло. Опустив голову, с ужасом понимаю, что я описалась.
Она меня вывела, просто до края довела. Эта девка плохо действовала на меня и вместо того, чтобы быть послушной, постоянно качала права. Ирка возмущалась и шипела, точно гремучая змейка, вот только последние слова, сказанные мышкой, выпустили на волю моего зверя, которого до этого я держал в узде.
Она орала мне в лицо, что я ей противен и ее от меня тошнит. В серых глазах стояла такая ненависть ко мне, и у меня просто вскипела кровь.
Не хочет со мной – не надо! Вообще, блядь, не проблема. Отвезу Алику, пусть он ее воспитывает, хотя сам прекрасно понимаю, что такой, как Алик, ее просто разорвет на куски и спустит в канаву.
Девчонка орала всю дорогу, а я сильнее нажимал на педаль газа, понимая, что сам ввязался в опасную игру и совсем скоро мне надо ее заканчивать, не то крысой стану уже я и, что хуже, подвергну свою семью опасности, чего мне бы хотелось меньше всего.
Сначала я думал отдать девку Тохе и забыть о ней, но в итоге позвонил Стасу. Мне была нужна новая хата, так как текущая больше не была безопасной, судя по тому, что сделали с квартирой Иры.
Кто именно поджег, было неважно. Скорее всего, Тоха, но я не виню его за это, я просто понимаю, что с ним не договориться. Ирка на него работала несколько лет, а он лучший друг Бакира, и что бы там не произошло, Тоха всегда будет за Мишку. Они поднялись вместе, я позже уже с ними познакомился, но все же это тоже мой круг.
Я предаю своих. Не знаю, в какой момент эти мысли начали лезть в голову. Одно только понимаю: мысли эти неправильные, и мне нужно как можно скорее избавиться от крысы, чтобы перестать быть предателем пусть не лучшего друга, но очень влиятельного товарища.
Она упиралась. Я едва дотащил Иру до хаты Стаса. Девочка все время падала на землю, пищала и брыкалась, но, честно говоря, она меня уже достала до такой степени, что я реально захотел отдать ее Стасу и забыть о ее существовании навсегда.
Я хотел преподать ей урок, и у меня все получалось. Поначалу. Раздел ее догола и привязал за руки. Ирка рыдала. Всхлипывала, дрожала, и что-то не было похоже, что хочет другого мужика. Там желанием и не пахло.
Было очень темно, но я все видел прекрасно, так как знал эту квартиру. Ира пищала и вздрагивала от каждого моего прикосновения. Я не говорил с ней и не понимал, догадалась она, что это был я или нет, но, судя по тому, как тряслась, она так и не поняла, однако становилось лишь хуже. С какого-то ляда она начала говорить, что моя. Ира поверила, что ее затащил в квартиру Стас, тогда как он даже не входил сюда.
Я передумал в последний момент. Просто пожадничал, не захотел ее отдать Беркуту, потому что прекрасно знал, что после него уже некого мне будет забирать, тем более что я лично хотел наказать ее непослушную задницу.
Ирка боялась, и от ее бойкости не осталось и следа. Хрупкое дрожащее тело, сексуальное даже в таком виде. Стройные ноги, упругая стоячая грудь, тонкая талия. Я бы мог ею наслаждаться, если бы не ее скверный характер и непослушная задница.
Я не выдержал и достал ремень. Хлестнул им ее пару раз жопе, но девчонка даже не закричала. Захрипела только, разревелась еще сильнее. Что-то не похоже, что она хотела другого мужика, потому что, как я ни лапал ее, она только дрожала, но когда смочил ее и принялся расстегивать ширинку, то понял, что что-то идет не так.
Мышка затихла. По ее хриплому дыханию я понял, что она не истерит. Ей стало плохо, и я резко убрал от нее руки, а еще заметил, что она описалась. Вот так, стоя связанной в чужой квартире, она, блядь, от страха обмочилась, и я понял, что все. Она уже наказана, с нее хватит.
Я вышел в подъезд покурить. Почему-то у самого дрожали руки. Стас уже ушел и квартира в моем распоряжении. На какое время? Я не знаю. Неделя максимум, а потом я все равно отвезу эту девку пацанам. Наигрался, блядь, хуже только сделал. Себе.
Выкидываю бычок и возвращаюсь в квартиру. Включаю свет и стискиваю зубы от увиденного. Девчонка висит на этом турнике, под ней лужа натекла, и Ира бледная как стена.
Крупно дрожит, по ее носу стекают капли слез, и я понимаю, что перегнул. Не надо было с ней так. Ирка испугалась.
Подхожу к ней, а она аж дергается, забивается в угол, опуская голову, пытается закрыться, а у меня в груди колет. Мы могли бы по-нормальному, если бы она держала свой острый язык за зубами.
– Не надо… не надо… – шепчет, а я в глаза ее смотрю. Полны слез, губы белые дрожат, вот же ж блядство.
– Успокойся. Не трону.
Быстро отстегиваю ее от наручников и вижу, что она ни хрена на ногах не стоит. Покачивает ее всю, дышит тяжело, и ее трясет уж больно сильно.
– Иди сюда.
Подхватываю девку на руки и несу в ванную. Она молчит, даже когда набираю воду. Руками только прикрывается, ноги вместе сомкнула и ревет.
Я купаю ее сам, быстро вытираю пол и достаю мышку из ванной. Завернув в полотенце, укладываю в кровать. Ирка все еще молчит, и она какая-то вялая. Испугалась просто сильно, но даже в кровати вижу, что ее трясет.
Смотрит на меня невыносимо, точно зверек затравленный, с опаской поглядывая на дверь, и я понимаю, чего она ждет. Ждет, когда придут пацаны.
Она меня вывела, просто до края довела. Эта девка плохо действовала на меня и вместо того, чтобы быть послушной, постоянно качала права. Ирка возмущалась и шипела, точно гремучая змейка, вот только последние слова, сказанные мышкой, выпустили на волю моего зверя, которого до этого я держал в узде.
Она орала мне в лицо, что я ей противен и ее от меня тошнит. В серых глазах стояла такая ненависть ко мне, и у меня просто вскипела кровь.
Не хочет со мной – не надо! Вообще, блядь, не проблема. Отвезу Алику, пусть он ее воспитывает, хотя сам прекрасно понимаю, что такой, как Алик, ее просто разорвет на куски и спустит в канаву.
Девчонка орала всю дорогу, а я сильнее нажимал на педаль газа, понимая, что сам ввязался в опасную игру и совсем скоро мне надо ее заканчивать, не то крысой стану уже я и, что хуже, подвергну свою семью опасности, чего мне бы хотелось меньше всего.
Сначала я думал отдать девку Тохе и забыть о ней, но в итоге позвонил Стасу. Мне была нужна новая хата, так как текущая больше не была безопасной, судя по тому, что сделали с квартирой Иры.
Кто именно поджег, было неважно. Скорее всего, Тоха, но я не виню его за это, я просто понимаю, что с ним не договориться. Ирка на него работала несколько лет, а он лучший друг Бакира, и что бы там не произошло, Тоха всегда будет за Мишку. Они поднялись вместе, я позже уже с ними познакомился, но все же это тоже мой круг.
Я предаю своих. Не знаю, в какой момент эти мысли начали лезть в голову. Одно только понимаю: мысли эти неправильные, и мне нужно как можно скорее избавиться от крысы, чтобы перестать быть предателем пусть не лучшего друга, но очень влиятельного товарища.
Она упиралась. Я едва дотащил Иру до хаты Стаса. Девочка все время падала на землю, пищала и брыкалась, но, честно говоря, она меня уже достала до такой степени, что я реально захотел отдать ее Стасу и забыть о ее существовании навсегда.
Я хотел преподать ей урок, и у меня все получалось. Поначалу. Раздел ее догола и привязал за руки. Ирка рыдала. Всхлипывала, дрожала, и что-то не было похоже, что хочет другого мужика. Там желанием и не пахло.
Было очень темно, но я все видел прекрасно, так как знал эту квартиру. Ира пищала и вздрагивала от каждого моего прикосновения. Я не говорил с ней и не понимал, догадалась она, что это был я или нет, но, судя по тому, как тряслась, она так и не поняла, однако становилось лишь хуже. С какого-то ляда она начала говорить, что моя. Ира поверила, что ее затащил в квартиру Стас, тогда как он даже не входил сюда.
Я передумал в последний момент. Просто пожадничал, не захотел ее отдать Беркуту, потому что прекрасно знал, что после него уже некого мне будет забирать, тем более что я лично хотел наказать ее непослушную задницу.
Ирка боялась, и от ее бойкости не осталось и следа. Хрупкое дрожащее тело, сексуальное даже в таком виде. Стройные ноги, упругая стоячая грудь, тонкая талия. Я бы мог ею наслаждаться, если бы не ее скверный характер и непослушная задница.
Я не выдержал и достал ремень. Хлестнул им ее пару раз жопе, но девчонка даже не закричала. Захрипела только, разревелась еще сильнее. Что-то не похоже, что она хотела другого мужика, потому что, как я ни лапал ее, она только дрожала, но когда смочил ее и принялся расстегивать ширинку, то понял, что что-то идет не так.
Мышка затихла. По ее хриплому дыханию я понял, что она не истерит. Ей стало плохо, и я резко убрал от нее руки, а еще заметил, что она описалась. Вот так, стоя связанной в чужой квартире, она, блядь, от страха обмочилась, и я понял, что все. Она уже наказана, с нее хватит.
Я вышел в подъезд покурить. Почему-то у самого дрожали руки. Стас уже ушел и квартира в моем распоряжении. На какое время? Я не знаю. Неделя максимум, а потом я все равно отвезу эту девку пацанам. Наигрался, блядь, хуже только сделал. Себе.
Выкидываю бычок и возвращаюсь в квартиру. Включаю свет и стискиваю зубы от увиденного. Девчонка висит на этом турнике, под ней лужа натекла, и Ира бледная как стена.
Крупно дрожит, по ее носу стекают капли слез, и я понимаю, что перегнул. Не надо было с ней так. Ирка испугалась.
Подхожу к ней, а она аж дергается, забивается в угол, опуская голову, пытается закрыться, а у меня в груди колет. Мы могли бы по-нормальному, если бы она держала свой острый язык за зубами.
– Не надо… не надо… – шепчет, а я в глаза ее смотрю. Полны слез, губы белые дрожат, вот же ж блядство.
– Успокойся. Не трону.
Быстро отстегиваю ее от наручников и вижу, что она ни хрена на ногах не стоит. Покачивает ее всю, дышит тяжело, и ее трясет уж больно сильно.
– Иди сюда.
Подхватываю девку на руки и несу в ванную. Она молчит, даже когда набираю воду. Руками только прикрывается, ноги вместе сомкнула и ревет.
Я купаю ее сам, быстро вытираю пол и достаю мышку из ванной. Завернув в полотенце, укладываю в кровать. Ирка все еще молчит, и она какая-то вялая. Испугалась просто сильно, но даже в кровати вижу, что ее трясет.
Смотрит на меня невыносимо, точно зверек затравленный, с опаской поглядывая на дверь, и я понимаю, чего она ждет. Ждет, когда придут пацаны.
Я была полной дурой, когда думала, что можно играть в какие-то игры с бандитами и тем более выводить их из себя. Нет, это было страшной ошибкой, потому что такие, как Леший, в игры не играют. Они наказывают, и он меня наказал.
Это было не столько больно, сколько унизительно. Когда ты чувствуешь чужие прикосновения на своем теле, когда получаешь ремня и понимаешь, что вот-вот будешь изнасиловала толпой огромных мужиков.
Стас касался меня вовсе не так, как Леший. Более грубо и жестко, трогал, точно вещь, и мне было адски просто страшно. Вот теперь я поняла разницу. Леший хоть и наказывал меня, но не так, он не делал мне больно, с ним я даже получала удовольствие, и меня вовсе не тошнило от него. Ни разу.
Я ошиблась и теперь очень жалею, да только поздно. Он отдал меня своим дружкам, а те уже не будут меня ни оберегать, ни жалеть, и хоть Леший тоже не жалел, но не брал меня силой.
Я не знаю, что тогда случилось, я этого не хотела и не планировала, но мой организм дал сбой. У меня такого ни разу не было, чтобы описаться, это было страшно унизительно, и не знаю почему, но после этого Стас перестал меня касаться.
Он вышел, и через пять минут вернулся Леший. Я же не знала, как реагировать, точнее, я уже не могла реагировать иначе, кроме как рыдать.
От ужаса и унижения, от понимания того, что я и правда всего лишь игрушка в его руках и он волен делать со мной все, что пожелает.
Я думала, что Леший будет смеяться надо мной или бить словами, видя мое положение, но он ничего не сказал, просто отстегнул меня от наручников, искупал и уложил в кровать.
И вот теперь, лежа под теплым одеялом, я с опаской поглядываю на дверь, понимая, что это был просто первый раунд и сейчас они начнут входить сюда. Потому я в постели. Так, наверное, им будет удобнее, а Леший… похоже, Леший будет на это все смотреть.
– Хорош трястись. Перестань реветь, говорю! – басит, сидя рядом в кресле, а я не могу. Меня просто всю колотит, и я понимаю, что Леший никакой мне не друг. Он тоже один из них, я ему уже все сказала. И пусть теперь жалею, но уже поздно. Скоро все начнется, они будут рвать меня на куски.
– Ты смотреть будешь? Поэтому здесь?
Поглядываю на него с опаской, и Леший сводит брови.
– На что смотреть?
– На то, как они меня…
Вымолвить это не получается, слезы снова собираются в глазах, но Леший достает сигарету и закуривает прямо в квартире, стряхивая пепел в небольшую чашку на столе.
– Успокойся и ложись спать. От тебя толку все равно никакого нет. Хорош пялиться на меня. Спи, сказал! Никто не придет сегодня.
Его бархатный голос немного успокаивает, хоть я и понимаю прекрасно, что это сработало только сегодня. Что будет завтра, Леший не сказал, но я и так прекрасно догадываюсь.
Ответить мне нечего. Возразить тоже. Я настолько вымоталась и перенервничала, что даже не замечаю, как засыпаю совершенно голая в чужой квартире, не понимая, как быстро разрушилась моя жизнь до самого основания.
Следующим утром Леший отвозит меня на другую квартиру. Сонная, я плохо соображаю, мы почти не говорим и я просто делаю то, что он приказывает.
Он приводит меня в какую-то спальню и я дремлю еще пару часов, свернувшись клубком на кровати. Мне это надо: воздух, пауза, передышка, – иначе сойду с ума.
Когда просыпаюсь, Лешего нет рядом и я могу спокойно осмотреть квартиру. Трешка с хорошим ремонтом, кроме спальни еще есть гостиная и детская. Я это понимаю по огромному количеству игрушек и детских вещей. На комоде нахожу фотографию. Мальчик лет четырех. Темноволосый и сероглазый. Леший держит его на руках. На другом фото женщина. Молодая, красивая, с большим круглым животом. Это его жена, у Саши есть женщина, и это похоже на его личную квартиру.
– Кто тебе разрешал трогать вещи?
Я едва не роняю рамочку от низкого голоса и, обернувшись, вижу Лешего. Он стоит в дверях, а рядом с ним маленький мальчик, фото которого я держу в ладонях.
В жизни этот малыш еще более красивый, очень похож на Лешего, а значит… значит, и мама где-то тут рядом, если не пришла вместе с ними.
– Извини. Я не знала, что это твоя квартира, просто смотрела.
– Иди на кухню. Не трогай здесь ничего.
– А кто эта тетя, пап? – спрашивает мальчик, и мне становится не по себе. Задерживаю дыхание. Как он меня представит?
– Никто, – отвечает Леший, пронизывая меня строгим взглядом, и я опускаю глаза. Никто. Верно. Я просто никто. У меня даже имени теперь нет.
– Женька, бери что надо, позавтракаешь и поехали.
– Ага, сейчас.
Мальчик смело проходит в комнату и начинает собирать какие-то игрушки в маленький рюкзак, тогда как я почему-то отхожу от него на шаг назад.
Я ничего не понимаю уже. Все смешалось в какую-то кашу, и я не знаю, что происходит и как мне себя вести.
Осторожно подхожу к Лешему и становлюсь напротив него.
– Что я здесь делаю? Почему я здесь?
– В прошлую квартиру вернуться ты уже не можешь. Иди на кухню. Накрой на стол.
– Хорошо, – отвечаю словно в каком-то дурмане и медленно иду по коридору, пока не попадаю в просторную кухню. На столе два пакета продуктов, заглянув в которые я нахожу много сыра и колбасу, какие-то овощи, фрукты, конфеты.
На скорую руку накрываю на стол, едва заканчиваю, как в проходе мелькает этот мальчик и Леший сразу за ним.
Я же сторонюсь их. Не хочу быть рядом с ребенком, а то Леший еще скажет, что я обидела его дитя, и тогда моя жизнь закончится еще быстрее, чем должна.
– Садись, Жень. Поешь, и едем, – мягко подталкивает его Леший. Опустив голову, я хочу пройти мимо них в коридор, но мужчина берет меня за предплечье, останавливая.
– Ты тоже, Ир.
– Я потом. Сама. Не буду мешать вам.
– Нет. Ты поешь. Со мной. С нами, – настаивает Леший, и мне ничего не остается, кроме как кивнуть.
Я сажусь напротив них за стол, но мне кусок в горло не лезет. Все запуталось. Я как на ножах, потому что уже не летаю в облаках.
Вчера Стас почему-то меня не тронул – вероятно, просто побрезговал после того, как я сделала под собой лужу, но ведь сегодня ему ничего не мешает прийти снова. И остальным тоже.
– Мышка. Отмирай, – обращается Леший, и я поднимаю голову. Встречаемся взглядами. Невольно напрягаю живот от стыда и кладу бутерброд на пустую тарелку.
– А почему она “мышка”, пап? Сыр любит? – спрашивает мальчик, коротко мне улыбаясь, и я не знаю, как реагировать. Кажется, одно лишнее слово – и меня прикончат на месте.
– Да, любит. Очень, – усмехается коротко Леший, смотря на меня. Чувствую, как пылают щеки, а еще реветь хочется. Я устала. Смертельно просто.
– Где его мама? – выпаливаю и только потом думаю. Не знаю, зачем спросила, просто вырвалось. Блин.
Леший мгновенно реагирует, и почему-то его взгляд темнеет. Мальчик при этом тоже смотрит на меня со вселенской грустью.
– Мама там. На облачке.
Показывает вверх ручкой, и я понимаю, какую дурость сморозила, да еще и при ребенке.
– Извините. Я не знала.
Леший сцепляет огромные руки в кулаки и как-то торопливо поднимается. На меня ноль внимания, словно я тут не ценнее его мебели, хотя так оно и есть.
– Поел?
– Ага.
– Идем тогда. Бери свой рюкзак.
Они уходят, и я слышу щелчок в замке. Осматриваюсь по сторонам: опять чужая квартира, я совершенно не понимаю, сколько времени у меня осталось. Хуже того – я вторые сутки не знаю, как мама.
Не нахожу своего телефона, лекарств ей так и не передали. Чертов Леший. Он это делает специально. Чтобы мне было больнее, я уверена.
Я была полной дурой, когда думала, что можно играть в какие-то игры с бандитами и тем более выводить их из себя. Нет, это было страшной ошибкой, потому что такие, как Леший, в игры не играют. Они наказывают, и он меня наказал.
Это было не столько больно, сколько унизительно. Когда ты чувствуешь чужие прикосновения на своем теле, когда получаешь ремня и понимаешь, что вот-вот будешь изнасиловала толпой огромных мужиков.
Стас касался меня вовсе не так, как Леший. Более грубо и жестко, трогал, точно вещь, и мне было адски просто страшно. Вот теперь я поняла разницу. Леший хоть и наказывал меня, но не так, он не делал мне больно, с ним я даже получала удовольствие, и меня вовсе не тошнило от него. Ни разу.
Я ошиблась и теперь очень жалею, да только поздно. Он отдал меня своим дружкам, а те уже не будут меня ни оберегать, ни жалеть, и хоть Леший тоже не жалел, но не брал меня силой.
Я не знаю, что тогда случилось, я этого не хотела и не планировала, но мой организм дал сбой. У меня такого ни разу не было, чтобы описаться, это было страшно унизительно, и не знаю почему, но после этого Стас перестал меня касаться.
Он вышел, и через пять минут вернулся Леший. Я же не знала, как реагировать, точнее, я уже не могла реагировать иначе, кроме как рыдать.
От ужаса и унижения, от понимания того, что я и правда всего лишь игрушка в его руках и он волен делать со мной все, что пожелает.
Я думала, что Леший будет смеяться надо мной или бить словами, видя мое положение, но он ничего не сказал, просто отстегнул меня от наручников, искупал и уложил в кровать.
И вот теперь, лежа под теплым одеялом, я с опаской поглядываю на дверь, понимая, что это был просто первый раунд и сейчас они начнут входить сюда. Потому я в постели. Так, наверное, им будет удобнее, а Леший… похоже, Леший будет на это все смотреть.
– Хорош трястись. Перестань реветь, говорю! – басит, сидя рядом в кресле, а я не могу. Меня просто всю колотит, и я понимаю, что Леший никакой мне не друг. Он тоже один из них, я ему уже все сказала. И пусть теперь жалею, но уже поздно. Скоро все начнется, они будут рвать меня на куски.
– Ты смотреть будешь? Поэтому здесь?
Поглядываю на него с опаской, и Леший сводит брови.
– На что смотреть?
– На то, как они меня…
Вымолвить это не получается, слезы снова собираются в глазах, но Леший достает сигарету и закуривает прямо в квартире, стряхивая пепел в небольшую чашку на столе.
– Успокойся и ложись спать. От тебя толку все равно никакого нет. Хорош пялиться на меня. Спи, сказал! Никто не придет сегодня.
Его бархатный голос немного успокаивает, хоть я и понимаю прекрасно, что это сработало только сегодня. Что будет завтра, Леший не сказал, но я и так прекрасно догадываюсь.
Ответить мне нечего. Возразить тоже. Я настолько вымоталась и перенервничала, что даже не замечаю, как засыпаю совершенно голая в чужой квартире, не понимая, как быстро разрушилась моя жизнь до самого основания.
Следующим утром Леший отвозит меня на другую квартиру. Сонная, я плохо соображаю, мы почти не говорим и я просто делаю то, что он приказывает.
Он приводит меня в какую-то спальню и я дремлю еще пару часов, свернувшись клубком на кровати. Мне это надо: воздух, пауза, передышка, – иначе сойду с ума.
Когда просыпаюсь, Лешего нет рядом и я могу спокойно осмотреть квартиру. Трешка с хорошим ремонтом, кроме спальни еще есть гостиная и детская. Я это понимаю по огромному количеству игрушек и детских вещей. На комоде нахожу фотографию. Мальчик лет четырех. Темноволосый и сероглазый. Леший держит его на руках. На другом фото женщина. Молодая, красивая, с большим круглым животом. Это его жена, у Саши есть женщина, и это похоже на его личную квартиру.
– Кто тебе разрешал трогать вещи?
Я едва не роняю рамочку от низкого голоса и, обернувшись, вижу Лешего. Он стоит в дверях, а рядом с ним маленький мальчик, фото которого я держу в ладонях.
В жизни этот малыш еще более красивый, очень похож на Лешего, а значит… значит, и мама где-то тут рядом, если не пришла вместе с ними.
– Извини. Я не знала, что это твоя квартира, просто смотрела.
– Иди на кухню. Не трогай здесь ничего.
– А кто эта тетя, пап? – спрашивает мальчик, и мне становится не по себе. Задерживаю дыхание. Как он меня представит?
– Никто, – отвечает Леший, пронизывая меня строгим взглядом, и я опускаю глаза. Никто. Верно. Я просто никто. У меня даже имени теперь нет.
– Женька, бери что надо, позавтракаешь и поехали.
– Ага, сейчас.
Мальчик смело проходит в комнату и начинает собирать какие-то игрушки в маленький рюкзак, тогда как я почему-то отхожу от него на шаг назад.
Я ничего не понимаю уже. Все смешалось в какую-то кашу, и я не знаю, что происходит и как мне себя вести.
Осторожно подхожу к Лешему и становлюсь напротив него.
– Что я здесь делаю? Почему я здесь?
– В прошлую квартиру вернуться ты уже не можешь. Иди на кухню. Накрой на стол.
– Хорошо, – отвечаю словно в каком-то дурмане и медленно иду по коридору, пока не попадаю в просторную кухню. На столе два пакета продуктов, заглянув в которые я нахожу много сыра и колбасу, какие-то овощи, фрукты, конфеты.
На скорую руку накрываю на стол, едва заканчиваю, как в проходе мелькает этот мальчик и Леший сразу за ним.
Я же сторонюсь их. Не хочу быть рядом с ребенком, а то Леший еще скажет, что я обидела его дитя, и тогда моя жизнь закончится еще быстрее, чем должна.
– Садись, Жень. Поешь, и едем, – мягко подталкивает его Леший. Опустив голову, я хочу пройти мимо них в коридор, но мужчина берет меня за предплечье, останавливая.
– Ты тоже, Ир.
– Я потом. Сама. Не буду мешать вам.
– Нет. Ты поешь. Со мной. С нами, – настаивает Леший, и мне ничего не остается, кроме как кивнуть.
Я сажусь напротив них за стол, но мне кусок в горло не лезет. Все запуталось. Я как на ножах, потому что уже не летаю в облаках.
Вчера Стас почему-то меня не тронул – вероятно, просто побрезговал после того, как я сделала под собой лужу, но ведь сегодня ему ничего не мешает прийти снова. И остальным тоже.
– Мышка. Отмирай, – обращается Леший, и я поднимаю голову. Встречаемся взглядами. Невольно напрягаю живот от стыда и кладу бутерброд на пустую тарелку.
– А почему она “мышка”, пап? Сыр любит? – спрашивает мальчик, коротко мне улыбаясь, и я не знаю, как реагировать. Кажется, одно лишнее слово – и меня прикончат на месте.
– Да, любит. Очень, – усмехается коротко Леший, смотря на меня. Чувствую, как пылают щеки, а еще реветь хочется. Я устала. Смертельно просто.
– Где его мама? – выпаливаю и только потом думаю. Не знаю, зачем спросила, просто вырвалось. Блин.
Леший мгновенно реагирует, и почему-то его взгляд темнеет. Мальчик при этом тоже смотрит на меня со вселенской грустью.
– Мама там. На облачке.
Показывает вверх ручкой, и я понимаю, какую дурость сморозила, да еще и при ребенке.
– Извините. Я не знала.
Леший сцепляет огромные руки в кулаки и как-то торопливо поднимается. На меня ноль внимания, словно я тут не ценнее его мебели, хотя так оно и есть.
– Поел?
– Ага.
– Идем тогда. Бери свой рюкзак.
Они уходят, и я слышу щелчок в замке. Осматриваюсь по сторонам: опять чужая квартира, я совершенно не понимаю, сколько времени у меня осталось. Хуже того – я вторые сутки не знаю, как мама.
Не нахожу своего телефона, лекарств ей так и не передали. Чертов Леший. Он это делает специально. Чтобы мне было больнее, я уверена.
Я была полной дурой, когда думала, что можно играть в какие-то игры с бандитами и тем более выводить их из себя. Нет, это было страшной ошибкой, потому что такие, как Леший, в игры не играют. Они наказывают, и он меня наказал.
Это было не столько больно, сколько унизительно. Когда ты чувствуешь чужие прикосновения на своем теле, когда получаешь ремня и понимаешь, что вот-вот будешь изнасиловала толпой огромных мужиков.
Стас касался меня вовсе не так, как Леший. Более грубо и жестко, трогал, точно вещь, и мне было адски просто страшно. Вот теперь я поняла разницу. Леший хоть и наказывал меня, но не так, он не делал мне больно, с ним я даже получала удовольствие, и меня вовсе не тошнило от него. Ни разу.
Я ошиблась и теперь очень жалею, да только поздно. Он отдал меня своим дружкам, а те уже не будут меня ни оберегать, ни жалеть, и хоть Леший тоже не жалел, но не брал меня силой.
Я не знаю, что тогда случилось, я этого не хотела и не планировала, но мой организм дал сбой. У меня такого ни разу не было, чтобы описаться, это было страшно унизительно, и не знаю почему, но после этого Стас перестал меня касаться.
Он вышел, и через пять минут вернулся Леший. Я же не знала, как реагировать, точнее, я уже не могла реагировать иначе, кроме как рыдать.
От ужаса и унижения, от понимания того, что я и правда всего лишь игрушка в его руках и он волен делать со мной все, что пожелает.
Я думала, что Леший будет смеяться надо мной или бить словами, видя мое положение, но он ничего не сказал, просто отстегнул меня от наручников, искупал и уложил в кровать.
И вот теперь, лежа под теплым одеялом, я с опаской поглядываю на дверь, понимая, что это был просто первый раунд и сейчас они начнут входить сюда. Потому я в постели. Так, наверное, им будет удобнее, а Леший… похоже, Леший будет на это все смотреть.
– Хорош трястись. Перестань реветь, говорю! – басит, сидя рядом в кресле, а я не могу. Меня просто всю колотит, и я понимаю, что Леший никакой мне не друг. Он тоже один из них, я ему уже все сказала. И пусть теперь жалею, но уже поздно. Скоро все начнется, они будут рвать меня на куски.
– Ты смотреть будешь? Поэтому здесь?
Поглядываю на него с опаской, и Леший сводит брови.
– На что смотреть?
– На то, как они меня…
Вымолвить это не получается, слезы снова собираются в глазах, но Леший достает сигарету и закуривает прямо в квартире, стряхивая пепел в небольшую чашку на столе.
– Успокойся и ложись спать. От тебя толку все равно никакого нет. Хорош пялиться на меня. Спи, сказал! Никто не придет сегодня.
Его бархатный голос немного успокаивает, хоть я и понимаю прекрасно, что это сработало только сегодня. Что будет завтра, Леший не сказал, но я и так прекрасно догадываюсь.
Ответить мне нечего. Возразить тоже. Я настолько вымоталась и перенервничала, что даже не замечаю, как засыпаю совершенно голая в чужой квартире, не понимая, как быстро разрушилась моя жизнь до самого основания.
Следующим утром Леший отвозит меня на другую квартиру. Сонная, я плохо соображаю, мы почти не говорим и я просто делаю то, что он приказывает.
Он приводит меня в какую-то спальню и я дремлю еще пару часов, свернувшись клубком на кровати. Мне это надо: воздух, пауза, передышка, – иначе сойду с ума.
Когда просыпаюсь, Лешего нет рядом и я могу спокойно осмотреть квартиру. Трешка с хорошим ремонтом, кроме спальни еще есть гостиная и детская. Я это понимаю по огромному количеству игрушек и детских вещей. На комоде нахожу фотографию. Мальчик лет четырех. Темноволосый и сероглазый. Леший держит его на руках. На другом фото женщина. Молодая, красивая, с большим круглым животом. Это его жена, у Саши есть женщина, и это похоже на его личную квартиру.
– Кто тебе разрешал трогать вещи?
Я едва не роняю рамочку от низкого голоса и, обернувшись, вижу Лешего. Он стоит в дверях, а рядом с ним маленький мальчик, фото которого я держу в ладонях.
В жизни этот малыш еще более красивый, очень похож на Лешего, а значит… значит, и мама где-то тут рядом, если не пришла вместе с ними.
– Извини. Я не знала, что это твоя квартира, просто смотрела.
– Иди на кухню. Не трогай здесь ничего.
– А кто эта тетя, пап? – спрашивает мальчик, и мне становится не по себе. Задерживаю дыхание. Как он меня представит?
– Никто, – отвечает Леший, пронизывая меня строгим взглядом, и я опускаю глаза. Никто. Верно. Я просто никто. У меня даже имени теперь нет.
– Женька, бери что надо, позавтракаешь и поехали.
– Ага, сейчас.
Мальчик смело проходит в комнату и начинает собирать какие-то игрушки в маленький рюкзак, тогда как я почему-то отхожу от него на шаг назад.
Я ничего не понимаю уже. Все смешалось в какую-то кашу, и я не знаю, что происходит и как мне себя вести.
Осторожно подхожу к Лешему и становлюсь напротив него.
– Что я здесь делаю? Почему я здесь?
– В прошлую квартиру вернуться ты уже не можешь. Иди на кухню. Накрой на стол.
– Хорошо, – отвечаю словно в каком-то дурмане и медленно иду по коридору, пока не попадаю в просторную кухню. На столе два пакета продуктов, заглянув в которые я нахожу много сыра и колбасу, какие-то овощи, фрукты, конфеты.
На скорую руку накрываю на стол, едва заканчиваю, как в проходе мелькает этот мальчик и Леший сразу за ним.
Я же сторонюсь их. Не хочу быть рядом с ребенком, а то Леший еще скажет, что я обидела его дитя, и тогда моя жизнь закончится еще быстрее, чем должна.
– Садись, Жень. Поешь, и едем, – мягко подталкивает его Леший. Опустив голову, я хочу пройти мимо них в коридор, но мужчина берет меня за предплечье, останавливая.
– Ты тоже, Ир.
– Я потом. Сама. Не буду мешать вам.
– Нет. Ты поешь. Со мной. С нами, – настаивает Леший, и мне ничего не остается, кроме как кивнуть.
Я сажусь напротив них за стол, но мне кусок в горло не лезет. Все запуталось. Я как на ножах, потому что уже не летаю в облаках.
Вчера Стас почему-то меня не тронул – вероятно, просто побрезговал после того, как я сделала под собой лужу, но ведь сегодня ему ничего не мешает прийти снова. И остальным тоже.
– Мышка. Отмирай, – обращается Леший, и я поднимаю голову. Встречаемся взглядами. Невольно напрягаю живот от стыда и кладу бутерброд на пустую тарелку.
– А почему она “мышка”, пап? Сыр любит? – спрашивает мальчик, коротко мне улыбаясь, и я не знаю, как реагировать. Кажется, одно лишнее слово – и меня прикончат на месте.
– Да, любит. Очень, – усмехается коротко Леший, смотря на меня. Чувствую, как пылают щеки, а еще реветь хочется. Я устала. Смертельно просто.
– Где его мама? – выпаливаю и только потом думаю. Не знаю, зачем спросила, просто вырвалось. Блин.
Леший мгновенно реагирует, и почему-то его взгляд темнеет. Мальчик при этом тоже смотрит на меня со вселенской грустью.
– Мама там. На облачке.
Показывает вверх ручкой, и я понимаю, какую дурость сморозила, да еще и при ребенке.
– Извините. Я не знала.
Леший сцепляет огромные руки в кулаки и как-то торопливо поднимается. На меня ноль внимания, словно я тут не ценнее его мебели, хотя так оно и есть.
– Поел?
– Ага.
– Идем тогда. Бери свой рюкзак.
Они уходят, и я слышу щелчок в замке. Осматриваюсь по сторонам: опять чужая квартира, я совершенно не понимаю, сколько времени у меня осталось. Хуже того – я вторые сутки не знаю, как мама.
Не нахожу своего телефона, лекарств ей так и не передали. Чертов Леший. Он это делает специально. Чтобы мне было больнее, я уверена.
Сажусь на диван и обхватываю себя руками. Часы тянутся медленно, а нервы мои рвутся быстро. События вчерашней ночи не выходят из головы, и теперь я вздрагиваю от каждого шороха.
Это ведь потому Леший ребенка забрал. Чтобы он не видел, что будет происходить, когда его дружки заявятся сюда. Я уже трижды душ принимала, но ощущения чужих рук с тела так и не смылись, все еще помню, как Стас касался меня.
В этот день я много думаю. О своей жизни, решениях и ошибках, которых было слишком много за короткий промежуток времени.
Хаммер и Фил. Я ведь знала их, пусть и не близко. У них наверняка были друзья, девушки, какие-то родственники. Хаммер был таким красивым мужчиной, им надо было жить и жить еще, а теперь их нет по моей вине. Нет, я не отрицаю, но и время назад уже не вернуть.
Мама… Я же не заслуживаю ее. Зачем ей вообще такая дочь, которая невольно стала виновницей убийства? Зачем ей дочь, которая ни на что не годная, не смогла уберечь квартиру и даже не удосужились принести ей лекарства?
Что я вообще в жизни сделала хорошего? Училась, а потом работала. Когда мама заболела, я уже не думала вообще ни о чем, кроме как о том, чтобы болезнь скорее отступила. Хах, часто казалось, что мне не двадцать два, а сорок два как минимум.
Молодости толком не было: школа, а потом сразу обязательства и проблемы. Учиться никогда, замуж не вышла, а потом еще и Сережу потеряла. Это все я, и, похоже, хуже меня просто нет.
У меня нет такого ангельского характера, как у той девочки Лины, у которой покровитель сам Бакиров. У меня нет такой душевной доброты и широты души, самопожертвования – так, может, потому со мной все это и случилось? Я просто отброс, я не заслуживаю жизни, потому они все хотят, чтобы я умерла.
Боюсь ли я смерти? Нет, наверное, я не думала сильно об этом. Я всегда боялась, что мама может умереть, а за себя не переживала. Знаю просто, что мама одна не справится, хотя, похоже, ей будет лучше без меня.
И Лешему тоже. И Бакирову, и Толику, и даже моему недобратцу, который от меня отрекся. Всем будет лучше без меня. Я должна умереть. Так надо.
Планы меняются быстрее, чем я думал, потому мне приходиться забрать Женьку и отправить к бабушке. Нет, никакой прямой угрозы я не вижу, если бы Алик только заикнулся про это, он бы уже не дышал, но я не хочу, чтобы сын маячил на горизонте и показывал мое единственное слабое место.
Я Женьку один воспитываю с момента, как жена погибла. Прошло уже два года, поначалу думал: не вывезу, сдохну, сдурею от одиночества, но потом как-то срослось. Вера попала в аварию, и шансов не было. Какой-то пьяный отморозок сбил ее на пешеходном переходе. Она умерла спустя сутки в реанимации, а я остался с крошечным сыном на руках.
Этот урод спешил, опаздывал на самолет – так он лепетал мне, когда я протыкал его печень ножом. Я едва сам тогда не умер от боли, от понимания того, что эта сука просто спешила, а я лишился жены и матери своего сына в один день.
Женьке тогда едва исполнилось два года. Маленький еще, он не понимал, куда резко пропала мама. Звал ее, тогда как я сидел на полу, рыдал и курил, не зная, как зайти в детскую и посмотреть сыну в глаза.
Не уберег, это я виноват, и это я тогда должен был подвезти Веру в поликлинику. Я замотался, она не дождалась и пошла пешком. И не вернулась.
Пожалуй, меня спасло то, что у Веры родители остались и помогали нянчить Женьку на первых порах, потому что я был не готов к тому, что мне придется растить сына в одиночку.
Потом были какие-то попытки завести нормальные отношения. Красивые молодые женщины, постарше, уже с детьми – и ни хрена не срослось, ни с одной. Я хотел, чтобы у Женьки была мать, но он никого не принимал, и потом я просто плюнул.
Есть бабушка, хватит ему женского внимания, а себе нагребал работы побольше, чтоб прям под завязку и не думать о том, каково оно – быть вдовцом в тридцать лет, с ребенком маленьким на шее, который то и дело спрашивает, где моя мама и когда она придет.
Я отвожу Женьку к бабушке и возвращаюсь уже поздно вечером. Лавр звонил, они, конечно, все уже в курсе, что я до сих пор Ирку не отдал.
Ждут моих движений, хотят устроить нечто вроде казни, как он сказал. Наказать крысу, чтоб больше никому не повадно было, тем более что брата Ирки Архипова еще так и не поймали, хотя, думаю, это дело времени.
Этот мент уже не жилец, если не Бакир ему башку снесет, так его должники, которых у него огромное количество. Никто не хочет переходить дорогу медведю, все хотят дружить с ним, хоть я прекрасно понимаю, что то, что я делаю, уж точно мне с ним дружбу не укрепит.
Ирка очень испугалась вчера. Я это видел прекрасно, и сегодня девчонка уже не была такой бойкой. Все шарахались да на дверь косилась, как малого моего увидела, так совсем глаза по пять копеек стали.
Почему-то мышка аж отошла от ребенка, вжалась в стену и на меня посмотрела то ли удивленно, то ли испуганно.
Посадил ее за стол, так она даже еды не коснулась. Перегнул я вчера маленько, хотя как с ней иначе? Я ее не понимаю, я, блядь, не понимаю, что творится в ее голове.
Матери ее совсем худо, я таблетки отвез, но врач сказал, что операция уже не поможет. Там пиздец, никаких шансов. И что хуже – если мышка пойдет к ней, ее поймают.
Возвращаюсь поздно вечером и, на удивление, никакого потопа или раздора дома не нахожу, как это было на прошлой квартире. Из кухни доносится вкусный запах, и моя мышка выходит в коротких шортах и майке. Тихая, молчаливая, такая чужая и одновременно моя.
Ноги голые, соски просвечивают через майку, и у меня, блядь, встает. От нее просто. Ей достаточно просто выйти и показаться мне, похлопать своими пушистыми ресницами, чтобы у меня член стоял колом.
– Это ты…
Не узнаю ее голос. Обычно такой язвительный, а сейчас тихий, неуверенный.
– Ждала кого-то другого?
– Нет. Я ужин приготовила. Будешь?
Присматриваюсь: неужто это она? Ведет себя так, словно подменили. Или это снова ее идиотские игры, в которые мышка не умеет играть.
– Буду.
Прохожу на кухню, мою руки и вижу накрытую поляну. Пахнет охренительно, я не жрал с самого утра.
Ирка наготовила на целый колхоз. Какое-то мясо и салаты, еще какая-то вкусно пахнущая хрень, от которой едва не давлюсь слюной.
Дает мне тарелку и приборы, намыливается валить.
– Стой. Поешь со мной.
Усаживаю ее за стол рядом, подвигаю к себе вместе со стулом. Мышка молчит, голову опустила. Странная что-то она сегодня. Прямо на себя не похожа.
Мы едим в гробовой тишине, но я вижу, как ее ладони подрагивают. Присматриваюсь. Вот она грызет свой обожаемый сыр, осторожно отпивает кофе, в который положила пять ложек сахара.
– Не слипнется?
– Нет, – отвечает коротко, а я на грудь ее пялюсь. Хорошая, так бы зарыться в нее лицом, закусать соски, ласкать ее.
Как только поели, она молча со стола убирает. Тоже ни слова, ни укола в мой адрес.
– В спальню иди.
– Хорошо. Сейчас.
Зыркает на меня своими серыми омутами и коротко кивает. Послушная, блядь, аж тошно.
Принимаю душ, и, когда выхожу, мышка уже в спальне. Сидит на краю кровати. Между ног что-то держит, и это уже интересно.
– Раздевайся. Все снимай.
Опускает глаза и стягивает шмотки. Шорты вместе с трусами, майку снимает, расстегивает лифчик, оставляя его на стуле Покорная, даже глаза на меня не поднимает, а мне почему-то не так. Не так, я привык, что Ирка все время со мной бодается, но тут как подменили ее, вот реально.
– Иди сюда.
Подходит. На колени опускается между моих ног.
Беру ее за острый подбородок, вглядываясь в блестящие серые глаза.
– Ну и кого ты сегодня играешь, мышка?
– Никого.
– Почему как кукла неживая? В чем дело?
– Ты же сам хотел себе игрушку. Я твоя вещь. Я буду кем захочешь. Хозяин.
– Откуда такая святая покорность?
Я ожидаю чего угодно: колкости, матов, проклятий в свой адрес, но ее следующая фраза заставляет меня охренеть:
– Я просто хочу, чтобы это сделал ты.
– Что именно?
Она как-то тяжело дышит, бледная, нервная и дерганая, а после я вижу, как девчонка достает нож и прикладывает лезвие к своей шее.
– Накажи меня сам. Прошу, Леший, убей меня, – шепчет, и из ее больших серых глаз стекают прозрачные слезы, приземляясь на острое как бритва лезвие ножа.
Сажусь на диван и обхватываю себя руками. Часы тянутся медленно, а нервы мои рвутся быстро. События вчерашней ночи не выходят из головы, и теперь я вздрагиваю от каждого шороха.
Это ведь потому Леший ребенка забрал. Чтобы он не видел, что будет происходить, когда его дружки заявятся сюда. Я уже трижды душ принимала, но ощущения чужих рук с тела так и не смылись, все еще помню, как Стас касался меня.
В этот день я много думаю. О своей жизни, решениях и ошибках, которых было слишком много за короткий промежуток времени.
Хаммер и Фил. Я ведь знала их, пусть и не близко. У них наверняка были друзья, девушки, какие-то родственники. Хаммер был таким красивым мужчиной, им надо было жить и жить еще, а теперь их нет по моей вине. Нет, я не отрицаю, но и время назад уже не вернуть.
Мама… Я же не заслуживаю ее. Зачем ей вообще такая дочь, которая невольно стала виновницей убийства? Зачем ей дочь, которая ни на что не годная, не смогла уберечь квартиру и даже не удосужились принести ей лекарства?
Что я вообще в жизни сделала хорошего? Училась, а потом работала. Когда мама заболела, я уже не думала вообще ни о чем, кроме как о том, чтобы болезнь скорее отступила. Хах, часто казалось, что мне не двадцать два, а сорок два как минимум.
Молодости толком не было: школа, а потом сразу обязательства и проблемы. Учиться никогда, замуж не вышла, а потом еще и Сережу потеряла. Это все я, и, похоже, хуже меня просто нет.
У меня нет такого ангельского характера, как у той девочки Лины, у которой покровитель сам Бакиров. У меня нет такой душевной доброты и широты души, самопожертвования – так, может, потому со мной все это и случилось? Я просто отброс, я не заслуживаю жизни, потому они все хотят, чтобы я умерла.
Боюсь ли я смерти? Нет, наверное, я не думала сильно об этом. Я всегда боялась, что мама может умереть, а за себя не переживала. Знаю просто, что мама одна не справится, хотя, похоже, ей будет лучше без меня.
И Лешему тоже. И Бакирову, и Толику, и даже моему недобратцу, который от меня отрекся. Всем будет лучше без меня. Я должна умереть. Так надо.
Планы меняются быстрее, чем я думал, потому мне приходиться забрать Женьку и отправить к бабушке. Нет, никакой прямой угрозы я не вижу, если бы Алик только заикнулся про это, он бы уже не дышал, но я не хочу, чтобы сын маячил на горизонте и показывал мое единственное слабое место.
Я Женьку один воспитываю с момента, как жена погибла. Прошло уже два года, поначалу думал: не вывезу, сдохну, сдурею от одиночества, но потом как-то срослось. Вера попала в аварию, и шансов не было. Какой-то пьяный отморозок сбил ее на пешеходном переходе. Она умерла спустя сутки в реанимации, а я остался с крошечным сыном на руках.
Этот урод спешил, опаздывал на самолет – так он лепетал мне, когда я протыкал его печень ножом. Я едва сам тогда не умер от боли, от понимания того, что эта сука просто спешила, а я лишился жены и матери своего сына в один день.
Женьке тогда едва исполнилось два года. Маленький еще, он не понимал, куда резко пропала мама. Звал ее, тогда как я сидел на полу, рыдал и курил, не зная, как зайти в детскую и посмотреть сыну в глаза.
Не уберег, это я виноват, и это я тогда должен был подвезти Веру в поликлинику. Я замотался, она не дождалась и пошла пешком. И не вернулась.
Пожалуй, меня спасло то, что у Веры родители остались и помогали нянчить Женьку на первых порах, потому что я был не готов к тому, что мне придется растить сына в одиночку.
Потом были какие-то попытки завести нормальные отношения. Красивые молодые женщины, постарше, уже с детьми – и ни хрена не срослось, ни с одной. Я хотел, чтобы у Женьки была мать, но он никого не принимал, и потом я просто плюнул.
Есть бабушка, хватит ему женского внимания, а себе нагребал работы побольше, чтоб прям под завязку и не думать о том, каково оно – быть вдовцом в тридцать лет, с ребенком маленьким на шее, который то и дело спрашивает, где моя мама и когда она придет.
Я отвожу Женьку к бабушке и возвращаюсь уже поздно вечером. Лавр звонил, они, конечно, все уже в курсе, что я до сих пор Ирку не отдал.
Ждут моих движений, хотят устроить нечто вроде казни, как он сказал. Наказать крысу, чтоб больше никому не повадно было, тем более что брата Ирки Архипова еще так и не поймали, хотя, думаю, это дело времени.
Этот мент уже не жилец, если не Бакир ему башку снесет, так его должники, которых у него огромное количество. Никто не хочет переходить дорогу медведю, все хотят дружить с ним, хоть я прекрасно понимаю, что то, что я делаю, уж точно мне с ним дружбу не укрепит.
Ирка очень испугалась вчера. Я это видел прекрасно, и сегодня девчонка уже не была такой бойкой. Все шарахались да на дверь косилась, как малого моего увидела, так совсем глаза по пять копеек стали.
Почему-то мышка аж отошла от ребенка, вжалась в стену и на меня посмотрела то ли удивленно, то ли испуганно.
Посадил ее за стол, так она даже еды не коснулась. Перегнул я вчера маленько, хотя как с ней иначе? Я ее не понимаю, я, блядь, не понимаю, что творится в ее голове.
Матери ее совсем худо, я таблетки отвез, но врач сказал, что операция уже не поможет. Там пиздец, никаких шансов. И что хуже – если мышка пойдет к ней, ее поймают.
Возвращаюсь поздно вечером и, на удивление, никакого потопа или раздора дома не нахожу, как это было на прошлой квартире. Из кухни доносится вкусный запах, и моя мышка выходит в коротких шортах и майке. Тихая, молчаливая, такая чужая и одновременно моя.
Ноги голые, соски просвечивают через майку, и у меня, блядь, встает. От нее просто. Ей достаточно просто выйти и показаться мне, похлопать своими пушистыми ресницами, чтобы у меня член стоял колом.
– Это ты…
Не узнаю ее голос. Обычно такой язвительный, а сейчас тихий, неуверенный.
– Ждала кого-то другого?
– Нет. Я ужин приготовила. Будешь?
Присматриваюсь: неужто это она? Ведет себя так, словно подменили. Или это снова ее идиотские игры, в которые мышка не умеет играть.
– Буду.
Прохожу на кухню, мою руки и вижу накрытую поляну. Пахнет охренительно, я не жрал с самого утра.
Ирка наготовила на целый колхоз. Какое-то мясо и салаты, еще какая-то вкусно пахнущая хрень, от которой едва не давлюсь слюной.
Дает мне тарелку и приборы, намыливается валить.
– Стой. Поешь со мной.
Усаживаю ее за стол рядом, подвигаю к себе вместе со стулом. Мышка молчит, голову опустила. Странная что-то она сегодня. Прямо на себя не похожа.
Мы едим в гробовой тишине, но я вижу, как ее ладони подрагивают. Присматриваюсь. Вот она грызет свой обожаемый сыр, осторожно отпивает кофе, в который положила пять ложек сахара.
– Не слипнется?
– Нет, – отвечает коротко, а я на грудь ее пялюсь. Хорошая, так бы зарыться в нее лицом, закусать соски, ласкать ее.
Как только поели, она молча со стола убирает. Тоже ни слова, ни укола в мой адрес.
– В спальню иди.
– Хорошо. Сейчас.
Зыркает на меня своими серыми омутами и коротко кивает. Послушная, блядь, аж тошно.
Принимаю душ, и, когда выхожу, мышка уже в спальне. Сидит на краю кровати. Между ног что-то держит, и это уже интересно.
– Раздевайся. Все снимай.
Опускает глаза и стягивает шмотки. Шорты вместе с трусами, майку снимает, расстегивает лифчик, оставляя его на стуле Покорная, даже глаза на меня не поднимает, а мне почему-то не так. Не так, я привык, что Ирка все время со мной бодается, но тут как подменили ее, вот реально.
– Иди сюда.
Подходит. На колени опускается между моих ног.
Беру ее за острый подбородок, вглядываясь в блестящие серые глаза.
– Ну и кого ты сегодня играешь, мышка?
– Никого.
– Почему как кукла неживая? В чем дело?
– Ты же сам хотел себе игрушку. Я твоя вещь. Я буду кем захочешь. Хозяин.
– Откуда такая святая покорность?
Я ожидаю чего угодно: колкости, матов, проклятий в свой адрес, но ее следующая фраза заставляет меня охренеть:
– Я просто хочу, чтобы это сделал ты.
– Что именно?
Она как-то тяжело дышит, бледная, нервная и дерганая, а после я вижу, как девчонка достает нож и прикладывает лезвие к своей шее.
– Накажи меня сам. Прошу, Леший, убей меня, – шепчет, и из ее больших серых глаз стекают прозрачные слезы, приземляясь на острое как бритва лезвие ножа.
Сажусь на диван и обхватываю себя руками. Часы тянутся медленно, а нервы мои рвутся быстро. События вчерашней ночи не выходят из головы, и теперь я вздрагиваю от каждого шороха.
Это ведь потому Леший ребенка забрал. Чтобы он не видел, что будет происходить, когда его дружки заявятся сюда. Я уже трижды душ принимала, но ощущения чужих рук с тела так и не смылись, все еще помню, как Стас касался меня.
В этот день я много думаю. О своей жизни, решениях и ошибках, которых было слишком много за короткий промежуток времени.
