Бич Божий. Книга 3. Последний поход Руслан Агишев Продолжения попаданца-татарина в личину имама Шамиля, великого правителя и бесстрашного воителя. Главный герой открылся императору Николаю I и получил в управление Тифлиское наместничество, в котором должен был воплотить в жизнь все свои задумки. Он старается изо всех сил двинуть прогресс вперёд в одной отдельной взятой губернии, понимая, что впереди его и страну ждут все новые и новые испытания. И вот на пороге очередная великая война, а враг мечтает поставить империю на колени. Можно ли остаться в стороне, даже зная, что все равно проиграешь? ==================== Пролог + Глава 1 Великий пожар начинается с маленького огня Я всегда знал, что Бог, как бы его не называли люди, есть. И меня всякий раз разбирал смех, когда кто-то утверждал обратное. Разве можно быть неверующим в нашем мире? Никак нельзя. Достаточно оглянуться вокруг, чтобы убедиться в этом заблуждении. Поднимите голову и посмотрите на небо, где ночь сменяет день, день сменяет ночь, ветер толкает облака, мириады звезд плывут над горизонтом. Взгляните через лупу на самую обычную снежинку, в которой, как в зеркале, отражаются все геометрические и алгебраические теоремы и правила. Покачайте на руках новорожденного малыша, почувствуйте его хрупкость и невинность, ощутите все таинство человеческой жизни. И после всего этого скажите мне: это все не доказывает существование Господа? Только не лукавьте, отвечайте честно. Ясно же, что не может быть так устроен мир без воли высшего существа. Слишком все естественно и гармонично, без намека на какую-то искусственность. Все вокруг увязано, одно встроено в другое, первое дополняет второе и влияет на третье. Гармония, одним словом, пусть и не сразу это разглядишь. А случившееся со мной, лучшее тому доказательство. Разве не господней волей мне дан второй шанс? Конечно, Его длань отправила меня сквозь время и пространство, чтобы я смог осознать Его величие. Поэтому, каждый свой день в новом мире я, Каримов Ринат Альбертович, оказавшийся в теле великого имама Шамиля, начинаю с благословенной молитвы нашему Господу: Бисмилляяхир-рахмаанир-рахиим. Аль-хамду лил-ляяхи раббиль-'аалямиин. Ар-рахмаани ррахиим. Мяялики яумид-диин… ---------- Глава 2 Великий пожар начинается с крошечного огня. Ори, ори, а толку нет. Не верят! -//-//- Высокий брюнет с красивым холодным лицом сделал небрежный поклон, словно равному себе или даже находящемуся ниже по статусу. Выпрямился и с кривой усмешкой обвел глазами присутствовавших в зале. Высокомерие и превосходство едва не сочилось из его глаз. Того и гляди выскочит браное слово, а то и что хуже. — Господа, желаю здравствовать, — с иронией бросил он, прежде чем исчезнуть в коридоре массивными каменными колоннами. — Наглец, каков наглец, — сквозь сжатые зубы прошипел император, все ещё провожая взглядом барона Дэ’Жюстена, чрезвычайного посла французского императора Наполеона III. Только одному Господу Богу известно, каких титанических усилий ему стоило терпеть присутствие этого человека. — Напыщенный индюк! Корф, бумагу! Тут же подскочил секретарь с несколькими листами бумаги и французским гербом на них и с поклоном передал их императору. — Значит, эти недобитые лягушатники тоже решили с нами воевать. Утром Англия, в обед Франция. А что тогда нас ждёт к вечеру, господа? — самодержец был явно не в духе, что, собственно, было и неудивительно. Плохие новости шли одна за другой. — Нам объявит войну Австрия? Или может карликовая Пруссия? Я вас спрашиваю, господа? Высшие сановники, офицеры свиты молчали. Стояли навытяжку, едва шевелясь. Они бы и рады что-то ответить, но нечего было. Да и злить лишний раз императора опасались. — Вы же мне все уши прожужжали, что они не решаться воевать за османов! Никогда европейцы не вступятся за Турцию, уверяли вы, — раздраженно продолжал император, переводя взгляд с одного сановника на другого. — а что сейчас произошло? Что молчите? Языки в задницы засунули? Что теперь делать будем? Несмотря на эмоции, вопрос был далеко не праздный. Британская империя и Франция обладали на сегодняшний день сильнейшим флотом в мире, имея возможность, особо не утруждая себя, выставить одновременно несколько сильных эскадр в разных частях света. Хуже всего для России было то, что большая часть вражеского флота уже представляла собой пароходы или параходофрегаты, то есть в походе и бою совершенно не зависели от попутного ветра. Российский же флот на Черном море, на наиболее вероятном театре военных действий уступал им и количественно, и качественно. Боевых пароходов у нас было раз да обчелся. А ведь можно было вспомнить, хотя не хотелось бы, и про остальное — про отвратительную логистику, нехватку обмундирования и военных припасов, устаревшее вооружение и многое другое. Достаточно вспомнить лесковского Левшу с его посмертным криком-наказом, чтобы русские солдаты не чистили ружейные стволы кирпичной пылью. Все это могло потерпеть, когда шел разговор о войне с Османской империей и ее средневековой сущностью. Если же говорить о военном соперничестве с передовыми странами Европы, то все вышеперечисленные проблемы могли очень сильно «подгадить» империи. — Выдюжим, Ваше Величество. Не раз уже к нам такие гости хаживали, а все равно по загривку получали, — преувеличенно бодрым голосом проговорил вышедший из толпы сановников стройный генерал в мундире Лейб-гвардейского Драгунского полка. Это был князь Илларион Васильчиков, председатель Кабинета министров, откровенный дуболом, для которого любые проблемы решались до чрезвычайного просто — либо силой жандармерии, либо силой казаков и драгун. — Бивали мы и тех и других. Помнится французишек гнали так, что те портки теряли… Его поддержал еще один генерал, мундир которого слепил глаза от золотого шитья и обилия драгоценны орденов. Тоже вспомнил про Отечественную войну 12-го года, даже изобразил в лицах пантомиму про бегство плачущего Наполеона. В конце своей речи, распалившись, вообще, заявил, что он лично с одним полком кирасир разгонит с побережья Крыма всех «англичашек и французиков». Естественно, не остались в стороне и придворные сановники. За ними, правда, не тянулся ореол прошлых военных побед и удали на поле брани, но зато бахвальства и спеси было в особом избытке. Они хором подхватили старую «песню» о могуществе матушки-России, о ее неисцелимой армии, о храбрецах офицерах, с радостью пожертвующих собой во славу государя-императора. Не забыли и о самом императоре, которого не раз и не два назвали Великим, по своим деяниям сравнимым с самим Петром Алексеевичем. Кто-то от избытка чувств даже прослезился и начал петь «Боже царя храни». А кому не понравятся такие разговоры? Будь ты хоть трижды скромник и бессребреник, но даже тебя рано или поздно отравит этот страшный яд лести. Конечно, Николай Павлович поддался. — … Встанем на защиту родной земли, как один! — раскрасневшись, махал он руками. — Пусть только попробуют сунуться к нам! К сожалению, невдомек было императору, что объединенная англо-французская эскадра уже взяла нужный курс и скоро должна была пройти Черноморские проливы. Сотни новейших пароходов и параходофрегатов, вооруженных современными дальнобойными орудиями, везли в своих трюмах многотысячный десант, тысячи тонн продовольствия и военных припасов. Счет уже пошел на недели, а русский медведь лишь только начал шевелиться в берлоге. -//-//- Газетными новостями об отплытии англо-французской армады его день уже был безнадежно испорчен. Имам, а Ринат Каримов уже давно привык именно так себя воспринимать, недовольно мерил шагами кабинет, с отвращением скользя взглядом по заваленному бумагами столы. Все валилось из рук, отчего делами откровенно не хотелось заниматься. Хотелось как-то забыться, отвлечься, но делать этого было откровенно нельзя. Каждый час сейчас был на особом счету. — Хм. Что это еще такое? — хмыкнул мужчина, подходя к полураскрытому окну. Оттуда доносился какой-то странный шум: вроде бы били кого-то или что-то похожее. Почему и зачем? Возле его дворца, самого охраняемого места в наместничестве, вообще, должна была тишь да гладь. — Что там еще случилось? — он перегнулся через подоконник. Внизу, у широкой мраморной лестницы горцы из его особой охранной сотни «воспитывали» какого-то столичного хлыща, одетого с претензией на оригинальность. Рядом с ними стояла с десяток всадников и дружно тянули вверх руки. — Ибрагим⁈ Что за вой там у тебя? Давай сюда! Бегом! Он с предвкушением потер руки. Наконец, на ком-то можно было сорвать накопившееся раздражением, а потом спокойно заняться работой. Тем более ее было непочатый край. — Кто это? Именно этими словами имам встретил телохранителя, сопровождавшего весьма помятого молодого человека. В последнем можно было без особого труда опознать столичного посланца, выходца из высшего света. Решительно об этом говорили и застывшее на лице брезгливое выражение, и новомодный сюртук с куртуазным галстуком, и множество серебряных и золотых побрякушек — медальончиков, брелоков — близ карманов верхней одежды. Для такого все остальные люди, особенно живущие за пределами блестящего Петербурга, как минимум, мужиковатые деревенщины и неотесанные варвары. Последнее он сейчас активно и демонстрировал, громко выкрикивая что-то по-французски. — Гаварит, что из Питербурга, — гаркнул Ибрагим, как всегда с чудовищным акцентом. Бесцеремонно обыскал гостя и вытащил у него из-за пазухи пакет из плотной серой бумаги с сургучной блямбой на середине. — Про письмо гаварит. Вот. Взяв бумажный пакет, имам некоторое время с любопытством его вертел в руках. Изучал надписи на нем. — Как вы смеете⁈ Это послание Его Императорского Величества! — подал возмущенный голос посланник (а то, что это был именно посланник, никаких сомнений уже не оставалось), похоже, не узнав в хозяине кабинета светлейшего князя Кавказского и по совместительству наместника Тифлисского наместничества. Слишком уж у последнего затрапезный вид был: обычная черкеска из хорошей ткани, простой непритязательный пояс, шаровары и сапоги. — Это написано лично его рукой! Не обращая никакого внимания на эти вопли, он разорвал пакет и достал оттуда письмо. Быстро пробежал его глазами и задумался над содержимым. Катавасия какая-то получалась. Враг практически у южных ворот, а император требует его срочного прибытия в столицу. Причем послание написано в весьма резких выражениях, которые можно трактовать совсем уж плохо. — А ты, собственно, кто таков? — видно, придется разбираться в этом вопросе последовательно. Чувствовалось, не все здесь было так просто. — Что за птица? Ибрагим, хватит его трясти, все зубы выбьешь. Отпусти его. Гость оказался довольно молодым человеком, правда, находящемся в каком-то странном возбужденном состоянии. Его глаза горели огнем, сверкали. На щеках румянец. Конечности были в постоянном движении. Словно весь на шарнирах был. Под стать и речь: быстрая, эмоциональная, резкая. — Что вы себе позволяете? Руки прочь, животное! — это уже посланник адресовал горцу, который снова хотел как следует встряхнуть парня. Естественно, исключительно для вразумления. — Я князь Голицын, имею честь состоять флигель-адъютантом в Свите Его Императорского Величества! Извольте немедленно позвать сюда господина наместника! Государь-император приказывает ему отбыть в Санкт-Петербург, а прежде передать управление наместничеством мне… Имам чуть бумагу из рук не выронил. Интересно девки пляшут, по четыре в два ряда. Получается, он должен отдать свой пост этому хлыщеватому сосунку в такой момент. От такой мысли его мгновенно накрывать стало. Чувствовал, что закипать начинал, как вода в раскаленном чайнике. Снова необузданный темперамент его тела давал о себе знать. Он, вообще, охреневал от того, что творилось на самом верху. Казалось, там царило самое настоящее помешательство, которое мешало сановникам высочайшего ранга видеть и осознавать очевидные вещи. На все его докладные записки о проблемах в армии, о недостаточной подготовке солдат, о технических новинках, об экономических преобразованиях и многом другом, которые мужчина настойчиво отправлял в Петербург последние четыре года, следовал лишь один ответ — «отсутствует потребность в рассмотрении». Б…ь! Проект железной дороги и паровоза им предлагал, а они снова — «отсутствует потребность в рассмотрении». Посылал описание миномета, из столицы вновь следовал ответ «отсутствует потребность в рассмотрении». А теперь еще это хлыщ приехал! Естественно, он не стерпел. — Ибрагим, подвесь-ка его вниз головой и потряси хорошенько, чтобы из него вся дурь вышла, — кивнул имам горцу. — Я его сейчас спрашивать начну. Побледневшего молодчика тут же подняли вверх и повесили за ноги прямо в кабинете. — Выкладывай, что там, мать вашу, происходит? Что глазками лупишь⁈ Как это письмо появилось? — хозяин кабинета начал выкрикивать вопросы. — С какого припеку ты здесь? Чем там император дышит? Где, в конце концов, наша армия? Через десяток — другой минут лёгкого допроса кое-что выяснилось. Ситуация оказалась стара, как мир. Из Петербурга Тифлисское наместничество выглядело весьма лаковым куском, налоговые поступления с которого за последние годы выросли в семь или восемь раз. Получались просто баснословные деньги, которые нельзя было оставить без присмотра. Вот кому-то и пришла гениальная идея пристроить наместничество в надёжные и главное благодарные руки, а заодно и избавиться от строптивого наместника. Семейство Голицыных было готово заплатить за место больше всего. Вот, собственно, и вся история, а точнее большая ее часть. — Вот значит, болезный, откуда ты вылез такой красивый и смелый, — с комиссарским прищуром взглянул на гостя хозяин кабинета. Пацан оказался всего лишь дутой пустышкой, от которой не было особого толка. — Ладно, а что там с настроениями? Судя по юнцу, в Петербурге царили шапкозакидательские настроения, которым не было конца и края. На дворцовой площади перед зимним дворцом проходили бесконечные парады, яркие представления. Придворные уже делили новые территории, награды и должности. Сочинялись восторженные вирши гениальном батюшке-государе и его особом таланте в управлении государством. Грезившие военными победами юнцы просились на юг, а экзальтированные дамочки им вышивали кружевные платочки. — Б…ь, как на лёгкую прогулку собрались… Предупреждал же Большого Папу, что нечего с турками приборами мериться. На кой хрен нам, вообще, эти проливы⁈ А Валахия с Молдавией? Из-за вина и петрушки? Зачем наших солдатиков класть? Еще бабы нарожают? — рычал он, ни на кого не обращая внимания. А зря, ведь там было на что посмотреть. Горец с тревогой глядел на господина, а посланник столицы, вообще, — с испугом. — Вот же уроды! Элита, б…ь! Зажрались! С золота жрать, в золото срать и в золоте трахаться — мечта, мать вашу! Не элита, а элитка! Карлики, во главе с Колей Первым! А когда начал выдыхаться, вдруг гость оживился. Буквально недорезанным свином визжать начал. — Якобинец! Мятежник! — орал тонким голоском юнец, тыкая пальцем в имама. — Что ты смотришь⁈ — орал он на горца. — В кандалы его! В холодную! Вяжи! Немедленно! А-а-а… От легкого тычка по затылку юнец закатил глаза и свалился на пол. Горец после удара удивленно посмотрел на свой кулачище. Мол, вроде бы легонько тюкнул, а тот сразу и сомлел. — Хаджи, у этого нашел, — Ибрагим протянул небольшую коробочку из золота, украшенную кроваво-красными опалами. — В портах прятал, кутак! После легкого нажатия на выступ коробочка открылась, показав свое содержимое — небольшие сероватые таблетки. Морфий[1]! — Ба! Нарик! Вот, оказывается, почему ты такой резкий, смелый и наглый, — догадался мужчина, опознав таблетки морфия. Встречался уже с этой гадостью. — В холодную этого урода! В отдельную камеру, на хлеб и воду! Приставить к нему глухонемого тюремщика, чтобы ничего не передать, ни сказать не смог! Убери его с глаз моих! Оставшись в одиночестве, князь некоторое время бесцельно бродил по кабинету. От окон к дверям, от дверей к окнам. Раз за разом это повторялось около получаса. Наконец, он мужчина резко остановился у огромного письменного стола, заваленного разнообразными чертежами и книжками. Долго смотрел на бумаги, касался некоторых из них пальцами, перекладывал с места на место. — Не успеваю. Чертовски не успеваю, — бормотал он, вглядываясь в чертежи разнообразных технических новинок. Они, в случае реализации, должны были постепенно изменить облик страны до неузнаваемости. — Б…ь, затеяли заварушку очень даже некстати… Вот в его руках оказался чертёж мострообразного шпалоукладчика, с помощью которого можно было делать железную дорогу, как детский конструктор. На другом листе был чертеж парового танка, с совершенно фантастическими характеристиками для этого времени. На третьем изображался миномет весьма внушительного калибра, которого здесь даже в проекте не было. Было и другие изобретения, которые только ждали, чтобы их воплотили в жизнь. Но, видать, не судьба… — Не-ет! Мать вашу, нет! Ни хера не все! — вдруг рявкнул он и одним разом смахнул рукой все бумаги со стола. Листы, листочки, разные бумажки, словно осенняя листва, разлетелись по всему кабинету. — Мы еще повоюем! Обязательно бахнем! Так бахнем, что весь мир в труху! — и вспомнив что-то свое из будущего, оглушительно заржал. — Будет вам ДМБ вселенского масштаба! Покажу, что такое настоящий инженер! И словно отпустило. Настроение поднялось. Его охватила бурная жажда деятельности. Хотелось прямо сейчас нестись сломя голову в одну из своих секретных мастерских и мастерить очередное чудо объект. [1] Примерно в указанный исторический период морфий начал распространяться в южных губерниях среди местных жителей — крестьян, казаков. Довольно быстро приобрел популярность в высшем свете, где позиционировался как элитарное развлечение. Массово употребляла наркотик интеллигенция, особенно поэты, художники. ---------- Глава 3 Все великие дела начинаются с малых дел -//-//- Со стороны горизонта над морем тянулась странная светло-серая полоска, от которой к небу тянулись рваные клубы странных облаков.Казалось, с запада накатываласьштормовая хмарь, предвещавшая скорую морскую бурю страшной силы. Правда, природа молчала об этом: в самой высоте стремительно мелькали серый чайки, оглашавшие воздух пронзительными криками; не выказывали никакого беспокойства дельфины, во множестве рассекавшие волны; в воздухе не чувствовалось напряжение, что всегда повисало перед очередной бурей. Ближе к полудню все становится ясно. Серая полоса на горизонте постепенно превращается в сотни и сотни самых разных кораблей, идущих на восток тремя стройными колоннами. Объединенный англо-франко-турецкий флот, насчитывавший в своем составе более двухсот судов, двигался в сторону крымского побережья с намерением высадиться и взять в осаду одну из русских крепостей. Середка эскадры почти полностью состояла из крупных купеческих судов, перевозивших внушительный экспедиционный корпус в составе почти ста тысяч человек, военные припасы, провиант и иное потребное для успешной военной компании. Собранный почти со всей Европы крупнотоннажный транспорт был основательно загружен; некоторые суда сидели в воде едва ли не по самую ватерлинию, грозя пойти ко дну при любом, даже самом слабом волнении на море. Справа и слева, словно пастушьи псы стадо, сопровождали транспортники боевые корабли. Впереди шли огромные линейные корабли, своими тушами напоминавшие целые города, только вооруженные новейшими ромбическими орудиями. В их кильватере держался хищник помельче, правда, не менее опасный: фрегаты, корветы и бриги. Чуть в стороне от всех держались юркие параходофрегаты, которым не требовался попутный ветер для хода и маневра. Они выполняли роль дальних разведчиков, рыская по курсу движения флота и время от времени скрываясь из вида. — Мистер Стюарт, — негромко позвал помощника вице-адмирал английской эскадры Джон Дандос. Сухопарый седой англичанин стоял на юте и с брезгливым выражением на лице посасывал давно уже потухшую трубку. — Прошу вас подняться на ют. Молодой человек в тщательно подогнанном по его фигуре мундире на палубе тут же поднял голову, и, придержав шляпу, вбежал по лестнице на ют. — Настоящая сила, мистер Стюарт! — с гордостью произнес вице-адмирал, показывая на заполненное кораблями море. — Скоро русский медведь получит хороший щелчок. Хотя, что там щелчок? Это будет отменный пинок! Как вы считаете? Восторженное лицо юнца, внимавшего каждому его слово, было красноречивее всяких ответных слов. Естественно, читалось в глазах офицера, флот, прежде всего, английский, выметет русских свиней, как тараканов с Черного моря. Разве может быть иначе? — Конечно, сэр! Вы совершенно правы! — громко выдохнул его помощник, пожиравший глазами своего начальника. — Мы с легкостью разобьем этих варваров! Пусть только попробуют встать на нашем пути! Вице-адмирал в ответ довольно рассмеялся. — Знаете, Стюарт, а я ведь сегодня не помыл свое седалище, — с ехидной улыбкой вдруг начал командующий. — Сегодня ведь его будет целовать какой-нибудь русский адмирал или генерал! Ха-ха-ха-ха! Рассмеялся и помощник, запрокинув голову и сотрясая все туловище. Затем, не выдержав, согнулся в хохоте рядом стоявший младший офицер. Вскоре уже ржал едва ли не весь экипаж флагманского корабля, на все лады склонявшие русских моряков и солдат. — … Ха-ха-ха, подмыться забыл! Ха-ха-ха! Ты слышал, что сказал наш адмирал? — закатывался от смеха матерый боцман, хлопая себя по животу здоровенными ручищами. — Подмыться… — … А мы что же? Может и нам помывку устроить, ребята? — уже ржали на средней палубе пушкари, сгрудившись в самом центре возле одной из бомбических пушек. — Расти, слышал? Иди подмойся хорошенько! Сегодня твой зад будет целовать сам русский император! Ха-ха-ха! … Огромный флот шел побеждать, в чем ни капли не сомневался даже самый последний рябой юнга на корабле. А иначе просто и быть не могло. Не было и не будет такого врага, который бы смог бросить вызовна море флоту Ее Величества. Если же кто-то попытается, то непременно будет разбит, растоптан и обращен в прах. С нами Господь! Аминь! -//-//- На южные границы Российской империи пришла кровавая война, масштабов и последствий которой ни с той, ни с другой стороны сразу и не осознавали. Русский император и его окружение, ввязываясь в спор православных святынях с Османской империей, не видели дальше своего носа. Надеялись на устрашение южного соседа своими действиями и никак не думали, что за спиной турок появятся англичане и французы, а за ними замаячит и австрийцы. Наши противники, в свою очередь, готовились к легкой прогулке в Черном море и Крыму, подготовив к вторжению поистине, невиданные со времен Наполеона Бонапарта, силы. Результатом многочисленных ошибок, просчетов и просто откровенной глупости и предательства с обеих сторон явились огромные людские потери, как русской армии, так и вражеского экспедиционного корпуса. Российская империя вдобавок понесла огромные имиджевые потери от поражения, от которых смогла оправиться лишь через долгие десятилетия. Правда, ничего этого наш герой толком не знал. Все его знания о Крымской войне были поверхностными и почерпнутыми преимущественно из туристического проспекта в одной из крымских экскурсии на Малахов курган. Это был некий минимум самых эмоционально красочных сведений о той войне: затопление русскими своего же собственного флота на рейде Севастополя, невероятная жестокость английских и французских захватчиков, самоотверженность и храбрость наших защитников. Естественно, проспект не обошел своим вниманием и такие факты, как устаревшее русское вооружение, плохой провиант и повальное воровство у поставщиков армии, отравительные дороги. Вот все это, превратившись в удивительную мешанину фактов, обрывков разговоров и кусков текста, и засело в голове у Рината. — Значит, придется воевать самому с этими уродами. Судя по настрою Коли Первого все пойдет опять по тому же пути, как и раньше. Будут надувать щеки, громко кричать и стучать кулаками, а итогом будет сдача всего и вся, — отослав всех из своего кабинета и вооружившись карандашом, он засел за план действий. Конечно, у него уже было некоторое видение того, что и как ему предстоит делать. Теперь предстояло этот образ превратить в четкую последовательность действий, приказов и инструкций. — Самому, так самому… Так… Главное на войне что? Ответ на этот вопрос был уже давно получен. Кровь войны — это отнюдь не люди, оружие или боеприпасы, как можно было подумать, а самые обыкновенные деньги, деньги и еще раз деньги. Именно последние позволяли нанять армию, получить боеприпасы и оружие, то есть, собственно, вести боевые действия. — К счастью, с баблом у нас никаких проблем нет, — усмехнулся Ринат, характерно потирая пальцами. — Чего-чего, а этого у меня в достатке… Действительно, за то время, что он занимал пост наместника, ему удалось собрать весьма и весьма внушительную кубышку с помощью десятка- другого запущенных им выгодных проектов. Первым источников его доходов стало разрешение местным купцам и торговцам напрямую торговать с Персией, уплачивая взамен твердую пошлину. Едва эта стало известно, то перед его дворцом сразу же выросла целая очередь из желающих вести торговые караваны в соседнюю страну. Только глупец не понимал, какие можно было получить барыши с торговли иранскими коврами, тканями, пряностями, чаем и индийским фарфором. Буквально, золотое дно. Популярность предложения еще больше возросла, когда каждому купцу за небольшую плату была обещана охрана из горцев с отличной экипировкой и современным вооружением. После этого перед дворцом же завязывались настоящие сражения за право в числе первых попасть на прием к наместнику. Нередко его охране приходилось вмешиваться в драки и разнимать их участников. Другой весьма доходной статью для него стали местные южные стартапы, если так их можно назвать. Хорошо шла продукция асфальтового заводика, когда местные распробовали относительно дешевое твердое дорожное покрытие. Просто «на ура» разбирались керамические листы черепичных мастерских, которыми через пару лет были покрыты крыши домов почти всего Тифлиса и его окрестностей. А после изобретения особой стойкой краски, когда черепица стала неимоверно нарядной, буквально игрушечной, ее с боем покупали. Обозы за такой диковинкой приходили аж с северных губерний, с самого Архангельска и Петербурга. За лишнюю телегу с товаром, которая не уйдет к конкуренту, купцы предлагали просто несусветные деньги. Ринат разработал и запустил в производство небольшие практичные ветряки и водяные колеса, которые можно было поставить даже в небольших селениях. Последнее позволило серьезно повысить выход продукции местных кузниц, мельниц, соляных шахт. Настоящий фурор вызвали его мясорубки, маслобойки и сырницы, которые сразу же после выхода в продажу мгновенно стали дичайшей редкостью. В условиях часто натурального хозяйства для горцев, казаков, крестьян, живших в отдаленных селениях, все эти устройства стали едва ли не святым откровением. Ведь, теперь им можно было получать в своих мелких промыслах довольно серьезный доход, производя на продажу товарный сыр, различные сыровяленые колбасы. Особенно неиствовали купцы с Востока, когда не могли приобрести в Тифлисе большую партию ручных мясорубок или маслобоек. Потрясая мешочками с золотыми и серебряными монетами, толстобрюхие носатые южные гости доходили даже до дворца наместника в поисках вожделенного товара. Все эти, а также другие подобные проекты, позволили ему сформировать довольно большой «золотой» запас, своеобразную кубышку на черный день. — Вот он пришел, похоже, — со вздохом пробурчал Ринат, понимая, что придется выпотрошить все свои запасы. Надежды на государство с его не всегда адекватной властью не было никакой. — Ладно, я с турок с процентами свое возьму. Как говорится, война должна кормить армию, иначе, что это за война? За такими рассуждениями, разговорами с самим собой, он и верстал план кампании. Крепкий чай в огромной чашке становился все меньше и меньше. Карандаш с остро заточенным лезвием порхал над бумагой все реже и реже. Одновременно, на листе появлялись больше строк убористого текста, разные фигурки, цифры. План будущей компании становился все более и более ясным. — Да, пожалуй, это самый лучший формат… Гм… Отдельная Кавказская добровольческая дивизия, вроде бы неплохо звучит. К тому же никому подчиняться не нужно. В империи с этим довольно просто, — мысль о своем собственном подразделении, экипированном и обученном по совершенно иным нормативам, вынашивалась им уже давно. Сейчас же эта идея обретала все более и более реальные формы. Тем более у него многое для этого уже было. — Как имама я могу с легкостью поставить под ружье тысяч десять — пятнадцать отъявленных абреков, которым война в радость. Со временем горы могут дать еще столько же воинов, которых, правда, придется немного поднатаскать. Наконец, бросить кличь по матушке России. Как говориться, примем, обуем, оденем и вооружим всех, кто придет и запишется в добровольческую дивизию… Вскоре образ Отдельной Кавказской добровольческой бригады обрел конкретные черты и содержание. Костяк ее должен был состоять из его мюридов, как наиболее опытных и подготовленных воинов. Оставшуюся часть займут местные казаки и обычные добровольцы с других регионов. Дивизия будет делиться на классические полки, батальоны и роты, которые получать свои характерные наименования для большей мотивации. Ведь, служить в полку «Снежные барсы» гораздо почетнее, чем просто в 324-ом стрелковом полку. Тем более многие наименования ему и придумывать не нужны. Отряды его мюридов уже получили свои прозвища — «Гнев Пророка», «Ночные волки», «Неистовые орлы» и другие, которые просто оставалось закрепить на бумаге и вышить на соответствующих стягах. — Если с этим все понятно, то перейдем к вооружению, — характерно промычал он себе под нос. Предстояло самое интересное. Ведь, именно на современное оружие Кавказская дивизия и должна была делать упор, чтобы размазать врага. — Что там у нас в запасниках есть? Как говориться, есть ли еще порох в пороховницах? — качнул головой, словно боднул воздух, и сам же себе ответил. — Конечно, есть! Пороха столько, что можно весь Тифлис в космос запустить вместе с его жителями… Естественно, он преувеличил. Таких запасов пороха не было ни в Тифлисе, ни в другом каком месте. Однако, пороха все равно было довольно много. — Для начала нужно нажать на производство ракет. Если удастся ракетами подловить их флот на рейде, то будет просто замечательно. Ими же можно запросто обстреливать вражеский лагерь. Там точность особая не требуется, нужно лишь по площадям бить, — прикидывал Ринат потребное количество пороховых ракет, технология производства которых им уже давно было отработана на примере праздничной пиротехники. Это для горожан и гостей на особом заводике производились «детские» фейерверки, а на самом деле там разрабатывались различные модели боевых ракет. — Думаю, для этих уродов будет неплохой сюрприз. Вот упадет на бошку такой чемодан с порохом и чугунными шариками, сразу станет не до походов… Стоит сказать, что его ракеты уже давно не походили на те, которыми он удивлял местных несколько лет назад. Тогда это были, действительно, игрушки, способные разве только покалечить. Сейчас же ему с мастерами удалось получить довольно неплохой прототип ракеты с дальностью полета до двух — двух с половиной километров. Боевая часть достигла почти сотни килограмм пороха и осколков, от взрыва которых оставалась воронка в пять — семь метров в диаметре. Правда, оставалась проблема с доставкой такого оружия до поля битвы… — Ничего, справимся с этим. Было бы чем пулять… Его оружейные задумки, конечно, должны будут впечатлить «гостей» с запада, но именно впечатлить. В остальном же предстоят тяжелые, кровавые бои, в которых все будут решать количество задействованных войск. Тот, кто сможет сосредоточить на поле боя больше экипированных солдат,тот и выиграет. — Значит, нужно еще кое-что… Это кое-что тоже было у Рината «на карандаше». Думал он про военную хитрость, обман противника, который бы позволил использовать чужие слабости против самого же врага. Была у него одна идея, как «ущипнуть» побольнее османов в черноморском регионе, чтобы они не так смело помогали англичанам и французам… -//-//- В султанском дворце царило праздничное воодушевление. Играла громкая музыка, без устали крутились нагие танцовщицы, столы ломились от угощений. Празднование вступления в войну Англии и Франции против России шло полным ходом. На их радость одни исконные враги все вместе навалились на другого исконного врага. Даст господь, уничтожат друг друга. — Слава Аллаху, это случилось! Теперь неверные будут убивать друг друга, а мы немного выдохнем… — на разные лады раздавались голоса сановников султана на одной стороне праздничного стола. — Пусть сдохнут все эти кафиры[1]! — вторили им голоса с другой стороны с не меньшей радостью. — Аллах с нами! Победа близка! Вместе со всеми праздновал и султан Абдул-Меджид I. В золотых одеждах, увешанный разнообразными драгоценностями, сейчас он напоминал сияющую огнями рождественскую елку. — Смерть кафирам! — закричал он, высоко поднимая золотой кубок. — Смерть кафирам! — подхватили остальные за столом. — Смерть кафирам! Когда все уже осоловели от пищи, а многие, вообще, свалились без сил, султан громко застучал кинжалом по кубку, привлекая внимание. — Аллах не оставил нас в беде и прислал еще одну радостную весть! — те, кто еще что-то соображали, начали пониматься. Валяющие тоже предпринимали попытки встать. — К нам приехал гость… Из султанских покоев вышел высокий бородатый мужчина в черкесе. Сурового вида, с красным обветренным лицом воина, он казался здесь лишним. Словно дикий волк среди прикормленных псов. — Я Кярим, мой султан, — горец припал на одно колено перед султаном. — Наиб, вайнах. Пришел к тебе, как к повелителю всех правоверных, просить помощи. Много лет мой народ уже воюет на Кавказе с неверными, нападая на их города, крепости и селения. Мы, как свиней, режем этих кафиров, но их становится лишь больше и больше. Абдул-Меджид Iважно кивал, благосклонно смотря на гостя. Титул «Повелителя всех правоверных» ему чрезвычайно понравился. — … Нам нужно оружие. Много, очень много оружия и разных военных припасов: хорошие английские винтовки, лондонский порох, ткань на мундиры, свинец, — продолжал рассказывать Кярим с надеждой в голосе. — Если все это у нас будет, то уже скоро мы сможем ударить по русским на Кавказе. Мы обрушим свою ярость на их крепости по всей оборонительной линии. Никто не сможет уйти от нас или спрятаться. Все гяуров вырежем… Султан, по-прежнему, кивал. Его настроение стало еще лучше. Ведь, положение проклятых русских тогда станет еще хуже. Нужно обязательно помочь этим горцам. Пусть гяуры отвлекут свои силы и туда. — Сколько и чего нужно нашим добрым союзникам? — Абдул-Меджид I повелительно кивнул. — Три или лучше четыре тысячи новых английских ружей, которые бьют на версту. У русских пуля летит лишь на полверсты. С новым оружием они даже не узнают, кто их убивает, — хищно оскалился горец, делая вид что прицеливается в кого-то и стреляет. Сидевшие сановники поддержали его пантомиму одобрительными выкриками. — Еще нужна селитра, свинец, чтобы делать порох. Нужны сапоги, одежда, котелки, большие котлы, ножи, — быстро перечислял он. — Не помешают пушки с колесными лафетами… Лекарств не хватает… Всего… Не смотря на внушительность списка, султан продолжил одобрительно кивать головой. Сейчас траты его не волновали. Готов был даже снять свою дорогую рубаху и отдать. Главное было победить наглого северного императора, а потом можно уже было говорить об остальном. — Будут винтовки, будут припасы. Только сделай так, чтобы весь Кавказ занялся, чтобы у кяфиров под ногами земля горела, — истово говорил султан, подойдя горцы и схватив его за плечи. — Переговоришь с великим визирем и уже сегодня начнешь формировать первый караван. А уже через три дня из Стамбула вышел два судна в сторону Кавказа, где их уже ждали люди имама Шамиля. Ведь, человек, назвавшийся Кяримом, наибом кавказских вайнахов, работал на имама. [1] Кафир — неверный. В данном контексте не придерживающийся Ислама ---------- Глава 4 Пирожки, как и снаряды с разными военными припасами, готовить не просто. Умение нужно, иначе смех один получается -//-//- Бывшее поместье дворян Караваевых еще год назад было выставлено за долги на аукцион и выкуплено Тифлиским наместничеством. Все семейство, включая пьяницу-отца, его супруги и их двух великовозрастных дочек, уехало в одну из поволжских губерний, где по слухам устроилось у тестя в имении. После себя они оставили довольно большой господский дом, правда, изрядно обветшавший и множество хозяйственных построек, среди которых были конюшня, пивоварня, мельница и с десяток разнокалиберных сараев. Словом, ничего особенного, обычное поместье средней руки, которое едва себя кормило. Если бы бывшие хозяева каким-то чудом оказались вновь на своих землях и решили посмотреть на свой бывший дом, то были бы весьма изрядно удивлены. Хотя слово «удивлены», пожалуй, не отразит и десятой доли тех эмоций, которые могут возникнуть от увиденного. С одной стороны, в поместье ничего кардинального не поменялось: двухэтажный каменный барский дом с колоннами остался на своем прежнем месте, покосившаяся конюшня тоже никуда не делась, радовал глаза старый сад с вишневыми и яблоневыми деревьями. Окрестные поля и луга выглядели заброшенными, впрочем, как и при прежних хозяевах. Однако, изменения все же были, причем такие, что могли шокировать. Барский дом был превращён в самую натуральную казарму. В двух больших залах, где в лучшие времена хозяева устраивали небольшие приемы и проходили светские рауты, сегодня стояли двухъярусные кровати, сбитые из обыкновенных досок. В каменном подвале, в котором уже давно не осталось ни одной бутылки вина или бочонка, размещалась оружейная. Вдоль стен располагались стойки со специальными креплениями для ружей, рядом — сундуки для обмундирования. Еще сильнее поражали те, кто тем обживали бывший барский дом и его окрестности. Это были около пяти десятков крепких подтянутых мужчин, преимущественно горцев. Хотя среди них встречались и русоволосые парни, которые могли проживать где-нибудь в центре или севере России. Все они были физически крепкими, выносливыми, специально отобранными для особых действий. — … Всякий раз я, инструкторы, ваши учителя, будут вам напоминать, что вы не обычные воины, — перед сидевшими на траве молчаливыми мужчинами неторопливо вышагивал невысокий широкоплечий старик с раскосыми глазами, время от времени помогая себе крючковатой клюкой. — На поле боя действуют простая пехота и кавалерия. Вы воюете не на поле боя, а вне его. Поэтому и ваши цели совершенно другие. Якут, выписанный из далекого сибирского селения, великолепный охотник, пытался передать свой специфичный опыт сидевшим перед ним мужчинам. — Забудьте о ваших прошлых делах, ваших заслугах, — снова и снова повторял якут, теперь ставший инструктором для этих людей. — Большее вы не встретитесь с врагов лицом к лицу. Слышите? Больше никаких сабельных рубок и сшибок с пиками! От вас требуется исключительная выдержка и терпение. Иногда сутками придется ждать, пока враг окажется в прицеле вашего ружья. Если это не для вас, то можете уходить. Итак, ваш враг — офицеры и старшие командиры французской и английской армии. Смотрим сюда… Старик клюкой показал на высокие почти ростовые деревянные фигуры в необычных здесь мундирах и головных уборах. — Первый деревянный болван — это английский офицер-гренадер. Запоминайте, как отче наш… или как первый аят Корана, — посмотрел он на заросших по самые глаза горцев. — Рубашка алая или красная, в атаку идет с обнаженной саблей в одной руке и револьвером в другой. Второй деревянный болван — это лейтенант французской егерской пехоты. Главное отличие этой формы от формы обычного пехотинца в особой портупее, отсутствие ружья, револьвере, серебряных эполетах, наличие на головном уборе специальной зеленой кисточки из лошадиных волос… Особенно напирал на то, что уничтожение вражеского офицера принесет гораздо больше пользы для русской армии, чем убийство обыкновенного солдата. — … Если каждый из вас застрелит хотя бы трех офицеров, то вы превратите в обычное стадо почти целую вражескую дивизию или бригаду… В этом вам поможет ваше новое ружье — особый нарезной штуцер. Внимательно к нему присмотритесь, — старик вытащил из деревянного ящика невероятно длинную винтовку весьма внушительного калибра. — Следующие месяцы именно оно станет для вас и отцом, и матерью, и женой. Каждый из вас получит по две такие винтовки и помощника, второго номера, который будет вам помогать заряжать. Именно так проходил четвертый день обучения в первой школе снайперов Отдельной Кавказской дивизии… -//-//- Эти земли между Шилковским лесом и Двуглавой горой издавна пользовались у жителей Тифлиса дурной славой. То там чья-то буренка от стада отобьется и ноги себе переломает, то мальчишки в речке утопнут, то какого-нибудь заезжего торговца душегубы жизни лишат. Никто особ не шастал в тех местах, да и не советовал никому. А в последние месяца так, вообще, стали поговаривать, что там злобная нечисть завелась. Кумушки у колодцев, как за водой собираются, шепчутся, что темными ночами там слышатся страшные крики, ужасные скрипы и скрежет. Не иначе ведьмы на шабаш собираются. Не понимали, куда власть смотрит. Как можно у самого города такие непотребства терпеть. Некоторые даже к батюшке Никифору ходили, чтобы хоть тот что-то сделал: крестный ход провел или те земли осветил. После того, как расползавшиеся слухи приобрели внушительные масштабы, в дело вступила армия. Казачьи части по приказу наместника поставили на тех дорогах несколько секретов и начали там службу нести, никого из местных туда не пуская. Особо любопытным же, которые все равно лезли, «выписывали» плетей и с Богом отпускали восвояси. Правда, странные звуки, что раздавались с тех мест, не прекратились. Даже, наоборот, в некоторые дни становились громче и продолжительнее. А как иначе? Ведь, именно там располагался особый испытательный полигон для секретной техники, которую разрабатывали в государственных мастерских Тифлиса по поручению самого наместника. Согласно организованному режиму, допускали сюда лишь самых проверенных людей, которые и душой и телом были преданы наместнику. Остальных же ждал отворот — поворот. — Дядько Тимофей, а дядько Тимофей⁈ Слышь ме? — молоденький казак, что первый раз вышел в секрет на этих землях, пытался докричаться до своего напарника, который с удобством устроился в шалаше, пригрелся и уже начал дремать. — А что, даже одним глазком нельзя глянуть? Казачок был совсем «зеленый», пятнадцать или шестнадцать зим только и видел. Потому и свербело у него во всех местах от любопытства. Изнывал просто, как хотел посмотреть, а что же там они охраняют. Ведь, слухов не становилось меньше, как они стали здесь. Наоборот, даже больше стало. Такое на рынке треплют, что просто не вмочь становится. — Я быстро… Дядько Тимофей? Слышь ме? — никто не отзывался. Торчавшие сапоги, источавшие густой запах дегтя, не шевелились. Из шалаша лишь доносился густой, раскатистый храп. Видно, «старый» казак исправно нес службу по принципу: солдат спит, служба идет. — Опять браги приговорил и спать завалился, а мне таперича одному тут всю ночь куковать… Даже поговорить не с кем… Юнец говорил нарочно громко, показывая, что все нормально и он ничего не скрывает. Сам же медленно отдалялся от шалаша в сторону того места, куда им запрещалось ходить. А почему бы не сходить? Кровь молодая играет, любопытство сводит с ума, до ужаса посмотреть хочется. Ведь, потом можно и перед остальными казачками похвастаться. А может и перед ней, Машкой, синеглазой дочки станичного кузнеца, которая уж больно хороша, похвастаться. Когда соберутся все на танца, он возьмет и вроде бы случайно «бросит», что к Двухглавой горе один ходил и кое-что там видел. Вот тогда и посмотрим, кто перед кем гордой павой ходить станет… — Я вроде смотреть даже на нее не буду… Пусть сама спросит, а я еще посмотрю, рассказать или нет, — представлял он себе юную красавицу-девицу, которая сама с ним первая заговорит. — То же мне пава… — бормотал, словно сердился на неприступную красавицу, а у самого сердце радостно щемилось. Влюбился, правда не хотел себе в этом признаваться. Подлесок, через который он пробирался, становился все гуще и гуще. Чаще стали встречаться огромные дубы-великаны с раскидистой кроной и извилистыми узловатыми корнями, тянущимися в разные стороны. Становилось темно, неприветливо и даже немного страшно. Казачок сильнее сжал рукоять горского кинжала, который и сам не заметил, как из ножен вытащил. — Я только чуть гляну и сразу же назад… Дядько Тимофей даже ничего не заметит. Одним глазком посмотрю, — продолжал шептать еле слышно. Совсем молчать было страшновато, поэтому он и разговаривал сам с собой. Так вроде бы полегче чуть-чуть. — А что такого? Можа я оправиться отошел? Нет ведь такого закона, чтобы оправиться на посту нельзя было? — сам себя успокаивал парнишка, прекрасно понимая, что делает неправильно. Уходить с поста было категорически нельзя. — Я быстро. Одна нога здесь, другая там… Ага, светлеет, кажется… В этот момент совсем рядом что-то глухо заворчало, словно здоровенный злобный пес забрехал. Затем громкий лязг послышался: железо о железо стучать и скрежетать начало. Юнец аж присел на корточки от испуга, кинжал выставив вперед. Глаза выпучились, того и гляди наружу вываляться. Самого, как банной лист трясет. — Отче наш! Ижи еси на небеси… — губы сами собой зашептали молитву. Да святиться имя твое… Ой! Вновь что-то загрохотало. Это что же там твориться? Железный великан на ноги встает или какая-то тварь из болота вылезает? В голове казачка разные страшные картинки из бабушкиных сказок замелькали. — Надо было у дядьки Тимофея ружо брать, — побледневшими кубами бормотал он. Видно было, что страшно ему. Однако, все равно на карачках полз вперед. — Сказывают, что у него в патронташе одна непростая пуля есть. Серебряная. Ее бы зарядить… Наконец, он подполз к обрыву и осторожно, замирая от страха, раздвинул густые кусты. — Матерь Божья… Увиденное внизу, в глубоком песчаном овраге, вообще, ни в какие рамки не лезло. Примерно в пяти десятках шагах по склону возвышалась железная громадина, похожая на огромный фургон. С его макушки в небо смотрела диковинная труба, из которой тянулся густой черный дым. Спереди фургона в песок тыкалась здоровенная железная рука — ковш на цепях. И все это жутко гремело, стучало, свистело и… главное, двигалось: фургон пятился назад, а рука копала глубокую яму в песке. От очередного копка склоны оврага дрогнули. По ним пошла сильная дрожь, глубокие трещины. Бледный, как смерть, казачок, пополз было назад, но не успел. Земля из под его ног ушла, он и полетел кубарем вниз, прямо в «лапы» этого диковинного монстра. — А-а-а! — заорал бедный парнишка, кувыркаясь по песку. — А-а-а-а! В самом низу кувыркнулся еще один раз и, сильно ударившись о песчаную кручу, остановился. Правда, тут же попытался