Хаммер и Фил. Я ведь знала их, пусть и не близко. У них наверняка были друзья, девушки, какие-то родственники. Хаммер был таким красивым мужчиной, им надо было жить и жить еще, а теперь их нет по моей вине. Нет, я не отрицаю, но и время назад уже не вернуть.
Мама… Я же не заслуживаю ее. Зачем ей вообще такая дочь, которая невольно стала виновницей убийства? Зачем ей дочь, которая ни на что не годная, не смогла уберечь квартиру и даже не удосужились принести ей лекарства?
Что я вообще в жизни сделала хорошего? Училась, а потом работала. Когда мама заболела, я уже не думала вообще ни о чем, кроме как о том, чтобы болезнь скорее отступила. Хах, часто казалось, что мне не двадцать два, а сорок два как минимум.
Молодости толком не было: школа, а потом сразу обязательства и проблемы. Учиться никогда, замуж не вышла, а потом еще и Сережу потеряла. Это все я, и, похоже, хуже меня просто нет.
У меня нет такого ангельского характера, как у той девочки Лины, у которой покровитель сам Бакиров. У меня нет такой душевной доброты и широты души, самопожертвования – так, может, потому со мной все это и случилось? Я просто отброс, я не заслуживаю жизни, потому они все хотят, чтобы я умерла.
Боюсь ли я смерти? Нет, наверное, я не думала сильно об этом. Я всегда боялась, что мама может умереть, а за себя не переживала. Знаю просто, что мама одна не справится, хотя, похоже, ей будет лучше без меня.
И Лешему тоже. И Бакирову, и Толику, и даже моему недобратцу, который от меня отрекся. Всем будет лучше без меня. Я должна умереть. Так надо.
Планы меняются быстрее, чем я думал, потому мне приходиться забрать Женьку и отправить к бабушке. Нет, никакой прямой угрозы я не вижу, если бы Алик только заикнулся про это, он бы уже не дышал, но я не хочу, чтобы сын маячил на горизонте и показывал мое единственное слабое место.
Я Женьку один воспитываю с момента, как жена погибла. Прошло уже два года, поначалу думал: не вывезу, сдохну, сдурею от одиночества, но потом как-то срослось. Вера попала в аварию, и шансов не было. Какой-то пьяный отморозок сбил ее на пешеходном переходе. Она умерла спустя сутки в реанимации, а я остался с крошечным сыном на руках.
Этот урод спешил, опаздывал на самолет – так он лепетал мне, когда я протыкал его печень ножом. Я едва сам тогда не умер от боли, от понимания того, что эта сука просто спешила, а я лишился жены и матери своего сына в один день.
Женьке тогда едва исполнилось два года. Маленький еще, он не понимал, куда резко пропала мама. Звал ее, тогда как я сидел на полу, рыдал и курил, не зная, как зайти в детскую и посмотреть сыну в глаза.
Не уберег, это я виноват, и это я тогда должен был подвезти Веру в поликлинику. Я замотался, она не дождалась и пошла пешком. И не вернулась.
Пожалуй, меня спасло то, что у Веры родители остались и помогали нянчить Женьку на первых порах, потому что я был не готов к тому, что мне придется растить сына в одиночку.
Потом были какие-то попытки завести нормальные отношения. Красивые молодые женщины, постарше, уже с детьми – и ни хрена не срослось, ни с одной. Я хотел, чтобы у Женьки была мать, но он никого не принимал, и потом я просто плюнул.
Есть бабушка, хватит ему женского внимания, а себе нагребал работы побольше, чтоб прям под завязку и не думать о том, каково оно – быть вдовцом в тридцать лет, с ребенком маленьким на шее, который то и дело спрашивает, где моя мама и когда она придет.
Я отвожу Женьку к бабушке и возвращаюсь уже поздно вечером. Лавр звонил, они, конечно, все уже в курсе, что я до сих пор Ирку не отдал.
Ждут моих движений, хотят устроить нечто вроде казни, как он сказал. Наказать крысу, чтоб больше никому не повадно было, тем более что брата Ирки Архипова еще так и не поймали, хотя, думаю, это дело времени.
Этот мент уже не жилец, если не Бакир ему башку снесет, так его должники, которых у него огромное количество. Никто не хочет переходить дорогу медведю, все хотят дружить с ним, хоть я прекрасно понимаю, что то, что я делаю, уж точно мне с ним дружбу не укрепит.
Ирка очень испугалась вчера. Я это видел прекрасно, и сегодня девчонка уже не была такой бойкой. Все шарахались да на дверь косилась, как малого моего увидела, так совсем глаза по пять копеек стали.
Почему-то мышка аж отошла от ребенка, вжалась в стену и на меня посмотрела то ли удивленно, то ли испуганно.
Посадил ее за стол, так она даже еды не коснулась. Перегнул я вчера маленько, хотя как с ней иначе? Я ее не понимаю, я, блядь, не понимаю, что творится в ее голове.
Матери ее совсем худо, я таблетки отвез, но врач сказал, что операция уже не поможет. Там пиздец, никаких шансов. И что хуже – если мышка пойдет к ней, ее поймают.
Возвращаюсь поздно вечером и, на удивление, никакого потопа или раздора дома не нахожу, как это было на прошлой квартире. Из кухни доносится вкусный запах, и моя мышка выходит в коротких шортах и майке. Тихая, молчаливая, такая чужая и одновременно моя.
Ноги голые, соски просвечивают через майку, и у меня, блядь, встает. От нее просто. Ей достаточно просто выйти и показаться мне, похлопать своими пушистыми ресницами, чтобы у меня член стоял колом.
– Это ты…
Не узнаю ее голос. Обычно такой язвительный, а сейчас тихий, неуверенный.
– Ждала кого-то другого?
– Нет. Я ужин приготовила. Будешь?
Присматриваюсь: неужто это она? Ведет себя так, словно подменили. Или это снова ее идиотские игры, в которые мышка не умеет играть.
– Буду.
Прохожу на кухню, мою руки и вижу накрытую поляну. Пахнет охренительно, я не жрал с самого утра.
Ирка наготовила на целый колхоз. Какое-то мясо и салаты, еще какая-то вкусно пахнущая хрень, от которой едва не давлюсь слюной.
Дает мне тарелку и приборы, намыливается валить.
– Стой. Поешь со мной.
Усаживаю ее за стол рядом, подвигаю к себе вместе со стулом. Мышка молчит, голову опустила. Странная что-то она сегодня. Прямо на себя не похожа.
Мы едим в гробовой тишине, но я вижу, как ее ладони подрагивают. Присматриваюсь. Вот она грызет свой обожаемый сыр, осторожно отпивает кофе, в который положила пять ложек сахара.
– Не слипнется?
– Нет, – отвечает коротко, а я на грудь ее пялюсь. Хорошая, так бы зарыться в нее лицом, закусать соски, ласкать ее.
Как только поели, она молча со стола убирает. Тоже ни слова, ни укола в мой адрес.
– В спальню иди.
– Хорошо. Сейчас.
Зыркает на меня своими серыми омутами и коротко кивает. Послушная, блядь, аж тошно.
Принимаю душ, и, когда выхожу, мышка уже в спальне. Сидит на краю кровати. Между ног что-то держит, и это уже интересно.
– Раздевайся. Все снимай.
Опускает глаза и стягивает шмотки. Шорты вместе с трусами, майку снимает, расстегивает лифчик, оставляя его на стуле Покорная, даже глаза на меня не поднимает, а мне почему-то не так. Не так, я привык, что Ирка все время со мной бодается, но тут как подменили ее, вот реально.
– Иди сюда.
Подходит. На колени опускается между моих ног.
Беру ее за острый подбородок, вглядываясь в блестящие серые глаза.
– Ну и кого ты сегодня играешь, мышка?
– Никого.
– Почему как кукла неживая? В чем дело?
– Ты же сам хотел себе игрушку. Я твоя вещь. Я буду кем захочешь. Хозяин.
– Откуда такая святая покорность?
Я ожидаю чего угодно: колкости, матов, проклятий в свой адрес, но ее следующая фраза заставляет меня охренеть:
– Я просто хочу, чтобы это сделал ты.
– Что именно?
Она как-то тяжело дышит, бледная, нервная и дерганая, а после я вижу, как девчонка достает нож и прикладывает лезвие к своей шее.
– Накажи меня сам. Прошу, Леший, убей меня, – шепчет, и из ее больших серых глаз стекают прозрачные слезы, приземляясь на острое как бритва лезвие ножа.
Я перед ним на коленях. Голая душой и телом. Не буду больше кривляться и играть во что-то. Я поняла сегодня, что хочу конца. Хочу, чтобы все закончилось.
Леший смотрит прямо на меня. Серьезно, впервые я не вижу этой издевки и насмешки надо мной в его серебристых глазах.
Острое лезвие впивается в нежную кожу шеи. Жалит, ласкает на грани.
– Что ты делаешь, девочка? – его голос осипший, мрачный, но я уже решила.
– Я могла бы сама. Думала сегодня об этом, но у меня духу не хватило. Знаешь, я очень трусливая, так что сделай ты. Вот тут. Один раз, и все. Я больше не хочу быть крысой.
Леший сканирует меня потемневшим взглядом и медленно забирает нож из моей руки. Сжимает его с силой и коротко кивает.
Сглатываю. Он тоже хочет, чтобы я умерла. Спокойно, Ира. Так надо. Лучше так, чем быть просто вещью, просто игрушкой в его руках.
– Ты хочешь умереть?
Прикладывает холодное лезвие к моей артерии на шее, и я едва заметно киваю. Закрываю глаза, хоть и дрожит каждая клетка.
Что он сделает с моим телом? Конечно, хоронить меня никто не станет. Просто… да какая разница.
– Да. Если можно, скажи потом моей маме, что я уехала. Ну или ничего не говори. Неважно.
Леший молчит, а у меня не хватает смелости открыть глаза. Чувствую только, как слезы катятся по щекам. Я раскисла. Я сдалась, и он, конечно же, победил. Глупо было думать, что я выиграю эту битву с Лешим, с ними всеми. Моя броня оказалась слабой, точно осенний лист, и он сломался при первом дуновении ветра.
– Мышка, почему ты хочешь умереть? – бархатный голос Лешего пропитан хрипотцой, приятный, низкий, рокочущий. Я хочу умереть под этот голос своего хозяина, потому что он меня успокаивает, точно кот дикий мурчит, завлекает в свою паутину.
– Потому что я этого заслуживаю. Жизнь за жизнь. Я готова.
– Готова?
– Да. Готова. Я готова.
– Хорошо, – басит, и меня пробирает дрожь. Становится как-то дурно, но я не отступлю, так надо, и я хочу, чтобы это сделал Леший. Как ни крути, он единственный заботился обо мне все это время. Только он.
Чувствую, как мужчина берет меня за затылок и медленно отклоняет мою голову назад.
Сглатываю, воздуха критически не хватает, а еще я чувствую его запах. Он везде, в каждую пору мою забивается, и не надышаться мне уже, поздно.
Почему-то дрожу, хоть здесь и не холодно. Трусливому всегда страшно умирать, а такой грешнице, как я, и подавно. Нет, я не верю в ад, но, похоже, туда я все же попаду. Я боюсь неизвестности, я всегда такой была. Мне было проще соврать, чем услышать страшную правду, хотя теперь кажется, что лучше принять свою судьбу, а не бегать от нее. Все равно догонят.
Я слышу его дыхание. Глубокое и размеренное, тогда как у самой уже уши закладывает от того, как сильно барабанит сердце по ребрам. Еще немного, совсем чуть-чуть.
– Попроси меня. Скажи, что ты хочешь, и я сделаю.
Проводит тупым лезвием ножа по моей шее, и я понимаю, что он ждет. Подчинения, как и в первый день. Как и в каждый миг рядом с ним.
– Убей меня, хозяин! Умоляю, убей. Меня. Сделай быстро. Прошу, – шепчу и чувствую, как Саша развернул нож. Острое лезвие теперь царапает кожу. Это вот-вот случится. Уже сейчас. Я вся сжимаюсь: смелым или рождаешься или нет, так вот я не смелая ни разу.
Всхлипываю, когда давление усиливается, а после… после я чувствую, как холод с моей шеи пропадает, и слышу тепло. Мягкость губ, жесткость щетины, касание носа. Поцелуй. Он меня поцеловал в шею.
Так остро и колко одновременно, тепло, что я не выдерживаю. Распахиваю глаза и вижу сквозь слезы, что Леший положил нож на пол и теперь держит меня двумя руками. Он целует меня туда, где уже должен был быть клинок.
– Что ты делаешь? Я просила тебя убить меня.
– Я хозяин твоей жизни, девочка, поэтому ты умрешь тогда, когда я захочу, а не когда тебе ударило в голову.
Мотаю головой. Это была просто игра. Он потешался надо мной, просто играл.
– Зачем ты это делаешь?! Зачем тянешь, это ведь все равно случится! Зверька усыпляют, чтобы он не мучился, и я тоже так хочу, тоже! Чтоб без боли и быстро… – вскрикиваю, толкаю мужчину в грудь и поднимаюсь на ноги. Хочу забрать свои вещи, но Леший не дает, отбрасывая их в дальний угол комнаты, и я не выдерживаю. Подхожу в угол и забиваюсь в него. Прямо к стене отворачиваюсь, закрывая лицо ладонями. От них всех, от него, от себя самой и своей совести.
Я просто не могу. Не могу уже.
Я в ловушке, в западне, в коробке, а точнее – в мышеловке. Попалась, Леший так легко меня поймал, и выхода нет, я даже умереть не могу без разрешения своего хозяина.
Вздрагиваю, когда слышу, как он поднимается. Как походит ко мне вплотную. «Сейчас ударит», – думается мне, но Леший лишь гладит меня по лопатке, проводя по ней большой рукой.
– В чем дело, мышка? Чего ты боишься?
– Я боюсь, что придет Стас и продолжит то, что было вчера, – признаюсь честно, стоя лицом к стене в углу. Как маленькая провинившаяся девочка, которую сейчас снова будут наказывать.
– А что было вчера?
– Я не хочу говорить.
– Он связал тебя и трогал? А потом пристегнул наручниками и отхлестал по твоей непослушной заднице?
Затихаю. Ничего не понимаю, неужели Стас все до таких мелочей рассказал? Боже, до чего же стыдно.
– Откуда ты знаешь?
Вздрагиваю, когда чувствую на своей голой попе холодную пряжку ремня, которым Леший проходит по нежной коже. Я вспоминаю этот звук и прикосновение. О нет, быть не может…
– Потому что Стас не переступал порог той квартиры, а ты так тряслась, что даже не признала моих рук.
Я думаю, это успокоит девчонку, ведь ее никто не трогал, кроме меня, но кукла начинает рыдать. В ней словно что-то щелкает, и она хватается за голову. Я прямо вижу, как ей херово, то ли напуганная, то ли растерянная, и она начинает рыдать, так и стоя в углу.
– Ира, не надо.
Разворачиваю ее, а она смотрит на меня просто невыносимо. Глаза стали синими, темными, почти черными.
– Я плохая, – говорит это и смотрит на меня, а после я охреневаю, когда мышка со всей дури замахивается и влупляет себе по лицу.
– Что ты делаешь?
Перехватываю ее за руки, но она выкручивается и ударяет себя. Снова, снова и снова.
– Я плохая! Плохая, плохая! Я ничего не заслуживаю! Я должна умереть! – вскрикивает, нервно содрогаясь, и я только и успеваю, что скрутить ее и зажать собой, придавить к стене, чувствуя жар ее дрожащего тела.
– Хорош! Перестань истерить, сказал!
– Н… не хочу так б… больше, хватит! Я плохая! – вскрикивает, и я не знаю, как это прекратить. С силой обхватываю ее мордашку. Ирка живая же, блядь, рано ей умирать, и хуже того, я не хочу, чтобы она умирала.
– Ира! Посмотри на меня, на меня! – Ловлю ее испуганные глаза, блестящие в темноте, переливающиеся. – Мне похуй, какая ты! Мне все равно, слышишь?! Мне плевать на это!
Она затихает, глазеет только на меня своими омутами. Голая, нервная, дрожащая. Моя. Кажется, я только сейчас понял, что Ирка полностью моя и я решаю, жить ей или нет, я за нее, она принадлежит мне всецело. Вся ее жизнь в моих руках.
– Я не Ира… Не называй меня так, хозяин, – шепчет, смотря на меня, а у меня мороз идет по коже.
Не этого ли я хотел все это время? Ее подчинения. Безоговорочного, а еще унижения. Я это получил.
Девчонка больше не отзывается на имя, хозяином зовет, только почему мне это так хуево слышать? Почему я хочу ее называть по имени, а не просто мышкой? Почему она для меня больше не просто добыча, которую надо наказать?
– А как мне тебя называть, девочка?
Вытираю ее слезы, а она ладонь мою целует, коротко улыбается.
– Никак. У меня нет имени. Я твоя крыса, хозяин. Я просто твоя “никто”.
Я перед ним на коленях. Голая душой и телом. Не буду больше кривляться и играть во что-то. Я поняла сегодня, что хочу конца. Хочу, чтобы все закончилось.
Леший смотрит прямо на меня. Серьезно, впервые я не вижу этой издевки и насмешки надо мной в его серебристых глазах.
Острое лезвие впивается в нежную кожу шеи. Жалит, ласкает на грани.
– Что ты делаешь, девочка? – его голос осипший, мрачный, но я уже решила.
– Я могла бы сама. Думала сегодня об этом, но у меня духу не хватило. Знаешь, я очень трусливая, так что сделай ты. Вот тут. Один раз, и все. Я больше не хочу быть крысой.
Леший сканирует меня потемневшим взглядом и медленно забирает нож из моей руки. Сжимает его с силой и коротко кивает.
Сглатываю. Он тоже хочет, чтобы я умерла. Спокойно, Ира. Так надо. Лучше так, чем быть просто вещью, просто игрушкой в его руках.
– Ты хочешь умереть?
Прикладывает холодное лезвие к моей артерии на шее, и я едва заметно киваю. Закрываю глаза, хоть и дрожит каждая клетка.
Что он сделает с моим телом? Конечно, хоронить меня никто не станет. Просто… да какая разница.
– Да. Если можно, скажи потом моей маме, что я уехала. Ну или ничего не говори. Неважно.
Леший молчит, а у меня не хватает смелости открыть глаза. Чувствую только, как слезы катятся по щекам. Я раскисла. Я сдалась, и он, конечно же, победил. Глупо было думать, что я выиграю эту битву с Лешим, с ними всеми. Моя броня оказалась слабой, точно осенний лист, и он сломался при первом дуновении ветра.
– Мышка, почему ты хочешь умереть? – бархатный голос Лешего пропитан хрипотцой, приятный, низкий, рокочущий. Я хочу умереть под этот голос своего хозяина, потому что он меня успокаивает, точно кот дикий мурчит, завлекает в свою паутину.
– Потому что я этого заслуживаю. Жизнь за жизнь. Я готова.
– Готова?
– Да. Готова. Я готова.
– Хорошо, – басит, и меня пробирает дрожь. Становится как-то дурно, но я не отступлю, так надо, и я хочу, чтобы это сделал Леший. Как ни крути, он единственный заботился обо мне все это время. Только он.
Чувствую, как мужчина берет меня за затылок и медленно отклоняет мою голову назад.
Сглатываю, воздуха критически не хватает, а еще я чувствую его запах. Он везде, в каждую пору мою забивается, и не надышаться мне уже, поздно.
Почему-то дрожу, хоть здесь и не холодно. Трусливому всегда страшно умирать, а такой грешнице, как я, и подавно. Нет, я не верю в ад, но, похоже, туда я все же попаду. Я боюсь неизвестности, я всегда такой была. Мне было проще соврать, чем услышать страшную правду, хотя теперь кажется, что лучше принять свою судьбу, а не бегать от нее. Все равно догонят.
Я слышу его дыхание. Глубокое и размеренное, тогда как у самой уже уши закладывает от того, как сильно барабанит сердце по ребрам. Еще немного, совсем чуть-чуть.
– Попроси меня. Скажи, что ты хочешь, и я сделаю.
Проводит тупым лезвием ножа по моей шее, и я понимаю, что он ждет. Подчинения, как и в первый день. Как и в каждый миг рядом с ним.
– Убей меня, хозяин! Умоляю, убей. Меня. Сделай быстро. Прошу, – шепчу и чувствую, как Саша развернул нож. Острое лезвие теперь царапает кожу. Это вот-вот случится. Уже сейчас. Я вся сжимаюсь: смелым или рождаешься или нет, так вот я не смелая ни разу.
Всхлипываю, когда давление усиливается, а после… после я чувствую, как холод с моей шеи пропадает, и слышу тепло. Мягкость губ, жесткость щетины, касание носа. Поцелуй. Он меня поцеловал в шею.
Так остро и колко одновременно, тепло, что я не выдерживаю. Распахиваю глаза и вижу сквозь слезы, что Леший положил нож на пол и теперь держит меня двумя руками. Он целует меня туда, где уже должен был быть клинок.
– Что ты делаешь? Я просила тебя убить меня.
– Я хозяин твоей жизни, девочка, поэтому ты умрешь тогда, когда я захочу, а не когда тебе ударило в голову.
Мотаю головой. Это была просто игра. Он потешался надо мной, просто играл.
– Зачем ты это делаешь?! Зачем тянешь, это ведь все равно случится! Зверька усыпляют, чтобы он не мучился, и я тоже так хочу, тоже! Чтоб без боли и быстро… – вскрикиваю, толкаю мужчину в грудь и поднимаюсь на ноги. Хочу забрать свои вещи, но Леший не дает, отбрасывая их в дальний угол комнаты, и я не выдерживаю. Подхожу в угол и забиваюсь в него. Прямо к стене отворачиваюсь, закрывая лицо ладонями. От них всех, от него, от себя самой и своей совести.
Я просто не могу. Не могу уже.
Я в ловушке, в западне, в коробке, а точнее – в мышеловке. Попалась, Леший так легко меня поймал, и выхода нет, я даже умереть не могу без разрешения своего хозяина.
Вздрагиваю, когда слышу, как он поднимается. Как походит ко мне вплотную. «Сейчас ударит», – думается мне, но Леший лишь гладит меня по лопатке, проводя по ней большой рукой.
– В чем дело, мышка? Чего ты боишься?
– Я боюсь, что придет Стас и продолжит то, что было вчера, – признаюсь честно, стоя лицом к стене в углу. Как маленькая провинившаяся девочка, которую сейчас снова будут наказывать.
– А что было вчера?
– Я не хочу говорить.
– Он связал тебя и трогал? А потом пристегнул наручниками и отхлестал по твоей непослушной заднице?
Затихаю. Ничего не понимаю, неужели Стас все до таких мелочей рассказал? Боже, до чего же стыдно.
– Откуда ты знаешь?
Вздрагиваю, когда чувствую на своей голой попе холодную пряжку ремня, которым Леший проходит по нежной коже. Я вспоминаю этот звук и прикосновение. О нет, быть не может…
– Потому что Стас не переступал порог той квартиры, а ты так тряслась, что даже не признала моих рук.
Я думаю, это успокоит девчонку, ведь ее никто не трогал, кроме меня, но кукла начинает рыдать. В ней словно что-то щелкает, и она хватается за голову. Я прямо вижу, как ей херово, то ли напуганная, то ли растерянная, и она начинает рыдать, так и стоя в углу.
– Ира, не надо.
Разворачиваю ее, а она смотрит на меня просто невыносимо. Глаза стали синими, темными, почти черными.
– Я плохая, – говорит это и смотрит на меня, а после я охреневаю, когда мышка со всей дури замахивается и влупляет себе по лицу.
– Что ты делаешь?
Перехватываю ее за руки, но она выкручивается и ударяет себя. Снова, снова и снова.
– Я плохая! Плохая, плохая! Я ничего не заслуживаю! Я должна умереть! – вскрикивает, нервно содрогаясь, и я только и успеваю, что скрутить ее и зажать собой, придавить к стене, чувствуя жар ее дрожащего тела.
– Хорош! Перестань истерить, сказал!
– Н… не хочу так б… больше, хватит! Я плохая! – вскрикивает, и я не знаю, как это прекратить. С силой обхватываю ее мордашку. Ирка живая же, блядь, рано ей умирать, и хуже того, я не хочу, чтобы она умирала.
– Ира! Посмотри на меня, на меня! – Ловлю ее испуганные глаза, блестящие в темноте, переливающиеся. – Мне похуй, какая ты! Мне все равно, слышишь?! Мне плевать на это!
Она затихает, глазеет только на меня своими омутами. Голая, нервная, дрожащая. Моя. Кажется, я только сейчас понял, что Ирка полностью моя и я решаю, жить ей или нет, я за нее, она принадлежит мне всецело. Вся ее жизнь в моих руках.
– Я не Ира… Не называй меня так, хозяин, – шепчет, смотря на меня, а у меня мороз идет по коже.
Не этого ли я хотел все это время? Ее подчинения. Безоговорочного, а еще унижения. Я это получил.
Девчонка больше не отзывается на имя, хозяином зовет, только почему мне это так хуево слышать? Почему я хочу ее называть по имени, а не просто мышкой? Почему она для меня больше не просто добыча, которую надо наказать?
– А как мне тебя называть, девочка?
Вытираю ее слезы, а она ладонь мою целует, коротко улыбается.
– Никак. У меня нет имени. Я твоя крыса, хозяин. Я просто твоя “никто”.
Я перед ним на коленях. Голая душой и телом. Не буду больше кривляться и играть во что-то. Я поняла сегодня, что хочу конца. Хочу, чтобы все закончилось.
Леший смотрит прямо на меня. Серьезно, впервые я не вижу этой издевки и насмешки надо мной в его серебристых глазах.
Острое лезвие впивается в нежную кожу шеи. Жалит, ласкает на грани.
– Что ты делаешь, девочка? – его голос осипший, мрачный, но я уже решила.
– Я могла бы сама. Думала сегодня об этом, но у меня духу не хватило. Знаешь, я очень трусливая, так что сделай ты. Вот тут. Один раз, и все. Я больше не хочу быть крысой.
Леший сканирует меня потемневшим взглядом и медленно забирает нож из моей руки. Сжимает его с силой и коротко кивает.
Сглатываю. Он тоже хочет, чтобы я умерла. Спокойно, Ира. Так надо. Лучше так, чем быть просто вещью, просто игрушкой в его руках.
– Ты хочешь умереть?
Прикладывает холодное лезвие к моей артерии на шее, и я едва заметно киваю. Закрываю глаза, хоть и дрожит каждая клетка.
Что он сделает с моим телом? Конечно, хоронить меня никто не станет. Просто… да какая разница.
– Да. Если можно, скажи потом моей маме, что я уехала. Ну или ничего не говори. Неважно.
Леший молчит, а у меня не хватает смелости открыть глаза. Чувствую только, как слезы катятся по щекам. Я раскисла. Я сдалась, и он, конечно же, победил. Глупо было думать, что я выиграю эту битву с Лешим, с ними всеми. Моя броня оказалась слабой, точно осенний лист, и он сломался при первом дуновении ветра.
– Мышка, почему ты хочешь умереть? – бархатный голос Лешего пропитан хрипотцой, приятный, низкий, рокочущий. Я хочу умереть под этот голос своего хозяина, потому что он меня успокаивает, точно кот дикий мурчит, завлекает в свою паутину.
– Потому что я этого заслуживаю. Жизнь за жизнь. Я готова.
– Готова?
– Да. Готова. Я готова.
– Хорошо, – басит, и меня пробирает дрожь. Становится как-то дурно, но я не отступлю, так надо, и я хочу, чтобы это сделал Леший. Как ни крути, он единственный заботился обо мне все это время. Только он.
Чувствую, как мужчина берет меня за затылок и медленно отклоняет мою голову назад.
Сглатываю, воздуха критически не хватает, а еще я чувствую его запах. Он везде, в каждую пору мою забивается, и не надышаться мне уже, поздно.
Почему-то дрожу, хоть здесь и не холодно. Трусливому всегда страшно умирать, а такой грешнице, как я, и подавно. Нет, я не верю в ад, но, похоже, туда я все же попаду. Я боюсь неизвестности, я всегда такой была. Мне было проще соврать, чем услышать страшную правду, хотя теперь кажется, что лучше принять свою судьбу, а не бегать от нее. Все равно догонят.
Я слышу его дыхание. Глубокое и размеренное, тогда как у самой уже уши закладывает от того, как сильно барабанит сердце по ребрам. Еще немного, совсем чуть-чуть.
– Попроси меня. Скажи, что ты хочешь, и я сделаю.
Проводит тупым лезвием ножа по моей шее, и я понимаю, что он ждет. Подчинения, как и в первый день. Как и в каждый миг рядом с ним.
– Убей меня, хозяин! Умоляю, убей. Меня. Сделай быстро. Прошу, – шепчу и чувствую, как Саша развернул нож. Острое лезвие теперь царапает кожу. Это вот-вот случится. Уже сейчас. Я вся сжимаюсь: смелым или рождаешься или нет, так вот я не смелая ни разу.
Всхлипываю, когда давление усиливается, а после… после я чувствую, как холод с моей шеи пропадает, и слышу тепло. Мягкость губ, жесткость щетины, касание носа. Поцелуй. Он меня поцеловал в шею.
Так остро и колко одновременно, тепло, что я не выдерживаю. Распахиваю глаза и вижу сквозь слезы, что Леший положил нож на пол и теперь держит меня двумя руками. Он целует меня туда, где уже должен был быть клинок.
– Что ты делаешь? Я просила тебя убить меня.
– Я хозяин твоей жизни, девочка, поэтому ты умрешь тогда, когда я захочу, а не когда тебе ударило в голову.
Мотаю головой. Это была просто игра. Он потешался надо мной, просто играл.
– Зачем ты это делаешь?! Зачем тянешь, это ведь все равно случится! Зверька усыпляют, чтобы он не мучился, и я тоже так хочу, тоже! Чтоб без боли и быстро… – вскрикиваю, толкаю мужчину в грудь и поднимаюсь на ноги. Хочу забрать свои вещи, но Леший не дает, отбрасывая их в дальний угол комнаты, и я не выдерживаю. Подхожу в угол и забиваюсь в него. Прямо к стене отворачиваюсь, закрывая лицо ладонями. От них всех, от него, от себя самой и своей совести.
Я просто не могу. Не могу уже.
Я в ловушке, в западне, в коробке, а точнее – в мышеловке. Попалась, Леший так легко меня поймал, и выхода нет, я даже умереть не могу без разрешения своего хозяина.
Вздрагиваю, когда слышу, как он поднимается. Как походит ко мне вплотную. «Сейчас ударит», – думается мне, но Леший лишь гладит меня по лопатке, проводя по ней большой рукой.
– В чем дело, мышка? Чего ты боишься?
– Я боюсь, что придет Стас и продолжит то, что было вчера, – признаюсь честно, стоя лицом к стене в углу. Как маленькая провинившаяся девочка, которую сейчас снова будут наказывать.
– А что было вчера?
– Я не хочу говорить.
– Он связал тебя и трогал? А потом пристегнул наручниками и отхлестал по твоей непослушной заднице?
Затихаю. Ничего не понимаю, неужели Стас все до таких мелочей рассказал? Боже, до чего же стыдно.
– Откуда ты знаешь?
Вздрагиваю, когда чувствую на своей голой попе холодную пряжку ремня, которым Леший проходит по нежной коже. Я вспоминаю этот звук и прикосновение. О нет, быть не может…
– Потому что Стас не переступал порог той квартиры, а ты так тряслась, что даже не признала моих рук.
Я думаю, это успокоит девчонку, ведь ее никто не трогал, кроме меня, но кукла начинает рыдать. В ней словно что-то щелкает, и она хватается за голову. Я прямо вижу, как ей херово, то ли напуганная, то ли растерянная, и она начинает рыдать, так и стоя в углу.
– Ира, не надо.
Разворачиваю ее, а она смотрит на меня просто невыносимо. Глаза стали синими, темными, почти черными.
– Я плохая, – говорит это и смотрит на меня, а после я охреневаю, когда мышка со всей дури замахивается и влупляет себе по лицу.
– Что ты делаешь?
Перехватываю ее за руки, но она выкручивается и ударяет себя. Снова, снова и снова.
– Я плохая! Плохая, плохая! Я ничего не заслуживаю! Я должна умереть! – вскрикивает, нервно содрогаясь, и я только и успеваю, что скрутить ее и зажать собой, придавить к стене, чувствуя жар ее дрожащего тела.
– Хорош! Перестань истерить, сказал!
– Н… не хочу так б… больше, хватит! Я плохая! – вскрикивает, и я не знаю, как это прекратить. С силой обхватываю ее мордашку. Ирка живая же, блядь, рано ей умирать, и хуже того, я не хочу, чтобы она умирала.
– Ира! Посмотри на меня, на меня! – Ловлю ее испуганные глаза, блестящие в темноте, переливающиеся. – Мне похуй, какая ты! Мне все равно, слышишь?! Мне плевать на это!
Она затихает, глазеет только на меня своими омутами. Голая, нервная, дрожащая. Моя. Кажется, я только сейчас понял, что Ирка полностью моя и я решаю, жить ей или нет, я за нее, она принадлежит мне всецело. Вся ее жизнь в моих руках.
– Я не Ира… Не называй меня так, хозяин, – шепчет, смотря на меня, а у меня мороз идет по коже.
Не этого ли я хотел все это время? Ее подчинения. Безоговорочного, а еще унижения. Я это получил.
Девчонка больше не отзывается на имя, хозяином зовет, только почему мне это так хуево слышать? Почему я хочу ее называть по имени, а не просто мышкой? Почему она для меня больше не просто добыча, которую надо наказать?
– А как мне тебя называть, девочка?
Вытираю ее слезы, а она ладонь мою целует, коротко улыбается.
– Никак. У меня нет имени. Я твоя крыса, хозяин. Я просто твоя “никто”.
Леший меня назвал по имени, а я разревелась, точно маленькая девочка. Это уже не мое имя, какое-то чужое, словно из прошлой жизни, которой у меня больше нет.
Не знаю, что теперь будет. Я всецело в руках этого мужчины, который волен делать со мной что угодно, и он делает. Не сейчас убьет, так завтра или через неделю. Нет выхода, мне кажется, я в тупике.
– Иди ко мне.
Леший протягивает руку и кладет ее мне на талию, привлекая к себе. Я не упираюсь, наоборот, я хочу к нему, хочу, чтобы обнял, прижал, защитил. Пусть не любит, пусть и я не люблю, но мне жизненно необходимо, чтобы он сейчас просто был рядом.
От ударов горят щеки, пылают прямо, и я опускаю голову, но Леший не дает. Обхватывает мою голову руками и долго смотрит на меня, а после наклоняется и касается губ своими.
Молча. В тишине. Мы не говорим. Мы просто стоим рядом: Леший в одних только джинсах и я, абсолютно голая перед ним.
Он меня целует. Сначала медленно, легко, а после все более напористо, проталкивая настырный язык мне в рот. Ласкает меня, обнимает и через секунду обхватывает пятерней мои груди, вжимает в стену собой.
Голым животом чувствую его эрекцию и впервые не боюсь. Наоборот, хочу его сейчас, хочу забыть обо всем на свете.
Поднимаю руки и обхватываю Лешего за крепкие широкие плечи. Отвечаю на его поцелуй, чувствуя, как он играет с моими сосками, как довольно рычит и трется об меня пахом.
Опускает руку, поднимает мою ногу, сгибая ее в колене, и расплющивает меня, как мошку, но мне не больно. Мне хорошо. Вот так, молча. С ним. В темноте.
– Я тебя хочу, моя плохая девочка, моя вредная плакса. Буду наказывать сейчас. Готовься, – шепчет, и я киваю. Хочу забыть весь этот кошмар, сбросить маски и просто прожить эту ночь. С ним.
– Накажи меня, хозяин, – отвечаю тихо, и Леший как-то резко останавливается. Кладет руки по обе стороны от моей головы и смотрит на меня волчьим диким взглядом.
Мы снова молчим. Слов нет, закончились, а после я вижу, как Леший опускается, накрывая мой живот ладонями.
– Не надо, стой…
Пугаюсь, не понимаю, что он делает, а после, втягивая ртом воздух, Леший проводит мокрым языком по моей промежности. Развязно и так запретно, откровенно, что у меня подкашиваются ноги.
– Пусти.
– Не пущу.
С силой обхватывает меня за бедра, а после начинает делать что-то такое со мной, отчего я просто опускаюсь в какой-то дурман.
Леший вылизывает меня, не целует, а именно вылизывает! Все мое лоно. Он прижимается к нему губами и начинает лизать меня, сосать мой клитор, бить по нему языком. Этот чертов соблазнитель довольно рычит, а у меня в животе скручивается тугая безумная пружина.
Приятно, сладко, легко и так хорошо, что я невольно опираюсь о плечи мужчины и чувствую себя мягкой глиной в его опытных руках.
Это какое-то откровение, и либо я сошла с ума, либо Леший довел меня до такого состояния, что я готова растечься тут под ним лужицей. Я хочу его. Его одного только. В себе.
– Я тоже…
– Что?
– Тоже хочу. Тебя…
– Ну, попробуй, мышка.
Мы меняемся местами. Леший поднимается, а я опускаюсь на колени и тянусь к нему. Расстегиваю его ремень, ширинку и опускаю его джинсы, видя вздыбленный эрегированный член.
Слюна собирается во рту. Я тоже хочу сделать Лешему приятно, хоть особо не знаю как.
Обхватываю его ровный ствол с темно-розовой блестящей головкой, но рука не смыкается. Большой, огромный просто, а мне нравится. Я чувствую, что стала очень мокрой, и хочу попробовать ЕГО на вкус.
Леший смотрит на меня с каким-то дьявольским упоением. Серьезно, довольно, на грани моей смелости.
– Открой рот. Шире.
Видя мое промедление, Леший перехватывает инициативу и проводит головкой члена по моим губам, заставляя распахнуть шире рот, и незамедлительно толкается в него.
Не сильно, даже на треть не входит, но заполняет просто до предела.
Ухватываюсь за его крепкие бедра, вдыхаю мускусный запах и теку, потому что мне нравится. Леший весь будто вылитый из бронзы, красивый, мужественный, завораживающий просто.
Я быстро понимаю технику и ловлю ритм, приспосабливаюсь. Я делаю ему минет и кайфую. Совру, если скажу, что мне противно, потому что этим тут даже не пахнет. Не-ет, мне хорошо, и я сама хочу доставить ему удовольствие, тем более уже вижу, что ему нравится.
Леший закрывает глаза, довольно рычит и нежно поглаживает меня по голове. Одобрительно, ему точно приятно, и от этого я начинаю стараться еще сильнее.
– Блядь, кончу сейчас! Иди сюда.
Останавливает меня и подхватывает на руки, вбивает в стену и, широко расставив мои бедра, остервенело входит в меня. Жестко, голодно и дико, Леший таранит своим членом, толкаясь до упора, и я выгибаюсь, точно кошка, обхватывая сильную шею мужчины и прижимаясь к его груди.
Мы будто не ели годами, соединились, сплелись, срослись и обезумели вместе.
– А-а-ай! А-а-а-ай!
– Да, блядь! Я хочу трахать тебя, мышка, брать, жрать тебя хочу!
Леший утыкается мне в шею и снова входит в меня, нанизывает на себя, как на шампур, точно поршнем таранит. Я же такая мокрая, что аж по бедрам течет. Возбуждена до предела, горячая и желающая принять его в себя. Полностью.
– Да, малыш, да, девочка моя, – он шепчет что-то ласковое мне на ухо, но я почти не слышу. Я чувствую. Его в себе так сильно и хорошо, а после сама уже начинаю насаживаться на его член в ответ, дурея от сладких ощущений наполненности.
Порочная и грязная девка, да, последняя течная сука сейчас, но мне, честно говоря, плевать. Хочу его сейчас несмотря ни на что, а жалеть буду после.
Леший с силой держит меня на весу и таранит меня членом, вбивается, вколачивается просто до упора. Я чувствую, как стенки напряглись, я вот-вот кончу, а он даже не думает останавливаться.
Я будто захмелела. Вдыхаю только его запах, а после тянусь к Лешему, нахожу его губы и целую, пока он трахает меня как зверь.
– М-м-м… как же хорошо, – мычу ему в губы, а после сдаюсь. Первая, я всегда кончаю первая, содрогаюсь в крышесносном оргазме, а Леший еще больше усиливает толчки, отчего у меня едва звезды не маячат перед глазами.
Я рассыпаюсь на атомы и собираюсь заново в его руках, а после этот варвар укладывает меня на пол и, закинув мои ноги себе на плечи, начинает просто вдалбливаться в меня, доводя просто до предела.
От криков я почти срываю голос, и, кажется, нас слышит вся эта девятиэтажка. Мы оба рычим, как безумные звери, и вскоре я чувствую, как Леший кончает. Сильно и мощно, совсем не больно, и почему-то, забывая вытащить член, Саша изливается прямо в меня.
Я же полуживая только и могу, что обхватить его широкую спину руками и закрыть глаза от стыда, чувствуя соленые слезы на губах.
Почему я плачу? Нет, мне не больно, просто я понимаю, что это скоро закончится, а я… я, кажется, его уже люблю.
Леший меня назвал по имени, а я разревелась, точно маленькая девочка. Это уже не мое имя, какое-то чужое, словно из прошлой жизни, которой у меня больше нет.
Не знаю, что теперь будет. Я всецело в руках этого мужчины, который волен делать со мной что угодно, и он делает. Не сейчас убьет, так завтра или через неделю. Нет выхода, мне кажется, я в тупике.
– Иди ко мне.
Леший протягивает руку и кладет ее мне на талию, привлекая к себе. Я не упираюсь, наоборот, я хочу к нему, хочу, чтобы обнял, прижал, защитил. Пусть не любит, пусть и я не люблю, но мне жизненно необходимо, чтобы он сейчас просто был рядом.
От ударов горят щеки, пылают прямо, и я опускаю голову, но Леший не дает. Обхватывает мою голову руками и долго смотрит на меня, а после наклоняется и касается губ своими.
Молча. В тишине. Мы не говорим. Мы просто стоим рядом: Леший в одних только джинсах и я, абсолютно голая перед ним.
Он меня целует. Сначала медленно, легко, а после все более напористо, проталкивая настырный язык мне в рот. Ласкает меня, обнимает и через секунду обхватывает пятерней мои груди, вжимает в стену собой.
Голым животом чувствую его эрекцию и впервые не боюсь. Наоборот, хочу его сейчас, хочу забыть обо всем на свете.
Поднимаю руки и обхватываю Лешего за крепкие широкие плечи. Отвечаю на его поцелуй, чувствуя, как он играет с моими сосками, как довольно рычит и трется об меня пахом.
Опускает руку, поднимает мою ногу, сгибая ее в колене, и расплющивает меня, как мошку, но мне не больно. Мне хорошо. Вот так, молча. С ним. В темноте.
– Я тебя хочу, моя плохая девочка, моя вредная плакса. Буду наказывать сейчас. Готовься, – шепчет, и я киваю. Хочу забыть весь этот кошмар, сбросить маски и просто прожить эту ночь. С ним.
– Накажи меня, хозяин, – отвечаю тихо, и Леший как-то резко останавливается. Кладет руки по обе стороны от моей головы и смотрит на меня волчьим диким взглядом.
Мы снова молчим. Слов нет, закончились, а после я вижу, как Леший опускается, накрывая мой живот ладонями.
– Не надо, стой…
Пугаюсь, не понимаю, что он делает, а после, втягивая ртом воздух, Леший проводит мокрым языком по моей промежности. Развязно и так запретно, откровенно, что у меня подкашиваются ноги.
– Пусти.
– Не пущу.
С силой обхватывает меня за бедра, а после начинает делать что-то такое со мной, отчего я просто опускаюсь в какой-то дурман.
Леший вылизывает меня, не целует, а именно вылизывает! Все мое лоно. Он прижимается к нему губами и начинает лизать меня, сосать мой клитор, бить по нему языком. Этот чертов соблазнитель довольно рычит, а у меня в животе скручивается тугая безумная пружина.
Приятно, сладко, легко и так хорошо, что я невольно опираюсь о плечи мужчины и чувствую себя мягкой глиной в его опытных руках.
Это какое-то откровение, и либо я сошла с ума, либо Леший довел меня до такого состояния, что я готова растечься тут под ним лужицей. Я хочу его. Его одного только. В себе.
– Я тоже…
– Что?
– Тоже хочу. Тебя…
– Ну, попробуй, мышка.
Мы меняемся местами. Леший поднимается, а я опускаюсь на колени и тянусь к нему. Расстегиваю его ремень, ширинку и опускаю его джинсы, видя вздыбленный эрегированный член.
Слюна собирается во рту. Я тоже хочу сделать Лешему приятно, хоть особо не знаю как.
Обхватываю его ровный ствол с темно-розовой блестящей головкой, но рука не смыкается. Большой, огромный просто, а мне нравится. Я чувствую, что стала очень мокрой, и хочу попробовать ЕГО на вкус.
Леший смотрит на меня с каким-то дьявольским упоением. Серьезно, довольно, на грани моей смелости.
– Открой рот. Шире.
Видя мое промедление, Леший перехватывает инициативу и проводит головкой члена по моим губам, заставляя распахнуть шире рот, и незамедлительно толкается в него.
Не сильно, даже на треть не входит, но заполняет просто до предела.
Ухватываюсь за его крепкие бедра, вдыхаю мускусный запах и теку, потому что мне нравится. Леший весь будто вылитый из бронзы, красивый, мужественный, завораживающий просто.
Я быстро понимаю технику и ловлю ритм, приспосабливаюсь. Я делаю ему минет и кайфую. Совру, если скажу, что мне противно, потому что этим тут даже не пахнет. Не-ет, мне хорошо, и я сама хочу доставить ему удовольствие, тем более уже вижу, что ему нравится.
Леший закрывает глаза, довольно рычит и нежно поглаживает меня по голове. Одобрительно, ему точно приятно, и от этого я начинаю стараться еще сильнее.
– Блядь, кончу сейчас! Иди сюда.
Останавливает меня и подхватывает на руки, вбивает в стену и, широко расставив мои бедра, остервенело входит в меня. Жестко, голодно и дико, Леший таранит своим членом, толкаясь до упора, и я выгибаюсь, точно кошка, обхватывая сильную шею мужчины и прижимаясь к его груди.
Мы будто не ели годами, соединились, сплелись, срослись и обезумели вместе.
– А-а-ай! А-а-а-ай!
– Да, блядь! Я хочу трахать тебя, мышка, брать, жрать тебя хочу!
Леший утыкается мне в шею и снова входит в меня, нанизывает на себя, как на шампур, точно поршнем таранит. Я же такая мокрая, что аж по бедрам течет. Возбуждена до предела, горячая и желающая принять его в себя. Полностью.
– Да, малыш, да, девочка моя, – он шепчет что-то ласковое мне на ухо, но я почти не слышу. Я чувствую. Его в себе так сильно и хорошо, а после сама уже начинаю насаживаться на его член в ответ, дурея от сладких ощущений наполненности.
Порочная и грязная девка, да, последняя течная сука сейчас, но мне, честно говоря, плевать. Хочу его сейчас несмотря ни на что, а жалеть буду после.
Леший с силой держит меня на весу и таранит меня членом, вбивается, вколачивается просто до упора. Я чувствую, как стенки напряглись, я вот-вот кончу, а он даже не думает останавливаться.
Я будто захмелела. Вдыхаю только его запах, а после тянусь к Лешему, нахожу его губы и целую, пока он трахает меня как зверь.
– М-м-м… как же хорошо, – мычу ему в губы, а после сдаюсь. Первая, я всегда кончаю первая, содрогаюсь в крышесносном оргазме, а Леший еще больше усиливает толчки, отчего у меня едва звезды не маячат перед глазами.
Я рассыпаюсь на атомы и собираюсь заново в его руках, а после этот варвар укладывает меня на пол и, закинув мои ноги себе на плечи, начинает просто вдалбливаться в меня, доводя просто до предела.
От криков я почти срываю голос, и, кажется, нас слышит вся эта девятиэтажка. Мы оба рычим, как безумные звери, и вскоре я чувствую, как Леший кончает. Сильно и мощно, совсем не больно, и почему-то, забывая вытащить член, Саша изливается прямо в меня.
Я же полуживая только и могу, что обхватить его широкую спину руками и закрыть глаза от стыда, чувствуя соленые слезы на губах.
Почему я плачу? Нет, мне не больно, просто я понимаю, что это скоро закончится, а я… я, кажется, его уже люблю.
Леший меня назвал по имени, а я разревелась, точно маленькая девочка. Это уже не мое имя, какое-то чужое, словно из прошлой жизни, которой у меня больше нет.
Не знаю, что теперь будет. Я всецело в руках этого мужчины, который волен делать со мной что угодно, и он делает. Не сейчас убьет, так завтра или через неделю. Нет выхода, мне кажется, я в тупике.
– Иди ко мне.
Леший протягивает руку и кладет ее мне на талию, привлекая к себе. Я не упираюсь, наоборот, я хочу к нему, хочу, чтобы обнял, прижал, защитил. Пусть не любит, пусть и я не люблю, но мне жизненно необходимо, чтобы он сейчас просто был рядом.
От ударов горят щеки, пылают прямо, и я опускаю голову, но Леший не дает. Обхватывает мою голову руками и долго смотрит на меня, а после наклоняется и касается губ своими.
Молча. В тишине. Мы не говорим. Мы просто стоим рядом: Леший в одних только джинсах и я, абсолютно голая перед ним.
Он меня целует. Сначала медленно, легко, а после все более напористо, проталкивая настырный язык мне в рот. Ласкает меня, обнимает и через секунду обхватывает пятерней мои груди, вжимает в стену собой.
Голым животом чувствую его эрекцию и впервые не боюсь. Наоборот, хочу его сейчас, хочу забыть обо всем на свете.
Поднимаю руки и обхватываю Лешего за крепкие широкие плечи. Отвечаю на его поцелуй, чувствуя, как он играет с моими сосками, как довольно рычит и трется об меня пахом.
Опускает руку, поднимает мою ногу, сгибая ее в колене, и расплющивает меня, как мошку, но мне не больно. Мне хорошо. Вот так, молча. С ним. В темноте.
– Я тебя хочу, моя плохая девочка, моя вредная плакса. Буду наказывать сейчас. Готовься, – шепчет, и я киваю. Хочу забыть весь этот кошмар, сбросить маски и просто прожить эту ночь. С ним.
– Накажи меня, хозяин, – отвечаю тихо, и Леший как-то резко останавливается. Кладет руки по обе стороны от моей головы и смотрит на меня волчьим диким взглядом.
Мы снова молчим. Слов нет, закончились, а после я вижу, как Леший опускается, накрывая мой живот ладонями.
– Не надо, стой…
Пугаюсь, не понимаю, что он делает, а после, втягивая ртом воздух, Леший проводит мокрым языком по моей промежности. Развязно и так запретно, откровенно, что у меня подкашиваются ноги.
– Пусти.
– Не пущу.
С силой обхватывает меня за бедра, а после начинает делать что-то такое со мной, отчего я просто опускаюсь в какой-то дурман.
Леший вылизывает меня, не целует, а именно вылизывает! Все мое лоно. Он прижимается к нему губами и начинает лизать меня, сосать мой клитор, бить по нему языком. Этот чертов соблазнитель довольно рычит, а у меня в животе скручивается тугая безумная пружина.
Приятно, сладко, легко и так хорошо, что я невольно опираюсь о плечи мужчины и чувствую себя мягкой глиной в его опытных руках.
Это какое-то откровение, и либо я сошла с ума, либо Леший довел меня до такого состояния, что я готова растечься тут под ним лужицей. Я хочу его. Его одного только. В себе.
– Я тоже…
– Что?
– Тоже хочу. Тебя…
– Ну, попробуй, мышка.
Мы меняемся местами. Леший поднимается, а я опускаюсь на колени и тянусь к нему. Расстегиваю его ремень, ширинку и опускаю его джинсы, видя вздыбленный эрегированный член.
Слюна собирается во рту. Я тоже хочу сделать Лешему приятно, хоть особо не знаю как.
Обхватываю его ровный ствол с темно-розовой блестящей головкой, но рука не смыкается. Большой, огромный просто, а мне нравится. Я чувствую, что стала очень мокрой, и хочу попробовать ЕГО на вкус.
Леший смотрит на меня с каким-то дьявольским упоением. Серьезно, довольно, на грани моей смелости.
– Открой рот. Шире.
Видя мое промедление, Леший перехватывает инициативу и проводит головкой члена по моим губам, заставляя распахнуть шире рот, и незамедлительно толкается в него.
Не сильно, даже на треть не входит, но заполняет просто до предела.
Ухватываюсь за его крепкие бедра, вдыхаю мускусный запах и теку, потому что мне нравится. Леший весь будто вылитый из бронзы, красивый, мужественный, завораживающий просто.
Я быстро понимаю технику и ловлю ритм, приспосабливаюсь. Я делаю ему минет и кайфую. Совру, если скажу, что мне противно, потому что этим тут даже не пахнет. Не-ет, мне хорошо, и я сама хочу доставить ему удовольствие, тем более уже вижу, что ему нравится.
Леший закрывает глаза, довольно рычит и нежно поглаживает меня по голове. Одобрительно, ему точно приятно, и от этого я начинаю стараться еще сильнее.
– Блядь, кончу сейчас! Иди сюда.