на ноги встать. Из разбитого носа кровь хлещет, язык прикушен, а кинжалом во все стороны тычет. Думал, сейчас враги его схватят. Однако, вместо врагов к нему подходили двое: один в барском платье с тросточкой в руках, а второй, смуглый, с густой бородой и в горской черкеске. Казачок все-таки поднялся на ноги и встретил их затравленным взглядом. Понимал, что сейчас ему влетит «по первое число». — Это непорядок, Ибрагим! Кто мне обещал, что сюда и муха не пройдет? — господин махнул на парня тростью и укоризненно поглядел на бородатого. — Прошел он, пройдут и другие. И где мне тогда мою спецтехнику испытывать? На улицах Тифлиса? Прямо там поставим паровой трактор, траншеекопатель? Может и танк туда же тащить? Ибрагимушка, что же молчишь? Звероватого вида горец виновато ковырял носком сапога песок под ногами. Провинился, чего тут спорить. — А, с этим что делать теперь? Казачок, так и не выпустив кинжал из рук, обмер. Понял, что сейчас его судьба решается. Ведь, виноват по всем статьям. Что с ним теперь будет? Плетей или палок дадут? Больно, конечно, но терпеть можно. А если в холодную или на каторгу отправят? Что матушкой тогда будет? Стыд ведь страшный. За околицу в станице не выйдешь. Братьев и сестер все будут, как чумных обходить. Обзывать, говорить, что в семье разбойника вырастили. Эх, лучше бы он сейчас себе голову свернул, пока со склона падал… Голова низко опустилась. Кинжал из пальцев сам собой выпал. — Хорошо, ведь! Смотри, Ибрагим! Не испугался, полез сюда. Еще с кинжалом в руках. Настоящий волчонок! — вдруг в голосе важного господина юнец услышал одобрительные нотки. С надеждой вскинул голову. Тот и, правда, улыбался. Может, пронесет. — А, знаешь, мне ведь такой расторопный мальчонка в ординарцы нужен. Пойдешь, наглец, ко мне в ординарцы? Казачку бы сразу же согласиться. Ведь, хорошее дело предлагают. Господин, сразу видно, важный, серьезный. У такого за благо службы нести. Узнать бы еще, а кто он таков. — Завсегда готов, — ответил парнишка, внимательно рассматривая возможного нанимателя. — Только вопрос имею. А кому служить нужно? — Смотри-ка, не узнал, стервец, — рассмеялся господин. — Я наместник Тифлиского наместничества, князь Кавказский, владетель горцев Дагестана и Чечни, имам Шамиль… И вот тут казачок едва окончательно не сомлел. -//-//- Во дворце Тифлиского наместника сегодня было особенно шумно. Во дворе стояло больше двух десятков повозок и карет, много коней у коновязи. В приемной, большом зале с лепнинами на потолке, толпилось большое число весьма узнаваемых персонажей — плотных, низеньким с большими брюшками, с обязательными окладистыми бородами и золотыми или серебряными часами на цепочках в жилетках. Почти все мало-мальски значимое купечество Тифлиского наместничества явилось на зов наместника. А как не прийти? Не явишься, обязательно в большом убытке останешься. Ведь, все доподлинно известно, что наместник из всего деньгу может сделать. Даже вон из навоза, коего полно, умудрился такую штуку сделать, что теперь урожай вверх скаканули. Вот купчины поэтому в приемной и толпились. Шумели, ругались, друг друга брюхом отталкивали, стараясь ближе к двери кабинета оказаться. Может тогда чего первому и обломиться. Секретарше, миниатюрной барышне, оттого уже два раза пришлось охрану звать, чтобы самых рьяных и буйных купцом утихомирить. Наконец, срок ожидания вышел. Заветные двери отворились и на их пороге показался сам наместник. Высокий статный, затянутый в неизменную черкеску, Ринат широко раскинул руки, улыбался. Прямо дорогих гостей встречал. — Гости дорогие, купцы тифлиские, торговые большие и малые люди, всем желаю здравствовать и процветать! Ибо, коли вы будете богатеть, значит и наше Российское государство станет прочнее и сильнее. Вы, купечество, плоть и кровь нашей империи, — прозвучали глубокомысленные слова, которые живительным бальзамом пролились на сердца собравшихся. Купчина сразу же зашумели на разные лады, показывая, как они согласны с этими словами. — В свой кабинет вас не приглашаю, ибо места там для всех вас маловато. Здесь поговорим о деле, ради которого я всех вас пригласил. Рассаживайтесь вдоль стен. Места всем хватит. Не сразу купеческая вольница расселась. Некоторое время рядились друг с другом, кто и где сядет. Одни хотели ближе к хозяину дворца, другие — напротив, подальше, третьи — к окну. С трудом всех рассадили. — Все слышали, что войной на нас пошли османы с англичанами и французами. Враг сильный, хитрый, опытный. От такого шапками не отмахнёшься, — вновь по сидящим пошла волна разговоров. Каких только проклятий торговцу не посылали на головы врагов. Если бы даже малая толика их осуществилась, то Турция и Англией и Францией вместе давно бы уже провалилась в Тартарары, где попали прямо на раскаленные сковородки к чертям. — Я не могу оставаться в стороне и тоже отправляюсь на брань. И, как вы понимаете, по этой причине не смогу должным образом управлять своими заводиками и мастерскими, о которых вы все хорошо наслышаны. Тут уже многие не выдержали и с мест вскочили. До них дошло, к чему вел разговор наместник. Неужели решил все это с рук сбыть? Господи! Это же какие несусветные барыши могут быть⁈ Ведь, почитай, только из-за товаров с его заводиков и мастерских последние годы к ним в Тифлис сотни людей приезжают. Взять хотя бы диковинные медные с серебрёнными узорами самовары, за которыми на каждой ярмарке настоящие сражения разворачиваются. Приезжие чуть ли не насмерть бьются друг с другом за право купить побольше. Соседи с Персии, вообще, всякий раз за сабли норовят схватиться. А мясорубки и сырницы? Разве по ним народ с ума не сходит⁈ А разный ручной инструмент — складные метры, рулетки, уровни, рубанки, разные стамески и пилы тоже днем с огнем не сыщешь. Плотники со всей России едут, чтобы впрок инструмент купить. Белугой рыдают, на колени встают и Христом Богом просят, если какой инструмент найти не могут. Если все это под себя подмять, то озолотится можно. Можно было быть уверенным, что именно так и рассуждало большая часть купцов и торговцев. У многих уже глаза огнем горели, в уме будущие барыши подсчитывали. Такие, как бульдоги, так вцепятся, что не оторвешь. — Словом, хочу вас всех в компаньоны себе взять. Не шумите! Хватит, говорю, галдеть! — вновь вперед полезли самые буйные или может быть самые умные. Пришлось охране вмешаться и пару слабеньких оплеух раздать, чтобы восстановить порядок и тишину. — Вот и хорошо. Теперь снова продолжим. Сейчас у моей секретарши, — князь для наглядности ткнул пальцем в девушку, моментально зардевшуюся от такого внимания. — Каждый из вас получит список заводиков и мастерских с перечнем выпускаемой продукции. Там же будут проставлены доли, на которые можно претендовать. Посмотрите, почитаете, со своими покумекаете. А завтра, крайний срок послезавтра, вновь придете ко мне. Станем с каждым решать, чего ему по нраву. Понятно? Почти все разом поднялись с мест и словно дикая стая вожделением уставились на секретаршу. Та аж сбледнула с лица: съёжилась вся, ручки и ножки затряслись. Видимо, представила, как сейчас вся эта толпа на нее ринется и с места снесет. — Спокойно. Ибрагим, сейчас за всем проследит. Напоминаю, каждому хватит, — рядом с девушкой, вцепившейся в пачку бумажных листов, встал здоровенный горец, с усмешкой оглаживавший свои кулаки. У многих купцов тут же вся наглость пропала. Похоже, имели уже знакомство с этими пудовыми кулаками. — Словом, в очередь… Проговорив это, князь исчез за дверью кабинета. Ему еще предстояло решить много организационных вопросов, прежде чем его личная военная машина двинется в сторону Крыма. — Учитывая местную бюрократию и неповоротливость государственной машины, я могу успеть повсюду. А титул, в свою очередь, откроет передо мной любые двери. Как говориться, что не положено быку, то можно Юпитеру, — устало ухмыльнулся Ринат, садясь за стол и беря в руки длинный лист бумаги. — Что тут у нас осталось? С боеприпасами вопрос решен — это раз, — вооружившись карандашом, он отмечал уже выполненные пункты плана. — С продовольствием тоже — это два. Консервы, конечно, получились так себе по вкусу, но съедобные, в целом. Ничего, технологию со временем отработаем. Ничего в ней сложного нет. С войсками вроде проблем нет — это три… С Отдельной Кавказской дивизий, с которой Ринат собирался устроить англичанам и французам войну нового типа, проблем, действительно не было. Все воины опытные, с младенчества с ружьем спали и ели. Кого из них не спроси, у каждого за спиной целое кладбище врагов, причем собственноручно убитых. Архаровцы и абреки. Мастера своего дела, одно слово. — Единственная проблема с дисциплиной, — на некоторое время он отложил в сторону карандаш. Следом на стол лег и лист бумаги. — Вроде бы подтянуть ее удалось, но этого мало… С дисциплиной, и правда, вначале была «жопа». Причем здесь не было ни капли преувеличения. Может быть даже жестче можно было сказать. — В единоличной схватке — все они мастера каких еще поискать. Убивать — это их самая настоящая профессия, — словно специально Ринату вспомнился отрывок фильма про спартанцев, где царь Леонид спрашивал у своих воинов, кто они. И все, как один, отвечали, что воины. Ничего другого они не умели, да и не хотели знать. — Только сейчас нам нужны коллективные действия и строгий порядок. Всю самодельщину продеться давить на корню, иначе быть беде. Ничего в дороге хорошенько нажму на них своим авторитетов. В самом деле, имам я или не имам? Мысль про использование религии ему показалась очень удачной. Даже подумал про объявление джихада врагам. ---------- Глава 5 Правила? К черту правила! -//-//- Огромная туша линкора «Три святителя» ещё держалась на плаву, время от времени хватая одним бортом воду. Стодвадцатипушечный красавец, наводившего ужас на турецких моряков в Синопе, никак не хотел сдаваться без боя, продолжая медленно дрейфовать в сторону запада. Спущенные паруса бессильно бились о палубу, словно крылья умирающего лебедя о воду Наблюдавшие за этим с севастопольского пирса моряки дружно сняли шапки, раз за разом осеняя себя крестом. Схватившись за сердце, свалился на камень старый боцман, пацаном пришедший на «Три святителя». Многие, не скрываясь, рыдали, размазывая здоровенными пальцами слезы. Другие темнели лицами, глухо шептали, призывая проклятья на головы врагов. Ведь, именно их приближавшийся флот и должны были остановить своими телами русские корабли, затопленные при входе на рейд Севастополя[1]. Остальные линкоры уже давно ушли под воду. Кое-где над волнами виднелись огрызки мачт, корма очередного деревянного гиганта. Лишь «Три святителя» держался, из последних сил цепляясь за жизнь. Но и он сдался, когда по нему свои же открыли огонь из артиллерийских орудий. Ядра проломили правый борт и в трюм с шумом хлынула вода. Наконец, бедолага жалобно вздохнул и клюнул носом, уходя под воду. Теперь уже фарватер в город окончательно был закрыт. Поздним вечером, когда моряки и горожане уже покинули набережную, от пирса тихо-мирно отплыла крохотная шлюпка, с парой фигур, до самых глаз закутанных в мешковатые плащи. Рыбаки, мог бы подумать запоздалый путник или какой-нибудь незадачливый выпивоха. Правда, никаких сетей на лодке не было. — Скоро ветер поднимется, качать сильно будет, — негромко пробормотал первый, высокий, широкоплечий мужчина, с тревогой всматриваясь в начинающий светлеть горизонт. — Зря плывем, подставимся только. Может вернемся? Второй, худой и гибкий, отрицательно мотнул головой. Из под капюшона сверкнул упрямый взгляд. Никуда он не уйдет, пока не сделает то, за чем пришел. — Как знаешь, Вача, как знаешь, — не умолкал первый, кутаясь в теплый плащ. Чтобы согреться, он энергичнее взялся за весла. Лодка дернулась и рванула вперед. — Тебе виднее. Ты же у нас дальнобой… Добрались, кажется… Из темноты показалась скособоченная громадина, в которую с деревянным стуком ударился нос лодки. Надежно привязав ее, темные фигуры скользнули на корму полузатопленного линкора «Три святители», которому напоследок еще раз предстояло послужить Отечеству. — … Здесь, — юноша показал на обрубок мачты, которая, переломившись, образовала удобный бруствер. — А ты оттуда меня наводить будешь, — кивнул в противоположную сторону, где палуба корабля вздымалась на три — четыре метра в высоту. — Расчехляй глаза, Ваня. Медведобразный Иван взобрался на верх и удобно там устроился, словно сорока в гнезде. Из баула на плече вытащил метровый деревянный короб, в котором оказалась странная подзорная труба. Неимоверно толстая со специальными упорами, она больше напоминала телескоп, чем здешний агрегат для зрения. Затем в его руке оказался небольшой блокнот и карандаш с остро отточенным грифелем, которым он тут же начал делать какие-то пометки. Его товарищ тоже не сидел без дела. Перед ним уже лежали два ружья с необычайно длинными толстыми стволами, чуть ли не за два с половиной метра длинной. Парень заботливо, с нежностью, протер каждое из них, избавляя от кусочков мешковины и соломы. — Ветер, говорю, Вача, — снова выдал наблюдатель, когда прошло еще немного времени. — Палуба под ногами ходуном ходит. Только зря патроны тратить… Юноша молчал, прильнув щекой к одному из ружей. Со стороны могло было показаться, что он окаменел: ни рукой, ни ногой не двигался. — Смотри-ка, появились, — в голосе здоровяка послышалась злость. — Как на параде идут, твари… А наши мореманы в штаны наложили в море выходить. Вона какие громадины ко дну отправили, — он прихлопнул ладонью по палубной доске. — На берегу отсидеться решили… Хорошо, Вача. Будем работать. Цель первый корабль. Видишь красную полоску на корме? Все начальство обычно там. Вача утвердительно гукнул. В его монстрообразный прицел красную полоску с золоченными деревянными статуями было хорошо видно. Чуть выше виднелись верхушку роскошных головных уборов старших офицеров, которые в подзорные трубы рассматривали бухту Севастополя. — Далеко, Вача. Рано слишком. Подожди еще немного, — Иван медленно вел подзорную трубу за курсом английского флагмана. — Дистанция примерно полторы — две версты. Даже не знаю… Ветер боковой, придется правее брать. Стрелок, по-прежнему, молчал и был совершенно неподвижен. Хотя кончик ружья время едва уловимо дергался, перемещаясь на несколько миллиметров левее. А кончик указательного пальца нежно поглаживал спусковой курок. — Можно, — негромко произнес наблюдатель, когда флагман начал менять курс и на какое-то время продолжал идти вперед, замедляя ход. Раздался оглушительный выстрел! Монстрообразное ружье, настоящий слонобой, с силой ударил парня в плечо, заставляя его зашипеть от боли. — Попал, блять! Попал! Вача, брат, попал! — сверху спрыгнул здоровяк и с восторгом облапил юнца, который все время порывался собрать свои ружья. — Ты же убрал его! Ох! Нам же пора убираться отсюда… -//-//- Севастополь. В парадной зале губернаторского дворца царил непривычный гул, хотя торжественных встреч и балов давно уже не было: время неподходящее. В залитом солнечным светом помещении собрались встревоженные офицеры Черноморского флота и войск Северной стороны, прибывшие сюда по приказы вице-адмирала Корнилова. Никто не улыбался, не шутил: все ждали последних известий о действиях войск англо-французской коалиции. — Идет, идет. Господа, он идет, — прошелестело в толпе, когда в проходе показалась стройная фигура Корнилова с небольшой папкой в руках. — Что-то случилось, господа, — лицо вице-адмирала было чернее тучи. Плотно сжатые тонкие губы и глубокие морщины, прочертившие лоб, еще больше усиливали ощущение тоски и безнадеги. Он нес плохие вести. В установившейся мертвой тишине грохот его сапог раздавался особенно громко, чем-то напоминая собой барабанную дробь. Многим из собравшихся это не преминуло напомнить нечто траурное из того, что играют военные музыканты во время поминальных событий. — Господа, — вести, действительно, были плохие. Владимир Алексеевич тяжело вздохнул, прежде чем продолжить дальше. — Я вынужден выступить черным вестником. Наши войска на реке Альме разбиты и отступают на Кинбурн. Уже через четыре — пять дней враг будет у нас. Офицеры молча переглядывались, даже не пытаясь хоть как-то выразить свое возмущение. Кривилась, скрипели зубами, сжимали кулаки,но молчали. Это была самая настоящая катастрофа для всех них. Севастополь теперь, когда армия была разбита, оказался один на один с англо-французским десантом на суше и вражеским флотом на море. Город не имел укреплений: ни пушечных бастионов, ни траншей или валов. Лишь недавно затопленные корабли преградили вход вражеского флота на рейд города. Гарнизона как такового не осталось. Все кроме моряков и ополчения ушли на встречу десанту, а их остатки сейчас отступали в сторону Кинбурна. — Думаю, никому не нужно объяснять, в каком мы находимся положении. Приказом светлейшего князя Меньшикова я назначен командующим обороной города-крепости Севастополь. Прежде прошу высказать свои соображения. По старой флотской традиции прошу высказаться сначала самого младшего по чину. Миша,… мичман Васильчиков, — кивнул он своему адъютанту, стоявшему немного в стороне. — Начнем с вас. Юный офицер, не старше шестнадцати лет, вытянулся перед ним. Лицо бледное, полное решимости, хоть сейчас в бой. Собственно, именно об этом он и сказал: — Господин вице-адмирал,… Владимир Алексеевич, что тут думать? Нужно прямо сейчас собрать всех, кто остался в городе и способен держать в руках оружие. Поднять знамя и броситься на врага, пока он не опомнился от сражения. А что, собственно, он еще мог ответить? Он настоящий ученик своего учителя, Корнилова, который несколько лет назад предлагал выйти в море и атаковать в несколько раз превосходящий по численности и огневой мощи англо-франко-турецкий флот. — В штыки их, господа! В штыки, как завещал генералиссимус Суворов! — несколько раз восторженно повторил мичман, повернувшись к остальным, словно призывая их тут же последовать его словам. — Выйдем против них и скинем их в море… Кое-кто из офицером улыбнулся, видимо, вспомним себя в юные годы. Остальные, правда, мрачно скривились, понимая откровенную глупость предложения. Ведь, с вражеским десантом не справилась и армия почти в шестьдесят тысяч штыков. Что тут делать со сборной солянкой из моряков и ополчения? Просто лечь в землю и оставить город без всякой обороны. — Нам всем понятен твой порыв, мой мальчик, — тоже улыбнулся Корнилов, давая ему знак успокоиться. — Но мы не должны ему поддаваться, как бы нам этого не хотелось. Слишком уж силы не равны, да и с оружием все плохо… Одни ружья, прости Господи, совсем никудышные. Наши на полверсты бьют, а у них на версту. Эх, Рассея… Итак, господа! Приказываю сформировать из сошедших на берег морских экипажей и городского ополчения сводные отряды и немедленно выдвинутся на северную сторону города. Именно оттуда противник и нанесет главный удар. Нам необходимо за три, максимум четыре, дня выстроить единую линию обороны с траншеями, бастионами и укрытиями. Если не сделаем этого, то город падет за несколько дней. Поэтому копать, господа! Копать, как псы или кроты… и, даст Господь, остановим врага. Закончив свою речь, вице-адмирал размашисто перекрестился. — А что самим уже никак? — в установившейся тишине, среди крестившихся офицеров, вдруг раздался громкий гортанный голос. Явно не звучавший здесь раньше. — Только на Бога надеяться⁈ Со стороны второго входа в залу, раздвигая толпу собравшихся, шел высокий мужчина с черной бородой, весьма характерной наружности и одеяния. В белоснежной чалме, в идеально подогнанной черкеске с шашкой на поясе и двумя револьверами, у стола остановился горец, насмешливо всех окинувший взглядом. — Аллах обязательно нам поможет, но нужно и самим что-то сделать прежде, — улыбка на его губах становилась уже издевательской, словно в трусости обвиняющей всех здесь присутствующих. Не почувствовать этого было просто никак невозможно. Офицеры глухо заворчали. Кто-то схватился за рукояти сабель, звякая ножнами. Высокий, мужчина в мундире капитана первого ранга решительно шагнул вперед, расправляя плечи. Сейчас должно было что-то случиться. — Обидно? Больно? Зато полезно, — горец не обращал никакого внимания на шедшего к нему офицера, у которого на лице было написано желание набить морду или проткнуть саблей. — Я, князь Кавказский, имам Шамиль, если быть проще, здесь лишь сутки, а уже открыл в этой войне свой счет. Сегодня утром мой человек из особого дальнобойного ружья застрелил английского контр-адмирала Эдварда Боксера и ранил командующего объединенным флотом адмирала Джеймса Дандаса. А что сделали вы, я только услышал… Лица офицеров вытянулись от удивления. Кто-то даже рот раскрыл, словно хотел обвинить горца во лжи. А вот реакция других оказалась еще более странной. — Вы, вы… — к имаму Шамилю подскочил весь красный мичман Васильчиков и возмущенно бросил ему. — Застрелил высших офицеров подло, нарушив все законы войны. Это самое настоящее убийство, в котором для русского воина нет никакой чести! Что самое удивительное, с ним были согласны и остальные. По крайней мере большая часть присутствующих, судя по их лицам, думала точно также. Скорее всего они тоже бы высказались, но их опередил этот юноша. — Своим поступком вы позорите честь мундира! — громче чем следовало произнес капитан первого ранга, что находился в парше шагов от имама. — Хотя у вас ведь и нет мундира, как, похоже, и чести, — ухмыльнулся офицер, поглаживая рукоять сабли. Явно провоцировал на оскорбление, чтобы после, с полным основанием, вызвать на дуэль. — Горец, что и говор… Адмирал Корнилов дернулся, чтобы прервать эту ненужную пикировку, но было уже поздно. Сверкнув глазами, имам Шамиль рванул вперед и нанес капитану прямой удар в лицо. Тот брыкнул ногами и тут же свалился в беспамятстве на паркет. — А ты, щенок, — в полном молчании остальных горец развернулся к мичману, который ошарашенно глядел на поверженного капитана. — Хочешь поговорить о чести? Так иди и расскажи о ней тем солдатам, которым оторвало конечности при Алме! Найди их детей, жен и матерей, которые теперь без кормильцев подохнут с голода! Ты, вообще, сопля, видел синего разбухшего от голода мальца, который землю есть? Берет грязными ладошками и жрет землю⁈ А еще поговори о чести с нашими интендантами, которые привозят крупу с червями! Может хочешь рассказать о чести тем, кто вооружил наших солдат сраными ружьями⁈ Вот где осталась русская честь! И не надо ею прикрываться, когда солдатики в землю идут. Юнец уже бледный, как смерть, пятился от такого напора назад, пока, наконец, не уперся спиною в стену. Вид у него стал жалкий, беззащитный. От боевитости и бесстрашия не осталось и следа. — И добавлю для всех остальных, если вдруг до кого-то не дошли эти мои слова, — сплюнув под ноги мичману, горец развернулся к остальным. — Я приехал за победой для моей страны! Ясно? Повторю по словам: з-а-п-о-б-е-д-о-й! И плевать я хотел на какие-то правила войны, мифическую честь! Плевать с высокой колокольни! Я и мои люди будут каждый день бить врага, резать их, как обезумевших волков! Ночами они будут сраться от страха, что сегодня к ним опять пожалуют гости. Днем дрожать, что скоро снова наступит ночь… — Кхе, кхе, — его прервало негромкое покашливание адмирала, который снова предпринял попытку вмешаться. Дела начинало приобретать откровенно гибельный оборот. — Вы, собственно, по какому праву находитесь здесь? Потрудитесь объяснить нам, прежде чем делать такие… хм… заявления. Имама хмыкнул в ответ и полез за пазуху черкески, откуда тут же вынул сложенный в несколько раз лист желтоватой бумаги. Медленно его развернул, демонстрируя оплывший сургуч и размашистую подпись на конце, которая был многим из присутствующих знакома. — Я здесь по праву российского поданного защищать свою страну и вот подтверждающий сие документ, — он высокого поднял бумагу над головой. — Приказ светлейшего князя Меньшикова, командующего южной группировкой российских войск, об участие в обороне города-крепости Севастополь Отдельной Кавказской дивизии под предводительством князя Шамиля Кавказского. Затем документ был передан адмиралу Корнилову, который тут же углубился в его тщательное изучение. Через некоторое время, закончив читать, он задумчиво покачал головой. Похоже, все подтверждалось. — Таким образом, дивизия в составе тринадцати тысяч человек личного состава с усилением готова к выполнению приказов, — имам выятнулся перед адмиралом, словно заправский служака. — Прошу выделить моим людям участок для обороны. Несколько долгих томительных минут Корнилов молчал, пристально смотря на стоявшего перед ним горца. Все произошло так быстро и столь неожиданно, что он никак не мог определиться с тем, что ему делать. С одной стороны, все случившееся несомненный плюс. Ведь, к защитникам города присоединиться целых тринадцать тысяч человек, что составляет почти десятую часть всех имеющихся сейчас сил. Горцы известны своим упорством, отличные стрелки и рубаки, а, значит, обороны станет держать легче. С другой стороны, фигура самого имама Шамиля была крайне неоднозначной и за ней тянулся такой шлейф противоречивых слухов, что впору было хвататься за голову. Говорили и о его неимоверной жестокости, и о иезуитской изворотливости, и о сношениях с дьяволов. Наконец, сегодняшние его слова тоже заставляли о многом задуматься. Пойдет ли на пользу человек с такой репутацией в их положении? — Хорошо, князь, — Корнилов нарочно не стал именовать гостя именем, которое до сих пор вызывало у многих негативную реакцию. — Вы получите свой участок для обороны, как просите. Малахов курган и его окрестности, вас устроят? Подумайте, ведь это наиболее вероятное направление главного удара вражеских сил. Оборонять там позиции будет крайне затруднительно. Горец кивнул, не раздумывая. Даже улыбнулся. Совсем дикий, мелькнуло в голове у адмирала. Алчет крови и боли, как самый настоящий ангел смерти. От этой пришедшей на ум метафоры, стало совсем тоскливо. — И еще, князь, про какое это усиление вы обмолвились? — спросил, в конце Корнилов. Ему ведь нужно было знать, на что он мог рассчитывать при обороне. Вдруг это означало артиллерию. — Или мне показалось? Тот чуть промедлил, словно не хотел отвечать. Правда, в конце концов все же проговорил: — Это пушки и еще кое-что, что я представлю позднее. Это еще в обозе, не собрано в том виде, в котором его можно представить, — развел руками имам. — Приходите завтра и все сами увидите… Кстати, когда этот молодец очнется, — он показал на лежавшего без сознания капитана первого ранга. — Передайте ему, что если хочет помахать кулаками, то я с удовольствием предоставлю ему эту возможность. Адрес вы все знаете — Малахов курган. А теперь, позвольте откланяться. Война, господа. -//-//- Едва покинув губернаторский двор, Ринат, а теперь уже имам Шамиль, резко встал прямо посреди небольшой площади и громко выругался. Его матерная тирада, обращенная куда-то в сторону запада, оказалась столь яркой, длинной и необычной, что тут же привлекла внимание. Солдатики, что стояли на часах при входе в дом, раскрыли рту от удивления. Кучер, вычесывавший свою лошадь, выронил из рук скребок. А старый матрос, что шел к набережной, даже прослезился. Такого знатного загиба он еще не слыхал. — … Мать! — выдохнул, наконец, парень, почувствовав себя чуть лучше. — Про честь они вспомнили, индюки надутые! Какого же хера почти все просрали⁈ Мы так до Москвы отступать будем! — с силой пнул попавший под сапог камень, который со свистом улетел в сторону моря. — Видите ли, умереть они с честью собрались⁈ А воевать за страну кто будет? Пушкин Александр, мать его, Сергеевич⁈ Так нет уже его! Б…ь, я вам покажу, как надо воевать, институтки сопливые… Такого болта вставлю, что месяцами сесть не сможете… Вновь закипая от душившей его злости, он вскочил на своего жеребца, и тут же дал ему шенкелей. Тот взвился на дыбы и от обиды припустил рысью в на север, где возвышался тот самый Малахов курган, который в реальной истории был не раз уже полит кровью русского солдата. С трудом поспевая, за ним рванули сопровождавшие его всадники. — … Чтобы по всем правилам военного искусства траншеи были! В полный рост! С щелями для защиты от мин и бомб! — орал он, перекрикивая свистевший от бешенной скачки в ушах ветер. — Рвы, валы против атаки кавалерии и пехоты… Еще колючку пустим, вообще, хер кто пройдет… Я вам покажу, б…ь, какая на вкус и цвет честь! Остановившись у каменной дороги, которая через сотню шагов начала взбираться вверх, парень дождался остальных. — Ибрагим, скачи к остальным и передай выдвигаться на Малахов курган. Сегодня к вечеру все, включай обоз, должны быть там. Понял? Пусть хоть на руках тащат оборудование и припасы, — его ординарец кивнул густой бородой и тут же поскакал назад. — А я пока прикину, что и как нам придется делать на месте. Сам Малахов курган оказался довольно обширным плато на Корабельной высоте Севастополя, с которого хорошо просматривался и сам город, и прилегающая местность на возможном правлении атаки. Из хорошего, как стало ясно, было то, что курган оказался тактически важной высотой и отсюда удобно было вести огонь. Из плохого, он был открыть для всего и всех. Здесь не было каких-то естественных препятствий в виде гор и ущелий. — Значит, все это придется сделать нам самим. Не зря же я приволок сюда этот охранительно тяжелый трактор. Вот пусть он и «пашет»… [1] В РИ было затоплено 7 крупнейших кораблей русского флота, чтобы вражеские корабли не могли выйти на рейд Севастополя. В течение следующих месяцев обороны города были затоплены еще корабли, чтобы восстановить укрепления на фарватере. В целом, Черноморский флот лишился 28% своих линейных кораблей в результате затопления. ---------- Глава 6 Пришла пора вырастить своего монстра -//-//- Первой заметила неладное Аксинья, дочь Фрола Красного со «Святой Екатерины». Умом немного тронутая дебелая деваха под двадцать годков днем спала, как убитая, а ночами по городу и окрестностям ходила. Веничком все махала по разным сторонам, приговаривая, что так ангелов приманивает, а чертей отгоняет. Что только с ней не делали, чтобы она успокоилась: и розгами секли, и тумаков давали, и яичком по головке у знахарки катали. Бесполезно. В эту ночь, как и во все остальные, Аксинья также на дорогу вышла и с веничком по набережной пошла. Помахала немного, да и у Богородичной церкви свернула на окраину, откуда до Корабельной стороны города было рукой подать. Здесь она привычно подняла руку, чтобы осенить себя крестным знаменем, да так с поднятой рукой и замерла. Версты за четыре — пять от нее в сторону Малахова кургана странные знамения увидала: вроде бы в небо били сильные огни и рычащий грохот раздавался. Настоящее светопреставление. Поначалу Аксинья решила, что то ангелы ее, наконец, услышали и с небес спустились, чтобы с врагом сразиться. После же, поразмыслив немного, подумала на демонов, ибо ночное время для них самое подходящее было. Едва это мысль утвердилась в ее голове, девушка начала визжать благим матом. — А-а-а-а! — подхватила юбки и понеслась по дороге к дому батюшки Николая, чтобы его поначалу предупредить о демонах на Малаховом кургане. — А-а-а-а! Святы, святы! Демоны! Демоны! Влетела во двор и начала ломиться в дверь и окна дома, где в то время мирно почивал батюшка со своей супружницей. Так стучала, что доски ходуном ходили, а стекла норовили выскочить вовнутрь. — А-а-а-а-а! Демоны! Демоны! — вопила Аксинья, с истовой силой лупя по ставням. — Вставайте! Ратуйте, люди! Вставайте! Когда же сонный и зевающий батюшка открыл ставни и высунулся на улицу, то она прямо ему в лицо заорала: — На Малахов курган демоны спустились, и свои игрища дьявольские проводят! Огни до небес разожгли, не иначе, хотят весь город спалить. Гляди! — грязными пальцами ему в самую бороду тычит. — Молебен нужон! А лучше крестный ход, чтобы святостью врага человеческого победить! Взбудораженный батюшка выбежал на крыльцо в одном подряснике, чтобы эту оглашенную девицу взашей выгнать, да так и окаменел с открытым ртом. С Малахова кургана в самом деле в самую высь яркие лучи света били. Натянув на себя полное облачение, батюшка со всех ног понесся в город. Одному ему на курган не с руки идти, решил он. Нужно моряков с собой позвать, чтобы крестом и мечом врага человеческого победить. Батюшка Николай в Севастополе был фигурой известной, ко многим дворянам вхожей. Поэтому без труда добрался до самого адмирала Корнилова, что в городе за главного остался. — А если то англичане или французы до кургана уже добрались и сейчас в Севастополь ворвутся? — у разбуженного ординарцем адмирала от таких новостей волосы на голове дыбом встали. Он мигом облачился в мундир, нацепил саблю в ножнах, пистолет. — Подожди-ка, батюшка Николай, там ведь князь со вчерашнего вечера должен быть! Точно! А сейчас, вообще, непонятно стало! Если на Малаховом кургане враги, то где тогда князь Кавказский? Если же, наоборот, то что там твориться в самом деле? — Сейчас все и проверим! Велю бричку заложить. Охранную роту с собой возьмем на всякий случай, — подхватил священника за локоть и повел его на выход из своего дома. — Смотрю вы, батюшка, при полном вооружении. В том кувшинчике, разумею, святая вода? Священник, действительно, набрался с собой полную сумку всяких атрибутов религиозного свойства — разнокалиберных крестов аж шесть штук, два кувшинчика со святой водой, целая вязанка сушенного чеснок и лука. Адмирал вытянул голову вперед, разглядев, кажется, еще пару осиновых кольев. — Позвольте еще полюбопытствовать, а в том револьвере у вас случаем не серебряные пули? — скрывая улыбку, Корнилов кивнул на выглянувшую из-за безрукавки рукоять пистолета. В ответ священник буркнул что-то неопределённое, из чего моряк заключил, что пули у него определенно непростые. — Подготовились, значит, ко всему… Правильно, мы с одним врагом бьемся, вы с другим. Вскоре их конная бричка в сопровождении десятка казаков верхами и сотней пеших моряков выдвинулась в сторону Малахова кургана. На улицах к ним постоянно присоединялись все новые и новые люди, пока, наконец, не собралась внушительная толпа в голов пятьсот-шестьсот с вилами, топорами и дубинами. За городом кто-то, вдобавок, громко затянул какой-то церковный гимн, видимо, призванный помочь в борьбе с нечистым. Первая странность их поджидал за пару верст до кургана, с которого в небо били яркие лучи света. Из кустов прямо под ноги коням кинулись какие-то странные люди и преградили путь. Необычного вида в стальных черненных нагрудниках, таких же наручах и шлемах, словно былинный богатыри, направили на казаков короткие ружья, в дуло которых пару пальцев всунуть можно. Стали требовать какого-то Пороля. Еврея, что ли? — Я адмирал Корнилов, командующий Черноморским флотом и гарнизоном города-крепости Севастополь, — высунулся с брички адмирал, внимательно смотря на вставших на их пути воинов. — Вы из отряда князя Кавказского? К бричке тут же подошел высокий бородатый горец, которого металлический нагрудник, наручи и шлем делали еще больше и массивнее. Он вытянулся перед адмиралом и как-то диковинно приставил ладонь к виску, что машинально отметил Корнилов. — Ваше Высокопревосходительство, по распоряжению князя Кавказского здесь выставлен малый сторожевой пост для пресечения доступа на объект посторонних лиц. Докладывает наиб первой штурмовой сотни Аслан Качоев. Некоторое время Корнилов переваривал услышанное, явно пытаясь определить для себя, что могли означать «наиб», «штурмовая сотня» и «посторонние лица». — Хм-м, — неопределённо протянул он. — А что там твориться такое? — адмирал махнул рукой в сторону кургана, откуда доносились угрожающие грохочущие звуки и мелькал яркий свет. — Весь город на уши поставили… Качоев удивленно оглянулся. Для него, видимо, все там происходящее было совершеннейшей рутиной, которого не имела никакого значения. — Готовятся оборонительные позиции, Ваше Высокопревосходительство. Работает специальная техника, — внимательно слушавший его адмирал уже давно обратил внимание на то, что некоторые слова горец с трудом выговаривает. Похоже, узнал их лишь недавно. — Эк… экск… экскават, — на одном слове наиб все-таки споткнулся, так толком его не выговорив. — Словом, большая машина, Ваше Высокопревосходительство… Хаджи про вас говорил, приказал все показать. Только вас и десяток сопровождающих, не больше. Адмирал в ответ хмыкнул. Такие причуды князя Кавказского его немного повеселили. Значит, сейчас посмотрит и на другие причуды имама, обласканного самим императором. Только сначала расспросит этого горца про князя. — А скажи-ка мне, братец, каков князь-то? — с ленцой, вроде бы как без интереса, спросил Корнилов. А самому, если честно, весьма любопытно было узнать про этого самого князя. Больно уж много про имама Шамиля слухов ходило в высшем свете. Как упустить возможность, все узнать из первых рук. — Герой, наверное? — улыбнулся он, догадываясь, что ему сейчас расскажут. Однако то, что услышал, даже близко не стояло с этими мыслями. Шедший впереди, горец вдруг встал, как вкопанный. Медленно повернулся, и на адмирала уставилось восторженное лицо. — Хаджи святой человек, Ваше Превосходительство, — без тени сомнения заговорил воин. А в глазах у него застыла непоколебимая уверенность в этих словах. — За его спиной стоит Пророк, да благословит его Аллах и приветствует! Именно он нашептывает ему о великих чудесах, которые еще не знает этот мир, и оберегает от его от всех напастей. Появившаяся была улыбка на губах адмирала померкла. Слишком уж странные звучали слова, а от тона голоса мурашки бежали по спине. Так говорят не о человеке, а о чем-то большем, например, о Боге. Имам Шамиль для него высшее существо… — Хаджи по велению Аллаха поднимался в воздух и доставал до самых высоких горных вершин[1]. Я это собственными глазами видел… Следующие несколько часов, которые остались до рассвета, Корнилов надолго запомнил. …Когда грунтовая дорога вывернула из-за поворота, адмирал замедлил шаг, а после и вовсе остановился. Признаться даже за рукоять револьвера схватился. А казачки, что за ним шли, вообще, успели шашки вытащить. — Исусе Христе, — прошептал Корнилов, дергая пистолет из кобуры, который, как на грех, никак не хотел вылезать. — Что это за левиафан такой? В полсотни шагов от них по земле двигалось и громыхало настоящее чудо-юдо из железа и дерево с небольшую гору величиной. На верху этой махины труба росла, которая непрерывно черный вонючий дым изрыгала. Спереди торчала огромная рука-ковш из металла, которая с жадностью вгрызалась в землю. — А, Вашество, — за спиной Корнилова послышался знакомый насмешливый гортанный голос. — Понравился мой зверь? Его зовут особый землеройный механизм, приводящийся в действие силой перегретого пара, а по-простому, экскаватор. Только адмирал все это пропустил мимо ушей, маленькими шажками приближаясь к невиданному механизму, который гремел, ревел и изрыгал пламя с дымом. Прямо на его глазах этот монстр с легкостью копал ров и одновременно насыпал вал, заменяя сотню, а то две сотни работников с лопатами и кирками. — Это все за ночь сделано⁈ — Корнилов вытер внезапно появившийся пот на лбу, понимая, что с помощью этого механизма князь всего лишь за одну ночь проделал гигантский объем работы. — За одну ночь, Господи… — За неполную ночь, — ухмыльнувшись, поправил его горец. — Это ты, Ваше Высокопревосходительство, еще южную сторону кургана не видел. Там мы такой УР забабахали, что Линия Мажино отдыхает. Словом, там еще лучше сделано. Пошли, покажу… Корнилов растерянно кивнул. Увиденное его так впечатлило, что он никак не мог оторвать взгляда от гигантской машины. В какой-то момент он даже снова почувствовал себя маленьким мальчиком, который с завистью рассматривает яркую, необычную, но чужую игрушку. Жутко хочется ее потрогать, но нельзя. — Пошли, пошли, Ваше Высокопревосходительство. Не будем мешать работать людям, а то у нас и так времени мало, — адмирала подхватили за локоть и увлекли в сторону, к южной стороне кургана. — Осторожнее, все под ноги смотрим, чтобы в щели не свалиться. Вдоль натоптанной тропы, по которой они шли, виднелись узкие яму, действительно, напоминавшие щели или норы. — Здесь мои люди от артиллерийских обстрелов будут прятаться, если припрет. Хотя расчеты показывают, что этого скорее всего не понадобиться, — князь показывал то в одну сторону, то в другую. И всякий раз глазам Корнилова представала очередная странность, смысл которой он сразу и не мог разгадать. — Б…ь! Говорил же, под ноги смотрите внимательнее. В колючку вляпался… Один из казачков из охраны адмирала засмотрелся на очередную диковинку, и запутался в растянутой проволоке, из которой в разные стороны торчали колючки. Вдобавок, она еще намотана была так, что ее не обойти. Как паучья паутина: ногой попадешь, всем телом завязнешь. — Замри! Замри, сказал! Глухой⁈ Не видишь, что, чем больше трепыхаешься, тем больше запутываешься? — князь ругался на незадачливого казака, помогая ему выпутаться. Адмирал тоже подошел, с удивлением рассматривая замысловатые колючки-крючки на длинной проволоке. — Отличная штуку, хочу сказать. Мы тут ее растянули на сколько хватило… А теперь прошу пожаловать в блиндаж, где будет располагаться наш штаб. Корнилов с недоверием посмотрел на темный лаз, который вел внутрь какого-то земляного холма. Зачем там располагать штаб? Офицерам же нужно быть на виду у всех, желательно на каком-нибудь пригорке. А тут зачем-то прятаться, как крысам предлагают. — Заходи, Ваше Высокопревосходительство, — напомнил о себе князь задумавшемуся начальнику. Он уже почти спустился внутрь и теперь манил рукой моряка. — Здесь тоже много интересного. Корнилов опускался в темную нору, а попал, к своему удивлению, в очень светлое и довольно просторное помещение. Целая комната, если посмотреть. Примерно шесть шагов в длину и семь шагов в ширину. По углам стояли странные светильники, которые превращали это место, едва ли не в бальный зал. В центре главенствовал стол с очень реалистично сделанным макетом самого кургана и прилегающих к нем окрестностей. Был прекрасно показан рельеф местности, ее складки, речка, деревья. — Кстати, Вашество, — Корнилова бесцеремонно оторвали от разглядывания макета, над которым он буквально «залип». — Слышал, что с затопленных линейных кораблей порох выгрузили пару тысяч пудов пороха[2]. Если честно, мне он позарез нужен, — князь для пущей убедительности даже ребром ладони по своему горлу провел. Мол, очень нужно. Я такой сюрприз англо-французикам приготовлю — пальчики оближешь… -//-//- Имам Шамиль уже был не рад, что решил устроить своеобразную инструкцию по строящимся укреплениям для адмирала Корнилова. Главнокомандующий, дорвавшись до места, казался совершенно неутомимым. Казалось бы, только что был возле первого пушечного бастиона, а через минуту его фигуру в темной форме видели уже возле третьего бастиона. А между ними, на минуточку, было больше двух сотен шагов по пересеченной местности, буквально перекопанной многочисленными траншеями и укрытиями. — Может, чайку, Владимир Алексеевич? Парень уже не раз и не два пытался отвлечь адмирала и, наконец-то, спровадить его прочь, чтобы не мешал работать. Времени осталось всего ничего, а ему постоянно приходилось отвлекаться и что-то объяснять гостям. А вопросов, если честно, было настоящее море, которое с каждой минутой все становилось огромнее и огромнее. — Не-ет. Вы лучше мне объясните, что это такое? — Корнилов отмахнулся от уже принесенной чашки с ароматным напитком и вцепился взглядом в очередную диковинку. — Да, да, именно это! — парень попытался закрыть от него телом здоровенный кувшин с напалмом, который в этот самый момент тащили рядом. — Запашок что-то очень необычный от этого… Имам устало вскинул взгляд к небу. Очень все это уже начинало надоедать. Проблема была в том, что ему приходилось раскрывать некоторые свои технические секреты, о которых здесь никто не слышал и не видел. А вдруг тут чужие уши и глаза есть? Ничего нельзя исключать. — Ничего интересного, Владимир Алексеевич, — махнул рукой парень в сторону носильщиков. — Вода со спиртом для обеззараживания ран. Давайте я вам лучше лазарет покажу. Уверен, вы это оцените. Быстрее подхватил адмирала, вертящего головой со скоростью самолетного винта, и потащил его на северную сторону кургана. Именно так, в самом дальнем от возможного направления атаки месте, он специально и расположил лазарет. Туда, по его расчетам, ядра противника не должны были достать даже при самом плохом расчете. — Обратите внимания, Владимир Алексеевич, на специальные команды санитаров с носилками и перевязочными материалами. Видите, у каждого из них на боку особая сумка с красным полумесяцем, в которой есть все необходимые материалы, — имам Шамиль позвал одного из санитаров, невысокого крепко сбитого парня с пухлой холщовой сумкой. — Видите, в качестве санитаров специально отобраны физически крепкие мужчины. Ведь им придется таскать на себе солдат под огнем противника. Для этого требуется весьма недюжинная сила. Корнилов явно заинтересовался сумкой санитара, которую тут же начал с интересом потрошить. Вытаскивал на белый свет то пучок корпии[3], то серой моток с бинтами, то небольшие глиняные бутыльки со всякими мазями. — Все это позволяет санитару оказать раненному на поле боя первую медицинскую помощь, чтобы воин не истек кровью. Все достаточно просто и обучить этому любого солдата не сложно. Минимально обрабатываем рану, ставим давящую повязку или специальным ремнем перетягиваем конечность… — здесь уж парню скрывать нечего было. Даже, наоборот, он старался рассказывать как можно ярче, доходчивее и, конечно, понятнее, чтобы заинтересовать главнокомандующего. Вдруг, удастся внедрить хоть что-то из этого. — Это поможет спасти очень много жизней, Владимир Алексеевич. Нам очень это нужно. Ведь, сейчас почти любое ранение означает смерть… Все еще мявший в руках моток с бинтами, адмирал утвердительно качнул головой. Все правильно было сказано. Даже в недавнем Синопском сражении многие из раненных просто на просто истекли кровью, так и не дождавшись помощи от корабельного доктора. — И это малая толика того, что я хотел бы показать, — парень вновь схватил Корнилова за локоть и потащил его дальше. — Вот именно здесь начинается самое главное в военном искусстве спасения жизней раненных — С-О-Р-Т-И-Р-О-В-К-А! — буквально по буквам произнес имама Шамиль. — Поясню… Ведь, раненные поступают с поля боя в самом разном состоянии: одни едва живые, вторые уже испускают дух, третьи почти здоровы и лишь с небольшими ранками. Соответственно, каждому из них нужно свое внимание со стороны доктора: первого нужно лечить сразу же, на второго, вообще, нельзя тратить время, а третий может и подождать. Вы понимаете меня? У адмирала на лице отражалась напряженная работа мысли: хмурились брови, ходили желваки, каменели губы. Наконец, он ухватил главную мысль сортировки. — То есть сортировка раненных в порядке тяжести их ран позволит каждому из них получить именно ту помощь, которая ему и нужна в этот конкретный промежуток времени. Словом, в первую очередь лечим самых тяжелых и только в последнюю самых легких. А безнадежных оставляет умирать. Очень и очень просто