Останавливает меня и подхватывает на руки, вбивает в стену и, широко расставив мои бедра, остервенело входит в меня. Жестко, голодно и дико, Леший таранит своим членом, толкаясь до упора, и я выгибаюсь, точно кошка, обхватывая сильную шею мужчины и прижимаясь к его груди.
Мы будто не ели годами, соединились, сплелись, срослись и обезумели вместе.
– А-а-ай! А-а-а-ай!
– Да, блядь! Я хочу трахать тебя, мышка, брать, жрать тебя хочу!
Леший утыкается мне в шею и снова входит в меня, нанизывает на себя, как на шампур, точно поршнем таранит. Я же такая мокрая, что аж по бедрам течет. Возбуждена до предела, горячая и желающая принять его в себя. Полностью.
– Да, малыш, да, девочка моя, – он шепчет что-то ласковое мне на ухо, но я почти не слышу. Я чувствую. Его в себе так сильно и хорошо, а после сама уже начинаю насаживаться на его член в ответ, дурея от сладких ощущений наполненности.
Порочная и грязная девка, да, последняя течная сука сейчас, но мне, честно говоря, плевать. Хочу его сейчас несмотря ни на что, а жалеть буду после.
Леший с силой держит меня на весу и таранит меня членом, вбивается, вколачивается просто до упора. Я чувствую, как стенки напряглись, я вот-вот кончу, а он даже не думает останавливаться.
Я будто захмелела. Вдыхаю только его запах, а после тянусь к Лешему, нахожу его губы и целую, пока он трахает меня как зверь.
– М-м-м… как же хорошо, – мычу ему в губы, а после сдаюсь. Первая, я всегда кончаю первая, содрогаюсь в крышесносном оргазме, а Леший еще больше усиливает толчки, отчего у меня едва звезды не маячат перед глазами.
Я рассыпаюсь на атомы и собираюсь заново в его руках, а после этот варвар укладывает меня на пол и, закинув мои ноги себе на плечи, начинает просто вдалбливаться в меня, доводя просто до предела.
От криков я почти срываю голос, и, кажется, нас слышит вся эта девятиэтажка. Мы оба рычим, как безумные звери, и вскоре я чувствую, как Леший кончает. Сильно и мощно, совсем не больно, и почему-то, забывая вытащить член, Саша изливается прямо в меня.
Я же полуживая только и могу, что обхватить его широкую спину руками и закрыть глаза от стыда, чувствуя соленые слезы на губах.
Почему я плачу? Нет, мне не больно, просто я понимаю, что это скоро закончится, а я… я, кажется, его уже люблю.
– Что за слезы опять? Так хорошо или плохо было?
Перекатывается с меня, тяжело дыша, а я ноги смыкаю и ответа не нахожу.
– Хорошо. Мне было очень хорошо.
– Почему ревешь тогда?
– Потому что я проиграла.
Леший внимательно смотрит на меня. Мы оба лежим на полу, на мягком ковре в спальне.
– В чем ты проиграла?
– Я поклялась себе, что никогда не почувствую с тобой любви, то есть… извини. Не то хотела сказать.
Только сейчас понимаю, что сморозила глупость. Блин, я ему практически призналась в любви.
– Что ты почувствовала?
Леший гладит меня крупной рукой по животу, медленно опускаясь к моей промежности, но я накрываю его руку своей, останавливая.
– Ничего. Я просто такого раньше не испытывала, – признаюсь ему честно, на что мужчина только коротко улыбается.
– Ты просто раньше с мужиком не была. Никто тебя нормально не трахал.
– У меня был парень.
– Парень не считается. Он не знал, как тебе сделать приятно. Иди сюда.
Леший поднимается и подхватывает меня на руки. Несет в ванную, а точнее, в душ, куда забирается вместе со мной.
– Что ты делаешь?
– Хочу искупаться с тобой.
Отказа он не принимает, закрывает раздвижную стеклянную дверь и становится позади меня.
Я же после секса едва стою на ногах, и Леший этим и пользуется. Пристраивается сзади, я чувствую его теплое дыхание на своей шее. Приятное и опасное одновременно.
– Так давай купаться. Ну все…
– Давай, – шепчет и коленом ноги мои разводит, на поясницу нажимает, прогибая, выставляя под себя.
– Прошу, не надо.
– Что не надо? – спрашивает и вводит в меня сразу два пальца. До упора, начиная трахать ими. Сначала медленно, а после все быстрее.
– Хватит, я не могу уже…
Я упираюсь лбом в мокрое стекло, на нас льется вода из душа, и мне хорошо. Невольно сильнее прогибаю спину и закусываю губу, когда Леший вытягивает из меня пальцы и их сменяет его член.
– Можешь.
– Аа-ай!
– Да! Ты хочешь, мышка. Покажи, как ты хочешь меня.
– Не хочу. Не хочу я… Ах! – стону, когда Леший с силой лязгает меня по заднице и, обхватив за талию двумя руками, продолжает таранить членом, теперь еще жестче, быстрее, просто на пределе.
– Моя маленькая лисичка. Что ж ты врешь-то все время? Ты хочешь, аж пищишь, так хочешь. Меня.
С каждым словом толкается, и я на носочках едва удерживаюсь. Боже, это так приятно, тело к телу, никакой одежды и теплая вода, его руки на моей талии и грубые толчки до упора, от которых кружится голова.
– О боже… ах, а-а-ай!
– Скажи, что ты хочешь, мышка?! Скажи мне!!!
– Тебя, хозяин! Тебя!
Побежденная, я снова сдаюсь, и Леший начинает трахать меня как оголтелый. Я, честно говоря, думаю, что мы эту бедную душевую кабинку к чертям разнесем, но нет.
Трещат только стекла, пока наши тела сплетаются воедино, и есть только желание, которое я просто не могу больше контролировать.
Леший полностью меня подчинил, и если не словесно, то в сексе точно. Я его, ему принадлежу, и что хуже – я хочу этого сама.
Царапаю ногтями стекло, а он не отпускает, и, когда накрывает ладонью мою промежность, быстро растирая клитор, взрываюсь снова. На этот раз судорога аж до позвоночника достает, и у меня подгибаются ноги.
– Чш… тихо, тихо.
Леший подхватывает меня, не давая упасть, потому что я просто одурманенная и совершенно потерявшая контроль. От его запаха и тела, от него всего.
– Стой так, только не падай.
Он купает меня. На этот раз намыливает все мое тело, быстро смывает теплой водой, пока я только и могу, что тихонько стоять, смотря на своего хозяина.
Хозяин. Раньше меня бесило это слово, но теперь я воспринимаю его спокойно. Когда знаешь, что выхода нет, какой смысл беспокоиться о будущем, спорить с ним и отвергать очевидное?
Саша мой хозяин, и, пожалуй, я рада, что именно он. Я бы не хотела другого, и если бы у меня был выбор, то я бы выбрала именно его.
Леший сам тоже быстро принимает душ и укутывает меня в большое полотенце. Он относит меня прямо в кровать и укрывает одеялом. Я что-то совсем расклеилась. Сегодня была готова умереть – или мне так казалось, а потом с ним я чувствовала себя живее всех живых, и это так странно.
Когда Леший ложится рядом со мной, я поднимаю на него глаза. За окном темно и очень тихо. Осторожно беру его за руку. Знаю, сейчас отдернет, как обычно, но он сплетает наши пальцы.
– Я была хорошей девочкой, хозяин?
– Да. Еще как.
Поджимаю губы, когда Леший берет мою ладонь и к губам подносит, целует.
Завтра этого не будет, туман рассеется, и мы снова станем врагами, но сейчас… сейчас я просто хочу, чтобы он меня обнял, потому подлезаю к нему и, укладываясь на плечо мужчине, обхватываю его за крепкий торс.
– Почему ты не убил меня сегодня? Не станет меня – не станет и проблемы. Я плохая, я знаю, – шепчу уже полусонная. Плохие мысли все никак не отпускают.
– Ты сама себя не знаешь. Спи.
Леший приобнимает меня и накрывает большой ладонью мою голую грудь. Я мгновенно согреваюсь рядом ним и засыпаю, зная, что он меня не отпустит.
Да, Лешему со мной хорошо в постели, так же как и мне с ним, но влюбить его в себя у меня не получилось.
Я сама в него влюбилась, и теперь мне еще хуже от этого, потому что перед смертью надо думать о вечном, а не любить до дрожи своего палача.
– Что за слезы опять? Так хорошо или плохо было?
Перекатывается с меня, тяжело дыша, а я ноги смыкаю и ответа не нахожу.
– Хорошо. Мне было очень хорошо.
– Почему ревешь тогда?
– Потому что я проиграла.
Леший внимательно смотрит на меня. Мы оба лежим на полу, на мягком ковре в спальне.
– В чем ты проиграла?
– Я поклялась себе, что никогда не почувствую с тобой любви, то есть… извини. Не то хотела сказать.
Только сейчас понимаю, что сморозила глупость. Блин, я ему практически призналась в любви.
– Что ты почувствовала?
Леший гладит меня крупной рукой по животу, медленно опускаясь к моей промежности, но я накрываю его руку своей, останавливая.
– Ничего. Я просто такого раньше не испытывала, – признаюсь ему честно, на что мужчина только коротко улыбается.
– Ты просто раньше с мужиком не была. Никто тебя нормально не трахал.
– У меня был парень.
– Парень не считается. Он не знал, как тебе сделать приятно. Иди сюда.
Леший поднимается и подхватывает меня на руки. Несет в ванную, а точнее, в душ, куда забирается вместе со мной.
– Что ты делаешь?
– Хочу искупаться с тобой.
Отказа он не принимает, закрывает раздвижную стеклянную дверь и становится позади меня.
Я же после секса едва стою на ногах, и Леший этим и пользуется. Пристраивается сзади, я чувствую его теплое дыхание на своей шее. Приятное и опасное одновременно.
– Так давай купаться. Ну все…
– Давай, – шепчет и коленом ноги мои разводит, на поясницу нажимает, прогибая, выставляя под себя.
– Прошу, не надо.
– Что не надо? – спрашивает и вводит в меня сразу два пальца. До упора, начиная трахать ими. Сначала медленно, а после все быстрее.
– Хватит, я не могу уже…
Я упираюсь лбом в мокрое стекло, на нас льется вода из душа, и мне хорошо. Невольно сильнее прогибаю спину и закусываю губу, когда Леший вытягивает из меня пальцы и их сменяет его член.
– Можешь.
– Аа-ай!
– Да! Ты хочешь, мышка. Покажи, как ты хочешь меня.
– Не хочу. Не хочу я… Ах! – стону, когда Леший с силой лязгает меня по заднице и, обхватив за талию двумя руками, продолжает таранить членом, теперь еще жестче, быстрее, просто на пределе.
– Моя маленькая лисичка. Что ж ты врешь-то все время? Ты хочешь, аж пищишь, так хочешь. Меня.
С каждым словом толкается, и я на носочках едва удерживаюсь. Боже, это так приятно, тело к телу, никакой одежды и теплая вода, его руки на моей талии и грубые толчки до упора, от которых кружится голова.
– О боже… ах, а-а-ай!
– Скажи, что ты хочешь, мышка?! Скажи мне!!!
– Тебя, хозяин! Тебя!
Побежденная, я снова сдаюсь, и Леший начинает трахать меня как оголтелый. Я, честно говоря, думаю, что мы эту бедную душевую кабинку к чертям разнесем, но нет.
Трещат только стекла, пока наши тела сплетаются воедино, и есть только желание, которое я просто не могу больше контролировать.
Леший полностью меня подчинил, и если не словесно, то в сексе точно. Я его, ему принадлежу, и что хуже – я хочу этого сама.
Царапаю ногтями стекло, а он не отпускает, и, когда накрывает ладонью мою промежность, быстро растирая клитор, взрываюсь снова. На этот раз судорога аж до позвоночника достает, и у меня подгибаются ноги.
– Чш… тихо, тихо.
Леший подхватывает меня, не давая упасть, потому что я просто одурманенная и совершенно потерявшая контроль. От его запаха и тела, от него всего.
– Стой так, только не падай.
Он купает меня. На этот раз намыливает все мое тело, быстро смывает теплой водой, пока я только и могу, что тихонько стоять, смотря на своего хозяина.
Хозяин. Раньше меня бесило это слово, но теперь я воспринимаю его спокойно. Когда знаешь, что выхода нет, какой смысл беспокоиться о будущем, спорить с ним и отвергать очевидное?
Саша мой хозяин, и, пожалуй, я рада, что именно он. Я бы не хотела другого, и если бы у меня был выбор, то я бы выбрала именно его.
Леший сам тоже быстро принимает душ и укутывает меня в большое полотенце. Он относит меня прямо в кровать и укрывает одеялом. Я что-то совсем расклеилась. Сегодня была готова умереть – или мне так казалось, а потом с ним я чувствовала себя живее всех живых, и это так странно.
Когда Леший ложится рядом со мной, я поднимаю на него глаза. За окном темно и очень тихо. Осторожно беру его за руку. Знаю, сейчас отдернет, как обычно, но он сплетает наши пальцы.
– Я была хорошей девочкой, хозяин?
– Да. Еще как.
Поджимаю губы, когда Леший берет мою ладонь и к губам подносит, целует.
Завтра этого не будет, туман рассеется, и мы снова станем врагами, но сейчас… сейчас я просто хочу, чтобы он меня обнял, потому подлезаю к нему и, укладываясь на плечо мужчине, обхватываю его за крепкий торс.
– Почему ты не убил меня сегодня? Не станет меня – не станет и проблемы. Я плохая, я знаю, – шепчу уже полусонная. Плохие мысли все никак не отпускают.
– Ты сама себя не знаешь. Спи.
Леший приобнимает меня и накрывает большой ладонью мою голую грудь. Я мгновенно согреваюсь рядом ним и засыпаю, зная, что он меня не отпустит.
Да, Лешему со мной хорошо в постели, так же как и мне с ним, но влюбить его в себя у меня не получилось.
Я сама в него влюбилась, и теперь мне еще хуже от этого, потому что перед смертью надо думать о вечном, а не любить до дрожи своего палача.
Я просыпаюсь от басистых голосов в квартире и быстро вскакиваю на ноги. Говорят Леший и еще кто-то с сильным акцентом. Наспех одевшись, подхожу к двери и прислушиваюсь. Сквозь щель вижу Лешего и еще одного мужчину. Черноволосый, высокий, похож на чеченца.
– Отзвонишься мне, понял? Я вечером буду.
– Да пусть здесь сидит! Кто знает про твою хату? Я сам ее еле нашел!
– Все уже все знают, и это больше не работает. Давай, Гера, подсоби, в долгу не останусь.
– А Барон? Он вообще в курсе твоих выкрутасов?
– Да. Вези девку к нему в “Метель”, я заберу ее вечером. Там Барон. Он в курсе. Пусть в подсобке где-то посидит. Там охрана.
– Ну ты даешь, Саня, кому скажи – не поверили бы.
– Я сам от себя охуел. Давай, мы спустимся сейчас. Жди.
Хлопает дверь, и я вздрагиваю, когда слышу голос Лешего.
– Все слышала? А теперь выходи, – басит, и я делаю шаг из-за двери. Встречаюсь с мужчиной взглядом. Цепенеет каждая клетка, и что-то сегодня я уже не такая смелая, какой была вчера.
– Ты меня отдаешь?
– Так надо, мышка.
Ответить мне нечего. Я не знаю всех этих мужиков, чувствую себя никому не нужным товаром, которому нигде нет места.
Опускаю голову, но в тот же миг Леший за руку меня берет, поддевает подбородок пальцем. Проводит по моим губам, наклоняется и целует.
– Слушай меня внимательно: ты сейчас поедешь с Герой и посидишь в клубе Барона как мышка. Очень тихо, и чтоб никто о тебе даже не слышал. Я приеду вечером и заберу тебя, отвезу в другой город, где тебя никто не знает, поняла?
Смотрю в его серебристые красивые глаза, касаюсь колючей щетины и чутких губ пальцами.
– Зачем ты делаешь это?
–Ты все начнешь заново. С чистого листа.
– Ты правду говоришь?
– Да.
Гладит меня по волосам, коротко улыбаясь, а я настолько ошарашена, что почти в это не верю.
– Почему? Просто скажи: почему?
– Ты была хорошей девочкой. Идем.
Набрасывает на меня куртку с капюшоном и берет за руку. Мы быстро выходим из квартиры, и, только оказавшись на улице, я понимаю, что Леший меня отправляет неизвестно куда и неизвестно с кем.
– Стой… нет, я не поеду без тебя.
Смотрю на этого Геру, и кровь стынет в жилах. Нет, это какая-то ловушка, не бывает все так просто, особенно в моей жизни.
– Мышка, не время характер показывать. Давай садись, – цедит Леший, крепче сжимая мою руку, а я смотрю то на этого Геру, то на него и лишь мотаю головой.
– А как же моя мама? Нет, я не могу так. Я останусь здесь. Я должна быть с ней. Ей нужна моя помощь.
– Тебя убьют здесь. Садись в машину, я сказал!
– Нет! Или с мамой, или я никуда не еду!
– Я не могу ее отправить с тобой. Никак, – холодно цедит Леший, отводя взгляд, а я не понимаю. Еще пока не понимаю этого.
– Значит, я сама справляюсь. Не надо мне никакой помощи. Мне ничего не надо.
Этот Гера закуривает, а я вижу, как взгляд Лешего темнеет и из только что спокойного превращается в грозный.
– Ты поедешь. Мне похуй как. Или в салоне, или в багажник снова запихну. Выбирай, мышка.
– Нет! Я без мамы не могу! Я должна ей помогать, она ждет меня!
– Ты должна свою жизнь жить, ты уже взрослая! Тебя уберут, дура!
– Я ее не брошу. Не брошу! – вскрикиваю и вижу, что на нас уже люди оборачиваются, но меня это не спасает. Леший подходит к машине, открывает дверь, хватает меня за руку и буквально заталкивает в нее.
– Выпусти! Выпусти меня!
Колочу по закрытому стеклу, но Леший только смотрит на меня, тогда как рядом этот Гера приземляется, и щелкают все замки в двери.
– Откройте дверь, откройте! – ору на этого мужика, но прихожу в ужас, когда в его руке что-то быстро щелкает. Клинок с закрученным и острым как бритва лезвием.
– Тихо, ляля, не то в другую сторону завезу. Я должен Лешему, но мне, честно говоря, похуй, в каком виде я тебя Барону доставлю. Леший сказал тебя пальцем не трогать, но всем остальным не запрещал.
У него очень сильный акцент, но я все понимаю прекрасно. Успокаиваюсь моментально, видя, как Леший сел в свою машину и быстро уехал. Мы же разворачиваемся и едем в другом направлении.
Мельком поглядываю на этого Геру. Такой прирежет и спать спокойно ляжет, но мне надо проведать маму. Уже столько дней прошло. Никаких вестей от нее не было, и я ничего не передавала. Я никогда ее так надолго не оставляла, и я… я никуда не поеду без мамы. Она должна выздороветь, я обещала, что она поправится.
Мы проезжаем весь город, пока не оказываемся у какого-то большого кабака. Возможно, бар, но, судя по вывеске, похоже на ресторан. Когда входим внутрь, быстро понимаю, что это очень дорогое заведение. Красивая отделка и куча золота в декоре, шикарные ткани, живая музыка.
– Идем, – подталкивает меня Гера, и я молча ступаю за ним, натянув капюшон до самого подбородка, чтобы меня никто здесь не узнал.
Невольно отмечаю, что здесь много цыган и музыка соответствующая, очень вкусно пахнет, и я, не поевшая утром, едва не давлюсь слюной.
Этот Гера проводит меня через весь зал в какой-то коридор. Я начинаю паниковать, видя у него ключи в руках, а на двери грубый замок.
– Что происходит?
– Леший сказал под ключ тебя посадить.
– А я сказала – нет! Я ничего не понимаю, куда уехал Леший, скажите!
– Он занимается похоронами.
– Какими похоронами? Кто умер? – спрашиваю и чувствую, как в груди что-то колет. Что происходит…
Я просыпаюсь от басистых голосов в квартире и быстро вскакиваю на ноги. Говорят Леший и еще кто-то с сильным акцентом. Наспех одевшись, подхожу к двери и прислушиваюсь. Сквозь щель вижу Лешего и еще одного мужчину. Черноволосый, высокий, похож на чеченца.
– Отзвонишься мне, понял? Я вечером буду.
– Да пусть здесь сидит! Кто знает про твою хату? Я сам ее еле нашел!
– Все уже все знают, и это больше не работает. Давай, Гера, подсоби, в долгу не останусь.
– А Барон? Он вообще в курсе твоих выкрутасов?
– Да. Вези девку к нему в “Метель”, я заберу ее вечером. Там Барон. Он в курсе. Пусть в подсобке где-то посидит. Там охрана.
– Ну ты даешь, Саня, кому скажи – не поверили бы.
– Я сам от себя охуел. Давай, мы спустимся сейчас. Жди.
Хлопает дверь, и я вздрагиваю, когда слышу голос Лешего.
– Все слышала? А теперь выходи, – басит, и я делаю шаг из-за двери. Встречаюсь с мужчиной взглядом. Цепенеет каждая клетка, и что-то сегодня я уже не такая смелая, какой была вчера.
– Ты меня отдаешь?
– Так надо, мышка.
Ответить мне нечего. Я не знаю всех этих мужиков, чувствую себя никому не нужным товаром, которому нигде нет места.
Опускаю голову, но в тот же миг Леший за руку меня берет, поддевает подбородок пальцем. Проводит по моим губам, наклоняется и целует.
– Слушай меня внимательно: ты сейчас поедешь с Герой и посидишь в клубе Барона как мышка. Очень тихо, и чтоб никто о тебе даже не слышал. Я приеду вечером и заберу тебя, отвезу в другой город, где тебя никто не знает, поняла?
Смотрю в его серебристые красивые глаза, касаюсь колючей щетины и чутких губ пальцами.
– Зачем ты делаешь это?
–Ты все начнешь заново. С чистого листа.
– Ты правду говоришь?
– Да.
Гладит меня по волосам, коротко улыбаясь, а я настолько ошарашена, что почти в это не верю.
– Почему? Просто скажи: почему?
– Ты была хорошей девочкой. Идем.
Набрасывает на меня куртку с капюшоном и берет за руку. Мы быстро выходим из квартиры, и, только оказавшись на улице, я понимаю, что Леший меня отправляет неизвестно куда и неизвестно с кем.
– Стой… нет, я не поеду без тебя.
Смотрю на этого Геру, и кровь стынет в жилах. Нет, это какая-то ловушка, не бывает все так просто, особенно в моей жизни.
– Мышка, не время характер показывать. Давай садись, – цедит Леший, крепче сжимая мою руку, а я смотрю то на этого Геру, то на него и лишь мотаю головой.
– А как же моя мама? Нет, я не могу так. Я останусь здесь. Я должна быть с ней. Ей нужна моя помощь.
– Тебя убьют здесь. Садись в машину, я сказал!
– Нет! Или с мамой, или я никуда не еду!
– Я не могу ее отправить с тобой. Никак, – холодно цедит Леший, отводя взгляд, а я не понимаю. Еще пока не понимаю этого.
– Значит, я сама справляюсь. Не надо мне никакой помощи. Мне ничего не надо.
Этот Гера закуривает, а я вижу, как взгляд Лешего темнеет и из только что спокойного превращается в грозный.
– Ты поедешь. Мне похуй как. Или в салоне, или в багажник снова запихну. Выбирай, мышка.
– Нет! Я без мамы не могу! Я должна ей помогать, она ждет меня!
– Ты должна свою жизнь жить, ты уже взрослая! Тебя уберут, дура!
– Я ее не брошу. Не брошу! – вскрикиваю и вижу, что на нас уже люди оборачиваются, но меня это не спасает. Леший подходит к машине, открывает дверь, хватает меня за руку и буквально заталкивает в нее.
– Выпусти! Выпусти меня!
Колочу по закрытому стеклу, но Леший только смотрит на меня, тогда как рядом этот Гера приземляется, и щелкают все замки в двери.
– Откройте дверь, откройте! – ору на этого мужика, но прихожу в ужас, когда в его руке что-то быстро щелкает. Клинок с закрученным и острым как бритва лезвием.
– Тихо, ляля, не то в другую сторону завезу. Я должен Лешему, но мне, честно говоря, похуй, в каком виде я тебя Барону доставлю. Леший сказал тебя пальцем не трогать, но всем остальным не запрещал.
У него очень сильный акцент, но я все понимаю прекрасно. Успокаиваюсь моментально, видя, как Леший сел в свою машину и быстро уехал. Мы же разворачиваемся и едем в другом направлении.
Мельком поглядываю на этого Геру. Такой прирежет и спать спокойно ляжет, но мне надо проведать маму. Уже столько дней прошло. Никаких вестей от нее не было, и я ничего не передавала. Я никогда ее так надолго не оставляла, и я… я никуда не поеду без мамы. Она должна выздороветь, я обещала, что она поправится.
Мы проезжаем весь город, пока не оказываемся у какого-то большого кабака. Возможно, бар, но, судя по вывеске, похоже на ресторан. Когда входим внутрь, быстро понимаю, что это очень дорогое заведение. Красивая отделка и куча золота в декоре, шикарные ткани, живая музыка.
– Идем, – подталкивает меня Гера, и я молча ступаю за ним, натянув капюшон до самого подбородка, чтобы меня никто здесь не узнал.
Невольно отмечаю, что здесь много цыган и музыка соответствующая, очень вкусно пахнет, и я, не поевшая утром, едва не давлюсь слюной.
Этот Гера проводит меня через весь зал в какой-то коридор. Я начинаю паниковать, видя у него ключи в руках, а на двери грубый замок.
– Что происходит?
– Леший сказал под ключ тебя посадить.
– А я сказала – нет! Я ничего не понимаю, куда уехал Леший, скажите!
– Он занимается похоронами.
– Какими похоронами? Кто умер? – спрашиваю и чувствую, как в груди что-то колет. Что происходит…
Я просыпаюсь от басистых голосов в квартире и быстро вскакиваю на ноги. Говорят Леший и еще кто-то с сильным акцентом. Наспех одевшись, подхожу к двери и прислушиваюсь. Сквозь щель вижу Лешего и еще одного мужчину. Черноволосый, высокий, похож на чеченца.
– Отзвонишься мне, понял? Я вечером буду.
– Да пусть здесь сидит! Кто знает про твою хату? Я сам ее еле нашел!
– Все уже все знают, и это больше не работает. Давай, Гера, подсоби, в долгу не останусь.
– А Барон? Он вообще в курсе твоих выкрутасов?
– Да. Вези девку к нему в “Метель”, я заберу ее вечером. Там Барон. Он в курсе. Пусть в подсобке где-то посидит. Там охрана.
– Ну ты даешь, Саня, кому скажи – не поверили бы.
– Я сам от себя охуел. Давай, мы спустимся сейчас. Жди.
Хлопает дверь, и я вздрагиваю, когда слышу голос Лешего.
– Все слышала? А теперь выходи, – басит, и я делаю шаг из-за двери. Встречаюсь с мужчиной взглядом. Цепенеет каждая клетка, и что-то сегодня я уже не такая смелая, какой была вчера.
– Ты меня отдаешь?
– Так надо, мышка.
Ответить мне нечего. Я не знаю всех этих мужиков, чувствую себя никому не нужным товаром, которому нигде нет места.
Опускаю голову, но в тот же миг Леший за руку меня берет, поддевает подбородок пальцем. Проводит по моим губам, наклоняется и целует.
– Слушай меня внимательно: ты сейчас поедешь с Герой и посидишь в клубе Барона как мышка. Очень тихо, и чтоб никто о тебе даже не слышал. Я приеду вечером и заберу тебя, отвезу в другой город, где тебя никто не знает, поняла?
Смотрю в его серебристые красивые глаза, касаюсь колючей щетины и чутких губ пальцами.
– Зачем ты делаешь это?
–Ты все начнешь заново. С чистого листа.
– Ты правду говоришь?
– Да.
Гладит меня по волосам, коротко улыбаясь, а я настолько ошарашена, что почти в это не верю.
– Почему? Просто скажи: почему?
– Ты была хорошей девочкой. Идем.
Набрасывает на меня куртку с капюшоном и берет за руку. Мы быстро выходим из квартиры, и, только оказавшись на улице, я понимаю, что Леший меня отправляет неизвестно куда и неизвестно с кем.
– Стой… нет, я не поеду без тебя.
Смотрю на этого Геру, и кровь стынет в жилах. Нет, это какая-то ловушка, не бывает все так просто, особенно в моей жизни.
– Мышка, не время характер показывать. Давай садись, – цедит Леший, крепче сжимая мою руку, а я смотрю то на этого Геру, то на него и лишь мотаю головой.
– А как же моя мама? Нет, я не могу так. Я останусь здесь. Я должна быть с ней. Ей нужна моя помощь.
– Тебя убьют здесь. Садись в машину, я сказал!
– Нет! Или с мамой, или я никуда не еду!
– Я не могу ее отправить с тобой. Никак, – холодно цедит Леший, отводя взгляд, а я не понимаю. Еще пока не понимаю этого.
– Значит, я сама справляюсь. Не надо мне никакой помощи. Мне ничего не надо.
Этот Гера закуривает, а я вижу, как взгляд Лешего темнеет и из только что спокойного превращается в грозный.
– Ты поедешь. Мне похуй как. Или в салоне, или в багажник снова запихну. Выбирай, мышка.
– Нет! Я без мамы не могу! Я должна ей помогать, она ждет меня!
– Ты должна свою жизнь жить, ты уже взрослая! Тебя уберут, дура!
– Я ее не брошу. Не брошу! – вскрикиваю и вижу, что на нас уже люди оборачиваются, но меня это не спасает. Леший подходит к машине, открывает дверь, хватает меня за руку и буквально заталкивает в нее.
– Выпусти! Выпусти меня!
Колочу по закрытому стеклу, но Леший только смотрит на меня, тогда как рядом этот Гера приземляется, и щелкают все замки в двери.
– Откройте дверь, откройте! – ору на этого мужика, но прихожу в ужас, когда в его руке что-то быстро щелкает. Клинок с закрученным и острым как бритва лезвием.
– Тихо, ляля, не то в другую сторону завезу. Я должен Лешему, но мне, честно говоря, похуй, в каком виде я тебя Барону доставлю. Леший сказал тебя пальцем не трогать, но всем остальным не запрещал.
У него очень сильный акцент, но я все понимаю прекрасно. Успокаиваюсь моментально, видя, как Леший сел в свою машину и быстро уехал. Мы же разворачиваемся и едем в другом направлении.
Мельком поглядываю на этого Геру. Такой прирежет и спать спокойно ляжет, но мне надо проведать маму. Уже столько дней прошло. Никаких вестей от нее не было, и я ничего не передавала. Я никогда ее так надолго не оставляла, и я… я никуда не поеду без мамы. Она должна выздороветь, я обещала, что она поправится.
Мы проезжаем весь город, пока не оказываемся у какого-то большого кабака. Возможно, бар, но, судя по вывеске, похоже на ресторан. Когда входим внутрь, быстро понимаю, что это очень дорогое заведение. Красивая отделка и куча золота в декоре, шикарные ткани, живая музыка.
– Идем, – подталкивает меня Гера, и я молча ступаю за ним, натянув капюшон до самого подбородка, чтобы меня никто здесь не узнал.
Невольно отмечаю, что здесь много цыган и музыка соответствующая, очень вкусно пахнет, и я, не поевшая утром, едва не давлюсь слюной.
Этот Гера проводит меня через весь зал в какой-то коридор. Я начинаю паниковать, видя у него ключи в руках, а на двери грубый замок.
– Что происходит?
– Леший сказал под ключ тебя посадить.
– А я сказала – нет! Я ничего не понимаю, куда уехал Леший, скажите!
– Он занимается похоронами.
– Какими похоронами? Кто умер? – спрашиваю и чувствую, как в груди что-то колет. Что происходит…
– Женщина какая-то умерла. Натальей звали, – говорит этот Гера, а я мотаю головой, потому что так маму мою зовут и она не может, не может умереть. Это точно какая-то ошибка…
– Нет. Не может быть. Мне надо уйти.
Резко разворачиваюсь, но Гера мгновенно останавливает меня, хватая за руку.
– Куда? Стой!
– Пусти! Мне к маме надо! Дай пройти!
– Тихо, цаца, ты привлекаешь внимание, – рычит на меня, и я вижу, что на нас и правда уже смотрят, но, честно говоря, мне уже все равно.
– Пусть смотрят! Пусть все на меня смотрят! Пусти!
Пытаюсь оттолкнуть его, но Гера лишь сильнее меня перехватывает и заталкивает в это подсобное помещение с крошечным креслом и ведрами.
Щелкает замок, быстро захлопывается дверь. Я оказываюсь в клетке.
– Откройте! Позовите Лешего! Мне надо к маме!
– Ни звука, лялька, тихо сиди, не то я тебя иначе заткну, – басит этот мужик и уходит, тогда как я остаюсь под дверью, не зная, что мне делать и, главное, что мне думать теперь.
Наталья. Мало ли Наталий в городе? Может, это знакомая Лешего? Его какая-то дальняя родственница, которая болела? Это не мама, не мама, не мама!
Кажется, что сейчас взорвется мозг. Он бы сказал мне, да, точно, конечно, сказал бы. Леший бы так не поступил со мной. Он бы не стал. Что случилось, что? Я ничего не понимаю, куда он уехал и почему я здесь?
В каком-то непонятном месте, и что хуже – я не могу выбраться отсюда. Здесь нет даже окна. Просто какая-то конура, в которой меня закрыли.
Не знаю, сколько проходит времени, но дверь я все же открываю. Замок оказывается хилым, и, найдя самую простую отвертку в одной из коробок подсобки, я его взламываю.
Осторожно выхожу. Уже вечер, я дико хочу пить, но не рискую ни к кому здесь подходить.
В клубе стало много народу, и я сильнее натягиваю капюшон, ступая по залу в поисках того Геры, но его нигде нет, а после за одним из столиков я вижу их: Алик, Лавр и Седой. Рядом еще четверо, которых я не знаю. Сейчас они в компании каких-то девок развлекаются, выпивают, тогда как я сильнее натягиваю капюшон, стараясь слиться со стеной.
Осторожно прохожу мимо них, и мне везет. Я одета в огромную куртку и обычные штаны, на меня ноль просто внимания, и, подняв глаза, я вижу Лешего. Он быстро входит в зал, и мы встречаемся взглядами. Я не выдерживаю, бегу к нему и хватаю за руки, вглядываюсь в серебристые глаза.
– Где ты был? Что с моей мамой?!
– Почему ты вышла?! Пошли.
Тащит меня снова в ту подсобку, но я упираюсь, вцепляясь ему в пальто.
– Где мама? Наталья… Кто такая Наталья, Леший, скажи! Это же не моя мама, да, это ошибка?
Леший сканирует меня серьезным взглядом, и я чувствую, как ломается что-то внутри. Я начинаю плакать, понимая, что нет никакой ошибки. Ее просто нет.
– Идем.
– Нет, я не пойду! Не пойду я!
– Успокойся, уже ничего не изменить!
Хватает меня за руки, а я лишь головой мотаю, все расплывается от слез.
– Что ты сделал! Это ты ее убил, да? Это вы все?!
– Тихо. Мы потом это обсудим.
– Нет! Я хочу к маме!
– Ира, твою мать уже не вернуть. Все. Ее больше нет, – цедит сквозь зубы и сильнее натягивает мне капюшон на лицо, отводит к стене, но я не могу, я просто не верю.
– НЕ-ЕТ! Пусти! Хватит! Ты убил ее! Звери, ненавижу вас, ненавижу тебя, ненавижу!
– Пошли, быстро!
Леший буквально волоком меня тащит подальше от этих столиков, но я брыкаюсь и отталкиваю его.
– Нет, я не пойду! Пусти, я хочу к ней! МАМА! Мамочка, МА-МА! – вскрикиваю и отбиваюсь от него, с меня слетает капюшон, и я вижу, как оборачиваются к нам с Лешим все эти мужики.
Кто-то свистит, кто-то матерится, и я с ужасом вижу, как они медленно начинают подниматься и идти в мою сторону. Особенно Алик, который замечает меня первым.
– Ты смотри, кто пожаловал.
– Мышка пришла! Ай да молодец!
– Здорово, Леший. Наконец-то ты ее вернул. Просрочил нехило, вообще-то, – говорит Лавр и протягивает Лешему руку, словно они давние друзья, хотя так оно и есть. Они пожимают руки, а я понимаю, что просто повелась на такой глупый развод.
Леший не собирался меня спасать. Он убил мою мать, а меня привез в это логово и отдал своим дружкам на растерзание.
Нет хорошего спасителя, нет защитника у меня. Есть опасные бандиты, братки, которым я перешла дорогу.
Чувствую, как по щекам катятся слезы. Ко мне подходят человек семь, не меньше. Здоровенные бугаи, а вот и Гера этот вышел с каменным лицом.
Они все волком смотрят на меня, и Леший тоже.
Я вижу, как его кулаки сжимаются, и понимаю, что была полной дурой, когда утром поверила ему.
Меня никто не спасет. Эти звери меня здесь растерзают.
– Женщина какая-то умерла. Натальей звали, – говорит этот Гера, а я мотаю головой, потому что так маму мою зовут и она не может, не может умереть. Это точно какая-то ошибка…
– Нет. Не может быть. Мне надо уйти.
Резко разворачиваюсь, но Гера мгновенно останавливает меня, хватая за руку.
– Куда? Стой!
– Пусти! Мне к маме надо! Дай пройти!
– Тихо, цаца, ты привлекаешь внимание, – рычит на меня, и я вижу, что на нас и правда уже смотрят, но, честно говоря, мне уже все равно.
– Пусть смотрят! Пусть все на меня смотрят! Пусти!
Пытаюсь оттолкнуть его, но Гера лишь сильнее меня перехватывает и заталкивает в это подсобное помещение с крошечным креслом и ведрами.
Щелкает замок, быстро захлопывается дверь. Я оказываюсь в клетке.
– Откройте! Позовите Лешего! Мне надо к маме!
– Ни звука, лялька, тихо сиди, не то я тебя иначе заткну, – басит этот мужик и уходит, тогда как я остаюсь под дверью, не зная, что мне делать и, главное, что мне думать теперь.
Наталья. Мало ли Наталий в городе? Может, это знакомая Лешего? Его какая-то дальняя родственница, которая болела? Это не мама, не мама, не мама!
Кажется, что сейчас взорвется мозг. Он бы сказал мне, да, точно, конечно, сказал бы. Леший бы так не поступил со мной. Он бы не стал. Что случилось, что? Я ничего не понимаю, куда он уехал и почему я здесь?
В каком-то непонятном месте, и что хуже – я не могу выбраться отсюда. Здесь нет даже окна. Просто какая-то конура, в которой меня закрыли.
Не знаю, сколько проходит времени, но дверь я все же открываю. Замок оказывается хилым, и, найдя самую простую отвертку в одной из коробок подсобки, я его взламываю.
Осторожно выхожу. Уже вечер, я дико хочу пить, но не рискую ни к кому здесь подходить.
В клубе стало много народу, и я сильнее натягиваю капюшон, ступая по залу в поисках того Геры, но его нигде нет, а после за одним из столиков я вижу их: Алик, Лавр и Седой. Рядом еще четверо, которых я не знаю. Сейчас они в компании каких-то девок развлекаются, выпивают, тогда как я сильнее натягиваю капюшон, стараясь слиться со стеной.
Осторожно прохожу мимо них, и мне везет. Я одета в огромную куртку и обычные штаны, на меня ноль просто внимания, и, подняв глаза, я вижу Лешего. Он быстро входит в зал, и мы встречаемся взглядами. Я не выдерживаю, бегу к нему и хватаю за руки, вглядываюсь в серебристые глаза.
– Где ты был? Что с моей мамой?!
– Почему ты вышла?! Пошли.
Тащит меня снова в ту подсобку, но я упираюсь, вцепляясь ему в пальто.
– Где мама? Наталья… Кто такая Наталья, Леший, скажи! Это же не моя мама, да, это ошибка?
Леший сканирует меня серьезным взглядом, и я чувствую, как ломается что-то внутри. Я начинаю плакать, понимая, что нет никакой ошибки. Ее просто нет.
– Идем.
– Нет, я не пойду! Не пойду я!
– Успокойся, уже ничего не изменить!
Хватает меня за руки, а я лишь головой мотаю, все расплывается от слез.
– Что ты сделал! Это ты ее убил, да? Это вы все?!
– Тихо. Мы потом это обсудим.
– Нет! Я хочу к маме!
– Ира, твою мать уже не вернуть. Все. Ее больше нет, – цедит сквозь зубы и сильнее натягивает мне капюшон на лицо, отводит к стене, но я не могу, я просто не верю.
– НЕ-ЕТ! Пусти! Хватит! Ты убил ее! Звери, ненавижу вас, ненавижу тебя, ненавижу!
– Пошли, быстро!
Леший буквально волоком меня тащит подальше от этих столиков, но я брыкаюсь и отталкиваю его.
– Нет, я не пойду! Пусти, я хочу к ней! МАМА! Мамочка, МА-МА! – вскрикиваю и отбиваюсь от него, с меня слетает капюшон, и я вижу, как оборачиваются к нам с Лешим все эти мужики.
Кто-то свистит, кто-то матерится, и я с ужасом вижу, как они медленно начинают подниматься и идти в мою сторону. Особенно Алик, который замечает меня первым.
– Ты смотри, кто пожаловал.
– Мышка пришла! Ай да молодец!
– Здорово, Леший. Наконец-то ты ее вернул. Просрочил нехило, вообще-то, – говорит Лавр и протягивает Лешему руку, словно они давние друзья, хотя так оно и есть. Они пожимают руки, а я понимаю, что просто повелась на такой глупый развод.
Леший не собирался меня спасать. Он убил мою мать, а меня привез в это логово и отдал своим дружкам на растерзание.
Нет хорошего спасителя, нет защитника у меня. Есть опасные бандиты, братки, которым я перешла дорогу.
Чувствую, как по щекам катятся слезы. Ко мне подходят человек семь, не меньше. Здоровенные бугаи, а вот и Гера этот вышел с каменным лицом.
Они все волком смотрят на меня, и Леший тоже.
Я вижу, как его кулаки сжимаются, и понимаю, что была полной дурой, когда утром поверила ему.
Меня никто не спасет. Эти звери меня здесь растерзают.
От ужаса не могу проронить ни слова, но мне не страшно. Мне больно, и боль эта адская разрывает все внутри.
Я даже не успела с ней попрощаться. Сказать маме простое “прости”. Прости, что у тебя такая непутевая дочь, прости, что не смогла тебя вылечить, что не стала той дочерью, которую ты хотела.
Я ничего не успела и ничего не смогла. Я проиграла, а он выиграл. Они все победили меня, так какой смысл сражаться одной против всех? Я больше не хочу и не стану.
Вижу, как они все подходят ко мне ближе, и невольно вжимаюсь в стену. Обхватываю себя руками, пытаясь защититься. Глупо, да, это ничем не поможет, но я не знаю, как иначе, как по-другому. Я им неровня, у меня нет покровителя, и меня некому защитить.
– Привет, крыска. Паскудно выглядишь. Затаскал тебя Леший. Видать, драл днями и ночами.
– А где же твоя коса? Потеряла по дороге?
Ржут, а мне нечего ответить. Вижу только, как Леший смотрит на меня и молчит. Сканирует тяжелым взглядом. Опускаю голову, из груди то и дело вырываются всхлипы.
Мне уже плевать на все. Без мамы я действительно никто. Мне не на что опереться больше. Я проиграла.
– Эй, крыска! Иди потанцуй!
Кто-то подходит и грубо толкает меня. Стягивает с меня куртку.
Я не упираюсь. Не знаю, что со мной. Как будто выключили. Чувствую себя просто тряпичной куклой, с которой сейчас будут играть. Марионетка, просто вещь, игрушка в руках взрослых мужиков.
– А что такая невеселая? Может быть, Хаммера вспоминаешь? Он часто тут бывал.
Кто-то рядом свистит: конечно, им доставляет это удовольствие, но упираться я не могу. Мне просто нечего сказать, потому что все они правы, и я ненавижу их за эту правду, так же как и себя.
– Иди сюда. Ну-ка, освободите ВИП-ку!
Кто-то снова меня толкает, и на этот раз я падаю. Закрываю лицо руками, они загнали меня в угол, и я понимаю, что это конец.
– Она никуда не пойдет, – кто-то басит надо мной, я узнаю голос Лешего, но с места сдвинуться не могу.
– Это почему же?
– Потому что эта девка моя и я не буду делиться ею.
– Леший, вообще-то, она общая, и твое время уже давно протикало. После того как пацанов сдала, эта тварь вообще каждого обслужить должна. Сука чертова. Иди сюда!
Это Алик, и он снова подходит ко мне, пытаясь схватить за шею, но в тот момент предо мной становится Леший и ударяет Алика по лицу. С такой силой, что тот падает на колени, сплевывая кровь вместе с передним зубом.
– Сука… Так и знал, что ты предатель!
– Я что, блядь, не ясно выразился или я похож на того, кто делиться любит?! Эта дырка мне принадлежит, пока я не скажу иначе. Кто еще тронет мое, руки на хуй поотрубаю!
– Жадный ты, Санек. Не ожидал даже. Пизда тебе будет, – шипит этот страшный Алик, и я вижу, как у него кровь из носа хлещет, а меня начинает тошнить. Он поднимается и набрасывается на Лешего, который снова ударяет его и еще двоих, раскидывая их, точно бешеных псов, а после Саша достает пистолет и делает выстрел в воздух.
– Назад, блядь, не то валить буду!
– Саня, ты охуел? Ты что творишь, мать твою, или ты не наебался? Бакир узнает – сам тебя пришибет.
– Нет, не наебался. Трахаю ее я и кончу тоже я! Назад! Назад, я сказал! Ко мне, сука.
Леший хватает меня за шиворот и резко отрывает от пола, а после берет за руку и быстро выводит на улицу.
Я же едва переставляю ноги. Вижу только, как навстречу нам выходит очень высокий мужчина, цыган с черными большими глазами. Он протягивает папку Лешему и бросает в меня колкий оценивающий взгляд.
– Эта?
– Да.
– На. Должен будешь.
– Непременно.
Леший берет папку, они с этим мужиком пожимают руки, и он ведет меня в машину. У меня же все как в тумане. Мне сложно сконцентрироваться, и вроде я не реву, но все равно не могу никак понять, что происходит.
– Садись.
Когда Леший открывает дверь машины, я смотрю на него и хватаю ртом воздух. Он мою маму убил, так что ему надо от меня теперь?
В машину я не сажусь, потому что просто не могу. Во рту становится сухо, ноги как будто ватные, и, закатив глаза, я медленно опускаюсь на землю.
Я прихожу в себя в теплой постели и, открыв глаза, узнаю квартиру Лешего. Я в его спальне и совершенно не помню, как сюда попала. Мне плохо. Тошнит, кружится голова, и моя мама… как только я вспоминаю об этом, слезы снова накатывают.
Откидываюсь на подушку, понимая, что это я во всем виновата. Это из-за меня все случилось с ней.
– Тебя кто-то обидел?
Вздрагиваю, когда чувствую, как кто-то коснулся руки, и, повернувшись, вижу мальчика рядом.
Женька. Он стоит возле моей кровати, держа в руке шоколадку. Взлохмаченные волосы, глаза – копии Лешего. На плече небольшой рюкзак, во второй руке машинка красного цвета.
– Да.
– Кто? Я накажу того, кто тебя обижает!
– Ты очень смелый, малыш.
– Не плачь, а то глаза у тебя красные. Как у мышки. Хочешь? На.
Отламывает кусочек шоколадки и протягивает мне. Я беру, но плитка вываливается из руки, когда слышу басистый голос Лешего:
– Женя! Иди к себе. Бабушка скоро приедет.
– Ну па-ап! Я хочу быть с тобой! С бабкой скучно. Она заставляет меня есть невкусную овсяную кашу и спать в обед!
– Еще немного, и будешь со мной. Давай, сын, иди собирайся.
– Ладно, – отвечает мальчик, бросает на меня зоркий взгляд и оставляет мне всю шоколадку. Он уходит, а я подлезаю к стене, машинально натягиваю одеяло, хоть и вижу, что я в одежде.
Дергаюсь, когда Леший подходит ко мне. Почему-то мне кажется, что у него в руке нож, но, когда он садится на край кровати, я вижу, что он держит телефон, а еще папку.
– Почему ты меня не отдал им?
– Потому что не захотел.
– Ты отнял мой дом, мои надежды, мою маму. Что тебе еще отдать? Сердце? На, забирай! Ты и так его забрал…
Бью себя в грудь, но Леший реагирует мгновенно. Один рывок, и он обхватывает обе мои руки, зажимая одной своей, и заводит их мне за голову, садясь на меня сверху.
Я не выдерживаю и начинаю реветь. Больно, мне так больно, что я больше не могу противостоять ему, я ничего не могу просто.
– Успокойся! Тише. Тише.
– Не-ет! Пусти, не надо!
Отворачиваюсь от него, но Леший за лицо меня перехватывает, с силой сжимая за скулы.
– Посмотри на меня, на меня!
Встречаемся взглядами, и я вижу, как блестят глаза Саши. Опасные, такие волчьи, холодные, как сталь.
– Ира, я не убивал твою мать! Она скончалась сама. Утром от инсульта.
– Я не верю! Ты врешь! Ты всегда мне врешь! Ты убил ее, чтобы мне было больно! Я тебе верила, верила, я была хорошей девочкой ради тебя!
– Нет, Ира! Ты слышишь? Я никого не убивал! Малыш, посмотри на меня! У нее не было шансов, болезнь прогрессировала. Твоя мать была давно неоперабельна. Таблетки уже не помогали. Это все равно бы случилось. Ее было не спасти, пойми!
– Почему ты мне не сказал?! Почему, почему, почему?!
– Я не хотел снова делать тебе больно, девочка.
Гладит меня по щеке, а я глаза закрываю, всхлипывая и ощущая соль слез на губах.
– Я даже с ней не попрощалась. Я даже не сказала ей “прости”.
Леший передает мне черную папку.
– Вот. Здесь все, что тебе надо. Завтра утром ты уедешь и никогда больше никогда не вернешься в этот город.
Я вытираю слезы и смотрю на эту папку. Это ее передал Лешему тот мужчина с цыганской внешностью. Барон. Так его звали. Снова кликуха, они как будто не имеют имен и уже рождаются такими.
– Что это?
– Это твой шанс на жизнь. Последний.
– Ты сказал им, что поиграешь со мной и убьешь. Так зачем это все? Или тебе так интереснее? Давать надежду и отнимать. Давать и отнимать ее. Зачем твоей суке шанс на жизнь? Не нужен он мне. Я его не заслуживаю.
– Ты не сука никакая для меня, Ира.
– А кто я для тебя, хозяин?
– Ты моя, – строго говорит Леший, поднимается и выходит, а я осторожно заглядываю внутрь.
Свидетельство о рождении, деньги, паспорт и мое немного измененное фото на нем. Все документы новые, и, кажется, это мой билет в другую жизнь, вот только имя там чужое – Кира Рьянова, и эта девочка точно не крыса.
От ужаса не могу проронить ни слова, но мне не страшно. Мне больно, и боль эта адская разрывает все внутри.
Я даже не успела с ней попрощаться. Сказать маме простое “прости”. Прости, что у тебя такая непутевая дочь, прости, что не смогла тебя вылечить, что не стала той дочерью, которую ты хотела.
Я ничего не успела и ничего не смогла. Я проиграла, а он выиграл. Они все победили меня, так какой смысл сражаться одной против всех? Я больше не хочу и не стану.
Вижу, как они все подходят ко мне ближе, и невольно вжимаюсь в стену. Обхватываю себя руками, пытаясь защититься. Глупо, да, это ничем не поможет, но я не знаю, как иначе, как по-другому. Я им неровня, у меня нет покровителя, и меня некому защитить.
– Привет, крыска. Паскудно выглядишь. Затаскал тебя Леший. Видать, драл днями и ночами.
– А где же твоя коса? Потеряла по дороге?
Ржут, а мне нечего ответить. Вижу только, как Леший смотрит на меня и молчит. Сканирует тяжелым взглядом. Опускаю голову, из груди то и дело вырываются всхлипы.
Мне уже плевать на все. Без мамы я действительно никто. Мне не на что опереться больше. Я проиграла.
– Эй, крыска! Иди потанцуй!
Кто-то подходит и грубо толкает меня. Стягивает с меня куртку.
Я не упираюсь. Не знаю, что со мной. Как будто выключили. Чувствую себя просто тряпичной куклой, с которой сейчас будут играть. Марионетка, просто вещь, игрушка в руках взрослых мужиков.
– А что такая невеселая? Может быть, Хаммера вспоминаешь? Он часто тут бывал.
Кто-то рядом свистит: конечно, им доставляет это удовольствие, но упираться я не могу. Мне просто нечего сказать, потому что все они правы, и я ненавижу их за эту правду, так же как и себя.
– Иди сюда. Ну-ка, освободите ВИП-ку!
Кто-то снова меня толкает, и на этот раз я падаю. Закрываю лицо руками, они загнали меня в угол, и я понимаю, что это конец.