получается, правда, выглядит немного бесчеловечно, — со вздохом проговорил Корнилов. Видно было, что понимает суть этой схемы и принимает ее эффективность, но не принимает. Не так был воспитан. Дворянин, голубая косточка, рыцарь без страха и упрека, готовый выйти против врага даже в самой безнадежной ситуации. Умереть, но праздновать труса. — А, знаете князь, что мне только что пришло в голову? — адмирал вдруг повернулся к имаму с довольно странным выражением лица. — Я увидел у вас много такого, что показалось мне предвестником очень страшных войн. Они все больше становятся привычной рутиной, тяжелой мясорубкой, которая полностью лишается своего старого романтического налета. Я ведь воспитывался на историях о князе Святославе Игоревиче с его рыцарским «Иду на вы», о поединках Пересвета и Челубея, о князе Дмитрии Пожарском. А что я сейчас вижу⁈ Вы говорите о войне, как о страшной, бесчеловечной машине, которая начинает жить сам по себе. Теперь уже пришлось кивать парню. Корнилов невероятно точно сформировал то, что скоро ждет человечество. Своим безумным стремлением к техническому прогрессу во всех сферах своей жизни, человек своими же руками вырастил из средневекового типа войны невероятно жуткого монстра. — Да, Владимир Алексеевич, тысячу раз да. И вы даже не представляете, насколько страшной машиной станет война. Ад людям покажется раем, когда этот монстр войдет в полную силу, — зловещим голосом проговорил парень, прекрасно понимая, что нисколько не преувеличивает. Ад с его чертями, раскаленными сковородками и кипящим маслом в котлах ничто перед будущими войнами. — И что же делать? — растерянно и, кажется, обреченно спросил Корнилов. Похоже, его сильно проняла та картина будущего, которую ему только что расписали. — Нужно как можно скорее вырастить своего монстра, Владимир Алексеевич, который станет сильнее и страшнее всех. Успеем — никто даже рыпнуться не сможет, — имам щелкнул зубами. — И хорошая новость в том, что я уже начал растить его… и скоро мой малыш начнет делать первые шаги. И сказано это было с такой ненавистью, что, стоявший рядом с ним, Корнилов резко отшатнулся. Больно жутко все это прозвучало, а главное, пророчески. — Пожалуй, я пойду. Что-то голова разболелась… — сильно бледный он развернулся и пошел в обратном направлении. А вокруг вновь закипела работа. Гигантский экскаватор, напоминавший дом на рельсах, взревел перегретым паром и снова стал вгрызаться в землю. На глаза стали подниматься горы земли, камней и песка, с одной стороны превращаясь в крутой вал, а с другой — в глубокий ров. По верхушке рва потянулась паутиннообразная колючая проволока, которую в это время никто и в глаза не видел. К специальным капонирам тащили странные пушки, напоминавшие неказистые мортиры[4] громадного калибра. Рядом складывали пузатые жестяные шары с невероятно вонючим содержимым. — Ибрагим, б…ь! Почему без защиты? Где нагрудник, шлем, наручи? — на его глаза вдруг попался его личный охранник и ординарец, по совместительству. Тот вопреки приказу о новой форме и защитной амуниции по-прежнему щеголял щегольской черкеске и мохнатой папахе. — Я для чего это все придумал? Для всех, чтобы ваши чугунные головы сохранить! Что лыбишься? Бегом в арсенал! Чтобы мигом все одел! Эта бородатая детина с огорчённым видом одернула на себе светлую черкеску из дорогого английского полотна, стоившая здесь и сейчас баснословных денег. Правда, и выглядела она при этом очень достойно. Естественно, Ибрагим не хотел ее снимать и везде в ней ходил. Все-то остальные в новой форме и металлической защите выглядели серыми мышками. — Бегом, бегом! Что я твоей матушке скажу, если по твоей глупой башке осколком прилетит? Ну! — парню пришлось грозно сдвинуть брови, чтобы придать горцу дополнительное ускорение. Тот тут же с шага перешел на бег. — Щегол! Некрасиво, видите ли. Это война, а не модный показ. Зато надежно… С этими словами он постучал по своему металлическому нагруднику, закрывающему всю грудь до пояса. Из металла были и наручи, и шлем. Все это по его расчетам должно было снизить возможные потери от стрелкового и артиллерийского огня до минимума. Все жизненно важные места (ключевые органы, артерии) были защищены металлом. [1] В предыдущих частях главный герой использовал для борьбы с врагами простейшие дельтапланы из бамбуковых палок и шелка. [2] К сожалению, в РИ большую часть пороха, ядер и, собственно, корабельных орудий так и не выгрузили перед затоплением. Виновников, как ни странно, оказался именно адмирал Корнилов, который до последнего надеялся дать последний бой на море. Именно нехватка пороха и ядер позднее при обороне Малахова кургана и «сыграла злую шутку» с русскими войсками. Наши артиллеристы отвечали выстрелом на каждые десять — двенадцать выстрелов врагов. Экономили боеприпасы… [3] Корпия — нащипанные из полотяной ткани нитки, которые в тот период использовались в качестве ваты. [4] Пушки с невероятно короткими стволами для стрельбы навесной стрельбы ---------- Глава 7 Первая кровь капнула -//-//- Евпатория, небольшой поселок, расположенный в западной части Крымского полуострова, напоминал разворошенный муравейник. По мелководью, примыкавшему к обширному побережью, непрерывно сновали многочисленные лодки, с верхом груженные разнообразными военными припасами для англо-французского десанта. Сваленные на берегу пухлые мешки, корзины и ящики тут же подхватывались десятками носильщиков, которые тащили груз к стоявшим в сотне шагах от береговой линии высоким сараям из дерева. Позже отсюда припасы перекочевывали в повозки и телеги, тут же исчезавшие в сторону военного лагеря. Сотни рабочих копошились с северной стороны сараев с припасами, откуда тянулись тонкие линии железнодорожных полос. Для более быстрой переброски подкреплений и военных грузов строилась настоящая узкоколейка. На песке уже стоял полусобранный паровоз, который облепили мастеровые. Рядом на железном остове с колесами надстраивали деревянные стены будущего грузового вагона. Еще немного, и железная дорога будет закончена, позволив в разы ускорить доставку припасов и солдат к осажденному Севастополю. — Это бремя белого человека, мой мальчик. Здесь, как на других территориях британского доминиона, мы носители цивилизации, Закона и истинного Порядка… На небольшом бугре, с которого открывался прекрасный вид на побережье Евпатории и очередной разгружавшийся военный транспорт, стояли двое военных: один — в возрасте, но еще довольно крепок и энергичен, а второй — совсем юн, его лицо еще не знало бритвы. — … Наше призвание — бороться с первобытным варварством! Это альфа и омега того, что мы делаем! Мой мальчик, пусть тебя не смущает то, что они похожи на нас, — покровительственным тоном лорд Блекстоун, командующий тыловым лагерем, поучает молоденького лейтенанта, своего племянника, только прибывшего из Лондона. Этноти Стюарт-II Беркли восторженными глазами оглядывал мужественную фигуру генерала, то и дело глазами останавливаясь на его перевязанной бинтами руке. — Ты ведь видел обезьян? Они тоже похожи на нас, но мы же не считаем их себе ровней. Здесь также! Смотри! Лорд Блекстоун повернулся к дороге, по которой катилась груженная мешками телега, и повелительно махнул рукой вознице, хмурому, косматому мужику в грязной дерюге. Тот испуганно дернулся, соскочил с телеги и подбежал к англичанам, застыв в ожидании. — Вот именно об этом я тебе говорю, мой мальчик, — уголки рта лорда презрительно пошли вниз, словно он смотрел на что-то мерзкое, низкое и недостойное. — Это совершенно варварское существо, которое не способно мыслить подобно нам. Иногда мне даже кажется, что они и души-то не имеют. Хотя это и не принято говорить, — англичанин снова махнул рукой, словно отгонял бродячего пса. — Пшел вон! Селянин поклонился и задом попятился к телеге, которая уже через минуту вновь поскрипела по дороге. — Хочу, мой мальчик, поделиться с тобой кое-каким умозаключением, — он заговорщически улыбнулся. Мол, это не для широких ушей, а строго меду нами. — Посмотри на природу и животный мир, которые устроены очень рационально, — мужчина широко взмахнул рукой вокруг себя. — Об этом недавно в Королевском географическом обществе говорил один ученый — эсквайр Чарльз Дарвин, пару месяцев назад вернувшийся из кругосветного путешествия. Именно рациональность, нередко принимающая форму эффективности или полезности, лежит в основе всех процессов в мире. Дарвин рассказывал про колючки у кактуса, которые защищают его от некоторых травоядных; про бабочек с яркой окраской на крыльях, отпугивающих хищников; про гибкие и цепкие лапы обезьян, позволяющие им легко лазить по деревьям. Рационально лежит также в основе выживаемости всех видов, утверждал ученый. Подтверждением этого называл так называемую пищевую цепочку, когда низшие живые существа становились пищей для высших. Например, насекомое съедалось ящерицей, та — воробьем, которого ловила кошка. Энтони кивал. Именно так и устроен мир, когда слабый служит пищей для более сильного. — И тогда мне пришла в голову одна мысль, мой мальчик. Если природа живет по этим законам, значит, и человек тоже. Получается, человечество тоже должно руководствоваться принципом рациональности в своей развитии, — лорд задумчиво коснулся своего чисто выбритого подбородка, к которому с обеих сторон спускались роскошные седые бакенбарды. — Я обратился к мировой истории, чтобы попытаться все это осознать. И вскоре мне стало все совершенно ясно. Единый Божественный Закон, лежащий в основе всего сущего, касается и людей, которые созданы Богом именно с учетом рациональности и полезности для мироздания. Это же очень просто, мой мальчик! Англичанин невероятно оживился: заблестели глаза, по-другому зазвучал голос. Именно так преображается человек, когда начинает рассказывать о чем-то таком, что его очень интересует. — Самым рациональным, деятельным и целеустремленным народом являются англо-саксы, которые и построили всю современную цивилизацию. Вся известная нам Ойкумена с ее великими империями, невероятными научными, архитектурными и культурными достижениями создана руками наших предков, в конце концов, сформулировавших сами божественные законы и последовательно их распространявших. Не будь их, кто варварство, невежество и деградация неминуемо грозили бы всему миру. Поэтому именно англо-саксонские народы и располагаются на самой вершине своеобразной пирамиды рациональности. Гораздо ниже нас располагаются арабы, азиаты, индусы, африканцы, в которых рациональное начало выражено очень слабо в отличие от эмоционального. Вследствие этого им невероятно сложно создавать великие произведения искусства, архитектуры, науки. Они годятся лишь в наши неумытые подмастерья, которым никогда не превзойти своего гениального мастера. Все созданное ими лишь слабое подражание нам. Разве история Великого Рима не доказывает это. До сих пор Восток не может превзойти того, что было создано тогда. Вспомни их жалкие подобие… Лорд умолк. Видимо, воссоздавая в своей голове яркие картины роскошных зданий Рима. — А как же эти, дядюшка? — спросил племянник, когда пауза стала продолжительной. — Русские? Что с ними? Нижняя губа лорда презрительно топырилсь, придавая ему вид самой обыкновенной макаки. Последнее, он, естественно, не замечал и наверняка бы смертельно обиделся, если бы кто-то заявил об этом. — Русские⁈ Это недоразумение на географической карте, которое, уверен, скоро уже перестанет существовать. Эти земли должны достаться тем, кто достоин этого, — красномундирник, сам неосознанная этого, принял величественную картинную позу, словно с него собираются писать картину.Горделиво выпятил грудь, левую руку поставил на пояс, правую — на эфес сабли. — Это бросовый народ, стоящий на пути божественного прогресса. Посмотри вниз, мой мальчик! Это и есть самое весомое доказательство моих слов. Лорд Блекстоун показал на громадину парового механизма, который рабочие осторожно устанавливали на рельсы. Еще не хватало многих деталей, но уже сейчас паровоз производил значительное впечатление. — Разве кто-то иной, кроме англо-саксов, может совершить такое⁈ Только гений нашего ученого мог создать такое, — словно специально паровоз отозвался резким свистом. Видимо, начиналась проверка его технического состояния после путешествия на корабле. — Русские же способны лишь на жалкое подражательство, копирование, не имея интеллектуальных и духовных сил для такого научного и технического подвига. Ты согласен со мной? Юный лейтенант естественно кивнул. Концепция дядюшки показалась ему очень здравой и многое объясняющей. Например, густые бороды и неопрятный внешний вид местных сельчан совсем были не похожи на таковые ужителей его родного Дербшира. — Вы совершенно правы, дорогой дядюшка, — тут же отозвался Этнони, горячо кивая головой. — Леность и дикость местных просто поражает… -//-//- Обычный снаружи блиндаж — простейшее дерево-земляное укрепление — изнутри, словно по мановению волшебной палочки, превращался в пещеру Алладина. Неряшливые земляные стены, пол были аккуратно закрыты тщательно выструганными деревянными дощечками, которые покрывали роскошные ковры. В их ворсе даже сапоги по щиколотку утопали. У стен лежали пухлые парчовые подушки, расшитые золотыми и красными цветами и украшенные по краям длинной бахромой. Рядом с ними стоял низкий резкой стол к из самшита, заставленный фруктами и сладостями. Освещали все это великолепие пара масляных ламп, благодаря особой конструкции почти не дававшие копоти и чада. — Еще один доглядчик, Хаджи, — в блиндаж охранник пропустил какого-то сельчанина, худого оборванца в старом армяке и рванной шапке. Тот, едва ступив грязными лаптями на персидский ковер, обмер то ли от испуга, то ли от восхищения. Стоял и не шевелился, с открытым ртом пялясь себе под ноги. Имам, сидевший на подушках, в нетерпении махнул рукой. Это был уже третий за сегодня местный житель, желавший за вознаграждение рассказать лагере противника и его состоянии. Брошенный парнем пару дней назад клич о награде за любые сведения о враге явно начал приносить свои плоды. — Иди, или, времени в обрез, — нетерпеливо проговорил он, к вам на место рядом с собой. У оборванца даже дух захватило от такого: на деревянных ногах подошёл, тяжело опустился на самый край подушки. — Кто таков? Чего хочешь рассказать? Что молчишь? Рассказывай, что знаешь. Але? Тот испуганно дёрнул головой. — М…м… Такм, никакого Але не видал, господин. Хранцуза видал, гличанина видал, а Але не видал, — растерянно произнес гость, с усилием почесывая косматый затылок. Его усилия от попытки вспомнить на лице даже отразились: борода торчком встала, глаза собрались в кучку, а лоб покрылся морзинами-бороздами. — Исчо сарай видал с припасами. Большой-большой, мабуть с церкву. Людишки сказывают, что все харчи у них там хранятся… Имам то и дело кивал, поощряя дальнейший рассказ. С каждым новым таким человеком, прибывшим с той стороны, ситуация с вражеским лагерем становилась все интереснее и интереснее. В голове появлялись любопытные мысли. — … Исчо с водицей тама худо. Низина, море рядом. Колодец толком не выроешь, камни идут чуть ли не с сажени глубины. Мабуть водица худая, соленая, порченная. Апосля брюхом маешься цельный день… Усё, господин. Не видал больше ничаго… Достав из кошеля серебряную монету, парень бросил ее оборванцу. С тем едва удар не приключился от такой щедрости. Ведь, целый рубль получил, за который ему чуть ли не месяц нужна на промыслах ишачить. Начал кланяться, как заводной. Еле-еле его выпроводил. — Неплохо получается. Я бы даже сказал, просто отлично получается, — легкая улыбка тронула его губы. Кажется, появилась одна идея. — У нас есть вражеский лагерь в низине, вокруг которого нет ни рва, ни стены, ни колючей проволоки. Из охраны — пешие патрули. Враг многочисленный, разрозненный, из разных стран и армий, отчего самоуверенный и наглый. Просто лакомая цель получается. Б…ь, и куда наше командование смотрит? Вопрос, конечно, был риторическим, что он и прекрасно понимал. Местные генералы и адмиралы, несмотря на весь свой героизм и готовность умереть за Отечество, жили, росли и формировались, как военные, в совсем другой системе координат, а особенно, в иной военной парадигме. Здесь господствовал другие законы, правила и обычаи войны: атака плотными пешими колоннами с выставленными вперед штыками, залповая стрельба, нередко в никуда, артиллерийская стрельба прямой наводкой, редкое использование военных укреплений, нелюбовь к военным хитростям. Поэтому и мысль о ночной атаке на англо-французский лагерь, которая пришла в голову парню, сразу же была воспринята местным командованием в штыки, едва только была озвучена. — … Вы излишне горячи, князь, — пожурил его Корнилов, когда имам пришел в город поделиться с ним своей идеей. — О какой нам сейчас атаке думать? Дай Бог, устоять на своих позициях. Знаете, ведь какая на нас силища скоро попрет. Не смолчал и адмирал Нахимов, высокий мужчина с отчаянным лицом и небольшими усиками, тоже присутствовавший на совещании. — Соглашусь с вами, Владимир Алексеевич. Это в высшей степени безрассудный план, — сказал, как отрезал. — Если бы мы имели больше сил, то разговор был бы совершенно иным. Однако, атаковать сейчас, значит, поставить на кон судьбу Севастополя. Как повелось, после осуждения начальством подключались и остальные. На совещании этот пагубный обычай проявился во всей красе. — … Это что еще за ночная атака? — особенно усердствовал невысокий морячок с выдающимся животиком и не обмятым, с иголочки, мундиром. Сразу было видно, что не боевой моряк, штафирка с берега. — Разве военной науке известно такое? Еще английской генерал Каррель во время войн с Наполеоном говорил, что бой в сумерках, а тем паче ночью, является крайне опасной, грозящей чрезвычайной неразберихой, затеей… Чувствуя поддержку остальных, он все больше повышал голос, начал активно жестикулировать. — … Сумасшествие какое-то! Вы разве не знаете, кто сейчас стоит во главе англо-французского десанта? Это же сам лорд Реглан! — чтобы подчеркнуть важность сказанного, морячок даже указательный палец вверх вытянул. Мол, чувствуете величину. — Всем известны его заслуги в усмирении Индии. Нас же раздавят… Лишь один человек поддержал идею о ночной атаке вражеского лагеря. К удивлению, имама им оказался его «старый» знакомый капитан первого ранга, несдержанный здоровяк, с которыми они «сцепились» пару дней назад на таком же совещании. — А мне по душе такой коленкор, господа, — улыбнулся моряк, демонстрирую частокол желтоватых зубов. — Вот здесь уже это сидение! — он с чувством рубанул ребром ладони себе по шее. — Сначала боевые корабли затопили, теперь десант проспали. А завтра что? Мое мнение таково, господа: атаковать! Собрать в кулак все силы, выдвинуться сегодня по утру. К ночи, как раз на месте будет. Прямо с марша и ударить. Молча и внимательно слушавший все это, имам терпел столько, сколько мог. До самого конца верил, что Корнилов хотя бы попробует рассмотреть предложенный вариант, а не сразу отметет его. Однако, чуда не случилось. — Понятно-о, — протянул голосом парень, давая понять, что всех услышал. — Значит, предлагаете здесь сидеть и «ждать у моря погоды»? Хорошо! Тогда я вам опишу, что нас всех в ближайшем времени ждет, чтобы ни у кого не было иллюзий! Встав со стула, имам отошел к стене комнаты, чтобы можно было окинуть взглядом всех собравшихся у Корнилова офицеров. — Согласно полученным сведениям, враг со дня на день ждет прибытие еще одного конвоя с припаса и теплой одеждой. Думаю, им понадобится примерно три-четыре дня, чтобы все получить, разгрузить и приготовить к выступлению. После этого они выступят маршем к городу, у которого окажутся не позже 15-го числа, — он резкими яркими штрихами очерчивал их безрадостное будущее. — Напомню, что всем нам для постройки укреплений с наиболее опасных направлений нужна минимум неделя. Еще больше следует ожидать обоз с припасами, порохом и ядрами от князя Меньшикова. Значит, мы уже будем их встречать с голым задом, — от собравшихся послышался глухой ропот. Кому-то очень не понравился намек на их благородные седалища. — И не надейтесь, что врагу будут мешать эти же проблемы, — горько усмехнулся. — Они уже тянут от лагеря в сторону Севастополя железную дорогу. Почти девять верст построено. Корнилов и Нахимов при этих словах удивленно переглянулись. Видимо, этих сведений они еще не знали. — Все ведь понимают, что это означает? — парень обвел глазами офицеров, у многих из которых прочитал на лицах легкое недоумение. Похоже, лишь единицы разглядели военный потенциал железной дороги. Остальными «железка» с дымящимся паровозом до сих пор еще воспринималась бесполезной и дорогостоящей диковинкой, от которой нет особого толку. — То есть о проблемах со снабжениям они теперь могут просто забыть. Любая тонна груза из Лондона и Парижа окажется у них примерно в три — четыре раза быстрее, чем тонна того же груза из Москвы. Дошло? А тут уже многих проняло. Было понятно и ежу, что вскоре у обороняющих Севастополь просто закончатся припасы и придется встречать врага голыми штыками. А у того, напротив, будет полно и пороха, и пуль, и ядер. — Сейчас еще не поздно что-то сделать. Сбросить в море мы, конечно, их не сбросим, но можем серьезно потрепать, — продолжил парень. — Поймите, бездействие сейчас, нам скоро так аукнется, что никому мало не покажется… Как назло, перед глазами всплыли кадры из какого-то документального фильма о обороне Малахова кургана во время Крымской войны. Страшные по содержанию картинки разрушенного пушечного бастиона, валявшихся изломанных тел погибших особенно врезались в его память. Затянувшие небо клубы черного дыма, оторванные конечности, всполохи взрывов наводили на мысль об аде на земле. — Не понимаете, что просто сидеть здесь — это означает отдать Севастополь, — с ожесточением закончил он, видя, что согласных с ним так и не прибавилось. — Тогда честь имею… — Да, князь, думаю, нам всем нужно расходится. Прекратим наши бесплотные рассуждения, — Корнилов тоже встал из-за стола. Следом поднялись и остальные офицеры. — На строительство редутов и бастионов, госпо… Дожидаться окончания речи, парень не стал. И так времени было потрачена уйма. Знал бы, что ничего из его затеи не выйдет, по другому бы поступил. Быстрым шагов пересек зал бывшего губернаторского дома и покинул его. — Ваше сиятельство, подождите! — уже на улице настиг его окрик. Оказалось за ним бежал тот самый капитан первого ранга, что единственный согласился с его предложением о ночной атаке. — Позвольте представиться, а то наше с вами знакомство оказалось несколько скомканным. Моряк ухмыльнулся, показав на свой синячище на скуле. Похоже, свойский мужик. — Капитан первого ранка Александр Николаевич Калязин со «Святой Екатерины», — строевым шагом подошел он к имаму и вытянулся перед ним. — Прошу вас зачислить в вашу Отдельную Кавказскую добровольческую дивизию. Господин адмирал не против. Возьмите — не пожалеете. Невмоготу уже сидеть здесь и в земле ковыряться. Хочу этой европейской братии юшку хорошенько пустить, а то мы их все пирогами да пирогами встречаем. Имам Шамиль, он же Ринат, ответил не сразу. Молча его смерил взглядом с высоты жеребца, на которого уже успел вскочить. По первому впечатлению перед ним на вытяжку стоял самый настоящий архаровец и башибузук в одном флаконе, о чем говорили многие детали. Костяшки на руках сбиты, а значит подраться совсем не дурак. На щеке виднелся шрам от сабли или какого-то клинка, что тоже говорило в его пользу. Похоже, в рукопашной труса не праздновал. В конце концов, мореман был откровенно здоровый человек. Про таких говорят поперек себя шире и косая сажень в плечах. Такой запросто малую пушку на своем горбу понесет, наверное. — Добро, Александр Николаевич. Мне бойцы не помешают, особенно в сегодняшнем деле, — от этих слов у моряка сразу же глаза округлились и сделались жадными, словно у кота при виде миски со сметаной. — Словом, собирай свое добро и за мной. И так уже задержались. Капитан ухмыльнулся, в предвкушении щелкнув зубами. Затем резко свистнул, заложив два пальца в рот. Тут же откуда-то со двора раздалось громкое призывное ржание, а через мгновение через ворота вырвался черный, как смоль, жеребец с развевающейся на ветру гривой. На крупу четвероного красавца прямо за седлом был приторочен мешок с лямками и свернутая в тюк шинель. — Все свое ношу с собой, — рассмеялся моряк и лихо вскочил на коня. — А остальное все равно прах… Парень на это слегка качнул головой. Была бы возможность, он бы и пальцем покрутил у своего виска. Похоже, в его отряде появился очередной адреналиновый наркоман, у которого в заднице шило. Как будто ему было мало других таких же. Спешил имам не спроста, так как именно сегодня думал провести то, что не поддержало командование. Естественно, никаких полномасштабных военных действий он не планировал развязывать. Не дурак, чтобы с шашкой на танки, то есть своей дивизией на целую армию нападать. Ведь в англо-французском лагере только по самым скромным подсчетам насчитывалось порядка пятидесяти тысяч солдат и офицеров, которых даже их мохнатыми папахами закидать не удастся. — Ибрагим! Особую сотню, — едва оказавшись в лагере, имам крикнул своего охраннику. — Пусть собираются, как я учил. — Слушаюсь, Хаджи, — у Ибрагима тоже в предвкушении сверкнули глаза. И этот, похоже, застоялся, как боевой конь в стойле. — Наконец-то, идем на дело. Имам решил чуть-чуть пошуметь небольшой группой своих мюридов, лично преданных ему и фанатично верующих воинов. Они выделялись своей храбростью даже среди «отмороженных» горцев из высокогорных селений. К ним же примкнул и десяток казаков-изгоев, без роду и племени. — Не забудь, скажи, что идем на «тихую» охоту, — крикнул парень уже в спину горца, побежавшего в сторону небольшого земляного бастиона. Именно там и находился бивак его особой сотни. «Тихой» охотой предстоящее мероприятие называлось не для красного словца. Это принятое в особой сотне обозначение всякого рода диверсионных операций — скрытное проникновение в селение или крепость, нападение на конвой или обоз, и т.п. А планировал парень не масштабное нападение, что было бы настоящее безумие. Их целью должен был стать склад с военными припасами, здоровенное длинное деревянное здание, куда от дождей складывали порох в бочонках, солонину, сухари, муку, теплую одежду. По его расчетам уничтожение этого склада поставило бы всю англо-французскую в очень тяжелое положение. Врагам грозил бы и снарядный, и обычный голод, удовлетворить который мог бы лишь следующий военный конвой. — Ух-ты, что это за чудо-юды? — удивленно воскликнул моряк, держащийся рядом. Пальцем тыкал в сторону выступивших в их сторону всадников. — Прямо слово, лешии… Сам того не зная, Калязин попал точно в цель. Все без исключения воины особой сотни поверх обычных черкесок носили мешковатые балахоны с многочисленными рванными ленточками, веревками и сетками, почти полностью повторяющий стандартный маскхалат «Леший» из времени Рината. Выглядело очень странно и угрожающе: на лошадях сидели какие-то жуткие бесформенные кучи с оружием. — А это, уважаемый Александр Иванович, залог нашей сегодняшней победы, — усмехнулся имам. — Все готовы? — не дождавшись ответа на этот риторический вопрос, тронул поводья, пуская своего жеребца вскачь. — Вперед! Заходить в англо-французский лагерь решили через самое удобное для этого дела место — длинный ров, приспособленный солдатами в качестве отхожего места. Именно здесь местные патрули ходили реже всего. Можно сказать, практически не ходили. Разве героическим солдатам понравиться дерьмо своих сослуживцев нюхать? — Ваше сиятельство, как же так? Я же не для этого к вам вызвался? — шипел, едва сдерживая злость, моряк, лежа прямо в грязи в десятке шагов от рва с дерьмом. — Я русский офицер! Понимаете⁈ — начал заводится Калязин, хватаясь за рукоять сабля. — Чтобы я, капитан первого ранга линейного корабля «Святая Екатерина»… Чтобы операция закончилась не начавшись, пришлось срочно принять меры. Парень, вытащив кинжал, осторожно пощекотал им шею моряка. — Заткнись, мореман. Если я скажу, будешь по дерьму не ходить, а плавать, — чуть сильнее нажал клинком, отчего на коже у Калязина выступила капелька крови. — Понял меня? Ты, хрен моржовый, вызвался работать? Значит, работай! А теперь, ныряем в дерьмо. В дерьмо, я сказал. А потом по рву идем в сторону сарая, где и закидаем его бутылками с зажигательной смесью… ---------- Глава 8 Оказывается у войны есть правила… -//-//- Его авантюрный по содержанию и невероятно дерзкий по исполнению план, похоже, сработал. Их группа в одиннадцать голов — десять горцев плюс один моряк, нагруженная бутылками с самопальным спиртом, спокойно пробралась в самый центр англо-французского лагеря по загаженному рву и затаилась в паре сотен шагов от своей цели. Ринат, осторожно отодвинувшись от земляной стены, наблюдал за тем сараем, в котором находились сотни пудов поистине драгоценных грузов — продуктов, пороха, теплой одежды и лекарств. Им предстояло сделать лишь один бросок. В этот момент позади него послышался какой-то шорох, в тишине прозвучавший особенно громко. Следом раздался донельзя знакомый говорок, буквально сочившийся неудовольствием. Потом кто-то кого-то хлопнул. — … Пусти, горская рожа, — сдавленно прошипел голос, в котором без труда узнавался присоединившийся к ним моряк. Этого горячего моремана всю дорогу приходилось опекать, чтобы он не выкинул какого-нибудь коленца. — Понимаешь, не мог я больше терпеть! Хоть режь меня на части! Эта же с…а ссать прямо на меня начал! Вытащил свой уд и давай им над моей головой трясти. Падла! Пусти, говорю! Успокоился я уже… Устало покачав головой, Ринат вновь прижался к стене. Этот морячок его уже достал, видит Бог. Всю дорогу, пока ползли по рву с дерьмом, норовил выбраться наверх и броситься на врага с шашкой наголо. То и дело шипел, что больше не может сидеть по уши в говне и лучше сдохнет в драке наверху. — … И не дай Бог, кто-нибудь из вас расскажет, что я, капитан первого ранга Александр Николаевич Калязин добровольно полез в отхожее место, — моряк, похоже, все никак не мог успокоиться. Ерепенился, «права качал», как бы что-нибудь снова чего не учудил. — Бошку оторву. Поня… Опять послышалось шевеление, моряк замолчал. Ринат с облегчение выдохнул. — Замолкните все! — он повернулся назад, высматривая своих людей в темноте глубокого рва. — Дальше все не пройдем. Слишком там света от костров много. Поэтому разделимся. Ибрагим, со мной пойдешь. Собери все бутылки, какие есть. А вы, сидите, как мыши под веником, — парень нашел глазами моряка, с недовольным видом сложившим руки перед грудью. — Будете орать, всех погубите. Подхватив свой рюкзак, он двинулся вперед. Позади него слышалось тяжелое дыхание Ибрагима, тащившего чуть ли не в два раза больше чем он. — Сильнее прижимайся к стене, — пришлось махнуть на него рукой. Здесь было больше света, отчего они были, как на ладони. — В любой момент засечь могут. К счастью, никто из тех, кто шел облегчиться, в отхожий ров не заглядывал. Да и что там может быть интересного. Так они и шли, то и дело замирая и вслушиваясь в мерзкие звуки, испускаемые очередным «засранцем». — Оставь пару бутылок, а остальное все вытаскивай и давай мне, — до высокой деревянной стены сарая было не больше десяти шагов, которые нужно было пройти у всех на виду. — Готовься, я сейчас лохматку одену… Натянуть на себя плащ из рыболовной сети и большого числа пришитых к ней темных тряпочек, было делом нескольких минут. До настоящего маскировочного костюма ему, конечно, было далеко, но «на безрыбье и рак» рыба. Словом, в условиях ночи должно «прокатить». — Давай, кати по одной бутылке в мою сторону, — парень уже распластался на земле и осторожно полз к сараю. Кидать бутылки со спиртом, как он планировал заранее, было гибельным делом. Звуки разбивающегося стекла наверняка привлекут к себе внимание, чего им совсем не было нужно. Поэтому придется осторожно облить стену сарая спиртом, при этом захватив как можно большую площадь. — Еще… После трёхчасового лазания по колено в человеческом дерьме, это оказалось проще простого. Улучив минутку, резко вскинул руку и плеснул содержимое бутылки как можно дальше от себя. Затих, оглядываясь по сторонам. После все это снова повторил. И так делаешь без передышки. — Еще, — шепнул Ринат в сторону рва, нетерпеливо вытягивая руку. — Ибрагим, — оттуда показался горец, разводящий руками. — Смотри-ка, даже не заметил, как все закончилось. Назад ползти было уже легче. Весь груз остался у стены, чуть припорошенный землей. Вряд ли его кто-то обнаружит в этом месте. А если и найдет, то через несколько минут тут такое начнется, что никому уже никакого дела не будет до каких-то непонятных бутылок. — Ну что, Ибрагимка, пришло время помолиться, — улыбнулся он, вытаскивая одну из двух оставшихся бутылок со спиртом. Горец при этом совсем не разделял веселье парня. Мол, как в таком месте можно молиться. — Ладно, потом будем молиться. Лучше устроим дискотеку для наших чертовых гостей. Чего, брат, не слышал про дискотеку? Значит, и они не слышали. Узнаете… Поджигай. Горец наклонился над бутылочным горлышком, обмотанным несколькими слоями проспиртованной ткани, и чиркнул кусочком кремня о кресало, вышибая сноп искр. Ткань моментально вспыхнула, охватив верхушку бутылки пламенем. Осталось лишь кинуть, чего и было сделано. — А теперь ходу! Ходу! Сейчас здесь будет охренительно жарко, — запустив в ту же сторону последнюю бутылку, парень рыбкой нырнул в ров и, уже не скрываясь, понесся прочь от сарая. — Ходу… Едва огонь взметнулся по стене сарая к его крыше, как грохнул выстрел. Затем еще один, и еще один. С бортов стоявших на рейде кораблей и барж гулко ударили колокола, заливая тревожной трелью весь лагерь. Послышались первые крики ничего не понимающих людей. Кто-то из командиров, соображавший лучше других, начал организовывать солдат для тушения огня. Кричали про ведра, воду, бочки. Уже через несколько минут лагерь стал напоминать муравейник, случайно потревоженный путником. Из палаток, словно пробки из бутылок, вылетали полуодетые люди с оружием и с выпученными глазами бежали к разгоравшемуся сараю. К ним присоединялись все новые и новые люди, тащившие топоры, крюки и лопаты. С моря вскачь неслись солдаты с ведрами и даже кувшинами, содержимое которых тут же лилось на полыхавшие стены. Кто-то пытался забрасывать огонь землей и песком, сбивать его своими плащами и мундирами. Бесполезно. Хорошо просмоленные доски, из которых и был построен сарай, вспыхивали, как порох, едва языки пламени доходили до них. Вскоре занялось и то, что хранилось внутри. С яркими вспышками и грохотом взрывались бочки с порохом, разнося все вокруг. Жуткой вонью отдавала горящая солонина и теплая одежда, которыми была буквально забита вся северная часть склада. Из отхожего рва это взлетевшее к небу пламя тоже было хорошо видно. Они с Ибрагимом даже остановились ненадолго, чтобы полюбоваться творением своих рук. Было совершенно ясно, что тушить пожар не имело смысла, и содержимое склада уже не спасти. — Вот это дискотека, — теперь уже ухмыляться можно было с полным основанием. Дело сделано. — Слышишь, как орут? Теперь им точно не до нас… Подожди-ка, Ибрагим. Что это такое? Они напряглись, вытаскивая пистолеты из промасленных шкур, импровизированной кобуры. Впереди, кажется, кто-то дрался. Неужели их отряд обнаружили? Тогда их песенка точно спета. Переглянувшись, они пошли вперед. — … Сука! Утрям[1]… — хрипели голоса. — Сука… Урэс донгэз[2]! Я тебе счас… Слышались глухие удары, кем-то щедро раздаваемые. Пару раз звякнуло железо, словно встретились клинки. Даже кто-то зарычал. Явно началась нешуточная драка. Парень уже догадывался, что он сейчас увидит, когда завернет за очередной поворот. Опять морячок! Наверняка, опять в драку полез! Неугомонный мореман! — Точно! — зло вырвалось у Рината, когда он увидел двух сцепившихся людей. Оба пытались задушить друг друга, шипели один на другого, лягались ногами. Рядом валялись шашки и кинжалы. — Б…ь! А это еще что за петух? Да не может быть… Почему-то сразу же захотелось присесть или хотя бы на что-то облокотиться. Пришлось даже к стене прислониться, чтобы перетерпеть минутную слабость от увиденного. — Вы что тут совсем оху…и? Совсем нельзя без присмотра оставить⁈ — с трудом сдерживаясь, чтобы не заорать во весь голос, сдавленно зашипел парень. Резко дернув саблю вместе с ножнами, начал со всей дури лупить обоих драчунов. Бил по головам, загривкам, спине и рукам, только охи и ахи слышались. — Уроды, б…ь! Горячие финские парни, мать вашу! Вы, какого хрена наделали⁈ Теперь этого из-за этого петуха нас британский флаг порвут… Устав лупить, парень опустил ножны с саблей. Оба драчуна даже и не пытались сопротивляться, лишь головы закрывали. — Дайте мне его рассмотреть получше, — отодвинул обоих плечом и подошел ближе к скрюченной на земле фигуре, которая, и правда, своим ярко красным мундиром и густым золотым шитьем напоминала благородную птицу. — Б…ь, не ошибся. Это же командующий тыловым лагерем, лорд Блекстоун! Мать вашу, он в одних подштанниках! В золотом мундире, шапке и подштанниках… — только сейчас до него дошло, как этот высокопоставленный военный мог попасть в руки к его людям. — Он, что срать пошел, а вы его прихватили? Моряк в этот момент резко поднял голову, светя капитальным бланшем на пол лица. По виноватому взгляду сразу же стало ясно, что Ринат был абсолютно прав в своем предположении. Мореман точно схватил лорда, когда тот присел облегчиться. Подошел к захваченному англичанину ближе. Никогда еще так близко не видел целого лорда. А посмотреть там, если честно, было на что. Несмотря на нелепость ситуации, Блекстоун стоял совершенно спокойно, демонстрируя завидную выдержку. Спина ровная, взгляд презрительный, нижняя губа чуть оттопырена. Пожалуй, душившие его эмоции лишь тяжелое дыхание выдавало. — Вы есть самый настоящий варвар! Это есть недостойное поведение, — опознав в Ринате главного, он начал ему высказывать свое «фи». Причем делал это на довольно понятном русском языке. — Мои люди вас втопчут в это самое дерьмо, заставят жрать землю. Вы знаете, кто я? — англичанин попытался еще сильнее выпрямить спину и поднять подбородок вверх. — Я лорд Блексто… Некогда было слушать все это, поэтому пришлось его немного приложить кулаком. — А вы что вылупились? Этому кляп в рот, и побежали! Скоро здесь будет от красномундирников не протолкнуться… Б…ь, угораздило же вас этого петуха прихватить. Бегом, бегом! — На дорогу лорду леща «выписал», чтобы бежалось легче. Как они возвращались назад, лучше было и не вспоминать. Сначала по отхожему рву пришлось идти на полусогнутых ногах, поминутно замирая, когда где-то вблизи слышались встревоженные крики французов или англичан. Бесконечные падения в грязь, дерьмо, которое уже начинаешь не замечать. От конца ямы нужно было еще ползти с полсотни шагов, чтобы перевалить за цепочку холмов. Только лишь потом можно было выпрямиться в полный рост и шагать на восток, к месту, где были оставлены лошади с одним из бойцов. Назад скакали так быстро, как это было возможно. То и дело оглядывались, ожидая погони. К счастью, оставленная позади неразбериха стала для них спасительным прикрытием, позволившим спокойно добраться до Севастополя. Правда, в самом городе начались кое-какие непредвиденные проблемы. Сначала прямо на въезде, где был устроен крупный военный пост с целой артиллерийской батареей и двум сотнями моряков, их встретили самой настоящей пальбой из ружей. Хорошо, что еще разобраться вовремя успели, а и из пушек бы по ним пальнули. — … Ваше сиятельство, а я что пророк Иеремия, чтобы вас узнать? Вы посмотрите на себя в зеркало? — Ринату пришлось сцепиться с местным лейтенантом, розовощеким парнем с дурацкими усиками. Тот даже не думал оправдываться. Наоборот, пытался сам наступать. — Вы же на оборванцев похожи. От вас еще такой вонью несет, что рука сама к ружью тянется. Вот мои парни и подумали, что это османы на нас скачут. Похожи ведь на осман, ваше сиятельство? Оглядевший своих, Ринат вынужден был согласиться. Их особая темная мешковатая одежда после всех испытаний превратилась в самую настоящую дерюгу, которой бы и нищий на паперти побрезговал. Вдобавок, все они с головы и до ног были покрыты коркой подсыхающей грязи, испускавшей самое настоящее тошнотворное зловоние. Лошади и те недовольно фыркали, что тут говорить о человеке. — Вам бы в порядок себя привести, ваше сиятельство, прежде чем в штаб ехать. Может банку принять, — уже спокойнее посоветовал лейтенант, кивая на одежду. — Вражина все равно никуда не денется отсель. Ринат уж думал об этом в дороге, буквально в красках представляя себе баню: заполненную духовитым паром парную, пушистый березовый веник, вкус ядрёного кваса и другое. Однако баня так и осталась на уровне мыслей. Их высокопоставленного пленника нужно было срочно доставить под светлые очи господина адмирала, ибо это могло решить исход всей кампании. Ведь, взят в плен не какой-то там желторотый лейтенантик, условный д,Артаньян, а целый лорд, командующий тыловым лагерем всего англо-французского экспедиционного корпуса. Это фактически второе лицо всей компании. — Нет, нам сей же час нужно к Его высокопревосходительству адмиралу Корнилову, — покачал головой имам, давая знак своим людям двигаться дальше. — Ибрагим, б…ь, оставь ты его в покое! Он же пошутил! По-шу-тил! Видимо, во время разговора с лейтенантом, главным на передовом посту, кто-то из его людей отпустил по поводу горца соленую шутку. Скорее всего, про исходящую от них всех вонь. Естественно, тот не сдержался и ответил. Слово за слово, и вот уже оба кружатся друг вокруг друга, маша один саблей, а второй пикой. — Что не понятного? Отошли друг от друга! Калязин, мать твою, а ты куда⁈ — морячок тоже в драку полез. Видите ли ему тоже показалось обидными слова про дерьмо, которым они были облиты. — Вот же уроды… Я вам покажу дисциплину… Зарычав от злости, он начал камчой лупить всех троих налево и направо. Хорошо бил, с оттяжкой, чтобы больнее было и надолго запомнилось. Одному по шапке попал, второму руку до крови располосовал, третьего, вообще, с ног сбил. — В следующий раз, пристрелю как бешенных псов, — рявкнул он тоном, не обещавшим ничего хорошего. — Господин Калязин, вас это в первую очередь касается. Обещаю вам, что рука не дрогнет. Вы погулять вышли или воевать пошли? — моряк явно что-то хотел ответить, но сдержался. Лицо кирпичом сделал. — Пристрелю и мне ничего не будет… На коней, бегом! Больше, к счастью, подобных эксцессов не случилось. Быстро добрались до дома командующего. Спешились, у пленника кляп из рта вынули. А тот неожиданно орать стал, как резанный свин. — А-а-а-а-а! Варвары! Прочь от меня! Пошли прочь! — брыкался ногами, руками махал во все стороны. Попытался даже головой забодать Ибрагима, но тот быстро отскочил. — А-а-а-а-а-а! Убью! Прочь! Прочь! Едва успокоили англичанина. Прописали пару ударов в печень и на землю повалили. — Господа! Господа, что тут происходит? — на крыльце губернаторского дома уже стоял сам Корнилов, не смотря на раннее утро одетый в адмиральский мундир и полностью вооруженный. Из-за его спины выглядывали любопытные лица офицеров штаба. — Кто этот человек? Англичанин? Прошу вас сей же час объясниться. Не проблема, кивнул Ринат. Оправил свой плащ, стряхнул комки грязи и, чего греха таить, дерьма. После строевым шагом подошел к адмиралу. — Ваше высокопревосходительство, докладывает командир Отдельной Добровольческой Кавказской дивизии имам Шамиль! — не отказал себе в удовольствие парень «дать форсу». — Сегодня ночью в составе диверсионной группы был уничтожен склад противника с военными запасами всей англо-французской группировки. Только по приблизительным прикидкам сгорело больше тысячи пудов пороха, двадцать тысяч комплектов теплой одежды, примерно пять тысяч английских ружей, пятнадцать — двадцать столитровых бочек. Со стороны одного из штабных офицеров раздался скептический смешок. Мол, хватит «заливать». Знаем мы таких мастеров сказки рассказывать… — В ходе диверсионной операции был захвачен в плен командующий тылового лагеря англо-французского экспедиционного корпуса лорд Блекстоун, — продолжал имам, пинком отправляя пленника под ноги адмиралу. — Вот, прошу любить и жаловать сам лорд Блекстоун! У стоявшего рядом с ним Корнилова медленно поползла вниз челюсть. Видимо, наконец-то узнал в трясущемся человеке в красно-золотом мундире английского адмирала. — Позвольте, князь, вы захватили его в плен? — ошеломленно проговорил адмирал, делая шаг вперед. — Как же так? — похоже, в его голове это даже не укладывалось. Еще вчера перед Севастополем маячила самая настоящая катастрофа, а сейчас перед его ногами валялся целый английский адмирал. — Не знаю, ваше высокопревосходительство, — пожал плечами Ринат. — Это уже ваша забота. Сами разбирайтесь с англичанином. А мы идем мыться и отдыхать. Вперед ребята… Больше ничего не слушая, Ринат вышел со двора. Теперь вражеский адмирал не его проблема. Все его ближайшие планы были связаны лишь с баней и спокойным сном. -//-//- Пока имам Шамиль после диверсионной операции отсыпался в землянке, в губернском доме в Севастополе происходили странные, но при этом весьма любопытные события. — Лорд Блекстоун, прошу вас, — бледный адмирал Корнилов почтительно указал рукой на глубокое кресло возле камина, где потрескивали горящие дрова. Рядом стол небольшой узорный столик с бутылкой вина и парой фужером, наполненных вином рубинового цвета. — Все хорошо? Мундир вам подошел? В кресло тяжело опустился лорд Блекстоун, презрительно одергивая свой выстиранный и тщательно отутюженный мундир. Золотое шитье, конечно, немного поблекло, но, в целом, все выглядело достойно. — Плохо. Мой мундир, в котором я встречался с Его Величеством королевой Викторией, превратился в тряпку, причем дурно пахнущую тряпку, — недовольно фыркнул он, касаясь выцветшего рукава мундира. — Я надеюсь, вы уже примерно наказали этого варвара. Рекомендую вам палки, вымоченные в крепком соляном растворе. Очень хорошее средство. Это настоящее варварство, господин адмирал. Так не воюют цивилизованные страны. Это мерзкая азиатчина. Неужели мы, европейцы, должны уподобляться этим варварам? Я вижу в вас, дорогой адмирал, достойного противника. И для меня будет честью скрестить с вами клинки. Я обязательно расскажу о том, что вы человек чести и настоящий благородный человек… А Корнилов ничего не говорил. Лишь бледность его лица усилилась. Он понимал, что делает что-то не то. Но поступить иначе, как человек благородного сословия, не мог. Русские воюет по правилам, даже если правила написаны не ими… Даже если они написаны против них… Даже если для этого придется отдать свою жизнь и жизнь своих солдат… [1] Утрям (татар.) — убью [2] Урэс донгэз (татар) — русская свинья ---------- Глава 9 Один в поле воин? -//-//- Несмотря на успешно проведенную диверсию этой ночью и казалось бы выигранное время, Мамаев курган, по-прежнему, напоминал котелок с бурлящей похлебкой, в котором кусочки мяса, клецки, лук и морковь то лихо закручивались, то едва не выпрыгивали наружу. Полным ходом продолжалось строительство оборонительных укреплений: паровой экскаватор неутомимо, час за часом выбирал кубометры земли, песка и камней, перенося их с одного места на другое. На глазах углублялся сторожевой ров перед артиллерийскими бастионами, превращаясь в глубокое полукольцо вокруг кургана. Его глубина, достигавшая трех — четырех метров, сделал бы честь и противотанковым рвам времен будущих страшных воин. Росило число специальных индивидуальных щелей, ячеек и блиндажей, предназначенных для укрытия от артиллерийского огня. Всякий раз во время своего очередного визита на Малахов курган, командующий сильно удивлялся такому масштабу земляных работ: — Помилуйте, князь, — снова и снова начинался их старый спор. — Вы превратили этот холм в старый добрый швейцарский сыр. Кругом дыры, ямы, траншеи и рвы. И меня терзают сомнения по поводу потребности всего этого. Вы же загоняете солдат, скоро они будут падать от усталости, а им скоро воевать. В этот раз вдобавок в их разговор с имамом влез ординарец Корнилова, юный мичман с восторженным взглядом «будущего мертвого героя»: — Позвольте, Ваше Высокопревосходительство, — почтительно прервал он адмирала, принимая горделивую позу. Подбородок вскинул к верху, цыплячью грудь выпятил, даже еще детскому лицу сумел придать мужественное, решительное выражение. — Я полагаю, что это все лишнее. Это фактическая трусость. Мы словно говорим солдату: во время боя можно и нужно прятаться. Трусость это все, Владимир Алексеевич! Настоящая трусость. Русский солдат храбр и стоек. Он не будет прятаться от пуль и ядер в каких-то звериных норах и берлогах, как медведь. Русский солдат храбро встретит своей грудью опасность, и с радостью умрет за царя и Отечество. Выдав эту тираду, он с нескрываемым превосходством посмотрел на имама Шамиля, у которого, без всякого преувеличения, рот раскрылся от удивления.Его здесь все время удивляло: откуда берутся в немыслимом числе такие типы, что с потрясающей лёгкостью готовы жертвовать своей и, главное,чужой жизнью. У этого мальчишки ведь даже мысли не возникло, что все эти ямы нарыты не от глупости, лишнего времени или силы. Главная их цель — это сбережение солдат артиллерийского огня и создание препятствий для наступления противника. О какой трусости, вообще, можно тут говорить? Удивительная глупость. Ещё о пользе штыковой атаки бы рассказал, сопляк. А тот, действительно, видя, что его слушают, начал разглагольствовать дальше. — К чему все это? — мичман даже ногой шаркнул от избытка чувств. Не иначе, представлял себя в золотых орденах во главе этой штыковой атаке. — Нужно, как завещал великий Суворов, встретить врага лицом к лицу и ударить в штыки… Ей Богу, захотелось в зубы дать этому напыщенному глупцу так, чтобы юшка брызнула, а эти самые зубы в разные стороны разлетелись. Чтобы, как сядет за стол и начнет жевать хлеб беззубым ртом, вспоминал, что жизни своих солдат нужно беречь. — Туше, князь, — примирительно проговорил Корнилов, видя, как имам начинает закипать. К тому же сделал ординарца знак, чтобы мичман помалкивал. Да и тот, видно, понял, что сейчас ему может прилететь. — А вы, молодой человек, мотайте себе на ус: читать воинские наставления и артикулы Александра Васильевича следует внимательно. Наш генералиссимус, светлая ему память, никогда ничего худого не говорил об укреплениях и обороне. К тому же вспомните великого императора и его полевые редуты, которые в Полтавском сражении были специально выстроены, чтобы рассеять боевой порядок шведской армии. Мичман виновато понурил голову. Обиделся, что и командующий его порыв не поддержал. А Корнилов тем временем продолжал свою неожиданную лекцию: — Наконец, обратимся к недавней истории — к Великой войне 12-го года. На Бородинском сражении были применены Багратионовы флеши, вокруг которых и происходили основные события. А что есть флеши? — он вопросительно посмотрел на ординарца, который отрицательно покачал головой. Явно, не знал. Ему бы коня и шашку в руки, тут бы он не сплоховал. — Флеши, молодой человек, есть земляные, как правило, укрепления, за которыми укрываются солдаты и орудия. Словом, князь нам показал пример очень усердного следования заветам русской военной мысли. Скажем даже, очень усердного следования. Право слово, ничего подобного и в таком масштабе я никогда не видел. Подумать только, земля словно кротовыми норами изрыта. Малахов курган к этому моменту, действительно, производил на непривычные местные умы особе впечатление. С одной стороны, все напоминало хаотичное, броуновское движение странных железных механизмов, солдат с лопатами, топорами и тачками. С другой же стороны, опытный глаз сразу же выхватывал самую суть: все, казалось бы несвязанные ямы, рвы, валы и редуты постепенно превращались в единую цепь траншей, блиндажей, привязанных к артиллерийским бастионам. Получалось нечто, напоминающее долговременные укрепления времен Первой мировой войны на Марне: исполинские рвы, фундаментальные траншеи, множество, вкопанных в землю, деревянных ежей, опутанных между собой просмоленными канатами. — Хм, князь, а что это там у вас такое происходит? — зоркий глаз Корнилова углядел какое-то несоответствие, явно выдающее из общего движения. — Что случилось, насколько я вижу… Ринат, погладив бородку, кивнул. Он тоже заметил, что возле одного из бастионов собрались люди. Кажется, кто-то получил травму, а, значит, есть возможность лишний раз потренировать свою санитарную службу. Не зря же в нее было «вбухано» столько сил и средств. Заодно и адмирал пусть полюбуется. Глядишь, что-то подобное и в остальной армии появиться в скором времени. — Пошлите, Владимир Алексеевич, посмотрим. Если это то, о чем я думаю, то вы сможете полюбоваться, как работают мои санитары, — парень махнул рукой, предлагая следовать за собой. — Помнится, я вам об этом уже докладывал, — Корнилов на это кивнул. Конечно, он помнил, что ему рассказывали. Однако, одно дело услышать, а совершенно другое дело увидеть своими собственными глазами. Оказалось, что он не ошибся. Возле высоченного насыпного земляного вала, на вершине которого собирались установить артиллерийскую батарею, на подложенных на землю шинелях корчились двое солдат:, словно специально, горец и славянин. Один молча баюкал сломанную руку, а второй — ногу. Почти, несчастный случай на производстве. Вокруг них суетились остальные. — Что, как стадо баранов мечетесь⁈ Б…ь, о чем я сто раз талдычил⁈ — мгновенно взъярился Ринат, видя, что на месте происшествия до сих пор нет ни одного санитара. Придуманные для них знаки отличия были приметные — широкая белая полоса на правом и левом предплечьях, поэтому не заметить из было сложно. От красных крестов или полумесяцов по понятным причинам пришлось отказаться. — Случилось ранение, сразу же вызывай санитаров! Какой-то бородач, до этого пытавшийся напоить своего пострадавшего земляка водой из фляжки, тут же вскочил и со всей силы дунул в свисток. Раздавшаяся трель очень напоминала тот, что издавал боцманский свиток. — А сейчас, Ваше Высокопревосходительство, я вам все буду комментировать, чтобы понятнее было, — наклонился парень к адмиралу, который наблюдал за всем этим с живым интересом. — Видите вон тех двоих? Два здоровых лба с носилками? Это санитары, которые должны эвакуировать раненного с поля боя. Ведь, легче вылечить солдата, чем обучить нового. Корнилов качнул головой. Сложно было не согласиться с таким утверждением. Ведь, чтобы из бывшего крестьянина сделать хорошего воина нужно потратить немало сил и времени. Очень мудрое замечание, вновь кивнул адмирал уже своим мыслям. — Пойдемте быстрее. В санитары специально подбираются физически очень сильные люди, чтобы смогли даже в одиночку дотащить раненного до доктора. Поэтому мы просто можем не успеть к самому интересному, — Ринат прибавил шаг, следуя за санитарами с первым пострадавшим. Скорость те, и правда, держали весьма приличную. Через некоторые ямы даже перепрыгивали. — А вот за такие лихачества их нужно будет наказать. Раненного могут растрясти, — тут же пояснил парень свои слова. — А вдруг у того сильное кровотечение… Военный госпиталь, точнее пара хорошо укрепленных и просторных землянок, находился в самой дальней части Малахова кургана. Примерные подсчеты показывали, что сюда английские и французские снаряды вряд ли долетели бы. — Сейчас их встретит врач и начнет предварительную сортировку, — Корнилов заинтересованно всматривался в человека в белом халате, который деловито осматривал первого пострадавшего. Санитары, тем временем, порысили за вторым. — Отсюда не очень хорошо видно. Пойдемте… Только, прошу вас, Владимир Алексеевич, не будем шуметь, чтобы на нас не обратили внимания. Хочу посмотреть на все это со стороны. Адмирал улыбнулся, прекрасно понимая причины этого. На глазах начальства подчиненные могут себя вести совершенно по другому, тем самым вводя его в заблуждение. Втроем — имам, адмирал и его ординарец, тихо-мирно обошли госпиталь с тыла и оказались в семи — восьми шагах от широкого стола, на которого, как раз, и происходил осмотр второго бедолаги. Наклонившись над ногой солдата, стоял худой, как палка, доктор и уверенно резал острым ножом штанину. Ассистировал ему второй врач с весьма колоритной внешностью: невысокий, немного полноватый с большой плешью и роскошными бакенбардами. И, если первый выглядел совершенно спокойным и равнодушным, то второй, напротив, был невероятно суетлив, находился в непрестанном движении и задавал десятки вопросов. Вообще, напоминал подмастерье рядом с мастером. Имам приложил указательный палец к губам, призывая своих гостей не шуметь. Сам же сделал еще несколько острожных шагов вперед, прислушиваясь к тому, о чем разговаривали врачи. А звучали там, кстати, весьма любопытные вещи. — … Это в высшей степени поразительно, Викентий Христофорович! Вы понимаете, что это означает? — полноватый с восторженным видом наседал на флегматичного худого, продолжавшего неторопливо осматривать сломанную ногу солдата. — Армия, которой удастся в полной мере внедрить в практику принципы первичной сортировки раненных на поле боя, удастся в разу, — я подчеркну, в разы, — сократить число погибших. К тому же получится существенно увеличить число тех, кто сможет в кратчайшие сроки возвратиться в строй. Уму не постижимо, как до такой простой вещи не додумались раньше! Вы настоящее умище, Викентий Христофорович! — Это не моя заслуга, Николай Иванович, — мотнул головой худой. В этот момент он напоминал верблюда, которому ни до чего на свете не было дела, кроме как до сломанной ноги. Врач осторожно обработал едко пахнущей тряпицей неестественно вывернутую ногу и стал медленно ее пальпировать, то и дело спрашивая солдата о боли. — Меня всему этому обучили здесь в добровольческой дивизии. — Подождите-ка, — его коллега тем временем никак не мог успокоиться, задавая все новые и новые вопросы. К тому же в его руках даже откуда ни возьмись появилась небольшая записная книжка в толстой коже и крупными медными застежками. — Значит, это не вы автор сего замечательного метода? А кто же, позвольте поинтересоваться? — свинцовый карандаш уже был готов записать все, что произнесет врач. — Неужели здесь есть еще кто-то с такими же умениями? Вы обязательно должны меня познакомиться с ним! Я непременно упомяну всех причастных к этому, когда вновь окажусь в Санкт-Петербурге на своей кафедре в Императорской медико-хирургической академии. Всенепременнейше… — Наш князь, — в ответ буркнул худой, приняв из рук санитара деревянный таз с белой тестообразной жидкостью. Он тщательно прополоскал там рулон узкого полотна, который тут же начал аккуратно наматывать на сломанную ногу. — Князь? Како… — Николай Иванович явно хотел спросить еще что-то, но умолк. Его чрезвычайно заинтересовали новые странные манипуляции коллеги. Он никак не мог понять, зачем тот делает это. Ведь, сломанную ногу нужно просто зафиксировать к какой-нибудь дощечке. Ткань же никак не сможет сохранить пострадавшую конечность в неподвижности. — Позвольте, — он подошел ближе и осторожно коснулся белой тестообразной жидкость пальцем. Медленно поднес к носу. — Это же гипс. Раствор гипса. Вы… Вы делаете гипсовый панцирь, как у черепахи! — быстро ухватил самую суть врач, едва не захлопав в ладони. — Боже мой, это же гениально просто! Фиксация сломанной конечности с помощью гипсового раствора и повязки. После же выздоровления от нее можно с легкостью избавиться. К тому же гипс гораздо лучше удержит кости от случайного смешения… Это потрясающе! Господи… Какой простор открывается… Я обязательно должен это все записать и зарисовать! Викентий Христофорович, умоляю вас обождать самую малость. Я только сбегаю в свою палатку за пером и чернилами. Это новомодной свинцовой дрянью писать нет никакой возможности. Подождите! Я быстро… Последнее мужичок прокричал уже на бегу, устремляясь в сторону палаток в лагере. Пользуясь возникшей тишиной, Ринат решил узнать, что это за новый врач в расположении его дивизии появился. Еще пары дней назад никого подобного он и в глаза не видел. — Желаю здравствовать, — наконец, заметивший их врач, ничуть не изменил своего поведения. Он, как мотал полотно на ногу пострадавшего, так и продолжал это делать. У него даже выражение лица осталось прежним: мол, чего вам еще нужно. Не видите, что я делом занят. — Викентий Христофорович, а что это за тип? Что-то раньше я его здесь не наблюдал, — спросил парень, кивая в сторону только что убежавшего мужичка. — Доброволец, я полагаю? Врач кивнул, а через несколько мгновений добавил: — Это Николай Иванович Пирогов, профессор кафедры хирургии Императорской медико-хирургической академии. Решил присоединиться к нам на добровольных началах вместе с тремя своими студентами. Что это с вами? Вам плохо? Поднявший на Рината глаза врач, вдруг заметил, что тот «завис». Замер, собрав глаза в кучку. А объяснялось его состояние до смешного просто. До парня неожиданно дошло, что на его глазах происходит. — Это же Пирогов, мать вашу, — произнес он, растерянно переводя глаза с врача на адмирала, а потом обратно. — Я же о нем в институте чит… Черт, слышал, словом. Резко закрыв рот, Ринат глубоко задумался. Выходило, что будущим светилом военно-полевой хирургии Николай Иванович Пирогов станет именно здесь и с его подачи. Ведь, именно профессора Пирогова считают основоположником военно-полевой хирургии, принципа сортировки раненных в условиях боя. Ему приписывают первенство в использовании эфира в качестве наркоза при операции и гипсового раствора для фиксации поврежденных конечностей. Господи… — Он, похоже, и про эфир уже все разнюхал… — прошептал парень. — Ай да профессор Пирогов, ай да сук… Договорить ему известную и в этом времени присказку не удалось. На одном из бастионов вдруг показалась высокая фигура его ординарца, Ибрагима, который сильно махал руками. Натуральная мельница! Стряслось что-то неординарное. — Ваше Высокопревосходительство, — он перешел на официальный тон, показывая на бежавшего в их направлении горца. — Я отойду на несколько минут. Вы пока можете осмотреться. Только, прошу вас, не подходите к экскаватору, когда он работает. Раздавит и не заметит. И Корнилов и мичман поглядели на железную громадину, что в сотне шагов от них переворачивала громадные куски земли, и одновременно вздрогнули. Никому не хотелось оказаться в тисках ковша этого, без преувеличения, огнедышащего монстра. Словно специально, именно в этот самый момент экскаватор остановился и выпустил в небо струю перегретого пара. Видимо, давление превысило допустимый порог, вот оператор и стравил немного. От резкого свиста кое-кто даже чуть присел. — Чего стряслось? Машешь руками, того и гляди взлетишь, как птица, — прибежавший горец от таких слов странно посмотрел на свои руки. Похоже, подумал, что, если сильно махать руками, то, действительно, можно взлететь в небо. — Рассказывай, хватит на руки пялиться. — Шакалы, настоящие шакалы, Хаджи, — неожиданно начал Ибрагим. И по мере его рассказа у Рината самым натуральным образом начало каменеть лицо. Он, конечно, уже привык к «закидонам» местных, почти начал их понимать и в чем-то даже оправдывать. Но это уже выходило за все рамки. — Охренеть! — только и смог он ответить. Новость была самая что ни на есть простая: похищенного во время вчерашней диверсии командующего тыловым лагерем английского лорда Блекстоуна отпустили! — Ты это точно знаешь? — все-таки усомнился Ринат, внимательно смотря на Ибрагима. Может, правда, ошибся. Все может быть. Не могли ведь в штабе в здравом уме взять и отпустить такого высокопоставленного врага, который занимался обеспечение тыла всего экспедиционного англо-французского корпуса. — Не ошибся? Горец угрюмо мотнул головой, показывая на глаза. Значит, своими собственными глазами видел то, о чем говорил. — Б…ь, — вновь Ринат не нашел приличных слов.- А кто это сделал? Ничего не говоря, Ибрагим развернулся и показал куда-то в сторону. Удивленный парень развернулся вслед и проследил за его рукой. — Он⁈ Его отпустил сам адмирал Корнилов⁈ — искренне удивился Ринат, все еще пытаясь осознать услышанное. — Бред же… Правда, его рука почему-то потянулась к револьверу, висевшему в кобуре на поясе. Откуда-то из самой глубины такая злость поднялась, что ему даже ничего делать не пришлось. Тело само начало действовать, оставалось лишь со стороны наблюдать. Расстегнул клипсу на кобуре, вставил специально подготовленный пистон, взвел курок и навел револьвер на цель. Как раз до командующего было не более пятнадцати — двадцати шагов, самая пистолетная дистанция. — Сука адмиральс… И выстрелил бы, если бы не Ибрагим. Тот, изогнувшись всем телом, прыгнул и ударил по его руке, выбивая револьвер на землю. — Хаджи, не надо. Пусть урус живет, — горец крепко схватил руку Рината, не давая ему и шелохнутся. — Нельзя его трогать. Зло зыркнув на него, парень оттолкнул Ибрагима. Пнув со всей силы валявшийся на земле револьвер, быстро зашагал в сторону адмирала. Он толком даже не понимал, что сейчас скажет или что сделает. — А, князь, я как раз хотел у вас спроси… — дернувшийся было ему на встречу улыбающийся Корнилов моментально подобрался. От улыбки не осталось и следа. Слишком уж характерен был настрой шедшего к нему парня. — Что-то произошло? — словно случайно его ладонь оказалась у эфеса сабли. — Князь? Вы чем-то недовольны? В чем дело? Забеспокоившийся мичман весь побледнел, как смерть. Почувствовал, что запахло «жареным». Ведь, адмирал уже тянул клинок из ножен, а имам напротив него гладил рукоять аршинного кинжала. — Позвольте предположить, вы недовольны моим решением отпустить лорда Блекстоуна? — холодным тоном спросил Корнилов. И, видя, как дернулся его собеседник, понял, что попал в точку. — Надеюсь, вы понимаете, что я, как командующий гарнизоном Севастополя, не должен перед вами объясняться. Но я объясню причины своего поступка… И в этот самый момент Ринату стало абсолютно ясно, что ему совершенно неинтересны эти причины. Что мог важного и полезного сказать ему адмирал? Чем он мог объяснить свое решение отпустить человека, от которого, по хорошему, зависела боеспособность всей вражеской группировки? Мифическими рыцарскими ценностями? Библейскими заповедями — не укради и не убий? Или может не прелюбодействуй? — Не надо мне ничего объяснять, Ваше Высокопревосходительство. Своим решением вы уже все сказали, — четко, почти по слогам произнес Ринат, смотря прямо в глаза адмирала. — Сегодня вы одни махом увеличили потери нашей армии на десятки тысяч человек. Скорее всего именно благодаря вам мы сдадим и сам Севастополь. Лично вы сделали врагу самый ценный подарок, который, вообще, можно было только вообразить — ядра, пушки, порох, продовольствие и обмундирование. Корнилов помертвел. Не часто адмиралу, слывшему отчаянным храбрецом, бросали в лицо такие обвинения. После такого обычно начиналась дуль и обязательно на смерть. — Поэтому объявляю вам, что я, имам Шамиль начинаю свою личную войну против англичан, французов и осман. Как командующий Кавказской отдельной добровольческой дивизии я не обязан вам подчиняться… А теперь прошу покинуть мои позиции. Вам здесь не рады. У бедного мичмана даже губы задрожали от нехорошего предчувствия. -//-//- Письмо Николая Ивановича Пирогова своей супруге Екатерине Дмитриевне Пироговой-Березиной. 14 апреля 184… года '… Дорогая Катенька, ты даже не представляешь, какие есть люди. Настоящие титаны! Я, профессор кафедры хирургии, опытный доктор, проведшей не одну сотню операций, чувствую себя перед ними самым обыкновенным студентов, в первый раз пришедшим на университетские занятия. Поражают их невероятные знания о хирургии, строении человеческого тела, которые изучаются лишь на старших курсах университета. Здесь же какой-то санитар мог сказать такое, после чего я на часы впадал в ступор. … Придуманная здесь особая система сортировки раненых по истине грандиозна и обладает гигантским потенциалом. Ведь, в будущем наверняка будет еще немало больших и малых воин, где потребуется спасать раненных солдат. Нужно непременно систематизировать этот опыт, максимально популяризовать его в нашей армии. Этим мы сможем спасти тысячи и тысячи жизней простых солдат и офицеров. … Особенно поразительна придумка использования новомодного эфира (помнишь, я рассказывал тебе об этом изобретении одним медиком их Северо-Американских штатов) для анестезии при операции. Ведь, сейчас нередко используют чрезвычайно опасный опиум, чтобы заглушить боль. Простым же людям, которым опиум не по карману, приходится терпеть адскую боль'. ---------- Глава 10 Нелинейная логика -//-//- Долго еще после ухода адмирала Корнилова Ринат не мог успокоиться. Его аж трясло от бешенства. Если бы не Ибрагим, ординарец, точно бы до греха дело дошло. Видя его исходящее красными пятнами лицо все сразу же отводили взгляд и начали усердно чем-то заниматься: землекопы копали, молотобойцы забивали сваи, дровосеки рубили. Мусульмане, вдобавок, еще шахаду[1] шептали: мол, их имама с шайтаном борется. — Сука, понимаешь, сука! — коброй шипел парень, стремительно резко вышагивая вдоль извилистой траншеи. Горец едва поспевал за ним, всякий раз стараясь подстраховать, если что случиться. — Губу выпятил, как у верблюда, и тычет мне своим благородным происхождением. Я, мол, настоящий дворянин, а быдло, которое только с гор спустилось. Тебе, говорит, не понять благородные правила войны! Сука, как есть сука! Понимаешь, про благородные правила мне рассказывает⁈ Воюет, видите ли, он правильно, цивилизованно! Главного тыловика, падла, отпустил! Охренеть просто! Он, тварь, и Гитлера бы таким макаром отпустил! Чтобы хоть как-то успокоиться, Ринат начал очередную инспекцию строительства укрепрайона. Становилось ясно, что после всех этих художеств, скоро здесь будет очень и очень жарко. Пленник еще в пути рассказал, что в самые ближайшие дни к ним прибудет очередной конвой с подкреплением. В конечном итоге, англо-французская группировка должна была вырасти в четыре раза и достигнуть ста тридцати тысяч, то есть в три раза больше гарнизона Севастополя. — Медленно, б…ь, очень медленно! — орал он на бригадира землекопов, медведеобразного мужика с бородой лопатой. — Что вы возитесь, как беременные тюлени⁈ Я к вам для какого черта прикрепил экскаватор? За это время можно новые пирамиды наспать! Или это, б…ь, саботаж⁈ Я тебе охрененные бабки плачу за работы, а ты? Враг, считай, уже у ворот! Где вал? Бригадир, виновато понурив голову, уже чувствовал, что ему точно достанется. Придется, похоже, плетей отведать. Однако, сегодня судьба оказалась к нему милостива. Нашелся другой претендент для экзекуции. — Хаджи, наш урус к тебе идет, а с ним еще люди, — Рината вдруг дернули за рукав черкески, отчего он удивленно замолчал. Стоявший позади него, Ибрагим вытягивал руку куда-то в сторону. — Очень злой он… Парень рез повернулся и увидел Калязина, шебутного моряка, который ходил с ними на диверсию и, собственно, захватил английского адмирала. Рожа у того, и правда, была такой недовольной, что спички поджигать можно было. Похоже, тоже ругаться шел. — А этим какого хера нужно? Тоже решили в благородного поиграть? — буравя глазами группу моряков голов в десять — пятнадцать, Ринат незаметно проверил, легко ли выходит револьвер из кобуры. Решил радикально разобраться, если дело дойдет до обвинений в варварстве или до дуэли. Достало его уже это благородное соплежуйство. — Ибрагим, стой и не вмешивайся. Понял? Парень уже настраивался на хорошую драку. Даже желал ее. Очень уж ему хотелось сбросить пар. А что может быть лучше хорошего мордобоя? — Ваше Высокопревосходительство, выслушайте, пожалуйста, меня, — проговорил напряженным тоном Калязин, давая остальным знак остановиться. — Я только что узнал… Напряжение начало отпускать Рината. Драки, кажется, не будет. — Я… В корне не согласен… Это не правильно, — моряк тяжело подбирал слова, пытаясь выразить то, что было у него на душе. — Так нельзя было делать. Вот, так… — он повернулся к остальным морякам, словно ища у них подтверждения своим словам. — Ваше Высокопревосходительство… Капитан первого ранга, наконец, собрался. Вскинул голову и встал на вытяжку. — Я обращаюсь к вам от имени офицеров линкора «Святая Екатерина», которые желают служить под вашим началом в рядах бойцов Отдельной Кавказской добровольческой дивизии, — по примеру Калязина вытянулись и остальные моряки. Высокие, молодые и зрелые, с решительными лицами, они твердо смотрели перед собой. — Их командование, приданное гарнизону Севастополя, не возражает. Вот документы. У Рината разгладились морщины на лбу. Правая рука оторвалась от кобуры. Похоже, у него в дивизии появился свой морской экипаж, правда, пока без корабля. Одни лодки в наличии. — Ваше Высокопревосходительство, документы, — еще раз повторил Калязин, видя, что имам в задумчивости рассматривает что-то вдали. Совсем не обращает внимание на бумаги, которые ему протягивают. — Ваше Высокопревосходитель… А «завис» Ринат неспроста. В его голову, при виде большого числа морских мундиров, внезапно пришла одна безумная идея, которую он сейчас и пытался «разжевать». Нутром чувствовал, что идея стоящая. — Подожди! — осадил он Калязина, когда тот в очередной раз попытался привлечь к себе внимание. Затем перевел взгляд на моряком, а с них — на море далеко на горизонте. — Значит, все вы моряки? Значит, с морским делом хорошо знакомы. На вельботах ходили? Невозмутимые лица моряков тут же вытянулись от плохо скрываемого удивления. Естественно, офицеры ходили на вельботах. Эта наука еще мичманами осваивается. — Хорошо, — довольно улыбнулся Ринат. Его идея, наконец-то, оформилась и приняла более или менее благопристойный вид. — Получите еще людей, из которых сформируете четыре команды для вельботов с собой во главе. Александр Николаевич, сегодня же начнете тренироваться. Через сутки вы должны так веслами грести, чтобы на море вас сам черт не услышал. — Что вы задумали, Ваше Высокопревосходительство? — спросил Калязин. Суть задания была ему совсем не понятна, что вызывало у него особое беспокойство. К чему нужны вельботы? Куда на них плыть? У врага же абсолютное превосходство на море. — Вам что-нибудь говорит, Александр Николаевич, девиз «Небывалое бывает»? — капитан ответил ему недоуменным взглядом. Затем, чуть подумав, предположил, что с таким девизом воюют шотландцы или еще кто из Великобритании. — Неправильный ответ. Странно, что вам незнакома эта история при выбранной вами стезе. Извольте выслушать мой рассказ особенно внимательно, так как он непосредственно связан с вашим заданием. Все тут же подобрались ближе, окружив Рината полукругом. — Итак, случилось это тогда, когда Россия бросила вызов одной из сильнейших держав Европы. Хотя некоторые утверждали, что соперников ей на континенте не было ни на суше. Думаю, вы догадались, что имею ввиду Шведское королевство, возглавляемое королем Карлом XII… Историю удивительно абордажа двух шведских многопушечных кораблей с обычных рыбацких лодок Ринат знал из самого обыкновенного учебника истории, по которому занимался его младший сын-школьник. Именно благодаря курьезности ему и запомнился этот случай. Помнится, сын все поверить не мог, что высоченную шняву с бортами под пятнадцать метров в высоту, смогли взять штурмов практически с воды. Современников, кстати, эта история тоже сильно поразила, из-за чего были отлиты медали в честь этого события с изображением императора Петра Iна одной стороне и девизом «Небывалое бывает» на другой стороне. — … Сам же великий император получил медаль под номером 7, — наконец, закончил свой рассказ Ринат. «Воды особо не лил», постарался донести до моряков самую суть: огромные боевые корабли на рейде становятся практически беззащитными. И этим нужно было воспользоваться. — Теперь догадываетесь, для чего мне вдруг понадобились моряки и вельботы? — Хотите захватить английский или французский корабль? — предположил белобрысый молоденький мичман, переживавший из-за своей молодости и поэтому нарочно старавшийся говорить грубым голосом. — А что потом? Ринат покачал головой, вопросительно смотря на остальных. — Тогда думаете, что мы сумеем повредить корабль? — наконец, осенило Калязина. — Только, Ваше Высокопревосходительство, это будет весьма непростое дело. Скажу больше, шансы на успех весьма невелики, скорее даже ничтожны. Представьте, если мы начнем топорами рубить борт, то нас услышат, и часовые сверху просто откроют огонь из ружей. Можно, конечно, попробовать взорвать пару бочонков пороха рядом с бортом, но тогда и нас заденет. Это будет билет в один конец. Взять на абордаж вражеский корабль тоже не имеет смысла. Нас просто физически мало. — Ничего рубить не нужно, взрывать тоже, — снисходительно улыбнулся парень, прекрасно понимая беспокойство моряков. Не боится смерти только дурак. — Надеюсь, вам знакомо такое средство, как греческий огонь? Тогда обрадую вас: у меня его много. Правда, это был не совсем греческий огонь. Даже совсем не греческий огонь в его классическом понимании. Однако, разлитая в литровые бутылки спиртовая жидкость с растворенным в ней дегтем горела так, что потушить ее было почти невозможно. Для деревянных кораблей самое то. — Вот бы нам такие на флот! — с завистью воскликнул молоденький мичман, развернувшись к товарищам. Те его поддержали: такое оружие было бы совсем не лишним при абордаже. Как говориться, подплыл на лодке, закидал вражеский корабль бутылками и отбыл восвояси. — Мы бы может уже Стамбул брали. Господа, надо же про это Его Высокопревосходительству адмиралу Корнилову про это чудо оружие рассказать! — парнишка едва не подпрыгнул на месте от пришедшей ему в голову идеи. — Нужно как можно скорее наладить это оружие в мастерских… Обязательно нужно рассказать. А вот это уже было лишнее. Никто пока не должен был знать о том, что в распоряжении дивизии есть такое оружие. Зачем разрушать неведение противника. Сюрприз будет. — Господа, господа, успокойтесь, — Ринат высоко поднял руки, привлекая к себе внимание. — В ближайшее время вы будете очень заняты и, соответственно, никуда не сможете попасть: ни к родным, ни к друзьям и знакомым, ни к веселым девицам. Вы будете сидеть в моей казарме, и готовиться к операции. Всем ясно? Мичман непонимающе качнул головой. Как же так никуда нельзя уходить? Он же хотел лишь на несколько часов отлучиться в штаб обороны Севастополя к адмиралу Корнилову. Почему нельзя? А вот его товарищ сразу же сообразил, в чем была причина. — Я так понимаю, вы нам не доверяете. Поэтому и решили пока никуда не выпускать. Это так, Ваше Высокопревосходительство? — понимающе усмехнулся широкоплечий капитан-лейтенант с безобразным шрамом во всю щеку, придававшим ему весьма недоброе выражение. С таким очень бы не хотелось встретиться в темном переулке, будь он хоть трижды дружелюбный человек. — Прошу вас не лукавьте. Встретив его прямой взгляд, Ринат кивнул. — Мне скрывать нечего. Не доверяю, — услышав такой ответ, моряки зароптали. Ведь, их только что фактически обвинили в потенциальном предательстве, а это уже было тяжелейшим оскорблением в офицерской среде. Здесь и за меньшее стрелялись на смерть. — А с чего я вам доверять, господа? Объясните мне, прошу вас! — не смог сдержаться парень, чтобы не уколоть всю эту офицерскую братию. — С того, что вы собственными руками затопили все свои боевые корабли вместе с запасами порока, ядрами и орудиями[2]? Или должен доверять вам по той причине, что ваш адмирал собственноручно отпустил высокопоставленного вражеского офицера? Ответьте, не стесняйтесь! Заодно, расскажите, как вы и ваши коллеги доблестно сражаетесь с англо-французскими захватчиками. Прошу… Естественно, никто ничего не ответил. Молчали, как рыбы. Только желваки ходили и глазами сверкали. Нет сомнения, обидел Ринат их знатно. Смачно ткнул в их собственные ошибки и прегрешения. А как иначе? Кто их еще спустит с небес на грешную землю? Война — это грязное, мерзкое дело, которое пахнет кровью и дерьмом. — Вот так-то, господа, — подвел итог Ринат, когда молчание затянулось. — Поэтому прошу всех проследовать вон к той полуземлянке, которая на эту ночь станет вашим домом и учебной аудиторией. И первым уроком у вас будет диверсионное дело, в рамках чего я с вами поделюсь кое-каким своим опытом. Проводив взглядом моряков, парень кивнул на них Ибрагиму. Мол, нужно за ними внимательно следить, чтобы они не наделали глупости, а также оказались готовы к завтрашнему делу. — А у меня есть еще одно дело, — потер руки Ринат, предвкушая еще кое-то интересное. — Еще один сюрприз для лимонников и их визави. Он решил немного подстегнуть мотивацию воинов и простых жителей окрестных сел и городков, которые остались на своих местах и никуда не сбежали. — Думаю, мое нововведение им понравиться… А почему бы и нет? Для чего еще нужны деньги? -//-//- Произошедшее сегодня вызывало в офицерской среде если не ураган, то, как минимум, бурю. Поступок князя Кавказского обсуждался во всех дворянских семьях и благородных домах, где каждый вечер собирались морские офицеры и представители дворянского сословия города. И во время разговоров бушевали такие эмоции, что от необдуманных поступков многих спасал лишь алкоголь, точнее много алкоголя. — … Что этот горец о себе возомнил⁈ — бешено вращая белками глаза, восклицал очередной «герой», размахивая за столом опустевшей бутылкой вина. — Давая присягу, он обязался подчиняться всем приказам командования! Это же настоящая анархия, господа! Сегодня он решил воевать отдельно, а завтра другой, послезавтра третий! Это просто немыслимо! Нужно поучить его хорошим манерам! Грозивший имаму Шамилю всеми возможными карами, капитан-лейтенант сейчас был особенно хорош. Его мундир был тщательно отглажен, пуговицы и эполеты сверкали золотом, волосы с благородной сединой, лицо по аристократически бледное. Все дамы — юные девицы, зрелые красавицы, сидевшие за столом, не сводили восхищенных глаз со своего героя. Настрой был такой, что не будь рядом мужей и родителей они бы все, как один, отдались ему. Но после нескольких бутылок вина, которые перед ним снова и снова ставили более опытные и умные товарищи, капитан-лейтенант уже никуда не спешил и ничего не восклицал. Просто пьяно улыбался, лежа лицом в тарелке с недоеденной закуской. Казалось бы на этой ноте вечер мог бы и завершиться. Ведь, завтра к Севастополю уже должен был подойти враг, точнее его передовые части. Однако, неожиданно стала известна еще одна новость, связанная, как это ни странно, вновь со злополучным князем Кавказским! — Господа! Внимание, господа! — когда разговоры за столом уже затихали, а гости начали постепенно раскланиваться, в залу вбежал раскрасневшийся лейтенантик, совсем еще юнец с пухлыми подростковыми щеками и пышной копной волос пшеничного цвета. — Вот, господа! Только что передали особый приказ князя Кавказского! Вы только посмотрите, что там написано! У парнишки была такое дичайшее удивление на лице написано, что несколько рук сразу же потянулось к его документу. — Прочитайте вслух, чтобы все слышали! — крикнул кто-то с места, сгораемый от любопытства. — Давайте, не тяните! Читайте! Завладевший документом, высокий статный капитан первого ранга выпрямился во весь свой немалый рот и, прокашлявшись, начал: — Так… В целях причинения врагу наибольшего вреда и поощрения нужной инициативы русского воинства и простых обывателей приказываю, — читавший сделал небольшую передышку, переводя дух. Однако, наткнувшись на умоляющие взгляды присутствовавших в зале людей снова продолжил. — Установить особый ценник на захваченных и уничтоженных в ходе военной компании врагов и военное имущество… — офицер вновь прервался и задумчиво потер подбородок, пытаясь «проглотить» только что прочитанное. — Хм, весьма неожиданно господа. Тут еще немало написано. Последнее он произнес в полнейшей тишине. Сидевшие смотрели на него во все глаза и молчали, с живым любопытством ожидая, что будет дальше. — … За убитого младшего офицера полагается десять рублей, за старшего — уже пять целковых! За раненого, соответственно, двадцать и сто рублей. Хм, а почему больше? — удивился капитан том, что за раненого врага полагалась большая сумма. — Ого! Господа, послушайте, какая награда ждет того, кто захватит вражеское имущество. Поднявшийся было за столом, галдеж вновь утих. — Начну с простого… За добытое в бою новейшего английское нарезное ружье следует выплата в пять рублей. За артиллерийское орудие — две сотни рублей. Ничего себе! Захваченный корабль князь оценил в десять тысяч рублей серебром! Целое состояние, господа! [1] Шахада — свидетельство о вере в Единого Бога Аллаха и посланническую миссию пророка Мухаммада. Звучит следующим образом: Свидетельствую, что нет божества достойного поклонения, кроме Аллаха. И свидетельствую, что Мухаммад — Его посланник. [2] Исторический факт. Часть линейных кораблей затопили на рейде Севастополя вместе со всем пушечным вооружением и огромными запасами пороха и ядер. При том, что позже при обороне города у русскую войск возникнет серьезный дефицит и первого, и второго и третьего. По подсчетам, современников по этой причине наши артиллеристы на каждый десять орудийных залпов давали всего лишь один. ---------- Глава 11 «Горячее» поздравление -//-//- Безлунная ночь. Темень, хоть глаза выколи. Руку вытяни перед собой и кончики пальцев уже превращаются в размазанные пятна. Тем удивительнее были скользившие по воде черные тени, при ближайшем рассмотрении превращавшиеся в рыбацкие вельботы с выкрашенными в черное бортами. Сидевшие внутри люди, закутанные в темные бесформенные балахоны и оттого напоминавшие безмолвных слуг Харона, мерно работали веслами. Ни единого всплеска при этом не раздавалось, словно под ними была не вода, а жидкое масло. — Где же ты? — чертыхнулся про себя Ринат, до рези в глазах вглядывавшийся в непроглядную темень. Английский флагман семидесяти пушечный фрегат «Виктория», названный так в честь правящей королевы соединенного королевства, по его расчетам, находился где-то поблизости. К сожалению, это «поблизости» оказалось весьма неточным понятием и могло означать, что угодно. Вдруг, направление было выбрано немного не точно. — Через пару часов начнет светать. Тогда всем нам гарантированный каюк, — скрипнул он зубами от нетерпения. В эту операцию было сложено слишком много сил и средств, чтобы так просто отказаться от нее. Целых пять вельботов со специально подготовленными людьми сейчас скользили по поверхности залива, нацелившись на самые крупные корабли врага. Добравшись до своей цели, они должны были дождаться общего сигнала для атаки и в нужный момент забросать корабли бутылками с зажигательной смесью. Для этого в каждом вельботе было приготовлено по два ящика с литровыми бутылками из под вина, заполненные зажигательной спиртовой жидкостью. — Хаджи, — плеча Рината коснулся Ибрагим, его верный телохранитель. Тоже закутанный в темный плащ, с лицом вымазанным сажей так, что напоминал негра. Одни глаза сверкали. — Надо возвращаться. Слишком темно. От остальных тоже нет сигнала. Значит, другие тоже ничего не нашли. — Нет, — парень недовольно сбросил с плеча руку горца. Уходить «с пустыми руками» никак не хотелось. — Ищем… Подожди! Кажется огонек. Вон там! Им повезло. Примерно в сотне шагов блеснули отблески фонаря на юте фрегата. Кажется, часовой обходил корабль и подсвечивал себе дорогу фонарем. — Давай гребите к другому борту, — он радостно потер руки. Судя про возвышавшейся над ними деревянной громадине, это точно был линейный корабль. — А я пока подарки подготовлю, — предвкушающе улыбнулся парень. —. Я сегодня дед мороз, я подарки вам принес… — Хаджи, ты стал дедом? — вдруг встрепенулся горец, неправильно понявший его шепот про деда мороза. — Когда? Фатима родила? Объяснять не было время и, честно говоря, никакого желания. Просто махнул на него рукой, и занялся «подарками», которые нужно было тщательно проверить. Не дай Бог, у какой-нибудь пробка ослабла. Бросишь такую с зажженной тряпкой, сам в факел превратишься. — Сигнал давай для остальных, — Ринат похлопал пошапке впередсмотрящего матроса, чтобы тот один раз прокричал чайкой. После нужно было ждать ответных криков, говорящих о готовности остальных к атаке. — Вроде бы слева кричали. Мореман, значит, добрался до места. Молодец. Ответный крик раздался от троих групп. Четвертая команда продолжала хранить молчание. Выходит, потерялась и не нашла цель. — Нормально, — буркнул Ринат. Понимал, что могло быть гораздо хуже. Чудо, что в такой темени, они, вообще, смогли попасть к нужному кораблю. — А теперь два раз крикни… Черт, до чего же у чайки кик мерзкий. Вопли, чрезвычайно похожие на настоящие, разнеслись над поверхностью моря. Сигнал пошел, пришло время действовать. — Завертелось, — прошептал парень, хватая в руки тяжелую стеклянную емкость. Щелкнул куском кремния об огниво, выбивая сноп искр. — С новым го… Б…ь, с каким еще новым годом⁈ С девятым ма… Первая бутылка с подожженной тряпкой взлетела высоко в воздух. Следом тут же отправилась вторая, третья, четвертая бутылки, шустро бросаемые остальными членами группы. Нужно было как можно скорее избавиться от груза. Ибо, как только первый же корабль превратиться в пылающий костер, вся бухта будет ярко освещена. Они же станут отличной мишенью для остальных и с воды, и с суши. — Давай, давай, тюлени беременные! Резче, резче, чтобы осколки в разные стороны! — подгонял он остальных, чувствуя, как утекают драгоценные минуты. Еще немного, и уходить уже будет поздно. На веслах они просто не смогут оторваться от погони. — Быстрее! Еще угольку! Угольку, б…ь! Наконец последняя бутылка улетела в сторону корабельной кормы, с надстроек которой уже появлялись отблески разгоравшегося пожара. Языки пламени, вырывавшиеся из-за бортов, жадно лизали резную статую деревянной русалки. Вдруг на судне раздался дикий крик часового. Следом громко бухнул пушечный выстрел, за которым последовал еще и еще один. С берега ответили звонкими ударами в колокол. — А теперь ходу! Ходу, братцы! Сейчас здесь будет не протолкнуть от мелюзги, которой мы будем на один укус! — заорал Ринат, хлопая по борту вельбота. — Ого-го, еще парочка горит! Отлично! Давай! Давай! Нажмите!! И они поднажали! Веслами там ударили по воде, что вельбот едва на дыбы не встал. Парня аж на лавку отбросило. Если бы его Ибрагим не придержал, точно бы в море выкинуло от сильного толчка. А над заливом начинало светать, хотя до рассвета было еще несколько часов. Три огромных корабля превратились в ярко пылающие костры, освещавшие все на километры вокруг. Тушить фрегаты никто и не думал. Бесполезно. Огонь, словно живое существо, быстро заглатывал все новые и новые куски кораблей — корму, капитанскую каюту, палубу,мачты с зарифленными парусами. Во все стороны от них прыснули ледки, шлюпки, битком набитые матросами. Те, кому не досталось места, просто прыгали в море в надежде, что их подберут. Море, казалось, кипело от сотен барахтавшихся в холодной воде людей. Вскоре огонь добрался до порохового погреба «Виктории». Воспламенившись, сотни пудов пороха в один момент разорвали огромный корабль. Тонны горящих кусков дерева, раскаленного железа с неимоверной скоростью рванули в разные стороны, переворачивая не успевшие отойти лодки и шлюпки. -//-//- Чертыхаясь, Калязин стаскивал с себя одежду, от которой несло непереносимой смесью гари, спирта и дегтя. Прожженные, покрытые дырами плащ, сюртук и штаны превратились в настоящее рубище и были совсем уже никуда не годны. — Проклятье… Выругался моряк, с сожалением разглядывая здоровенную прореху на брюках и с мясом оторванное голенище сапога. Потерю брюк еще можно было стерпеть, а вот сапоги было особенно жалко. За новые сейчас нужно было выложить прост баснословные деньги -почти десять рублей, за что раньше можно было три, а то и четыре отличной пары обуви справить. — Придется к жидам в город на поклон идти. Хоть десяток рублей займу, пока из дома не вышлют, — вздохнул капитан, бросая брюки на землю землянки и раскрывая свою котомку-мешок. — Эти канальи ведь залог просить будут, — в его ладони появился серебряный медальон, с которого на него смотрело белокурое девичье лицо. — Черт, больше просить придется, — как некстати, вспомнил он и про поломавшийся пистолет. Тут уже десятком рублей не отделаешься. Сотни две, а то и три, готовь. Хуже всего то, что придется писать письмо матушке и снова просить денег. А она, ведь, только седьмицу назад отписала, что эту весну им сами пришлось потуже затянуть пояса. Батюшка захворал сильно, отчего его со службы выперли без пенсиона. С поместья с его двумя десятками крестьян и плохонькой землей дохода в этом совсем не стало. Они с хлеба на воду перебиваются. И как у них просить, скрипнул зубами капитан. — Черт, — к серебряному медальону, подарку любимой, он прибавил массивный родовой перстень с красным камнем. Без залога к менялам точно идти не имело смысла. Стыдить и попрекать начнут, сволочи. Вот их бы послать под пули, он бы тогда посмотрел. — Отожрали рожи и сидят. Со вздохом отложив медальон и перстень, он принялся смывать с себя грязь. Не оденешь ведь чистое на грязное тело. — Ваше благородие! — через полотнище просунулась пройдошливое рябое лицо рядового, которого приставили к нему денщиком.