– Она никуда не пойдет, – кто-то басит надо мной, я узнаю голос Лешего, но с места сдвинуться не могу.
– Это почему же?
– Потому что эта девка моя и я не буду делиться ею.
– Леший, вообще-то, она общая, и твое время уже давно протикало. После того как пацанов сдала, эта тварь вообще каждого обслужить должна. Сука чертова. Иди сюда!
Это Алик, и он снова подходит ко мне, пытаясь схватить за шею, но в тот момент предо мной становится Леший и ударяет Алика по лицу. С такой силой, что тот падает на колени, сплевывая кровь вместе с передним зубом.
– Сука… Так и знал, что ты предатель!
– Я что, блядь, не ясно выразился или я похож на того, кто делиться любит?! Эта дырка мне принадлежит, пока я не скажу иначе. Кто еще тронет мое, руки на хуй поотрубаю!
– Жадный ты, Санек. Не ожидал даже. Пизда тебе будет, – шипит этот страшный Алик, и я вижу, как у него кровь из носа хлещет, а меня начинает тошнить. Он поднимается и набрасывается на Лешего, который снова ударяет его и еще двоих, раскидывая их, точно бешеных псов, а после Саша достает пистолет и делает выстрел в воздух.
– Назад, блядь, не то валить буду!
– Саня, ты охуел? Ты что творишь, мать твою, или ты не наебался? Бакир узнает – сам тебя пришибет.
– Нет, не наебался. Трахаю ее я и кончу тоже я! Назад! Назад, я сказал! Ко мне, сука.
Леший хватает меня за шиворот и резко отрывает от пола, а после берет за руку и быстро выводит на улицу.
Я же едва переставляю ноги. Вижу только, как навстречу нам выходит очень высокий мужчина, цыган с черными большими глазами. Он протягивает папку Лешему и бросает в меня колкий оценивающий взгляд.
– Эта?
– Да.
– На. Должен будешь.
– Непременно.
Леший берет папку, они с этим мужиком пожимают руки, и он ведет меня в машину. У меня же все как в тумане. Мне сложно сконцентрироваться, и вроде я не реву, но все равно не могу никак понять, что происходит.
– Садись.
Когда Леший открывает дверь машины, я смотрю на него и хватаю ртом воздух. Он мою маму убил, так что ему надо от меня теперь?
В машину я не сажусь, потому что просто не могу. Во рту становится сухо, ноги как будто ватные, и, закатив глаза, я медленно опускаюсь на землю.
Я прихожу в себя в теплой постели и, открыв глаза, узнаю квартиру Лешего. Я в его спальне и совершенно не помню, как сюда попала. Мне плохо. Тошнит, кружится голова, и моя мама… как только я вспоминаю об этом, слезы снова накатывают.
Откидываюсь на подушку, понимая, что это я во всем виновата. Это из-за меня все случилось с ней.
– Тебя кто-то обидел?
Вздрагиваю, когда чувствую, как кто-то коснулся руки, и, повернувшись, вижу мальчика рядом.
Женька. Он стоит возле моей кровати, держа в руке шоколадку. Взлохмаченные волосы, глаза – копии Лешего. На плече небольшой рюкзак, во второй руке машинка красного цвета.
– Да.
– Кто? Я накажу того, кто тебя обижает!
– Ты очень смелый, малыш.
– Не плачь, а то глаза у тебя красные. Как у мышки. Хочешь? На.
Отламывает кусочек шоколадки и протягивает мне. Я беру, но плитка вываливается из руки, когда слышу басистый голос Лешего:
– Женя! Иди к себе. Бабушка скоро приедет.
– Ну па-ап! Я хочу быть с тобой! С бабкой скучно. Она заставляет меня есть невкусную овсяную кашу и спать в обед!
– Еще немного, и будешь со мной. Давай, сын, иди собирайся.
– Ладно, – отвечает мальчик, бросает на меня зоркий взгляд и оставляет мне всю шоколадку. Он уходит, а я подлезаю к стене, машинально натягиваю одеяло, хоть и вижу, что я в одежде.
Дергаюсь, когда Леший подходит ко мне. Почему-то мне кажется, что у него в руке нож, но, когда он садится на край кровати, я вижу, что он держит телефон, а еще папку.
– Почему ты меня не отдал им?
– Потому что не захотел.
– Ты отнял мой дом, мои надежды, мою маму. Что тебе еще отдать? Сердце? На, забирай! Ты и так его забрал…
Бью себя в грудь, но Леший реагирует мгновенно. Один рывок, и он обхватывает обе мои руки, зажимая одной своей, и заводит их мне за голову, садясь на меня сверху.
Я не выдерживаю и начинаю реветь. Больно, мне так больно, что я больше не могу противостоять ему, я ничего не могу просто.
– Успокойся! Тише. Тише.
– Не-ет! Пусти, не надо!
Отворачиваюсь от него, но Леший за лицо меня перехватывает, с силой сжимая за скулы.
– Посмотри на меня, на меня!
Встречаемся взглядами, и я вижу, как блестят глаза Саши. Опасные, такие волчьи, холодные, как сталь.
– Ира, я не убивал твою мать! Она скончалась сама. Утром от инсульта.
– Я не верю! Ты врешь! Ты всегда мне врешь! Ты убил ее, чтобы мне было больно! Я тебе верила, верила, я была хорошей девочкой ради тебя!
– Нет, Ира! Ты слышишь? Я никого не убивал! Малыш, посмотри на меня! У нее не было шансов, болезнь прогрессировала. Твоя мать была давно неоперабельна. Таблетки уже не помогали. Это все равно бы случилось. Ее было не спасти, пойми!
– Почему ты мне не сказал?! Почему, почему, почему?!
– Я не хотел снова делать тебе больно, девочка.
Гладит меня по щеке, а я глаза закрываю, всхлипывая и ощущая соль слез на губах.
– Я даже с ней не попрощалась. Я даже не сказала ей “прости”.
Леший передает мне черную папку.
– Вот. Здесь все, что тебе надо. Завтра утром ты уедешь и никогда больше никогда не вернешься в этот город.
Я вытираю слезы и смотрю на эту папку. Это ее передал Лешему тот мужчина с цыганской внешностью. Барон. Так его звали. Снова кликуха, они как будто не имеют имен и уже рождаются такими.
– Что это?
– Это твой шанс на жизнь. Последний.
– Ты сказал им, что поиграешь со мной и убьешь. Так зачем это все? Или тебе так интереснее? Давать надежду и отнимать. Давать и отнимать ее. Зачем твоей суке шанс на жизнь? Не нужен он мне. Я его не заслуживаю.
– Ты не сука никакая для меня, Ира.
– А кто я для тебя, хозяин?
– Ты моя, – строго говорит Леший, поднимается и выходит, а я осторожно заглядываю внутрь.
Свидетельство о рождении, деньги, паспорт и мое немного измененное фото на нем. Все документы новые, и, кажется, это мой билет в другую жизнь, вот только имя там чужое – Кира Рьянова, и эта девочка точно не крыса.
От ужаса не могу проронить ни слова, но мне не страшно. Мне больно, и боль эта адская разрывает все внутри.
Я даже не успела с ней попрощаться. Сказать маме простое “прости”. Прости, что у тебя такая непутевая дочь, прости, что не смогла тебя вылечить, что не стала той дочерью, которую ты хотела.
Я ничего не успела и ничего не смогла. Я проиграла, а он выиграл. Они все победили меня, так какой смысл сражаться одной против всех? Я больше не хочу и не стану.
Вижу, как они все подходят ко мне ближе, и невольно вжимаюсь в стену. Обхватываю себя руками, пытаясь защититься. Глупо, да, это ничем не поможет, но я не знаю, как иначе, как по-другому. Я им неровня, у меня нет покровителя, и меня некому защитить.
– Привет, крыска. Паскудно выглядишь. Затаскал тебя Леший. Видать, драл днями и ночами.
– А где же твоя коса? Потеряла по дороге?
Ржут, а мне нечего ответить. Вижу только, как Леший смотрит на меня и молчит. Сканирует тяжелым взглядом. Опускаю голову, из груди то и дело вырываются всхлипы.
Мне уже плевать на все. Без мамы я действительно никто. Мне не на что опереться больше. Я проиграла.
– Эй, крыска! Иди потанцуй!
Кто-то подходит и грубо толкает меня. Стягивает с меня куртку.
Я не упираюсь. Не знаю, что со мной. Как будто выключили. Чувствую себя просто тряпичной куклой, с которой сейчас будут играть. Марионетка, просто вещь, игрушка в руках взрослых мужиков.
– А что такая невеселая? Может быть, Хаммера вспоминаешь? Он часто тут бывал.
Кто-то рядом свистит: конечно, им доставляет это удовольствие, но упираться я не могу. Мне просто нечего сказать, потому что все они правы, и я ненавижу их за эту правду, так же как и себя.
– Иди сюда. Ну-ка, освободите ВИП-ку!
Кто-то снова меня толкает, и на этот раз я падаю. Закрываю лицо руками, они загнали меня в угол, и я понимаю, что это конец.
– Она никуда не пойдет, – кто-то басит надо мной, я узнаю голос Лешего, но с места сдвинуться не могу.
– Это почему же?
– Потому что эта девка моя и я не буду делиться ею.
– Леший, вообще-то, она общая, и твое время уже давно протикало. После того как пацанов сдала, эта тварь вообще каждого обслужить должна. Сука чертова. Иди сюда!
Это Алик, и он снова подходит ко мне, пытаясь схватить за шею, но в тот момент предо мной становится Леший и ударяет Алика по лицу. С такой силой, что тот падает на колени, сплевывая кровь вместе с передним зубом.
– Сука… Так и знал, что ты предатель!
– Я что, блядь, не ясно выразился или я похож на того, кто делиться любит?! Эта дырка мне принадлежит, пока я не скажу иначе. Кто еще тронет мое, руки на хуй поотрубаю!
– Жадный ты, Санек. Не ожидал даже. Пизда тебе будет, – шипит этот страшный Алик, и я вижу, как у него кровь из носа хлещет, а меня начинает тошнить. Он поднимается и набрасывается на Лешего, который снова ударяет его и еще двоих, раскидывая их, точно бешеных псов, а после Саша достает пистолет и делает выстрел в воздух.
– Назад, блядь, не то валить буду!
– Саня, ты охуел? Ты что творишь, мать твою, или ты не наебался? Бакир узнает – сам тебя пришибет.
– Нет, не наебался. Трахаю ее я и кончу тоже я! Назад! Назад, я сказал! Ко мне, сука.
Леший хватает меня за шиворот и резко отрывает от пола, а после берет за руку и быстро выводит на улицу.
Я же едва переставляю ноги. Вижу только, как навстречу нам выходит очень высокий мужчина, цыган с черными большими глазами. Он протягивает папку Лешему и бросает в меня колкий оценивающий взгляд.
– Эта?
– Да.
– На. Должен будешь.
– Непременно.
Леший берет папку, они с этим мужиком пожимают руки, и он ведет меня в машину. У меня же все как в тумане. Мне сложно сконцентрироваться, и вроде я не реву, но все равно не могу никак понять, что происходит.
– Садись.
Когда Леший открывает дверь машины, я смотрю на него и хватаю ртом воздух. Он мою маму убил, так что ему надо от меня теперь?
В машину я не сажусь, потому что просто не могу. Во рту становится сухо, ноги как будто ватные, и, закатив глаза, я медленно опускаюсь на землю.
Я прихожу в себя в теплой постели и, открыв глаза, узнаю квартиру Лешего. Я в его спальне и совершенно не помню, как сюда попала. Мне плохо. Тошнит, кружится голова, и моя мама… как только я вспоминаю об этом, слезы снова накатывают.
Откидываюсь на подушку, понимая, что это я во всем виновата. Это из-за меня все случилось с ней.
– Тебя кто-то обидел?
Вздрагиваю, когда чувствую, как кто-то коснулся руки, и, повернувшись, вижу мальчика рядом.
Женька. Он стоит возле моей кровати, держа в руке шоколадку. Взлохмаченные волосы, глаза – копии Лешего. На плече небольшой рюкзак, во второй руке машинка красного цвета.
– Да.
– Кто? Я накажу того, кто тебя обижает!
– Ты очень смелый, малыш.
– Не плачь, а то глаза у тебя красные. Как у мышки. Хочешь? На.
Отламывает кусочек шоколадки и протягивает мне. Я беру, но плитка вываливается из руки, когда слышу басистый голос Лешего:
– Женя! Иди к себе. Бабушка скоро приедет.
– Ну па-ап! Я хочу быть с тобой! С бабкой скучно. Она заставляет меня есть невкусную овсяную кашу и спать в обед!
– Еще немного, и будешь со мной. Давай, сын, иди собирайся.
– Ладно, – отвечает мальчик, бросает на меня зоркий взгляд и оставляет мне всю шоколадку. Он уходит, а я подлезаю к стене, машинально натягиваю одеяло, хоть и вижу, что я в одежде.
Дергаюсь, когда Леший подходит ко мне. Почему-то мне кажется, что у него в руке нож, но, когда он садится на край кровати, я вижу, что он держит телефон, а еще папку.
– Почему ты меня не отдал им?
– Потому что не захотел.
– Ты отнял мой дом, мои надежды, мою маму. Что тебе еще отдать? Сердце? На, забирай! Ты и так его забрал…
Бью себя в грудь, но Леший реагирует мгновенно. Один рывок, и он обхватывает обе мои руки, зажимая одной своей, и заводит их мне за голову, садясь на меня сверху.
Я не выдерживаю и начинаю реветь. Больно, мне так больно, что я больше не могу противостоять ему, я ничего не могу просто.
– Успокойся! Тише. Тише.
– Не-ет! Пусти, не надо!
Отворачиваюсь от него, но Леший за лицо меня перехватывает, с силой сжимая за скулы.
– Посмотри на меня, на меня!
Встречаемся взглядами, и я вижу, как блестят глаза Саши. Опасные, такие волчьи, холодные, как сталь.
– Ира, я не убивал твою мать! Она скончалась сама. Утром от инсульта.
– Я не верю! Ты врешь! Ты всегда мне врешь! Ты убил ее, чтобы мне было больно! Я тебе верила, верила, я была хорошей девочкой ради тебя!
– Нет, Ира! Ты слышишь? Я никого не убивал! Малыш, посмотри на меня! У нее не было шансов, болезнь прогрессировала. Твоя мать была давно неоперабельна. Таблетки уже не помогали. Это все равно бы случилось. Ее было не спасти, пойми!
– Почему ты мне не сказал?! Почему, почему, почему?!
– Я не хотел снова делать тебе больно, девочка.
Гладит меня по щеке, а я глаза закрываю, всхлипывая и ощущая соль слез на губах.
– Я даже с ней не попрощалась. Я даже не сказала ей “прости”.
Леший передает мне черную папку.
– Вот. Здесь все, что тебе надо. Завтра утром ты уедешь и никогда больше никогда не вернешься в этот город.
Я вытираю слезы и смотрю на эту папку. Это ее передал Лешему тот мужчина с цыганской внешностью. Барон. Так его звали. Снова кликуха, они как будто не имеют имен и уже рождаются такими.
– Что это?
– Это твой шанс на жизнь. Последний.
– Ты сказал им, что поиграешь со мной и убьешь. Так зачем это все? Или тебе так интереснее? Давать надежду и отнимать. Давать и отнимать ее. Зачем твоей суке шанс на жизнь? Не нужен он мне. Я его не заслуживаю.
– Ты не сука никакая для меня, Ира.
– А кто я для тебя, хозяин?
– Ты моя, – строго говорит Леший, поднимается и выходит, а я осторожно заглядываю внутрь.
Свидетельство о рождении, деньги, паспорт и мое немного измененное фото на нем. Все документы новые, и, кажется, это мой билет в другую жизнь, вот только имя там чужое – Кира Рьянова, и эта девочка точно не крыса.
Мои планы рушились точно карточный домик. Мало того, что девка не смогла спокойно посидеть в кладовке Барона, так еще и начала спорить со мной прямо посреди всего зала, где уже собрались гости.
Я не ожидал, все сошлось как нельзя хреново. Я сам притащил мышку туда, куда зашли парни, и это было огромной ошибкой.
Она меня не слушала, совершенно одичала, рыдала и брыкалась, чем мгновенно привлекла внимание.
Мышку узнали, и что хуже, там был Алик. Уже давно вышел срок, и я понял прекрасно, что он потребует ее назад. Все они хотят возмездия, тогда как я не знаю уже, как извернуться, чтобы продлить Ирке жизнь еще хотя бы на день.
Я стал предателем. Давно уже – наверное, еще тогда, когда впервые поцеловал эту девочку в губы. Я захотел ее – не как крысу, не как предательницу. Я просто ее возжелал. Против правил, против чести, против всего на свете просто захотел себе. Закрыть ее, забрать себе, спрятать так, чтобы никто не нашел, но я ошибся.
Ира не поняла. Она впервые тогда на меня посмотрела как на какого-то черта. Начала рыдать и бить меня в грудь, она спрашивала о матери, а я как остолбенел. Не мог толком ничего ответить.
В морге ее мать. Ни хрена не помогло ей, я передавал ей лекарства, общался с врачом. Шансов никаких. Хоть здесь, хоть за границей.
Я был у ее матери за сутки до кончины. Она уже все прекрасно знала, вообще не переживала, словно даже ждала. Единственное, о чем ее мать попросила, – чтобы я не обижал ее дочь:
– Ириша запуталась, сбилась с пути. Я заболела, стала обузой, а она ведь и не жила сама еще толком. Все по больницам со мной и работала. Если Ира чего натворила, не обижайте ее, Александр. Прошу. Она наплакалась и так со мной, натягалась с инвалидом. Она просто девочка. А не сможете защитить – отпустите. Ириша доброй всегда была. Не злая она, просто слабая. Врет – это да, но она преданная. Дочь меня не бросила, хоть тысячу раз могла. Ира если полюбит, то это навсегда. Не обижайте ее, Саша. Умоляю, только не обижайте. Она быстро сломается, потому что под колючей скорлупой очень ранимая.
Ее мать будто все давно просекла, никаких упреков, вообще ничего. Она даже отказалась Иру увидеть. Не хотела ее расстраивать, не хотела снова видеть ее слезы.
Наталья плакала, а я стоял рядом, стиснув зубы. Я не знал, что мне ответить. Нечего было сказать, и пообещать ее матери я тоже ни хрена не смог, кроме того, что Иру не обижу.
Я поставил на тумбочку мешок с таблетками и вышел. Это все, чем я мог помочь, врач сказал: готовьтесь, ничего не сделать. И уже утром болезнь ее забрала.
У нее осталась дочь. Моя мышка, моя вредная девочка, на которую уже охотились все кому не лень. Я не герой и спасать никого не должен, вот только почему я снова и снова думаю о том, что будет с Ирой? Хуже того, я не думаю о себе, я хочу, чтобы Ира просто была в безопасности.
Там, в клубе, все поняли, что я предатель. Как бы я ни огрызался, все прекрасно видели, что я не даю эту девку никому. И я, блядь, скорее удавлюсь, чем поделюсь ею с другими.
Даже такой. С коротко остриженными волосами, жутко расстроенной и похудевшей. Я не отдам Иру никому. И себе не позволю сделать ей больно.
Они бы прямо там ее раздели. Разложили на столах и вытрахали во все дыры. Мышка не упиралась. Я видел ее затравленный взгляд, дрожащие руки. Она больше не пыталась язвить, как обычно, она просто закрыла лицо ладонями и забилась в угол.
Внутри что-то защемило. Она ведь и на меня посмотрела так же, как и на всех. Без разницы совершенно, я для нее просто один из этих мужиков, желающих мести, хотя так оно и есть, но коснуться ее не дал. Не смог просто, не знаю, как будто переклинило меня.
Схватил девку в охапку и вытащил из клуба. Барон как раз приехал, я взял документы и едва успел подхватить мышку. Она просто вырубилась и не приходила в себя еще сутки, пока я занимался похоронами ее матери и сбивал назойливые звонки Алика, понимая, что скоро меня прижмут за горло.
Мышка приходит в себя только на следующий день. Женька пока у меня, но скоро я снова его отправлю. Я ввязался в это дело и не хочу его никак вмешивать. Мне не нравится, что Алик переходит черту, которую переходить не должен, потому сына я сегодня снова отправлю к бабушке.
Того адреса никто не знает, и так мне будет спокойнее. Конечно, это просто мера предосторожности, я не чувствую никакой угрозы для Женьки, потому что, если бы она реально была, тот, кто посмел бы об этом заикнуться, лежал бы уже залитый в бетоне.
Проснувшись, девчонка выглядит просто убитой. Бледная, едва языком шевелит. Женька между нами маячит, а я в глаза ее серые смотрю. Очень зеленые сейчас, а она дергается, растерянная, поникшая, расстроенная до чертей.
Она слабо бьет меня по груди, а я малого выгоняю и зажимаю ее собой. Сутки прошли, как не касался ее. Соскучился, но понимаю, что ей уже не до этого. Мышка словно задыхаться в моих руках начинает, снова спрашивает о матери, и опять слезы.
Проходит несколько минут, пока до нее все же доходит, что я не убивал. Мать сама умерла. Так было суждено, хоть в судьбу я не верю.
Хозяин. Она так и не начала называть меня по имени, хотя я же сам запретил, а теперь жалею.
Мне от ее “хозяина” ни холодно ни жарко. Бесит просто, скребется в груди.
Покорная стала, я так боялся ее сломать, и я не знаю, остался ли в ней еще этот стержень, потому что Ира притягивает меня именно им. Своей непокорностью и силой, усердием, смелостью и характером.
Если до смерти матери мышка еще держалась, то сейчас с нее будто содрали всю броню, и теперь я вижу просто напуганную девушку, измученную и смотрящую на меня как на палача.
Ира затихает, а я даю ей документы. Это реально ее последний шанс, и если мы сейчас просрем его, то ее никто не сможет защитить. Некому будет.
Мои планы рушились точно карточный домик. Мало того, что девка не смогла спокойно посидеть в кладовке Барона, так еще и начала спорить со мной прямо посреди всего зала, где уже собрались гости.
Я не ожидал, все сошлось как нельзя хреново. Я сам притащил мышку туда, куда зашли парни, и это было огромной ошибкой.
Она меня не слушала, совершенно одичала, рыдала и брыкалась, чем мгновенно привлекла внимание.
Мышку узнали, и что хуже, там был Алик. Уже давно вышел срок, и я понял прекрасно, что он потребует ее назад. Все они хотят возмездия, тогда как я не знаю уже, как извернуться, чтобы продлить Ирке жизнь еще хотя бы на день.
Я стал предателем. Давно уже – наверное, еще тогда, когда впервые поцеловал эту девочку в губы. Я захотел ее – не как крысу, не как предательницу. Я просто ее возжелал. Против правил, против чести, против всего на свете просто захотел себе. Закрыть ее, забрать себе, спрятать так, чтобы никто не нашел, но я ошибся.
Ира не поняла. Она впервые тогда на меня посмотрела как на какого-то черта. Начала рыдать и бить меня в грудь, она спрашивала о матери, а я как остолбенел. Не мог толком ничего ответить.
В морге ее мать. Ни хрена не помогло ей, я передавал ей лекарства, общался с врачом. Шансов никаких. Хоть здесь, хоть за границей.
Я был у ее матери за сутки до кончины. Она уже все прекрасно знала, вообще не переживала, словно даже ждала. Единственное, о чем ее мать попросила, – чтобы я не обижал ее дочь:
– Ириша запуталась, сбилась с пути. Я заболела, стала обузой, а она ведь и не жила сама еще толком. Все по больницам со мной и работала. Если Ира чего натворила, не обижайте ее, Александр. Прошу. Она наплакалась и так со мной, натягалась с инвалидом. Она просто девочка. А не сможете защитить – отпустите. Ириша доброй всегда была. Не злая она, просто слабая. Врет – это да, но она преданная. Дочь меня не бросила, хоть тысячу раз могла. Ира если полюбит, то это навсегда. Не обижайте ее, Саша. Умоляю, только не обижайте. Она быстро сломается, потому что под колючей скорлупой очень ранимая.
Ее мать будто все давно просекла, никаких упреков, вообще ничего. Она даже отказалась Иру увидеть. Не хотела ее расстраивать, не хотела снова видеть ее слезы.
Наталья плакала, а я стоял рядом, стиснув зубы. Я не знал, что мне ответить. Нечего было сказать, и пообещать ее матери я тоже ни хрена не смог, кроме того, что Иру не обижу.
Я поставил на тумбочку мешок с таблетками и вышел. Это все, чем я мог помочь, врач сказал: готовьтесь, ничего не сделать. И уже утром болезнь ее забрала.
У нее осталась дочь. Моя мышка, моя вредная девочка, на которую уже охотились все кому не лень. Я не герой и спасать никого не должен, вот только почему я снова и снова думаю о том, что будет с Ирой? Хуже того, я не думаю о себе, я хочу, чтобы Ира просто была в безопасности.
Там, в клубе, все поняли, что я предатель. Как бы я ни огрызался, все прекрасно видели, что я не даю эту девку никому. И я, блядь, скорее удавлюсь, чем поделюсь ею с другими.
Даже такой. С коротко остриженными волосами, жутко расстроенной и похудевшей. Я не отдам Иру никому. И себе не позволю сделать ей больно.
Они бы прямо там ее раздели. Разложили на столах и вытрахали во все дыры. Мышка не упиралась. Я видел ее затравленный взгляд, дрожащие руки. Она больше не пыталась язвить, как обычно, она просто закрыла лицо ладонями и забилась в угол.
Внутри что-то защемило. Она ведь и на меня посмотрела так же, как и на всех. Без разницы совершенно, я для нее просто один из этих мужиков, желающих мести, хотя так оно и есть, но коснуться ее не дал. Не смог просто, не знаю, как будто переклинило меня.
Схватил девку в охапку и вытащил из клуба. Барон как раз приехал, я взял документы и едва успел подхватить мышку. Она просто вырубилась и не приходила в себя еще сутки, пока я занимался похоронами ее матери и сбивал назойливые звонки Алика, понимая, что скоро меня прижмут за горло.
Мышка приходит в себя только на следующий день. Женька пока у меня, но скоро я снова его отправлю. Я ввязался в это дело и не хочу его никак вмешивать. Мне не нравится, что Алик переходит черту, которую переходить не должен, потому сына я сегодня снова отправлю к бабушке.
Того адреса никто не знает, и так мне будет спокойнее. Конечно, это просто мера предосторожности, я не чувствую никакой угрозы для Женьки, потому что, если бы она реально была, тот, кто посмел бы об этом заикнуться, лежал бы уже залитый в бетоне.
Проснувшись, девчонка выглядит просто убитой. Бледная, едва языком шевелит. Женька между нами маячит, а я в глаза ее серые смотрю. Очень зеленые сейчас, а она дергается, растерянная, поникшая, расстроенная до чертей.
Она слабо бьет меня по груди, а я малого выгоняю и зажимаю ее собой. Сутки прошли, как не касался ее. Соскучился, но понимаю, что ей уже не до этого. Мышка словно задыхаться в моих руках начинает, снова спрашивает о матери, и опять слезы.
Проходит несколько минут, пока до нее все же доходит, что я не убивал. Мать сама умерла. Так было суждено, хоть в судьбу я не верю.
Хозяин. Она так и не начала называть меня по имени, хотя я же сам запретил, а теперь жалею.
Мне от ее “хозяина” ни холодно ни жарко. Бесит просто, скребется в груди.
Покорная стала, я так боялся ее сломать, и я не знаю, остался ли в ней еще этот стержень, потому что Ира притягивает меня именно им. Своей непокорностью и силой, усердием, смелостью и характером.
Если до смерти матери мышка еще держалась, то сейчас с нее будто содрали всю броню, и теперь я вижу просто напуганную девушку, измученную и смотрящую на меня как на палача.
Ира затихает, а я даю ей документы. Это реально ее последний шанс, и если мы сейчас просрем его, то ее никто не сможет защитить. Некому будет.
Мои планы рушились точно карточный домик. Мало того, что девка не смогла спокойно посидеть в кладовке Барона, так еще и начала спорить со мной прямо посреди всего зала, где уже собрались гости.
Я не ожидал, все сошлось как нельзя хреново. Я сам притащил мышку туда, куда зашли парни, и это было огромной ошибкой.
Она меня не слушала, совершенно одичала, рыдала и брыкалась, чем мгновенно привлекла внимание.
Мышку узнали, и что хуже, там был Алик. Уже давно вышел срок, и я понял прекрасно, что он потребует ее назад. Все они хотят возмездия, тогда как я не знаю уже, как извернуться, чтобы продлить Ирке жизнь еще хотя бы на день.
Я стал предателем. Давно уже – наверное, еще тогда, когда впервые поцеловал эту девочку в губы. Я захотел ее – не как крысу, не как предательницу. Я просто ее возжелал. Против правил, против чести, против всего на свете просто захотел себе. Закрыть ее, забрать себе, спрятать так, чтобы никто не нашел, но я ошибся.
Ира не поняла. Она впервые тогда на меня посмотрела как на какого-то черта. Начала рыдать и бить меня в грудь, она спрашивала о матери, а я как остолбенел. Не мог толком ничего ответить.
В морге ее мать. Ни хрена не помогло ей, я передавал ей лекарства, общался с врачом. Шансов никаких. Хоть здесь, хоть за границей.
Я был у ее матери за сутки до кончины. Она уже все прекрасно знала, вообще не переживала, словно даже ждала. Единственное, о чем ее мать попросила, – чтобы я не обижал ее дочь:
– Ириша запуталась, сбилась с пути. Я заболела, стала обузой, а она ведь и не жила сама еще толком. Все по больницам со мной и работала. Если Ира чего натворила, не обижайте ее, Александр. Прошу. Она наплакалась и так со мной, натягалась с инвалидом. Она просто девочка. А не сможете защитить – отпустите. Ириша доброй всегда была. Не злая она, просто слабая. Врет – это да, но она преданная. Дочь меня не бросила, хоть тысячу раз могла. Ира если полюбит, то это навсегда. Не обижайте ее, Саша. Умоляю, только не обижайте. Она быстро сломается, потому что под колючей скорлупой очень ранимая.
Ее мать будто все давно просекла, никаких упреков, вообще ничего. Она даже отказалась Иру увидеть. Не хотела ее расстраивать, не хотела снова видеть ее слезы.
Наталья плакала, а я стоял рядом, стиснув зубы. Я не знал, что мне ответить. Нечего было сказать, и пообещать ее матери я тоже ни хрена не смог, кроме того, что Иру не обижу.
Я поставил на тумбочку мешок с таблетками и вышел. Это все, чем я мог помочь, врач сказал: готовьтесь, ничего не сделать. И уже утром болезнь ее забрала.
У нее осталась дочь. Моя мышка, моя вредная девочка, на которую уже охотились все кому не лень. Я не герой и спасать никого не должен, вот только почему я снова и снова думаю о том, что будет с Ирой? Хуже того, я не думаю о себе, я хочу, чтобы Ира просто была в безопасности.
Там, в клубе, все поняли, что я предатель. Как бы я ни огрызался, все прекрасно видели, что я не даю эту девку никому. И я, блядь, скорее удавлюсь, чем поделюсь ею с другими.
Даже такой. С коротко остриженными волосами, жутко расстроенной и похудевшей. Я не отдам Иру никому. И себе не позволю сделать ей больно.
Они бы прямо там ее раздели. Разложили на столах и вытрахали во все дыры. Мышка не упиралась. Я видел ее затравленный взгляд, дрожащие руки. Она больше не пыталась язвить, как обычно, она просто закрыла лицо ладонями и забилась в угол.
Внутри что-то защемило. Она ведь и на меня посмотрела так же, как и на всех. Без разницы совершенно, я для нее просто один из этих мужиков, желающих мести, хотя так оно и есть, но коснуться ее не дал. Не смог просто, не знаю, как будто переклинило меня.
Схватил девку в охапку и вытащил из клуба. Барон как раз приехал, я взял документы и едва успел подхватить мышку. Она просто вырубилась и не приходила в себя еще сутки, пока я занимался похоронами ее матери и сбивал назойливые звонки Алика, понимая, что скоро меня прижмут за горло.
Мышка приходит в себя только на следующий день. Женька пока у меня, но скоро я снова его отправлю. Я ввязался в это дело и не хочу его никак вмешивать. Мне не нравится, что Алик переходит черту, которую переходить не должен, потому сына я сегодня снова отправлю к бабушке.
Того адреса никто не знает, и так мне будет спокойнее. Конечно, это просто мера предосторожности, я не чувствую никакой угрозы для Женьки, потому что, если бы она реально была, тот, кто посмел бы об этом заикнуться, лежал бы уже залитый в бетоне.
Проснувшись, девчонка выглядит просто убитой. Бледная, едва языком шевелит. Женька между нами маячит, а я в глаза ее серые смотрю. Очень зеленые сейчас, а она дергается, растерянная, поникшая, расстроенная до чертей.
Она слабо бьет меня по груди, а я малого выгоняю и зажимаю ее собой. Сутки прошли, как не касался ее. Соскучился, но понимаю, что ей уже не до этого. Мышка словно задыхаться в моих руках начинает, снова спрашивает о матери, и опять слезы.
Проходит несколько минут, пока до нее все же доходит, что я не убивал. Мать сама умерла. Так было суждено, хоть в судьбу я не верю.
Хозяин. Она так и не начала называть меня по имени, хотя я же сам запретил, а теперь жалею.
Мне от ее “хозяина” ни холодно ни жарко. Бесит просто, скребется в груди.
Покорная стала, я так боялся ее сломать, и я не знаю, остался ли в ней еще этот стержень, потому что Ира притягивает меня именно им. Своей непокорностью и силой, усердием, смелостью и характером.
Если до смерти матери мышка еще держалась, то сейчас с нее будто содрали всю броню, и теперь я вижу просто напуганную девушку, измученную и смотрящую на меня как на палача.
Ира затихает, а я даю ей документы. Это реально ее последний шанс, и если мы сейчас просрем его, то ее никто не сможет защитить. Некому будет.
Я принимаю душ и, одевшись, выхожу из комнаты. Из кухни доносится запах еды, и я осторожно подхожу туда, не зная, как вести себя.
За столом Леший сидит с Женей. Он кормит ребенка. Ничего необычного, они просто семья, но становится не по себе.
Мне кажется, я слишком плохая, чтобы быть рядом с этим мальчиком и даже с Лешим. Ощущение такое, что треснул пол под ногами и расходится плитами, а я не могу устоять ни на одной из них. Я падаю и встать не могу. Скоро свалюсь туда, откуда уже не вернуться.
– Входи. Не стой там, – басит Леший, даже не оборачиваясь ко мне, и я делаю несмелый шаг вперед. Мужчина отодвигает мне стул рядом с собой, и я сажусь, оказываясь в опасной близости к нему.
– Возьми, силы пригодятся.
Пододвигает ко мне тарелку, и я вдыхаю запах. Как ни странно, я жутко голодная. Аж слюнки текут. Уплетаю яичницу с кусочками колбасы и помидорами. Запиваю сладким кофе.
Тороплюсь, словно гонит кто-то, и, конечно же, закашливаюсь. Прикрываю рот ладонью.
– Не спеши. Никто не отберет, – говорит Леший и протягивает мне воду, которую я беру, замечая, как он смотрит на меня. Я не знаю, что меняется в его взгляде. Словно нотка теплоты – или мне просто показалось?
– Спасибо.
– А как тебя зовут? – спрашивает Женя, с интересом разглядывая меня, а я теряюсь. Как же меня зовут… как? Я уже и сама не знаю.
– Кира, – отвечаю тихо и ловлю цепкий взгляд Лешего. Ни одной эмоции, ничего. Сглатываю. Так надо.
– Пап, а почему Кира всегда такая грустная?
Вижу, как Леший сцепляет кулаки, и опускаю голову. Я не знаю, что мне делать. Я уже ничего не понимаю.
Малыш катает машинку по столу одной рукой, а второй ест яичницу. Он посматривает то на меня, но на отца и улыбается.
– Хочешь поиграть со мной?
– Я…
– Она не будет играть с тобой. Времени нет, – резко обрубает Леший, и я затыкаюсь.
Он не хочет, чтобы я общалась с его сыном. Естественно, от меня все как от прокаженной шарахаются, а тут ребенок, да еще и такой маленький.
Женя еще в садик ходит. Беззаботное детство, и он… он очень похож на Лешего. Особенно глазами. Такие же серебристые, точь-в-точь.
У меня такого не будет никогда. Ни ребенка, ни мужа, ни семьи. Мама была, но и ее больше нет. Я осталась одна, и я никому больше не нужна в этом мире.
Странно. Я только теперь понимаю, что стала сиротой, и это жуткое ощущение. Сколько бы тебе лет ни было: хоть десять, хоть двадцать два, хоть сорок.
Все равно. Ты остался совсем один, никто тебя не защитит, никто не пожалеет. Я теперь одна. Наверное, потому, что иного не заслуживаю. Я была слишком трусливой, чтобы разрешить все свои проблемы, а после они начали сыпаться на мою дурную голову как из рога изобилия.
– Кира, а мы еще увидимся? Ты придешь к нам в гости? – спрашивает мальчик, а я не знаю, что ответить. Поглядываю на Лешего. Он стал еще более мрачным, и я тихо отвечаю:
– Я думаю, что нет. Мне надо уехать. Ты очень хороший мальчик, Женюш. Ты вырастешь хорошим мужчиной. Слушайся папу…
– На. Только не грусти.
Малыш отдает мне свою машинку и смущенно улыбается, тогда как я беру ее и понимаю, что это самый дорогой подарок, который я получала.
Мне никто никогда ничего не дарил. Возможно, отец в детстве что-то приносил, мама покупала, но вот так игрушку отдать, чтобы я только не грустила… Нет, такого ни разу не было, и так тепло на душе становится. До жути.
У Лешего хороший сын. Добрый, чуткий, внимательный. Он, конечно же, заслуживает такого ребенка, а я нет.
– Спасибо, малыш. Не надо, сам играй. Тебе нужнее.
Отдаю ему машинку. Не хочу я у ребенка ничего выпрашивать и отнимать. Он маленький, и у него все впереди еще, а я… все уже понятно, что со мной будет.
– Жень, иди куртку надевай. Сейчас поедем.
Они выходят, а я за руку Лешего беру. Не знаю, почему так делаю. Просто называть его “хозяин” при ребенке мне не хочется.
– Что?
– Можно к маме? Пожалуйста. Отвези меня к ней.
– Нельзя. Реально нельзя. Опасно.
– Пожалуйста, я хочу попрощаться с ней! Хотя бы раз.
– Ее уже похоронили, и я обещал… – он осекается, а я не понимаю.
– Что ты обещал?
– Я обещал твоей матери, что сберегу тебе жизнь. Ира, пожалуйста, просто дождись меня. Завтра начнешь все сначала, – отвечает Леший и увозит Женю. Я же так и остаюсь посреди коридора, не зная, что думать.
Все смешалось: тот, кто должен был защитить, отрекся от меня, а тот, кто должен был казнить, пытается помочь?
Ведь потому Саша сделал мне документы новые. Стал бы Леший этим заниматься, если бы хотел меня убить? Зачем это ему, я не знаю.
И что значат слова Саши о том, что он обещал моей матери? Они говорили? Значит, Леший был в больнице, он проведывал мою маму, хотя ни разу мне об этом не рассказывал.
Я принимаю душ и, одевшись, выхожу из комнаты. Из кухни доносится запах еды, и я осторожно подхожу туда, не зная, как вести себя.
За столом Леший сидит с Женей. Он кормит ребенка. Ничего необычного, они просто семья, но становится не по себе.
Мне кажется, я слишком плохая, чтобы быть рядом с этим мальчиком и даже с Лешим. Ощущение такое, что треснул пол под ногами и расходится плитами, а я не могу устоять ни на одной из них. Я падаю и встать не могу. Скоро свалюсь туда, откуда уже не вернуться.
– Входи. Не стой там, – басит Леший, даже не оборачиваясь ко мне, и я делаю несмелый шаг вперед. Мужчина отодвигает мне стул рядом с собой, и я сажусь, оказываясь в опасной близости к нему.
– Возьми, силы пригодятся.
Пододвигает ко мне тарелку, и я вдыхаю запах. Как ни странно, я жутко голодная. Аж слюнки текут. Уплетаю яичницу с кусочками колбасы и помидорами. Запиваю сладким кофе.
Тороплюсь, словно гонит кто-то, и, конечно же, закашливаюсь. Прикрываю рот ладонью.
– Не спеши. Никто не отберет, – говорит Леший и протягивает мне воду, которую я беру, замечая, как он смотрит на меня. Я не знаю, что меняется в его взгляде. Словно нотка теплоты – или мне просто показалось?
– Спасибо.
– А как тебя зовут? – спрашивает Женя, с интересом разглядывая меня, а я теряюсь. Как же меня зовут… как? Я уже и сама не знаю.
– Кира, – отвечаю тихо и ловлю цепкий взгляд Лешего. Ни одной эмоции, ничего. Сглатываю. Так надо.
– Пап, а почему Кира всегда такая грустная?
Вижу, как Леший сцепляет кулаки, и опускаю голову. Я не знаю, что мне делать. Я уже ничего не понимаю.
Малыш катает машинку по столу одной рукой, а второй ест яичницу. Он посматривает то на меня, но на отца и улыбается.
– Хочешь поиграть со мной?
– Я…
– Она не будет играть с тобой. Времени нет, – резко обрубает Леший, и я затыкаюсь.
Он не хочет, чтобы я общалась с его сыном. Естественно, от меня все как от прокаженной шарахаются, а тут ребенок, да еще и такой маленький.
Женя еще в садик ходит. Беззаботное детство, и он… он очень похож на Лешего. Особенно глазами. Такие же серебристые, точь-в-точь.
У меня такого не будет никогда. Ни ребенка, ни мужа, ни семьи. Мама была, но и ее больше нет. Я осталась одна, и я никому больше не нужна в этом мире.
Странно. Я только теперь понимаю, что стала сиротой, и это жуткое ощущение. Сколько бы тебе лет ни было: хоть десять, хоть двадцать два, хоть сорок.
Все равно. Ты остался совсем один, никто тебя не защитит, никто не пожалеет. Я теперь одна. Наверное, потому, что иного не заслуживаю. Я была слишком трусливой, чтобы разрешить все свои проблемы, а после они начали сыпаться на мою дурную голову как из рога изобилия.
– Кира, а мы еще увидимся? Ты придешь к нам в гости? – спрашивает мальчик, а я не знаю, что ответить. Поглядываю на Лешего. Он стал еще более мрачным, и я тихо отвечаю:
– Я думаю, что нет. Мне надо уехать. Ты очень хороший мальчик, Женюш. Ты вырастешь хорошим мужчиной. Слушайся папу…
– На. Только не грусти.
Малыш отдает мне свою машинку и смущенно улыбается, тогда как я беру ее и понимаю, что это самый дорогой подарок, который я получала.
Мне никто никогда ничего не дарил. Возможно, отец в детстве что-то приносил, мама покупала, но вот так игрушку отдать, чтобы я только не грустила… Нет, такого ни разу не было, и так тепло на душе становится. До жути.
У Лешего хороший сын. Добрый, чуткий, внимательный. Он, конечно же, заслуживает такого ребенка, а я нет.
– Спасибо, малыш. Не надо, сам играй. Тебе нужнее.
Отдаю ему машинку. Не хочу я у ребенка ничего выпрашивать и отнимать. Он маленький, и у него все впереди еще, а я… все уже понятно, что со мной будет.
– Жень, иди куртку надевай. Сейчас поедем.
Они выходят, а я за руку Лешего беру. Не знаю, почему так делаю. Просто называть его “хозяин” при ребенке мне не хочется.
– Что?
– Можно к маме? Пожалуйста. Отвези меня к ней.
– Нельзя. Реально нельзя. Опасно.
– Пожалуйста, я хочу попрощаться с ней! Хотя бы раз.
– Ее уже похоронили, и я обещал… – он осекается, а я не понимаю.
– Что ты обещал?
– Я обещал твоей матери, что сберегу тебе жизнь. Ира, пожалуйста, просто дождись меня. Завтра начнешь все сначала, – отвечает Леший и увозит Женю. Я же так и остаюсь посреди коридора, не зная, что думать.
Все смешалось: тот, кто должен был защитить, отрекся от меня, а тот, кто должен был казнить, пытается помочь?
Ведь потому Саша сделал мне документы новые. Стал бы Леший этим заниматься, если бы хотел меня убить? Зачем это ему, я не знаю.
И что значат слова Саши о том, что он обещал моей матери? Они говорили? Значит, Леший был в больнице, он проведывал мою маму, хотя ни разу мне об этом не рассказывал.
Я должен ее отпустить. Так надо, так будет правильно. Это единственное верное решение, костыль, какой-то выход, и чем дальше будет Ира, тем лучше для нее. Гарантий нет, но это снизит риск того, что кто-то из пацанов будет ее искать.
А может, и сам Бакиров, хотя, судя по слухам, ему не до этого сейчас, и это хорошо. Я не хочу переходить ему дорогу, потому что у меня Женька и я просто не имею права лезть на рожон. Ради сына и ради нее тоже.
Самому смешно, убого, а ведь я и правда предатель. Скажи мне это еще месяц назад – в жизни бы не поверил, но теперь это так. Я предал друзей – тех, кто погибли, и тех, которые остались в живых, а ведь они меня не раз выручали.
Тот же Бакиров и Тоха подставили плечо, когда погибла жена и я остался с крошечным пацаненком на руках. Миша деньжат подкинул, помог связями, да и Тоха тоже не бросил.
Они мои друзья, близкие, мой круг, общение, связи. Если я пойду против них, я лишусь всего, что строил годами, и репутацию предателя уже будет не отмыть.
Что я чувствую? Тупик. Я словно загнанный в угол зверь, который противоречит сам себе.
Я увезу ее. Спрячу там, где Иру никто не найдет. Она начнет все заново. Без всего этого дерьма и без меня, вот только что-то все равно грызет внутри.
Я не хочу, чтобы без меня. Я хочу с ней. Завтракать, как сегодня утром, и чтобы Женька рядом с нами мельтешил. Ира вообще первая, кого я дома на ночь оставил, на завтраки звал с Женькой.
Я не хотел сына ни с кем делить после жены, а ей доверяю. Знаю, что не обидит малого, Ирка сама от него шарахается. Скорее, это малой мой ее обидит, и это забавно.
Я хочу с этой девушкой ночи проводить и чтобы по имени называла, а не просто “хозяин”, хоть и понимаю, что этого никогда не будет. Я не стану Женькой рисковать и подставляться под удар, потому что ему нужен отец.
Алик уже не звонит, и это хреново. Если раньше он еще пытался надавить на меня, то теперь затих, и мне не нравится его поведение. Лавр только звонил, сказал валить из города. Причины он не назвал, да и сбегать я не собираюсь.
Мне лично нечего бояться. Малого только отправил. Сам пересижу, хрен они что мне сделают, и утром отвезу Иру подальше. Снял уже ей квартиру на другом конце страны. Посажу на поезд, дам денег и отправлю, вот только сам себе противоречу снова.
Я не хочу Иру никуда отправлять. По крайней мере, от себя. Мне хорошо, когда она рядом, когда я прижимаю ее к себе и вдыхаю ее запах.
Хуже того, мне похуй, какая она там плохая, предательница, крыса, ведь я в тысячу раз хуже.
Ну сдала она пацанов – и что?! Что, блядь, мне с этим делать?!
Я ею заболел. Да, точно, какой-то вирус неизлечимый, потому что я понимаю, что мне тупо ее жаль. Вот такую дерзкую сучку, маленькую зашуганную предательницу мне просто до чертей жаль, потому что ее глаза больше не метают молнии. Ира больше не огрызается и не быкует.
Послушная до жути просто, она стала такой, какой я и хотел, вот только мне это не нравится. Я хочу, чтобы она спорила со мной, чтобы показывала характер, корчила свои рожицы и бросала молнии глазами.
Хах, я хочу увидеть ее улыбку, потому что ни разу не видел, какая она, когда радуется. Знаю только, что Ира мать сильно любила, и теперь она разбита, но клянусь богом, я не отдам ее никому, потому что… потому что она моя.
Во всем до последнего вздоха, и я не хочу, чтобы ей делали больно. Я сам сделаю, накажу и казню, но не отдам Иру НИКОМУ!
Есть ли причина? Я не знаю, кроме как помутнения. Не понимаю, что это, потому что это уже не похоть, это что-то другое, больше и гораздо глубже.
Я люблю ее. Кажется, понял только сейчас. Вот эту занозу вредную люблю. Такой, какая она есть. Просто за то, что она есть, и это, блядь, кипятит мне кровь, разрывает изнутри и сжимает сердце.
Чертова сучка, как же ты засела в моем сердце, не вырвать, по живому только рубить придется, наживо и без наркоза отрывать.
Я возвращаюсь домой ночью. Весь вечер просто ездил по городу и курил. Думал позвонить Бакиру, признаться, что Ира живая, попросить отсрочку, как-то договориться с ним… блядь.
Никак я с ним не договорюсь, и он даже слушать не станет. Ира должна умереть, они готовят это – видать, потому Лавр позвонил и сказать валить. Он не хочет, чтобы я был в городе и это видел. Он понял, что я привязался к этой девчонке и мне будет сложно ее отдавать.
Кажется, в клубе тогда он просек, что я не собираюсь Иру отдавать, да вот только кто будет спрашивать разрешения у меня? Они хотят мести, казни или чего-то вроде того, и их уже не трое.
Алик поднял пацанов, их точно будет больше, все хотят зрелища и крови, наказать предательницу так, чтобы никому не повадно было, и это правильно.
Я бы сам так сделал, если бы не хотел снова видеть ее слезы, потому что Ира плакала каждый день со мной. Каждый чертов день!
Не отдам я ее никому. Пусть катится ко всем чертям и подальше от меня, но пацаны Ирку не получат. Я слишком жадный, чтобы отдавать свое, и я… я не хочу, чтобы ей сделали больно.
Я жду его, и Леший приезжает ровно в двенадцать. Один, Жени с ним нет, и он выглядит адски уставшим, мрачным, тихим.
Снимает обувь, скидывает куртку и, как только меня замечает, сгребает просто в объятия, вжимая в стену.
От неожиданности я теряюсь и ухватываюсь за широкие плечи Лешего, встаю на носочки и тянусь к нему. Он наклоняется и трется щекой об мою щеку, а после мы касаемся носами, и его теплое дыхание обдает мои губы.
– Не бойся меня.
– Я не боюсь, – голос сбивается, и хочется плакать. Последняя ночь. Сегодня наша последняя ночь, и тратить время я не стану. Пусть будет что будет. Я просто устала бояться, и сегодня я хочу жить.
– Я уеду завтра, да, хозяин? – спрашиваю, смотря в его светлые глаза, и Леший опускает голову. Его крупная ладонь ложится возле меня, упираясь в стену.
– Ира, меня Сашей зовут. Назови меня по имени!
Мотаю головой, глупая усмешка вырывается из груди.
– Я не могу. Нельзя.
– Можно. Сегодня можно все, Ириш.
Он нежно проводит ладонью по моей щеке, а я, как дура, рыдать начинаю.
– Саша, я не Ира. Меня теперь зовут Кира. Я Кира, и я хочу быть ею.
Наши губы почти соприкасаются, я чувствую, как Леший прижимается ко мне эрекцией, и низ живота тут же пробирает сладкой негой.
Трусь об него в ответ. Нет, не больно, но это больше, чем близость, это откровеннее, чем секс. Вот так стоять рядом с ним и произносить его имя, чувствуя его на языке.
– Ириша, что ты хочешь? Скажи.
Игнорирует, он всегда так делает. По-своему.
– Люби меня, Саша. Прошу, только сегодня. Знаю, что не любишь, но просто притворись. Мне это очень надо.
Обхватываю его лицо ладонями, поднимаюсь выше и, прижавшись к нему, целую в шею. Нежно и робко, смело и вольно одновременно.
Я люблю его. Очень. Только сейчас поняла, насколько болезненно и сильно люблю, безумно и дико страшно. Люблю того, кого нельзя любить, кто меня не любит и кого я не заслуживаю.
Люблю его несмотря ни на что, и, похоже, до Лешего я не знала, что такое любить, отдавая всю себя. Не думала даже, что способна на это, а оно вон как.
Сразило меня просто наповал, и то, что мы никогда не сможем быть вместе, только добавляет боли. Так надо, я все понимаю, но сегодня… сегодня я просто хочу быть его. Не пленницей, не крысой, не местью, а просто девушкой, просто любимой.
– Мне не надо притворяться, Ир. Я тоже тебе уже проиграл.
Я должен ее отпустить. Так надо, так будет правильно. Это единственное верное решение, костыль, какой-то выход, и чем дальше будет Ира, тем лучше для нее. Гарантий нет, но это снизит риск того, что кто-то из пацанов будет ее искать.
А может, и сам Бакиров, хотя, судя по слухам, ему не до этого сейчас, и это хорошо. Я не хочу переходить ему дорогу, потому что у меня Женька и я просто не имею права лезть на рожон. Ради сына и ради нее тоже.
Самому смешно, убого, а ведь я и правда предатель. Скажи мне это еще месяц назад – в жизни бы не поверил, но теперь это так. Я предал друзей – тех, кто погибли, и тех, которые остались в живых, а ведь они меня не раз выручали.