- Его сиятельство общий сбор объявили! Сказывают, чтобы все были. Застонав, капитан быстро обтер себя влажной тряпкой. Плеснул сверху одеколоном, чтобы хотя бы немного сбить тяжелый дух. Затем начал быстро облачаться в морской мундир. Через несколько минут он уже был на улице и быстрым шагом шел к небольшому плацу, где уже выстроилась шеренга из примерно трех десятков человек. Все, как отметил Калязин, сегодня ночью принимали участие в нападение на англо-французские корабли. — Александр Николаевич, голубчик, только вас ждем, — товарищ, тоже капитан первого ранга, подвинулся, чтобы пропустить его. — Князь уже говорить начал… Калязин быстро встал в строй и вытянулся, превратившись, как и остальные, в каменную статую. — … Говорил, и буду говорить, что наступает время, когда нельзя вести войну старыми, уже отжившими себя методами. Наступил момент, когда можно и нужно активно проявлять воинскую смекалку, выдумку и тщательный расчет. Как говорил генералиссимус Суворов, бить врага нужно не числом, а умением, — князь Кавказский говорил громко, зажигательно, вышагивая вдоль строя. — Запомните! Не вы должны умереть за свое Отечество, а враг должен умереть за свое Отечество. А теперь позвольте о приятном… Дальше произошло то, что и сам Калязин, и остальные запомнят на долгие годы. Более того, весть о произошедшем мгновенно разойдется по всему Севастополю и станет на долгие месяцы едва ли не главной темой для обсуждения. — Прошу подойти ко мне капитану первого ранга Калязину! — князь требовательно прошелся взглядом по строю, высматривая моряка. — Алексей Николаевич! Моряк чуть замешкался, недоуменно оглядываясь по сторонам, словно спрашивал у товарищей, что случилось. Однако в ответ получал точно такие же непонимающие взгляды. — Алексей Николаевич! — с новым окриком Калязин наконец вышел из строя, печатая шаг. — Хочу… Все застыли в ожидании. В глазах у моряков и горцев были лишь один вопрос — что сейчас произойдет? — … Выразить вам огромную благодарностьпроявленный героизм и умелое командование диверсионным отрядом, усилиями которого был уничтожен пароход «Святая Елена». На дно пошло сотни тонн военного имущества, которое предназначалось для вражеских войск на берегу. Это новейшие английские винтовки, порох, свинец, — руку Калязина с чувством пожали, вдобавок похлопав его по плечу. — Отмечу, что несколькими днями ранее именно Алексей Николаевич схватил английского лорда Блекстоуна, командующего тыловым лагерем всей вражеской группировки. Капитан, не боящийся ни черта, ни Бога, чувствовал, как у него начинает краснеть лицо. Кажется, впервые за последние десять — пятнадцать лет. — К сожалению, у меня, как у командира добровольческой дивизии, нет полномочий награждать орденами и медалями, — продолжал князь, с сожалением разводя руками. — Однако я могу сделать другое. Итак, капитану первого ранга Алексею Николаевичу Калязину вручается именно наградное оружие! Откуда-то из строя вынырнул горец щегольской темной черкеске с большой лакированной деревянной коробкой, которую тут же подал князю. — Это произведенные по специальному заказу в городе Туле русские шестизарядные револьверы особой убойной силы, — крышка откинулась и все увидели сверкающую позолотой пару револьверов — близнецов с необычными толстыми стволами. — Они прозываются бульдоги за характерный внешний вид. Их мощь такова, что с расстояния в двадцать шагов пуля, выпущенная из сего револьвера, запросто пробьет дерево в пол аршина. Не веря своим глазам, Калязин взял один из пистолетов. Признаться, такой красоты он никогда не видел. Даже внешне револьвер внушал уважение толщиной ствола, изогнутой ребристой рукоятью, мощным барабаном. Патроны, вообще, маленькими бомбочками смотрелись. — А это? — внимательно присмотревшись, моряк заметил плоскую табличку в гравировкой. — С благодарностью от командования Кавказской… — начал было он читать, но осекся под взглядами товарищей. Стоявший рядом, князь дружески похлопал его по плечу. — А также, капитан первого ранга Алексей Николаевич Калязин премируется денежной суммой в размере десяти тысяч рублей! При этих словах моряк самым натуральным образом покачнулся, с трудом устояв на месте. Дрогнул зажатый в руке пистолет. — Десять тысяч? — не поверил он, растерянно улыбнувшись. — Я… А я ведь к жидам только собрался, денег занять хотел. Его вновь хлопнули по плечу. Только на этот раз удар был сильнее и жестче. — Отставить, жидов! Со всеми вопросами нужно обращаться к своему командиру! Я же говорил вам при первой нашей встречи, Алексей Николаевич, — внушительно произнес князь. — А теперь обращаюсь ко всем остальным! Слушайте внимательно и передайте другим. Если возникает у кого нужда в деньгах, идете прямиком ко мне и получаете нужную сумму! Всем ясно⁈ Из ряда тут же раздался хитрый голос: — Любую сумму⁈ А сто тысяч рублей? Мгновенно строй затих. Кажется, даже дышать перестали от такой суммы. Ведь, стоя тысяч рублей были довольно неплохим состоянием по сегодняшним меркам. Какой дурак даст просто так такие деньги? — Я уже все сказал. Повторю для тех, кто сегодня немного глуховат. Каждый может со своей проблемой может прийти ко мне, — князь внимательно посмотрел в ту сторону, откуда только что раздался голос. — Нужно будет для настоящего дела сто тысяч, получите сто тысяч. Нужно будет для игры в карты, — сделал он многозначительную паузу. Сразу же стало ясно, как князь относился к карточным игрокам. — Дам… плетей. Кожу с живого спущу лично. -//-//- Тучная туша в мятом красном адмиральском мундире, залитом то ли вином, то ли мочой, зашевелилась. Повернулась сначала на один, затем на другой бок. Несколько раз громко пустила вонючие газы. Только лишь затем открыла крошечные воспаленные глаза. — Кхе, кхе, кхе, — в горле у адмирала Реглана, командующего всей англо-французской группировкой (турки тоже были, но кто же их за воинов считает), была великая африканская сушь. Пить хотелось так, что ни единого слова не удавалось протолкнуть через горло. — Кхе, кхе. С трудом повернув голову в сторону, англичанин радостно встрепенулся. На глаза ему попался пузатый кувшин на невысоком походном столике, в котором точно должно было что-то остаться после вчерашней попойки. — Хр-хр-хр, — с наслаждением выдул почти весь кувшин. Его взгляд упал на соседнюю кровать, где валялся сосед в точно таком же мундире. Адмирал Блекстоун, сразу же узнал Реглан своего собутыльника. — Ха, спит еще. Слабоват он против меня… Черт, свинарник какой-то. С отвращением оглядел творившийся вокруг беспорядок. Стол в углу палатки был завален остатки еды. Валялись полу обглоданные кости, куски хлеба и сыра. На земле лежали кем-то раздавленные яблоки и осколки бутылочного стекла. Вечерника по поводу неожиданного освобождениялорда Блекстоуна из лап русских явно удалась. Пили так, что теперь и не вспомнить. В голове лишь остались какие-то обрывки, из которых никак не складывалась единая картинка. Задумавшись, вспомнил он лишь одно — какие-то выстрелы и громкие крики. Праздновали, похоже, от души. — А какого черта здесь нет моего ординарца? Куда все запропастились? — настроение окончательно испортилось. Внезапно вернулась вчерашняя мигрень, от которой у него начали наливаться кровью глаза. Сразу же захотелось кому-то назначить палок. — Урроды! — прорычал командующий, сжимая кулаки. Боль быстро становилась невыносимый, выбивая из него остатки терпение. — Ренфельд⁈ Ренфельд, куда ты запропастился, твою мать⁈ Кожу спущу! Так и не дождавшись какого-то ответа, Реглан решительно шагнул к выходу. Рванул полотнище, выбираясь на дневной свет. Воспаленные глаза пришлось сразу же зажмурить от яркого света, причинявшего едва ли не физическою боль. Словно специально откуда-то потянуло едкой гарью, от которой выворачивало все его нутро. — Что за урод близко разжег косте… — открывая глаза, начал было он орать. Но появившаяся перед ним картинка мгновенно заткнула ему рот.- Господи Иесусе, что это такое? Как же… — рот отказывался ему служить, снова и снова выдавая что-то невнятное. — Это же… «Виктория»⁈ До него наконец доходит, что полузатонувший у берега угольно черный остов гигантского корабля и есть флагман английской экспедиционной эскадры. От некогда красавца корабля, стройного фрегата с семи дестью дальнобойными орудиями, осталось нечто жалкое, напоминающее пожарище. Из воды торчали обугленные шпангоуты, напоминавшие ребра, выброшенного на берег, кашалота или кита. По ним, словно какие-то насекомые, ползали матросы, пытавшие спасти уцелевшие орудия. Переводит ошарашенный взгляд в сторону и снова замирает, наткнувшись на еще один черный остов, от которого еще поднимается легкий дым. В сотне шагов на восток дрейфовал еще один обгоревший корабль, сохранившийся, правда, лучше. Здесь сильно пострадал нос с одним из бортов, но сохранилась корма. — Сэр, мы пытались вас разбудить, но не смогли, — около командующего оказался долговязый лейтенант с рыжей головой, начавший что-то ему докладывать. — Начался пожар, а вы уже почивали. Мы пытались вас поднять с постели, но вы лишь отмахивались и посылали нас к черту… В голосе лейтенанта слышалось явное осуждение, что не укрылось от командующего. Ясно, что это понимание совсем не прибавило настояния Реглану. Пожалуй, напротив, это привело его в самое настоящее бешенство. — Ты, что, сукин сын, хочешь сказать? Это я виноват? — англичанин с перекошенным лицом наседал на ординарца, судорожно лапая кобуру. — Я проспал? — наконец застрявший револьвер был вынут из кобуры и уставился прямо в лоб офицеру. — Сука! Грянул выстрел. Мундир долговязого офицера тут же окрасился багрово красными потеками, расползавшимися все шире и шире. Тот еще несколько секунд недоуменно смотрел на свою грудь, явно не осознавая, что уже мертв. Наконец, пошатнулся и свалился замертво. — В ружье, сукины дети! — заревел Реглан, поднимая револьвер к небу и начиная стрелять. — Так вы служите Ее Величеству королеве Виктории? Построиться! Бегом! Бегом! Раздался еще один выстрел. Затем еще один. К береговой полосе, где стоял адмирал Реглан бежало все больше и больше солдат и матросов в мундирах самых расцветок. Вкрасных мундирах бежали шотландские королевские стрелки, в синих — французские зуавы из Африки, в черных мундирах с золотым шитьем — кавалеристы их легкой бригады, и другие. — Приготовиться к выступлению! — лорд Реглан подскочил вплотную к своим офицерам, что встали перед солдатами. Стал трясти револьвером перед их лицами, показывая, что застрелит любого, кто скажет хоть слово против. — Сравнять с землей этот проклятый город! Повесить каждого, кто посмеет сопротивляться! … Естественно, сегодня они не выступили. Больше суток предстояло разгребать последствия ночного нападения на корабли, стоявшие на рейде: переправляли уцелевшие орудия, ядра, вылавливал утонувших и хоронили погибших. Лишь к середине второго дня в сторону Севастополя выступила первой бригада легкой кавалерии с приказом провести разведку боем городских укреплений. Следом отправился железнодорожный состав с военными припасами для лагеря, который предстояло разбить у самого города. На железнодорожных платформах везли и корабельные орудия, с помощью которых будут вести обстрел. Одновременно, эскадра боевых кораблей должна была начать бомбардировку города с моря. ---------- Глава 12 Началось -//-//- — … Вот пришел тот час, которого мы ждали. Коварный враг уже у ворот нашего отчего дома. Его наглое рыло лезет в дверь и уже ощетинились сотнями и сотнями пушек и ружей, — встав на небольшое возвышение на береговой батарее, проникновенно говорил адмирал Корнилов. Его гордый профиль четко выделялся на фоне алеющего неба, напоминая один из героических древнегреческих памятников. — Будем драться до последнего! Отступать нам некуда, сзади нас море. Всем начальникам частей я запрещаю бить отбой, барабанщики должны забыть этот бой! Если кто из начальников прикажет бить отбой, заколите, братцы, такого начальника, заколите и барабанщика, который осмелится бить позорный отбой! Товарищи, если бы я приказал ударить отбой, не слушайте, и тот из вас будет подлец, кто не убьет меня![1] — он с силой взмахнул рукой с саблей. — Так постоим же, братцы, за наше Отечество, за государя-императора, за нашу веру! Ура, братцы! Ура! Его крик тут же был подхвачен офицерами и солдатами, заполнившими центральную береговую батарею. Больше сотни их стояли между здоровенными артиллерийскими орудиями, стволами тянущими в сторону моря. — Ура! Ура! Ура-а-а-а! — неслось над батареей грохочущее многоголосье. — Ура-а-а-а! — поднимали к небу сабли офицеры, махали банниками артиллеристы. — Ура-а-а-а! Постепенно громкие возгласы затихли, и батарея начала готовиться к бою. Канониры с многочисленной прислугой облепили орудия, подталкивая их ближе к амбразурам батарейных казематов. Подтаскивали ядра, бомбы, пороховые заряды. К стенам ставили полотняные носилки, готовя для будущих раненных. Удовлетворенно хмыкнув, Корнилов взобрался на гранитный бруствер, с которого открывался прекрасный вид на маневрирующую вдалеке англо-французскую эскадру. Требовательно протянул руку в сторону ординарца, который тут же вложил туда подзорную трубу. — Скоро начнется, господа, — с тревогой проговорил адмирал, приглашая офицеров штаба присоединиться к наблюдению за врагом. Встав рядом, они тоже стали вглядываться в подзорные трубы. — Видите, флагман занимает удобную позицию? Скоро остальные выстроятся в линию, показав свои борта. Будет жарко, господа… Если я не ошибаюсь, по береговым батареям будут вести огонь больше тысячи трехсот тяжелых корабельных орудий. Только что о чем-то шептавшие офицеры замолчали, впечатленные грандиозной цифрой. Ведь, против тысячи трехсот корабельных орудий врага в береговых укреплениях Севастополя находилось лишь неполные триста. Совершенно невыгодное соотношение для русского гарнизона. — Михаил Олегович, лазарет готов? — негромко спросил Корнилов стоявшего позади полноватого старичка в стареньком мундире, заведовавшего госпитальной службой Севастополя. — Ты уж постарайся, дорогой, чтобы все было, как надо. Тот в ответ печально кивнул. Понимал, что совсем скоро на гранитные бастионы враг обрушит тонны смертоносных осколков. И для многих этот день окажется последним, не смотря на все искусство врачей. Старичок быстро перекрестился и зашептал молитву. Тяжко… — Господине, господине? Ась? А как бы мне наиглавнейшего увидеть? — до ушей адмирала вдруг донесся странный дребезжащий голосок с вологодским оканьем. Корнилом с удивлением повернул голову в сторону говорившего. — Мине вона передать передачку поручено. Ничего не понимая, командующий спрыгнул с бруствера и пошел в сторону невысокого мужичка, всамделишного крестьянина с какой-нибудь деревни. В драные порты одет, на плечах потрепанный сильно линялый армяк, на ногах лапти с онучами. Какого черта ему, вообще, на батарее нужно, мелькнуло в мыслях у адмирала. — Ты кто таков и что забыл на батарее? — грозно спросил он у крестьянина, когда ординарец подтащил его ближе. — Отвечай! Крестьянин стушевался, живо рваный треух с головы снял и начал его в руках мять. Явно испугался такого страшного офицера. — Так это… — наконец его ступор прошел, и он начал что-то выдавливать из себя. — Мине ведь цалковый дали за передачку. Я должен передачку на батарею передать. Самому наиглавнейшему… целую телегу. Вот! Офицеры, что стояли за спиной крестьянина, расступились. Открылся вид на самую обычную телегу, загруженную чем-то совершенно странным. Какие-то жестяные не то тазы, не то ночные горшки. Корнилов с недоумением подошел к телеге и взял в руки один такой необычно глубокий тазик с какими-то непонятными кожаными ремешками по краям. — Ночные горшки привез на батарею? — непроизвольно улыбнулся Корнилов, кладя обратно жестяной тазик и беря нечто наподобие большой металлической лопаты. — А сие что? Лопата из железа? Заскорузлыми пальцами мужичок полез за пазуху и оттуда вытащил засаленную бумажку. Развернул ее и уткнулся туда. — Это для русского солдата каска на голову… и нагрудник на туловище от осколков, — с трудом буквально по слогам прочитал он. После чего вытер выступивший на лбу пот от натуги. — Князь Кавказский честь имеет… — Этот ночной горшок на голову? — щегольски одетый ординарец с презрением посмотрел на каску. Всем своим видом он показывал, что никогда и ни за какие коврижки не оденет это на свою голову. — Бред! Самый настоящий бред! Что этот горец возомнил о себе? Чтобы русский офицер надел это… этот горшок! Ха! Его тут же поддержали другие. Молодые, сильные, в тщательно подогнанных мундирах с иголочки, они совершенно искренне смеялись над этими неуклюжими предметами. Неужели боевой офицер когда-нибудь поменяет свой головной убор на это убожество⁈ Никогда! Для них война еще представлялась знаменательным действом, полным героических поединков, великих баталий и торжественных парадов. Естественно, в представлениях этих юнцов и тех, кто чуть постарше, они в яркой форме гордо стоят под градом бомб и пуль, бесстрашно наступают на врага и вступают с ним в драку. Обязательно, их ждет победа с монаршей милостью, орденами, золотым оружием, вниманием светских красавиц, народным обожанием. А выпотрошенные внутренности, хлещущая кровь и оторванные конечности, конечно, были не для них и не про них… -//-//- Лорд Реглан, командующий объединенной англо-французской эскадрой, испытывал непередаваемое чувство подъема, воодушевления, всегда охватывавшего его, старого флотоводца, при виде внушительного флота из десятков линейных кораблей. На его глазах грозные многопушечные гиганты медленно занимали свои места в боевой линии, один за другим открывали орудийные порты, из которых выглядывали черные дула тяжелых пушек. — Есть во всем этом что-то божественное, господа. Не сочтите мои слова кощунственными, но ничего другое мне просто не приходит на ум, — обратился адмирал к старшим офицерам своего флагмана, которые тут же выразили свое согласие с его словами. Открывшееся их глазам зрелище, действительно, было потрясающим. — Наши грозные корабли, словно Божья десница, приготовились карать варваров всей своей мощью. Несколько минут, господа, и море огня и свинца прольется на эти проклятые Богом земли… С чувством вещал адмирал, подставляя легкому бризу лицо. Его черные волосы развивались на ветру, придавая всей фигуре героический ореол. — Вы представьте только, больше тысячи орудий стоят в полной боевой готовности! — раскраснелось у него лицо. Ноздри раздувались. Он явно был в ударе. — Мы смешаем с грязью эти батареи, смоем в море весь город с его защитниками! И тогда варвары в очередной раз убедятся, что только англосаксам дозволено владеть этим миром! Только нам, англосаксам, принадлежит мир со всеми его богатствами! Окружившие адмирала офицеры с горящими глазами смотрели на командующего, яркая речь которого находила живой отклик в их сердцах. Они тоже смотрели на эти земли глазами первопроходцев Христофора Колумба и Фернана Магелана, принесших жалким аборигенам истинный свет цивилизации. — Пора, господа. Пора, — командующий поднял правую руку вверх, призывая к всеобщему вниманию. И флагман, а вместе с ним вся эскадра, замерли в ожидании. — Вестовой передать сигнал «Южной группе открыть огонь по береговым батареям», «Северной группе открыть огонь по городу». Уничтожьте все живое на берегу! Огонь! И разразился ад, созданный в лучших традициях Запад! Одновременно дали залп тысячи орудий из первоклассной английской стали, выплавленные на оружейных заводах Великобритании. Воздух наполнили сотни и сотни бомб, которые несли русским землям свой Закон сильного хищника! -//-//- Звуки почти непрерывно грохочущих орудий донеслись и до Аничкиного холма, который примыкал к Малахову кургану. Здесь расположился небольшой отряд их двенадцати всадников и двух повозок. Люди тут же с тревогой уставились на юг, в сторону моря. Именно там сейчас было особенно жарко. А скоро нечто подобное разразится и здесь. — Ибрагим, хватит столбом стоять! — недовольно окрикнул горца Ринат, как раз вытаскивавший лопату из телеги. — Если началась бомбардировка с моря, то, значит, скоро подтянется и пехота из лагеря. А у нас тут еще и конь не валялся. Где там твой специалист-минер? Оторвавший взгляд от охваченной дымом береговой батареи, Ибрагим недоуменно покачал головой. Похоже, вопроса не понял. — Какой такой сициалист, Хаджи? Кто-то из цыган тебе нужен? Прикажи, достанем хоть из под земли, — он потряс ножнами сабли и с шумом втянул в себя воздух. Такой, действительно, достанет что угодно и кого угодно. — Ты же просил найти того, кто порохом или бомбами дело раньше имел. Вот я и нашел его. А сициалиста нет… Ничего не ответив, Ринат махнул рукой. Мол, давай, что тащи сюда того, кого нашел. После отвернувшись, пошел на вершину холма, где была довольно обширная ровная поверхность. Парень прищурился и, наконец, удовлетворенно, хмыкнул. Похоже, нашел нужное ему место. — Так… Ты, Старый, значит, с бомбами раньше имел дело. Артиллерист? — он окинул придирчивым взглядом сгорбленного старичка в невероятно потрепанном флотском мундире и смятой фуражке, которого только что приволок с телеги горец. Несмотря на весьма почтенный возраст, дедушка смотрелся орлом: взгляд не отводил, в зубах внушительная трубка. — А скажи-ка мне, дедуля, вот что. Где бы ты, будь англичанином, расположил свою батарею? Старик тут же ожил. Выдернул рукав своего мундира из рук Ибрагима, и что-то пробурчал в его сторону. Затем, помогая себе кривой клюкой, довольно резво обошел верхушку холма. Посмотрел по сторонам, прикладывая ладонь к глазам. Даже несколько раз присел, зачем-то ковыряя землю под ногами. — Хаджи, дурной он поди, — Ибрагим наклонился к парню, показывая на странного старика. — Может уже из ума вышел. Чего он землю-то ковыряет? А теперь еще куриное перо зачем-то кидает перед собой? Подошедший к ним, старик вдруг быстро ткнул горца своей клюкой в живот, отчего тот со стоном загнулся. — Сам ты дурной, дубина стоеросовая! — внезапно превратившийся в разгневанную фурию, дедушка схватил горца за ухо и с силой потянул его вверх. — Я на кораблях ходил, когда ты у мамки еще титьку сосал и в носу козюльки ковырял! Я исчо Его Высокопревосходительство Федора Федоровича Ушакова, царство ему Небесное, застал! Понял, харя немытая⁈ Еще немного подергав за ухо, отпустил Ибрагима, который тут же зашипел. Обозлился, как сто черте, за кинжал начал хвататься. Пришлось Ринату на него прикрикнуть. — Кхе, кхе, — покряхтел старик, снова напоминая о себе. — Туточки, Ваше Сиятельство, проклятый агличанин пушки поставит. Самое знатное тут место. Обзор таков, что на сто верст во все стороны видно. Видите, наш Малахов курган, как на блюдечке. Коли отсюда пальнуть, то нашим не поздоровиться. А вы, Ваше Сиятельство, думкаю, умыслили чаво? И смотрит при этом хитро-хитро. Чувствуется, старик еще ого-ого. Вдруг, что-то дельное посоветует. В таком деле, как диверсия, лишняя голова, особенно опытная, никогда не помешает. — Хочу нашим гостям подарочек хороший в земле оставить. Чтобы они здесь спокойно расположились со всеми своими пушками, ядрами, бомбами и порохом, а потом рвануть все это, — Ринат все-таки решил поделиться своей давней задумкой очередной пакости. — Как думаешь, Старый, разумно? Тот ответил не сразу. Сначала, сняв фуражку, долго и усиленно пятерней чесал затылок. Соображал так, похоже. — Добрая задумка, Ваше Сиятельство, добрая, — наконец, кивнул он, начиная улыбаться. — Землица тута хорошая, мягонькая. В самый раз здесь яму выкопать, а в нее бочонка три или чатыре с порохом положить. Токмо бочонки промасленные должны быть. Сырость в землице, будь она неладная. Вота токма не уразумею, как взрывать все это будешь? Это, действительно, было проблемой. Специальной подрывной машинки еще и в помине не было. Бикфордов шнур тянуть на пять — шесть километров было просто нереально. — А надоть, Ваше Сиятельство, чуть дальше в овражке сваво человечка прикопать в яму-окопчик, — с хитрой ухмылкой предложил старик. — Хорошенько яго там спрятать, чтобы никто не нашел. Вот он в нужный момент и подожжет спрятанную бонбу. Чуть поразмышляв, парень кивнул. Мысль отличная. Тем более другого варианта все равно нет. Осталось найти того, кто решится под самым носом у врага в яму залезть. Считай по доброй воле в могилу идти. — А знаете, Ваше Сиятельство, давайте я пойду, — вдруг махнул рукой старик, размашисто при этом перекрестившись. — Я и ростом подходящий. Яму большую копать не нужно. Вы только, коли его случиться, про моего внучка, Егорку, не забудьте. Он же мне все уши прожужжал. Мол, хочет под началом князя Кавказского воевать и врага бить. Уважьте просьбу, Ваше Сиятельство. Ринат долго не думал. Пожалуй, это был самый лучший вариант: старик профессионально подкован, настроен. Должен справиться. — Хорошо, старый. Твоим внуком сам лично займусь. Человека из него сделаю, — пообещал парень, хлопнув старика по плечу. — Мы тебя с наилучшим комфортом устроим в окопчике. Соломки постелем для удобства, шкуру положим, чтобы не замерзнуть. И водовочки немного для сугреву, — подмигнул он, показав известный жест. — Только немного положим, чтобы не задремал. Дедушка тут же оживился. Даже носом зашевелил в предвкушении. — Я, Ваше Сиятельство, за нее за родимую их голыми руками рвать буду! — узловатыми пальцами старик даже изобразил, как рвать будет. Получилось довольно угрожающе. — Все сделаю, как надо. Следующие несколько часов они все копали, как безумные. Лопаты только мелькали над головами. Все перепачкались с ног до головы. — Эх, Ваше Сиятельство, исчо бы туточки стадо коров пустить, — важно расхаживал рядом старик, то и дело указывая на их ошибки. — Чтобы следов никаких не осталось. Токмо где их взять? Может конями потоптать… Пошел распрягать, бормоча себе под нос еще что-то. Боевой старик оказался. Вообще, без дела не сидел. — Давай, старый, залазь, — когда все было готово, Ринат помог старику пролезть в темную нору убежища. Именно там тому и предстояло провести несколько суток, как минимум. — Ибрагим, там тебе припасы положил: кусок окорока, мяса вяленного и сыра немного. Хлеб с питьем в сумке найдешь… И на небо поглядывай. Как сигнал дам, подожжёшь шнур. Не беспокойся, сигнал будет приметный, не обознаешься. С богом, старый. Если все получится, считай, врагу зубы вырвем… -//-//- Двое гусар из Ахтырского полка медленно ехали по одной из улиц Севастополя. В основном, молчали, только по сторонам головами вертели. Слишком уж безрадостными были окружающие виды города, местами напоминавшие развалины древнеримских Помпей. — Арсений, не понимаю, почему они по городу-то бьют? — у молоденького черноволосого гусара были крошечные усики с острыми носами, наверняка, бывшие предметом его особой гордости. Вот и сейчас он непроизвольно коснулся острого носа уса и осторожно подвернул его. — Ведь здесь же нет никаких войск. Посмотри! Здесь купеческие дома, там ткацкая фабрика. Зачем? Его товарищ, крупный коренастый парень, ничего не ответил. Видно, нечего было сказать — все и так было видно невооруженным глазом. После сегодняшней бомбардировки городу сильно досталось. Почти все дома в этой части Севастополя лежали в развалинах. — Я не понимаю этого. Ведь береговая батарея совсем в другой стороне. Здесь никак нельзя ошибиться, — продолжал сокрушаться первый гусар, останавливаясь взглядом на очередном доме с обрушившейся крышей. — Так же нельзя делать, Арсений… Вдруг оживился его товарищ, удивленно фыркнув. Чуть привстал на стременах — что-то на улице заметил. — Смотри, какая странная двоица, — показал он пальцем на двух людей, бредущих по улице им на встречу. — Одного я, кажется, знаю. Это же Раду! Видишь, какая у него рубаха⁈ Точно, это ц[ы]ган! Вечно у нашей конюшни ошивается, все на лошадей заглядывается… Ха! Он же кого-то на привязи за собой ведет! Забавно… Гусары пришпорили своих лошадей. Больно уж любопытно им стало, кого это цыган тащит за собой на веревке. — Раду! Это еще кто с тобой⁈ Что за бродяга? — смеясь, крикнул Арсений. — Где прихватил? Подожди-ка, это же… полковник… Только сейчас, когда они оказались в нескольких шагах от цыгана и его пленника, до гусара дошло, что за человек был связан веревкой. В его выпачканной грязью верхней одежде узнавался мундир английского полковника. Самого настоящего полковника! — Это полковник? — удивленно переспросил он цыгана. Тот же широко улыбнулся, показывая крупные желтые зубы. Видно было, что доволен собой. — Раду молодец! Раду цельного полковника в плен взял! Теперь за него целую сумку серебра отвалят! — цыган, как и всегда, говорил о себе в третьем лице. Такая уж у него была привычка, которая вечно смешила говоривших с ним. — Раду сейчас отведет этого шакала к горцам и награду получит. А ну пошевеливай ногами, волчья сыть! При этих словах он от души хлестнул англичанина плеткой, отчего тот, полный, словно колобок, быстрее засучил ногами. — Теперь Раду себе настоящего иноходца купит! — довольно проговорил он, еще раз хлестанув плеткой пленника. — Быстрей! Вперед! Раду денег хочет! Арсений тут же громко возмутился: — Что ты себе позволяешь⁈ Это же дворянин, ты пес безродный! Гусар спрыгнул с жеребца и буром попер на цыгана. Лицо грозное сделал, за саблю хвататься начал. — Немедленно развяжи! Его в штаб нужно отвести, к адмиралу Корнилову! — напирал он. — И брось плетку… Э? Ты что? Голос у гусара вдруг дрогнул, задрожал. Лицо побледнело. Рука сама собой сошла с рукояти сабли. — Убери, убери руку с сабельки-то, вашество. Я ведь человек пораненный, нервенный, — в руке цыгана откуда ни возьмись появился револьвер, дуло которого недвусмысленно смотрело в живот гусара. — Валите лучше по добру по здорову с моего пути. Нужен полковник — сами ловите. На чужого нечего рот разевать. Ну? Гусар сделал несколько шагов в сторону. — И ты на месте стой, — ствол дернулся в сторону второго гусара, который попытался незаметно вытащить пистолет. — Продырявлю, рот раскрыть не успеешь… Пойду, а то денежки меня заждались. Может завтра за енералом пойду. Говорят, князь за енерала золото дает. Ха-ха-ха [1] Оригинальные слова адмирала Корнилова, сказанные им солдатам гарнизона перед первой бомбардировкой Севастополя ---------- Глава 13 Печь растоплена, тесто доходит -//-//- Он взобрался на самый высокий бастион Малахова кургана и прилег на заботливо постеленную баранью шкуру. Взял в руки бинокль, немного куругузый, правда, но прекрасно выполнявший свою функцию. — Посмотрим, что там делают красномундирники, — пробормотал Ринат, внимательно осматривая англо-французский лагерь. В семи — восьми верстах отсюда разворачивалась тонкая линия вражеских укреплений, которые росли прямо на глазах. — Твари, как муравьи копошатся. Сейчас бы дихлофосом по ним шарахнуть… Мелькнувшая было идея про химическое оружие чуть задержалась в его голове, но вскоре благополучно исчезла. Для этого было не время и не место. Хотя кто знает. — Хаджи, Хаджи, — раздался настойчивый голос ординарца, несколько раз коснувшийся ноги парня. — Там еще один пришел. Совсем уже, абреки, замучили. Прут и прут… Ринат, сползая с бруствера, громко рассмеялся. Ибрагим уже пару дней так ворчал, недовольный сильно возросшим потоком желающих подзаработать. Люди, прознавшие о «конских» ценниках за пленение английских и французских солдат, просто обезумели. На «свободную» охоту вышли едва ли не все жители бедняцких районов Севастополя и его окрестностей. Кому-то, конечно, не везло, а кто-то приходил с добычей. Только за вчерашний день в их лагерь привели двенадцать пленников — девятерых английских стрелков, одного шотландца и сильно смуглого индуса. Последнего, правда, приняв за дьяволенка, едва дубинами не забили. — Пошли, посмотрим, что нам сегодня приготовили, — махнул рукой Ринат. — Много уже набралось красномундирников? — Во! — горец три раза показал две растопыренные пятерни. Стало быть, у них уже накопилось тридцать пленников. — Что с ними теперь делать? Жрут и пьют в три горла! — Та-а-к… Ух-ты! Ни хрена себе картина маслом! Ха-ха! — не удержавшись, хохотнул Ринат, наблюдая просто какую-то сюрреалистическое, даже по военным временам, зрелище. — Это что за явление Христа народу? Ибрагим от таких слов даже вздрогнул и начал испуганно оглядываться. До сих пор еще не привык к многозначительным и не всегда понятным поговоркам из будущего. Вот и сейчас, похоже, Иисуса Христа высматривал. Однако, парень имел ввиду совершенно иное. Прямо в их сторону в этот самый момент шла занятная двоица, внешний вид которых заслуживал отдельного описания. Впереди, словно бычок на заклание, брел с понурой головой крупный белобрысый парень в грязных кальсонах или бриджах или серой нательной рубахе с длинными рукавами. На ногах виднелись самые обыкновенные лапти в онучах, а на самой макушке — знаменитый головной убор английских гусар. За спиной же он тащил здоровенный тюк, в котором угадывались кавалерийские брюки и длинный красный мундир. К тому же к тюку были крепко привязаны ружье и пара пистолетов в кобурах. Позади этого «красавца» ковылял, едва не приплясывая на ходу, старый дед с роскошной окладистой бородой в потрепанном овчинном тулупе на распашку. На ногах, которыми то и дело притоптывал, красовались отличные кожаные сапоги, начищенные так, что в них, как в зеркало, смотреться можно было. И можно было особо не гадать, откуда у него взялись такие сапоги, на которые старику ни в жизнь было не заработать. — Вот, господине, принимай! Видишь, какого гуся мои племяши притащили с вражьей стороны! — улыбался старый, похоже, успевший уже не мало «принять на грудь». И, правда, разило от него довольно сильно. Значит, уже отпраздновать успел. — За наградой пришел. Говорят, здеся большую денюжку дают за вражин. А мине ведь еще племяшей женить. Девок-то нашли ядреных! Кровь с молоком! Сисько во! — дед попытался показать нечто весьма крупное перед собой, но не удержался на ногах и брякнулся на задницу. — Седалище во! А грошей немае… И как не «заржать», глядя на такое представление? Пьяный старик, «сто лет в обед», и стоявший рядом с ним по стойке смирно здоровенный англичанин, нагруженный как «сивый мерин». Вдобавок, еще с бастионов люди подтянулись, которые начали отпускать свои шутки. Словом, весело было. Не переставая хохотать, Ринат несколько раз обошел пленника. Судя по мундиру в тюке, к нему привели лейтенанта-кавалериста, среди которых, как известно, сплошь была одна аристократия «самого высокого полета». Да и, сам англичанин, стоявший с гордым видом осужденного на смерть героя, намекал на это. Точно аристократ! — Кто-нибудь, кто языками владеет, поспрошайте его, кто он, откуда и куда? — кивнул Ринат на здоровяка, а сам пошел к деду. — А ты, отец, садись, отдохни, а то на ногах совсем не стоишь. Вот тебе два червонца за лейтенанта. Передай племянникам, что хорошо дело свое знают. Старик осоловелым взглядом некоторое время смотрел на монеты в своей ладони. Кажется, разочарован был. — А гутарили, господине, что много грошей дают, — хмыкнул старый, потреся ладонью с монетами. — Два червонца и на одну свадьбу не хватит. А у меня два лба дома ждут, уже на стенку лезут, как быки перед случкой. Парень, глядя на такое, широко улыбнулся. Старику палец в рот не клади, всю руку откусит. Казалось бы, раньше, вообще, никто за пленников не платил, а тут от двух червонцев нос воротят. — Тогда, отец, скажи племянникам, чтобы в следующий раз пленника с большими чинами тащили. А то у нас этих лейтенантов уже пять штук. Понял? — подмигнул он крестьянину. — Хотя бы полковника, а лучше генерала. Сразу же пять сотен дам. Тот, почесав затылок, кивнул. Похоже, не понял шутки, за правду принял. Ведь, точно снова попрутся к англичанам или французам «в гости». Ринат дернулся было остановить, но махнул рукой. Не было толку, все равно ведь не послушают. Пятьсот рублей по сегодняшним временам просто уму непостижимые деньги для крестьянина, которые он едва ли мог себе представить. — Ибрагим! Принимай пополнение! Устрой его пока к остальным, а я скоро займусь ими. Есть у меня одна идея, — от этих слов горец горестно вздохнул, думая, наверное, что еще с одним аристократом делать. — О, морская душа, отдохнул от диверсионных дел? Появившийся перед ним, капитан первого ранга Калязин все еще улыбался. Скорее всего тоже был свидетелем недавнего «концерта» от старика. — Я вот, Вашество, — моряк уже какой день именовал парня именно так, что явно говорило о признании за своего. — Все спросить хочу… — он топтался на месте, словно в раздумьях. — Почему у тебя на укреплениях такие бастионы странные? Уже не один день хожу тут, присматриваясь, а в толк никак не возьму. Я ведь в фортификации кое-чего понимаю. У самого генерала Тотлебена учился. Это же неправильно… И Калязин начал его учить, как нужно по самым последним европейским правилам строить артиллерийские бастионы.То и дело кивал на береговые батареи, которые здесь и сейчас считались едва ли не самым современными. Даже раскраснелся весь, пока рассказывал и показывал. Видимо, решил, что здесь одни неучи собрались и от глупости ям накопали. Пришлось его окоротить немного. — Подожди, морская душа, подожди! Столько много слов красивых сказал, что и запутаться можно, — усмехнулся Ринат, разворачиваясь в сторону высокого бруствера и приглашая его подняться. — Залазь. Вот тебе бинокль и смотри. Там вон наши береговые батареи. Скажу тебе, что эти твои самые современные артиллерийские позиции были к месту во времена расцвета пиратских парусных армад Френсиса Дрейка, Генри Морганал и Черной Бороды! А с той поры у вас ничего не изменилось, кроме орудий: калибр стал больше и ствол увеличился. Я же, мой морской друг, чуть головой поработал. Пошли, так и быть, расскажу. Схватив за рукав покрасневшего от отповеди моряка, повел его внутрь ближайшего пушечного бастиона. Последний, как и пять его братьев-близнецов, представлял собой внушительный по размерам дзот — три вкопанных рядом бревенчатых сруба, у которых с одной стороны были пропилены широкие бойницы-окна. Все это было засыпано весьма значительным слоем земли, песка и глины, которые дождь, солнце и ветер за эти дни превратил в каменную корку. — Внимательно смотри. Здесь стены из мореного дуба и лиственницы. Считай, настоящая броня. Древесина и пулю, и снаряд держит. Все топоры затупили, пока сруб собирали. Тут, как в танке, — моряк новое слово проглотил сходу, даже не моргнув. Слишком уже много нового ему рассказывали такого, о чем никто сейчас и близко не учил. — Нас тут бомбить можно до скончания века. А мы в свою очередь будем спокойно в ответ постреливать… Правда, морячок тоже «не лыком щит» оказался. Сразу же сообразил нашел «слабое место». Опытный человек, что и говорить. — Так, Вашество, нестыковочка. Тут же амбразуры небольшие, а сектор обстрела, вообще никакой, — насмешливо хохотнул Калязин, довольный тем, что все-таки умыл князя. — Вот будет кавалерия заходить с правого фланга, а тут в этом самом дзоте бревенчатая стена стоит. Не удастся стрельнуть. И, действительно, абразуры сильно ограничивали секторы обстрела каждого из орудий. По-хорошему, можно было стрелять лишь по строго определенным направлениям. Даже ствол выше нельзя было задрать, чем сейчас было. Хотя и на это было свое объяснение. — Молодец, хорошо свое дело знаешь, — кивнул Ринат польщенному похвалой Калязину. — А теперь держи бинокль и смотри на позиции англичан и французов. Только повнимательнее. На само поле обрати внимание, холмы овраги. Сам же парень в ту сторону даже не повернулся. Он эти места уже сотни раз осмотрел. И все там «читал, как по раскрытой книге». — Хм… Да уж, Ваше Сиятельство, — в голосе капитана первого ранга появились виноватые нотки. Похоже, сообразил в чем оказалось дело. — Теперь до меня доходит, в чем здесь дело… Прямо напротив Малахова кургана довольно специфичный рельеф местности — изрезанный, местами холмистый. Насколько я понимаю, свои орудия враг может поставить лишь в нескольких местах. — В самую точку, мой друг, — улыбнулся парень. — Мы с артиллеристами все этим места уже на брюхе проползали, в каждую дыру свой нос сунули. Скажу больше, все пять возможных артиллерийских позиций в этой части их лагеря уже пристреляны. Пару дней назад мы несколько раз уже пальнули по нужным местам. Понимаешь, к чему я виду? А что тут понимать? Калязин извиняюще развел руками, словно признавая свое поражение. Все было ясно, как божий день. Как только враг установит свои орудия на одной из позиций и только начнет прицеливаться, по нему уже начнут прилетать наши «гостинцы». — А как же атака пехоты или кавалерии? — не сдавался моряк, подходя к ближайшей амбразуре. Явно намекал на то, что по атакующим орудия не смогут «работать» прямой наводкой. — Английским гусара же здесь, вообще, один бросок. Заскочат на позиции и начнут рубать саблями всех подряд. Ничего не ответив, Ринат пошел к выходу из дзота. Ему еще было что показать. — И тут все, как в банке. Думаешь, для чего мы здесь столько всего нарыли? Видишь эти траншеи с выступами в сторону врага. Именно здесь будут находится мои лучшие стрелки с дальнобойными ружьями и, пристроим оружие на бруствере, спокойно расстреливать наступающих. У каждогострелка есть особый помощник, который будет помогать перезаряжать ружья. Смотри, как раз мои люди начинают очередную тренировку. Пошли, — парень увлек его к передовой траншее, которую как раз начинали занимать горцы. Из окоп только их мохнатые шапки торчали и ружья. — Гляди… Зрелище было более чем занятное. Моряк аж рот раскрыл. Такого четкого взаимодействия, доведенного едва ли не автоматизма, он еще не видел у наших солдат. Обычно английские стрелки поражали этим, передвигаясь в строе словно роботы. По гортанному сигнала наиба сотня самых опытных стрелков быстро заняла свои позиции. Каждый воин облокотился на земляную стенку, выставил ружье на специальный упор, улучшающий процесс прицеливания. Рядом сточно таким же ружьем уже стоял помощник, приготовивший все принадлежности для перезарядки: шомпол, патрон, порох. Грохнул очередной крик-приказ. Стрелки щелкнули курками ружей, имитирую выстрел, и тут же передали их помощникам, получив в замен полностью заряженное оружие. Первые вновь заняли свое место, а вторые начали корпеть над разряженным оружием. — Вот они в первом же своем залпе гарантированно положат сотню английски гусар. А через пару секунду дадут еще один залп, в результате которого ляжет еще одна сотня, — парень углядел на земле какую-то железку, которую сразу же поднял и продемонстрировал моряку. — А вот это мы раскидали по всему полю, чтобы немного поубавить прыти у пехоты и кавалерии. Удивленный моряк машинально взял железку и начал ее рассматривать. Лишь через несколько секунд до него дошло предназначение этого железного ежика — три приваренных друг к другу металлических штыря, напоминавших противотанковые ежи. Теперь вопрос об атаке кавалерии, да и пехоты, отпал окончательно. Все, кто соберутся атаковать Малахов курган в лоб, умоются кровью. — Так же никто сейчас не воюет, — единственно, что и смог выдавить из себя капитан первого ранга. Правда, сразу же прикусил язык. Ведь в последнее время он видел слишком много такого, что никто и никогда не использовал в военном деле. А это было оставлено без всякого ответа. Но не потому, что не осталось аргументов или разуверились в своей собственной правоте. Отнюдь. Сказать и оказать можно было еще столько, что у «бедного» моряка случился бы настоящий культурный шок. Например, готовая к открытию огня настоящая ракетная батарея, правда, лишь отчасти напоминающая знаменитую в будущем машину реактивной артиллерии по ласковому прозвищу «Катюша», но довольно кусачая в сегодняшних реалиях. Почти семь килограмм пироксилина вперемешку со свинцовыми шариками могут нанести такой вред срди нступающих войск, что «мама не горюй». Или Калязину можно было показать настоящий бронепоезд, а точнее мобильную железнодорожную платформу с парой тяжелых орудий на ней. Только скоро и так будет понятно, что по старому уже больше нельзя воевать. -//-//- Весенний Петербург радовал первым по настоящему весенним днем с ярким солнцем, впервые за долгие пасмурные недели выглянувшем из-за туч. По мостовой Дворцовой набережной, лишь недавно одетой в гранит, потянулись первые прогуливающиеся пары. Дамы с зонтиками, кавалеры в бесстрашно распахнутых ветру плащах дефилировали вдоль моря, наслаждаясь свежим воздухом и хорошей погодой. В нескольких верстах по морю сновали разные суда — утлый лодчонки с рыбаками, неповоротливые баржи с купеческими товарами, военные барки с красующимися у бортов моряками. Кипела жизнь. Поэтому до какого-то момента никто на набережной и не обратил никакого внимания на странное парусное судно, напоминавшее обычный барк, но с необычайно выступающими бортами. Оно замедлило свой ход и, развернувшись, взяло курс прямо к причалу, у которого указом столичного градоначальника редкому кораблю можно было пристать. Сначала начались шепотки между гуляющими по набережной людьми. Затем они уже откровенно начали показывать пальцами на приближавшееся судно. К гранитным парапетам устремились любопытные, желавшие узнать, что за знатную персону привело сюда в столь ранний час. Может кто-то из великих князей изволил выйти на морскую прогулку и сейчас возвращался. Ведь, не какой-то же купчина решил здесь пришвартоваться. Необычный барк с глухим стуком коснулся причального бруса, и сразу же на гранитную плиту упал широкий трап. С корабля сбежали высокие люди в странных одеждах, в которых некоторые офицеры, побывавшие на южных границах империи, сразу же опознали кавказские черкески. Горцы, а судя по громким гортанным голосам и характерным чертам лицам это были именно они, быстро образовали на набережной цепь охранения, выставив ружья. А после этого началось то, о чем позже стал судачить сначала Петербург, а затем столицы других стран, особенно европейских. Ведь, такого еще никто не видел… — Вперед! Выходим! Быстро! Рожи не кривим! Хотели в Россию, так вот вам Россия! Куда без таблички⁈ Подставляй шею! Вот, а теперь пошел! Шаг влево, шаг вправо стреляю, прыжки на месте рассматриваю, как попытку улететь. Не советую, вашу мать… И вот застывшие в напряжении жители столицы увидели, как на трап ступила невысокая полная фигура в совершенно невероятной одежде — красном мундире с крупными золотыми эполетами, юбке-килте и огромной мохнатой черной шапке. На ногах этого субъекта красовались то ли белые сапога, то ли шнурованные ботинки. Бочком-бочком этот человек сошел по трапу на набережную и только здесь все увидели, что на на его груди висела табличка с крупными буквами — «Я, Самуюль О,Брайн, полковник 93-го Шотландских горцев Сазерленда полка, приказал сжечь русскую деревню Жуковка». — Это же полковник! — ахнул кто-то из русских офицеров, что был на набережной. — Шотландец! Но не успели собравшиеся люди как следует рассмотреть первого англичанина, как на трапе появился второй. Этот тоже был одет в красный мундир, только совершенно другого кроя — приталенный, с длинными фалдами позади. Черные брюки-лосины плотно обтягивали его ноги и заканчивались изящными ботинками. Грудь перетягивал белоснежный кожаный ремень с золоченной бляхой, где был выгравировано наименование полка — 63-ий пехотный Западно-Саффолкский полк. Высокий англичанин тоже придерживал руками табличку, но уже с другой надписью — «Я, майор Гарольд II Велингтон-младший, изнасиловал и зарубил саблей вдову-солдатку Прасковью дочь Гаврилову». Его сменил третий англичанин — лейтенант-гусар табличкой о застреленном раненном русском солдате, этого — четвертый. Пленные, а теперь уже ни у кого из собравшихся на набережной не оставалось сомнений в этом, все шли и шли, формируя небольшую колонну у причала. — Господа, это же они бомбардировали Севастополь! — раздается выкрик из толпы. Какой-то гимназист с искаженным лицом пытается бросить в англичан яблоко, которое только что грыз. Но его останавливают. — Они же убивают наших солдат? Вы же видите, что написано! Вскоре, когда поток пленных иссяк, колонна медленно двинулась вдоль набережной. Ноги у англичан, шотландцев и троих французов были связаны так, чтобы они могли делать совсем короткие шажки. От этого их движения напоминали ход пингвинов, перекатывавшихся с ноги на ногу. — Ироды! — закричала одна из женщин, когда смогла разглядеть надпись о сожженной деревни. — Что здесь забыли? Христ на вас нет! Громко улюлюкали босоногие мальчишки-беспризорники, носившиеся вдоль колонны и норовившие чем-то кинуть. Грозили кулаками мастеровые, тоже послышавшиеся об этом невиданном зрелище. Правда, в толпе были и те, кто обсуждал совсем другое: — Мари, ты видишь этого высокого англичанина? Вон того, с белокурыми локонами и шрамом на щеке? Вон он! Ты разве не узнаешь его⁈ — Нет, не узнаю… Хотя, подожди. Кажется, он мне кого-то напоминает. Только не могу вспомнить, кто это. — Это же баронет Арчибальд Голстоун, кузен графа Эсекского! Он же пару лет назад приезжал к нашему пап[а]! Как ты могла его забыть! Боже, в каком он виде! Нужно немедленно все рассказать пап[а]! Когда действо начало принимать еще более грандиозные масштабы, откуда-то появились жандармы. Ничего не понимающие, они остановились перед вооруженными горцами и спрашивали друг у друга, что делать. Лишь при появлении своего офицера дело сдвинулось с мертвой точки. — Что здесь происходит⁈ — жандармский офицер, крупный детина в черной форме и мордатым лицом вытянул перед собой руку в предупреждающем жесте. Останавливал, значит, шествие пленных. — Что это за господа⁈ — его палец уткнулся в шедшего первым английского полковника, который тут же что-то принялся умоляюще бормотать. — Почему он связан? После недолгой паузы вперед вышел бородатый горец, вооруженный так, что смотреть страшно: ружье, два револьвера, шашка, огромный кинжал, не уступающий длинное основному клинку. Вдобавок, выражение лица сделал зверское. Того и гляди зарубит этой самой шашкой или зарежет кинжалом. — Вот! — коротко произнес он, протягивая жандарму большой лист бумаги. Тот, похоже, от волнения, начал читать вслух то, что на ней было написано. Причем делал это громко, выразительно, словно императорский рескрипт читал: — Командующий Кавказской добровольческой дивизии князь Кавказский, именуемый также имамом Шамилем, посылает славным жителям города на Неве и Его Императорскому Величеству нечестивых англичан, французов и шотландцев, пришедших с войной на нашу землю и взятых в плен во время мародерства, убийства мирных жителей и других злодейских действий. Отдаю их всех, числом в девяносто семь душ, на ваш суд, и прошу вас поступить с ними по справедливости. Воздайте им за все причиненные ими несчастья и смерти. Закончив читать, жандармский офицер растерянно уставился на всю эту процессию. Похоже, у него даже в мыслях не было, что ему теперь предпринять. Дело пахло большим скандалом. Ведь, многие из пленных, которые сейчас стояли на набережной, были очень знатными людьми, а некоторые из них даже приходились родственниками здешних аристократов. Как с такими поступить? Непонятно. — Возвращаемся на войну! — вдруг закричал горец, что передал письмо. — На войну! — тут же был подхвачен его возглас остальными, вскинувшими вверх ружья и сабли. — На войну! На войну! Смерть врагам! Смерть врагам! Снова и снова скандировали они, пока шли к барку. И эти ритмичные крики напоминали молитвенное пение, которое завораживало своей силой и мощью. ---------- Глава 14 Силки расставлены, охотник ждет -//-//- Послание саксонского представителя при петербургском дворе графа Карла Фритцума фон Экштеда курфюрсту Саксонского королевства Франца-Августа. «… Экселенц, это самое мерзкое зрелище, которое видели мои глаза. Мое сердце сжималось от боли и сострадания, когда весь цвет знатнейших и благороднейших европейских фамилий брел в кандалах по улицам города, построенного бесноватым Петром. В рваных и окровавленных одеждах, больше похожих на обноски бездомных бродяг, были светлейшие князья, графы и бароны, которых осыпал проклятьями и оскорблениями подлый люд. Я смотрел на юных мичманов и лейтенантов с перевязанными головами и думал об их матерях, которые сейчас оплакивали своих храбрых сыновей и проводили дни и ночи в молитвах об их спасении. Разве заслужили их сыновья такие страдания? Ведь, вся их вина в том, что они осмелились выступить против жестокого варварства русских…». -//-//- Очерк в «The Daily News» эсквайра Чарльза Джона Диккенса. '…Никогда еще лучшие сыны Туманного Альбиона не претерпевали такого позора, а вместе с ними и вся империя. Покорным и опозоренным пройти в кандалах, услаждая своим видом взор варвара-правителя, — что может быть хуже? Даже смерть представляет мне менее ужасным действом, ибо оставляет человеку его честное имя, а близким светлую память о нем. … Я спрашиваю, что этот северный деспот о себе возомнил? Ему не дают покоя лавры великого Цезаря, устроившего себе триумфальное возвращение из гальского похода? Сотни лет назад по улицам Рима также были проведены измученные вожди и воины Галли и точно также им вслед улюлюкала бессердечная толпа, что навечно вошло в анналы истории. Разве достойный наши сыновья и братья судьбы покоренных галлов? Мы — империя, над которой никогда не заходит солнце и повелевающая десятками народов и территорий! Мы сотни лет несли свет цивилизации во все концы нашей Ойкумены, дали блага мира и спокойствия варварским племенам и народам Африки, Америки, Азии. Когда, наконец, британский лев вытянется во весь свой могучий рост и покажет свою мощь? Завтра, послезавтра? Нет, тысячу раз нет! Это нужно было сделать еще вчера! Мы преступно медлительны, даем северным варварам время собраться со своими силами. Почему так происходит? Разве загнав волков в западню, охотник дает им передышку? Конечно же, никто не совершит столь откровенную глупость…'. -//-//- Письмо Карлу Никольсу[1] эсквайра Николаса Юинга[2]. 'Приветствуя тебя, мой дорогой друг. Признаться, твои последние известия очень расстроили меня, а одна известная тебе высокородная особа, по слухам даже пришла в настоящую ярость. Полетели головы очень многих, кто оказался причастен к нашим несчастьям. Мне поручено передать тебе следующее. Постарайся связаться со всеми лицами, что благожелательно смотрят в нашу сторону и имеют хотя бы какое-то влияние на русского монарха. Используй компрометирующие бумаги, связи или деньги таким образом, каким сам посчитаешь нужным. Посланник, от которого ты получишь это письмо, вручит тебе десять тысяч фунт стерлингов на эти расходы. Ждем от тебя максимального и самого скорейшего рвения по освобождению тех, чьи имена ты найдешь в указанном письме. Поспеши! На известную тебе особу оказывают давление родственники попавших в плен дворян'. -//-//- Николай Павлович участливо приоткрыл дверь своего кабинета перед моложавой женщиной в роскошном алом туалете, богато украшенном бриллиантами. — Ваше Величество, я могу надеяться? — голос у дамы был грудной, глубокий, заволакивающий. Огромные ресницы дрожали, словно опахало. Полные сочные губы чуть раскрылись. — Прошу вас… Андрэ совсем юнец. Я его знала еще вот таким крохой. Представляете, он так мило носик морщил, так забавно не выговаривал буквы… Это просто какое это недоразумение. Пусть он лейтенант, но и мухи не обидит. Я уверяю вас, Ваше Величество. У императора в удивлении вынулись брови. Баронесса, конечно, чудесная женщина во всех отношениях, но иногда несет такую чушь. Она просит отдать ей на поруки одного из плененных англичан, лейтенанта графа Андрэ Моран, уверяя, что он и мухи не обидел. Граф военный, гусар и, непременно, убивал. Но разве нужно говорить такое восхитительной даме, которая, к тому же, умеет быть благодарной. — Вы можете надеяться, баронесса, — Николай Павлович с удовольствием любовался роскошными молочными полушариями, едва не вываливавшимися из глубокого выреза платья. — Я дам нужные указания, если вы просите. Книксен баронессы стал еще ниже. От этого в открывшемся декольте можно было увидеть и такое, что кровь в жилах мужчины забурлила еще сильнее. В брюках вновь стало тесно. Одно слово женщины… — Я вам очень благодарна, Ваше Величество, — в ее зеленых, словно омуте, глазах можно было утонуть, что сейчас и делал император. — Вы даже не представляете, как я вам благодарна… — голос стал еще ниже, став бесконечно бархатным. — Если вы позволите, я прямо сейчас продемонстрирую, как я вам благодарна… Ох, Ваше Величество, здесь так душно. Вы позволите, я немного расстегну платье? Мне не хватает воздуха. Не дожидаясь ответа, баронесса медленно повернулась спиной к императору. Изогнула изящную спинку с девичьей талией. — Вы не поможете мне со шнуровкой? Мне не дотянуться… Император облизнул внезапно пересохшие губы. Нахлынувшее возбуждение становилось все более нестерпимым. Руки сами потянулись к очаровательным завязкам у белоснежной шеи баронессы. Несколько минут и роскошный туалет окажется у его ног. Однако, дел у него было невпроворот, особенно, после недавней выходки князя Кавказского. — Баронесса, вам нужно идти. Я исполню вашу просьбу, — женщина вздрогнула при этих словах, явно ожидая совершенно другого. Ведь, она была готова на все и даже больше. — Прошу. Как бы мне не было приятно ваше общество, но вынужден вам указать на дверь, — император был сама учтивость, придерживая дверь. — Всего вам хорошего. Ошеломленная женщина пробормотала что-то неразборчивое в ответ и медленно вышла за дверь. — Хм, работа, — неопределенно пробормотал он, усаживаясь за стол с большим числом самых разнообразных бумаг. — Работа, — он обхватил голову руками и еле слышно забурчал. — Работа — война, война — работа… Эта проклятая война пошла совсем не так, как он думал. Главное, ничто не предвещало такого развития событий. Ведь, за несколько месяцев войны русские полки, словно раскаленный нож сквозь масло, прошли через всю Валахию, разгромив больше двух десятков османских гарнизонов. На Кавказе удалось добиться еще больших успехов. После молниеносного штурма пал Карс, сильнейшая турецкая крепость, которую французские советники называли совершенно неприступной. Вскоре империя уже была готова перешагнуть через черноморские проливы и взять свое по праву. Однако, с этого момента все пошло наперекосяк. Франция и Великобритания выступили на стороне Османской империи, а Австро-Венгерская империя, недавний союзник, заняла откровенно враждебную позицию. И вот Севастополь, южная жемчужина Российской империи, в осаде. — Кто еще там? — в дверь постучали, а через мгновение на пороге показалась женская фигура. — Саша, ты? Дружок, я занят. Очень много дел… Александра Федоровна, болезненного вида блондинка с тщательно завитыми кудряшками на голове, с невероятной грустью в глазах взглянула на супруга. Эта, застывшая в глазах, трагедия была прекрасно ему знакома. Значит, сейчас последует очередная просьба. Вероятно, опять будет просить за одного из своих бесчисленных родственников и знакомых, сморщился император. И, как в воду глядел. — Мон шер, ко мне только что приходила княжна Салехова. Ты ее должен помнить, Николя. Она была вся в слезах, рыдала, не переставая. Представляешь, она узнала в тех пленных своего кузена, с которым провела все свое детство. Николай Павлович нахмурился, понимая куда клонит супруга. -//-//- С самого раннего утра над Севастоплем грохотала такая канонада, что стены домов ходуном ходили. Над береговыми батареями, по которым прямой наводкой били орудия всей рейдовой англо-французской эскадры, висело плотное облако из горючего тяжелого дыма,едкой пороховой гари и пыли. У артиллеристов слезились глаза, многие задыхались и падали в беспамятстве от недостатка воздуха. Последних сразу же выносили на свежий воздух, чтобы они смогли прийти в себя. Не лучше выглядели сухопутные укрепления города, напротив которых стали лагерем основные силы врага. Здесь сосредоточилось около полтысячи артиллерийских стволов крупного калибра, почти непрерывно стрелявших в сторону Севастополя. — Матерь Божья! — в глубину дзота кубарем скатился моряк, тут же вскочивший на ноги. Весь в пыли и поту он больше походил на матроса-кочегара новомодного пароходо-фрегата, чем на капитана первого ранга: лицо чумазое в потных разводах, форма от пыли из черной приобретал серый цвет. — Так, гад, бьет, что света белого не видно! У соседей, вообще, кромешный ад! Слышали, с пол часа назад как рвануло. В пороховой склад изверги попали… Стоявший у смотровой щели, князь отложил бинокль. Все, что нужно, уже рассмотрел. Остальное было не так важно в данный момент. — Теперь, господин Калязин, вы убедились в моей правоте? Если бы мы, как гласит сегодняшняя наука, орудия бы расположили на сами бастионах, а не внутри них, то уже сейчас бы лишились их четверти. На это моряк лишь угрюмо кивнул, ибо возразить было совершенно нечего. Он только что был у соседей, где держал оборону один из пехотных полков Севастопольского гарнизона. Там от артиллерийского огня уже погибло больше сотни человек. Причем еще столько же в лазарет повезли. — Вижу, вашество, — буркнул. — Прекрасно вижу. Пораненных там видимо невидимо. Им бы ваши кирасы, каски и наручи одеть, глядишь, таких ран бы и не было. Моряк сразу же ухватил пользу этих железных доспехов — эрзац бронежилета, которые на Малахове кургане носили все без исключения. Даже сам князь носил точно такой же нагрудник и каску, как у всех. — Так ваши знакомцы, Алексей Николаевич, господа офицеры не захотели. Присылал я им три подводы с обмундированием, — с нехорошей ухмылкой ответил парень. — А мне ответили, что русские офицеры и солдаты не привыкли бояться пуль. Вот получите и распишитесь… Помолчав немного, моряк сплюнул на землю. Глазами обвел крепкие бревенчатые стены и потолок подземного каземата, где они прятались, и тихо выругался в адрес тех командиров, что сказали такое. К сожалению, толку от столь позднего прозрения никакого не было. Ведь, еще неделю назад он и сам бы такое сказал, а может бы и матерно послал. А теперь за это расплачиваются солдаты. — А, знаете Алексей Николаевич, давайте-ка, немного англичанами и французам юшку пустим, — вдруг предложил князь, достав откуда-то небольшую холщовую сумку. — Смотрю, народу их вокруг батарей много собралось. Кажется, даже кто-то из больших командиров там. Вот сейчас наш сюрприз и испробуем. Как тебе такая идея? У Калязина тут же рот расплылся в широкой улыбке. Он уже знал: когда князь предлагает такое, значит, врага ждет что-то очень нехорошее. — Тогда держи бинокль и смотри на центральную батарею, — парень протянул моряку свой бинокль и махнул в сторону смотровой щели. — А я пока сигнал дам. Схватив бинокль, Калязин тут же жадно уставился в сторону позиций английской батарее, которая расположилась прямо напротив них. Было прекрасно видно, как четко работали англичане, напоминая хорошо отлаженный часовой механизм. После выстрела орудие тут же оказывалось буквально облеплено людьми: двое банили ствол, двое подносили бомбы с пороховыми зарядами, еще один наводил прицел. Через минуту уже следовал новый выстрел. — Внимательно следите. Скоро вылетит птичка, — донесся ему вслед смешок от князя, который высунул в смотровую щель какую-то трубку и резко что-то дернул. От трубке в это же мгновение повалил густой дым, а в небо взмыла ярка шутиха, словно молния. Моряк хмыкнул в ответ. Чего тут смотреть? Неужели, его сиятельство шутить изволил в такой момент? — Фейерверк пустить реши… — решил было Калязин сказать, но язык не успел. С той стороны, где стояли английские батареи, вдруг знатно громыхнуло. В момент в воздух поднялись тонны земли и камней. Огромные железные орудия, тяжеленные дубовые лафеты от них полетели в стороны, словно игрушки, раскиданные рукой расшалившегося ребенка. Туда же последовали артиллеристы, подхваченные взрывной волной от порохового фугаса. — От же, б…ь! — Калязин аж присел на корточки. — Ваше Сиятельство, что это было? Право слово, чуть штаны свои не испачкал, — он словно ненароком прошелся рукой по брюкам. Не дай Бог, и правда, обделался от неожиданности. Конфуз же будет страшный. — Неужели, пороховые заряды у них рванули? И кто же у нас такой меткий? Князь, не оборачиваясь, бросил: — Это, милейший Алексей Николаевич, результат прекрасной работы одного старого солдата и, не побоюсь этого слова, героя. Пусть даже и он сам так не считает. Полюбуйтесь, шесть, а может и семь орудий, как корова языком слизала. Может даже и кого из начальствующих задели. Они теперь полдня там будут, как тараканы бегать и причину искать. Кстати, друг мой, не желаете принять участие в одно интересном приключении, где требуется настоящий знаток театрального искусства? Короче, переодеваться любите? У того нижняя челюсть даже начала вниз ползти. Еле-еле сумел сохранить невозмутимость. Что еще за странный вопрос? — Я, Ваше Сиятельство, как и любой офицер, всегда держу в порядке свое платье, — пытался было он ответить так, как понял. — И мне непонятен… — Хватит слов, морская душа! — князь резко развернулся на месте и махнул рукой в сторону выхода. — По дороге все объясню. А вы пока готовьтесь, — Калязин, последовавший за ним, тут же напрягся. Кто знает, что там ему приготовили. — Сегодня будете майором 63-его пехотного Западно-Саффолкского полка эсквайром… э-э-э, например, Этнони Блинкином. Думаю, вам красный мундир с фалдами и черно-белые лосины пойдут. Ничего не понимающий капитан первого ранга даже головой мотнуть не успел. Мол, не согласен я быть никем иным, как русским морским офицером. Только кто его слушал? Князь был уже впереди на семь — восемь шагов. В сторону штабной землянки шел быстрым шагом. — Князь, постойте! Князь? -кричал Калязин, сократить отделявшее их расстояние. — Что вы хотели этим сказать? Подождите? Я надеюсь, в этом нет ничего бесчестн… Ответы на все свои вопросы он узнал уже через несколько минут, когда вошел вслед за князем в штабную землянку. Просторное помещение с еще одним выходом было забито людьми, которые с шутками и прибаутками примеряли вражеские мундиры, шапки и брюки. — Ягорий, что же ты не подмылся как следовать? Чай в аглицкую одежу одеваешь! — А тобе, Михей, вижу, смех разбирает. Поглядим, как в бою в эти самые портки срать начнешь… — Шибче сбирайтесь, шибче! Ремни тоже разбирайте! — Эй⁈ Куда с такой бородищей⁈ Тебя первый же английский патруль пристрелит! Давай, зови кого по-моложе. Калязин, как остановился у входа, так и остался столбом стоять. — Будем, дорогой Алексей Николаевич, военную хитрость устраивать, а не что-то бесчестное, как вы, я вижу, уже успели подумать, — рядом с моряком оказался подмигивающий князь, державший в руках аккуратно сложенный красный мундир. — Вон ваш мундир. Одевайтесь и на выход. Кстати, как у вас с английским? Занятый тесными лосинами, в которые никак не хотели залазить его ноги, капитан в ответ промычал что-то невразумительное. — Понятно. Значит, владеете, как говориться, в объеме Восточного фронта[3], — улыбнулся князь чему-то своему. — Тогда будете тяжело раненным майором 63-его пехотного Западно-Саффолкского полка, толком ничего не понимающим от потери крови. Так! У кого кровь и бинты были⁈ Целый же тазик козьей крови приносили⁈ Куда дели? Откуда-то из глубины землянки уже несли здоровенную деревянную бадью, в которой мерно колыхалась темно-багровая жидкость с тяжелым запахом. Вдобавок, у здоровенного матроса, что тащил эту бадью, был и ворох грязных бинтов. — Вот господин капитан первого ранга! Ему нужно сделать вид тяжело раненого, — в Калязина ткнули пальцем. Матрос с готовностью вытянулся. Мол, сейчас сделаем в лучшем виде. — И побыстрее. Нам нужно к одному интересному обозу успеть. Калязин и выдохнуть не успел, как ему уже довольно умело перевязали голову. Затем густо измазали затылок козьей кровью. Разошедшийся санитар, которым и оказался тот крепкий матрос, хотел и все туловище ему обмотать кровавыми бинтами. Только был остановлен. Лишнее тоже плохо. Где-то через час их группа примерно в три десятка всадников, нагруженные так, что у коней ноги подгибались, уже была в тылу у англичан в небольшой рощице. Отсюда открывался прекрасный вид и на железную дорогу, по которой пыхтел паровоз с двумя грузовыми вагонами (слабосилок, больше просто не тянул), и на местный тракт. Последний, как раз им и был нужен. — Примерно раз в сутки они снаряжают один обоз, который везет то, что не влезло в паровоз, — рассказывал своим офицерам князь, то и дело показывая на местность. — Обоз обычно длинный, с большим числом повозок. Вчера вот в нем было почти две сотни повозок, позавчера одна сотня. Сегодня должны везти порох, который, как вы все знаете, нам очень и очень нужен. С порохом, действительно, была самая настоящая беда. Истошная стрельба, которую вели обе стороны, всего лишь за несколько дней съела столько пороха, сколько в мирное время за пол года тратили. Причем у врага с подвозом зелья проблем не было, а вот у них, наоборот. Городские запасы быстро таяли, а осаде и края видно не было. Остальное же везли по рекам из центральной России, то есть очень медленно. — Поэтому, охрану нужно или резать, или стрелять, как белке в глаз. Всем ясно? — князь внимательно посмотрел на Ибрагима, который «баюкал» на своих коленях небольшой ящик с металлическими шарами-гранатами. Горец тут же убрал ящик в сторону и даже плащом его закрыл, чтобы видно не было. — Ибрагим, ясно? Повторяю, нужно обойтись без гранат. Итак, повторим план. Алексей Николаевич, готовы к бенефису? Скривившийся моряк кивнул. Куда уж теперь было деваться? Назвался груздем, полезай в кузов. — Чуть дальше есть одно местечко, словно самой природой приспособленное для засады. Вам нужно лишь приманить туда охрану обоза, — князь показал в сторону, где дорога виляла между двумя холмами у уходила за горизонт. Там, действительно, можно было в складках местность целый батальон спрятать. — Выскочите на кобыле им навстречу, замашите рукой. Когда к вам подъедут ничего не говорите, только в сторону дороги показывайте. Сами должны понять, что вы подверглись нападению бандитов. Насколько я изучил их, туда поскачет часть сил. Остальные останутся на месте. Поэтому, Ибрагим хотел гранаты кидать? Грустный горец, уже давно отложивший гранаты, сидел и чистил кинжал. Услышав это, едва не завопил от радости. Больно уж полюбилось ему это оружие, сочетающее в себе совершенно безобидный вид и невероятно разрушительную силу от начинки из пироксилина. — Возьмешь пятерых и все гранаты. Тут их под сотню. Рука кидать устанет… [1] Карл Никольс — выходец из Англии, приявший русское подданство. Купец первой гильдии,один из владельцев «Английского магазина» на Невском проспекте, поставлявшего для нужд Императорского двора разнообразные изделия из стекла, фарфора, бронзы, золота и серебра. В 40−50-е гг. XIX в. один из английских резидентов в России. [2] Николас Юинг — крупный торговец драгоценности, активно сотрудничавший с королевским двором Великобритании. Нередко использовался для выполнения деликатных поручений Первого лорда Адмиралтейства. [3] Владеть языком в объеме Восточного фронта — идиома времен Великой Отечественной войны, означавшая знание нескольких специфических выражений на немецком языке: «как тебя зовут?», «из какой части?», «где танки?». ---------- Глава 15 То вправо, то влево -//-//- Все было разыграно, как по нотам. Очередной вражеский обоз показался на дороге примерно в два часа по полудня. Протяженная змея из примерно сотни повозок и телег протянулась на три или даже четыре версты. Слегка подсохшие весенние дороги оставляли желать лучшее, поэтому обоз едва ехал. То и дело какая-нибудь телега застревала, всеми колесами попадая в глубокую яму. Измученные лошади начинали тянуть застрявшую повозку, оглашая окрестности жалобным ржанием. Часть обоза тут же останавливалась, ожидая пока из грязи вытащить пострадавшую повозку. Враг себя вел совершенно беспечно, словно на прогулке. Примерно полусотня всадников во главе с молоденьким капитанов раз за разом все дальше и дальше отрывалась от едва бредущего обоза. Гусарам конечно же хотелось подвигов, жарких схваток и быстрых атак, а не нудного перебирается копыт рядом с возницами на повозках. Иначе вели себя около трёх десятков пехотинцев в красных мундирах, словно заведениях шагавших сбоку от повозок. Этих, наоборот, все совершено устраивало. Они явно ни куда не спешили, что и спасло многим жизни в первые минуты атаки. — Ну, мореман, не подвели, — прошептал князь, давая отмашку своим людям для начала «спектакля». — Дай им жару… Через минуту на дорогу, где она круто виляет, выскочил всадник в ярко-красном мундире. Весь расхристанный, без головного убора, он издавал громкие хрипящие звуки, яростно махал руками. Позади него тут же начали раздаваться выстрелы. На дорогу высыпал примерно десяток — полтора каких-то бродяг. По крайней мере махавшие топорами и кольями люди выглядели именно так — в длинных крестьянских армяках, рваных портах и лаптях. Словом вырисовывалась однозначная картина нападения какого-сброда на бравого английского офицера. И как можно на это отреагировать? Естественно, лишь одним образом. — Давай, давай, морячок, кричи громче, — шептал парень, лёжа в засаде и внимательно следя за внезапно «возбудившимися» гусарам. Те сгрудились вокруг командира и что-то живо обсуждали, то и дело оборачиваясь на кричавшего Калязина. — А вы что застыли? Ну? И гусары не подкачали. В какой-то момент над дорогой разнёсся пронзительный сигнал трубы, а через мгновения вся конная красная масса сорвалась с места. Впереди всех на породистом иссиня черном жеребце скакал сам командир с саблей наголо. Кричал что-то яростное, привстав на стременах. Вероятно, уже примерял на своей груди драгоценную награду от лорда-командующего. — Всем приготовиться! — князь быстро обернулся к своим стрелкам. Сейчас всадниками займутся люди Ибрагима с гранатами, а значить надо будет и им поработать. — Всем распределить цели. Предупреждаю, сначала выбираем пехоту. Возниц, стараемся не трогать. И упаси вас Аллах, попасть в какую-нибудь повозку. Сразу же туда отправимся, — он кивнул на небо. — Там немерено поро… В этот самый момент началось. В сторону гусар, исчезнувших за поворотом, полетели гранаты с пироксилином. Штука, существеннее мощнее пороха, взрывалась так, что разрывала лошадей в клочья не то что человека. Баах! Баах! Баах! Баах! — А-а-а-а! — раздавались вопли раненых. — А-а-а-а! Баах! Баах! Баах! Звуки взрывов слились в оглушительную канонаду. Баах! Баах! Баах! Чувствовалось, команда Ибрагима и не думала жалеть боеприпасы. Баах! Баах! Баах! — Огонь! — рявкнул князь, тоже нажимая на курок. — Один есть! В прицеле было видно, как крупный капрал с внушительной порослью бакенбард на лице уткнулся в землю. Следующим свалился рыжий англичанин, только и успевший сорвать ружье с плеча. Рядом с князем практически непрерывно грохотали выстрелы. То и дело кто-то из стрелков гортанно вскрикивал, отмечая меткий выстрел. А один особо «горячий» горец, вообще, несколько раз порывался вскочить на ноги и исполнить победный танец. — Все! Всё! Хватит! — заорал парень, когда рядом с пехотинцами начали падать возницы. Вопящие на все голоса, они бросались под телеги и вжимались в землю. — А теперь к обозу, за подарками! Надеюсь, там будет на что посмотреть. Добыча, и правда, оказалась хорошей. Так нужный им порох, набитый в аккуратные одинаковые бочонки килограмм по десять — двенадцать, занимал примерно треть всех телег. В остальных были в основном продукты и амуниция. Содержимое ещё пары телег их всех особенно удивило. Здесь было два здоровенных неподьемных сундука с богатым барахлом в виде батистовых сорочек с кружевами, коротких шелковых панталон, дюжин десять искусно вышитых носовых платков. Рядом с сундуками лежали большие корзины с самыми настоящими деликатесами: изумительно пахнущие копченные окорока, круги сыра, вяленная колбаса, мешки с сушеными фруктами. Где-то сбоку одной телег припрятался ящик с тщательно уложенными бутылками шампанского. — Похоже, братцы, мы самого командующего лорда Реглана ограбили! Запасных портков его лишили! — вырвалось у парня, подбросившего высоко вверх белоснежные батистовых штанишки. — Что же теперь будет? Вот навалит он от страха в штаны, а запасных нет. Выходит так и будет с грязной задницей ходит⁈ Со стороны окруживших его людей тут же грянул хохот. Хорошая шутка после такого дела самое то, позволяя чуть сбросить напряжение. — Та-ак! Повозки с ненужным барахломк черту! — приказал князь, чувствуя, что они начинают выбиваться из графика. Скорее всего, такой шум уже услышали во вражеском лагере и снарядили «пожарную» команду. — Поджечь! Остальное к нам везти! К этому моменту как раз и Ибрагим, его бессменный ординарец, со своими людьми подошёл. Сразу было видно, что неимоверно доволен: лицо красное, улыбка до ушей. Только правую руку почему-то как-то неловко держал. — Ранили? — кивнул на руку князь. Оказалось, с такой силой и частотой гранаты кидал, что вывернул руку. Вот ведь какой энтузиазм. — Хаджи, шайтана одного поймали. К тебе привели. Брыкался, укусить даже хотел… И к ногам князя бросили юного парнишку в капитанском мундире. Лицо безусое еще, дерганное, но взгляд упрямый, злой. Такого допрашивать, возиться больше. Да и времени у них не так много. Скоро может «летучий» отряд подойти. — Хотя… — он подумал, что немного свежей информации о состоянии дел в тыловом лагере им не помешает. Тем более немного по английски он разговаривал. — Ну, говорить будем? Какие нам сюрпризы готовите в ближайшее время? Тот сразу же окрысился. Головой воздух боднул, словно вырваться хотел. В ответ Ибрагим ему подзатыльник отвесил и едва не поплатился за это: англичанин чуть-чуть зубами не вцепился ему в ладонь. — Вот-вот, Хаджи! Видели⁈ — радостно заорал горец, тыча пальцем в юнца. — Дай, я ему прикладом вдарю, сразу заговорит, — и сразу же замахнулся, чтобы «не откладывать дела в долгий ящик». Князь остановил его и отвел в сторонку. Предложив перед парнишкой разыграть очередной спектакль, которым можно будет добиться своего гораздо быстрее и легче. — Вот и все, капитан, настал твой конец! — князь вернулся к пленнику и огорошил его этой новостью. Надо признать, известие о своей возможной смерти тот встретил, как герой — с гордо поднятой головой и непреклонным взглядом. — Разозлил ты моего Ибрагима. Он ведь у нас самый лучший пыточных дел мастер. Самые крепкие у него начинают так говорить, что остановить не возможно. В этом Ибрагиму нет равных. Следующие несколько минут он очень красочно и в ярких подробностях описал юнцу пару необычных китайских казней. Ведь именно на востоке и юге пытка стала искусством причинять людям боль, превратившись в настоящую науку со своими учителями, стандартами и особенностями. О ней здесь писали целые трактаты[1], учили в особых учебных заведениях. Словом, англичанину было что рассказать, чтобы создать соответствующий антураж. — Готовься, бой. Он сейчас очень недоволен… Появившийся из-за повозки горец выглядел столь жутко, что стоявшие рядом солдаты тут же схватились за ружья и начали судорожно оглядываться в поисках врага. На Ибрагиме был широкий кожаный фартук (кузнечный, похоже), весь забрызганный кровью и какой-то серой массой. К одному из сапог прилип кусок волосатого скальпа, выдранный прямо с мясом.В каждой его руке было по чудовищному тесаку с лезвиями, покрытыми разводами крови. — Ты только не кричи. Он этого еще сильнее не любит, — негромко, почти шепотом произнес князь, наклонившись к парнишке. — Сейчас, наверное, ногти начнет у тебя вырезать для своего ружья. Очень он любит украшать его кусками ногтей своих врагов. А может и с глаз начнет. Больно уж они ему нравится… Судя по посеревшему лицу англичанина в его решимости появились первые трещины. Еще через мгновение он начал стучать зубами. Накравало, наверное. — Где он? Где эта паскудина? Он же моего лучшего друга зарезал! Убью! Глаза выколю! Позвоночник наизнанку выверну, чтобы все дерьмо из тебя выьить… Тут и без слов было понятно, что Ибрагим очень зол. Англичанин сразу же начал вырывать из крепких рук солдатов. — Разрублю, как барана! — оказавшись в паре шагов от пленника, Ибагим со всей силы ударил по оглобле телеги и с легкостью перерубил ее. — Алллаху Ак… И в этот момент выдержка покинула юнца, громко взвизгнувшего и бросившегося к князю. Кубарем полетел на землю, вцепился имаму в ногу и стал умолять о пощаде. — Вот и хорошо, — улыбнулся парень, гладя его по голове. Одновременно, делая знак Ибрагиму куда-нибудь спрятаться. — А теперь рассказывай… Большая часть рассказанного оказалась, конечно, бесполезной. Все это и так уже им было известно. Хотя одна новость оказалась очень даже полезной. — … На завтра лорд Реглан назначил общую атаку на город. Еще вчера на позиции скрытно подошли два полка зуавов[2], переброшенные из Африки. Его высокопревосходительство говорил, что варвары должны сражаться с варварами. Судя по словам капитана, на этих самых зуавов враги делали особую ставку. В лагере складывали самые настоящие легенды про их особенную кровожадность, про неимоверную выносливость и воинское искусство. Рассказывали, что именно зуавы помогли англичанам подавить недавнее восстание в Индии, где те одними ножами вырезали больше двух десятков восставших.В самом конце, вообще, чтобы напугать, похоже, добавил, что почти все зуавы берсерки. — … У есть особые корешки, о которых никто не знает. Те придают зуавам силы двух и даже трех человек. Сам видел, как один такой пехотинец в драке пятерых солдат раскидал. Офицеры ему еще потом целый фунт стерлингов пожаловали. — Вот только нам берсерков не хватало, — пробурчал князь, давай знак трогаться с места. И так уже засиделись, разболтались. — Вставай, в дороге остальное расскажешь. Известие о приходе к противнику такого подкрепления мягко говоря не радовало. И боялся он в первую очередь не за свою позицию на Малаховом кургане, а за своих соседей по оборонительной линии. Недавние разведывательные атаки английской и французской кавалерии показали, что остановить их можно только лишь плотным огнем. Пока все атаки удалось отбить, причем немалую роль в этом сыграли фортификационные сооружения. А что будет, когда кавалерию усилят такими упертыми в атаке отрядами? Наконец, его соседи по обороне почти поголовно вооружены винтовками «лохматого» года, страдают от нехватки пороха для пушек и имеют крайне слабые укрепления. Не надо было быть провидцем, чтобы увидеть ближайшее будущее. Ворвавшись к соседям, англичане и французы его запросто обойдут. После чего спокойно зайдут к нему в тыл, где никаких укреплений и в помине не было. Отсюда его можно было «брать голыми руками». — У них там все на честном слове и крови солдат держится. Орудия на открытых бастионах стоят, для стрельбы из старых ружей приходится на расстояние «вытянутой» руки подпускать… Негры[3] же сметут тут все… И что, не пора ли расчехлять вундерваффе? Его мысль теперь заработала с еще большей силой. Нужно было срочно готовить ответ. Время по сути не осталось. Уже завтра должна была состояться большая атака, а они снова «со спущенными штанами». -//-//- Корнилов осторожно перевернулся на другой бок, стараясь не потревожить рану. Не получилось — задел повязку, сразу же все тело пронзила острая боль. Аж слезу вышибло. Вторые сутки уже мучился, глаз не мог сомкнуть. После того проклятого ранения ни ходить толком, ни стоять, ни лежать не получалось. Он же терпел, старался ничем не выдать свою боль. На позициях, по прежнему, стоял выпрямившись в полный рост, пулям не кланялся. Встречался с солдатами. После же, в укромном месте, стонал, стиснув зубы. Вдруг ему что-то послышалось. за дверью его спальни кто-то ругался, кажется. Митрич, похоже, его старый слуга, что уже лет сорок при нем был. — … Не пущу, черт нерусский! Не пущу, хучь пали в меня! Плохо нашему батюшке, мучается милостивец! Ироды, ходют и ходют, ходют и ходют! Что вам, наш батюшка, один воевать должен? А вы на кой черт тогда нужны? Али портки мокрые⁈ В ответ ему доносилось чье-то «бу-бу-бу» с характерным акцентом. Бесполезно. Корнилов прекрасно знал своего слугу. С тем ничего не сделаешь, если он упрется. — … Ты мне тут кулачонками не маши. Я ведь нервенный чиловик, могу из пистоля бахнуть! — не успокаивался Митрич. — Пусть наш милостивец отдохнет немного. Завтрева приходи. Дня вам мало? Корнилов с кряхтением начал вставать. Нужно прекращать эти пререкания. Видно, что-то важное случилось. — Митрич, что как бык уперся? Пусти человека? — негромко проговорил адмирал, но его прекрасно услышали. Уже через пару минут дверь отворилась, пропуская внутрь высокого горца. В нем адмирал сразу же узнал Ибрагима, ординарца неугомонного имама Шамиля. Раз горец пришел, значит, что-то произошло. — Владимир Алексеевич, Хаджи говорит моими устами, — коротко поклонился адмиралу. — Завтра проклятые нечестивцы начнут большую атаку на наши позиции силами кавалерии и пехоты. На нас пойдут английские гусары и французские зуавы… Нащупав чашку на столе, адмирал жадно стал пить воду. В горле пересохло. — Слушал про зуавов, — скривился Корнилов. — Самых буйных туда набирают. Рассказывали, что с ними и офицеры не всегда справляются. Глубокие морщины прорезали его лоб. Положение на укреплениях и так было хуже некуда. Враг стрелял днями напролет из сотен орудий, засыпая бомбами едва не каждый метр обороны Севастополя. Отвечали им редко из-за катастрофической нехватки пороха и бомб. За неполную неделю они каждый день теряли по двести — триста человек убитыми и раненными только от осколков. Во время атак потери вырастали в разы. А теперь еще зуавы… — Что еще его сиятельство просил передать? — со надеждой спросил он. Чувствовал, что горец неспроста сегодня пришел. Наверняка, у князя был какой-то план приготовлен. Не могло быть иначе. И адмирал не ошибся. Имам Шамиль, действительно, придумал такое, что даже в голове не укладывалось. Правда, звучало немного жутковато и одновременно необычно. — … За сегодняшнюю ночь твои люди на позициях должны вырыть щели для укрытий. Это глубокие ямы с крышей из бревен, куда нужно будет по специальному сигналу спрятаться, — Ибрагим важно поднял палец к верху. Мол, сказанное им очень важно. — Хаджи сказал, что всех, кто ослушается его слов, уничтожит огонь с небес… Адмирал ухмыльнулся было этой метафоре, но во взгляде горца никакой смешинки он не заметил. Тот был абсолютно серьезен. И даже больше. В этот момент было в его глазах что-то мистическое. — Я видел уже огонь с небес. Все вокруг горело, даже камни и железо. Его секрет принес Хаджи со святой горы… Еще он сказал, что бы ты готовился. Если к нам будет благослклонен Аллах, то завтра мы можем скинуть проклятых нечестивцев в море. Брови у адмирала взлетели от удивления. О чем этот горец, вообще, говорит? Как это сбросим в море? Да нас самих того и гляди в море сбросят или в землю закопают. -//-//- Роскошные двери медленно распахнулись, и на пороге появился важный мажордом с благородной проседью в волосах. Чуть откашлялся и солидно проговорил: — Поверенный Австро-Венгерской двуединой монархии граф… аудиенции просит. Николай Павлович в нетерпении дёрнул головой. Русский монарх уже неделю ждал ответа на свое послание австро-венгерскому императору. Хитромудрый Иосиф I занял откровенно выжидательную позицию в войне, которая уже длилась больше месяца. От него зависело, откроют ли враги новый фронт против Росси. В самом ее подбрюшье. По этой причине Николай I приходилось на западных границах держать самые боеспособные части, которых так не хватало в Крыму. — Неблагодарная скотина! — императору обиднее всего было то, что каких-то полгода назад именно русские войска спасли императора Иосифа от революции в его столице. Если бы не добрая воля Николая Павловича, то вся австро-венгерская верхушка ещё вчера бы висела на столбах или валялась по канализационным каналам. — Сдох бы без нас… Дверь в зал вновь отворилась и вошёл посланник граф… Это был дородный мужчина в самом расцвете сил, в черном фраке и белоснежной сорочке. На его груди сверкал алмазами высший орден Австро-Венгерской империи. На лице застыло каменное неприступное выражение лица, словно говорившее категорическое нет. — Ваше императорское… — начал было он приветственное слово, но Николай Павлович в нетерпении махнул рукой. — Каков ответ, моего царственного брата? — быстро спросил он, правда, уже догадываясь об ответе. — Его Императорское Величество Иосиф I внимательно изучает предложения Вашего Величества. Я затрудняюсь ответить, как долго придется ждать ответа Его Императорского Величества… С тяжёлым вздохом Николай Павлович отвернулся и прошел к окну. Все было понятно с самого начала. Эта носатая скотина просто на просто выжидал, когда в войне настанет перелом, чтобы присоединиться к победителю. Словом, угроза на западе сохранится и оттуда нельзя будет забрать свежие части. — Ваше Величество? — после непродолжительного молчания посланник вновь подал голос. — От Его Императорского Величества Иосифа I есть другое послание. Он медленно раскрыл черную папку с золотым тиснением и выудил оттуда лист с огромными вензелями. Поправив пенсне на носу, начал читать. — Передаю тебе сердечный привет, мой царственный брат, и желаю крепкого здоровья тебе и членам твоей фамилии! Признаться, меня серьезно озаботило произошедшее недавно на улицах твоей столицы. Когда до меня дошли известия об этом невероятном бесчестии, я даже не поверил написанному в доношении. Приказал немедленно все перепроверить. Разве мог мой царственный брат Николай допустить такое издевательство в отношении мужей и юношей наиблагороднейших европейских фамилий, спрашивал я себя? Сразу же отвечал, что ты не мог поступить так низко. К моему величайшему сожалению, эти страшные известия подтвердились. В этой связи, мой царственный брат, надеюсь, что ты строго накажешь придумавшего все это человека, и прикажешь вернуть этих благородных людей их матерям и женам. Они честно выполняли свой долг и ничем не запятнали себя, чтобы терпеть издевательства в плену. Уверен, что поступишь так, как велит кровь благородных предков, что течет в твоих жилах… Все, Ваше Величество… Ваше Величество? Николай Павлович словно бы и не слышал его. Молча рассматривал через оконное стекло что-то вдали. [1] Например, книга японского полицейского-следователя «Гомон дзики», рассказывающая о судебных пытках времен Токугавы. [2] Зуавы — название военнослужащих легкой пехоты французских колониальных войск. Изначально набирались из африканских берберов и были мусульманами. Отличались исключительный упорством в бою, не отступали даже после значительных потерь. Демонстрировали отличные навыки владения холодным оружием, славились быстрой и меткой стрельбой из ружей. Сохранились свидетельства русских офицеров, оборонявших Малахов курган, восторгавшихся храбростью и доблестью зуавов [3] Ошибка главного героя. Услышав про Африку, решил, что зуавы чернокожие. Однако на момент Крымской войны среди французских зуавов было много светлокожих. Классические негры с черной кожей в числе зуавов были единицами. ---------- Глава 16 И с кем ты? -//-//- Император с самого утра пребывал в отвратительнейшем расположении духа, которое к полудню стало еще хуже. Последнее едва ли не физически ощущалось во дворец и отражалось на всех, включая самого последнего чумазого поваренка на кухне. Вышколенные лакеи ходили на самых цыпочках с бледными, испуганными лицами, словно находились на чьих-то похоронах. Стоявшие у дверей императорских покоем гвардейцы выглядели не лучше: лица напоминали застывшие ледяные маски, спинами тянулись к самому небу и дышали через раз. И придворные старались в этим минуты не появляться вблизи, опасаясь получить в ответ гневную отповедь или что похуже. Вдруг из императорских покоев, куда несколько минут назад зашел какой-то генерал от инфантерии, послышался непонятный шум. Резко распахнулись створки дверей и оттуда вылетел позолоченная каска с роскошным светлым плюмажем, только-что красовавшаяся в руках военного. Через мгновение из покоев император, пошатываясь, вышел и ее хозяин. Полноватый, жутко красный лицом, он судорожно дышал, снова и снова втягивая открытым ртом воздух. Казалось, никак не мог надышаться. — Вон! В рядовые! В сибирские полки служить! Навечно! — несся ему в след разгневанный голос государя. — Чтобы духу здесь не было! На подгибающихся ногах, генерал подошел к стене зала и медленно сполз на стоявшее здесь же кресло. И только после этого обратил внимание на свои руки, в которых были крепко зажаты золотые генеральские эполеты. В этот момент мимо него с совершенно невозмутимым видом прошествовал Главный начальник III отделения Е. И. В. канцелярии[1] Бенкендорф. Ни один мускул не дрогнул на его лице при виде жадно хватающего воздух генерала, которого вот-вот должен хватить удар. Удивительная выдержка, несомненно, свидетельствующая об исключительной воле и дисциплине. — Ваше Величество! — оказавшись у закрытой двери, он решительно постучал по ней. Стоявшие по богам гвардейцы вытянулись еще сильнее, хотя, казалось бы, куда больше. — Ваше Величество, это должно вас заинтересовать, — во время этих слов чиновник плотнее прижал к себе пухлую папку с бумагами, которую все это время держал, словно зеницу ока. — Ваше Величество! Наконец, из-за закрытых дверей донесся какой-то невразумительный звук, который лишь при очень большой фантазии можно было принять за приглашение войти. Последнее, собственно, он тут же и сделал. — Ваше величество, я… — начал было он после небольшого поклона говорить, как, наткнувшись на весьма выразительный взгляд императора, тут же замолчал. Тот напоминал собой в этот момент запертого в клетке могучего зверя — сильного, страшного, но не способного вырваться на волю. — Меня, Александр Христафорович, окружают полные тупицы! Бездари, лизоблюды и казнокрады! В кого ни ткни пальцем, тугодум или болван! — он яростно ткнул пальцем то в одну сторону, то в другую сторону. Что примечательно, в сторону Бенкендорфа перст императора так и не был направлен. — Сил моих больше нет. Подойди ближе, Бенкендорф остановился и, вновь поклонившись, проговорил совершенно спокойным голосом: — Если вы, Ваше Величество, к таковым персонам относите и меня, то, думаю, мне лучше откланяться… Император смерил его таким взглядом, словно только что увидел. А после небольшой паузы горько рассмеялся. — Ты-то уж не огорчай меня, Александр Христофорович, — махнул он рукой в сторону чиновника. — И не строй при этом обиженное лицо, тебе оно не идет… Просто не сдержался. Представляешь, этот… перед тобой заявил, что нет никакой необходимости в скорейшем снаряжении дополнительных военных обозов в Севастополь. Мол, имеющих там запасов продуктов, пороха и ядер должно с лихвой хватить для победы над врагом. Тупица! А это тогда что такое? Николай Павлович быстрым шагом подошел к письменную столу и, подхватив оттуда целую кипу разностных бумаг, выразительно ей потряс в воздухе. — Вот, Александр Хистафорович, сколько донесений прислано с Севастополя! И в каждом просьбы! В каждом из них просят пороха, ружей, орудий, продуктов и людей! — император поднял эту бумажную кипу и с силой хлопнул ей по столу, отчего часть бумаг разлетелась, подобно осенним листьям, по всему кабинету. — А еще пишут, что уже присланное совсем никудышное! Мясо с червями, крупа с жуками, порох подмоченный! А эта морда мне тут… В Сибирь его, скотину! В рядовые, пока мундир на нем не истлеет! Вот из таких и все идет наперекосяк! А где взять людей честных, исполнительных? — с болью в голосе спросил Николай Павлович. — Кто заменить всех этих… Тут Бенкендорф оживился, тряхнув своей