Тот же Бакиров и Тоха подставили плечо, когда погибла жена и я остался с крошечным пацаненком на руках. Миша деньжат подкинул, помог связями, да и Тоха тоже не бросил.
Они мои друзья, близкие, мой круг, общение, связи. Если я пойду против них, я лишусь всего, что строил годами, и репутацию предателя уже будет не отмыть.
Что я чувствую? Тупик. Я словно загнанный в угол зверь, который противоречит сам себе.
Я увезу ее. Спрячу там, где Иру никто не найдет. Она начнет все заново. Без всего этого дерьма и без меня, вот только что-то все равно грызет внутри.
Я не хочу, чтобы без меня. Я хочу с ней. Завтракать, как сегодня утром, и чтобы Женька рядом с нами мельтешил. Ира вообще первая, кого я дома на ночь оставил, на завтраки звал с Женькой.
Я не хотел сына ни с кем делить после жены, а ей доверяю. Знаю, что не обидит малого, Ирка сама от него шарахается. Скорее, это малой мой ее обидит, и это забавно.
Я хочу с этой девушкой ночи проводить и чтобы по имени называла, а не просто “хозяин”, хоть и понимаю, что этого никогда не будет. Я не стану Женькой рисковать и подставляться под удар, потому что ему нужен отец.
Алик уже не звонит, и это хреново. Если раньше он еще пытался надавить на меня, то теперь затих, и мне не нравится его поведение. Лавр только звонил, сказал валить из города. Причины он не назвал, да и сбегать я не собираюсь.
Мне лично нечего бояться. Малого только отправил. Сам пересижу, хрен они что мне сделают, и утром отвезу Иру подальше. Снял уже ей квартиру на другом конце страны. Посажу на поезд, дам денег и отправлю, вот только сам себе противоречу снова.
Я не хочу Иру никуда отправлять. По крайней мере, от себя. Мне хорошо, когда она рядом, когда я прижимаю ее к себе и вдыхаю ее запах.
Хуже того, мне похуй, какая она там плохая, предательница, крыса, ведь я в тысячу раз хуже.
Ну сдала она пацанов – и что?! Что, блядь, мне с этим делать?!
Я ею заболел. Да, точно, какой-то вирус неизлечимый, потому что я понимаю, что мне тупо ее жаль. Вот такую дерзкую сучку, маленькую зашуганную предательницу мне просто до чертей жаль, потому что ее глаза больше не метают молнии. Ира больше не огрызается и не быкует.
Послушная до жути просто, она стала такой, какой я и хотел, вот только мне это не нравится. Я хочу, чтобы она спорила со мной, чтобы показывала характер, корчила свои рожицы и бросала молнии глазами.
Хах, я хочу увидеть ее улыбку, потому что ни разу не видел, какая она, когда радуется. Знаю только, что Ира мать сильно любила, и теперь она разбита, но клянусь богом, я не отдам ее никому, потому что… потому что она моя.
Во всем до последнего вздоха, и я не хочу, чтобы ей делали больно. Я сам сделаю, накажу и казню, но не отдам Иру НИКОМУ!
Есть ли причина? Я не знаю, кроме как помутнения. Не понимаю, что это, потому что это уже не похоть, это что-то другое, больше и гораздо глубже.
Я люблю ее. Кажется, понял только сейчас. Вот эту занозу вредную люблю. Такой, какая она есть. Просто за то, что она есть, и это, блядь, кипятит мне кровь, разрывает изнутри и сжимает сердце.
Чертова сучка, как же ты засела в моем сердце, не вырвать, по живому только рубить придется, наживо и без наркоза отрывать.
Я возвращаюсь домой ночью. Весь вечер просто ездил по городу и курил. Думал позвонить Бакиру, признаться, что Ира живая, попросить отсрочку, как-то договориться с ним… блядь.
Никак я с ним не договорюсь, и он даже слушать не станет. Ира должна умереть, они готовят это – видать, потому Лавр позвонил и сказать валить. Он не хочет, чтобы я был в городе и это видел. Он понял, что я привязался к этой девчонке и мне будет сложно ее отдавать.
Кажется, в клубе тогда он просек, что я не собираюсь Иру отдавать, да вот только кто будет спрашивать разрешения у меня? Они хотят мести, казни или чего-то вроде того, и их уже не трое.
Алик поднял пацанов, их точно будет больше, все хотят зрелища и крови, наказать предательницу так, чтобы никому не повадно было, и это правильно.
Я бы сам так сделал, если бы не хотел снова видеть ее слезы, потому что Ира плакала каждый день со мной. Каждый чертов день!
Не отдам я ее никому. Пусть катится ко всем чертям и подальше от меня, но пацаны Ирку не получат. Я слишком жадный, чтобы отдавать свое, и я… я не хочу, чтобы ей сделали больно.
Я жду его, и Леший приезжает ровно в двенадцать. Один, Жени с ним нет, и он выглядит адски уставшим, мрачным, тихим.
Снимает обувь, скидывает куртку и, как только меня замечает, сгребает просто в объятия, вжимая в стену.
От неожиданности я теряюсь и ухватываюсь за широкие плечи Лешего, встаю на носочки и тянусь к нему. Он наклоняется и трется щекой об мою щеку, а после мы касаемся носами, и его теплое дыхание обдает мои губы.
– Не бойся меня.
– Я не боюсь, – голос сбивается, и хочется плакать. Последняя ночь. Сегодня наша последняя ночь, и тратить время я не стану. Пусть будет что будет. Я просто устала бояться, и сегодня я хочу жить.
– Я уеду завтра, да, хозяин? – спрашиваю, смотря в его светлые глаза, и Леший опускает голову. Его крупная ладонь ложится возле меня, упираясь в стену.
– Ира, меня Сашей зовут. Назови меня по имени!
Мотаю головой, глупая усмешка вырывается из груди.
– Я не могу. Нельзя.
– Можно. Сегодня можно все, Ириш.
Он нежно проводит ладонью по моей щеке, а я, как дура, рыдать начинаю.
– Саша, я не Ира. Меня теперь зовут Кира. Я Кира, и я хочу быть ею.
Наши губы почти соприкасаются, я чувствую, как Леший прижимается ко мне эрекцией, и низ живота тут же пробирает сладкой негой.
Трусь об него в ответ. Нет, не больно, но это больше, чем близость, это откровеннее, чем секс. Вот так стоять рядом с ним и произносить его имя, чувствуя его на языке.
– Ириша, что ты хочешь? Скажи.
Игнорирует, он всегда так делает. По-своему.
– Люби меня, Саша. Прошу, только сегодня. Знаю, что не любишь, но просто притворись. Мне это очень надо.
Обхватываю его лицо ладонями, поднимаюсь выше и, прижавшись к нему, целую в шею. Нежно и робко, смело и вольно одновременно.
Я люблю его. Очень. Только сейчас поняла, насколько болезненно и сильно люблю, безумно и дико страшно. Люблю того, кого нельзя любить, кто меня не любит и кого я не заслуживаю.
Люблю его несмотря ни на что, и, похоже, до Лешего я не знала, что такое любить, отдавая всю себя. Не думала даже, что способна на это, а оно вон как.
Сразило меня просто наповал, и то, что мы никогда не сможем быть вместе, только добавляет боли. Так надо, я все понимаю, но сегодня… сегодня я просто хочу быть его. Не пленницей, не крысой, не местью, а просто девушкой, просто любимой.
– Мне не надо притворяться, Ир. Я тоже тебе уже проиграл.
Я должен ее отпустить. Так надо, так будет правильно. Это единственное верное решение, костыль, какой-то выход, и чем дальше будет Ира, тем лучше для нее. Гарантий нет, но это снизит риск того, что кто-то из пацанов будет ее искать.
А может, и сам Бакиров, хотя, судя по слухам, ему не до этого сейчас, и это хорошо. Я не хочу переходить ему дорогу, потому что у меня Женька и я просто не имею права лезть на рожон. Ради сына и ради нее тоже.
Самому смешно, убого, а ведь я и правда предатель. Скажи мне это еще месяц назад – в жизни бы не поверил, но теперь это так. Я предал друзей – тех, кто погибли, и тех, которые остались в живых, а ведь они меня не раз выручали.
Тот же Бакиров и Тоха подставили плечо, когда погибла жена и я остался с крошечным пацаненком на руках. Миша деньжат подкинул, помог связями, да и Тоха тоже не бросил.
Они мои друзья, близкие, мой круг, общение, связи. Если я пойду против них, я лишусь всего, что строил годами, и репутацию предателя уже будет не отмыть.
Что я чувствую? Тупик. Я словно загнанный в угол зверь, который противоречит сам себе.
Я увезу ее. Спрячу там, где Иру никто не найдет. Она начнет все заново. Без всего этого дерьма и без меня, вот только что-то все равно грызет внутри.
Я не хочу, чтобы без меня. Я хочу с ней. Завтракать, как сегодня утром, и чтобы Женька рядом с нами мельтешил. Ира вообще первая, кого я дома на ночь оставил, на завтраки звал с Женькой.
Я не хотел сына ни с кем делить после жены, а ей доверяю. Знаю, что не обидит малого, Ирка сама от него шарахается. Скорее, это малой мой ее обидит, и это забавно.
Я хочу с этой девушкой ночи проводить и чтобы по имени называла, а не просто “хозяин”, хоть и понимаю, что этого никогда не будет. Я не стану Женькой рисковать и подставляться под удар, потому что ему нужен отец.
Алик уже не звонит, и это хреново. Если раньше он еще пытался надавить на меня, то теперь затих, и мне не нравится его поведение. Лавр только звонил, сказал валить из города. Причины он не назвал, да и сбегать я не собираюсь.
Мне лично нечего бояться. Малого только отправил. Сам пересижу, хрен они что мне сделают, и утром отвезу Иру подальше. Снял уже ей квартиру на другом конце страны. Посажу на поезд, дам денег и отправлю, вот только сам себе противоречу снова.
Я не хочу Иру никуда отправлять. По крайней мере, от себя. Мне хорошо, когда она рядом, когда я прижимаю ее к себе и вдыхаю ее запах.
Хуже того, мне похуй, какая она там плохая, предательница, крыса, ведь я в тысячу раз хуже.
Ну сдала она пацанов – и что?! Что, блядь, мне с этим делать?!
Я ею заболел. Да, точно, какой-то вирус неизлечимый, потому что я понимаю, что мне тупо ее жаль. Вот такую дерзкую сучку, маленькую зашуганную предательницу мне просто до чертей жаль, потому что ее глаза больше не метают молнии. Ира больше не огрызается и не быкует.
Послушная до жути просто, она стала такой, какой я и хотел, вот только мне это не нравится. Я хочу, чтобы она спорила со мной, чтобы показывала характер, корчила свои рожицы и бросала молнии глазами.
Хах, я хочу увидеть ее улыбку, потому что ни разу не видел, какая она, когда радуется. Знаю только, что Ира мать сильно любила, и теперь она разбита, но клянусь богом, я не отдам ее никому, потому что… потому что она моя.
Во всем до последнего вздоха, и я не хочу, чтобы ей делали больно. Я сам сделаю, накажу и казню, но не отдам Иру НИКОМУ!
Есть ли причина? Я не знаю, кроме как помутнения. Не понимаю, что это, потому что это уже не похоть, это что-то другое, больше и гораздо глубже.
Я люблю ее. Кажется, понял только сейчас. Вот эту занозу вредную люблю. Такой, какая она есть. Просто за то, что она есть, и это, блядь, кипятит мне кровь, разрывает изнутри и сжимает сердце.
Чертова сучка, как же ты засела в моем сердце, не вырвать, по живому только рубить придется, наживо и без наркоза отрывать.
Я возвращаюсь домой ночью. Весь вечер просто ездил по городу и курил. Думал позвонить Бакиру, признаться, что Ира живая, попросить отсрочку, как-то договориться с ним… блядь.
Никак я с ним не договорюсь, и он даже слушать не станет. Ира должна умереть, они готовят это – видать, потому Лавр позвонил и сказать валить. Он не хочет, чтобы я был в городе и это видел. Он понял, что я привязался к этой девчонке и мне будет сложно ее отдавать.
Кажется, в клубе тогда он просек, что я не собираюсь Иру отдавать, да вот только кто будет спрашивать разрешения у меня? Они хотят мести, казни или чего-то вроде того, и их уже не трое.
Алик поднял пацанов, их точно будет больше, все хотят зрелища и крови, наказать предательницу так, чтобы никому не повадно было, и это правильно.
Я бы сам так сделал, если бы не хотел снова видеть ее слезы, потому что Ира плакала каждый день со мной. Каждый чертов день!
Не отдам я ее никому. Пусть катится ко всем чертям и подальше от меня, но пацаны Ирку не получат. Я слишком жадный, чтобы отдавать свое, и я… я не хочу, чтобы ей сделали больно.
Я жду его, и Леший приезжает ровно в двенадцать. Один, Жени с ним нет, и он выглядит адски уставшим, мрачным, тихим.
Снимает обувь, скидывает куртку и, как только меня замечает, сгребает просто в объятия, вжимая в стену.
От неожиданности я теряюсь и ухватываюсь за широкие плечи Лешего, встаю на носочки и тянусь к нему. Он наклоняется и трется щекой об мою щеку, а после мы касаемся носами, и его теплое дыхание обдает мои губы.
– Не бойся меня.
– Я не боюсь, – голос сбивается, и хочется плакать. Последняя ночь. Сегодня наша последняя ночь, и тратить время я не стану. Пусть будет что будет. Я просто устала бояться, и сегодня я хочу жить.
– Я уеду завтра, да, хозяин? – спрашиваю, смотря в его светлые глаза, и Леший опускает голову. Его крупная ладонь ложится возле меня, упираясь в стену.
– Ира, меня Сашей зовут. Назови меня по имени!
Мотаю головой, глупая усмешка вырывается из груди.
– Я не могу. Нельзя.
– Можно. Сегодня можно все, Ириш.
Он нежно проводит ладонью по моей щеке, а я, как дура, рыдать начинаю.
– Саша, я не Ира. Меня теперь зовут Кира. Я Кира, и я хочу быть ею.
Наши губы почти соприкасаются, я чувствую, как Леший прижимается ко мне эрекцией, и низ живота тут же пробирает сладкой негой.
Трусь об него в ответ. Нет, не больно, но это больше, чем близость, это откровеннее, чем секс. Вот так стоять рядом с ним и произносить его имя, чувствуя его на языке.
– Ириша, что ты хочешь? Скажи.
Игнорирует, он всегда так делает. По-своему.
– Люби меня, Саша. Прошу, только сегодня. Знаю, что не любишь, но просто притворись. Мне это очень надо.
Обхватываю его лицо ладонями, поднимаюсь выше и, прижавшись к нему, целую в шею. Нежно и робко, смело и вольно одновременно.
Я люблю его. Очень. Только сейчас поняла, насколько болезненно и сильно люблю, безумно и дико страшно. Люблю того, кого нельзя любить, кто меня не любит и кого я не заслуживаю.
Люблю его несмотря ни на что, и, похоже, до Лешего я не знала, что такое любить, отдавая всю себя. Не думала даже, что способна на это, а оно вон как.
Сразило меня просто наповал, и то, что мы никогда не сможем быть вместе, только добавляет боли. Так надо, я все понимаю, но сегодня… сегодня я просто хочу быть его. Не пленницей, не крысой, не местью, а просто девушкой, просто любимой.
– Мне не надо притворяться, Ир. Я тоже тебе уже проиграл.
Мы очень близко друг к другу. Целуемся нежно, как никогда до этого, и наш разговор… пожалуй, он самый честный из всех, которые были до этого. Нет больше масок, притворства и глупостей.
У нас просто нет на это времени, ведь Леший отвезет меня утром на вокзал, и все закончится, а я… я так сильно хочу побыть с Сашей еще немного, хотя бы час, минуту, секунду, один миг.
Я хочу чувствовать его объятия, и это так странно, потому что раньше я думала, что мне это не нужно, но нет. Оказывается, моего Лешего просто не было рядом и я не знала, каково это – любить.
– В чем ты проиграл? Я не понимаю.
– Я и сам себя уже не понимаю. С ума меня свела, мышка. Иди ко мне.
Леший с легкостью подхватывает меня под попу и несет в спальню. Я в простой ночнушке. Это он мне ее дал, как и все мои вещи, обувь и даже зубную щетку.
Леший заботился обо мне, хотя должен был вести себя со мной как с поганой собакой, но он проявлял это сострадание, хоть в каком-то виде, но оно точно было. И я безумно ценю это, ведь если бы не он, я бы не увидела тогда маму, меня бы растерзали Алик с пацанами еще тогда на складе и этих недель бы точно не случилось.
– Спасибо тебе.
Саша укладывает меня на кровать и вклинивается между моих ног. Я обхватываю его голову, встречаясь с опасным волчьим взглядом.
– За что?
– За эти дни. Моя жизнь была бы неполной без них. Совершенно пустой. Безликой.
– Ира, у тебя еще много дней будет и лет! Будешь жить, все забудешь.
– Я не хочу забывать. Я хочу помнить тебя. Честно.
– Почему?
– Потому что.
Отвожу взгляд, мне стыдно сказать о том, что чувствую, да и не надо это все. Ему не надо. Леший хочет избавиться от меня поскорее, как от особо страшной проблемы, так зачем ему навязывать еще свои чувства? Это глупо, и это уж точно меня не спасет.
Почему-то я не воспринимаю отъезд как новую жизнь. У меня предчувствие, что моя жизнь завтра закончится. Она просто прервется, и, как ни странно, меня это больше не пугает. Похоже, я слишком долго боялась этого, потому теперь воспринимаю все спокойно.
– Я хочу к маме, Саш, – шепчу и затихаю, видя, как темнеет взгляд Лешего.
– Я же сказал, это опасно. На кладбище по-любому может кто-то быть.
– Нет, не так. Я хочу к маме по-настоящему.
Встречаемся взглядами. Леший подминает меня под себя и гладит по волосам. Отросли уже немного, за ухо прядь заправляет.
– В двадцать два рано об этом думать. Не спеши. Успеешь еще.
– Я думаю, она там ждет меня.
– Дождется. Выброси эту хрень из головы. Живи! Завтра начнешь все заново, – басит, а после опускается ниже и разводит мои ноги в стороны.
– Что ты делаешь?
– Дурь буду выбивать. Вылизывать, точнее.
Тело пронзает сладкой негой, когда Леший проводит языком по моим складочкам, делая меня еще более влажной. Он ласкает меня в эту ночь так, как никогда до этого.
Развязно и очень горячо, умело, нежно до слез и невероятно сладко.
Я кончаю три раза подряд. Леший просто не отпускает, доводя меня до полуобморочного состояния, и после, когда я уже размякшая, снимает с меня ночнушку, вклинивается между ног и входит.
Плавно, глубоко, заполняя просто до предела. Мы больше не говорим. Просто сливаемся, он двигает бедрами, и я отвечаю.
Леший гладит меня по волосам, целует в губы, кусает соски, прокручивает их между пальцев, дует на них, пока я как птица бьюсь под ним в сладком экстазе возбуждения, похоти и любви. Да, любви, хоть и не скажу этого ему, но это точно она. Вот такая своеобразная и, кажется, слишком поздняя, чтобы быть. Неправильная, так же как и я.
– Тебе больно?
Леший обнимает меня, замедляется, видя, что я начала реветь, а я не думала, что заметит в полутьме. Становится стыдно.
– Нет. Я просто… Мне очень хорошо. Иди ко мне.
Привлекаю его к себе. Мне нечего особо сказать. Я просто хочу это запомнить, а не все, что было ранее, с чего все начиналось.
Я хочу запомнить, как сейчас Леший обнимает меня, как ласкает, целует, как берет. Никакой жестокости нет, и мне совсем не больно. Мне приятно, очень хорошо с ним, но жутко грустно.
Завтра этого уже не будет, и я никогда больше не увижу Лешего. Вот почему я плачу, вот отчего мне до ужаса больно, и, не в силах скрывать эмоции, я просто сильнее прижимаюсь к нему, расслабляюсь и отдаюсь полностью во власть своего хозяина.
Леший все равно мой хозяин. Да, пусть ему уже не нравится, когда я так его называю, но все равно. Я его. Ему принадлежу – и, кажется, наконец-то я этому рада. Что именно Леший мой хозяин, а не кто-то другой. Я никогда бы не признала никого, кроме него, и чувствую, что я реально его уже. До последней капли крови.
В эту ночь что-то ломается. Наверное, мое сопротивление. Мы занимаемся любовью с Лешим несколько раз. Он неистово берет меня снова и снова, словно не хочет от себя отпускать, а я ищу в нем защиту и опору, потому что, кроме него, меня никто особо-то и не защищал. В отношениях с Сережей мне часто казалось, что я должна его защищать, а не наоборот.
Под утро, уставшие и мокрые, но довольные, мы лежим в обнимку. Леший берет меня за руку и целует, смотря в глаза. Оба тяжело дышим, я улыбаюсь, а Леший смеется в ответ.
– Что?
– Увидел наконец твою улыбку. Ты не мышка, ты на бельчонка больше похожа, взлохмаченная крейзи белка.
– Леший!
Он вытирает меня рубашкой, а после прижимает к себе. Так сильно, что у меня перехватывает дыхание.
– Ириш, все будет хорошо с тобой, веришь мне? – шепчет, целует в макушку, а я укладываюсь ему на плечо, обхватывая стальной торс.
– Верю. Я очень хочу верить тебе, хозяин.
Леший поднимается и обхватывает мой подбородок рукой, его взгляд становится серьезным.
– Ира, ты свободная. Я больше не твой хозяин. Завтра ты начнешь все заново. Уже сегодня, точнее.
– Но я твоя. Я хочу быть твоей! Правда. И я не хочу ничего начинать.
Леший поджимает губы и укладывает меня себе на плечо. Гладит по голове, по шее, голым лопаткам.
– О чем ты мечтаешь? Я не верю, что вообще ни о чем. Есть же хоть что-то? – спрашиваю его в тишине. Почему-то мне важно это знать. Теперь. Вот так, за несколько часов до отъезда.
– Может, и есть.
– Что?
– Вырастить сына мужиком. Отдохни немного, в восемь выезжаем.
– Ты правда меня не отдашь?
– Я никому не дам тебя в обиду. Никому, – говорит Леший и целует меня в висок. Я засыпаю прямо на нем. Греясь об него, впитывая каждую секунду рядом и понимая, что скоро все закончится, так толком и не начавшись.
Мы очень близко друг к другу. Целуемся нежно, как никогда до этого, и наш разговор… пожалуй, он самый честный из всех, которые были до этого. Нет больше масок, притворства и глупостей.
У нас просто нет на это времени, ведь Леший отвезет меня утром на вокзал, и все закончится, а я… я так сильно хочу побыть с Сашей еще немного, хотя бы час, минуту, секунду, один миг.
Я хочу чувствовать его объятия, и это так странно, потому что раньше я думала, что мне это не нужно, но нет. Оказывается, моего Лешего просто не было рядом и я не знала, каково это – любить.
– В чем ты проиграл? Я не понимаю.
– Я и сам себя уже не понимаю. С ума меня свела, мышка. Иди ко мне.
Леший с легкостью подхватывает меня под попу и несет в спальню. Я в простой ночнушке. Это он мне ее дал, как и все мои вещи, обувь и даже зубную щетку.
Леший заботился обо мне, хотя должен был вести себя со мной как с поганой собакой, но он проявлял это сострадание, хоть в каком-то виде, но оно точно было. И я безумно ценю это, ведь если бы не он, я бы не увидела тогда маму, меня бы растерзали Алик с пацанами еще тогда на складе и этих недель бы точно не случилось.
– Спасибо тебе.
Саша укладывает меня на кровать и вклинивается между моих ног. Я обхватываю его голову, встречаясь с опасным волчьим взглядом.
– За что?
– За эти дни. Моя жизнь была бы неполной без них. Совершенно пустой. Безликой.
– Ира, у тебя еще много дней будет и лет! Будешь жить, все забудешь.
– Я не хочу забывать. Я хочу помнить тебя. Честно.
– Почему?
– Потому что.
Отвожу взгляд, мне стыдно сказать о том, что чувствую, да и не надо это все. Ему не надо. Леший хочет избавиться от меня поскорее, как от особо страшной проблемы, так зачем ему навязывать еще свои чувства? Это глупо, и это уж точно меня не спасет.
Почему-то я не воспринимаю отъезд как новую жизнь. У меня предчувствие, что моя жизнь завтра закончится. Она просто прервется, и, как ни странно, меня это больше не пугает. Похоже, я слишком долго боялась этого, потому теперь воспринимаю все спокойно.
– Я хочу к маме, Саш, – шепчу и затихаю, видя, как темнеет взгляд Лешего.
– Я же сказал, это опасно. На кладбище по-любому может кто-то быть.
– Нет, не так. Я хочу к маме по-настоящему.
Встречаемся взглядами. Леший подминает меня под себя и гладит по волосам. Отросли уже немного, за ухо прядь заправляет.
– В двадцать два рано об этом думать. Не спеши. Успеешь еще.
– Я думаю, она там ждет меня.
– Дождется. Выброси эту хрень из головы. Живи! Завтра начнешь все заново, – басит, а после опускается ниже и разводит мои ноги в стороны.
– Что ты делаешь?
– Дурь буду выбивать. Вылизывать, точнее.
Тело пронзает сладкой негой, когда Леший проводит языком по моим складочкам, делая меня еще более влажной. Он ласкает меня в эту ночь так, как никогда до этого.
Развязно и очень горячо, умело, нежно до слез и невероятно сладко.
Я кончаю три раза подряд. Леший просто не отпускает, доводя меня до полуобморочного состояния, и после, когда я уже размякшая, снимает с меня ночнушку, вклинивается между ног и входит.
Плавно, глубоко, заполняя просто до предела. Мы больше не говорим. Просто сливаемся, он двигает бедрами, и я отвечаю.
Леший гладит меня по волосам, целует в губы, кусает соски, прокручивает их между пальцев, дует на них, пока я как птица бьюсь под ним в сладком экстазе возбуждения, похоти и любви. Да, любви, хоть и не скажу этого ему, но это точно она. Вот такая своеобразная и, кажется, слишком поздняя, чтобы быть. Неправильная, так же как и я.
– Тебе больно?
Леший обнимает меня, замедляется, видя, что я начала реветь, а я не думала, что заметит в полутьме. Становится стыдно.
– Нет. Я просто… Мне очень хорошо. Иди ко мне.
Привлекаю его к себе. Мне нечего особо сказать. Я просто хочу это запомнить, а не все, что было ранее, с чего все начиналось.
Я хочу запомнить, как сейчас Леший обнимает меня, как ласкает, целует, как берет. Никакой жестокости нет, и мне совсем не больно. Мне приятно, очень хорошо с ним, но жутко грустно.
Завтра этого уже не будет, и я никогда больше не увижу Лешего. Вот почему я плачу, вот отчего мне до ужаса больно, и, не в силах скрывать эмоции, я просто сильнее прижимаюсь к нему, расслабляюсь и отдаюсь полностью во власть своего хозяина.
Леший все равно мой хозяин. Да, пусть ему уже не нравится, когда я так его называю, но все равно. Я его. Ему принадлежу – и, кажется, наконец-то я этому рада. Что именно Леший мой хозяин, а не кто-то другой. Я никогда бы не признала никого, кроме него, и чувствую, что я реально его уже. До последней капли крови.
В эту ночь что-то ломается. Наверное, мое сопротивление. Мы занимаемся любовью с Лешим несколько раз. Он неистово берет меня снова и снова, словно не хочет от себя отпускать, а я ищу в нем защиту и опору, потому что, кроме него, меня никто особо-то и не защищал. В отношениях с Сережей мне часто казалось, что я должна его защищать, а не наоборот.
Под утро, уставшие и мокрые, но довольные, мы лежим в обнимку. Леший берет меня за руку и целует, смотря в глаза. Оба тяжело дышим, я улыбаюсь, а Леший смеется в ответ.
– Что?
– Увидел наконец твою улыбку. Ты не мышка, ты на бельчонка больше похожа, взлохмаченная крейзи белка.
– Леший!
Он вытирает меня рубашкой, а после прижимает к себе. Так сильно, что у меня перехватывает дыхание.
– Ириш, все будет хорошо с тобой, веришь мне? – шепчет, целует в макушку, а я укладываюсь ему на плечо, обхватывая стальной торс.
– Верю. Я очень хочу верить тебе, хозяин.
Леший поднимается и обхватывает мой подбородок рукой, его взгляд становится серьезным.
– Ира, ты свободная. Я больше не твой хозяин. Завтра ты начнешь все заново. Уже сегодня, точнее.
– Но я твоя. Я хочу быть твоей! Правда. И я не хочу ничего начинать.
Леший поджимает губы и укладывает меня себе на плечо. Гладит по голове, по шее, голым лопаткам.
– О чем ты мечтаешь? Я не верю, что вообще ни о чем. Есть же хоть что-то? – спрашиваю его в тишине. Почему-то мне важно это знать. Теперь. Вот так, за несколько часов до отъезда.
– Может, и есть.
– Что?
– Вырастить сына мужиком. Отдохни немного, в восемь выезжаем.
– Ты правда меня не отдашь?
– Я никому не дам тебя в обиду. Никому, – говорит Леший и целует меня в висок. Я засыпаю прямо на нем. Греясь об него, впитывая каждую секунду рядом и понимая, что скоро все закончится, так толком и не начавшись.
Мы очень близко друг к другу. Целуемся нежно, как никогда до этого, и наш разговор… пожалуй, он самый честный из всех, которые были до этого. Нет больше масок, притворства и глупостей.
У нас просто нет на это времени, ведь Леший отвезет меня утром на вокзал, и все закончится, а я… я так сильно хочу побыть с Сашей еще немного, хотя бы час, минуту, секунду, один миг.
Я хочу чувствовать его объятия, и это так странно, потому что раньше я думала, что мне это не нужно, но нет. Оказывается, моего Лешего просто не было рядом и я не знала, каково это – любить.
– В чем ты проиграл? Я не понимаю.
– Я и сам себя уже не понимаю. С ума меня свела, мышка. Иди ко мне.
Леший с легкостью подхватывает меня под попу и несет в спальню. Я в простой ночнушке. Это он мне ее дал, как и все мои вещи, обувь и даже зубную щетку.
Леший заботился обо мне, хотя должен был вести себя со мной как с поганой собакой, но он проявлял это сострадание, хоть в каком-то виде, но оно точно было. И я безумно ценю это, ведь если бы не он, я бы не увидела тогда маму, меня бы растерзали Алик с пацанами еще тогда на складе и этих недель бы точно не случилось.
– Спасибо тебе.
Саша укладывает меня на кровать и вклинивается между моих ног. Я обхватываю его голову, встречаясь с опасным волчьим взглядом.
– За что?
– За эти дни. Моя жизнь была бы неполной без них. Совершенно пустой. Безликой.
– Ира, у тебя еще много дней будет и лет! Будешь жить, все забудешь.
– Я не хочу забывать. Я хочу помнить тебя. Честно.
– Почему?
– Потому что.
Отвожу взгляд, мне стыдно сказать о том, что чувствую, да и не надо это все. Ему не надо. Леший хочет избавиться от меня поскорее, как от особо страшной проблемы, так зачем ему навязывать еще свои чувства? Это глупо, и это уж точно меня не спасет.
Почему-то я не воспринимаю отъезд как новую жизнь. У меня предчувствие, что моя жизнь завтра закончится. Она просто прервется, и, как ни странно, меня это больше не пугает. Похоже, я слишком долго боялась этого, потому теперь воспринимаю все спокойно.
– Я хочу к маме, Саш, – шепчу и затихаю, видя, как темнеет взгляд Лешего.
– Я же сказал, это опасно. На кладбище по-любому может кто-то быть.
– Нет, не так. Я хочу к маме по-настоящему.
Встречаемся взглядами. Леший подминает меня под себя и гладит по волосам. Отросли уже немного, за ухо прядь заправляет.
– В двадцать два рано об этом думать. Не спеши. Успеешь еще.
– Я думаю, она там ждет меня.
– Дождется. Выброси эту хрень из головы. Живи! Завтра начнешь все заново, – басит, а после опускается ниже и разводит мои ноги в стороны.
– Что ты делаешь?
– Дурь буду выбивать. Вылизывать, точнее.
Тело пронзает сладкой негой, когда Леший проводит языком по моим складочкам, делая меня еще более влажной. Он ласкает меня в эту ночь так, как никогда до этого.
Развязно и очень горячо, умело, нежно до слез и невероятно сладко.
Я кончаю три раза подряд. Леший просто не отпускает, доводя меня до полуобморочного состояния, и после, когда я уже размякшая, снимает с меня ночнушку, вклинивается между ног и входит.
Плавно, глубоко, заполняя просто до предела. Мы больше не говорим. Просто сливаемся, он двигает бедрами, и я отвечаю.
Леший гладит меня по волосам, целует в губы, кусает соски, прокручивает их между пальцев, дует на них, пока я как птица бьюсь под ним в сладком экстазе возбуждения, похоти и любви. Да, любви, хоть и не скажу этого ему, но это точно она. Вот такая своеобразная и, кажется, слишком поздняя, чтобы быть. Неправильная, так же как и я.
– Тебе больно?
Леший обнимает меня, замедляется, видя, что я начала реветь, а я не думала, что заметит в полутьме. Становится стыдно.
– Нет. Я просто… Мне очень хорошо. Иди ко мне.
Привлекаю его к себе. Мне нечего особо сказать. Я просто хочу это запомнить, а не все, что было ранее, с чего все начиналось.
Я хочу запомнить, как сейчас Леший обнимает меня, как ласкает, целует, как берет. Никакой жестокости нет, и мне совсем не больно. Мне приятно, очень хорошо с ним, но жутко грустно.
Завтра этого уже не будет, и я никогда больше не увижу Лешего. Вот почему я плачу, вот отчего мне до ужаса больно, и, не в силах скрывать эмоции, я просто сильнее прижимаюсь к нему, расслабляюсь и отдаюсь полностью во власть своего хозяина.
Леший все равно мой хозяин. Да, пусть ему уже не нравится, когда я так его называю, но все равно. Я его. Ему принадлежу – и, кажется, наконец-то я этому рада. Что именно Леший мой хозяин, а не кто-то другой. Я никогда бы не признала никого, кроме него, и чувствую, что я реально его уже. До последней капли крови.
В эту ночь что-то ломается. Наверное, мое сопротивление. Мы занимаемся любовью с Лешим несколько раз. Он неистово берет меня снова и снова, словно не хочет от себя отпускать, а я ищу в нем защиту и опору, потому что, кроме него, меня никто особо-то и не защищал. В отношениях с Сережей мне часто казалось, что я должна его защищать, а не наоборот.
Под утро, уставшие и мокрые, но довольные, мы лежим в обнимку. Леший берет меня за руку и целует, смотря в глаза. Оба тяжело дышим, я улыбаюсь, а Леший смеется в ответ.
– Что?
– Увидел наконец твою улыбку. Ты не мышка, ты на бельчонка больше похожа, взлохмаченная крейзи белка.
– Леший!
Он вытирает меня рубашкой, а после прижимает к себе. Так сильно, что у меня перехватывает дыхание.
– Ириш, все будет хорошо с тобой, веришь мне? – шепчет, целует в макушку, а я укладываюсь ему на плечо, обхватывая стальной торс.
– Верю. Я очень хочу верить тебе, хозяин.
Леший поднимается и обхватывает мой подбородок рукой, его взгляд становится серьезным.
– Ира, ты свободная. Я больше не твой хозяин. Завтра ты начнешь все заново. Уже сегодня, точнее.
– Но я твоя. Я хочу быть твоей! Правда. И я не хочу ничего начинать.
Леший поджимает губы и укладывает меня себе на плечо. Гладит по голове, по шее, голым лопаткам.
– О чем ты мечтаешь? Я не верю, что вообще ни о чем. Есть же хоть что-то? – спрашиваю его в тишине. Почему-то мне важно это знать. Теперь. Вот так, за несколько часов до отъезда.
– Может, и есть.
– Что?
– Вырастить сына мужиком. Отдохни немного, в восемь выезжаем.
– Ты правда меня не отдашь?
– Я никому не дам тебя в обиду. Никому, – говорит Леший и целует меня в висок. Я засыпаю прямо на нем. Греясь об него, впитывая каждую секунду рядом и понимая, что скоро все закончится, так толком и не начавшись.
Соплежуй и слабак. Охреневший, одуревший просто от нее. Я не сплю всю ночь, слышу, как она плачет у меня на плече, как прижимается, ища защиты, которую дать я ей не смогу.
Что бы я ни сделал, Ире не жить в этом городе. Так просто не выйдет, ее ничем не отбелить уже, такие грешки не смываются и не забываются через год.
Да, я обрезал ее волосы, я могу полностью ее переодеть и даже сменить документы, но ее смазливую мордашку уже знают все. За ней будут охотиться и рано или поздно ее просто прирежут в каком-то переулке.
Хуже того, если Бакиров просечет, что я крысу у себя держу до сих пор, он сам придет ко мне, и тогда всем будет пизда. Он, сука, влиятельный, медведь мне просто перекроет весь бизнес, и я лишусь его авторитета, связей, я лишусь всего, чего лишаться не намерен. Я не хочу становиться предателем, я же, блядь, сам пацанов знал, я с ними рос, мне дико жаль их, но в то же время я не хочу подставлять Иру. Не смогу, не стану, я просто не сумею.
Она стала моей. Вся, полностью. Такая моя, что аж страшно. Послушная, доверчивая, как пластилин в моих руках. Ира очень теплая душой. Когда разбил ее скорлупу, я увидел, что она нормальная, вполне себе адекватная, хоть и вредная.
Да, ее мать была права. Ира запуталась. Завралась, она попалась, и у меня нет ей оправданий, кроме как того, что она хотела просто спасти мать и, сука, ментяра, ее братик, кукловодил ею так, как сам того хотел.
Я узнаю даже детали того дня. Сережку, ее хахаля, кончили, вот она и взбрыкнула. Это не похоже на Иру, она просто была информатором, а тут сглупила, она поступила не подумав, она не знала, к каким последствиям это приведет, а может, и знала… к черту.
Хуй поймешь, я просто знаю, что должен посадить ее на поезд и отпустить. Вот так просто – дать ей шанс, которого у нее нет, но который я хочу сам ей дать. Ирка живучая, выживет везде, а я забуду, ну или постараюсь забыть.
Я выхожу из душа, и впервые она меня не встречает своим завтраком. В квартире тишина. Кровать не заправлена, двери настежь открыты, словно бежала так, что тапки, блядь, теряла.
Я не верю, не может быть, она бы не стала. Прикрываю квартиру, иду в спальню. Осматриваюсь. Какого хрена происходит? На столе записка от нее, и, когда я читаю эту хрень, у меня просто кровь закипает.
Сухие факты. Строчила быстро. Мышка давно все продумала, она обвела меня вокруг пальца.
“Твой сын у моего брата. Привези нам двадцать тысяч долларов наличными на тот склад, где меня встретил. Ира”.
Охуевший, я тянусь к телефону, но он уже и так разрывается. Звонит воспитатель детского сада, а за ней тут же свекровь в истерике.
Женька пропал. Его украли из садика. Какой-то мужик на машине. Архипов. Ее брат, выкуп, похищение…
– Сука! Сука, блядь!
Я рву этот несчастный кусок бумаги и разбиваю телефон в щепки. Ору до хрипа, понимая, что все же повелся на ее игру.
Предала, предала, предала, тварь! Вот почему такая нежная была сегодня, почему ластилась! Это все была чертова игра!
Актриса недоделанная, она все же с братиком связалась, и все бы ничего, дал бы ей денег, пусть подавится ими, да вот только Ириша черту перешла, когда втянула в это моего Женьку, и такого я не прощаю.
Хриплый смех вырывается из груди, я быстро одеваюсь и сажусь в машину, газуя как ненормальный. Какой же я лох! Как я мог поверить этой суке? Как?! Еще возился с ней, лечил, матери ее помогал, защищал от пацанов. Она моего ребенка единственного похитила за выкуп! За какое-то чертово бабло!
– Я тебя убью, сука, я тебя уничтожу.
Сжимаю руль сильнее, понимая, что это все был просто развод придурка по имени Леший. Когда увижу эту тварь, я задавлю ее голыми руками.
Новая жизнь всегда начинается незаметно, но это ощущается даже в воздухе. Я просыпаюсь утром в объятиях Лешего. Он всю ночь меня не отпускал, а я грелась об него и плакала.
Я с ним прощалась, проклиная себя за то, что у меня просто не хватает смелости попросить его поехать со мной, и что хуже – я слишком трусливая, чтобы признаться Саше, что я очень его люблю.
Не знаю, как так вышло, я, конечно, не планировала влюбляться в своего палача, хотя он мой спаситель на самом деле. Без Лешего я бы умерла еще в тот день, когда меня забрали на склад. Я бы не выжила, меня бы растерзали, и только благодаря Саше я все еще дышу и мое сердце бьется.
Я очень жалею, что не попала на кладбище к маме, но надеюсь, что она меня простит. Простит свою непутевую дочь, из которой так и не получилось толку, которая словно рыба об лед билась, билась, да так и не хлебнула свежего воздуха.
Мамочка моя, я старалась сделать все, чтобы ты жила подольше. Усмехаюсь. Я эгоистка все же. Я же не столько ради мамы все это делала, сколько ради себя. Чтобы не остаться такой одинокой и никому не нужной, какой стала теперь после ее смерти. У меня ничего не вышло, да еще и сердце мое полюбило того, кого любить нельзя.
Мой поезд через полчаса, Саша ушел в душ. Я одеваюсь, когда слышу, как звенит домашний телефон, и, взяв трубку, сразу узнаю голос, потому что он принадлежит тому, из-за кого я мучилась от боли последние недели. Алик.
– Приветик, мышка. Чемоданы упаковала?
– Что тебе надо?
– Думал, захочешь послушать кое-кого.
– Я никого не…
Уже собираюсь класть трубку, когда на том конце провода слышу испуганный детский голос:
– Кира. Это Женя.
Мгновение, и кровь стынет в жилах от страха. Нет. Только не это.
– Женюш, ты в порядке? Дядя Алик тебя не обижает?! Где ты?
– Я с дядей Аликом в машине. Он забрал меня из садика. Мы куда-то…
– О нет… малыш, ничего не бойся!
Шорох, и голос сменяется. Я слышу довольные нотки в речи Алика, понимая, что в этот момент он переступил красную черту.
– Алло, ну ты слышала, да?
– Алик, не шути так. Быстро верни ребенка туда, где взял! Леший узнает – он тебя живьем в бетон закатает!
– Ну-ну. Давай без этого, я ж не зверь, дорогу Лешему переходить не буду и малого не трону. Пока. Мышка, мне Женька-то не нужен, пойми. Я хочу правосудия.
– Что тебе надо?!
– Ты. Ну и деньги тоже.
– Какие деньги? Что ты несешь, Алик?
– Ты сейчас же напишешь записку Лешему о том, что его малой у твоего брата и ты с ним в сговоре. Я хочу двадцать штук зелени налом сегодня. Пусть Леший принесет бабло на тот же склад, где мы начали твою казнь.
– Что? Нет… я не могу. Я ни с кем не в сговоре! Я не общаюсь больше с братом! Мне не нужны никакие деньги! Отпусти ребенка, быстро!
– Ира, послушай меня внимательно. Тебе все равно крышка. Хоть ты на поезде уедешь, хоть, блядь, на самолет Леший тебя посадит, тебе хана. Я не хочу пугать мальца, но Леший меня вынудил. Просто сделай, что я сказал. Если ты не напишешь записку с условием и не выйдешь из дома через десять минут, Женька поедет дальше.
– Что?! Ты с ума сошел… Леший меня убьет за это.
– Малыш, он должен был тебя убить еще три недели назад. Помоги ему сделать это быстрее. Тебе пизда, детка. Сама знаешь. Женек, папку хочешь увидеть? Я же не зверь, ребенка не обижу. Пока. Действуй, Ириш. Ляпнешь что Лешему – с мальцом будет худо. Тик-так.
Алик отключается, а я до хруста сжимаю телефон. Иду к ванной, желая тут же рассказать Саше об этом, но вовремя останавливаюсь. Нельзя. Тогда я поставлю под удар ни в чем не повинного ребенка, а это самое дорогое, что есть у Лешего.
Я не могу так его предать, хотя, если напишу эту чертову записку с лживым признанием, Леший просто меня убьет. Сразу, он никогда этого не простит, и в его глазах я буду самой лживой и черной предательницей в мире.
Слезы накатывают на глаза. Какой у меня выбор? Насколько я плохая? Не сделать ничего, промолчать и спокойно сесть на поезд в другую жизнь либо оболгать себя, чтобы иметь шанс спасти ребенка?
Хуже того, что ждет меня на том конце пути, когда я сойду с поезда? Одна, без Саши, без мамы, а хочу ли я такой жизни?
С другой стороны, хочу ли я умереть, чтобы Леший считал меня лживой предательницей, способной навредить малышу? Не хочу. Это выбор без выбора, но его сделать все же придется.
Вытирая слезы, я быстро хватаю листок бумаги и пишу слово в слово то, что сказал мне Алик. Про Женю, про Архипова, выкуп и сумму. Оставляю эту записку на столе на самом видном месте, понимая, что только что написала собственный приговор.
– Прости меня… прости, хозяин.
Я целую этот листок и, набросив куртку, быстро выбегаю из квартиры. У подъезда меня забирает Алик. Конечно, он уже ждал, и было наивно думать, что это все дурацкий розыгрыш и меня никто не тронет.
Ему надо было не только выманить меня, но и сделать так, чтобы Леший разочаровался во мне. Так Алику ничто не помешает убить меня. Даже мой хозяин, которого я предала.
Соплежуй и слабак. Охреневший, одуревший просто от нее. Я не сплю всю ночь, слышу, как она плачет у меня на плече, как прижимается, ища защиты, которую дать я ей не смогу.
Что бы я ни сделал, Ире не жить в этом городе. Так просто не выйдет, ее ничем не отбелить уже, такие грешки не смываются и не забываются через год.
Да, я обрезал ее волосы, я могу полностью ее переодеть и даже сменить документы, но ее смазливую мордашку уже знают все. За ней будут охотиться и рано или поздно ее просто прирежут в каком-то переулке.
Хуже того, если Бакиров просечет, что я крысу у себя держу до сих пор, он сам придет ко мне, и тогда всем будет пизда. Он, сука, влиятельный, медведь мне просто перекроет весь бизнес, и я лишусь его авторитета, связей, я лишусь всего, чего лишаться не намерен. Я не хочу становиться предателем, я же, блядь, сам пацанов знал, я с ними рос, мне дико жаль их, но в то же время я не хочу подставлять Иру. Не смогу, не стану, я просто не сумею.
Она стала моей. Вся, полностью. Такая моя, что аж страшно. Послушная, доверчивая, как пластилин в моих руках. Ира очень теплая душой. Когда разбил ее скорлупу, я увидел, что она нормальная, вполне себе адекватная, хоть и вредная.
Да, ее мать была права. Ира запуталась. Завралась, она попалась, и у меня нет ей оправданий, кроме как того, что она хотела просто спасти мать и, сука, ментяра, ее братик, кукловодил ею так, как сам того хотел.
Я узнаю даже детали того дня. Сережку, ее хахаля, кончили, вот она и взбрыкнула. Это не похоже на Иру, она просто была информатором, а тут сглупила, она поступила не подумав, она не знала, к каким последствиям это приведет, а может, и знала… к черту.
Хуй поймешь, я просто знаю, что должен посадить ее на поезд и отпустить. Вот так просто – дать ей шанс, которого у нее нет, но который я хочу сам ей дать. Ирка живучая, выживет везде, а я забуду, ну или постараюсь забыть.
Я выхожу из душа, и впервые она меня не встречает своим завтраком. В квартире тишина. Кровать не заправлена, двери настежь открыты, словно бежала так, что тапки, блядь, теряла.
Я не верю, не может быть, она бы не стала. Прикрываю квартиру, иду в спальню. Осматриваюсь. Какого хрена происходит? На столе записка от нее, и, когда я читаю эту хрень, у меня просто кровь закипает.
Сухие факты. Строчила быстро. Мышка давно все продумала, она обвела меня вокруг пальца.
“Твой сын у моего брата. Привези нам двадцать тысяч долларов наличными на тот склад, где меня встретил. Ира”.
Охуевший, я тянусь к телефону, но он уже и так разрывается. Звонит воспитатель детского сада, а за ней тут же свекровь в истерике.
Женька пропал. Его украли из садика. Какой-то мужик на машине. Архипов. Ее брат, выкуп, похищение…
– Сука! Сука, блядь!
Я рву этот несчастный кусок бумаги и разбиваю телефон в щепки. Ору до хрипа, понимая, что все же повелся на ее игру.
Предала, предала, предала, тварь! Вот почему такая нежная была сегодня, почему ластилась! Это все была чертова игра!
Актриса недоделанная, она все же с братиком связалась, и все бы ничего, дал бы ей денег, пусть подавится ими, да вот только Ириша черту перешла, когда втянула в это моего Женьку, и такого я не прощаю.
Хриплый смех вырывается из груди, я быстро одеваюсь и сажусь в машину, газуя как ненормальный. Какой же я лох! Как я мог поверить этой суке? Как?! Еще возился с ней, лечил, матери ее помогал, защищал от пацанов. Она моего ребенка единственного похитила за выкуп! За какое-то чертово бабло!
– Я тебя убью, сука, я тебя уничтожу.
Сжимаю руль сильнее, понимая, что это все был просто развод придурка по имени Леший. Когда увижу эту тварь, я задавлю ее голыми руками.
Новая жизнь всегда начинается незаметно, но это ощущается даже в воздухе. Я просыпаюсь утром в объятиях Лешего. Он всю ночь меня не отпускал, а я грелась об него и плакала.
Я с ним прощалась, проклиная себя за то, что у меня просто не хватает смелости попросить его поехать со мной, и что хуже – я слишком трусливая, чтобы признаться Саше, что я очень его люблю.
Не знаю, как так вышло, я, конечно, не планировала влюбляться в своего палача, хотя он мой спаситель на самом деле. Без Лешего я бы умерла еще в тот день, когда меня забрали на склад. Я бы не выжила, меня бы растерзали, и только благодаря Саше я все еще дышу и мое сердце бьется.
Я очень жалею, что не попала на кладбище к маме, но надеюсь, что она меня простит. Простит свою непутевую дочь, из которой так и не получилось толку, которая словно рыба об лед билась, билась, да так и не хлебнула свежего воздуха.
Мамочка моя, я старалась сделать все, чтобы ты жила подольше. Усмехаюсь. Я эгоистка все же. Я же не столько ради мамы все это делала, сколько ради себя. Чтобы не остаться такой одинокой и никому не нужной, какой стала теперь после ее смерти. У меня ничего не вышло, да еще и сердце мое полюбило того, кого любить нельзя.
Мой поезд через полчаса, Саша ушел в душ. Я одеваюсь, когда слышу, как звенит домашний телефон, и, взяв трубку, сразу узнаю голос, потому что он принадлежит тому, из-за кого я мучилась от боли последние недели. Алик.
– Приветик, мышка. Чемоданы упаковала?
– Что тебе надо?
– Думал, захочешь послушать кое-кого.
– Я никого не…
Уже собираюсь класть трубку, когда на том конце провода слышу испуганный детский голос:
– Кира. Это Женя.
Мгновение, и кровь стынет в жилах от страха. Нет. Только не это.
– Женюш, ты в порядке? Дядя Алик тебя не обижает?! Где ты?
– Я с дядей Аликом в машине. Он забрал меня из садика. Мы куда-то…
– О нет… малыш, ничего не бойся!
Шорох, и голос сменяется. Я слышу довольные нотки в речи Алика, понимая, что в этот момент он переступил красную черту.
– Алло, ну ты слышала, да?
– Алик, не шути так. Быстро верни ребенка туда, где взял! Леший узнает – он тебя живьем в бетон закатает!
– Ну-ну. Давай без этого, я ж не зверь, дорогу Лешему переходить не буду и малого не трону. Пока. Мышка, мне Женька-то не нужен, пойми. Я хочу правосудия.
– Что тебе надо?!
– Ты. Ну и деньги тоже.
– Какие деньги? Что ты несешь, Алик?
– Ты сейчас же напишешь записку Лешему о том, что его малой у твоего брата и ты с ним в сговоре. Я хочу двадцать штук зелени налом сегодня. Пусть Леший принесет бабло на тот же склад, где мы начали твою казнь.
– Что? Нет… я не могу. Я ни с кем не в сговоре! Я не общаюсь больше с братом! Мне не нужны никакие деньги! Отпусти ребенка, быстро!
– Ира, послушай меня внимательно. Тебе все равно крышка. Хоть ты на поезде уедешь, хоть, блядь, на самолет Леший тебя посадит, тебе хана. Я не хочу пугать мальца, но Леший меня вынудил. Просто сделай, что я сказал. Если ты не напишешь записку с условием и не выйдешь из дома через десять минут, Женька поедет дальше.
– Что?! Ты с ума сошел… Леший меня убьет за это.
– Малыш, он должен был тебя убить еще три недели назад. Помоги ему сделать это быстрее. Тебе пизда, детка. Сама знаешь. Женек, папку хочешь увидеть? Я же не зверь, ребенка не обижу. Пока. Действуй, Ириш. Ляпнешь что Лешему – с мальцом будет худо. Тик-так.
Алик отключается, а я до хруста сжимаю телефон. Иду к ванной, желая тут же рассказать Саше об этом, но вовремя останавливаюсь. Нельзя. Тогда я поставлю под удар ни в чем не повинного ребенка, а это самое дорогое, что есть у Лешего.
Я не могу так его предать, хотя, если напишу эту чертову записку с лживым признанием, Леший просто меня убьет. Сразу, он никогда этого не простит, и в его глазах я буду самой лживой и черной предательницей в мире.
Слезы накатывают на глаза. Какой у меня выбор? Насколько я плохая? Не сделать ничего, промолчать и спокойно сесть на поезд в другую жизнь либо оболгать себя, чтобы иметь шанс спасти ребенка?
Хуже того, что ждет меня на том конце пути, когда я сойду с поезда? Одна, без Саши, без мамы, а хочу ли я такой жизни?
С другой стороны, хочу ли я умереть, чтобы Леший считал меня лживой предательницей, способной навредить малышу? Не хочу. Это выбор без выбора, но его сделать все же придется.
Вытирая слезы, я быстро хватаю листок бумаги и пишу слово в слово то, что сказал мне Алик. Про Женю, про Архипова, выкуп и сумму. Оставляю эту записку на столе на самом видном месте, понимая, что только что написала собственный приговор.
– Прости меня… прости, хозяин.
Я целую этот листок и, набросив куртку, быстро выбегаю из квартиры. У подъезда меня забирает Алик. Конечно, он уже ждал, и было наивно думать, что это все дурацкий розыгрыш и меня никто не тронет.
Ему надо было не только выманить меня, но и сделать так, чтобы Леший разочаровался во мне. Так Алику ничто не помешает убить меня. Даже мой хозяин, которого я предала.
Соплежуй и слабак. Охреневший, одуревший просто от нее. Я не сплю всю ночь, слышу, как она плачет у меня на плече, как прижимается, ища защиты, которую дать я ей не смогу.
Что бы я ни сделал, Ире не жить в этом городе. Так просто не выйдет, ее ничем не отбелить уже, такие грешки не смываются и не забываются через год.
Да, я обрезал ее волосы, я могу полностью ее переодеть и даже сменить документы, но ее смазливую мордашку уже знают все. За ней будут охотиться и рано или поздно ее просто прирежут в каком-то переулке.
Хуже того, если Бакиров просечет, что я крысу у себя держу до сих пор, он сам придет ко мне, и тогда всем будет пизда. Он, сука, влиятельный, медведь мне просто перекроет весь бизнес, и я лишусь его авторитета, связей, я лишусь всего, чего лишаться не намерен. Я не хочу становиться предателем, я же, блядь, сам пацанов знал, я с ними рос, мне дико жаль их, но в то же время я не хочу подставлять Иру. Не смогу, не стану, я просто не сумею.
Она стала моей. Вся, полностью. Такая моя, что аж страшно. Послушная, доверчивая, как пластилин в моих руках. Ира очень теплая душой. Когда разбил ее скорлупу, я увидел, что она нормальная, вполне себе адекватная, хоть и вредная.
Да, ее мать была права. Ира запуталась. Завралась, она попалась, и у меня нет ей оправданий, кроме как того, что она хотела просто спасти мать и, сука, ментяра, ее братик, кукловодил ею так, как сам того хотел.
Я узнаю даже детали того дня. Сережку, ее хахаля, кончили, вот она и взбрыкнула. Это не похоже на Иру, она просто была информатором, а тут сглупила, она поступила не подумав, она не знала, к каким последствиям это приведет, а может, и знала… к черту.
Хуй поймешь, я просто знаю, что должен посадить ее на поезд и отпустить. Вот так просто – дать ей шанс, которого у нее нет, но который я хочу сам ей дать. Ирка живучая, выживет везде, а я забуду, ну или постараюсь забыть.
Я выхожу из душа, и впервые она меня не встречает своим завтраком. В квартире тишина. Кровать не заправлена, двери настежь открыты, словно бежала так, что тапки, блядь, теряла.
Я не верю, не может быть, она бы не стала. Прикрываю квартиру, иду в спальню. Осматриваюсь. Какого хрена происходит? На столе записка от нее, и, когда я читаю эту хрень, у меня просто кровь закипает.
Сухие факты. Строчила быстро. Мышка давно все продумала, она обвела меня вокруг пальца.
“Твой сын у моего брата. Привези нам двадцать тысяч долларов наличными на тот склад, где меня встретил. Ира”.
Охуевший, я тянусь к телефону, но он уже и так разрывается. Звонит воспитатель детского сада, а за ней тут же свекровь в истерике.
Женька пропал. Его украли из садика. Какой-то мужик на машине. Архипов. Ее брат, выкуп, похищение…
– Сука! Сука, блядь!
Я рву этот несчастный кусок бумаги и разбиваю телефон в щепки. Ору до хрипа, понимая, что все же повелся на ее игру.
Предала, предала, предала, тварь! Вот почему такая нежная была сегодня, почему ластилась! Это все была чертова игра!
Актриса недоделанная, она все же с братиком связалась, и все бы ничего, дал бы ей денег, пусть подавится ими, да вот только Ириша черту перешла, когда втянула в это моего Женьку, и такого я не прощаю.
Хриплый смех вырывается из груди, я быстро одеваюсь и сажусь в машину, газуя как ненормальный. Какой же я лох! Как я мог поверить этой суке? Как?! Еще возился с ней, лечил, матери ее помогал, защищал от пацанов. Она моего ребенка единственного похитила за выкуп! За какое-то чертово бабло!
– Я тебя убью, сука, я тебя уничтожу.
Сжимаю руль сильнее, понимая, что это все был просто развод придурка по имени Леший. Когда увижу эту тварь, я задавлю ее голыми руками.
Новая жизнь всегда начинается незаметно, но это ощущается даже в воздухе. Я просыпаюсь утром в объятиях Лешего. Он всю ночь меня не отпускал, а я грелась об него и плакала.
Я с ним прощалась, проклиная себя за то, что у меня просто не хватает смелости попросить его поехать со мной, и что хуже – я слишком трусливая, чтобы признаться Саше, что я очень его люблю.
Не знаю, как так вышло, я, конечно, не планировала влюбляться в своего палача, хотя он мой спаситель на самом деле. Без Лешего я бы умерла еще в тот день, когда меня забрали на склад. Я бы не выжила, меня бы растерзали, и только благодаря Саше я все еще дышу и мое сердце бьется.
Я очень жалею, что не попала на кладбище к маме, но надеюсь, что она меня простит. Простит свою непутевую дочь, из которой так и не получилось толку, которая словно рыба об лед билась, билась, да так и не хлебнула свежего воздуха.
Мамочка моя, я старалась сделать все, чтобы ты жила подольше. Усмехаюсь. Я эгоистка все же. Я же не столько ради мамы все это делала, сколько ради себя. Чтобы не остаться такой одинокой и никому не нужной, какой стала теперь после ее смерти. У меня ничего не вышло, да еще и сердце мое полюбило того, кого любить нельзя.
Мой поезд через полчаса, Саша ушел в душ. Я одеваюсь, когда слышу, как звенит домашний телефон, и, взяв трубку, сразу узнаю голос, потому что он принадлежит тому, из-за кого я мучилась от боли последние недели. Алик.
– Приветик, мышка. Чемоданы упаковала?
– Что тебе надо?
– Думал, захочешь послушать кое-кого.
– Я никого не…
Уже собираюсь класть трубку, когда на том конце провода слышу испуганный детский голос:
– Кира. Это Женя.
Мгновение, и кровь стынет в жилах от страха. Нет. Только не это.
– Женюш, ты в порядке? Дядя Алик тебя не обижает?! Где ты?
– Я с дядей Аликом в машине. Он забрал меня из садика. Мы куда-то…
– О нет… малыш, ничего не бойся!
Шорох, и голос сменяется. Я слышу довольные нотки в речи Алика, понимая, что в этот момент он переступил красную черту.
– Алло, ну ты слышала, да?
– Алик, не шути так. Быстро верни ребенка туда, где взял! Леший узнает – он тебя живьем в бетон закатает!
– Ну-ну. Давай без этого, я ж не зверь, дорогу Лешему переходить не буду и малого не трону. Пока. Мышка, мне Женька-то не нужен, пойми. Я хочу правосудия.
– Что тебе надо?!
– Ты. Ну и деньги тоже.
– Какие деньги? Что ты несешь, Алик?
– Ты сейчас же напишешь записку Лешему о том, что его малой у твоего брата и ты с ним в сговоре. Я хочу двадцать штук зелени налом сегодня. Пусть Леший принесет бабло на тот же склад, где мы начали твою казнь.
– Что? Нет… я не могу. Я ни с кем не в сговоре! Я не общаюсь больше с братом! Мне не нужны никакие деньги! Отпусти ребенка, быстро!
– Ира, послушай меня внимательно. Тебе все равно крышка. Хоть ты на поезде уедешь, хоть, блядь, на самолет Леший тебя посадит, тебе хана. Я не хочу пугать мальца, но Леший меня вынудил. Просто сделай, что я сказал. Если ты не напишешь записку с условием и не выйдешь из дома через десять минут, Женька поедет дальше.
– Что?! Ты с ума сошел… Леший меня убьет за это.
– Малыш, он должен был тебя убить еще три недели назад. Помоги ему сделать это быстрее. Тебе пизда, детка. Сама знаешь. Женек, папку хочешь увидеть? Я же не зверь, ребенка не обижу. Пока. Действуй, Ириш. Ляпнешь что Лешему – с мальцом будет худо. Тик-так.
Алик отключается, а я до хруста сжимаю телефон. Иду к ванной, желая тут же рассказать Саше об этом, но вовремя останавливаюсь. Нельзя. Тогда я поставлю под удар ни в чем не повинного ребенка, а это самое дорогое, что есть у Лешего.
Я не могу так его предать, хотя, если напишу эту чертову записку с лживым признанием, Леший просто меня убьет. Сразу, он никогда этого не простит, и в его глазах я буду самой лживой и черной предательницей в мире.
Слезы накатывают на глаза. Какой у меня выбор? Насколько я плохая? Не сделать ничего, промолчать и спокойно сесть на поезд в другую жизнь либо оболгать себя, чтобы иметь шанс спасти ребенка?
Хуже того, что ждет меня на том конце пути, когда я сойду с поезда? Одна, без Саши, без мамы, а хочу ли я такой жизни?
С другой стороны, хочу ли я умереть, чтобы Леший считал меня лживой предательницей, способной навредить малышу? Не хочу. Это выбор без выбора, но его сделать все же придется.
Вытирая слезы, я быстро хватаю листок бумаги и пишу слово в слово то, что сказал мне Алик. Про Женю, про Архипова, выкуп и сумму. Оставляю эту записку на столе на самом видном месте, понимая, что только что написала собственный приговор.
– Прости меня… прости, хозяин.
Я целую этот листок и, набросив куртку, быстро выбегаю из квартиры. У подъезда меня забирает Алик. Конечно, он уже ждал, и было наивно думать, что это все дурацкий розыгрыш и меня никто не тронет.
Ему надо было не только выманить меня, но и сделать так, чтобы Леший разочаровался во мне. Так Алику ничто не помешает убить меня. Даже мой хозяин, которого я предала.
Мышка попалась в мышеловку, и да, я знаю, что это был вопрос времени, просто сегодня ночью я на миг допустила, что спасусь. Что меня защитит Леший, закроет ото всех и даст шанс на новую жизнь, даст надежду…
Не даст. Ни шанса, ни надежды, ни жизни, и я сама в этом виновата.
Мы мчимся по трассе с бешеной скоростью. Думаю, Саша уже прочитал мою записку и он ей поверил. Он и до того не позволял мне особо приближаться к своему сыну, а теперь только удостоверится в том, что я опасна и доверять мне, конечно же, нельзя.
– Кира…
Женя рядом со мной на заднем сиденье. Я крепко держу его за руку, потому что мне не нравится поведение Алика. То ли он понял, насколько рискованна вся эта затея, то ли его аж потряхивает от радости, что совсем скоро он законно выпустит мне кишки.
– Все хорошо, малыш. Я рядом. Я с тобой.
– А папа?
– Папа скоро тебя заберет. Ты будешь с ним. Обещаю.
Выдавливаю из себя улыбку, тогда как внутри бушует пламя. Совру, если скажу, что мне совсем не страшно и я стала вся такая смелая и праведная, нет.
Мне, конечно же, страшно, но больше больно, потому что я знаю, что Леший теперь будет обо мне еще худшего мнения, теперь меня уже ничто не спасет, даже он.
Хуже того, я уверена, что он будет просто взбешен, а этого как раз и добивается Алик.
– Когда-то Саша узнает правду. Он тебе голову открутит за сына, увидишь.
– Саша… даже так. Интересно, – басит Алик, даже не поворачивая головы, а я больше не нарываюсь. Не хочу, когда рядом Женя. Он еще очень маленький, точно птенец прижался ко мне, не понимая, что происходит, тогда как я и сама едва успеваю за событиями, стараясь сохранять спокойствие ради ребенка.
Не знаю, в какой момент этот мальчик стал мне дорог. Наверное, сразу же, хотя раньше я никогда к детям не испытывала никаких привязанностей. Что-то поменялось, вероятно, понимание близкой смерти пробудило материнский инстинкт, если так можно сказать.
Я бы так хотела себе такого же сына, но понимаю, что у меня его не будет. Неважно. Важно то, что Женю надо вернуть Лешему, он должен быть с ним, а не кататься тут в машинах со всякими Аликами неизвестно куда и зачем.
Алик привозит нас на тот же склад, и, точно фантомные боли, у меня простреливает в боку, хотя там уже давно не болело. Все тот же бетонный пол, много пыли и битые разрушенные окна. Дырявая крыша, огромная площадь пустого помещения, но, как ни странно, мне здесь уютно.
Это место словно точное отражение меня самой. В тот первый раз я бежала отсюда, теряя башмаки, а теперь понимаю, что это не такое уж и плохое место, чтобы умереть.
И день хороший, хоть и холодно, но довольно тихо. Мороз с утра ударил, и, похоже, я все же не увижу, как в этом году распустятся вишни. Даже не знаю, почему думаю об этом, ерунда какая-то, еще хочется сыра и покататься на льду.
Глупые мысли глупой девочки. Наверное, так даже лучше. Пусть Леший думает, что я та еще сука, хотя ничего особо не поменялось, просто… просто рядом с ним я начала чувствовать себя хорошей.
Не знаю, как это работало, то ли его методы воспитания оказались превосходными, то ли я просто сдалась, но рядом с Сашей мне было так, словно я не последняя грешница, а просто девушка. И я хотела быть рядом с ним, готовить по утрам завтраки, собирать Женьку в садик и просто… просто жить, наверное. Как все, ни больше ни меньше, но понимаю, что это была просто моя дурацкая и глупая мечта.
Каждый получает то, что заслуживает, а я… я не заслуживаю, похоже, ничего, кроме гробовой доски, за то, что натворила.
Жалею ли я об этом? Да, безумно сильно. Это была страшная ошибка, и я тогда сдала парней не подумав. Боже, я вообще тогда ни о чем не думала, кроме как о том, что умер Сережа. Это был порыв, минутный звонок в качестве мести, который привел к гибели людей. Тех, кого я знала, так какое право я имею вообще думать о своей жизни, о своих мечтах? Нет их больше и никогда не будет.
– На выход.
– Не трогай ребенка! Отойди! – шиплю на Алика, и тот криво усмехается, тогда как я беру Женьку на руки и отхожу с ним к стене. Кажется, только сейчас я понимаю, что здесь будет моя казнь – или что они там хотят устроить.
Единственное, чего не хочу, – чтобы малыш это видел. Жене вообще здесь не место, и надо, чтобы Леший поскорее его забрал. Также сейчас я отчетливо понимаю еще кое-что: если я начну выпутываться и скажу, что меня оболгали, я втяну Сашу в еще более опасные криминальные разборки, а подставлять его я не имею права, так же как и этого дрожащего мальчика у меня на руках, который обнимает меня за шею и просится домой.
– Кира, я хочу к папе. Пожалуйста.
– Я знаю, малыш. Папа очень скоро заберет тебя, и ты будешь дома.
– А ты где будешь?
Отрывается на миг, и я встречаюсь с его серебристыми папиными глазами.
– А я буду далеко. Вспоминать о тебе. Иди сюда. Давай это наденем.
Улыбаюсь ему, снимаю свою куртку и укутываю в нее ребенка. Мне самой не холодно, глупо бояться заболеть воспалением легких, когда скоро нечем будет дышать.
Пессимистка ли я? Нет, реалистка скорее и не фантазерка. Я люблю прямо и в лоб, еще люблю правду, как оказалось. Леший приучил меня к этому, так же как и к завтракам по утрам.
Пожалуй, он все же изменил меня. Нет, хорошей я не стала, но хотя бы поняла, что мое сердце еще не настолько каменное, чтобы не любить.
Оно смогло полюбить его. Моего хозяина, который все это время то ли воспитывал, то ли укрощал меня, а я взяла и влюбилась в него. Вот в такого страшного, но очень сильного, моего. Я бы хотела, чтобы Леший был моим, но уже поздно.
– Зачем тебе это? Думаешь показаться героем перед братвой?
Вижу, как Алик поглядывает на часы и нервничает. Вскоре приезжает Лавр, и я думаю, это только начало. Они все сюда приедут. Посмотреть, как сдыхает крыса, ведь это то еще бесплатное зрелище, и заодно удостовериться, что мне все же крышка.
– Я друзей из-за тебя похоронил, и я не раскисну, как Леший размяк. Уж не знаю, что ты там пела ему, но со мной это не работает, так что притихни.
– А если он поймет правду?
– Тогда отсюда не выйдут ни он, ни его щенок. Сделай, чтобы было убедительно. Усекла?
В его голосе неприкрытая угроза, и я замечаю, как вздрагивает Женька на моих руках. Испугался, дрожит, быстро дышит.
– Усекла. Жень, не бойся. Папа скоро приедет. Давай сюда свои руки.
Я опускаю малыша и растираю его маленькие ледяные ладони. Мороз еще сильнее ударил, у Женьки покраснели щечки и нос. Алик его из садика даже без шапки схватил.
Вздрагиваю, когда слышу знакомый звук шин, а затем громкий хлопок двери. Обернувшись, вижу Лешего. Он приехал на своей машине, с пакетом в руках. Так быстро, прошло от силы минут двадцать. Он быстрым шагом идет ко мне, и я замираю, когда вижу его ближе, еще ближе. Мрачный, каменное сердитое лицо, и он просто прожигает меня холодными стальными глазами.
Делаю глубокий вдох. Началось. Главное, не покажи, как тебе страшно.
Мышка попалась в мышеловку, и да, я знаю, что это был вопрос времени, просто сегодня ночью я на миг допустила, что спасусь. Что меня защитит Леший, закроет ото всех и даст шанс на новую жизнь, даст надежду…
Не даст. Ни шанса, ни надежды, ни жизни, и я сама в этом виновата.
Мы мчимся по трассе с бешеной скоростью. Думаю, Саша уже прочитал мою записку и он ей поверил. Он и до того не позволял мне особо приближаться к своему сыну, а теперь только удостоверится в том, что я опасна и доверять мне, конечно же, нельзя.
– Кира…
Женя рядом со мной на заднем сиденье. Я крепко держу его за руку, потому что мне не нравится поведение Алика. То ли он понял, насколько рискованна вся эта затея, то ли его аж потряхивает от радости, что совсем скоро он законно выпустит мне кишки.
– Все хорошо, малыш. Я рядом. Я с тобой.
– А папа?
– Папа скоро тебя заберет. Ты будешь с ним. Обещаю.
Выдавливаю из себя улыбку, тогда как внутри бушует пламя. Совру, если скажу, что мне совсем не страшно и я стала вся такая смелая и праведная, нет.
Мне, конечно же, страшно, но больше больно, потому что я знаю, что Леший теперь будет обо мне еще худшего мнения, теперь меня уже ничто не спасет, даже он.
Хуже того, я уверена, что он будет просто взбешен, а этого как раз и добивается Алик.
– Когда-то Саша узнает правду. Он тебе голову открутит за сына, увидишь.
– Саша… даже так. Интересно, – басит Алик, даже не поворачивая головы, а я больше не нарываюсь. Не хочу, когда рядом Женя. Он еще очень маленький, точно птенец прижался ко мне, не понимая, что происходит, тогда как я и сама едва успеваю за событиями, стараясь сохранять спокойствие ради ребенка.
Не знаю, в какой момент этот мальчик стал мне дорог. Наверное, сразу же, хотя раньше я никогда к детям не испытывала никаких привязанностей. Что-то поменялось, вероятно, понимание близкой смерти пробудило материнский инстинкт, если так можно сказать.
Я бы так хотела себе такого же сына, но понимаю, что у меня его не будет. Неважно. Важно то, что Женю надо вернуть Лешему, он должен быть с ним, а не кататься тут в машинах со всякими Аликами неизвестно куда и зачем.
Алик привозит нас на тот же склад, и, точно фантомные боли, у меня простреливает в боку, хотя там уже давно не болело. Все тот же бетонный пол, много пыли и битые разрушенные окна. Дырявая крыша, огромная площадь пустого помещения, но, как ни странно, мне здесь уютно.
Это место словно точное отражение меня самой. В тот первый раз я бежала отсюда, теряя башмаки, а теперь понимаю, что это не такое уж и плохое место, чтобы умереть.
И день хороший, хоть и холодно, но довольно тихо. Мороз с утра ударил, и, похоже, я все же не увижу, как в этом году распустятся вишни. Даже не знаю, почему думаю об этом, ерунда какая-то, еще хочется сыра и покататься на льду.
Глупые мысли глупой девочки. Наверное, так даже лучше. Пусть Леший думает, что я та еще сука, хотя ничего особо не поменялось, просто… просто рядом с ним я начала чувствовать себя хорошей.
Не знаю, как это работало, то ли его методы воспитания оказались превосходными, то ли я просто сдалась, но рядом с Сашей мне было так, словно я не последняя грешница, а просто девушка. И я хотела быть рядом с ним, готовить по утрам завтраки, собирать Женьку в садик и просто… просто жить, наверное. Как все, ни больше ни меньше, но понимаю, что это была просто моя дурацкая и глупая мечта.
Каждый получает то, что заслуживает, а я… я не заслуживаю, похоже, ничего, кроме гробовой доски, за то, что натворила.
Жалею ли я об этом? Да, безумно сильно. Это была страшная ошибка, и я тогда сдала парней не подумав. Боже, я вообще тогда ни о чем не думала, кроме как о том, что умер Сережа. Это был порыв, минутный звонок в качестве мести, который привел к гибели людей. Тех, кого я знала, так какое право я имею вообще думать о своей жизни, о своих мечтах? Нет их больше и никогда не будет.
– На выход.
– Не трогай ребенка! Отойди! – шиплю на Алика, и тот криво усмехается, тогда как я беру Женьку на руки и отхожу с ним к стене. Кажется, только сейчас я понимаю, что здесь будет моя казнь – или что они там хотят устроить.
Единственное, чего не хочу, – чтобы малыш это видел. Жене вообще здесь не место, и надо, чтобы Леший поскорее его забрал. Также сейчас я отчетливо понимаю еще кое-что: если я начну выпутываться и скажу, что меня оболгали, я втяну Сашу в еще более опасные криминальные разборки, а подставлять его я не имею права, так же как и этого дрожащего мальчика у меня на руках, который обнимает меня за шею и просится домой.
– Кира, я хочу к папе. Пожалуйста.
– Я знаю, малыш. Папа очень скоро заберет тебя, и ты будешь дома.
– А ты где будешь?
Отрывается на миг, и я встречаюсь с его серебристыми папиными глазами.
– А я буду далеко. Вспоминать о тебе. Иди сюда. Давай это наденем.
Улыбаюсь ему, снимаю свою куртку и укутываю в нее ребенка. Мне самой не холодно, глупо бояться заболеть воспалением легких, когда скоро нечем будет дышать.
Пессимистка ли я? Нет, реалистка скорее и не фантазерка. Я люблю прямо и в лоб, еще люблю правду, как оказалось. Леший приучил меня к этому, так же как и к завтракам по утрам.
Пожалуй, он все же изменил меня. Нет, хорошей я не стала, но хотя бы поняла, что мое сердце еще не настолько каменное, чтобы не любить.
Оно смогло полюбить его. Моего хозяина, который все это время то ли воспитывал, то ли укрощал меня, а я взяла и влюбилась в него. Вот в такого страшного, но очень сильного, моего. Я бы хотела, чтобы Леший был моим, но уже поздно.
– Зачем тебе это? Думаешь показаться героем перед братвой?
Вижу, как Алик поглядывает на часы и нервничает. Вскоре приезжает Лавр, и я думаю, это только начало. Они все сюда приедут. Посмотреть, как сдыхает крыса, ведь это то еще бесплатное зрелище, и заодно удостовериться, что мне все же крышка.
– Я друзей из-за тебя похоронил, и я не раскисну, как Леший размяк. Уж не знаю, что ты там пела ему, но со мной это не работает, так что притихни.
– А если он поймет правду?
– Тогда отсюда не выйдут ни он, ни его щенок. Сделай, чтобы было убедительно. Усекла?
В его голосе неприкрытая угроза, и я замечаю, как вздрагивает Женька на моих руках. Испугался, дрожит, быстро дышит.
– Усекла. Жень, не бойся. Папа скоро приедет. Давай сюда свои руки.
Я опускаю малыша и растираю его маленькие ледяные ладони. Мороз еще сильнее ударил, у Женьки покраснели щечки и нос. Алик его из садика даже без шапки схватил.
Вздрагиваю, когда слышу знакомый звук шин, а затем громкий хлопок двери. Обернувшись, вижу Лешего. Он приехал на своей машине, с пакетом в руках. Так быстро, прошло от силы минут двадцать. Он быстрым шагом идет ко мне, и я замираю, когда вижу его ближе, еще ближе. Мрачный, каменное сердитое лицо, и он просто прожигает меня холодными стальными глазами.
Делаю глубокий вдох. Началось. Главное, не покажи, как тебе страшно.
Мышка попалась в мышеловку, и да, я знаю, что это был вопрос времени, просто сегодня ночью я на миг допустила, что спасусь. Что меня защитит Леший, закроет ото всех и даст шанс на новую жизнь, даст надежду…
Не даст. Ни шанса, ни надежды, ни жизни, и я сама в этом виновата.
Мы мчимся по трассе с бешеной скоростью. Думаю, Саша уже прочитал мою записку и он ей поверил. Он и до того не позволял мне особо приближаться к своему сыну, а теперь только удостоверится в том, что я опасна и доверять мне, конечно же, нельзя.
– Кира…
Женя рядом со мной на заднем сиденье. Я крепко держу его за руку, потому что мне не нравится поведение Алика. То ли он понял, насколько рискованна вся эта затея, то ли его аж потряхивает от радости, что совсем скоро он законно выпустит мне кишки.
– Все хорошо, малыш. Я рядом. Я с тобой.
– А папа?
– Папа скоро тебя заберет. Ты будешь с ним. Обещаю.
Выдавливаю из себя улыбку, тогда как внутри бушует пламя. Совру, если скажу, что мне совсем не страшно и я стала вся такая смелая и праведная, нет.
Мне, конечно же, страшно, но больше больно, потому что я знаю, что Леший теперь будет обо мне еще худшего мнения, теперь меня уже ничто не спасет, даже он.
Хуже того, я уверена, что он будет просто взбешен, а этого как раз и добивается Алик.
– Когда-то Саша узнает правду. Он тебе голову открутит за сына, увидишь.
– Саша… даже так. Интересно, – басит Алик, даже не поворачивая головы, а я больше не нарываюсь. Не хочу, когда рядом Женя. Он еще очень маленький, точно птенец прижался ко мне, не понимая, что происходит, тогда как я и сама едва успеваю за событиями, стараясь сохранять спокойствие ради ребенка.
Не знаю, в какой момент этот мальчик стал мне дорог. Наверное, сразу же, хотя раньше я никогда к детям не испытывала никаких привязанностей. Что-то поменялось, вероятно, понимание близкой смерти пробудило материнский инстинкт, если так можно сказать.
Я бы так хотела себе такого же сына, но понимаю, что у меня его не будет. Неважно. Важно то, что Женю надо вернуть Лешему, он должен быть с ним, а не кататься тут в машинах со всякими Аликами неизвестно куда и зачем.
Алик привозит нас на тот же склад, и, точно фантомные боли, у меня простреливает в боку, хотя там уже давно не болело. Все тот же бетонный пол, много пыли и битые разрушенные окна. Дырявая крыша, огромная площадь пустого помещения, но, как ни странно, мне здесь уютно.
Это место словно точное отражение меня самой. В тот первый раз я бежала отсюда, теряя башмаки, а теперь понимаю, что это не такое уж и плохое место, чтобы умереть.
И день хороший, хоть и холодно, но довольно тихо. Мороз с утра ударил, и, похоже, я все же не увижу, как в этом году распустятся вишни. Даже не знаю, почему думаю об этом, ерунда какая-то, еще хочется сыра и покататься на льду.
Глупые мысли глупой девочки. Наверное, так даже лучше. Пусть Леший думает, что я та еще сука, хотя ничего особо не поменялось, просто… просто рядом с ним я начала чувствовать себя хорошей.
Не знаю, как это работало, то ли его методы воспитания оказались превосходными, то ли я просто сдалась, но рядом с Сашей мне было так, словно я не последняя грешница, а просто девушка. И я хотела быть рядом с ним, готовить по утрам завтраки, собирать Женьку в садик и просто… просто жить, наверное. Как все, ни больше ни меньше, но понимаю, что это была просто моя дурацкая и глупая мечта.
Каждый получает то, что заслуживает, а я… я не заслуживаю, похоже, ничего, кроме гробовой доски, за то, что натворила.
Жалею ли я об этом? Да, безумно сильно. Это была страшная ошибка, и я тогда сдала парней не подумав. Боже, я вообще тогда ни о чем не думала, кроме как о том, что умер Сережа. Это был порыв, минутный звонок в качестве мести, который привел к гибели людей. Тех, кого я знала, так какое право я имею вообще думать о своей жизни, о своих мечтах? Нет их больше и никогда не будет.
– На выход.
– Не трогай ребенка! Отойди! – шиплю на Алика, и тот криво усмехается, тогда как я беру Женьку на руки и отхожу с ним к стене. Кажется, только сейчас я понимаю, что здесь будет моя казнь – или что они там хотят устроить.
Единственное, чего не хочу, – чтобы малыш это видел. Жене вообще здесь не место, и надо, чтобы Леший поскорее его забрал. Также сейчас я отчетливо понимаю еще кое-что: если я начну выпутываться и скажу, что меня оболгали, я втяну Сашу в еще более опасные криминальные разборки, а подставлять его я не имею права, так же как и этого дрожащего мальчика у меня на руках, который обнимает меня за шею и просится домой.
– Кира, я хочу к папе. Пожалуйста.
– Я знаю, малыш. Папа очень скоро заберет тебя, и ты будешь дома.
– А ты где будешь?
Отрывается на миг, и я встречаюсь с его серебристыми папиными глазами.
– А я буду далеко. Вспоминать о тебе. Иди сюда. Давай это наденем.
Улыбаюсь ему, снимаю свою куртку и укутываю в нее ребенка. Мне самой не холодно, глупо бояться заболеть воспалением легких, когда скоро нечем будет дышать.
Пессимистка ли я? Нет, реалистка скорее и не фантазерка. Я люблю прямо и в лоб, еще люблю правду, как оказалось. Леший приучил меня к этому, так же как и к завтракам по утрам.
Пожалуй, он все же изменил меня. Нет, хорошей я не стала, но хотя бы поняла, что мое сердце еще не настолько каменное, чтобы не любить.
Оно смогло полюбить его. Моего хозяина, который все это время то ли воспитывал, то ли укрощал меня, а я взяла и влюбилась в него. Вот в такого страшного, но очень сильного, моего. Я бы хотела, чтобы Леший был моим, но уже поздно.
– Зачем тебе это? Думаешь показаться героем перед братвой?
Вижу, как Алик поглядывает на часы и нервничает. Вскоре приезжает Лавр, и я думаю, это только начало. Они все сюда приедут. Посмотреть, как сдыхает крыса, ведь это то еще бесплатное зрелище, и заодно удостовериться, что мне все же крышка.
– Я друзей из-за тебя похоронил, и я не раскисну, как Леший размяк. Уж не знаю, что ты там пела ему, но со мной это не работает, так что притихни.
– А если он поймет правду?
– Тогда отсюда не выйдут ни он, ни его щенок. Сделай, чтобы было убедительно. Усекла?
В его голосе неприкрытая угроза, и я замечаю, как вздрагивает Женька на моих руках. Испугался, дрожит, быстро дышит.
– Усекла. Жень, не бойся. Папа скоро приедет. Давай сюда свои руки.
Я опускаю малыша и растираю его маленькие ледяные ладони. Мороз еще сильнее ударил, у Женьки покраснели щечки и нос. Алик его из садика даже без шапки схватил.
Вздрагиваю, когда слышу знакомый звук шин, а затем громкий хлопок двери. Обернувшись, вижу Лешего. Он приехал на своей машине, с пакетом в руках. Так быстро, прошло от силы минут двадцать. Он быстрым шагом идет ко мне, и я замираю, когда вижу его ближе, еще ближе. Мрачный, каменное сердитое лицо, и он просто прожигает меня холодными стальными глазами.
Делаю глубокий вдох. Началось. Главное, не покажи, как тебе страшно.
– Сынок, иди ко мне!
Леший бросает сумку и приседает, ловя в объятия несущегося к нему малыша.
– Как ты, Женя? Все хорошо, тебя не тронули?
– Нет. Я замерз, – хныкает малыш, тогда как Саша стискивает зубы и буравит меня разъяренным взглядом.
– Какого хрена ты творишь?!
– Я… – голос сбивается, я не знаю, что сказать, а после вижу Алика, стоящего в стороне. Он предупреждающе смотрит, и я сдаюсь. Перевожу взгляд на Лешего. – Я сделала это ради денег. Ничего личного. Это просто сделка. Ты же не думал, что я в тебя влюбилась. Глупый, я просто играла в любовь. Нельзя быть таким наивным, Леший, – выдавливаю из себя, слез больше нет. Смотрю прямо на Лешего и вру ему в лицо. Он аж рот приоткрывает, охреневший просто. Конечно же, он поверил. Я соврала так, как, пожалуй, ни разу в жизни не врала. Без сучка и заминки.
– Какая же ты тварь!
– Леший, ну наконец-то!
Алик выходит из тени. Протягивает Саше руку, которую тот пожимает.
– Ты что здесь делаешь?
– Мы засекли Архипова, но он смылся. Только эту суку перехватили. С твоим мальцом. Нехило, правда, мышка работает?
Алик ухмыляется, а я вижу, как меняется в лице Леший. Он бледнеет, прижимает к себе Женю.
– Откуда. Ты. Знаешь?
– Архипов ее сдал, видать, что-то не поделили. Да ты деньги свои забери. Я тебя предупреждал, Санек. Не надо крысе верить. Если баба раз предала, она всегда предавать будет.
Алик ходит вокруг Лешего, распевая эту чушь, тогда как я смотрю на Сашу и не могу проронить ни слова. На его лице читается одно – разочарование. Во мне, конечно. Всецело во мне.
Он крепче перехватывает Женьку и подходит ко мне. Наклоняется так близко, что я слышу его запах, от которого едва сдерживаю слезы. Я хочу, чтобы Леший меня обнял, чтобы забрал отсюда, но понимаю, что так не выйдет. Я должна защитить его и Женю, чего бы мне это ни стоило.
– Ты самая гнилая, двуличная и продажная тварь из всех, кого я знал! Ты, блядь, позарилась на мое самое дорогое! На моего ребенка. Все же сука ты, Ира, – Леший говорит мне это очень жестко, и я обхватываю себя руками, не зная, что делать. Позади Алик, из окна я вижу, как начинают подъезжать другие бандиты. Все решено. Это конец.
– Прости меня, – шепчу, но это не спасает. На склад входят Лавр и Седой, еще пара незнакомых мне мужчин и Тоха. Он лучший друг Бакирова, и, конечно же, он здесь.
– Ну что, пацаны. Крыса снова спелась с Архиповым, малого Лешего еще в это втянула, – распевает Алик, а я вижу, как они все смотрят на меня. Еще хуже, чем тогда в клубе. Как на дрянь какую-то смотрят, и Леший тоже. Не скрывая.
Тоха тоже разочарован. Возможно, он бы вступился за меня, но только не теперь, когда, как они все думают, я втянула в это ребенка.
– Мышка, голос подай. Есть что сказать?
Я порываюсь было выкрикнуть, что меня подставили, что я вовсе не хотела втягивать Женю в это и Алик тупо сыграл на моем страхе навредить Лешему, но вовремя затыкаюсь.
Слишком поздно, Ира. Тебе никто не поверит, даже твой хозяин.
– Нет.
Опускаю голову. Становится очень холодно. Настолько, что я не чувствую пальцев рук. Я отдала свою куртку малышу, а сама стою в простых штанах, кедах и тоненькой кофточке.
Смешно даже. Длинных волос больше нет, чтобы прикрыться ими ото всех, я обнажена. Душой так точно.
– Ну что, Ириш, нас много, ты одна. Пора платить по счетам. Выбирай. Кто первый? – поет Алик, явно намекая на себя, да вот только не мил он мне. Ни капельки, не дождется.
– Леший. Я хочу, чтобы это сделал Леший, – говорю я смело и поднимаю голову. Встречаюсь с Сашей взглядом и вижу, как Тоха подходит и протягивает ствол Лешему.
– Лавр, убери ребенка отсюда. Домой отвези. Не хрен ему тут делать, – басит Тоха, тогда как Леший берет пистолет, быстро передергивает затвор и направляет дуло оружия прямо на меня.
– Сынок, иди ко мне!
Леший бросает сумку и приседает, ловя в объятия несущегося к нему малыша.
– Как ты, Женя? Все хорошо, тебя не тронули?
– Нет. Я замерз, – хныкает малыш, тогда как Саша стискивает зубы и буравит меня разъяренным взглядом.
– Какого хрена ты творишь?!
– Я… – голос сбивается, я не знаю, что сказать, а после вижу Алика, стоящего в стороне. Он предупреждающе смотрит, и я сдаюсь. Перевожу взгляд на Лешего. – Я сделала это ради денег. Ничего личного. Это просто сделка. Ты же не думал, что я в тебя влюбилась. Глупый, я просто играла в любовь. Нельзя быть таким наивным, Леший, – выдавливаю из себя, слез больше нет. Смотрю прямо на Лешего и вру ему в лицо. Он аж рот приоткрывает, охреневший просто. Конечно же, он поверил. Я соврала так, как, пожалуй, ни разу в жизни не врала. Без сучка и заминки.
– Какая же ты тварь!
– Леший, ну наконец-то!
Алик выходит из тени. Протягивает Саше руку, которую тот пожимает.
– Ты что здесь делаешь?
– Мы засекли Архипова, но он смылся. Только эту суку перехватили. С твоим мальцом. Нехило, правда, мышка работает?
Алик ухмыляется, а я вижу, как меняется в лице Леший. Он бледнеет, прижимает к себе Женю.
– Откуда. Ты. Знаешь?
– Архипов ее сдал, видать, что-то не поделили. Да ты деньги свои забери. Я тебя предупреждал, Санек. Не надо крысе верить. Если баба раз предала, она всегда предавать будет.
Алик ходит вокруг Лешего, распевая эту чушь, тогда как я смотрю на Сашу и не могу проронить ни слова. На его лице читается одно – разочарование. Во мне, конечно. Всецело во мне.
Он крепче перехватывает Женьку и подходит ко мне. Наклоняется так близко, что я слышу его запах, от которого едва сдерживаю слезы. Я хочу, чтобы Леший меня обнял, чтобы забрал отсюда, но понимаю, что так не выйдет. Я должна защитить его и Женю, чего бы мне это ни стоило.
– Ты самая гнилая, двуличная и продажная тварь из всех, кого я знал! Ты, блядь, позарилась на мое самое дорогое! На моего ребенка. Все же сука ты, Ира, – Леший говорит мне это очень жестко, и я обхватываю себя руками, не зная, что делать. Позади Алик, из окна я вижу, как начинают подъезжать другие бандиты. Все решено. Это конец.
– Прости меня, – шепчу, но это не спасает. На склад входят Лавр и Седой, еще пара незнакомых мне мужчин и Тоха. Он лучший друг Бакирова, и, конечно же, он здесь.
– Ну что, пацаны. Крыса снова спелась с Архиповым, малого Лешего еще в это втянула, – распевает Алик, а я вижу, как они все смотрят на меня. Еще хуже, чем тогда в клубе. Как на дрянь какую-то смотрят, и Леший тоже. Не скрывая.
Тоха тоже разочарован. Возможно, он бы вступился за меня, но только не теперь, когда, как они все думают, я втянула в это ребенка.
– Мышка, голос подай. Есть что сказать?
Я порываюсь было выкрикнуть, что меня подставили, что я вовсе не хотела втягивать Женю в это и Алик тупо сыграл на моем страхе навредить Лешему, но вовремя затыкаюсь.
Слишком поздно, Ира. Тебе никто не поверит, даже твой хозяин.
– Нет.
Опускаю голову. Становится очень холодно. Настолько, что я не чувствую пальцев рук. Я отдала свою куртку малышу, а сама стою в простых штанах, кедах и тоненькой кофточке.
Смешно даже. Длинных волос больше нет, чтобы прикрыться ими ото всех, я обнажена. Душой так точно.
– Ну что, Ириш, нас много, ты одна. Пора платить по счетам. Выбирай. Кто первый? – поет Алик, явно намекая на себя, да вот только не мил он мне. Ни капельки, не дождется.
– Леший. Я хочу, чтобы это сделал Леший, – говорю я смело и поднимаю голову. Встречаюсь с Сашей взглядом и вижу, как Тоха подходит и протягивает ствол Лешему.
– Лавр, убери ребенка отсюда. Домой отвези. Не хрен ему тут делать, – басит Тоха, тогда как Леший берет пистолет, быстро передергивает затвор и направляет дуло оружия прямо на меня.
Я почти не помню дороги, так как гоню как сумасшедший. Женька. Я должен его оберегать, он вообще никаким боком не может быть в это втянут, но все же его затронули.
ОНА предала, продала, хуй поймешь уже, неважно. Важно то, что я по дурости показал ей сына, а эта тварь, видать, снова со своим братом мусорным спелась, и как же я мечтаю найти его и повесить на крюк. Пожалуй, давно так сильно ничего не хотел, как этого.
Я купил ей билет в новую жизнь, ее поезд уже стоит на перроне, едь и начинай все сначала, но я ошибся. Ира не хотела новую жизнь, она, похоже, и в старой прекрасно себя чувствовала.
Когда доезжаю до склада, меня встречает не Архипов, как я думаю, а Алик, и тут уже картинка смазывается. Я ни черта не понимаю, что происходит. Откуда он вообще тут взялся, где мент? И, если честно, у меня нет времени на это соплежуйство.
Как только Женьку вижу, зову его к себе и хватаю на руки. На нем Иркина куртка, замерз, дрожит, как мышонок, а рядом и сама красавица. Ира. Моя или, точнее, уже не ясно чья. Она жмется у стены, и мне просто на голову не налазит, какого хрена она тут вытворяет.
Деньги. Вот причина, она говорит мне это так открыто, честно, и мне, блядь, становится больно. Неужели все ради них, даже дите невинное под пули подставлять ради бабла? Боже, что это за девка, откуда в ней эта грязь, адское желание наживы? Или я все же в ней ошибся и хотел видеть ее лучше, чем она есть?
Лавр, Седой и, конечно, Тоха приперлись. Все тут как один, Бакира только не хватает для полного комплекта, и я понимаю, что казнь будет здесь и сейчас. Иру поймали на горячем, и что хуже – из всех своих потенциальных убийц палачом она выбирает именно меня.
Сглатываю, секунды тонким лезвием проходят по венам, режут нервы, вспарывают сердце острыми когтями.
Их много, я одна, но смотрю только на Лешего. Он медлит – кажется, хочет, чтобы пытка продлилась дольше, а я не могу уже. От холода почти не чувствую ног. Изо рта пар струится при каждом выдохе, и кажется, вот-вот замерзнет моя душа и разорвется на миллионы осколков.
– Что ты тянешь, давай! – кто-то рядом его подначивает, Леший стоит в двух метрах от меня и не отводит оружие. Я знаю, что пистолет заряжен, и он тоже это прекрасно понимает.
Женю увели отсюда, и это хорошо. Один выстрел в цель, и все закончится. Это Лешему требуется новая жизнь, а не мне. Ему она нужнее, у Саши Женька есть, семья хоть такая. Он отец, он должен просто нажать на курок.
Щеки леденеют. Я плачу, но совсем не чувствую этого. С трудом разлепляю губы, чтобы сказать одно-единственное:
– Стреляй.
Говорю очень тихо, но знаю, что Леший точно услышал. Он сейчас выстрелит, за сына он мне голову открутит, не то что всадит в пулю, я даже вижу, как дергается его указательный палец на спусковом крючке.
– Нет.
Кажется, мне это послышалось, но я в ужас прихожу, когда вижу, как Леший медленно опускает оружие, с силой сжимая его в руке.
– Нет? Леший, ты охренел или мороз в башку дарил? Давай же!
– Она дура молодая. Ее не было на той поставке, и она ни в никого сама не стреляла. Я не буду кончать ее. И никто не будет, – уверенно говорит Леший, и после этого все затихают. Кто-то свистит, кто-то в удивлении переглядывается.
– Да, Санек… Что, такая сладкая дырка? А, Леший? Распробовал за месяц? Ты за кого вообще, брат? Ты кого, блядь, защищаешь?! Она пацанов на смерть повела и ляжет в землю за них, по-другому не будет.
Они начинают ругаться, прямо здесь между собой выяснять отношения, тогда как я понимаю, что этим Леший делает только хуже. Он прямо сейчас берет и закапывает себя, подвергает риску своего маленького сына. Зачем он это делает, ну зачем?
– Саша, все нормально. Правда, – говорю ему, и стоящий рядом Алик одобрительно кивает.
– Видишь, “Саша”, никто тебе претензий предъявлять не будет. Стреляй – или я сам!
– Я сказал, никто стрелять в Иру не будет. Я ее не отдавал и делить ее не буду!
– Ты против встаешь? Леший! – Алик подходит и хлопает Сашу по плечу, подбадривая его. – Это путь в один конец, у тебя маленький ребенок. Бакир узнает – он не пощадит, клянусь тебе, он с пацанами вырос, он задавит тебя за них, они его братья были! Тох, ну хоть ты скажи.
– Алик прав. Саня, не дури.
– Мне похуй. Я не отдам. Я сам ее накажу.
Леший скидывает с себя руку Алика и подходит ко мне, тогда как я сильнее забиваюсь в стену. Я не хочу так. Не хочу еще и его подставлять.
Алик усмехается:
– Что-то не видно, что ты ее все это время наказывал. И, кроме обрезанных кос, вообще незаметно, что она у тебя страдала. Леший, трахать девку и наказывать за предательство – это разные вещи. Мне жаль, что ты этого не понял.
Один миг, и Леший крепко берет меня за руку, заводя за свою спину.
– Не надо. Перестаньте…
– Кто тронет ее, сам ляжет. Я сказал вам. Отъебитесь от нас!
– От вас?! А-ахах… Леший! Да ты поплыл!
– Закрой хлебало, Алик, пока оставшиеся зубы не выбил, – рычит Леший, закрывая меня от всех, а я понимаю, что так нельзя и так все равно не получится. Он не должен пострадать из-за меня, еще одной смерти по своей вине я просто не вынесу, я не смогу и этот грех забрать с собой в могилу.
– Боже, Саня! Я тебя не узнаю. Ты предал пацанов. Ты всех нас предал ради какой-то продажной дырки! Она чуть твоего сына не продала, очнись. Может, это тебя отрезвит наконец-то. Малого не жалко? Эта девка не пожалела твоего ребенка. Она бы его продала, пойми. Хуй бы ты его увидел еще раз, если бы мы не перехватили их.
Я стою за спиной Лешего и не вижу никого. Он меня закрывает собой, но мы оба понимаем, что я должна отплатить. Так надо.
– Все, хорош. Оттащите его.
Так звучит мой приговор. Начинается драка, на Лешего наступают четверо мужиков, его бьют какой-то арматурой по ногам, прижимая к полу, и кажется, Саша поверил словам Алика. Он был очень убедительным и давил на самое больное место Лешего. На его сына.
Когда его оттягивают от меня, я остаюсь без защиты, только и могу, что смотреть, как Лешему делают больно, и мне самой от этого просто невыносимо.
– Не трогайте его! Саша! Прости меня. Прости… – шепчу ему, и Леший качает головой, а после словно в замедленной съемке я вижу, как Тоха забирает у Лешего пистолет и наводит его на меня.
– Убери ствол! Тоха, НЕ НАДО!
– Саня, успокойся. Она у Бакира за спиной четыре года крысятничала. Хаммер и Фил моими братьями были. Она сдала их, у них по десять пуль в каждом было, расстреляли на хуй и мне тоже попало. Я никого за них прощать не буду. Иди сюда, Ир.
Тоха подходит и приобнимает меня. Я чувствую его руку на своей спине и дуло пистолета, упирающегося мне в бок. Дрожь пронзает все тело, я всхлипываю, не в силах сдержать ужас.
– Тихо, не бойся. Все хорошо.
– Да, все…
– Ира! Ира! НЕТ!
Одна секунда, и воздух пронзает оглушительный выстрел. Тоха промазал. Пуля не долетела до меня, он не попал.
Все притихли, а я просто хватаю ртом воздух. Почему-то я отлетела к стене и больно ударилась об нее спиной, но мне совсем не больно. Должно же быть больно, ведь так? Но нет.
Я просто опускаю голову и вижу, как моя кофточка начинает быстро пропитываться кровью. Почему-то сбоку она разорвана до кожи, а там какая-то красная дыра. Большая, и почему-то спина мокрой стала.
Так странно. Я не могу сделать ни шагу и почему-то медленно опускаюсь на пол.
Прикладываю ладонь к боку, видя теплую ярко-алую кровь на своих дрожащих пальцах. Она переливается и блестит, точно густой вишневый сок. Тоха не промазал, он попал.
Я почти не помню дороги, так как гоню как сумасшедший. Женька. Я должен его оберегать, он вообще никаким боком не может быть в это втянут, но все же его затронули.
ОНА предала, продала, хуй поймешь уже, неважно. Важно то, что я по дурости показал ей сына, а эта тварь, видать, снова со своим братом мусорным спелась, и как же я мечтаю найти его и повесить на крюк. Пожалуй, давно так сильно ничего не хотел, как этого.
Я купил ей билет в новую жизнь, ее поезд уже стоит на перроне, едь и начинай все сначала, но я ошибся. Ира не хотела новую жизнь, она, похоже, и в старой прекрасно себя чувствовала.
Когда доезжаю до склада, меня встречает не Архипов, как я думаю, а Алик, и тут уже картинка смазывается. Я ни черта не понимаю, что происходит. Откуда он вообще тут взялся, где мент? И, если честно, у меня нет времени на это соплежуйство.
Как только Женьку вижу, зову его к себе и хватаю на руки. На нем Иркина куртка, замерз, дрожит, как мышонок, а рядом и сама красавица. Ира. Моя или, точнее, уже не ясно чья. Она жмется у стены, и мне просто на голову не налазит, какого хрена она тут вытворяет.
Деньги. Вот причина, она говорит мне это так открыто, честно, и мне, блядь, становится больно. Неужели все ради них, даже дите невинное под пули подставлять ради бабла? Боже, что это за девка, откуда в ней эта грязь, адское желание наживы? Или я все же в ней ошибся и хотел видеть ее лучше, чем она есть?
Лавр, Седой и, конечно, Тоха приперлись. Все тут как один, Бакира только не хватает для полного комплекта, и я понимаю, что казнь будет здесь и сейчас. Иру поймали на горячем, и что хуже – из всех своих потенциальных убийц палачом она выбирает именно меня.
Сглатываю, секунды тонким лезвием проходят по венам, режут нервы, вспарывают сердце острыми когтями.
Их много, я одна, но смотрю только на Лешего. Он медлит – кажется, хочет, чтобы пытка продлилась дольше, а я не могу уже. От холода почти не чувствую ног. Изо рта пар струится при каждом выдохе, и кажется, вот-вот замерзнет моя душа и разорвется на миллионы осколков.
– Что ты тянешь, давай! – кто-то рядом его подначивает, Леший стоит в двух метрах от меня и не отводит оружие. Я знаю, что пистолет заряжен, и он тоже это прекрасно понимает.
Женю увели отсюда, и это хорошо. Один выстрел в цель, и все закончится. Это Лешему требуется новая жизнь, а не мне. Ему она нужнее, у Саши Женька есть, семья хоть такая. Он отец, он должен просто нажать на курок.
Щеки леденеют. Я плачу, но совсем не чувствую этого. С трудом разлепляю губы, чтобы сказать одно-единственное:
– Стреляй.