папкой. — Вот, собственно, об этом, Ваше Величество, я и хотел с вами переговорить, — он раскрыл папку и начал раскладывать лежавшие там бумаги на софе. Письменный стол императора был занят, и другого места для этого не нашлось. — Смотрите, вот согласно этому доношению от полицмейстера Тифлиса Горюнова читаю, Ваше Величество': «кажную неделю от самого магистрата в сторону града Севастополя отъезжает огромадный обоз из двух сотен телег и повозок, а то и поболе числом. Подойти к повозкам чужому и сунуть в них свой нос, ни в жизнь не возможно. Сторожат их злые, як черти, абреки с пистолями и саблями. Коли пымают кого чужого али любопытного, то грозят высшей мерой общественной защиты. Так они прозывают казнь». Император покачал головой, даже не зная как на это известие отреагировать. — Любопытно, Александр Христофорович, любопытно. Говорите, значит, каждую неделю обоз примерно из двухсот телег отправляют. Это получается ближе к тысяче повозок… А эти, сучьи выблядки, говорят, что припасы непотребны… Прошуршав бумагами, Бенкендорф из пачки вытащил очередной документ, чуть больше первого. Выждав немного, пока император не успокоится и не прекратит склонять какого-то чиновника из военного ведомства. — … Он у меня точно в Сибирь поедет за медведями надзор вести, — бурчал Николай Павлович, меря кабинет резкими шагами. Прошел сначала в одну сторону, затем в другую сторону. Через мгновение все повторилось. — Отрастил морду на казенных харчах. Что седалище стало… Уф, что-то снова нашло на меня… Давай, Александр Христофорович, продолжай. Есть там у тебя еще что-то? Тот многообещающе усмехнулся. Мол, не переживайте, Ваше Величество, обязательно найду для вас что-то такое, что вздрогните от удивления. И ведь нашел. — Вот, государь, еще один весьма интересный документ. Скажу прямо, я сначала не поверил в то, что здесь написано, — при этом многообещающим начале император весь подобрался и развернулся к нему всем телом. — Здесь собраны доношения некоторых моих агентов из Севастополя, которые должны были сообщать мне обо всех любопытных событиях. И вот… — Бенкендорф сделал внушительную паузу, явно, «подогревая» внимание императора. — С учетом времени доставки доношения… примерно полторы недели назад из англо-французского тылового лагеря близ Инкермана в Крыму нашими пластунами был выкраден командующий лагеря лорд Блэкстоун, а также подожжен лагерь с военным имуществом всей экспедиции. Как сообщается, сгорело имущества примерно на три миллиона фунт стерлингов. Император дернул головой, что говорило о его сильно возбуждении. — Через двое суток нашим пластуны, спрятавшись на полузатопленных кораблях Черноморской эскадры, из штуцеров особо конструкции смертельно ранили четырех высших морских офицеров из англичан и французов, среди которых было два князя и один граф. В крайнем удивлении государь подошел вплотную. Он явно ничего такого не слышал до этого. Хотя, это оказалось лишь начало. Бенкендорф перевернул эту страницу и приступил к чтению следующей: — В течение следующей неделе в ходе засад было уничтожено четыре обоза с продовольствием и военными припасами, которые направлялись во вражеский лагерь у Севастополя. В результате англо-французские батареи на двое суток остались без запасов пороха и ядер. И это, мой император, еще не все, — улыбнулся главный жандарм, с видом завзятого фокусника вытащил из папки новый лист бумаги, густо исписанный чернилами. — Примерно неделю назад, подплыв ночью на самых обычных рыбацких лодках, наши пластуны сожгли три боевых корабля враг. Из них, Ваше Величество, один являлся флагманом англо-французской эскадры и носил имя королевы Великобритании Виктории, а два оставшихся были кораблями первой линии[2]. У императора самым натуральным образом челюсть отвисла, которую он, правда, тут же захлопнул с характерным звуком. Эта его весьма неординарная реакция была легко объяснима, так как услышанное не лезло ни в какие ворота. Конец XVIII — середина XIX вв. являлись временем несомненного господства Королевского флота великой Британской империей, над которой фактически никогда не заходило солнце. Он насчитывал более двух сотен кораблей самых разных классов, из которых не менее десяти процентов имели до одной тысячи человек команды и около ста двадцати артиллерийских орудий на палубах. Численность английских военных моряков в это время приближалась к семидесяти тысячам человек, а мобилизационный резерв из моряков торгового флота составлял еще примерно сто тысяч. Никакое из существующих государств даже близко не подбиралось к этим цифрам. По этой причине потеря английским флотом четырех линейных кораблей, включай флагман с таким говорящим названием, от рыбацких лодок был не просто щелчком по носу, а самой настоящей пощечиной, причем, нанесенной самой королеве Виктории. — Вот тебе и Корнилов! Ай да сукин сын! — громко рассмеялся Николай Павлович, мгновенно придя в отличное настроение. — Вот это умыл эту английскую стерву! Настоящий моряк! Русский воин! Подожди-ка, Александр Христофорович, родимый! А почему я это слышу от тебя, а не от него⁈ Как это так может быть? Неужели поскромничал адмирал⁈ Бенкендорф явно пытался что-то добавить, но император, пораженный известиями, все не обращал на него никакого внимания. Николая Первого переполняли эмоции, который он не мог, да и не хотел никак сдерживать. — Вот это воин! — потрясал он рукой в чувствах. — Герой! Не за награды и чины сражается! За землю, за отечество, за веру! А эти… вон целыми днями пороги моего кабинета отирают, выспрашивая что-нибудь себе! Или мою Сашеньку подговаривают что-нибудь попросить для своих сыночек и дочек! А Корнилов такие дела делает, а ни звука не сказал, ни единого слова не написал! Так, Александр Христофорович! — чиновник немедленно вытянулся перед ним «во фрунт». — Немедленно сообщить об этом Двору! Разослать срочные депеши во все губернские города и обязать губернаторов провести праздничные молебны во всех церквях в честь победу русского оружия! А адмирала наградить следует! Пожурим, конечном, немного, что сразу же не сообщил обо все этом, но после обязательно нагр… Ты что, Александр Христофорович? Что такой, словно кислый лимон надкусил? Что-то не пойму я тебя? Не рад? Вид у главного жандарма, действительно, был крайне нерадостным. Скажем больше, чувствовал он себя в данный момент еще хуже. Не понимал, как сейчас сказать императору оставшуюся часть правды. Ведь, узнав суть дела, то определенно придет в ярость, а может случиться и еще более худшее. Бенкендорф поежился, уже не радуясь, что затеял все это. — Говори, не молчи. Что я должен из тебя все клещами тянуть? — нахмурился император, догадываясь, что сейчас последует что-то явно не радостное. — Ну? Наконец, чиновник сдался. Как говориться, сказал «А», говори и «Б». Вот ему и пришлось говорить это самое «Б». — Ваше Величество, я бы посоветовал пока воздержаться от праздничных молебнов. Может быть позже. Я не успел рассказать остального, — император тяжело задышал, что было одним из верных признаков «наступления грозы». — Дело в том, что адмирал Корнилов, как командующий обороной Севастополя, во всех этих случаях был не причем. Собственно, именно по этой причине, как я думаю, он и ничего и не сообщал вам в своих доношениях. — Продолжай, продолжай, — нетерпеливо подгонял его государь, чуть наклонившись вперед. — Всеми этими победами, а также некоторыми другими случаями, а точнее происшествиями, мы обязаны никому иному, как известной вам персоне — князю Кавказскому или имаму Шамилю, — Бенкендорф перевел дух, произнеся это. Император, только что пытавшийся вновь поторопить его, молчал. Видно слова «в горле застряли». — Все вышеперечисленное — организация непрерывного снабжения, поджог английского флагмана, пленение адмирала Блэкстоуна, уничтожение обозов — дело рук его людей, а именно Особой Кавказской добровольческой дивизии. Еще, как вы знаете, Ваше Величество, именно князь Кавказский стоит за присылкой в Санкт-Петербург той сотни с лишним пленных английских и французский офицеров, которых его люди провели по главному проспекту столицы. Мне донесли, что он придумал установить специальный ценник для тех, кто приведет к нему вражеского офицера или солдата. Вроде бы как за майора или полковника можно получить около трех тысяч рублей. Император при этих словах дернул щекой. Последние новости его явно не порадовали. От таких новостей, честно говоря, удар можно было с легкостью хватить. — Хм… Каков оказался горец, — после долгого молчания задумчиво заговорил Николай Павлович. Причем по его голосу сейчас было сложно понять, гневался он или нет. Как-то все очень неопределенно звучало. — Говоришь, ценник установил. Хм, занятно… Медленно собирая свои бумаги в папку, Бенкендорф тихо выдохнул. Кажется гроза начала проходить, так и не превратившись в бурю. К сожалению, он оказался плохим провидцем. Последовавшие сразу же за их встречей события привели к совершенно закономерному итогу. В этот момент в дверь кабинета постучали. Достаточно робко, но в то же время настойчиво. Николай Павлович кивнул Бенкендорфу, а тот быстро дошел до дверей и заглянул за них. — Ваше Величество, к вам австрийский посланник. Говорит, послание императора, — произнес он. — Чего этой шельме опять нужно? Недавно же был и дал ясно понять, что император Иосиф не будет нам помогать в войне, — с досадой проговорил государь. — Ладно, зови этого лиса. Послушаем, чего ему еще нужно. Через несколько минут в дверях появился австрийский посланник, который ничуть не изменился с момента последнего визита к императору. На нем был точно такой же роскошный черный фрак с бриллиантовым орденом на груди, тщательно уложенные редкие волосы и наглый взгляд. — Ваше Императорское Величество, — невысокий пухлый мужчина коротко поклонился, не особо себя утруждая низким поклоном. — Мой император требует прекратить использовать варварские бесчеловечные методы войны, которые неприемлемы в конфликтах между цивилизованными странами. В память о добрососедских отношениях между нашими странами мой император призывает освободить всех пленников, которые были захвачены в нарушении законов войны самым бесчестным образом. Список захваченных офицеров мною будет предоставлен. Сказать, что эти возмутительные по форме и содержанию требования как-то задели Николая I и Бенкендорфа значило ничего не сказать. Те были крайне возмущены и едва сдерживались, чтобы не высказать посланнику все, что они думали по поводу всего этого. Однако ответы явно читались на их бледных лицах. — Мой император также настаивает на том, чтобы офицер, который был причастен к злодеяниям на поле боя, был примерно наказан в назидание всем другим, кто посмеет нарушать правила и законы цивилизованной войны, — продолжал цедить посланник, явно, чувствуя за своей спиной силу. — В противном случае мой император оставляет за собой право действовать таким образом, чтобы восстановить попранный европейский порядок. Все озвученное изложено в данном документе, — вновь коротко поклонившись, он протянул большой лист бумаги с огромным гербом Автро-Венгерской империи. — Разрешите откланяться? Николай Павлович сквозь зубы процедил что-то, что посланник принял за разрешение и закрыл за собой дверь с той стороны. Лишь после его ухода император дал волю своему гневу. Кричал, так что слышно было и следующих двух залах. Придворных, что время от времени толпились возле кабинета, словно ветром сдуло. Вообще, никого не стало рядом, кроме гвардейцев у дверей, которые тоже бы умчались прочь отсюда, но просто не могли. Хотя, если бы кто-то не испугался и попробовал прислушаться к доносящимся из-за дверей крикам, то мог бы услышать много весьма любопытного. И про австрийских императоров, которые самым неестественным способом почти сто лет совокуплялись со своими ближайшими родственниками, отчего и приобрели такие явные внешние черты лица![3] И про английских содомитов во главе со своей носатой сукой, которые житья не дают русскому народу! И про бородатых абреков, которым никогда не следовало спускаться со своих гор! Традиционно за компанию досталось и евреям, которые, по мнению императора, наверняка имели ко всему этому отношение. — … этого… ко мне! Сюда! Живо! — ледяным голосом отдал он приказание, когда овладел собой. — Немедленно! Любой ценой! Я его… -//-//- Это напоминало затишье перед сильной бурей. К рассвету на море установился полный штиль. Ни единого ветерка не дуло и на суше. Небо затянулось низко сидящей однообразной серой хмарью, которую едва не доставали верхушки палаток. Еще несколько несчастных часов и горнисты в лагере сыграют команду «подъем», с которой начнется грандиозное, и как уверен командующий лорд Реглан, последнее сражение за город. Подтянутые еще вчера новые орудия крупного калибра уже стояли в составе батарей и тянули свои здоровенные чугунные стволы в сторону русских бастионов. Рядом с ними заканчивали последние приготовления смуглые индусы из вспомогательного корпуса, задействованные на подноске пороховых зарядов и ядер. Сложенные горкой бомбы красовались ярко начищенными боками, скрывавшими смертоносную начинку внутри. Чуть дальше от батарей на самом краю лагеря досыпали последние часы сотни зуавов из особой французской колониальной дивизии, недавно прибывшей из Африки сюда на усиление. Там они прославились в сражениям с местными племенами своей стойкостью, напором и невероятной жестокостью, на которые сегодня и делало свою ставку командование объединенной англо-французской группировки. Уже вчера перед ними выступал сам лорд Реглан, командующий экспедиционным корпусом, чего не делал ни раз за со времени начала этой компании. Сказанные им слова об их особой миссии носителей света истинной цивилизации на этих темных землях нашли горячий отклик среди зуавов, понимавших это как разрешение ни в чем себя не сдерживать и не ограничивать. И громким ревов, тут же раздавшимся из их глоток, они выразили свое полное согласие с командующим. Весь этот сброд, собранный на улицах городов Европы и Северной Африки, с радостью готовился стрелять и стрелять, а потом грабить и насиловать. [1] Высший орган политической полиции Российской империи в период правления Александра Первого и Николая Первого. Занимался надзором за политически неблагонадежными лицами и сыском. Исполнительным органом третьего отделения был Отдельный корпус жандармов. [2] Корабли первой линии (линейные корабля) — до середины 19 века такое название носили боевые корабли водоизмещением до 5500 тонн, вооружением до 140 артиллерийских орудий на закрытых палубах и использующихся для для морских боев с использованием линейной тактики. Различались по рангам в зависимости от водоизмещения и количества пушек. [3] У представителей габсбургской императорской династии, правившей Австро-Венгерской империей был характерный внешний изъян — выраженная наследственная нижня губа (габсбургская губа), результат наследственного чрезмерного развития нижней челюсти. Последнее особенно заметно на многочисленных портретах императоров династии. На протяжении веков у Габсбургов была чрезвычайно выраженная нижняя губа или нижняя челюсть. Джеральд Д. Харт делает вывод из обзора изображений Габсбургов на монетах и портретах, что это смещение челюстей было частью доминирующего семейного наследия по крайней мере с 1440 по 1705 год ---------- Глава 17 Обвиняемый? -//-//- . Они уже заканчивали совещаться, как возле их штабной землянки послышался странный шум. Калязин, представлявший почти три сотни моряков, вопросительно посмотрел на командующего. — Мы кого-то ждем, князь? — Ринат недоуменно покачал головой. Чужих на совещании не должно было быть. В самые ближайшие дни, как гласили показания пленных, ожидалось один из самых масштабных штурмов Севастополя. Они же готовили противоядие от этого блицкрига. — Значит, никого. Какого же черта тогда этот шум? Моряк поднялся и направился к выходу, возле которого внезапно остановился и потянулся носом. — Наш незнакомый гость сильно надушен, — в его голосе сквозило явное удивление и настороженность. Солдат точно бы не смог использовать духи, стоимость которых сейчас достигала астрономических значений. Получалось, за пологом землянки был кто-то из аристократов. — Видать, важная птица… И он оказался прав на все сто процентов. Полог землянки откинулся и внутри появился статный незнакомый офицер в роскошной форме Свиты Его Императорского Величества[1]. Холодным взглядом обвел всех сидевших за большим столом и остановился на князе, которого сразу же выделил из остальной массы. — Флигель-адъютант Свиты Его Императорского Величества граф Величко, — громко представился он, буравя взглядом князя. — Его Императорское Величество приказывает Его Светлости князю Кавказского немедленно прибыть в Санкт-Петербург на встречу с государем. Пакет, прошу, — перед князем на столе был положен большой серый пакет с сургучной печатью, на которой красовался четкий оттиск двуглавого орла. — Честь имею, господа. С этими словами граф обозначил легкий поклон и покинул землянку. Некоторое время после этого за столом царило молчание. Взгляды сидевших скрестились на большом сером пакете, словно пытались прочесть его содержимое, не вскрывая. — Дела, однако, господа… — протянул капитан первого ранга, первым нарушив молчание. — Чует мое сердце, командир, тебя неспроста вызывают во дворец под светлые очи Николая Павловича. Стружку с тебя снимать будут. Ты тут стольким насолить успел, что считать замучаешься… Хотя, кажется мне, что будут с тобой о дворянской чести говорить. Мол, не по рыцарски воюем, позорим этим государя-императора[2]. Помнится, кто-то из офицеров с моего корабля тебя уже вызывал на дуэль из-за того, что воюем нечестно… — Хаджи, а как же атака неверных? — спросил Ибрагим, напомнив о скором штурме. — Что скажут люди? Уезжать сейчас нельзя… — Отказать тоже не дело. Там этого не поймут, — усмехнулся в ответ Калязин, выразительно ткнув пальцем в деревянный потолок землянки. — Если прислали самого флигель-адъютанта, значит, дело очень серьезное. Сейчас наши доброхоты даже небольшое промедление воспримут, как отказ исполнять прямое повеление государя. А это уже измена… Думаю, о твоем возможном отказе выполнять повеление императора уже через сутки может стать известно Николаю Павловичу. Наверняка соответствующее послание уже готовят, а почтовый голубь чай найдется. Все взгляды вновь скрестились на князе. Теперь ему предстояло решить, что делать. Хотя выбора-то особого и не было. Не ехать он физически не мог, ибо в таком случае император просто «терял лицо» и просто обязан был соответствующим образом отреагировать. Это стало бы крошечным камушком, который спровоцировал гигантскую лавину. Тогда можно было выбросить на помойку все, что удалось здесь достичь. Не меньшими проблемами грозил и другой вариант — поездка на встречу с императором. Бои последних недель показали, что враг медленно, но неуклонно, проламывал оборону Севастополя. Используя численное превосходство, а главное, превосходство в артиллерии и боеприпасах, англичане и французы методично истребляли русских артиллеристов и стрелков на передовой линии. Наши войска в ответ могли противопоставить им лишь массовый героизм и мученическую смерть. В этих условиях Кавказская добровольческая дивизия с его смертоносными новинками оказывалась единственной силой, которая могла переломить ход войны. Но получиться ли это сделать без ее командующего⁈ — Хаджи, что нам делать? — продолжительное молчание прервал уже Ибрагим. С каждой минутой промедления время у них оставалось все меньше и меньше. — Продолжать готовиться к обороне? Князь машинально кивнул: несомненно, продолжать. А что еще делать? Враг уже на третий или четвертый день ударит по ним так, что «полетят клочки по закоулочкам». — Три или четыре дня… — пробормотал негромко парень, остро сожалея, что так мало осталось времени. Добраться до Петербурга и вернуть обратно в срок он никак не успевал. Физически не успевал. — Не успеть, командир, — подтвердил капитан первого ранга, догадавшись о его мыслях. — Даже если гнать день и ночь около пяти суток нужно. Но кто такое осилит? Тем более дороги сейчас такие, что и за неделю можно не управиться. Посланник скорее всего перекладными добирался суток за десять двенадцать. Вот если бы обернуться голубкой или соколом, то можно было, — усмехнулся Калязин. — По-другому в такой быстрый срок никак нельзя. — Что ты сказал? — вдруг вскинул голову князь, сверкнув глазами. Что-то в словах моряка его сильно «зацепило». — Говорю, быстро не управиться, если конем или лодкой, — повторил Калязин с недоумением уставившись на командующего дивизией. — Нет! Перед этим! — нетерпеливо перебил его парень. — Что ты до этого сказал? — Так это… Про сокола говорил. Шутковал, ваше сиятельство, — Калязин почему-то перешел на официальное титулование. — Мол, если превратиться в птицу, то можно было бы быстро оказаться в Санкт-Петербурге. А князь внезапно просветлел лицом. Губы расплылись в широкой улыбке. Явно что-то задумал, едва не светился от предвкушения. Глядя на него, улыбнулись и остальные. Ведь, знали уже, что именно после такой ухмылки у их командира противника ждал большой и неприятный сюрприз. А какой воин не будет радоваться проблемам, свалившимся на голову его врагу⁈ — Ибрагим, помнишь наших ангелов[3] во время войны с Джавадом в Чечне?[4] — князь посмотрел на горца и тут же оба рассмеялись, как после первого применения дельтапланов из бамбуковых палок и китайского шелка по горным селениям стали множиться слухи о спускавшихся с небес ангелов. С тех пор мальчишек, которые летали на дельтапланах в качестве разведчиков или вестников, называли ангелами. — Думаю, пришло время позвать Джабраила[5]… Для остальных эти слова были малопонятной белибердой, так как никто из них и слыхом не слыхивал про дельтапланы. Конечно, кто-то видел воздушные змеи и даже запускал их, но про людей с крыльями даже поверить не мог. Только имел ввиду парень совсем не дельтапланы. Мысль об их использовании, чтобы долететь до Санкт-Петербурга и вернуться обратно была бы пустой. Он думал совершенно о другом своем изобретении, которое тихо-мирно дожидалось своего часа в одном из брошенных жителями сел за Севастополем, подальше от врага. Парень думал о дирижабле из шелка, наполненном самым обычным светильным газом[6]. Именно это изделие он приберегал, как говориться, на «черный день», который, по всей видимости, наступил. Свое наименование «Джабраил» их аэростат получил по счастливой случайности. Когда происходили его первые испытание в Тифлисе в горах, Ринат несколько раз назвал его дирижаблем, чем, собственно, он и являлся. Только Ибрагиму, все время сопровождавшего парня, послышалось «Джабраил». С той поры дирижабль так и называли те, кто знал о его существовании. Дирижабль был довольно большим: почти тысячу кубов объема, примерно тридцать метров в длину и семь метров в диаметре. Веретенообразная оболочка была выполнена из первоклассного красного китайского шелка, который, чтобы придать ему воздухонепроницаемость, пришлось вымочить в специальном составе. Гондола дирижабля была рассчитана на пять — шесть человек экипажа и обладала фантастической на это время грузоподъемностью примерно в шесть тонн. Последнее позволяло загрузить его гранатами под самую завязку и устроить классическое бомбометание по вражеским позициям. Кстати, именно это и планировалось сделать с англо-французскими позициями. Сначала ударить по ним обычными шрапнельными бомбами, а потом пройтись по ним уже спиртовым напалмом. После чего о враге можно было совершенно забыть. Но, значит, не судьба пока. Такой летучий голландец должен был решить проблему с поездкой раз и навсегда. Можно было уже завтра быть в Санкт-Петербурге и «вкушать ароматный кофий в каком-нибудь ресторане». А через сутки возвратиться обратно и дать хорошего пинка англичанам и французам. Лишь бы только они дали ему эти три — четыре дня… — Так, господа, я принял решение. Думаю, все у нас получиться: и государем-императором побеседуем и неприятеля встретим, как нужно, — парень оглядел сидевших за столом. Здесь собрались все, кому он доверял: Ибрагим с тремя самыми доверенными наибами-тысячниками, капитан первого ранга Калязин с двумя морскими офицерами из своего бывшего экипажа и двое пожилых артиллеристов, отвечавших за всевозможное взрывное дело.– Ибрагим и ты, Александр Николаевич, — князь повернулся к моряку. — Пока меня не будет несколько дней, будете за главных. Ирагим на тебе дивизия. Сидеть в обороне и носа за укрепления не казать. Господин Калязин, вы будете всем остальным хозяйством заведовать. Друг к другу прислушиваться. Не дай Бог, какую-нибудь свару начнете, обоим не поздоровиться. Меня знаете, я слов на ветер не бросаю. Не сводивший с него преданного взгляда, Ибрагим кивнул. Чего тут говорить, он за своего имама любого зарежет. Калязин тоже кивнул. Не дурак, понимал, что сейчас споры совершенно лишнее и сделают только хуже. — Сейчас, за пару часов нужно придумать, как заставить наших английских и французских «друзей», — особо выделил последнее слово, отчего всем стало ясно, что никакие это не друзья, а даже, наоборот. — Подождать несколько дней со своим главным штурмом. Надо их чем-то занять. Позарез нужно. Хоть в плен что ли сдайтесь, — добавил князь в ответ на недоуменный взгляд Калязина. Признаться, остальные тоже немного оторопели. — Шутка! Совсем что ли спите⁈ У кого какие идеи? Ну? Они должны три или четыре дня более или менее не шуметь, пока я не вернусь. Первым встрепенулся Калязин. Чего не говори, а у моряка голова хорошо «варила». Вдобавок, очень быстро ориентировался. Пока кто-нибудь другой будет соображать, этот уже решение проблемы имеет. Словом, готовый начальник штаба. — А может, действительно, попробовать эту самую сдачу в плен? — у горцев, сидевших напротив него, мгновенно лица каменными сделались. Едва ли не синхронно руки на кинжалы положили. Зарежут — глазом не успеешь моргнуть. — Я говорю, что можно начать фальшивые переговоры о сдаче в плен. Пусть они думают, что мы готовы сдать свои позиции… например, за сто тысяч фунт стерлингов. Думаю, такие деньги они не сразу смогут собрать, что даст нам немного времени… Не очень красиво, конечно, все это выглядит. — К черту красоту. Главное, чтобы сработало, — фыркнул князь. Идея ему понравилась сразу же. Англичане, если к ним обратиться, вполне могли поверить в то, что у русских завелись предатели. Они такое сами практикуют. За деньги мать родную продадут. Поэтому должны поверить. — Александр Николаевич, займитесь претворением этой идеи в жизнь. Вы предложили, вам и карты в руки. Как говориться, инициатива имеет инициатора. Решили особо не мудрить. Калязин должен был поговорить с одним из пленных английских офицеров и предложить ему сотрудничество. У них даже имелся подходящий кадр — полный трусоватый капрал из интендантов, который при одном взгляде на бородатых горцев свои портки дерьмом пачкал. С ним можно было завести особый разговор. Так мол и так, опостылело мне воевать, да и большие карточные долги висят, а я хочу жить хорошо и красиво. Этому англичанину помочь сбежать к своим, чтобы тот передал послание о сотрудничестве кому-нибудь из высокого командования. — История простая и понятная. Выполняйте, а я полетел… -//-//- Санкт-Петербург, Невский проспект 42. Ресторация «Кюба» господина ресторатора Излера. Первый ресторан Санкт-Петербурга с отдельными кабинетами. Тяжелая дверь с ярко начищенными бронзовыми ручками отворилась, пропуская внутри высокого худого господина в дорогом партикулярном сюртуке английского покроя. Сняв высокий котелок и обнажив абсолютно лысую голову, он равнодушным взглядом обвел роскошный зал. Не обратил внимания ни на золоченые статуи греческих нимф в проходах, ни на ярко-красные шелковые портеры на окнах, ни на неимоверно дорогой мрамор нежно-голубого цвета под ногами. Чувствовалось, что уже не раз здесь был. Едва увидев завсегдатая, к нему тут же бросился управляющий рестораном господин Излер. Пухлощекий, неизменно жизнерадостный, ресторатор так расплылся в улыбке, словно только что встретил самого близкого для себя человека. — Господин Векслер, добро пожаловать. Я так рад, что вы снова к нам зашли, — его голос излучал искренность, доброжелательность и неимоверное радушие. Наверное, именно так должен выглядеть самый лучший ресторатор в мире. — Вас так давно не было, что я уже начал волноваться. Прошу. Ваш кабинет уже приготовлен. Вам как обычно? Мясо с кровью, тушеные овощи и ирландский виски? Завсегдатай не удостоил его ответом. Молча прошел по коридору в направлении знакомого кабинета. Позади него семенил ресторатор, продолжая радостно о чем-то рассказывать. — … Сегодня у нас чудесное мясо. Просто тает во рту, — Излер даже причмокивал губами. Мол, это не просто мясо, это настоящая пища богов. — Наш повар сотворил шедевр. И это, господин Векслер, отнюдь не преувеличение! Это данно… В этот самый момент шедший впереди мужчина предупреждающе поднял руку, призывая замолкнуть. — У меня здесь встреча с одним господином. Его имя барон Вишневский, — нарушил молчание Векслер, останавливаясь у двери кабинета. — Сразу же проводите его ко мне. Ресторатор тут же начал рассыпаться в уверениях, что все сделает в лучшем виде. Однако его никто не слушал. Гость был уже в кабинете, плотно закрывая за собой дверь. В одиночестве мужчина был не долго. Он только успел попробовать кусочек мяса, как дверь отворилась, и внутри оказался крупный плотный мужчина с тонкими чертами лица и длинными черными, как смоль волосами, кудрями спадающими до плеч. Небольшие тонкие усики под его носом казались неестественными на его красивом холодном лице. — Господин Векслер? — спросил барон, усаживаясь в глубокое кресло и беря со стола бокал с вином. — Вы искали со мной встречи? Тот ответил не сразу. Некоторое время молчал, пристально рассматривая своего гостя. Наконец, заговорил, видимо, что-то решив для себя. — Итак, барон Вишневский Иохан Александрович из старинного шляхтеческого рода, из которого выходили многие самые знатные польские вельможи. Отец, Александр Зоранович Вишневский оставил вам лишь титул и огромные долги, которые вы старательно выплачиваете все последние годы, — размерено говорил Векслер, вытаскивая на божий свет все грязное белье своего гостя. — Стараясь заработать, вы хватаетесь за любую возможность. Мне порекомендовали вас, как человека со специфическими умениями. Ответьте откровенно, вы бретер? В ответ барон ухмыльнулся, показывая крупные лошадиные зубы. Отрицательно мотнул головой. — Нет, господин Векслер. Бретер — это заядлый дуэлянт и задира, готовый драться по любому поводу. Я же дерусь только по одному поводу — большие деньги, — не стал скрывать Вишневский. Эта встреча состоялась лишь потому, что ее устроили «большие» люди. Поэтому случайных людей здесь не могло было быть. — Вы хотите сделать заказ? Вижу, что хотите. Только учтите, я по мелочам не работаю. Если хотите наказать какого-то бродягу, студентика или оскорбившего вас дурака из мастеровых, то вам прямая дорога к амбалам[7] из порта. Это не мой профиль. Вишневский заложил ногу за ногу. Вынул из кармана сюртука золотой портсигар, инкрустированный крупными красными камнями и покрытый искусной чеканкой. Оттуда достал сигару, которую медленно раскурил. Движения были привычными, отточенными, отчего в нем угадывался заядлый курильщик. Говорило это все и о том, что этот человек знал себе цену. — У меня особый заказ и ценой вы будете довольны, — впервые за все время их беседы на лице Векслера появилось некое подобие эмоций. Кажется, он попытался улыбнуться. А может это и показалось. — Это непростой человек, который стал очень большой проблемой для серьезных людей. Вы окажете им услугу, разобравшись с этой проблемой… Единственное условие: все должно выглядеть очень естественно, чтобы никто не подкопался. Люди должны увидеть банальную картину: в столицу приехал неотесанный провинциал, своим свиным рылом влез во все места, которые только смог найти, нарушил все возможные правила приличия. Собственно, за это и получил по заслугам. — Имя и место, где я его могу найти, — нетерпеливо проговорил барон, пуская из сигары облако дыма. — Я должен все спланировать. — Его зовут князь Кавказский. Горец, в столице первый раз. Место и время я укажу позднее, — Векслер из внутреннего кармана сюртука вытащил пухлое кожаное портмоне и вытащил оттуда несколько ассигнаций. — Это аванс, господин Вишневский. Всего вам будет выплачено пятьсот английских соверенов. Примерно столько же в год получает управляющий Королевским Банком Великобритании. К этому времени барон уже вернул свою отпавшую челюсть обратно. Удивление сменилось настороженностью. Озвученная сумма была не просто велика, а очень велика. Соответственно, возникал вполне закономерный вопрос: почему за заказ платилась такая значительная сумма? В рублях это получалось примерно три тысячи, что уже кружило голову. Вишневскому обычно платили за вызов на дуэль конкретного человека от ста до трехсот рублей. Причем, триста рублей он получил лишь однажды, когда ему «заниматься» одним военным, весьма умелым фехтовальщиком. Здесь же сразу обещалась сумма в целых три тысячи рублей! — Я надеюсь, вы не возьмете теперь самоотвод. О вас говорят, что вы серьезный человек и вас ни что не может остановить. Величина награды — это признание вашего мастерства. Я уважаю настающего мастера своего дела и считаю, что труд такого человека должен быть оплачен по справедливости, — Вишневский, естественно, кивнул, полностью соглашаясь с этими словами. Кто в здравом уме откажется от лишних денег? — Прошу вас, сделайте все качественно. И тогда вас будет ожидать награда… -//-//- Верно говорят, что ночная кукушка обязательно дневную перекукует. Александра Федоровна, российская императрица, прекрасно знала эту истину и нередко ею пользовалась. Вот и сейчас, одетая в прелестный шелковый пеньюар, хрупкая женщина томным голосом спрашивала супруг: — Николя, этого нельзя оставить так, как есть. Нужно примерно наказать этого горца. Ведь, совершенное им бесчестие бросает свою тень и на тебя, как его государя. Нас просто не поймут в европейских столицах. Ты даже не представляешь, что они будут говорить… А она-то это прекрасно представляла. Родившаяся в Пруссии в Потсдаме, она до сих пор поддерживала связь со своими близкими из этого германского королевства. В последнюю неделю от своей кузины императрица аж три письма, в которых та в красках расписывала, какие гадости говорят в Европе о ней и ее супруге. Конечно, это причиняло Александре Федоровне страдания, от которых даже начался нервный тик. «Подливал масла в огонь» и кое-кто из придворных, передавая ей разные грязные истории обо всем этом. Естественно, она «давила» на супруга. — … Я видела их. Они же еще дети, — закатывала глаза женщина, прижимая руку мужчины к своей груди. — Некоторым из них нет и шестнадцати лет, совсем как нашему Косте[8]. Разве можно так позорить их. А если они наложат на себя руки? Этот великий грех же ляжет на тебя, Николя, — страдальческим тоном шептала она, закидывая прелестную ножку на императора. — Ты должен что-то сделать. Ради меня, Нико… — Я же не могу заключить его под стражу, Саша. Меня не поймет армия, в конце концов, — Николай Павлович, безмерно любивший супругу, вяло «отбивался». Честно говоря, он и сам считал всю эту историю «дурно пахнущей» и позорящий мундир русского офицера. Однако, на фоне последних неудач армии именно действия князя Кавказского были примером блестящих побед русского оружия. Словом, можно ли было наказывать за победы? — Перестань так смотреть на меня… Александра, чувствуя свою победу, усилила натиск. Ее изящная ножка заскользила выше по бедру мужчины, заставляя того тяжело задышать. — Хорошо, хорошо, — наконец, сдался он, жадно потянувшись к краю ее пеньюара. — Я выскажу свое прилюдное неудовольствие его действиями. Такое порицание окажет на горца гораздо большее воздействие, чем какое-либо физическое наказание. Поверь мне… [1] Свита Его Императорского Величества — в Российской империи в XVIII — начале XX веков группа военных офицеров, пользующихся особым доверием императора и используемая для выполнения специальных поручений. [2] История Крымской войны сохранила несколько весьма выразительных примеров отношения Николай Первого к рыцарским методам ведения войны. В частности, когда английский флот вошел на Балтику и приготовился бомбардировать крепость Кронштадт, было предложено запустить по ветру множество воздушных шаров с зажигательными бомбами. Морскими офицерами-авторами идеи прилагались обоснованные расчеты, согласно которым можно было при устойчивом ветре сжечь весь вражеский флот. Однако ответ императора гласил следующее: это не рыцарский способ ведения войны. [3] Имеются ввиду дельтапланеристы, которые во время междоусобных воин использовались в качестве вестников и разведчиков (события первой книги). [4] Война с ханом Джавадом — борьба за власть над кавказскими народами, описанная в рамках первой книги. [5] Джабраил — один из четырех особо приближенных к Аллаху ангелов-макаррабун. Отождествляется с библейским архангелом Гавриилом. [6] Светильный газ — смесь водорода, метана и угарного газа, получаемая при пиролизе каменного угля и нефти. С первой трети XIX в. указанный газ активно использовался для уличного освещения российских городов. [7] Именно так долгое время называли портовых грузчиков в городе. Слово происходило от арабского названия, означавшего сильного человека плотного телосложения. Изначально таким образом называли грузчиков-персов в портах нижнего Каспия и Волги. [8] Великому князю Константину Николаевичу, пятому ребенку императорской четы, в описываемое время как раз было около 15 — 16 лет ---------- Глава 18 Нет пророка в своем отечестве -//-//- Послание настоятеля церкви Покровов Пресвятой Богородицы Алексия архиепископу Тверскому и Кашинскому Савве. 'Благословите мя, Владыка. Обращается к Вам за пастырским советом и помощью настоятель церкви Покровов Пресвятой Богородицы Алексий. Помните, по прошлой весне были у нас с визитом, изволили голубцы с индюшачьими потрохами похвалить и рецепт записать. Припадаю к Вашей руке, Владыка, и прошу наставления в одном непонятном деле, ибо я пребываю в полнейшей растерянности. Второго дня в окрестностях сел Куликовка и Старое Синдрово Вышневолоцкого уезда приключилось весьма непонятное происшествие, от которого пришли в смятение многие здешние умы. …Поначалу ранним утром девица Прасковья дочь Ефима кузнеца из Куликовки гнала буренку на луг и услышала громкий глас с небес. Яркий свет в глаза светит. Задрала голову, а там ангелы. Крылья у них громадные, пол неба закрывают, голоса грозные и сильные, дорогу на Санкт-Петербург спрашивали. Девица сразу же бухнулась на колени и стала молитвы читать. Теперь все село то место на лугу за особое почитают. Мол, раз ангелы здесь явились, то и большой силой то место обладает. Собираются, докладывает староста селения, бревенчатую часовенку ставить. Ко мне уже за благословением приходили. … Апосля Никитка Звонарь со Старого Синдрова рассказал, что в ночь — полночь увидал у колодца чорта с бородищей до пупа и черненным ликом. Испужался сильно, заголосил на все село и дал деру в лес. Только поутру яго нашли. Весь бледный, дрожит, как осиновый лист. Яго спрашивают про вчерашнее, а он все одно твердит: в аду, мол, сильно жарко, вот черти и лезут к колодцу. … Дабы сразу ты не гневался Владыка про сие, скажу, что и Прасковья и Никитка умом здравы, спиртного не потребляют и в пустопорожней болтовне замечены не были. Девица Прасковья даже грамоту разумеет и до десяти счесть может. Я Владыка, как прознал про сие, не поленился и поехал в Куликовку и Старое Синдрово. Слышал про ангельское явление и от других сельчан — Аркашки с сыном, Машки Рябой. Даже староста Куликовки говорил, что видел в ночи яркий свет…'. -//-//- Сказать, что полет до Санкт-Петербурга прошел с проблемами, значит, ничего не сказать. Словно, всю дорогу на своем горбу дирижабль тащили. Сказались и спешка, и сырая конструкция, и не очень продуманное управления. Дирижабль нужно было еще «пилить» и «пилить», доводя до ума. Проблемы полезли почти сразу же, словно грибы после дождя. Сначала мучились с управлением, пытаясь приноровиться к непростому норову летучего корабля. Наполненный водородом[1], дирижабль не мог подниматься или опускаться просто так, по мановению рычага или какого-нибудь выключателя. Для спуска требовалось уменьшить подъемную силу, то есть выпустить немного водорода через выпускной клапан, для подъема — сбросить груз соответствующей массы. Естественно, если осуществлять эту процедуру слишком часто, то можно было, вообще, остаться без водорода. Когда же они приноровились, перед ними встала другая, не менее важная проблема — поиск воздушного потока, который совпадал с нужным для них направлениям. У дирижабля своего двигателя не было по объективным причинам, не веслами же по воздуху грести. Поэтому для полета приходилось использовать технология плавания парусника, ловившего ветер по ходу движения. Только как тут угадаешь? Не пальцем же тыкать? С трудом наловчились. У Али, одного из горцев-телохранителей, прямо настоящий нюх оказался на ветер. Нутром чувствовал, когда ветер меняться начинал. В такие моменты бородач обычно ухмылялся: мол, сейчас все его раны так ноют, что выть начинаешь. Вот так они и летали. Как только Али начинал кривиться и за раненный бок хвататься, значит, скоро погода измениться, а с нею и ветер направление поменяет. Поэтому пора искать другой воздушный поток. А настоящей бедой, с которой столкнулась в путешествии их команда, оказался навигатор, точнее его отсутствие. Смешно сказать, но ориентировались они по здоровенной, в полметра в обхвате, книге с пространным названием «Российский атласъ изъ сорока трехъ картъ состоящiй и на сорокъ одну губернiю имперiю разделяющiй». Других карт сейчас просто физически не было. А лететь по контурной карте, сказать по правде, то еще удовольствие. Попробуй, соотнеси схематичные изображения из атласа с реальными географическими объектами далеко внизу. Семь потов сойдет, не меньше. Оттого во время пути много раз возникали поистине курьезные ситуации, над которыми можно было ржать до посинения. Но им во всех этих случаях было совсем не до смеха. …Где-то на середине пути задремали и совершенно упустили из виду речушку, по руслу которой на столицу держали курс. Когда проснулись было уже поздно: кругом поля с лесами и плотный туман (короче, ни зги не видно). Куда лететь не понятно, чего делать не ясно. На лишние маневры у них не было ни времени, ни ресурсов. — Хаджи! Смотри, идет кто-то! — хорошо, что Али кого-то в этом белом мареве сумел высмотреть. По пояс светился через борт гондолы и рукой в сторону земли машет. — Сейчас спросим… Кричать с добрых тридцати — сорока метром бессмысленно, поэтому пришлось немного спуститься. Вдобавок, карбидную лампу зажгли, которая не хуже прожектора светила. Как в сторону земли яркий сноп света ударил, и остальные увидели пастуха, а точнее, пастушку — босоногую девицу лет двадцати в платке и простом сарафане. Впереди нее неказистая буренка брела, время от времени оглашая воздух призывным мычанием. — Девуш… Черт, как ее звать-то? — чертыхнулся Ринат, окликнув было пастушку. — Женщина, красотка, кто крайний в очереди? Для наклонившегося рядом, Али, похоже, такой проблемы, вообще, не существовало. Он резко перегнулся и гортанно заорал: — Эй, ты! Ты, ты! — ничего не понимающая дивчина испуганно охнула, когда над ее головой послышался громкий голос. Начала головой, как пропеллером вертеть: из стороны в стороны, из стороны в сторону. — Туда не смотри, дура, сюда смотри! Наверху мы! Наконец, та сообразила, откуда голос раздавался. Подняла голову и, обомлев, уставилась на плетеную гондолу с огромной белоснежной шелковой громадиной над ней. Не знай, что она там себе при виде этой картины напридумывала, но ногу у нее подкосились и она брякнулась на задницу. При всем при этом взгляда от дирижабля ни на миг не отрывала. Как завороженная, в самом деле. Видя такой эффект, Ринат оттер горца. Нечего заросшей до самых глаз рожей пугать девчонку. Здесь спокойнее, ласковее нужно. — Девица, не бойся нас. Мы простые путники, — начал было он ее успокаивать, но сразу же понял бессмысленность этого занятия. Та, словно окаменела. Сидела, икала и глазами моргала. — Лучше скажи, в какой стороне Санкт-Петербург! Бессмысленно. Девица хлопала глазами и время от времени начинала тихо мычать, напоминая свою же буренку. Похоже, культурный шок при виде дирижабля оказался для нее слишком силен. Не дай Бог, еще с ней что-то серьезное случиться: паралич разобьет, инсульт или инфаркт ударит. — Черт… Скажи, хоть как речушка ваша называется? Есть у вас поблизости речка? Ближайший город? — все его вопросы, словно в бездонную пропасть, падали: ни ответа ни привета. Похоже, придется что-то по проще спрашивать. — Как деревня ваша называется? Ты откуда такая красивая, черт тебя дери? — парень повернулся к горцу. — Али, посвети-ка ей фонарем в лицо. Что-то она совсем квелая. Пусть взбодриться немного. Тот подтянул фонарь ближе и направил его вниз, на девушку. Но, лучше бы не делал этого. От яркого света, светящего прямо ей в лицо, девица так визжать начала, что «хоть святых выноси». Настоящий боевой ревун[2], не меньше. — Туши, б…ь, туши скорее! Совсем девку напугали! Еще заикой останется! — рявкнул Ринат, тыкая локтем в бок горца. — Черт побери! Все равно спускаться придется, а то так и будем в тумане тыкаться, как слепые. Давай, потрави немного газ, будем нашего «Джабраила» сажать… Собственно, с этого момента начинался и второй довольно курьезный случай. Через несколько часов они нашли удобное место, где можно было «припарковать» дирижабль. До ближайшего села отсюда было не больше пары верст, что обещало для нашего путешествиясовсем недолгую задержку. Ринат пойти не смог, поэтому пришлось отправить второго горца, Вачу. Тот был общительный, языкастый, в связи с чем должен был без особых проблем справиться с заданием. — Вача, заодно свежей воды набери… И смотри, осторожнее там, — напутствовал его в дорогу, протягивая кожаный бурдюк для воды. — Народ здесь шуганный, может и вилами в бочину зарядить… Сглазил, похоже. Не больше часа вокруг дирижабля «стояла» тишина. Али ковырялся во внутренностях фонаря, Ринат перебирал бумаги с чертежами. — Что-то очень тихо… — пробормотал Ринат, с нехорошим предчувствием вглядываясь в темноту вечернего леса. — Не нравится мне эт… И словно в подтверждение его опасений со стороны села неожиданно грянул тревожный звон колокола. Тут же люто забрехали псы, едва не захлебываясь от злости. Стали раздаваться громкие мужские крики, женские вопли. Даже пистолетный выстрел грянул. — Вашу маму! Али, заводи Джабраила! — горец недоуменно уставился на него. Видимо, слово «заводи» не понял. — Черт! Скинь, говорю, малый груз, чтобы немного подняться! Давай, давай! Я пока лестницу скину. Вскоре, на окраине леса появилась движущаяся точка, быстро превратившаяся в человеческую фигуру. Вача, а это был именно он, несся по буеракам так, что и сайгак бы прослезился от зависти. Лишь бы только ноги не переломал, молил Ринат, пристально