Говорю очень тихо, но знаю, что Леший точно услышал. Он сейчас выстрелит, за сына он мне голову открутит, не то что всадит в пулю, я даже вижу, как дергается его указательный палец на спусковом крючке.
– Нет.
Кажется, мне это послышалось, но я в ужас прихожу, когда вижу, как Леший медленно опускает оружие, с силой сжимая его в руке.
– Нет? Леший, ты охренел или мороз в башку дарил? Давай же!
– Она дура молодая. Ее не было на той поставке, и она ни в никого сама не стреляла. Я не буду кончать ее. И никто не будет, – уверенно говорит Леший, и после этого все затихают. Кто-то свистит, кто-то в удивлении переглядывается.
– Да, Санек… Что, такая сладкая дырка? А, Леший? Распробовал за месяц? Ты за кого вообще, брат? Ты кого, блядь, защищаешь?! Она пацанов на смерть повела и ляжет в землю за них, по-другому не будет.
Они начинают ругаться, прямо здесь между собой выяснять отношения, тогда как я понимаю, что этим Леший делает только хуже. Он прямо сейчас берет и закапывает себя, подвергает риску своего маленького сына. Зачем он это делает, ну зачем?
– Саша, все нормально. Правда, – говорю ему, и стоящий рядом Алик одобрительно кивает.
– Видишь, “Саша”, никто тебе претензий предъявлять не будет. Стреляй – или я сам!
– Я сказал, никто стрелять в Иру не будет. Я ее не отдавал и делить ее не буду!
– Ты против встаешь? Леший! – Алик подходит и хлопает Сашу по плечу, подбадривая его. – Это путь в один конец, у тебя маленький ребенок. Бакир узнает – он не пощадит, клянусь тебе, он с пацанами вырос, он задавит тебя за них, они его братья были! Тох, ну хоть ты скажи.
– Алик прав. Саня, не дури.
– Мне похуй. Я не отдам. Я сам ее накажу.
Леший скидывает с себя руку Алика и подходит ко мне, тогда как я сильнее забиваюсь в стену. Я не хочу так. Не хочу еще и его подставлять.
Алик усмехается:
– Что-то не видно, что ты ее все это время наказывал. И, кроме обрезанных кос, вообще незаметно, что она у тебя страдала. Леший, трахать девку и наказывать за предательство – это разные вещи. Мне жаль, что ты этого не понял.
Один миг, и Леший крепко берет меня за руку, заводя за свою спину.
– Не надо. Перестаньте…
– Кто тронет ее, сам ляжет. Я сказал вам. Отъебитесь от нас!
– От вас?! А-ахах… Леший! Да ты поплыл!
– Закрой хлебало, Алик, пока оставшиеся зубы не выбил, – рычит Леший, закрывая меня от всех, а я понимаю, что так нельзя и так все равно не получится. Он не должен пострадать из-за меня, еще одной смерти по своей вине я просто не вынесу, я не смогу и этот грех забрать с собой в могилу.
– Боже, Саня! Я тебя не узнаю. Ты предал пацанов. Ты всех нас предал ради какой-то продажной дырки! Она чуть твоего сына не продала, очнись. Может, это тебя отрезвит наконец-то. Малого не жалко? Эта девка не пожалела твоего ребенка. Она бы его продала, пойми. Хуй бы ты его увидел еще раз, если бы мы не перехватили их.
Я стою за спиной Лешего и не вижу никого. Он меня закрывает собой, но мы оба понимаем, что я должна отплатить. Так надо.
– Все, хорош. Оттащите его.
Так звучит мой приговор. Начинается драка, на Лешего наступают четверо мужиков, его бьют какой-то арматурой по ногам, прижимая к полу, и кажется, Саша поверил словам Алика. Он был очень убедительным и давил на самое больное место Лешего. На его сына.
Когда его оттягивают от меня, я остаюсь без защиты, только и могу, что смотреть, как Лешему делают больно, и мне самой от этого просто невыносимо.
– Не трогайте его! Саша! Прости меня. Прости… – шепчу ему, и Леший качает головой, а после словно в замедленной съемке я вижу, как Тоха забирает у Лешего пистолет и наводит его на меня.
– Убери ствол! Тоха, НЕ НАДО!
– Саня, успокойся. Она у Бакира за спиной четыре года крысятничала. Хаммер и Фил моими братьями были. Она сдала их, у них по десять пуль в каждом было, расстреляли на хуй и мне тоже попало. Я никого за них прощать не буду. Иди сюда, Ир.
Тоха подходит и приобнимает меня. Я чувствую его руку на своей спине и дуло пистолета, упирающегося мне в бок. Дрожь пронзает все тело, я всхлипываю, не в силах сдержать ужас.
– Тихо, не бойся. Все хорошо.
– Да, все…
– Ира! Ира! НЕТ!
Одна секунда, и воздух пронзает оглушительный выстрел. Тоха промазал. Пуля не долетела до меня, он не попал.
Все притихли, а я просто хватаю ртом воздух. Почему-то я отлетела к стене и больно ударилась об нее спиной, но мне совсем не больно. Должно же быть больно, ведь так? Но нет.
Я просто опускаю голову и вижу, как моя кофточка начинает быстро пропитываться кровью. Почему-то сбоку она разорвана до кожи, а там какая-то красная дыра. Большая, и почему-то спина мокрой стала.
Так странно. Я не могу сделать ни шагу и почему-то медленно опускаюсь на пол.
Прикладываю ладонь к боку, видя теплую ярко-алую кровь на своих дрожащих пальцах. Она переливается и блестит, точно густой вишневый сок. Тоха не промазал, он попал.
Я почти не помню дороги, так как гоню как сумасшедший. Женька. Я должен его оберегать, он вообще никаким боком не может быть в это втянут, но все же его затронули.
ОНА предала, продала, хуй поймешь уже, неважно. Важно то, что я по дурости показал ей сына, а эта тварь, видать, снова со своим братом мусорным спелась, и как же я мечтаю найти его и повесить на крюк. Пожалуй, давно так сильно ничего не хотел, как этого.
Я купил ей билет в новую жизнь, ее поезд уже стоит на перроне, едь и начинай все сначала, но я ошибся. Ира не хотела новую жизнь, она, похоже, и в старой прекрасно себя чувствовала.
Когда доезжаю до склада, меня встречает не Архипов, как я думаю, а Алик, и тут уже картинка смазывается. Я ни черта не понимаю, что происходит. Откуда он вообще тут взялся, где мент? И, если честно, у меня нет времени на это соплежуйство.
Как только Женьку вижу, зову его к себе и хватаю на руки. На нем Иркина куртка, замерз, дрожит, как мышонок, а рядом и сама красавица. Ира. Моя или, точнее, уже не ясно чья. Она жмется у стены, и мне просто на голову не налазит, какого хрена она тут вытворяет.
Деньги. Вот причина, она говорит мне это так открыто, честно, и мне, блядь, становится больно. Неужели все ради них, даже дите невинное под пули подставлять ради бабла? Боже, что это за девка, откуда в ней эта грязь, адское желание наживы? Или я все же в ней ошибся и хотел видеть ее лучше, чем она есть?
Лавр, Седой и, конечно, Тоха приперлись. Все тут как один, Бакира только не хватает для полного комплекта, и я понимаю, что казнь будет здесь и сейчас. Иру поймали на горячем, и что хуже – из всех своих потенциальных убийц палачом она выбирает именно меня.
Сглатываю, секунды тонким лезвием проходят по венам, режут нервы, вспарывают сердце острыми когтями.
Их много, я одна, но смотрю только на Лешего. Он медлит – кажется, хочет, чтобы пытка продлилась дольше, а я не могу уже. От холода почти не чувствую ног. Изо рта пар струится при каждом выдохе, и кажется, вот-вот замерзнет моя душа и разорвется на миллионы осколков.
– Что ты тянешь, давай! – кто-то рядом его подначивает, Леший стоит в двух метрах от меня и не отводит оружие. Я знаю, что пистолет заряжен, и он тоже это прекрасно понимает.
Женю увели отсюда, и это хорошо. Один выстрел в цель, и все закончится. Это Лешему требуется новая жизнь, а не мне. Ему она нужнее, у Саши Женька есть, семья хоть такая. Он отец, он должен просто нажать на курок.
Щеки леденеют. Я плачу, но совсем не чувствую этого. С трудом разлепляю губы, чтобы сказать одно-единственное:
– Стреляй.
Говорю очень тихо, но знаю, что Леший точно услышал. Он сейчас выстрелит, за сына он мне голову открутит, не то что всадит в пулю, я даже вижу, как дергается его указательный палец на спусковом крючке.
– Нет.
Кажется, мне это послышалось, но я в ужас прихожу, когда вижу, как Леший медленно опускает оружие, с силой сжимая его в руке.
– Нет? Леший, ты охренел или мороз в башку дарил? Давай же!
– Она дура молодая. Ее не было на той поставке, и она ни в никого сама не стреляла. Я не буду кончать ее. И никто не будет, – уверенно говорит Леший, и после этого все затихают. Кто-то свистит, кто-то в удивлении переглядывается.
– Да, Санек… Что, такая сладкая дырка? А, Леший? Распробовал за месяц? Ты за кого вообще, брат? Ты кого, блядь, защищаешь?! Она пацанов на смерть повела и ляжет в землю за них, по-другому не будет.
Они начинают ругаться, прямо здесь между собой выяснять отношения, тогда как я понимаю, что этим Леший делает только хуже. Он прямо сейчас берет и закапывает себя, подвергает риску своего маленького сына. Зачем он это делает, ну зачем?
– Саша, все нормально. Правда, – говорю ему, и стоящий рядом Алик одобрительно кивает.
– Видишь, “Саша”, никто тебе претензий предъявлять не будет. Стреляй – или я сам!
– Я сказал, никто стрелять в Иру не будет. Я ее не отдавал и делить ее не буду!
– Ты против встаешь? Леший! – Алик подходит и хлопает Сашу по плечу, подбадривая его. – Это путь в один конец, у тебя маленький ребенок. Бакир узнает – он не пощадит, клянусь тебе, он с пацанами вырос, он задавит тебя за них, они его братья были! Тох, ну хоть ты скажи.
– Алик прав. Саня, не дури.
– Мне похуй. Я не отдам. Я сам ее накажу.
Леший скидывает с себя руку Алика и подходит ко мне, тогда как я сильнее забиваюсь в стену. Я не хочу так. Не хочу еще и его подставлять.
Алик усмехается:
– Что-то не видно, что ты ее все это время наказывал. И, кроме обрезанных кос, вообще незаметно, что она у тебя страдала. Леший, трахать девку и наказывать за предательство – это разные вещи. Мне жаль, что ты этого не понял.
Один миг, и Леший крепко берет меня за руку, заводя за свою спину.
– Не надо. Перестаньте…
– Кто тронет ее, сам ляжет. Я сказал вам. Отъебитесь от нас!
– От вас?! А-ахах… Леший! Да ты поплыл!
– Закрой хлебало, Алик, пока оставшиеся зубы не выбил, – рычит Леший, закрывая меня от всех, а я понимаю, что так нельзя и так все равно не получится. Он не должен пострадать из-за меня, еще одной смерти по своей вине я просто не вынесу, я не смогу и этот грех забрать с собой в могилу.
– Боже, Саня! Я тебя не узнаю. Ты предал пацанов. Ты всех нас предал ради какой-то продажной дырки! Она чуть твоего сына не продала, очнись. Может, это тебя отрезвит наконец-то. Малого не жалко? Эта девка не пожалела твоего ребенка. Она бы его продала, пойми. Хуй бы ты его увидел еще раз, если бы мы не перехватили их.
Я стою за спиной Лешего и не вижу никого. Он меня закрывает собой, но мы оба понимаем, что я должна отплатить. Так надо.
– Все, хорош. Оттащите его.
Так звучит мой приговор. Начинается драка, на Лешего наступают четверо мужиков, его бьют какой-то арматурой по ногам, прижимая к полу, и кажется, Саша поверил словам Алика. Он был очень убедительным и давил на самое больное место Лешего. На его сына.
Когда его оттягивают от меня, я остаюсь без защиты, только и могу, что смотреть, как Лешему делают больно, и мне самой от этого просто невыносимо.
– Не трогайте его! Саша! Прости меня. Прости… – шепчу ему, и Леший качает головой, а после словно в замедленной съемке я вижу, как Тоха забирает у Лешего пистолет и наводит его на меня.
– Убери ствол! Тоха, НЕ НАДО!
– Саня, успокойся. Она у Бакира за спиной четыре года крысятничала. Хаммер и Фил моими братьями были. Она сдала их, у них по десять пуль в каждом было, расстреляли на хуй и мне тоже попало. Я никого за них прощать не буду. Иди сюда, Ир.
Тоха подходит и приобнимает меня. Я чувствую его руку на своей спине и дуло пистолета, упирающегося мне в бок. Дрожь пронзает все тело, я всхлипываю, не в силах сдержать ужас.
– Тихо, не бойся. Все хорошо.
– Да, все…
– Ира! Ира! НЕТ!
Одна секунда, и воздух пронзает оглушительный выстрел. Тоха промазал. Пуля не долетела до меня, он не попал.
Все притихли, а я просто хватаю ртом воздух. Почему-то я отлетела к стене и больно ударилась об нее спиной, но мне совсем не больно. Должно же быть больно, ведь так? Но нет.
Я просто опускаю голову и вижу, как моя кофточка начинает быстро пропитываться кровью. Почему-то сбоку она разорвана до кожи, а там какая-то красная дыра. Большая, и почему-то спина мокрой стала.
Так странно. Я не могу сделать ни шагу и почему-то медленно опускаюсь на пол.
Прикладываю ладонь к боку, видя теплую ярко-алую кровь на своих дрожащих пальцах. Она переливается и блестит, точно густой вишневый сок. Тоха не промазал, он попал.
– Боже… – шепчу, все начинает как-то быстро кружиться, и в боку разливается адская жгучая боль. Она расползается по всему телу, парализуя и заставляя меня гореть в этой агонии огнестрельного ранения.
Из груди вырывается всхлип, я бы хотела, чтобы тут была мама, но ее нет. Ее больше нет, я одна. Я даже не попросила у нее прощения.
Вот и все. Все закончилось, и, кажется, я очень сильно хочу этого. Хочу, чтобы Ира умерла.
Перед глазами мелькает вся моя жизнь. Обычное детство практически без отца, потом школа, вечно работающая, уставшая мать.
Клуб, мама заболела, и больница, деньги, деньги, деньги на препараты, опасные игры с Андреем, которые казались мне единственным выходом для спасения матери. Сережа, который, как я теперь понимаю, вообще меня не любил, а потом… моя ошибка и ОН. Мой хозяин. Хозяин моей жизни, которого я полюбила.
Вот кого на самом деле я люблю. Я люблю Сашу, я люблю именно его. Он моя первая настоящая любовь, как оказалось, и я рада этому. Хотя бы недолго, но я любила, хотя бы так.
Я должна была заплатить. Так будет честно. Наверное, я должна была просто пойти к Бакирову и давно ему признаться в том, что брат использует меня как крысу и я сдаю все, что происходит в клубе, чтобы получить от Андрея деньги на лечение матери. Я могла предвидеть и смерть ребят, я должна была просто не сдавать их, не вызывать тогда милицию, не говорить, где и с кем происходит поставка. Я должна была, но я не стала, и вот теперь моя расплата.
– Ира! Ира-а-а-а!
Я слышу его голос. Леший зовет меня. Так громко, они начинают ругаться, мат через мат, а у меня слезы катятся по щекам. От слез все расплывается, но ко мне никто не подходит. И не подойдет.
Нельзя. Крысе никто не будет помогать. Так надо.
Я лежу на этом холодном бетоне и встать не способна.
Смотрю только на этих мужчин. На Лешего. Его глаза дикие сейчас, ему заломили руки за спину, нагнули до самого пола, а я не могу проронить ни слова.
Мне больно. В боку сильно жжет, и стало очень холодно.
– Хорош, Леший. Уймись, сказал! Все. Спектакль окончен. Она отплатила.
Это Тоха. В его голосе сталь, уверенность, сила. Он вообще неплохой мужик, добрый, да только я практически родных братьев его из детдома повела на смерть. И, конечно, какой реакции я ожидала?
Я просто не думала, что Толик пальнет, лучше бы Леший. Тоха, сволочь, что-то прострелил мне, отчего кровь теперь просто заливает тут все, и я лежу в красной луже.
Благо меня никто не трогает. Не добивает. Они, видать, поняли, что мне хана, все же нет восьмой жизни у кошки. Она если с высоты плюхнется, то и одной жизни ей будет много.
Вижу только, как Алик поднял гильзу и положил в карман. Видимо, меня все же не похоронят по-людски, хотя я почему-то надеялась на это. Чего уж там. Не захотели даже руки марать об меня. Ладно.
Они уходят, заводят машины и уезжают, а я остаюсь лежать совершенно одна в этом огромном пустом складе на бетонном полу.
Становится очень тихо вокруг.
Я поднимаю глаза и смотрю в потолок. Там в крыше небольшая пробоина, и видно яркое голубое небо с пролетающим снегом. Оно мне очень море напоминает, которое я не увидела и уже никогда не увижу.
– Мама… я люблю тебя, – шепчу, смотря на небо. Холодные снежинки, танцуя, опускаются по воздуху и садятся мне на нос. Красивые они, такие красивые, нежные. Эти пушистые льдинки быстро тают, превращаясь в воду и смешиваясь с моими слезами. Они слишком рано умерли, мне их безумно жаль.
В этот момент мне почему-то вспоминается мамина колыбельная. Она пела ее, когда мне маленькой было страшно ночами:
– Ангел придет и укроет крылом.
Не неси ношу непосильную.
Засыпай, Ириш. Все будет хорошо.
Он сохранит тебя в руках своих сильных.
Ангел. Я, наверное, очень хотела бы быть похожей на ту девочку-Ангела, которую подставила, но я не такая. Зато я немного побыла собой.
– Боже… – шепчу, все начинает как-то быстро кружиться, и в боку разливается адская жгучая боль. Она расползается по всему телу, парализуя и заставляя меня гореть в этой агонии огнестрельного ранения.
Из груди вырывается всхлип, я бы хотела, чтобы тут была мама, но ее нет. Ее больше нет, я одна. Я даже не попросила у нее прощения.
Вот и все. Все закончилось, и, кажется, я очень сильно хочу этого. Хочу, чтобы Ира умерла.
Перед глазами мелькает вся моя жизнь. Обычное детство практически без отца, потом школа, вечно работающая, уставшая мать.
Клуб, мама заболела, и больница, деньги, деньги, деньги на препараты, опасные игры с Андреем, которые казались мне единственным выходом для спасения матери. Сережа, который, как я теперь понимаю, вообще меня не любил, а потом… моя ошибка и ОН. Мой хозяин. Хозяин моей жизни, которого я полюбила.
Вот кого на самом деле я люблю. Я люблю Сашу, я люблю именно его. Он моя первая настоящая любовь, как оказалось, и я рада этому. Хотя бы недолго, но я любила, хотя бы так.
Я должна была заплатить. Так будет честно. Наверное, я должна была просто пойти к Бакирову и давно ему признаться в том, что брат использует меня как крысу и я сдаю все, что происходит в клубе, чтобы получить от Андрея деньги на лечение матери. Я могла предвидеть и смерть ребят, я должна была просто не сдавать их, не вызывать тогда милицию, не говорить, где и с кем происходит поставка. Я должна была, но я не стала, и вот теперь моя расплата.
– Ира! Ира-а-а-а!
Я слышу его голос. Леший зовет меня. Так громко, они начинают ругаться, мат через мат, а у меня слезы катятся по щекам. От слез все расплывается, но ко мне никто не подходит. И не подойдет.
Нельзя. Крысе никто не будет помогать. Так надо.
Я лежу на этом холодном бетоне и встать не способна.
Смотрю только на этих мужчин. На Лешего. Его глаза дикие сейчас, ему заломили руки за спину, нагнули до самого пола, а я не могу проронить ни слова.
Мне больно. В боку сильно жжет, и стало очень холодно.
– Хорош, Леший. Уймись, сказал! Все. Спектакль окончен. Она отплатила.
Это Тоха. В его голосе сталь, уверенность, сила. Он вообще неплохой мужик, добрый, да только я практически родных братьев его из детдома повела на смерть. И, конечно, какой реакции я ожидала?
Я просто не думала, что Толик пальнет, лучше бы Леший. Тоха, сволочь, что-то прострелил мне, отчего кровь теперь просто заливает тут все, и я лежу в красной луже.
Благо меня никто не трогает. Не добивает. Они, видать, поняли, что мне хана, все же нет восьмой жизни у кошки. Она если с высоты плюхнется, то и одной жизни ей будет много.
Вижу только, как Алик поднял гильзу и положил в карман. Видимо, меня все же не похоронят по-людски, хотя я почему-то надеялась на это. Чего уж там. Не захотели даже руки марать об меня. Ладно.
Они уходят, заводят машины и уезжают, а я остаюсь лежать совершенно одна в этом огромном пустом складе на бетонном полу.
Становится очень тихо вокруг.
Я поднимаю глаза и смотрю в потолок. Там в крыше небольшая пробоина, и видно яркое голубое небо с пролетающим снегом. Оно мне очень море напоминает, которое я не увидела и уже никогда не увижу.
– Мама… я люблю тебя, – шепчу, смотря на небо. Холодные снежинки, танцуя, опускаются по воздуху и садятся мне на нос. Красивые они, такие красивые, нежные. Эти пушистые льдинки быстро тают, превращаясь в воду и смешиваясь с моими слезами. Они слишком рано умерли, мне их безумно жаль.
В этот момент мне почему-то вспоминается мамина колыбельная. Она пела ее, когда мне маленькой было страшно ночами:
– Ангел придет и укроет крылом.
Не неси ношу непосильную.
Засыпай, Ириш. Все будет хорошо.
Он сохранит тебя в руках своих сильных.
Ангел. Я, наверное, очень хотела бы быть похожей на ту девочку-Ангела, которую подставила, но я не такая. Зато я немного побыла собой.
Тоха
Кое-что мне это напоминает, и где-то я такое недавно видел. Такой же ошалелый взгляд и наплевательское отношение на наши правила, вот только разница существенная. Если Бакиров Линку свою наказывал ни за какой просто хуй, то Леший должен наказать Ирину за дело.
Сколько ей там лет? Двадцать или двадцать два – по сути, это не имеет значения. Это не восемнадцатилетняя Линка, которая вообще была не в курсах и не понимала, что происходит. Ирка все знала прекрасно. Да, может, Серого она и любила, но, блядь, так поступают только крысы.
Было ли мне жаль эту девку? Нет, не было. Мне было жаль красавчика Хаммера и Фила, с которыми мы росли в детдоме, как дикие волчата. Бакиров всех тянул, мы, блядь, вчетвером выкарабкались из такой бедности, что вспоминать страшно, а она все испоганила.
Один звонок этой суки убил пацанов. Да, косвенно, да, конечно, Ирка не своими руками их расстреляла, но все равно. Без нее они были бы живы, и мне, честно говоря, плевать на то, чего она там добивалась и зачем.
Если бы только крысятничала, сливала инфу и сдавала братику-менту все, что мы старались сделать с Мишкой, но нет. Это был не просто слив информации. Ирина перешла границы, и она должна умереть. Я такое не прощаю, пацаны не прощают, и особенно Бакир. Хорошо, что его тут нет, потому что он бы и Лешего уже давно положил.
Саня же поплыл. Я вижу в нем это. Ему стало жаль эту девку, он так сильно старается это скрыть, и, возможно, Алик ему верит, вот только не я. Я вижу его как облупленного насквозь, и еще я вижу, что Саня в нее влюблен. По уши.
За какие-то несколько недель Леший втюхался в Ирку так, что сам готов под пули за нее броситься, и теперь его держат четверо наших пацанов.
Он не хочет ее смерти. Да, будет наказывать, заберет себе. Ну-ну, конечно, все так и поверили.
Судя по виду Ирины, он ее хорошенько помял, но она вполне себе выглядит нормально, ни синяка на ней, ни вмятины. Леший ее берег. Я это теперь отлично понимаю.
Хренов, сука, Леший! Вместо того чтобы уже давно зарыть эту крысу где-то под кустами, все это время оберегал ее и, видать, не планировал и сегодня ее отдавать. Судя по тому, как теперь защищает эту тварь, как она дорога ему, как он не хочет, чтобы мы сделали Ирке больно, он запал на нее, притом серьезно.
Я не знаю, в какой момент понял, что Леший не выстрелит. Пожалуй, еще до того момента, как он взял ствол в руки.
Между ними что-то было, и нет, я не сошел с ума, я просто, блядь, уже это видел между Линкой и Бакиром, у них такие же искры летали. Вот только там они оба были помешаны друг на друге, а тут… я не знаю.
Ирина та еще актриса. Что она Лешему делала, меня не интересует, но он стал предателем, и это значило только то, что кто-то из них должен сдохнуть, ну или двое, если уж оба такие упертые.
Я знаю Саню с подросткового возраста, когда мы сбивались в стаи и тот, кто был сильнее, становился вожаком. Так вот, Лешинский всегда был частью нашей стаи, нашим другом, нашим братом, и я теперь стою, блядь, и не понимаю, какого черта он творит.
Хуже того, в какой-то момент Ирина начала его защищать. Зачем, я не знаю, и мне не было ее жаль. Мне было жаль Лешего. Не знаю даже почему. Я не хотел, чтобы он видел это, потому что он перешел на личности там, где этого было делать нельзя.
Я взял ствол, приобнял Ирину. Она так дрожала, что даже не упиралась, и в какой-то момент мне даже показалось, что обняла меня в ответ. Она хотела этого, сделала шаг ко мне, и я выстрелил.
Леший завопил, а я спрятал этот левый ствол, схватил его за шкирку и потащил из этой дыры.
Леший
Мне казалось это каким-то бредом. Вот еще ночью я прижимаю мышку к себе, она сопит у меня на плече, и я чувствую ее теплое голое тело рядом. Спокойная, даже нежная, когда спит, хотя она и так нежная.
Когда довожу ее до состояния пластилина, с ней можно делать что угодно, реально все, Ира податливая и, кажется, слишком сильно теперь моя. Моя настолько, что так нельзя, хозяином зовет, покорная дьяволица, и ведь вижу: не играет больше, по чесноку говорит, но это ее “хозяин” меня теперь просто доводит до ручки.
Я не знаю, в какой момент все идет по пизде. Мой казавшийся надежным план не то что не срабатывает, его просто разбивают в щепки, и я, когда Тоха дает мне ствол в руки, понимаю, что они дают мне это “право” быть ее палачом, точно это что-то особенное и я это заслужил.
Она стояла там, у стены, ожидая расстрела. Дрожала и смотрела на всех нас как на волков. И на меня тоже, тогда как я был напротив и не знал, что мне делать.
Предала ведь меня, сука, она уже всех на свете предала, даже малого моего пыталась похитить. Ира должна сдохнуть за такое, так чего я смотрю в ее испуганные серые глаза и, блядь, НЕ могу нажать на курок?
Я не знаю, сколько так стоял и целился в нее, но ничего не менялось. Казалось бы, просто, сука, спусти курок, и я в какой-то момент и правда едва не выстрелил, палец дрогнул, но потом я понял, что не могу. Хуже того, я не хочу снова делать ей больно.
Да, могу воспитывать, могу ее пугать, чтоб аж уссыкалась, могу по заднице ее хлестать до крови, но я не хочу мышку убивать, потому что… потому что просто не хочу.
Нет объяснения, у меня уже даже нет для нее оправдания, ведь она все же оказалась продажной тварью, но я не хочу делать ей больно, когда она вот так смотрит на меня в упор своими серо-сине-зелеными глазами-хамелеонами.
Слабак, сопляк и конченый просто предатель – да, я знаю, вот только это ни черта не меняет. Я опустил ствол и думал, что на этом все, но это было только начало. Мне ее никто больше не отдал, и было по-детски наивно думать, что этот фокус прокатит снова, тем более в присутствии Тохи.
Алик специально его вызвал. Я думаю, это был план, чтобы я уже не отвертелся, но я, блядь, не ожидал, что Тоха выстрелит. Кто угодно, но не он.
Я думал, он Ирку сейчас возьмет и просто выведет отсюда. Тоха ее вроде обнял, а потом просто пальнул в нее. Один раз, но этого хватило, чтобы Ира упала, а я словно на своей шкуре ощутил ее боль.
Нет, она не кричала. Видел только, что не может встать, что начала плакать, но меня даже не пустили к ней подойти. Тоха и еще трое просто взяли под руки, скрутили и вывели меня из склада. Тогда я понял, что это было предупреждение.
Если бы я начал брыкаться, они бы меня просто завалили и к Женьке бы сегодня никто не вернулся. Я бы не только стал предателем, но и доказал это на деле, а так… они просто меня отогнали от Иры.
Я все еще в стае, хотя Тоха видел, что я стал предателем. Он видел это по моим глазам. Вероятно, потому и выстрелил, прекрасно поняв, что я никогда в Иру пулю не пущу.
Мы оставляем ее прямо там. Никакой помощи, просто бросаем девчонку на полу сдыхать. Плана, видимо, ни у кого нет, и никто не хочет марать об нее руки, копать яму на этом дубаре, чтобы хотя бы как-то похоронить.
Мы разъезжаемся, Алик с пацанами в одну сторону, а я домой, хотя вижу прекрасно, что у меня Тоха на хвосте. И он, сука, не отстает.
Он ведет меня, провожает, чтоб не слинял, чтоб не наделал глупостей, и я это прекрасно вижу, потому вжимаю педаль газа до упора, боясь вот-вот сорваться и пристрелить тут к черту всех.
Мы гоним с ним на огромной скорости по трассе, и в какой-то момент Тоха быстро мигает мне фарами, а потом просто обгоняет меня и сворачивает в сторону города.
Он меня отпустил. Дал уйти или… вернуться. К ней.
Я бью по тормозам и резко разворачиваю машину. Гоню, наверное, под двести, не слыша ни хрена вокруг. Я хочу успеть. Я должен успеть, пожалуйста.
Проходит мало времени, минуты две, мы ведь недалеко уехали, и я вбегаю в этот пустой склад и вижу ее.
Ира лежит все в том же положении у стены. Под ней уже лужа крови растекалась, и она не шевелится. Совсем.
– Ира!
Я подбегаю к ней и сажусь на колени. Ее глазки открыты, полны слез. Губы почти синие, распахнутые, обветренные.
Она переводит взгляд на меня, и по ее щекам катятся слезы, а еще я вижу, как у нее из живота хлещет кровь.
– Сейчас. Сейчас!
Снимаю свою куртку и закутываю девчонку в нее, прижимаю ткань к ее ране.
– Ира, посмотри на меня! Ты слышишь, посмотри на меня!
Ловлю ее взгляд, такой испуганный, забитый просто.
– Не надо.
Она пытается от меня отползти, а я за плечи ее хватаю, не выдерживаю, я просто не могу.
– Зачем, девочка?! Что ты натворила, на хрена тебе те деньги нужны были? Я бы тебе новую жизнь дал, все был тебе дал!
– Мне так жаль…
Она плачет, а я не могу уже слезы эти ее видеть. И бросить здесь уж точно не могу. Хватаю телефон и набираю скорую, но сигнала нет, вообще не ловит, и я понимаю, что не довезу ее до города.
Слишком далеко, она потеряла кучу крови, я не знаю, что мне делать. Что, блядь, мне делать, как ей помочь?
– Сейчас все будет! Потерпи, сейчас поедем.
Пытаюсь осторожно поднять ее, а Ира вскрикивает и мотает головой.
– Не надо, нет, не надо… стой.
Не понимаю, что она делает, а Ира прикладывает ладонь к моему лицу и коротко улыбается.
– Я хочу к маме.
Ира говорит прямо, пока я прижимаю ее рану, но уже вся моя импровизированная повязка в ее крови. Все руки в ее крови, и мне становится жутко. Нет времени, нет помощи, и я… я не знаю, что мне делать.
– Ириш, ты чего, рано к маме! Все будет хорошо.
Она серьезно смотрит на меня, а после тихо говорит:
– Есть кое-что, что я люблю больше сыра. Это ты. Я люблю тебя, Саша.
Она протягивает руку и вытирает мои слезы, а я не выдерживаю, наклоняюсь и целую ее в ледяные губы. Я, блядь, понимаю, что это наш первый честный поцелуй и он же последний.
Я не чувствую в ней тепла. Когда я отстраняюсь и смотрю на Иру, замечаю, что ее взгляд поплыл. Она теряет сознание прямо у меня на руках.
– Ира… Ира, эй, только не отключайся, посмотри на меня, черт!
– Я плохая для тебя. Прости меня, хозяин.
– Ты не плохая, Ириш! ТЫ ХОРОШАЯ ДЛЯ МЕНЯ! Слышишь, детка, ты хорошая для меня! Ир! Ира! Боже…
Я хватаю ее на руки, Ира больше не говорит и не открывает свои красивые серые глаза, а я прижимаю ее к себе и ору в голос прямо по центру этого заброшенного склада.
Через час я узнаю от Женьки, что Ира его не похищала и никакого Архипова там в помине не было.
Этот трюк провернул Алик, он высек адрес садика, где был Женька, и заставил Иру выйти из дома таким образом. Сын рассказал мне, что слышал в машине и как Ира пыталась его согреть, как обещала вернуть его мне.
Ира все знала прекрасно, могла спокойно уехать на поезде, и хрен бы я потом ее нашел, но она поступила иначе.
Ира призналась в том, чего не совершала, чтобы не подставлять Женьку – и меня тоже. Вот почему она сказала про то бабло, вот почему она не упиралась. Она решила заплатить по счетам, она просто устала.
Прошло три дня
– Ты как, Леший, пришел в себя?
Лавр. Он подходит и закуривает, вижу, что хочет расспросить, что там стряслось на складе, пока он отвозил моего Женьку домой, но молчит. И правильно делает, потому что говорить об этом я не хочу. Ни с кем и ни о чем. Слишком живо еще, как и после смерти жены, не заросло, а второй раз еще хуже.
– Да, порядок.
– Мы пацанов поминать будем сегодня. Все придут, ты будешь?
– Буду.
– Сань, мне Алик рассказал, что там было. Я не знаю, что сказать даже.
– Ничего не говори.
Опускаю голову, кладу первый букет гвоздик на могилу. Наталья Ларина. Она могла бы пожить еще, да вот только болезнь не выбирает.
– Увидимся, и ты не думай, мы не звери. Такая жизнь сейчас, брат, сам знаешь. Тоха правильно поступил. Помнишь, как Хаммер говорил? Мы все пережили и это переживем.
– Помню, – отвечаю тихо, Лавр уходит, а я кладу второй букет роз на свежую могилу с надписью “Ирина Ларина”. Она тоже хотела жить, она должна была пожить еще.
Достаю из пакета кусок сыра и кладу рядом с цветами на блюдо. Ира его тоже любила, как и меня.
Конец
Помнишь ли ты, как у нас всё было,
Что мы пережили вместе.
Верь всему,
Сказала моя любовь.
Мы оба были мечтателями,
А наша любовь зародилась
Под лучами солнца незадолго до этого.
Я видела в тебе своего спасителя
И отдала тебе всю себя.
Тогда у нас всё только начиналось.
До завтра, будь моим навсегда.
Живи вечно, я буду ждать,
Вечно, как солнце.
Живи вечно ради того мгновения,
Когда найдёшь свою любовь.
Spice girls Viva forever
Тоха
Кое-что мне это напоминает, и где-то я такое недавно видел. Такой же ошалелый взгляд и наплевательское отношение на наши правила, вот только разница существенная. Если Бакиров Линку свою наказывал ни за какой просто хуй, то Леший должен наказать Ирину за дело.
Сколько ей там лет? Двадцать или двадцать два – по сути, это не имеет значения. Это не восемнадцатилетняя Линка, которая вообще была не в курсах и не понимала, что происходит. Ирка все знала прекрасно. Да, может, Серого она и любила, но, блядь, так поступают только крысы.
Было ли мне жаль эту девку? Нет, не было. Мне было жаль красавчика Хаммера и Фила, с которыми мы росли в детдоме, как дикие волчата. Бакиров всех тянул, мы, блядь, вчетвером выкарабкались из такой бедности, что вспоминать страшно, а она все испоганила.
Один звонок этой суки убил пацанов. Да, косвенно, да, конечно, Ирка не своими руками их расстреляла, но все равно. Без нее они были бы живы, и мне, честно говоря, плевать на то, чего она там добивалась и зачем.
Если бы только крысятничала, сливала инфу и сдавала братику-менту все, что мы старались сделать с Мишкой, но нет. Это был не просто слив информации. Ирина перешла границы, и она должна умереть. Я такое не прощаю, пацаны не прощают, и особенно Бакир. Хорошо, что его тут нет, потому что он бы и Лешего уже давно положил.
Саня же поплыл. Я вижу в нем это. Ему стало жаль эту девку, он так сильно старается это скрыть, и, возможно, Алик ему верит, вот только не я. Я вижу его как облупленного насквозь, и еще я вижу, что Саня в нее влюблен. По уши.
За какие-то несколько недель Леший втюхался в Ирку так, что сам готов под пули за нее броситься, и теперь его держат четверо наших пацанов.
Он не хочет ее смерти. Да, будет наказывать, заберет себе. Ну-ну, конечно, все так и поверили.
Судя по виду Ирины, он ее хорошенько помял, но она вполне себе выглядит нормально, ни синяка на ней, ни вмятины. Леший ее берег. Я это теперь отлично понимаю.
Хренов, сука, Леший! Вместо того чтобы уже давно зарыть эту крысу где-то под кустами, все это время оберегал ее и, видать, не планировал и сегодня ее отдавать. Судя по тому, как теперь защищает эту тварь, как она дорога ему, как он не хочет, чтобы мы сделали Ирке больно, он запал на нее, притом серьезно.
Я не знаю, в какой момент понял, что Леший не выстрелит. Пожалуй, еще до того момента, как он взял ствол в руки.
Между ними что-то было, и нет, я не сошел с ума, я просто, блядь, уже это видел между Линкой и Бакиром, у них такие же искры летали. Вот только там они оба были помешаны друг на друге, а тут… я не знаю.
Ирина та еще актриса. Что она Лешему делала, меня не интересует, но он стал предателем, и это значило только то, что кто-то из них должен сдохнуть, ну или двое, если уж оба такие упертые.
Я знаю Саню с подросткового возраста, когда мы сбивались в стаи и тот, кто был сильнее, становился вожаком. Так вот, Лешинский всегда был частью нашей стаи, нашим другом, нашим братом, и я теперь стою, блядь, и не понимаю, какого черта он творит.
Хуже того, в какой-то момент Ирина начала его защищать. Зачем, я не знаю, и мне не было ее жаль. Мне было жаль Лешего. Не знаю даже почему. Я не хотел, чтобы он видел это, потому что он перешел на личности там, где этого было делать нельзя.
Я взял ствол, приобнял Ирину. Она так дрожала, что даже не упиралась, и в какой-то момент мне даже показалось, что обняла меня в ответ. Она хотела этого, сделала шаг ко мне, и я выстрелил.
Леший завопил, а я спрятал этот левый ствол, схватил его за шкирку и потащил из этой дыры.
Леший
Мне казалось это каким-то бредом. Вот еще ночью я прижимаю мышку к себе, она сопит у меня на плече, и я чувствую ее теплое голое тело рядом. Спокойная, даже нежная, когда спит, хотя она и так нежная.
Когда довожу ее до состояния пластилина, с ней можно делать что угодно, реально все, Ира податливая и, кажется, слишком сильно теперь моя. Моя настолько, что так нельзя, хозяином зовет, покорная дьяволица, и ведь вижу: не играет больше, по чесноку говорит, но это ее “хозяин” меня теперь просто доводит до ручки.
Я не знаю, в какой момент все идет по пизде. Мой казавшийся надежным план не то что не срабатывает, его просто разбивают в щепки, и я, когда Тоха дает мне ствол в руки, понимаю, что они дают мне это “право” быть ее палачом, точно это что-то особенное и я это заслужил.
Она стояла там, у стены, ожидая расстрела. Дрожала и смотрела на всех нас как на волков. И на меня тоже, тогда как я был напротив и не знал, что мне делать.
Предала ведь меня, сука, она уже всех на свете предала, даже малого моего пыталась похитить. Ира должна сдохнуть за такое, так чего я смотрю в ее испуганные серые глаза и, блядь, НЕ могу нажать на курок?
Я не знаю, сколько так стоял и целился в нее, но ничего не менялось. Казалось бы, просто, сука, спусти курок, и я в какой-то момент и правда едва не выстрелил, палец дрогнул, но потом я понял, что не могу. Хуже того, я не хочу снова делать ей больно.
Да, могу воспитывать, могу ее пугать, чтоб аж уссыкалась, могу по заднице ее хлестать до крови, но я не хочу мышку убивать, потому что… потому что просто не хочу.
Нет объяснения, у меня уже даже нет для нее оправдания, ведь она все же оказалась продажной тварью, но я не хочу делать ей больно, когда она вот так смотрит на меня в упор своими серо-сине-зелеными глазами-хамелеонами.
Слабак, сопляк и конченый просто предатель – да, я знаю, вот только это ни черта не меняет. Я опустил ствол и думал, что на этом все, но это было только начало. Мне ее никто больше не отдал, и было по-детски наивно думать, что этот фокус прокатит снова, тем более в присутствии Тохи.
Алик специально его вызвал. Я думаю, это был план, чтобы я уже не отвертелся, но я, блядь, не ожидал, что Тоха выстрелит. Кто угодно, но не он.
Я думал, он Ирку сейчас возьмет и просто выведет отсюда. Тоха ее вроде обнял, а потом просто пальнул в нее. Один раз, но этого хватило, чтобы Ира упала, а я словно на своей шкуре ощутил ее боль.
Нет, она не кричала. Видел только, что не может встать, что начала плакать, но меня даже не пустили к ней подойти. Тоха и еще трое просто взяли под руки, скрутили и вывели меня из склада. Тогда я понял, что это было предупреждение.
Если бы я начал брыкаться, они бы меня просто завалили и к Женьке бы сегодня никто не вернулся. Я бы не только стал предателем, но и доказал это на деле, а так… они просто меня отогнали от Иры.
Я все еще в стае, хотя Тоха видел, что я стал предателем. Он видел это по моим глазам. Вероятно, потому и выстрелил, прекрасно поняв, что я никогда в Иру пулю не пущу.
Мы оставляем ее прямо там. Никакой помощи, просто бросаем девчонку на полу сдыхать. Плана, видимо, ни у кого нет, и никто не хочет марать об нее руки, копать яму на этом дубаре, чтобы хотя бы как-то похоронить.
Мы разъезжаемся, Алик с пацанами в одну сторону, а я домой, хотя вижу прекрасно, что у меня Тоха на хвосте. И он, сука, не отстает.
Он ведет меня, провожает, чтоб не слинял, чтоб не наделал глупостей, и я это прекрасно вижу, потому вжимаю педаль газа до упора, боясь вот-вот сорваться и пристрелить тут к черту всех.
Мы гоним с ним на огромной скорости по трассе, и в какой-то момент Тоха быстро мигает мне фарами, а потом просто обгоняет меня и сворачивает в сторону города.
Он меня отпустил. Дал уйти или… вернуться. К ней.
Я бью по тормозам и резко разворачиваю машину. Гоню, наверное, под двести, не слыша ни хрена вокруг. Я хочу успеть. Я должен успеть, пожалуйста.
Проходит мало времени, минуты две, мы ведь недалеко уехали, и я вбегаю в этот пустой склад и вижу ее.
Ира лежит все в том же положении у стены. Под ней уже лужа крови растекалась, и она не шевелится. Совсем.
– Ира!
Я подбегаю к ней и сажусь на колени. Ее глазки открыты, полны слез. Губы почти синие, распахнутые, обветренные.
Она переводит взгляд на меня, и по ее щекам катятся слезы, а еще я вижу, как у нее из живота хлещет кровь.
– Сейчас. Сейчас!
Снимаю свою куртку и закутываю девчонку в нее, прижимаю ткань к ее ране.
– Ира, посмотри на меня! Ты слышишь, посмотри на меня!
Ловлю ее взгляд, такой испуганный, забитый просто.
– Не надо.
Она пытается от меня отползти, а я за плечи ее хватаю, не выдерживаю, я просто не могу.
– Зачем, девочка?! Что ты натворила, на хрена тебе те деньги нужны были? Я бы тебе новую жизнь дал, все был тебе дал!
– Мне так жаль…
Она плачет, а я не могу уже слезы эти ее видеть. И бросить здесь уж точно не могу. Хватаю телефон и набираю скорую, но сигнала нет, вообще не ловит, и я понимаю, что не довезу ее до города.
Слишком далеко, она потеряла кучу крови, я не знаю, что мне делать. Что, блядь, мне делать, как ей помочь?
– Сейчас все будет! Потерпи, сейчас поедем.
Пытаюсь осторожно поднять ее, а Ира вскрикивает и мотает головой.
– Не надо, нет, не надо… стой.
Не понимаю, что она делает, а Ира прикладывает ладонь к моему лицу и коротко улыбается.
– Я хочу к маме.
Ира говорит прямо, пока я прижимаю ее рану, но уже вся моя импровизированная повязка в ее крови. Все руки в ее крови, и мне становится жутко. Нет времени, нет помощи, и я… я не знаю, что мне делать.
– Ириш, ты чего, рано к маме! Все будет хорошо.
Она серьезно смотрит на меня, а после тихо говорит:
– Есть кое-что, что я люблю больше сыра. Это ты. Я люблю тебя, Саша.
Она протягивает руку и вытирает мои слезы, а я не выдерживаю, наклоняюсь и целую ее в ледяные губы. Я, блядь, понимаю, что это наш первый честный поцелуй и он же последний.
Я не чувствую в ней тепла. Когда я отстраняюсь и смотрю на Иру, замечаю, что ее взгляд поплыл. Она теряет сознание прямо у меня на руках.
– Ира… Ира, эй, только не отключайся, посмотри на меня, черт!
– Я плохая для тебя. Прости меня, хозяин.
– Ты не плохая, Ириш! ТЫ ХОРОШАЯ ДЛЯ МЕНЯ! Слышишь, детка, ты хорошая для меня! Ир! Ира! Боже…
Я хватаю ее на руки, Ира больше не говорит и не открывает свои красивые серые глаза, а я прижимаю ее к себе и ору в голос прямо по центру этого заброшенного склада.
Через час я узнаю от Женьки, что Ира его не похищала и никакого Архипова там в помине не было.
Этот трюк провернул Алик, он высек адрес садика, где был Женька, и заставил Иру выйти из дома таким образом. Сын рассказал мне, что слышал в машине и как Ира пыталась его согреть, как обещала вернуть его мне.
Ира все знала прекрасно, могла спокойно уехать на поезде, и хрен бы я потом ее нашел, но она поступила иначе.
Ира призналась в том, чего не совершала, чтобы не подставлять Женьку – и меня тоже. Вот почему она сказала про то бабло, вот почему она не упиралась. Она решила заплатить по счетам, она просто устала.
Прошло три дня
– Ты как, Леший, пришел в себя?
Лавр. Он подходит и закуривает, вижу, что хочет расспросить, что там стряслось на складе, пока он отвозил моего Женьку домой, но молчит. И правильно делает, потому что говорить об этом я не хочу. Ни с кем и ни о чем. Слишком живо еще, как и после смерти жены, не заросло, а второй раз еще хуже.
– Да, порядок.
– Мы пацанов поминать будем сегодня. Все придут, ты будешь?
– Буду.
– Сань, мне Алик рассказал, что там было. Я не знаю, что сказать даже.
– Ничего не говори.
Опускаю голову, кладу первый букет гвоздик на могилу. Наталья Ларина. Она могла бы пожить еще, да вот только болезнь не выбирает.
– Увидимся, и ты не думай, мы не звери. Такая жизнь сейчас, брат, сам знаешь. Тоха правильно поступил. Помнишь, как Хаммер говорил? Мы все пережили и это переживем.
– Помню, – отвечаю тихо, Лавр уходит, а я кладу второй букет роз на свежую могилу с надписью “Ирина Ларина”. Она тоже хотела жить, она должна была пожить еще.
Достаю из пакета кусок сыра и кладу рядом с цветами на блюдо. Ира его тоже любила, как и меня.
Конец
Помнишь ли ты, как у нас всё было,
Что мы пережили вместе.
Верь всему,
Сказала моя любовь.
Мы оба были мечтателями,
А наша любовь зародилась
Под лучами солнца незадолго до этого.
Я видела в тебе своего спасителя
И отдала тебе всю себя.
Тогда у нас всё только начиналось.
До завтра, будь моим навсегда.
Живи вечно, я буду ждать,
Вечно, как солнце.
Живи вечно ради того мгновения,
Когда найдёшь свою любовь.
Spice girls Viva forever
Тоха
Кое-что мне это напоминает, и где-то я такое недавно видел. Такой же ошалелый взгляд и наплевательское отношение на наши правила, вот только разница существенная. Если Бакиров Линку свою наказывал ни за какой просто хуй, то Леший должен наказать Ирину за дело.
Сколько ей там лет? Двадцать или двадцать два – по сути, это не имеет значения. Это не восемнадцатилетняя Линка, которая вообще была не в курсах и не понимала, что происходит. Ирка все знала прекрасно. Да, может, Серого она и любила, но, блядь, так поступают только крысы.
Было ли мне жаль эту девку? Нет, не было. Мне было жаль красавчика Хаммера и Фила, с которыми мы росли в детдоме, как дикие волчата. Бакиров всех тянул, мы, блядь, вчетвером выкарабкались из такой бедности, что вспоминать страшно, а она все испоганила.
Один звонок этой суки убил пацанов. Да, косвенно, да, конечно, Ирка не своими руками их расстреляла, но все равно. Без нее они были бы живы, и мне, честно говоря, плевать на то, чего она там добивалась и зачем.
Если бы только крысятничала, сливала инфу и сдавала братику-менту все, что мы старались сделать с Мишкой, но нет. Это был не просто слив информации. Ирина перешла границы, и она должна умереть. Я такое не прощаю, пацаны не прощают, и особенно Бакир. Хорошо, что его тут нет, потому что он бы и Лешего уже давно положил.
Саня же поплыл. Я вижу в нем это. Ему стало жаль эту девку, он так сильно старается это скрыть, и, возможно, Алик ему верит, вот только не я. Я вижу его как облупленного насквозь, и еще я вижу, что Саня в нее влюблен. По уши.
За какие-то несколько недель Леший втюхался в Ирку так, что сам готов под пули за нее броситься, и теперь его держат четверо наших пацанов.
Он не хочет ее смерти. Да, будет наказывать, заберет себе. Ну-ну, конечно, все так и поверили.
Судя по виду Ирины, он ее хорошенько помял, но она вполне себе выглядит нормально, ни синяка на ней, ни вмятины. Леший ее берег. Я это теперь отлично понимаю.
Хренов, сука, Леший! Вместо того чтобы уже давно зарыть эту крысу где-то под кустами, все это время оберегал ее и, видать, не планировал и сегодня ее отдавать. Судя по тому, как теперь защищает эту тварь, как она дорога ему, как он не хочет, чтобы мы сделали Ирке больно, он запал на нее, притом серьезно.
Я не знаю, в какой момент понял, что Леший не выстрелит. Пожалуй, еще до того момента, как он взял ствол в руки.
Между ними что-то было, и нет, я не сошел с ума, я просто, блядь, уже это видел между Линкой и Бакиром, у них такие же искры летали. Вот только там они оба были помешаны друг на друге, а тут… я не знаю.
Ирина та еще актриса. Что она Лешему делала, меня не интересует, но он стал предателем, и это значило только то, что кто-то из них должен сдохнуть, ну или двое, если уж оба такие упертые.
Я знаю Саню с подросткового возраста, когда мы сбивались в стаи и тот, кто был сильнее, становился вожаком. Так вот, Лешинский всегда был частью нашей стаи, нашим другом, нашим братом, и я теперь стою, блядь, и не понимаю, какого черта он творит.
Хуже того, в какой-то момент Ирина начала его защищать. Зачем, я не знаю, и мне не было ее жаль. Мне было жаль Лешего. Не знаю даже почему. Я не хотел, чтобы он видел это, потому что он перешел на личности там, где этого было делать нельзя.
Я взял ствол, приобнял Ирину. Она так дрожала, что даже не упиралась, и в какой-то момент мне даже показалось, что обняла меня в ответ. Она хотела этого, сделала шаг ко мне, и я выстрелил.
Леший завопил, а я спрятал этот левый ствол, схватил его за шкирку и потащил из этой дыры.
Леший
Мне казалось это каким-то бредом. Вот еще ночью я прижимаю мышку к себе, она сопит у меня на плече, и я чувствую ее теплое голое тело рядом. Спокойная, даже нежная, когда спит, хотя она и так нежная.
Когда довожу ее до состояния пластилина, с ней можно делать что угодно, реально все, Ира податливая и, кажется, слишком сильно теперь моя. Моя настолько, что так нельзя, хозяином зовет, покорная дьяволица, и ведь вижу: не играет больше, по чесноку говорит, но это ее “хозяин” меня теперь просто доводит до ручки.
Я не знаю, в какой момент все идет по пизде. Мой казавшийся надежным план не то что не срабатывает, его просто разбивают в щепки, и я, когда Тоха дает мне ствол в руки, понимаю, что они дают мне это “право” быть ее палачом, точно это что-то особенное и я это заслужил.
Она стояла там, у стены, ожидая расстрела. Дрожала и смотрела на всех нас как на волков. И на меня тоже, тогда как я был напротив и не знал, что мне делать.
Предала ведь меня, сука, она уже всех на свете предала, даже малого моего пыталась похитить. Ира должна сдохнуть за такое, так чего я смотрю в ее испуганные серые глаза и, блядь, НЕ могу нажать на курок?
Я не знаю, сколько так стоял и целился в нее, но ничего не менялось. Казалось бы, просто, сука, спусти курок, и я в какой-то момент и правда едва не выстрелил, палец дрогнул, но потом я понял, что не могу. Хуже того, я не хочу снова делать ей больно.
Да, могу воспитывать, могу ее пугать, чтоб аж уссыкалась, могу по заднице ее хлестать до крови, но я не хочу мышку убивать, потому что… потому что просто не хочу.
Нет объяснения, у меня уже даже нет для нее оправдания, ведь она все же оказалась продажной тварью, но я не хочу делать ей больно, когда она вот так смотрит на меня в упор своими серо-сине-зелеными глазами-хамелеонами.
Слабак, сопляк и конченый просто предатель – да, я знаю, вот только это ни черта не меняет. Я опустил ствол и думал, что на этом все, но это было только начало. Мне ее никто больше не отдал, и было по-детски наивно думать, что этот фокус прокатит снова, тем более в присутствии Тохи.
Алик специально его вызвал. Я думаю, это был план, чтобы я уже не отвертелся, но я, блядь, не ожидал, что Тоха выстрелит. Кто угодно, но не он.
Я думал, он Ирку сейчас возьмет и просто выведет отсюда. Тоха ее вроде обнял, а потом просто пальнул в нее. Один раз, но этого хватило, чтобы Ира упала, а я словно на своей шкуре ощутил ее боль.
Нет, она не кричала. Видел только, что не может встать, что начала плакать, но меня даже не пустили к ней подойти. Тоха и еще трое просто взяли под руки, скрутили и вывели меня из склада. Тогда я понял, что это было предупреждение.
Если бы я начал брыкаться, они бы меня просто завалили и к Женьке бы сегодня никто не вернулся. Я бы не только стал предателем, но и доказал это на деле, а так… они просто меня отогнали от Иры.
Я все еще в стае, хотя Тоха видел, что я стал предателем. Он видел это по моим глазам. Вероятно, потому и выстрелил, прекрасно поняв, что я никогда в Иру пулю не пущу.
Мы оставляем ее прямо там. Никакой помощи, просто бросаем девчонку на полу сдыхать. Плана, видимо, ни у кого нет, и никто не хочет марать об нее руки, копать яму на этом дубаре, чтобы хотя бы как-то похоронить.
Мы разъезжаемся, Алик с пацанами в одну сторону, а я домой, хотя вижу прекрасно, что у меня Тоха на хвосте. И он, сука, не отстает.
Он ведет меня, провожает, чтоб не слинял, чтоб не наделал глупостей, и я это прекрасно вижу, потому вжимаю педаль газа до упора, боясь вот-вот сорваться и пристрелить тут к черту всех.
Мы гоним с ним на огромной скорости по трассе, и в какой-то момент Тоха быстро мигает мне фарами, а потом просто обгоняет меня и сворачивает в сторону города.
Он меня отпустил. Дал уйти или… вернуться. К ней.
Я бью по тормозам и резко разворачиваю машину. Гоню, наверное, под двести, не слыша ни хрена вокруг. Я хочу успеть. Я должен успеть, пожалуйста.
Проходит мало времени, минуты две, мы ведь недалеко уехали, и я вбегаю в этот пустой склад и вижу ее.
Ира лежит все в том же положении у стены. Под ней уже лужа крови растекалась, и она не шевелится. Совсем.
– Ира!
Я подбегаю к ней и сажусь на колени. Ее глазки открыты, полны слез. Губы почти синие, распахнутые, обветренные.
Она переводит взгляд на меня, и по ее щекам катятся слезы, а еще я вижу, как у нее из живота хлещет кровь.
– Сейчас. Сейчас!
Снимаю свою куртку и закутываю девчонку в нее, прижимаю ткань к ее ране.
– Ира, посмотри на меня! Ты слышишь, посмотри на меня!
Ловлю ее взгляд, такой испуганный, забитый просто.
– Не надо.
Она пытается от меня отползти, а я за плечи ее хватаю, не выдерживаю, я просто не могу.
– Зачем, девочка?! Что ты натворила, на хрена тебе те деньги нужны были? Я бы тебе новую жизнь дал, все был тебе дал!
– Мне так жаль…
Она плачет, а я не могу уже слезы эти ее видеть. И бросить здесь уж точно не могу. Хватаю телефон и набираю скорую, но сигнала нет, вообще не ловит, и я понимаю, что не довезу ее до города.
Слишком далеко, она потеряла кучу крови, я не знаю, что мне делать. Что, блядь, мне делать, как ей помочь?
– Сейчас все будет! Потерпи, сейчас поедем.
Пытаюсь осторожно поднять ее, а Ира вскрикивает и мотает головой.
– Не надо, нет, не надо… стой.
Не понимаю, что она делает, а Ира прикладывает ладонь к моему лицу и коротко улыбается.
– Я хочу к маме.
Ира говорит прямо, пока я прижимаю ее рану, но уже вся моя импровизированная повязка в ее крови. Все руки в ее крови, и мне становится жутко. Нет времени, нет помощи, и я… я не знаю, что мне делать.
– Ириш, ты чего, рано к маме! Все будет хорошо.
Она серьезно смотрит на меня, а после тихо говорит:
– Есть кое-что, что я люблю больше сыра. Это ты. Я люблю тебя, Саша.
Она протягивает руку и вытирает мои слезы, а я не выдерживаю, наклоняюсь и целую ее в ледяные губы. Я, блядь, понимаю, что это наш первый честный поцелуй и он же последний.
Я не чувствую в ней тепла. Когда я отстраняюсь и смотрю на Иру, замечаю, что ее взгляд поплыл. Она теряет сознание прямо у меня на руках.
– Ира… Ира, эй, только не отключайся, посмотри на меня, черт!
– Я плохая для тебя. Прости меня, хозяин.
– Ты не плохая, Ириш! ТЫ ХОРОШАЯ ДЛЯ МЕНЯ! Слышишь, детка, ты хорошая для меня! Ир! Ира! Боже…
Я хватаю ее на руки, Ира больше не говорит и не открывает свои красивые серые глаза, а я прижимаю ее к себе и ору в голос прямо по центру этого заброшенного склада.
Через час я узнаю от Женьки, что Ира его не похищала и никакого Архипова там в помине не было.
Этот трюк провернул Алик, он высек адрес садика, где был Женька, и заставил Иру выйти из дома таким образом. Сын рассказал мне, что слышал в машине и как Ира пыталась его согреть, как обещала вернуть его мне.
Ира все знала прекрасно, могла спокойно уехать на поезде, и хрен бы я потом ее нашел, но она поступила иначе.
Ира призналась в том, чего не совершала, чтобы не подставлять Женьку – и меня тоже. Вот почему она сказала про то бабло, вот почему она не упиралась. Она решила заплатить по счетам, она просто устала.
Прошло три дня
– Ты как, Леший, пришел в себя?
Лавр. Он подходит и закуривает, вижу, что хочет расспросить, что там стряслось на складе, пока он отвозил моего Женьку домой, но молчит. И правильно делает, потому что говорить об этом я не хочу. Ни с кем и ни о чем. Слишком живо еще, как и после смерти жены, не заросло, а второй раз еще хуже.
– Да, порядок.
– Мы пацанов поминать будем сегодня. Все придут, ты будешь?
– Буду.
– Сань, мне Алик рассказал, что там было. Я не знаю, что сказать даже.
– Ничего не говори.
Опускаю голову, кладу первый букет гвоздик на могилу. Наталья Ларина. Она могла бы пожить еще, да вот только болезнь не выбирает.
– Увидимся, и ты не думай, мы не звери. Такая жизнь сейчас, брат, сам знаешь. Тоха правильно поступил. Помнишь, как Хаммер говорил? Мы все пережили и это переживем.
– Помню, – отвечаю тихо, Лавр уходит, а я кладу второй букет роз на свежую могилу с надписью “Ирина Ларина”. Она тоже хотела жить, она должна была пожить еще.
Достаю из пакета кусок сыра и кладу рядом с цветами на блюдо. Ира его тоже любила, как и меня.
Конец
Помнишь ли ты, как у нас всё было,
Что мы пережили вместе.
Верь всему,
Сказала моя любовь.
Мы оба были мечтателями,
А наша любовь зародилась
Под лучами солнца незадолго до этого.
Я видела в тебе своего спасителя
И отдала тебе всю себя.
Тогда у нас всё только начиналось.
До завтра, будь моим навсегда.
Живи вечно, я буду ждать,
Вечно, как солнце.
Живи вечно ради того мгновения,
Когда найдёшь свою любовь.
Spice girls Viva forever
Я думал, что рехнусь там с ней на этом складе. Ира потеряла сознание, телефон вообще не ловил, и я схватил ее на руки, выбежал из здания и увидел подъезжающую бригаду скорой.
Я догадываюсь, кто ее вызвал, но сейчас мне вообще не до этого. Иру забирают сразу на операционный стол, а я стою под дверью и не знаю, что мне делать.
Я ее не уберег. Обещал ее матери и все равно не уберег.
Ее оперируют пять часов, я сдаю кровь, хоть в чем-то мы с ней одинаковы, и через два дня она приходит в себя. Бледная, такая бледная и такая моя.
Когда вижу ее серые глазки, у меня от радости просто трепещет все внутри, она молча смотрит на меня, лежа на большой больничной койке в отдаленной от всех палате, а я чувствую, что меня просто распирает от радости видеть ее живой.
– Не надо… – шепчет слабо и начинает плакать, а я не могу видеть больше ее слезы. Я просто не могу уже.
Подхожу ближе и беру ее за руку, целую ладонь, как преданный пес. Ручной, приручила все же, чертовка.
– Тише, не бойся.
Она тяжело дышит и вся дрожит. Я хочу схватить ее и вжать в себя, да только Ира порезана теперь, и это дело будет долго заживать. Тоха, сука, старался.
– Пожалуйста, нет.
– Ира, посмотри на меня. Мне в глаза.
Ловлю ее взгляд, крепче сжимаю руку.
– Все хорошо. Больше нечего бояться. Все кончено. Просто отдыхай. Тебе надо поспать.
– Будь рядом. Будь со мной рядом, хорошо?
– Да, я здесь. Все время буду с тобой.
Она держит меня за руку и медленно прикрывает глаза. Только-только отходит от наркоза, и я сижу с ней всю ночь, не отпуская руки.
В этот момент, кажется, я что-то понимаю. Что не хочу ее отпускать от себя. Совсем.
Я всегда была жутко трусливой, но, оказывается, умирать не так страшно, если есть какая-то благая цель. У меня была такая цель – спасти Женю и уберечь Сашу. Он вернулся тогда ко мне. Я точно помню, как Саша держал меня на руках и прижимал мою рану своей курткой.
Он меня согревал, что-то говорил мне, а я рыдала, точно маленькая девочка, от страха, но, наверное, больше от благодарности за то, что он меня не бросил. Все бросили, но только не Леший, и это было так честно, так по-доброму ко мне, что, пожалуй, я бы еще раз умерла у него на руках и ни о чем бы не жалела.
Помню, как Саша наклонился и поцеловал меня. Мы оба понимали, что нам надо попрощаться, и, пожалуй, это было лучшее прощание. Без слов, просто обнять друг друга, и мне тогда уже больше не было не страшно.
Не знаю, как это работает, но с Лешим мне стало очень спокойно, а потом, кажется, я просто отключилась. Я уплывала очень далеко, думаю, это была та самая шлюпка, которая вела меня к маме, но в какой-то момент я начала слышать его громкий голос. Леший кричал, он не давал уплыть, совсем меня не пускал, и моя шлюпка закрутилась, ее вынесло огромным потоком воды на берег.
Я открываю глаза и вижу, что вокруг полумрак. Что-то пищит, над головой какие-то провода, и в руке торчит трубка с чем-то красным. Первая реакция, конечно, шок. Не понимаю ни где я, ни что случилось, пока живот не пронзает острой болью, и я начинаю плакать, а после вижу его.
Леший рядом сидит на стуле, и он… он за руку меня берет, начинает что-то говорить, успокаивает, а я не могу. Просто плачу, пока не чувствую, как он целует мою руку, и прикрываю глаза. Это очень тяжелая ночь, я то сплю, то просыпаюсь, но каждый раз вижу, что Леший рядом, все так же держит меня за руку, и это помогает не сойти с ума.
– Воды… – шепчу с закрытыми глазами и чувствую, как губ касается влажная марля.
– Еще. Я хочу еще, – мурлычу и слышу до боли знакомый смех. Открываю глаза. Уже светло, и Леший рядом.
– Доброе утро, детка.
Он улыбается мне и берет меня за руку, мы сплетаем наши пальцы, а мне так стыдно становится, просто до жути.
– Что… что произошло? Я умерла?
– Ира умерла, а Кира выжила. Испугалась моя мышка. Всю правду мне выдала.
Усмехается, а я не понимаю.
– Нет, пожалуйста, не надо. Не отдавай меня им…
– Эй-эй, посмотри на меня! Малыш, ты все начнешь сначала и будешь жить, понимаешь меня?
– Нет.
Опускаю голову и прикрываю глаза. Мне жутко стыдно. Леший ведь до сих пор думает, что я его сына похитила, боже.
– Прости, я не хотела, чтобы Женя… я не хотела…
– Я знаю все. Знаю, что ты не вредила Женьке. Не плачь.
– Что со мной будет, Саш?
– Все будет хорошо с тобой, ты больше не одна.
– А кто за меня?
– Я за тебя.
– Спасибо, хозяин.
– Девочка, я больше не твой хозяин. Понимаешь? Я больше не твой хозяин, и ты не моя вещь.
– А кто я для тебя?
– Ты моя любимая, Ир. Понимаешь? Зови меня по имени. Не бойся ничего. У тебя все будет хорошо, веришь мне?
– Ты будешь наказывать меня снова?
– Если не будешь слушаться, накажу твою непослушную задницу, но позже. Сейчас ты слишком жалко для этого выглядишь, хотя моя кровь в тебе уже течет.
– Нет… Ты дал мне свою кровь?
– Как видишь, кое в чем мы все же подходим друг другу.
Усмехается своей фирменной белоснежной улыбкой и дает мне воды.
– Зачем ты вернулся, зачем меня забрал, Саша?
– Потому что не успел сказать тебе кое-что.
– Что?
Саша наклоняется и целует меня в сухие губы, тогда как я осторожно кладу ему руки на широкие плечи. Касаемся носами, он вытирает мои слезы и пронзительно смотрит мне в глаза.
– Что я тоже тебя люблю, Ириш. Прости, что не защитил, – шепчет, а я не могу. Просто не могу.
– Ты и не должен был. Я плохая.
Леший пристально смотрит на меня, а после серьезно говорит:
– Должен, и я еще хуже, малыш, так что меня это не смущает. Ириша моя. Как же сильно я испугался за тебя. Не бойся ничего.
– Что со мной будет теперь, Саш?
– Будешь жить. Начнешь все заново.
– Я не хочу заново. Я хочу с тобой.
– Уверена?
– Да.
– Тогда придется купить еще два билета.
– Тоха, ты черт!
Толкаю его со всей дури, а он сдачи дает, мне влетает по челюсти на раз-два. Убил бы, да вот только нельзя. Его точно нельзя.
– Успокойся! Так надо было, сам знаешь. Никто бы вас не отпустил там.
– Ты Ирку чуть не убил! Сука, ты, блядь, едва ее не прикончил там!
– Ну не прикончил же, иначе ты бы сейчас не говорил со мной, а я бы уже лежал с пулей в башке. Выжила, значит. У меня глаз-алмаз, а ты остынь, Саня. Я знал, куда целиться, чтобы было много крови, но минимальный ущерб.
Стискиваю зубы. Я перехватил Тоху у клуба. Ире уже лучше, и я не знаю, как все это выдержал. Считал минуты, не зная, что теперь будет.
Тоха выглядит опешившим, но глаз не отводит. Мы оба знаем, что он дал ей шанс. Вот таким идиотским способом.
– Скорую тоже ты вызвал?
– Нет, блядь, дядя Петя!
Закатывает глаза. Все же я его ненавижу. Делаю глубокий вдох, не хочу привлекать внимание, лишние глаза нам точно ничем не помогут.
– Ну как она?
– В реанимации. Прооперировали уже, очнулась. Почему, Тоха? Просто скажи: почему?
– Потому что я понял, что ты не сможешь. Ты безумно влюблен в Ирку. За километр видно. И ты бы не выстрелил в нее в жизни. Тебе было ее жаль.
– Не было.
– Не ври! Размяк ты, Санек. Еще один по хребту перебитый. Жаль мне вас, аж страшно. Забирай девку и увози по-тихому. Никакой Ирины Лариной больше нет. Долг забрали. Все. Уезжай. Замаячишь где-то с ней рядом в городе – я сам тебя положу. Понял?
– Понял.
Отвожу глаза, понимая, что стану изгоем ради нее, я не смогу Иру оставить в этом городе, потому что на кладбище уже есть ее могила, и все равно. Мне похуй. Она будет жить.
Тоха закуривает и глубоко затягивается, мы стоим у крыльца и молча курим, а после он взгляд на меня переводит.
– Саня, а куда Алик делся? Что-то он на связь не выходит.
– Я не мама его. Откуда мне знать? – пожимаю плечами, стиснув зубы. Что я ему скажу? Что Алик в бетоне уже под новостройкой? Я думаю, для Тохи это лишняя информация, хотя он и так все прекрасно понял.
– Ирка не похищала моего малого, Тоха. Хотя бы это на нее не вешайте. Это был Алик. Он ее подставил.
– Да я понял, понял. Не дурак. Алик много взял на себя, и он был придурком. Бывай, Леший, не пропадай.
– Ты тоже. Должен буду. Обращайся.
– Не дай бог мне твоя помощь понадобится.
– Не зарекайся, брат. Спасибо.
– Вали уже. Не маячь мне тут.
Пожимаем руки, и, еще немного попетляв по городу и убедившись, что хвоста нет, я еду к Ире.
Вхожу к той, ради которой предал все и ничуть не жалею, ведь, зайдя в палату, вижу, как Ира меня замечает, ее серые глазки загораются, и она смущенно улыбается мне.
– Ты пришел…
– Ну куда ж я от тебя денусь, – усмехаюсь ей в ответ, закрывая дверь палаты изнутри и подходя к любимой.
Порой нужно умереть, чтобы начать жизнь заново. Совсем другую, полную, неожиданную жизнь даже для себя.
Я ступаю босая по горячему песку. В лицо дует теплый ветер, и нет, это не рай, мне там место заказано, я просто впервые вижу море. Такое огромное и синее, кажется, в нем нет конца.
– Кирюха, давай помогай!
– Мне бегать тяжело. Давайте сами.
Саша и Женя запускают воздушного змея. Он уже так высоко поднялся в небо, что кажется, вот-вот взлетит в облака.
Мы уехали. Саша увез меня оттуда, где я наделала много ошибок. Он дал мне все, начиная от документов и нового имени и заканчивая учебой. Я учусь на кондитера. Буду радовать Женю тортами, ведь он обожает сладости, и, кажется, мы с ним нашли общий язык и… с его папой тоже.
Саша осуществил не одну мою мечту. Он дал мне шанс, когда его уже не было, и я больше не пытаюсь никуда сбегать, потому что впервые в жизни счастлива.
Он иногда ездит к друзьям, помогает им, но всегда возвращается ко мне.
– Саш, меня все еще ищут? – спрашиваю, когда вечером остаемся наедине. Женя уже спит, а мы сидим на берегу у самого моря, бросая камушки в воду и смотря за прекрасным закатом солнца.
– Нет, конечно. Тебя уже давно похоронили – кому сдались мертвецы?
– А если Тоха все расскажет? Он ведь знает. Я думаю, он тогда специально там выстрелил в меня так, чтобы пуля прошла навылет. Я помню, что он прицеливался даже, потому так близко подошел ко мне.
Саша протягивает руку и приобнимает меня, привлекает к себе.
– Кира, Тоха тебя спас, но он не будет никому ничего говорить о нас. У него у самого семья.
– А Алик? Вдруг он что-то поймет и будет меня искать?
– Он не будет тебя искать. Не бойся.
– Почему?
– Потому что Алика больше нет. Совсем. Я хуже тебя, и покушение на сына я не прощаю. Понимаешь?
– Да. А ты верил тогда мне на складе, когда я сказала, что все ради денег?
– Нет. На хрен тебе эти деньги? Ты мне очень старательно врала, но я тебя насквозь вижу. Ты бы не обидела моего пацана.
Саша гладит меня по щеке, поправляет мои волосы. Они уже отросли, достают до плеч, такие же густые, и, кажется, я выгляжу уже не так паршиво, потому что вижу, как Саша смотрит меня. Это прекрасно – чувствовать и понимать, что нравишься своему мужчине.
– Саша, а ты не будешь жалеть о том, что отказался от всего ради меня?
– Нет, ты и есть все для меня. И от тебя я как раз не отказываюсь.
–. Я люблю тебя.
– Я люблю тебя тоже.
– А когда я тебе понравилась?
– Сразу. В клубе еще увидел тебя. Обомлел.
– Леший!
– Ай, не дерись! Иди сюда, Кирюх.
Мы прижимаемся друг к другу и целуемся на пляже, слушая шум волн и обнимая друг друга.
Через год у нас рождается совместный сыночек, и мы живем в тихом гражданском браке. Так я приобретаю мужа и теперь уже двоих сыновей.
Отданная на смерть, предательница и крыса, я обретаю счастье с тем, кто спас меня от бед, укрыл собой и в кого я бессовестно и навсегда влюбилась.
Первые два месяца Ира – а теперь уже с новым именем Кира – боится особенно сильно. Вскакивает среди ночи, а потом ревет и прижимается ко мне. Мне же только и остается, что обнимать ее и гладить. Она еще пару раз называет меня хозяином. Один раз даже при Женьке, и я не знаю… Мне просто паршиво от этого становится.
Кира извиняется, тогда как я понимаю, что перегнул палку в ее перевоспитании.
Больше всего я боюсь, что Кира будет сломлена, забита и будет бояться меня, но после операции она постепенно отходит, подпускает к себе.
Все хорошо, я с облегчением выдыхаю, когда вижу, как она смеется, как хочет играть с Женькой и как по утрам готовит завтрак, пританцовывая у плиты.
Не сломал, она все такая же заноза, пусть и усвоила хороший урок. Ира взяла этот второй шанс, и я уже вижу, что у нее все получается. Я увожу ее далеко к морю и ловлю моменты, как она радуется, когда впервые видит его. Как смеется, бросается мне на шею, с благодарностью покрывая скулы поцелуями.
Да, я растаял от этой колючки, но, пожалуй, я бы ни на что ее не променял. А потом Кира беременеет и рожает мне еще одного пацана. Она усыновляет Женьку, который как-то сам по себе начинает называть ее мамой, и я вижу, что у нее отлично получается быть именно мамой. Кира расцвела, и я счастлив видеть, когда она жует свой сыр, а после замечает меня и улыбается.
– Кто тут топчет сыр втихаря?
– Я. Твоя любимая мышка.
– Нет. Ты просто моя любимая. Иди ко мне.
Обнимаю ее и нежно прижимаю к себе. Она смотрит мне в глаза и смущенно произносит:
– Я люблю тебя, Саша. Не оставляй меня, прошу.
– Я тоже люблю тебя, Ириш. Я буду с тобой всегда.
Конец
Я думал, что рехнусь там с ней на этом складе. Ира потеряла сознание, телефон вообще не ловил, и я схватил ее на руки, выбежал из здания и увидел подъезжающую бригаду скорой.
Я догадываюсь, кто ее вызвал, но сейчас мне вообще не до этого. Иру забирают сразу на операционный стол, а я стою под дверью и не знаю, что мне делать.
Я ее не уберег. Обещал ее матери и все равно не уберег.
Ее оперируют пять часов, я сдаю кровь, хоть в чем-то мы с ней одинаковы, и через два дня она приходит в себя. Бледная, такая бледная и такая моя.
Когда вижу ее серые глазки, у меня от радости просто трепещет все внутри, она молча смотрит на меня, лежа на большой больничной койке в отдаленной от всех палате, а я чувствую, что меня просто распирает от радости видеть ее живой.
– Не надо… – шепчет слабо и начинает плакать, а я не могу видеть больше ее слезы. Я просто не могу уже.
Подхожу ближе и беру ее за руку, целую ладонь, как преданный пес. Ручной, приручила все же, чертовка.
– Тише, не бойся.
Она тяжело дышит и вся дрожит. Я хочу схватить ее и вжать в себя, да только Ира порезана теперь, и это дело будет долго заживать. Тоха, сука, старался.
– Пожалуйста, нет.
– Ира, посмотри на меня. Мне в глаза.
Ловлю ее взгляд, крепче сжимаю руку.
– Все хорошо. Больше нечего бояться. Все кончено. Просто отдыхай. Тебе надо поспать.
– Будь рядом. Будь со мной рядом, хорошо?
– Да, я здесь. Все время буду с тобой.
Она держит меня за руку и медленно прикрывает глаза. Только-только отходит от наркоза, и я сижу с ней всю ночь, не отпуская руки.
В этот момент, кажется, я что-то понимаю. Что не хочу ее отпускать от себя. Совсем.
Я всегда была жутко трусливой, но, оказывается, умирать не так страшно, если есть какая-то благая цель. У меня была такая цель – спасти Женю и уберечь Сашу. Он вернулся тогда ко мне. Я точно помню, как Саша держал меня на руках и прижимал мою рану своей курткой.
Он меня согревал, что-то говорил мне, а я рыдала, точно маленькая девочка, от страха, но, наверное, больше от благодарности за то, что он меня не бросил. Все бросили, но только не Леший, и это было так честно, так по-доброму ко мне, что, пожалуй, я бы еще раз умерла у него на руках и ни о чем бы не жалела.
Помню, как Саша наклонился и поцеловал меня. Мы оба понимали, что нам надо попрощаться, и, пожалуй, это было лучшее прощание. Без слов, просто обнять друг друга, и мне тогда уже больше не было не страшно.
Не знаю, как это работает, но с Лешим мне стало очень спокойно, а потом, кажется, я просто отключилась. Я уплывала очень далеко, думаю, это была та самая шлюпка, которая вела меня к маме, но в какой-то момент я начала слышать его громкий голос. Леший кричал, он не давал уплыть, совсем меня не пускал, и моя шлюпка закрутилась, ее вынесло огромным потоком воды на берег.
Я открываю глаза и вижу, что вокруг полумрак. Что-то пищит, над головой какие-то провода, и в руке торчит трубка с чем-то красным. Первая реакция, конечно, шок. Не понимаю ни где я, ни что случилось, пока живот не пронзает острой болью, и я начинаю плакать, а после вижу его.
Леший рядом сидит на стуле, и он… он за руку меня берет, начинает что-то говорить, успокаивает, а я не могу. Просто плачу, пока не чувствую, как он целует мою руку, и прикрываю глаза. Это очень тяжелая ночь, я то сплю, то просыпаюсь, но каждый раз вижу, что Леший рядом, все так же держит меня за руку, и это помогает не сойти с ума.
– Воды… – шепчу с закрытыми глазами и чувствую, как губ касается влажная марля.
– Еще. Я хочу еще, – мурлычу и слышу до боли знакомый смех. Открываю глаза. Уже светло, и Леший рядом.
– Доброе утро, детка.
Он улыбается мне и берет меня за руку, мы сплетаем наши пальцы, а мне так стыдно становится, просто до жути.
– Что… что произошло? Я умерла?
– Ира умерла, а Кира выжила. Испугалась моя мышка. Всю правду мне выдала.
Усмехается, а я не понимаю.
– Нет, пожалуйста, не надо. Не отдавай меня им…
– Эй-эй, посмотри на меня! Малыш, ты все начнешь сначала и будешь жить, понимаешь меня?
– Нет.
Опускаю голову и прикрываю глаза. Мне жутко стыдно. Леший ведь до сих пор думает, что я его сына похитила, боже.
– Прости, я не хотела, чтобы Женя… я не хотела…
– Я знаю все. Знаю, что ты не вредила Женьке. Не плачь.
– Что со мной будет, Саш?
– Все будет хорошо с тобой, ты больше не одна.
– А кто за меня?
– Я за тебя.
– Спасибо, хозяин.
– Девочка, я больше не твой хозяин. Понимаешь? Я больше не твой хозяин, и ты не моя вещь.
– А кто я для тебя?
– Ты моя любимая, Ир. Понимаешь? Зови меня по имени. Не бойся ничего. У тебя все будет хорошо, веришь мне?
– Ты будешь наказывать меня снова?
– Если не будешь слушаться, накажу твою непослушную задницу, но позже. Сейчас ты слишком жалко для этого выглядишь, хотя моя кровь в тебе уже течет.
– Нет… Ты дал мне свою кровь?
– Как видишь, кое в чем мы все же подходим друг другу.
Усмехается своей фирменной белоснежной улыбкой и дает мне воды.
– Зачем ты вернулся, зачем меня забрал, Саша?
– Потому что не успел сказать тебе кое-что.
– Что?
Саша наклоняется и целует меня в сухие губы, тогда как я осторожно кладу ему руки на широкие плечи. Касаемся носами, он вытирает мои слезы и пронзительно смотрит мне в глаза.
– Что я тоже тебя люблю, Ириш. Прости, что не защитил, – шепчет, а я не могу. Просто не могу.
– Ты и не должен был. Я плохая.
Леший пристально смотрит на меня, а после серьезно говорит:
– Должен, и я еще хуже, малыш, так что меня это не смущает. Ириша моя. Как же сильно я испугался за тебя. Не бойся ничего.
– Что со мной будет теперь, Саш?
– Будешь жить. Начнешь все заново.
– Я не хочу заново. Я хочу с тобой.
– Уверена?
– Да.
– Тогда придется купить еще два билета.
– Тоха, ты черт!
Толкаю его со всей дури, а он сдачи дает, мне влетает по челюсти на раз-два. Убил бы, да вот только нельзя. Его точно нельзя.
– Успокойся! Так надо было, сам знаешь. Никто бы вас не отпустил там.
– Ты Ирку чуть не убил! Сука, ты, блядь, едва ее не прикончил там!
– Ну не прикончил же, иначе ты бы сейчас не говорил со мной, а я бы уже лежал с пулей в башке. Выжила, значит. У меня глаз-алмаз, а ты остынь, Саня. Я знал, куда целиться, чтобы было много крови, но минимальный ущерб.
Стискиваю зубы. Я перехватил Тоху у клуба. Ире уже лучше, и я не знаю, как все это выдержал. Считал минуты, не зная, что теперь будет.
Тоха выглядит опешившим, но глаз не отводит. Мы оба знаем, что он дал ей шанс. Вот таким идиотским способом.
– Скорую тоже ты вызвал?
– Нет, блядь, дядя Петя!
Закатывает глаза. Все же я его ненавижу. Делаю глубокий вдох, не хочу привлекать внимание, лишние глаза нам точно ничем не помогут.
– Ну как она?
– В реанимации. Прооперировали уже, очнулась. Почему, Тоха? Просто скажи: почему?
– Потому что я понял, что ты не сможешь. Ты безумно влюблен в Ирку. За километр видно. И ты бы не выстрелил в нее в жизни. Тебе было ее жаль.
– Не было.
– Не ври! Размяк ты, Санек. Еще один по хребту перебитый. Жаль мне вас, аж страшно. Забирай девку и увози по-тихому. Никакой Ирины Лариной больше нет. Долг забрали. Все. Уезжай. Замаячишь где-то с ней рядом в городе – я сам тебя положу. Понял?
– Понял.
Отвожу глаза, понимая, что стану изгоем ради нее, я не смогу Иру оставить в этом городе, потому что на кладбище уже есть ее могила, и все равно. Мне похуй. Она будет жить.
Тоха закуривает и глубоко затягивается, мы стоим у крыльца и молча курим, а после он взгляд на меня переводит.
– Саня, а куда Алик делся? Что-то он на связь не выходит.
– Я не мама его. Откуда мне знать? – пожимаю плечами, стиснув зубы. Что я ему скажу? Что Алик в бетоне уже под новостройкой? Я думаю, для Тохи это лишняя информация, хотя он и так все прекрасно понял.
– Ирка не похищала моего малого, Тоха. Хотя бы это на нее не вешайте. Это был Алик. Он ее подставил.
– Да я понял, понял. Не дурак. Алик много взял на себя, и он был придурком. Бывай, Леший, не пропадай.
– Ты тоже. Должен буду. Обращайся.
– Не дай бог мне твоя помощь понадобится.
– Не зарекайся, брат. Спасибо.
– Вали уже. Не маячь мне тут.
Пожимаем руки, и, еще немного попетляв по городу и убедившись, что хвоста нет, я еду к Ире.
Вхожу к той, ради которой предал все и ничуть не жалею, ведь, зайдя в палату, вижу, как Ира меня замечает, ее серые глазки загораются, и она смущенно улыбается мне.
– Ты пришел…
– Ну куда ж я от тебя денусь, – усмехаюсь ей в ответ, закрывая дверь палаты изнутри и подходя к любимой.
Порой нужно умереть, чтобы начать жизнь заново. Совсем другую, полную, неожиданную жизнь даже для себя.
Я ступаю босая по горячему песку. В лицо дует теплый ветер, и нет, это не рай, мне там место заказано, я просто впервые вижу море. Такое огромное и синее, кажется, в нем нет конца.
– Кирюха, давай помогай!
– Мне бегать тяжело. Давайте сами.
Саша и Женя запускают воздушного змея. Он уже так высоко поднялся в небо, что кажется, вот-вот взлетит в облака.
Мы уехали. Саша увез меня оттуда, где я наделала много ошибок. Он дал мне все, начиная от документов и нового имени и заканчивая учебой. Я учусь на кондитера. Буду радовать Женю тортами, ведь он обожает сладости, и, кажется, мы с ним нашли общий язык и… с его папой тоже.
Саша осуществил не одну мою мечту. Он дал мне шанс, когда его уже не было, и я больше не пытаюсь никуда сбегать, потому что впервые в жизни счастлива.
Он иногда ездит к друзьям, помогает им, но всегда возвращается ко мне.
– Саш, меня все еще ищут? – спрашиваю, когда вечером остаемся наедине. Женя уже спит, а мы сидим на берегу у самого моря, бросая камушки в воду и смотря за прекрасным закатом солнца.
– Нет, конечно. Тебя уже давно похоронили – кому сдались мертвецы?
– А если Тоха все расскажет? Он ведь знает. Я думаю, он тогда специально там выстрелил в меня так, чтобы пуля прошла навылет. Я помню, что он прицеливался даже, потому так близко подошел ко мне.
Саша протягивает руку и приобнимает меня, привлекает к себе.
– Кира, Тоха тебя спас, но он не будет никому ничего говорить о нас. У него у самого семья.
– А Алик? Вдруг он что-то поймет и будет меня искать?
– Он не будет тебя искать. Не бойся.
– Почему?
– Потому что Алика больше нет. Совсем. Я хуже тебя, и покушение на сына я не прощаю. Понимаешь?
– Да. А ты верил тогда мне на складе, когда я сказала, что все ради денег?
– Нет. На хрен тебе эти деньги? Ты мне очень старательно врала, но я тебя насквозь вижу. Ты бы не обидела моего пацана.
Саша гладит меня по щеке, поправляет мои волосы. Они уже отросли, достают до плеч, такие же густые, и, кажется, я выгляжу уже не так паршиво, потому что вижу, как Саша смотрит меня. Это прекрасно – чувствовать и понимать, что нравишься своему мужчине.
– Саша, а ты не будешь жалеть о том, что отказался от всего ради меня?
– Нет, ты и есть все для меня. И от тебя я как раз не отказываюсь.
–. Я люблю тебя.
– Я люблю тебя тоже.
– А когда я тебе понравилась?
– Сразу. В клубе еще увидел тебя. Обомлел.
– Леший!
– Ай, не дерись! Иди сюда, Кирюх.
Мы прижимаемся друг к другу и целуемся на пляже, слушая шум волн и обнимая друг друга.
Через год у нас рождается совместный сыночек, и мы живем в тихом гражданском браке. Так я приобретаю мужа и теперь уже двоих сыновей.
Отданная на смерть, предательница и крыса, я обретаю счастье с тем, кто спас меня от бед, укрыл собой и в кого я бессовестно и навсегда влюбилась.
Первые два месяца Ира – а теперь уже с новым именем Кира – боится особенно сильно. Вскакивает среди ночи, а потом ревет и прижимается ко мне. Мне же только и остается, что обнимать ее и гладить. Она еще пару раз называет меня хозяином. Один раз даже при Женьке, и я не знаю… Мне просто паршиво от этого становится.
Кира извиняется, тогда как я понимаю, что перегнул палку в ее перевоспитании.
Больше всего я боюсь, что Кира будет сломлена, забита и будет бояться меня, но после операции она постепенно отходит, подпускает к себе.
Все хорошо, я с облегчением выдыхаю, когда вижу, как она смеется, как хочет играть с Женькой и как по утрам готовит завтрак, пританцовывая у плиты.
Не сломал, она все такая же заноза, пусть и усвоила хороший урок. Ира взяла этот второй шанс, и я уже вижу, что у нее все получается. Я увожу ее далеко к морю и ловлю моменты, как она радуется, когда впервые видит его. Как смеется, бросается мне на шею, с благодарностью покрывая скулы поцелуями.
Да, я растаял от этой колючки, но, пожалуй, я бы ни на что ее не променял. А потом Кира беременеет и рожает мне еще одного пацана. Она усыновляет Женьку, который как-то сам по себе начинает называть ее мамой, и я вижу, что у нее отлично получается быть именно мамой. Кира расцвела, и я счастлив видеть, когда она жует свой сыр, а после замечает меня и улыбается.
– Кто тут топчет сыр втихаря?
– Я. Твоя любимая мышка.
– Нет. Ты просто моя любимая. Иди ко мне.
Обнимаю ее и нежно прижимаю к себе. Она смотрит мне в глаза и смущенно произносит:
– Я люблю тебя, Саша. Не оставляй меня, прошу.
– Я тоже люблю тебя, Ириш. Я буду с тобой всегда.
Конец
Я думал, что рехнусь там с ней на этом складе. Ира потеряла сознание, телефон вообще не ловил, и я схватил ее на руки, выбежал из здания и увидел подъезжающую бригаду скорой.
Я догадываюсь, кто ее вызвал, но сейчас мне вообще не до этого. Иру забирают сразу на операционный стол, а я стою под дверью и не знаю, что мне делать.
Я ее не уберег. Обещал ее матери и все равно не уберег.
Ее оперируют пять часов, я сдаю кровь, хоть в чем-то мы с ней одинаковы, и через два дня она приходит в себя. Бледная, такая бледная и такая моя.
Когда вижу ее серые глазки, у меня от радости просто трепещет все внутри, она молча смотрит на меня, лежа на большой больничной койке в отдаленной от всех палате, а я чувствую, что меня просто распирает от радости видеть ее живой.
– Не надо… – шепчет слабо и начинает плакать, а я не могу видеть больше ее слезы. Я просто не могу уже.
Подхожу ближе и беру ее за руку, целую ладонь, как преданный пес. Ручной, приручила все же, чертовка.
– Тише, не бойся.
Она тяжело дышит и вся дрожит. Я хочу схватить ее и вжать в себя, да только Ира порезана теперь, и это дело будет долго заживать. Тоха, сука, старался.
– Пожалуйста, нет.
– Ира, посмотри на меня. Мне в глаза.
Ловлю ее взгляд, крепче сжимаю руку.
– Все хорошо. Больше нечего бояться. Все кончено. Просто отдыхай. Тебе надо поспать.
– Будь рядом. Будь со мной рядом, хорошо?
– Да, я здесь. Все время буду с тобой.
Она держит меня за руку и медленно прикрывает глаза. Только-только отходит от наркоза, и я сижу с ней всю ночь, не отпуская руки.
В этот момент, кажется, я что-то понимаю. Что не хочу ее отпускать от себя. Совсем.
Я всегда была жутко трусливой, но, оказывается, умирать не так страшно, если есть какая-то благая цель. У меня была такая цель – спасти Женю и уберечь Сашу. Он вернулся тогда ко мне. Я точно помню, как Саша держал меня на руках и прижимал мою рану своей курткой.
Он меня согревал, что-то говорил мне, а я рыдала, точно маленькая девочка, от страха, но, наверное, больше от благодарности за то, что он меня не бросил. Все бросили, но только не Леший, и это было так честно, так по-доброму ко мне, что, пожалуй, я бы еще раз умерла у него на руках и ни о чем бы не жалела.
Помню, как Саша наклонился и поцеловал меня. Мы оба понимали, что нам надо попрощаться, и, пожалуй, это было лучшее прощание. Без слов, просто обнять друг друга, и мне тогда уже больше не было не страшно.
Не знаю, как это работает, но с Лешим мне стало очень спокойно, а потом, кажется, я просто отключилась. Я уплывала очень далеко, думаю, это была та самая шлюпка, которая вела меня к маме, но в какой-то момент я начала слышать его громкий голос. Леший кричал, он не давал уплыть, совсем меня не пускал, и моя шлюпка закрутилась, ее вынесло огромным потоком воды на берег.
Я открываю глаза и вижу, что вокруг полумрак. Что-то пищит, над головой какие-то провода, и в руке торчит трубка с чем-то красным. Первая реакция, конечно, шок. Не понимаю ни где я, ни что случилось, пока живот не пронзает острой болью, и я начинаю плакать, а после вижу его.
Леший рядом сидит на стуле, и он… он за руку меня берет, начинает что-то говорить, успокаивает, а я не могу. Просто плачу, пока не чувствую, как он целует мою руку, и прикрываю глаза. Это очень тяжелая ночь, я то сплю, то просыпаюсь, но каждый раз вижу, что Леший рядом, все так же держит меня за руку, и это помогает не сойти с ума.
– Воды… – шепчу с закрытыми глазами и чувствую, как губ касается влажная марля.
– Еще. Я хочу еще, – мурлычу и слышу до боли знакомый смех. Открываю глаза. Уже светло, и Леший рядом.
– Доброе утро, детка.
Он улыбается мне и берет меня за руку, мы сплетаем наши пальцы, а мне так стыдно становится, просто до жути.
– Что… что произошло? Я умерла?
– Ира умерла, а Кира выжила. Испугалась моя мышка. Всю правду мне выдала.
Усмехается, а я не понимаю.
– Нет, пожалуйста, не надо. Не отдавай меня им…
– Эй-эй, посмотри на меня! Малыш, ты все начнешь сначала и будешь жить, понимаешь меня?
– Нет.
Опускаю голову и прикрываю глаза. Мне жутко стыдно. Леший ведь до сих пор думает, что я его сына похитила, боже.
– Прости, я не хотела, чтобы Женя… я не хотела…
– Я знаю все. Знаю, что ты не вредила Женьке. Не плачь.
– Что со мной будет, Саш?
– Все будет хорошо с тобой, ты больше не одна.
– А кто за меня?
– Я за тебя.
– Спасибо, хозяин.
– Девочка, я больше не твой хозяин. Понимаешь? Я больше не твой хозяин, и ты не моя вещь.
– А кто я для тебя?
– Ты моя любимая, Ир. Понимаешь? Зови меня по имени. Не бойся ничего. У тебя все будет хорошо, веришь мне?
– Ты будешь наказывать меня снова?
– Если не будешь слушаться, накажу твою непослушную задницу, но позже. Сейчас ты слишком жалко для этого выглядишь, хотя моя кровь в тебе уже течет.
– Нет… Ты дал мне свою кровь?
– Как видишь, кое в чем мы все же подходим друг другу.
Усмехается своей фирменной белоснежной улыбкой и дает мне воды.
– Зачем ты вернулся, зачем меня забрал, Саша?
– Потому что не успел сказать тебе кое-что.
– Что?
Саша наклоняется и целует меня в сухие губы, тогда как я осторожно кладу ему руки на широкие плечи. Касаемся носами, он вытирает мои слезы и пронзительно смотрит мне в глаза.
– Что я тоже тебя люблю, Ириш. Прости, что не защитил, – шепчет, а я не могу. Просто не могу.
– Ты и не должен был. Я плохая.
Леший пристально смотрит на меня, а после серьезно говорит:
– Должен, и я еще хуже, малыш, так что меня это не смущает. Ириша моя. Как же сильно я испугался за тебя. Не бойся ничего.
– Что со мной будет теперь, Саш?
– Будешь жить. Начнешь все заново.
– Я не хочу заново. Я хочу с тобой.
– Уверена?
– Да.
– Тогда придется купить еще два билета.
– Тоха, ты черт!
Толкаю его со всей дури, а он сдачи дает, мне влетает по челюсти на раз-два. Убил бы, да вот только нельзя. Его точно нельзя.
– Успокойся! Так надо было, сам знаешь. Никто бы вас не отпустил там.
– Ты Ирку чуть не убил! Сука, ты, блядь, едва ее не прикончил там!
– Ну не прикончил же, иначе ты бы сейчас не говорил со мной, а я бы уже лежал с пулей в башке. Выжила, значит. У меня глаз-алмаз, а ты остынь, Саня. Я знал, куда целиться, чтобы было много крови, но минимальный ущерб.
Стискиваю зубы. Я перехватил Тоху у клуба. Ире уже лучше, и я не знаю, как все это выдержал. Считал минуты, не зная, что теперь будет.
Тоха выглядит опешившим, но глаз не отводит. Мы оба знаем, что он дал ей шанс. Вот таким идиотским способом.
– Скорую тоже ты вызвал?
– Нет, блядь, дядя Петя!
Закатывает глаза. Все же я его ненавижу. Делаю глубокий вдох, не хочу привлекать внимание, лишние глаза нам точно ничем не помогут.
– Ну как она?
– В реанимации. Прооперировали уже, очнулась. Почему, Тоха? Просто скажи: почему?
– Потому что я понял, что ты не сможешь. Ты безумно влюблен в Ирку. За километр видно. И ты бы не выстрелил в нее в жизни. Тебе было ее жаль.
– Не было.
– Не ври! Размяк ты, Санек. Еще один по хребту перебитый. Жаль мне вас, аж страшно. Забирай девку и увози по-тихому. Никакой Ирины Лариной больше нет. Долг забрали. Все. Уезжай. Замаячишь где-то с ней рядом в городе – я сам тебя положу. Понял?
– Понял.
Отвожу глаза, понимая, что стану изгоем ради нее, я не смогу Иру оставить в этом городе, потому что на кладбище уже есть ее могила, и все равно. Мне похуй. Она будет жить.
Тоха закуривает и глубоко затягивается, мы стоим у крыльца и молча курим, а после он взгляд на меня переводит.
– Саня, а куда Алик делся? Что-то он на связь не выходит.
– Я не мама его. Откуда мне знать? – пожимаю плечами, стиснув зубы. Что я ему скажу? Что Алик в бетоне уже под новостройкой? Я думаю, для Тохи это лишняя информация, хотя он и так все прекрасно понял.
– Ирка не похищала моего малого, Тоха. Хотя бы это на нее не вешайте. Это был Алик. Он ее подставил.
– Да я понял, понял. Не дурак. Алик много взял на себя, и он был придурком. Бывай, Леший, не пропадай.
– Ты тоже. Должен буду. Обращайся.
– Не дай бог мне твоя помощь понадобится.
– Не зарекайся, брат. Спасибо.
– Вали уже. Не маячь мне тут.
Пожимаем руки, и, еще немного попетляв по городу и убедившись, что хвоста нет, я еду к Ире.
Вхожу к той, ради которой предал все и ничуть не жалею, ведь, зайдя в палату, вижу, как Ира меня замечает, ее серые глазки загораются, и она смущенно улыбается мне.
– Ты пришел…
– Ну куда ж я от тебя денусь, – усмехаюсь ей в ответ, закрывая дверь палаты изнутри и подходя к любимой.
Порой нужно умереть, чтобы начать жизнь заново. Совсем другую, полную, неожиданную жизнь даже для себя.
Я ступаю босая по горячему песку. В лицо дует теплый ветер, и нет, это не рай, мне там место заказано, я просто впервые вижу море. Такое огромное и синее, кажется, в нем нет конца.
– Кирюха, давай помогай!
– Мне бегать тяжело. Давайте сами.
Саша и Женя запускают воздушного змея. Он уже так высоко поднялся в небо, что кажется, вот-вот взлетит в облака.
Мы уехали. Саша увез меня оттуда, где я наделала много ошибок. Он дал мне все, начиная от документов и нового имени и заканчивая учебой. Я учусь на кондитера. Буду радовать Женю тортами, ведь он обожает сладости, и, кажется, мы с ним нашли общий язык и… с его папой тоже.
Саша осуществил не одну мою мечту. Он дал мне шанс, когда его уже не было, и я больше не пытаюсь никуда сбегать, потому что впервые в жизни счастлива.
Он иногда ездит к друзьям, помогает им, но всегда возвращается ко мне.
– Саш, меня все еще ищут? – спрашиваю, когда вечером остаемся наедине. Женя уже спит, а мы сидим на берегу у самого моря, бросая камушки в воду и смотря за прекрасным закатом солнца.
– Нет, конечно. Тебя уже давно похоронили – кому сдались мертвецы?
– А если Тоха все расскажет? Он ведь знает. Я думаю, он тогда специально там выстрелил в меня так, чтобы пуля прошла навылет. Я помню, что он прицеливался даже, потому так близко подошел ко мне.
Саша протягивает руку и приобнимает меня, привлекает к себе.
– Кира, Тоха тебя спас, но он не будет никому ничего говорить о нас. У него у самого семья.
– А Алик? Вдруг он что-то поймет и будет меня искать?
– Он не будет тебя искать. Не бойся.
– Почему?
– Потому что Алика больше нет. Совсем. Я хуже тебя, и покушение на сына я не прощаю. Понимаешь?
– Да. А ты верил тогда мне на складе, когда я сказала, что все ради денег?
– Нет. На хрен тебе эти деньги? Ты мне очень старательно врала, но я тебя насквозь вижу. Ты бы не обидела моего пацана.
Саша гладит меня по щеке, поправляет мои волосы. Они уже отросли, достают до плеч, такие же густые, и, кажется, я выгляжу уже не так паршиво, потому что вижу, как Саша смотрит меня. Это прекрасно – чувствовать и понимать, что нравишься своему мужчине.
– Саша, а ты не будешь жалеть о том, что отказался от всего ради меня?
– Нет, ты и есть все для меня. И от тебя я как раз не отказываюсь.
–. Я люблю тебя.
– Я люблю тебя тоже.
– А когда я тебе понравилась?
– Сразу. В клубе еще увидел тебя. Обомлел.
– Леший!
– Ай, не дерись! Иди сюда, Кирюх.
Мы прижимаемся друг к другу и целуемся на пляже, слушая шум волн и обнимая друг друга.
Через год у нас рождается совместный сыночек, и мы живем в тихом гражданском браке. Так я приобретаю мужа и теперь уже двоих сыновей.
Отданная на смерть, предательница и крыса, я обретаю счастье с тем, кто спас меня от бед, укрыл собой и в кого я бессовестно и навсегда влюбилась.
Первые два месяца Ира – а теперь уже с новым именем Кира – боится особенно сильно. Вскакивает среди ночи, а потом ревет и прижимается ко мне. Мне же только и остается, что обнимать ее и гладить. Она еще пару раз называет меня хозяином. Один раз даже при Женьке, и я не знаю… Мне просто паршиво от этого становится.
Кира извиняется, тогда как я понимаю, что перегнул палку в ее перевоспитании.
Больше всего я боюсь, что Кира будет сломлена, забита и будет бояться меня, но после операции она постепенно отходит, подпускает к себе.
Все хорошо, я с облегчением выдыхаю, когда вижу, как она смеется, как хочет играть с Женькой и как по утрам готовит завтрак, пританцовывая у плиты.
Не сломал, она все такая же заноза, пусть и усвоила хороший урок. Ира взяла этот второй шанс, и я уже вижу, что у нее все получается. Я увожу ее далеко к морю и ловлю моменты, как она радуется, когда впервые видит его. Как смеется, бросается мне на шею, с благодарностью покрывая скулы поцелуями.
Да, я растаял от этой колючки, но, пожалуй, я бы ни на что ее не променял. А потом Кира беременеет и рожает мне еще одного пацана. Она усыновляет Женьку, который как-то сам по себе начинает называть ее мамой, и я вижу, что у нее отлично получается быть именно мамой. Кира расцвела, и я счастлив видеть, когда она жует свой сыр, а после замечает меня и улыбается.
– Кто тут топчет сыр втихаря?
– Я. Твоя любимая мышка.
– Нет. Ты просто моя любимая. Иди ко мне.
Обнимаю ее и нежно прижимаю к себе. Она смотрит мне в глаза и смущенно произносит:
– Я люблю тебя, Саша. Не оставляй меня, прошу.
– Я тоже люблю тебя, Ириш. Я буду с тобой всегда.
Конец