следя за ним. — Быстрее! Прибавь ходу! — крикнул парень, сложив ладони рупором. Позади показалась погоня — пять или шесть десятков мужиков, вооруженных чем попало: дрекольем, вилами, топорами, дубинами и даже скалками. — Уйдут, уйдут! Хватай, демонов! — надрывался самый голосистый из сельчан, кидая в беглеца то ли дубину, то ли копье. — У кого ружжо? Пали в няго! Кто-то, действительно, стрельнул из ружья или пистолета. Облачко белого дыма поднялось над преследователями итут же рассеялось. — Хватайся! Б…ь! Держи! — Вача, наконец, добежал до них, и с разбега прыгнул на веревочную лестницу. — Все! — одни махом парень отрезал веревки у двух грузом, заставляя дирижабль подпрыгнуть. — Подъем! Вверх! Не дай Бог, в оболочку попадут из пистоля. На небеса мигом отправимся, — нисколько не раздумывая, скинул еще один мешочек к с песком. Слова о взрыве были далеко не преувеличением. Над ними находилось под тысячу кубов водорода, которому было достаточно даже одной искры для воспламенения. Что случится в таком случае, даже думать не хотелось. Тут, вообще, ничего живого не осталось бы. Просто испарились бы все и вся: люди, дирижабль, деревья, накошенное сено. — Хаджи, я на месте… Ринат повернулся к забравшемуся в гондолу горцу и едва не проткнул его кинжалом, который все еще держал в руке. Вача, этот коренастый бородач, сейчас напоминал не человека, а какую-то жуткую образину: лицо в вонючей черной тине, длинные спутанные водоросли на всем теле, прилипшая к одежде и волосам солома. Немудрено, что крестьяне его приняли за демона или черта. — В болото по пути попал, чуть не утоп. А когда в селе у колодца хотел смыть с себя грязь, все и началось… Вот и все объяснение. Сплошная череда везения наоборот. Ринат с тяжелым вздохом отвернулся, не говоря ни слова. Просто нечего было на это сказать, все и так было ясно: их ждал полет вслепую… -//-//- В Большом Эрмитаже начинался придворный бал. Через многочисленные анфилады комнат спешили сотни кавалеров и их дам в роскошных туалетах, ослеплявших богатством платьев и красотой драгоценных украшений. Выделялись военные в парадных мундирах, тяжелых и массивных от плотного золотого шитья и богатых наград. Среди надменных чиновничьих масок с густыми бакенбардами и роскошными седыми усами то и дело мелькали совсем юные девичьи лица, с нескрываемым восторгов смотревших по сторонам. Встречались и чуждые глазу костюмы и мундиры представителей иностранных государств — послов и поверенных, неизменно приглашаемых на празднества. Поражало пышным великолепием убранство этой части дворца. Слепящие белоснежные стены и колоны буквально утопали в причудливой золотой лепнине. Многочисленные статуи греческих богов и античных героев взирали на гостей со стен и балконов, словно призывая их восхититься увиденным. Под ногами тянулись переплетающиеся между собой восхитительные узоры из плитки самых разных цветов и размеров, складывающиеся в цветастый мозаичный ковер. Вот уже отгремел полонез, которым традиционно претворялся придворный бал. Разошлись танцевавшие кавалеры и дамы. Освобожденная для танца середина огромного зала вновь начала наполняться гостями, принявшимися беседовать со знакомыми. — … Ваше императорское Величество, позвольте выразить свое искреннее восхищение. Шарман! Великолепно! Ни в одном из европейских двором… — перед дефилирующей императорской четой склонился в поклоне пухлый мужчина в дорогом парчовом сюртуке и несколько обтягивающих его ноги брюках. Лицо его в этот самый момент буквально излучало флюиды неземного блаженства. Казалось, еще немного и он упадет на пол, содрогаяськонвульсиях. Николай Павлович, не любивший такое откровенное подхалимство, нахмурился, что не укрылось от придворного. Тот тут же сменил тон, избавившись от «меда» в голосе. Сделал какой-то придворный комплимент государыне и сразу же откланялся, коря себя за неудачу. — Прекрасный бал, Ваше Величество, — императору уже кланялся другой придворный, высокий и седой, как лунь мужчина, за спиной которого держался в напряжении юный, совсем «зеленый» корнет. — Позвольте Вам представить мое сына! Юнец вышел из-за спины отца и вытянулся «во весь фрунт», едва не поедая глазами императора. Прекрасно сшитый мундир придавал ему мужественность, сглаживая юношеские черты. — Здравия желаю, Ваше императорское Величество! — выкрикнул корнет, в конце едва не «дав петуха». Император окинул молодого офицера благосклонным взглядом, и хотел было что-то сказать, как обратив внимание на одну странность. Прямо через заполненное гостями пространство зала пробирался шел флигель-адъютант из его свиты. Явно спешил, стараясь, то обойти очередного внушительной величины придворного, то проскользнуть между парой других. При этом лицом он делал отчаянные знаки, похоже, пытаясь привлечь к себе внимание. Недоуменный император кивнул корнету, который так и не дождался от государя ободряющих слов, и пошел на встречу свитскому. — Что за вид? — пожурил он стройного, но широкого в плечах, офицера, лицо которого было покрыто красными пятнами. От волнения, не иначе. — Ваше императорское Величество, во дворец прибыл князь Шамиль Магомедович Кавказский и просит срочной аудиенции, — скороговоркой доложил флигель-адъютант, чуть приглушая голос. Правда, это не помогли, слишком много вокруг было лишних ушей. Через несколько минут известие о прибытии самого известного в столице возмутителя спокойствия дошло до каждого гостя. — Сказал, дело жизни и смерти. На лице Николая Павловича отразилась работа мысли. Государь совершенно искренне недоумевал, как князю удалось так скоро оказаться в Петербурге. Его же не должно было здесь быть еще около двух — трех суток. Как такое могло случиться? Не дружит ли он в самом деле с духами, как про него злословили злопыхателя? — Приведи его в Малый зал, — бросил император и развернулся к супруге, внимательно слушавшей весь этот недолгий разговор. — Дорогая, вынужден оставить тебя одну. Меня ждет разговор с известной тебе персоной. Хотел было уже уходить, но она его остановила касанием руки. — Я бы желала присутствовать при вашем разговоре, — просительно проговорила она, смотря ему прямо в глаза. — О князе в последнее время ходит просто немыслимое число слухов и сплетен, — у нее заблестели глаза. Недавний непримиримый противник империи, живое воплощение пророка для тысяч горцев, прозванный англичанами «Мясником», вызывал у нее живое любопытство. Ее интерес подогревали и многочисленные слухи о его, скажем так, невиданной мужской силе. Поговаривали, что он имеет около сотни сыновей и дочерей, постоянно возит с собой гарем из двух, а то и трех десятков красавиц. Ей хотелось познакомиться с ним, посмотреть вблизи, чтобы убедиться в правдивости или, наоборот, во лживости этих сплетен. — Ты должен его мне представить. Хочу посмотреть, что это за человек. Криво усмехнувшийся, император кивнул. Конечно, эти слухи доходили и до него, правда, вызывая у государя лишь дикий смех. Ему-то было прекрасно известно, что вокруг имени князя Кавказского намешано слишком много лживого и не соответствующего действительности. — Прошу твою руку, — императорская чета неторопливо двинулась в сторону Малого зала, по пути кивая или перебрасываясь короткими фразами с придворными. — … Дорогая, я долго размышлял над твоими словами о том, что князь своими действиями наносит империи вред. Признаюсь тебе, что многое в твоих словах нахожу правильным и справедливым. Россия веками вела себя самым подобающим образом в войнах, высоко неся знамя благородства и чести. Еще князь Святослав, собираясь в поход, отсылал своим противникам послание со словами — «Иду на вы!». Разве это не пример настоящего благородства в те далекие времена, когда и рыцарей- в помине не было. Супругу кивала прелестной головкой едва ли не каждому его слову. С ее губ не сходила умильная улыбка, когда она смотрела на государя. Сейчас затянутый в красивый военный мундир, супруг в ее глазах являл именно тот образ настоящего рыцарства, о которой только что с таким пафосом вещал. Казалось, одень его в средневековые доспехи и он тут же отправиться освобождать Гроб Господен от неверных. — … Я тебе обещаю, дорогая, что русская армия никогда больше не запятнает себя бесчестной победой, — продолжал вещать с гордо поднятым подбородком Николай Павлович. — Лучше смерть, чем бесчестие… В кабинет, где они расположились в ожидании князя, были приглашены и другие лица. Рядом с императорской четой стоял глава Третьего отделения Его императорского величества Канцелярии граф Бенкендорф, с невозмутимым видом вертя в руках небольшой томик какого-то французского поэта. У окна двое седовласых генералов с драгоценными орденами на груди, о чем-то негромко беседовавших. Ближе к двери расположился австрийский поверенный, через монокль пристально рассматривавший присутствующих. Последнего пригласил сам император, чтобы показать свою приверженность к «благородным» методам ведения войны и неприятие бесчестных. — Итак, господа, я пригласил вас, чтобы сказать… — начал было говорить император, приняв героическую позу: левая рука за спиной, права впереди, грудь колесом, лицо открытое, взгляд устремлен вдаль. Но дверь кабинета резко распахнулась и внутрь вошел тот, о ком так много было разговоров в последние дни. Имам Шамиль был в своей неизменной белоснежной черкеске, перетянутой узким поясом с наборными серебряными бляшками. На его груди широкой лентой тянулись газыри — искусно сделанные из серебра пенальчики для пороха и пуль. Из под низко надетой мохнатой папахи «рвался» упрямый взгляд. — Желаю всем здравствовать, — глухо произнес имам, держа в руках большую охапку свернутых листов. — Государь, я прибыл по твоему повелению. — Хорошо, что прибыли, князь, — император ответил кивком на его поклон, сложив руки на груди. — Вынужден сказать, что я недоволен вами, — лицо у императора стало неприятным: злым, с каким-то оттенком презрения. — До меня дошли известия, что вы совершаете в высшей степени бесстыдные поступки, которые позорят не только вас, но и меня, вашего государя. Позволять себе в отношении, пусть и врагов, неблагородные действия просто непозволительно! Вся поза государя буквально «вопила» о его неудовольствии: выставленная вперед нога, покачивание головой и искривленный рот. Эдакий учитель-наставник, занятый поучением недалекого недоросля. Для полноты картины не хватало лишь пучка розг и лохани с солью для их вымачивания. Весьма красноречиво молчали остальные присутствовавшие при этой сцене. Седовласые генералы, подбоченясь, выставили вперед грудь с наградами, смотрели на князя свысока и осуждающе. Словно говорили: мол, как ты посмел такое совершить, подлец и мерзавец. Самую душу плюнул. Кривился Бенкендорф, явно тоже осуждая некие действия князя. Лишь лицо австрийского посланника едва не лучилось от счастья. Казалось, сейчас лопнет, так ширилась его улыбка. — Что же вы молчите, сударь, как нашкодивший юнец? Совершили проступок, имейте смелость ответить за это! — задетый за живое молчанием и отсутствием всякой реакции со стороны князя, император перешел на повышенные тона. — Ну? Мы ожидаем вас. Стоявший все это время словно скала, имам ощерился так, что его улыбку модно было принять за оскал хищного зверя. — Думал, мне уже и слова сказать в свое оправдание не дадут, — его голос был звенящим, едва сдерживающим внутренне, рвущее из него, напряжение. — Только не чем мне оправдываться. Слышите⁈ Как давил я врагов, так и буду их давить! Горец, тряхнув мохнатой папахой, посмотрел при этих словах прямо на австрийского посланника, который тут же сбледнул с лица. — А вам всем, блюстители чести и благородства, вот что покажу… [1] Первый воздушный шар, созданный на водороде, был запущен 27 августа 1783 года. Произошло это на Марсовом поле. На глазах двухсот тысяч человек шар поднялся так высоко, что за облаками его уже не было видно. Через 1 км водород стал расширяться, вследствие чего оболочка шара разорвалась, и аэростат упал на землю в деревеньке недалеко от Парижа. [2] Ревун — специальное устройство, предназначенное для подачи звукового сигнала в системах оповещения и тревожной сигнализации переменного тока. ---------- Глава 19 Верить можно лишь поступкам. Слова могут обмануть -//-//- Император, не видя никакой реакции на свои слова — ни раскаяния, ни сожаления, уже перешёл к откровенным оскорблениям, что, естественно, не осталось незамеченным со стороны присутствующих. У свитских офицеров, всегда себя мнивших солью земли, на лицах такие презрительные гримасы держались, что ударить хотелось. Вслед за ними кривилась и придворные дамы время от времени томно вздыхавших, словно здесь звучало что-то ужасающее. А австрийский посланник, вообще, не скрывал своей радости: довольно скалился и что-то шептал про себя. — Теперь мне стало совершенно ясно, что Мы поспешили, жалуя вам княжеское достоинство, — он не говорил, а буквально цедил из себя эти слова. — Человек, запятнавший свою честь, не может быть российским князем. Это просто немыслимо, заявляют мне придворные. Своими действиями вы позорите благородное сословие, уподобляясь низкому человеку. Вы что-то можете ответить? Или остатки чести и стыда не позволяют вам и рта раскрыть! Действительно, князь все это время стоял и не раскрывал рта, хотя сказать ему точно было что. Ринат все это время крепко сжимал губы и уговаривал себя сдерживаться, чтобы не сорваться и не нарубить дров. Что уж говорить, кулаки так чесались, что дышал через раз. — Отчего же, есть что сказать и даже показать, — глупо, скрывая злость, начал парень. — А чего я такого недостойного сделал, позвольте спросить? — он вдруг резко развернулся и медленно обвел присутствовавших взглядом. — Сейчас перечислю вам, чтобы никаких недомолвок не было. Вот после и скажете мне, как плохо я поступил… Князь сделал знак одному из слуг, который держал принесённую им во дворец большую кипу бумаг. Это были самый настоящие фотографии, сделанные одним пленным англичанином. Специально отобранные, они должны были помочь ему все рассказать в красках. — Начну, пожалуй, — многообещающе проговорил он, поднимая вверх руку. — Мои люди ночью взяли в плен целого командующего тыловым лагерем английского лорда Блекстоуна и в одних подштанниках привели его в Севастополь. По пути лично мною ему были отвешены пара хороших затрещин, а в лагере вдобавок и палок приказал ему дать. Среди придворных тут же пошла волна возмущения. Послышались возмущенные щепотки, вскинулись негодующие лица и засверкали презрением женские глаза. От австрийского посланника донеслось что-то про варварство и жестокость. — Жестоко, значит⁉ А знаете, что этот самый лорд Блекстоун сделал? Не слышали? При обустройстве экспедиционного лагеря для союзных войск искомый англичанин приказал сжечь русскую рыбацкую деревню, находившуюся на берегу. Она, видите ли, мешала. А жителей, чтобы никому ничего не рассказали, в домах заперли! Всех, от мала и до велика! Кто-то из женщин побледнел во время рассказа, беспомощно оглядывая своих кавалеров. Но основная масса недоверчиво хмыкала. Мол, слишком уж невероятным выглядит это обвинение. Даже сам император в сомнениях покачал головой. — А как вам это?– стоявший наготове, слуга тут же развернул перед собой огромную фотографию. Почти формата А3 фотография прекрасно позволяла все рассмотреть. — Это, господа и дамы, новомодное изобретение — фотография[1], позволяющая фиксировать реальную действительность с помощью специального аппарата. Здесь запечатлены остатки сожжённой деревни Симкино с обугленными телами и командованием англо-французского экспедиционного корпуса. Фотография была обнаружена моими людьми в фотографической лаборатории англичанина господина Белла, являвшегося официальным фотографом 34-ой кавалерийской дивизии… Обратите внимание, какие довольные лица у англичан! Слуга с фотографией на вытянутых руках медленно проходил мимо придворных, которые с выражением дикого изумления на лицах разглядывали невероятно четкое чёрно-белое изображение. — На заднем плане отлично видны сгоревшие тела! Их даже какой-то солдат лопатой трогает… Император, не говоря ни слова, отобрал у слуги фотография и принялся ее изучать. — Пойдем дальше. Вашему вниманию предлагается еще одна очень «живописная» фотография, — князь поднял руку, привлекая к себе внимание. В этот момент следующий слуга, лощенный молодой парень в красном фраке, выносил следующий плакат-фотография. — Я вам даже подпись переведу с английского под фотографией — «Русское сафари». Это, господа и дамы, те, кого вы называете самыми цивилизованными людьми в Европе! Внимательно посмотрите! Видите, на кого эти улыбающиеся английские с ружьями поставили свои ноги⁈ Подскажу, если не видите. Это мертвые русские крестьяне, которых, прежде чем застрелить, заставляли бегать по полю подобно зверям. Ринат специально в ярких красках описывал каждую деталь фотографии. Каждый их присутствовавших здесь придворных должен увидеть и запомнить лицо войны, в которой господа из Европы творили то, что хотели. Нужно было выпятить каждую мерзость, каждую гадость, которую только возможно. — Да, да, господа, мы для них звери, быдло! А вот, господа и дамы, обычный деревенский погост, на котором они устроили нужник! Как вам такое? Как вам просвещенная Европа, которая гадит на могилы наших предков? — парень показывал рукой на следующую фотографию, которую нес еще один слуга. — Мне это не нравится! А вам? Довольны, что эта нечисть гадит на кладбище? А остальные фотографии, вообще, не требуют моего рассказа. Смотрите сами… Перед глазами придворных стали проходить самые разные фотографии. Вот фото изнеможённого еше не старого мужика в старом армяке, подвешенном за руки на дереве. Внизу виднелась выразительная подпись на английском — «Конокрад». Следующей слуги несли фотографию с четырьмя разновозрастными мальчонками, исхудавшими до невозможности. Они жадными взглядами смотрели на обедавших у костра солдат-шотландцев. — Ну? — через некоторое время Ринат отошел от окна и остановился на середине зала. Кто еще хочет пожалеть бедных англичан и французов? А русского человека вам не жалко? — теперь уже он смотрел на них с презрением. Скользил взглядом по роскошным нарядам изнеженных дам, по сверкающим от обилия золотого шитья мундирам господ-офицеров, по сытым лицам высших чиновников. Князь ясно давал им понять, что они «воюют» совсем не за тех. — Вы ведь русские? Если русские, то почему вам жалко врагов? Она из дам, когда Ринат остановил на ней свой вопрошающий взгляд, с тихим возгласом закачалась и начала падать. — Я вам клянусь, что… — он с нескрываемой кровожадностью ухмыльнулся. — Буду резать эту нечисть, как баранов. Если и тогда они не уберутся с нашей земли, на кол сажать стану. Увидев посеревшего лицом австрийского посланника, Ринат резко развернулся в его сторону. Кивнул и пошел ему навстречу. — А ты, господин-хороший, что думаешь про сажание на кол врагов России? Бедняга подумал невесть что, раз быстро засеменил ножками назад. Пятился так, что буквально снес спиной роскошную вазу, стоявшую на постаменте. Весь вжался в стену, сильно посерел, даже икать от страха начал. Кривые ножки в обтягивающих брюках подогнулись и пухлое тело начало оседать на пол, а из под блестящих лакированных туфель расплывалась желтоватая лужица. Похоже, в красках представил себе, как его сейчас на кол будут сажать. — Князь! — вдруг раздался повелительный окрик императора. — Князь оставьте его, видите ему плохо! Эй, кто-нибудь, дайте господину графу нюхательной соли! И уберите за ним! Немедленно! А вы, князь, подойдите сюда. Сделав «лицо кирпичом», Ринат развернулся на месте и направился к императору. Похоже, он своего все-таки добился — государь взглянул на войну и с другой стороны. — Это не фальсификация, князь? — голос Николая Павловича звучал негромко и несколько растерянно. В его руках еще находилась одна из фотографий, которую он неосознанно мял. Видно, все поверить не мог, что можно так запросто, как тараканов, убивать простых людей. — Они взаправду делали это? Государь не был невинным мальчиком с идеалистическими взглядами. Естественно, понимал, что на войне стреляют, колют, словом, убивают. Но император был твердым приверженцем рыцарских правил, согласно которым воин сражался с воином, а не с обычным человеком. Увиденное же шло вразрез его картине мира. Солдат не издевался и не убивал женщин, безоружных и детей. — Да, государь…Они и похуже вещи творили в Индии, Кении… Один мудрец сказал, что по делам ты узнаешь их, — Ринат блеснул мудростью, которая словно специально всплыла в голове. Скорее всего, остатки вузовских знаний. — Их дела — обман и смерть, а речи — мед, — это уже он сам придумал. — Не верь им. Сказал и многозначительно замолчал. И так уже такого наговорил, что можно было прямо отсюда «отправиться по этапу» в места не столь отдаленные. Вон даже император хмуриться начал, что делало его лицо откровенно пугающим. — Думаю, князь, на сегодня вашу аудиенцию следует завершить. Мне нужно все хорошенько обдумать. Завтра жду вас к десяти часам. Прошу не опаздывать, — кивнул ему Николай Павлович, давай понять, что следует уходить. — Эти листы оставьте… -//-//- На широком крыльце дворца Ринат остановился и тяжело вздохнул. Настроение было какое-то странное, двойственное что ли. С одной стороны, сделал именно то, что хотел. Добрался до императора в кратчайший срок, предъявил ему доказательства зверств врага. С другой стороны, почему-то нужного эффекта от своих действий не увидел. Такое было ощущение, что император до конца ему так и не поверил. — Хм, и что теперь? — довольно громко пробормотал он себе под нос. — Что изволите, Ваше Сиятельство? — тут же отозвался рядом стоявший солдат-преображенец, провожавший князя к выходу с территории дворца. Ему показалось, что его о чем-то спросили. — А? — недоуменно посмотрел на этого белобрысого детину Ринат. — Это я не тебе, братец. О своем задумался. Вот, думаю, как нужно с врагом сражаться, если он изворотливый, как змея. Говорит одно, делает другое, а думает, вообще, третье. Усатый блондин в ответ хмыкнул и поднял на уровень груди свой кулачище, размером с детскую голову. Помолчал немного, а затем потряс кулаком. — Так, чего тут думать, Ваше Сиятельство? В рыло надо бить. Чем сильнее вдаришь, тем смирнее вражина станет, — простодушно улыбнулся солдат. — У нас на селе так и было. Бывало прет он на тебя, срамными словами поливает, а сам свинчатку в рукаве прячет. Ты молча раз ему в рожу сунешь… Ой, прошу простить меня, Вашу Сиятельство. Теперь пришла очередь Рината улыбаться. Рассмешил его солдат своей непосредственностью и прямолинейностью. — Держи, братец, рубль тебе. За совет благодарю. Так, наверное, и придется сделать, — проговорил князь, начиная спускаться по лестнице. — Придется повышать ставки… Незатейливая болтовня часового стала для него тем знаком, который помог принять решение. Похоже, убедить императора ему так и не удастся, как он надеялся. Ведь, государь больше доверял своему окружению, которых все устраивало и ничего не хотелось менять. А, значит, ему придется вновь действовать одному и, соответственно, надеяться только на себя и свои знания. — Один против целой империи… Хм, против англосаксонской империи, — хмыкнул парень, пересекая дворцовые ворота и выходя на полную людей площадь. — Значит, бить нужно наверняка… Черт! Чертыхнулся он, сталкиваясь с кем-то плечом. Видно, задумался над своими мыслями и неловко столкнулся с прохожим. — Ай, сударь, — от фигуры в длинном плаще с глубоким капюшоном, вдруг раздался обиженный женский вздох. Ринат с виноватым видом быстро развернулся и подхватил девушку, которая начала заваливаться в сторону. От неловкого движения с ее головы спал капюшон, обнаживший огненно-рыжие волосы, стянутые золоченным ободком. Прямо перед его глазами оказалось мраморное, почти кукольное личико с поразительно голубыми глазами. «Почти Мальвина», сразу же всплыло в его голове. — Прошу простить мою неуклюжесть. Я… Я просто был ослеплен вашей красотой, — нашелся что сказать Ринат, с трудом отводя глаза от глубоко декольте девушки, открывшегося его взгляду. А посмотреть нам было на что: крупные жемчужные полушария стояли торчком, в ложбинке между ними утопал золотой кулон с огромным опалом. — Еще раз прошу меня простить. Я могу как-то загладить свою вину? Что угодно? Может достать звезду? — сама собой вылезла глупая шутка. Видно, действовали женские чары. У той медленно раздвинулись полные алые губы, показывая розовой язычок. Незнакомка соблазнительно облизнула губы. Лишь после этого заговорила: — Не нужно… Разве только помогите сзади поправить мой плащ, который вы так неуклюже смяли, — очаровательной головкой она кивнула себе за плечо. — Там ремешок с пуговкой, которая, видимо, отстегнулась. Застегните, сделайте милость. Конечно, не проблема. Ринат вновь улыбнулся, только на этот раз понимающе. За такими просьбами обычно следовали другие, очень пикантного свойства. Он коснулся ее чуть выгнутой спинки и опустился немного ниже, где и должен быть тот искомый ремешок с пуговкой. Ладонь скользнула правее, затем левее, но никакого ремешка на месте не оказалось. Неужели оторвался⁈ Его щупанья уже становились откровенно неприличными в таком людном месте. В этот самый момент, когда Ринат уже хотел сказать об отсутствии ремешка, его щеку обожгла сильная пощечина. Если только искры из глаз не посыпались, такой силы был удар. — Хам! Что вы себе позволяете⁈ — раздался гневный вскрик, и на него уставилось полное гнева кукольное лицо незнакомки. Только сейчас в нем не было и грамма жеманства. Это была самая настоящая скандинавская фурия: ноздри тонкого носика гневно раздувались, кривились губы, изгибались брови, из глаз едва молнии не били. — Негодяй! — размахнувшись, она еще раз приложила его ладошкой. В этой хрупкой с виду девице оказалось столько силы, что можно было лишь удивляться этому. — Я буду непременно жаловаться на вас! Честно говоря, у Рината даже слов не оказалось, чтобы ответить ей. Он уставился на нее с совершенно диким видом, вообще, не понимая что могло произойти. Ведь, только что она мил ворковала с ним, едва не на шею вешалась. Голос был словно мед, а глаза такое обещали, что можно было уже штаны снимать. И тут такое! Как это все понимать⁈ Не успев ничего сообразить, парень проспал и новый удар. Правда, на этот раз это была не пощечина. Подошедший слева крупный плотный господин с черными как смоль волосами резко хлестанул его по щеке перчаткой. Тоже довольно больно оказалось. — Вы подлец, сударь! Я видел, как вы оскорбили даму! — незнакомец встал в благородную позу, выпятив грудь вперед, отведя плечи назад и подняв подбородок. — Вас, видно, давно не учили манерам, которые приняты в приличном обществе… Вокруг них тем временем быстро собирались люди, среди которых были и важные господа, и блестящие офицеры с дамами, и обычные мастеровые с дымящими цыгарками. Словом, весь Петербург. — … Хотя вас извиняет, что вы прибыли издалека, где совсем не общались с благородными людьми. Наверное, общались с баранами? — ухмыльнулся незнакомец, тряхнув длинными черными, как смоль волосами. — Тогда с вами все понятно. На баронов сразу же среагировали окружающие: одни хмыкнули, другие улыбнулись, третьи откровенно заржали. Всем уже было понятно, к чему идет дело. — Надо бы ответить за свои слова, — глухо проговорил Ринат, с трудом сдерживая себя от необдуманных поступков. Глубоко внутри он клял себя самыми последними словами, что попался на этот дешевый, но чертовски красивый, «развод». — Готов ответить? — Я, сударь, всегда и ко всему готов, — красуясь перед публикой, усиленно улыбался противник. Прямо таки излучал уверенность в себе и необыкновенное благородство. Настоящий победитель ужасных чудовищ и спаситель прекрасных и обязательно невинных дев. — Вы вызываете меня? А вот в этом была загвоздка, с которой было не все так просто. Дело было в том, что вызываемая сторона, согласно дуэльному кодексу, могла выбирать оружие. А, учитывая прекрасно подготовленную ловушку, позволять противнику выбрать оружие, было бы просто непозволительной роскошью. Что тогда? [1] Англичанин Роджер Фентон в 1955 г. сделал серию документальных снимков Крымской войны, став первым официальным военным фотографов. Интересно, что фотографии специально не снимал ужасные вещи, которых немало на войне. Все его фотографии парадные, полные лоска. ---------- Глава 20 Придется немного задержаться -//-//- Тишина вокруг них изрядно затянулась, что стало причиной откровенно презрительных взглядов бретера. Поляк даже не скрывал, что своего отношения. Снисходительно оглядывал собравших горожан, всем своим видом показывая, что он готов к дуэли и ни сколько не боится, а вот тот горец… — Видите господа, как бывает, — Вишневский широко улыбался. Едва не светился от показного благородства. — Хочешь привлечь к ответу наглеца, а тот трусит. Естественно, вслух он никого не оскорблял, но толпе и так было все понятно: где тут герой на белом коне, где трусливый лавочник. Смешки и издевательский шепот от людей раздавались все громче и громче. Во взглядах, обращённых к Вишневскому, наоборот, становилось больше восхищения и откровенного женского интереса. Ещё бы местные дамы не обратили внимание на такого красавца и героя, на их глазах вступившегося за женскую честь. Он словно сошел со страниц любовного романа. — Я, потомственный шляхтич, Вишневский Иохан Александрович, спрашиваю вас: что же вы молчите, сударь? — Вишневский продолжал мастерски отыгрывать свою роль, наседая на князя. — Неужели онемели? Ринат чуть дёрнул головой. И дураку было понятно, что его вынуждали бросить вызов. Для этого целенаправленно оскорбляли, очень грамотно выставляли на всеобщее посмешище. Словом, будучи он обычным местным дворянином, у него оставался бы лишь один выход — вызвать бретера на дуэль и, соответственно благополучно сдохнуть. Ведь, Вишневский профессионал, что тоже «читалось» в его поведении без особых затруднений. Сражаться с таким на его поле, себе дороже. Тем временем свое молчание парень и не думал прерывать, затягивая паузу ещё больше. Собравшиеся уже начали осознавать неправильность ситуации, не видя нужных в таком случае действий. Привычный шаблон разорвался: никто никого не вызывал, ни кто в ответ не соглашался. Даже Вишневский стал нервничать, чувствуя, как тщательно продуманное дело начинает разваливаться. Ведь, его жертва повела себя совсем не так, как он рассчитывал. — Я спрашиваю вас, что же вы молчите? — голос у поляка предательски дрогнул. Точно волновался, что жертва соскользнет с крючка. — Отвеч… Договорить ему Ринат не дал. Он ждал этого момента, специально нервируя его. Придуманный им ход должен был обставлен максимально эффектно, что, собственно, и было им сделано. — А кто ты, вообще, такой чтобы я перед тобой отвечал? — хрипло пробурчал он, напуская льда в голос. Сделав приставной шаг, Ринат резко сблизился с ним и коротко ударил в челюсть. Промахнуться здесь было просто физически невозможно. Прямой, хорошо поставленный, удар снёс Вишневского с ног. Вокруг них тут же воцарилась мертвая тишина. Казалось, даже городской уличный шум куда-то пропал. Стихло все: разговоров, шепотт, покашливания, конское ржание и крики птиц. Замершие с выпученными глазами люди едва дышали от полученного шока. Довольный созданным эффектом, князь рассмеялся. Однозначно, такого хода от него никто не ожидал. Думали, будут разговоры, оскорбления, за которыми последует вызов на дуэль. Ринат посмотрел на валявшегося бретера, со стоном державшегося за челюсть. Силен, собака, раз от прямого в челюсть так быстро оклемался. Значит, пора им заняться вплотную. — Ты, польская морда, научись прежде разговаривать, а потом уже с вопросами лезь… Князь ботинком наступил Вишневскому на причинное место, заставив того сразу же издать тонкий визг. — Ну, говори, какого черта тебе от меня нужно? — нажатием ногой он заставил его ещё сильнее взвыть. — Громче говори? Зубы в ладонь собери, может лучше станет. Поляка аж затрясло от бешенства от таких слов. — Вы…вывываю… шебя… — наконец, смог выдавить из себя Вишневский. — Дуэль… В ответ Ринат удовлетворённо хмыкнул. Дождался вызова. Получается, как надо сработала его придумка. Теперь оставалось лишь дело до конца довести. — Отлично, болезный! — парень убрал ботинок с его промежности, заставив того с облегчением перевести дух. — Раз выбор оружия за мной, то я выбираю кулаки… Да, дуэль у нас будет на кулаках. Буду котлету из тебя делать. Как место выберешь, пришлёшь в отель своего секунданта. И поторопить, пшек. Я очень занят. Уже разворачиваясь, Ринат услышал, как в спину ему полетели польские ругательства. Не узнать эти слова с невообразимым количеством шипящих звуков было просто невозможно. — Смотрю, у тебя слишком длинный язык, — бросил парень, останавливаясь на месте. — Сегодня исправлю это досадное недоразумение. Бросив это, князь пошел к ближайшей пролетке. Ему ещё нужно было до отеля добраться, куда он заселился. Не сделав и двух шагов, он наткнулся на хмурого жандарма с внушительными усами, с грозным видом преградившим ему путь. — А ну стоять! Куда прешь? Честных горожан в морду бить, а потом бежать⁈ — насупился жандарм, выпячивая грудь вперёд. — Микитка, подь сюды! Вяжи этого варнака и на пролетке в участок вещи. Тама крутить яго будем… Из толпы вышел тот самый Микитка, тоже жандарм, но званием меньше. Настоящим орясина, чуть ли не на две головы выше всех остальных в толпе. Широченные плечи, из которых торчали налитые силой руки. — Не балуй, — пробасил здоровяк, растопыривая руки в стороны на манер невода или рыбацкой сети. — Стой смирня, как яго высокоблагородие гутарит. Такого развития событий Ринат никак не ожидал. Не хватало ещё, чтобы его сейчас при всем народе прямо на дворцовой площади в пыли валять стали. Не доросли ещё. — Грабли свои убрал, каланча-переросток! — рявкнул он, выхватывая из-за пояса револьвер и направляя его прямо мордовороту в лоб. — Охренели что ли совсем? Я, вашу мать, князь Шамиль Кавказский! С самим государем-императором только что ручкался! По правое плечо тем временем возник Вача, которого он отправил за экипажем. У него тоже в руке появился пистолет. Другой рукой тот из-за пояса уже тянул второй револьвер. И судя по его довольной бородатой роже, он готов здесь пол города перестрелять, если нужно. — Совсем что ли ослепли⁈ Пришлось «засветить» царский подарок, кольцо-печатку с царским вензелем, полученную после недавнего показа тех фотографий. Не убивать же их в самом деле? Ведь, работу свою выполняют. — Ну? Есть ещё вопросы? Жандарм сообразил быстрее всех, или может у него просто зрение хорошее было. На его службе, правда, нужно и то и то иметь в полном порядке. Едва только рассмотрел гравировку с личным вензелем императора, как тут же вытянулся «во фрунт». Живот втянул, грудь колесом, подбородок в купола собора глядит — настоящий орёл, места начальства. Ну как на такого злиться? — Никак нет, ваше сиятельство! Обознались! — стоит и глаза и поедает. — Дозвольте проводить вас до пролетки? Может чем-нибудь посодействовать? Прямо на ходу подмётки рвет. Чувствует, шельма, что провинился. И парень уже махнул было рукой, отпуская его с миром, как ему в голову пришла здравая мысль — а, действительно, не воспользоваться ли его помощью. — А давай, любезный, — кивнул парень, давая знак двигаться за собой. Решил он с помощью жандарма все разузнать об этом странном поляке. Вообще, вся эта история с той очаровательной мадам и очень кстати появившимся защитником ее чести и достоинства выглядела очень странно. Как немного спали эмоции и он чуть успокоился, эта фальшь стала особенно видна. В голове тут же всплыла излишняя жеманность девицы и одновременно готовность довериться совершенно незнакомому человеку. Как еще можно было оценить ее просьбу подтянуть ее завязку на, пардон, крепкой, как орех, попе. Даже какая-нибудь прачка такое вряд ли позволила бы «при всем честном народе». Наконец, этот Вишневский выскочил именно в тот самый момент, когда это стало нужно. Любому ясно, готовились. — Как говоришь, мне тебя величать? — после этого вопроса жандарм даже приосанился. Как говориться, не каждый день твое имя спрашивает светлейший князь, который имел честь беседовать с самим государем-императором. — Спиридон Никифирович Любов? Хорошо. Вон, видишь, тех двоих — крепкого пшека с узкими усиками и миленькую девицу в темном плаще с капюшоном? К вечеру я должен о них знать все. Справишься, не обижу. Здесь задаток… В руку жандарма упал небольшой, но увесистый кожаный мешочек. Несколько золотых кругляшей тут же выкатилась на ладонь, заставив мужчину сглотнуть вставшей в горле ком. Считай, почти месячное его жалование. А сколько еще было точно таких же желтых червонцев в мешочке? Если по весу, то может и годовое жалование. Жандарм быстро спрятал монеты за пазуху мундира. Затем начал высматривать нужную парочку, запоминая их. После козырнул и тут же исчез в толпе, откуда через мгновение начал раздаваться его зычный голос, распекавший «на чем свет стоит» какого-то работягу. -//-//- Жизнь у жандарма, пусти и нерядового звания, в России-матушке была не сахар, как бы кто ни говорил. Служилую лямку приходилось днем и ночью тянуть, не обращая внимания ни на слякоть, ни на мороз. Скажут отправиться в другую губернию за какой-нибудь важной писулькой, среди ночи вскачешь на коня и помчишься, что есть духу. Или дадут повеление ввезти очередного злодея или политического на пересылку, отправишься за свои кровные. О новых званиях, если ты не родовитый дворянин и у тебе нет протекции, даже и не мечтай. Будешь жилы на службе рвать, дневать и ночевать в управе, а толку все равно никакого не будет. Как говориться, у каждого капитана или майора есть своя родная кровиночка, которая тоже хочет стать капитаном или майором. Вот таким не особо родовитым и без всякой протекции за спиной был и жандарм Спиридон Никифирович Любов, служивший в столичном управлении. Служил исправно: начальство уважал, подчиненным жить давал. Взяток не брал, ибо много не предлагали, а мало сам брезговал. Из всех богатств нажил небольшой дом в пригороде столицы, да часы старинные с кукушкой, доставшиеся от покойной матушки. А дороже всего на свете была ему его супружница, Ксеньюшка, как любил Любов ее звать. Души в ней не чаял. Из кожи вон лез, чтобы хоть чем-то ее порадовать. Бывало на последние деньги шаль персидскую возьмёт и ловит ее взгляд, улыбку. Чисто ангел и видом и голосом. Только вот горе, чахоткой заболела она. Прицепилась проклятая, никак не отцепиться. Все испробовали: и новомодные немецкие пилюли, и барсучий жир, и медвежье мало. Сотоварищи ему даже из Сибири мумиё присылали. Только бесполезно было. Угасала она на глазах. Врачи лишь руками разводили и одно талдычали: в горы или к морю ей надо, чтобы чахотку организм сам поборол. А как это сделать? Ведь, средства немалые нужны. Он уже думал дома продавать и вспомоществование просить на службе. Только мало получалось. Вот поэтому предложение от его сиятельства и оказалось для него, как манна небесная. Посмотрев в кошель, он едва не обомлел от увиденного. Там было почти двести рублей золотыми червонцами, чего должно было немало помочь. Позже, когда пришел на доклад к его сиятельству, то удивился еще больше. Его благодетель откуда-то узнал про его болезнь его супруги и вызвался ей помочь и в лечении, и в переезде поближе к горам. Оказалось, его сиятельство был тем самым знаменитым горским воителем, о котором очень много говорили еще месяц назад. Он сам читал в одной газете, что по одному слову имама Шамиля под его знамена могли встать больше пяти десятков тысяч воином. Еще поговаривали, что его сиятельство вместе со своими людьми бьет в хвост и в гривы англичан и французов под Севастополем. Словом руками и ногами Любов ухватился за свой шанс спасти свою супругу. Князь подарил ему настоящую надежду, что когда-нибудь он снова увидит ее улыбающейся и бегающей по цветущему лугу. За это сделает все, что ему скажет его сиятельство. К высказанной ему просьбе Спиридон Никифирович подошел особенно основательно, собственно, как и всегда делал. Не поленился вызвать филлеров, которые у них были на службе, чтобы приставить к искомым персонам. В самом деле, не самому же со своими подчиненными в форме за пшеком с мадам в плаще бегать. Те же мигом обо все догадаются. — Все исполнено, ваше превосходительство, — как раз возвратился один из филлеров, долговязый парень, рядившийся под разбитного мастерового. Весь был словно на шарнирах, в потрепанной тужурке с мятой кепкой на голове. Со стороны поглядишь, точно мастеровой, что любит за воротник заложить. — Проследил, как и велено. Чудно, что поначалу они порознь шли, а в переулке вместе стали. Любов сразу же «стойку сделал», словно гончая, почуявшая добычу. Сразу ясно стало, что эти двое только притворялись чужими друг другу. На самом деле они были хорошо знакомы друг другу. А зачем тогда «дурочку валяли»? Странно… — Еще что? — Проследил до самого места, до квартиры в доходном доме купца Решетникова. Там поговорил с кухаркой про этого пшека. Дал ей гривеник, она все и выложила, как на духу, — филлер оказался настоящим профи, просто кладезем талантов. Ничего от него было не скрыть, отметил для себя жандарм. — Этот пщек оказался весьма известной персоной, правда, слава о нем шла с душком. У жандарма недоуменно вытянулось лицо. Известная персона — это очень плохо. Ведь, ему совсем не по чину с такими «бодаться». Может обратно так прилететь, что мало не покажется. — Это Иохан Вишневский, шляхтич с польских земель, прибыл в Петербург примерно год назад. Почти сразу же начал бретерством промышлять. Говорят, за хорошую сумму готов любого на тот свет отправить, — продолжал долговязый, держа в руках блокнотик, но даже не сверяясь с ним. Значит, все помнит. — Значит, все тщательно фиксирует на задании, но отвечает без бумажки. — Кухарка сказала, что на его счету уже под два десятка человек. И, похоже, их скоро станет на одного больше… Последнее было сказано таким многозначительным тоном, что жандарм вопросительно вскинул голову. До него не сразу дошло, что этим хотел сказать филер. — Сказали, что у пшека три или четыре дня назад внезапно появились очень хорошие деньги. Он почти сутки кутил по-королевски: ходил к дорогим артисткам, к нему зачастил самый дорогой портной Петербурга, из ресторана каждый вечер привозят шампанское… Дама эта, сестра его, Настуся Вишневская кажный день у него бывала… Любов задумчиво огладил аккуратную бородку. Это совсем меняло дело. Похоже, его благодетель в настоящей опасности. Бретер явно получил заказ на его сиятельство и уже начал его отрабатывать. Ведь, сегодняшняя сцена на дворцовой площади была насквозь паршивой, подставной. Бретер устроил настоящее представление, воспользовавшись помощью сестры для этого. — Если все эти рассказы о Вишневском правы хотя бы на половину, его противнику на дуэли можно лишь посочувствовать… Все это подтвердилось, когда вернулся второй филер. Он ходил за дамой и тоже успел много разузнать о поляке. Его рассказ тоже принес много неожиданного. — … В Кракове больше двух лет Вишневский учительствовал в школе по фехтованию, обучая всех желающих науке обращения с клинком. Все это время считался лучшим фехтовальщиком Польши. Вроде бы как там на дуэлях только шпагой заколол семнадцать человек, — выкладывал филер, что ему удалось узнать. — Вдобавок ко всему этому мастерски стреляет: из револьвера, ружья и даже лука. Однажды на спор с пятидесяти шагов в гривенник попал из пистоля. Жандарм все больше и больше мрачнел. Картина вырисовывалась откровенно нехорошей для его благодетеля. Не дурак, понимал, что встреча бретера с князем, скорее всего, закончится смертью последнего. Последнее означало, что «плакали» его денежки для лечения супруги. И что тогда? Снова смотреть, как его Ксеньюшка начинает медленно угасать, как сорванный цветок в вазе. Смотрел куда-то вдаль, пытаясь сообразить, что же ему делать. Наконец, что-то решив для себя, Любов резко покачал головой. Нет, не бывать задуманному убийству! Первый раз за все время своей службы, он поступить так, как выгодно ему, а не кому-то другому. И пусть потом Господь спросит с него за все совершенное, но Ксенью обязательно спасет. — Так, Мишаня, и ты, Сашмай, — с таким давлением во взгляде посмотрел он на обоих филлеров, что те непроизвольно вытянулись перед ним, словно перед большим начальством. — Сейчас пойдем смотреть на эту птицу. Чую, здесь преступлением пахнет. А вы… Молодцы, орлы! — те мигом приосанились, рожи довольные стали, как у сытых котов. — Вот вам по пять рублев от меня! Как к этому пшеку сходим «в гости» еще получить по червонцу от нашего благодетеля. Что стоим? У нужного дома, солидного четырёхэтажного доходного дома купца Решетникова, оказались через полчаса. Пришлось еще в управу зайти, чтобы несколько надежных жандармов на подмогу взять. Пара лишних рук в таком деле не помешает. — Разговаривать с этим господином без всякого такого… — Любов сделал в воздухе крутящееся движение, намекая, что сразу «в морду бить» не нужно. — Сначала прихватим его, вежливо поспрашаем обо всем. А уж коли что и выяснится, то тогда… — и лицом мужчина показал, что в таком случае уже можно особо не сдерживаться. — Заходим! Только жизнь показала, что ей «начхать на все их планы с высокой колокольни». Едва они забарабанили в дверь квартиры, которую, по словам, кухарки снимал господин Вишневский, как оттуда донеслись польские ругательства. Из квартиры мастерски с выдумкой прошлись и по ним, и по их родным, говоря, что и им друг с другом нужно сделать. — Я, корнет Любов! Отдельный корпус жандармов! Немедленно откройте! — громко крикнул Спиридон Никифирович, давай своим молодцам знак ломать дверь. — На вас поступило… Договорить он не успел, так как раздалось несколько хлестких выстрелов, и в двери тут же появилась пара пулевых отверстий. Любов еле успел в сторону уйти, а то непременно бы попали. — Все, конец тебе, сука, — прорычал он, выхватывая свой револьвер. То же немедленно сделали и остальные. — Ломайте, робяты. Сейчас мы его, паскудину, мехом внутрь вывернем. Несмотря на новые выстрелы, дверь жандармы «на раз» вынесли. Одного парня, правда, легко задело. Он тут же осел на пол, схватившись за окровавленное плечо. — Живьем брать, суку! Живьем! — заорал Любов, влетая вслед за своими подчиненными. Повезло. Вишневский как раз из барабана револьвера старые гильзы выковыривал, а новые патроны готовился заряжать. В густом пороховом думы, заполнившим комнату, было видно, как он скрючился возле софы. Поляк с торжествующей ухмылкой начал поднимать заряженный пистолет, готовясь перестрелять ворвавшихся жандармов. Любов, считай, уже с жизнью простился за эти мгновения. Понимал, что такой мастерский стреок, как Вишневский, не промахнется и всех их тут положит. В барабане как раз было пять патронов. Каждому по пуле, и мигом душа в рай полети… или в ад. Остальные, кто ворвался в комнату первыми, уже в стороны попрыгали, уходя с линии стрельбы. Любов же не успевал, уже видя перед глазами черный зрачок пистолета. Бросаясь на пол, он закрыл глаза. Баах! Хлопнул выстрел! Тут же кто-то по-бабьи взвизгнул. — Не балуй, польская твоя морда! — вдруг послышался в установившейся тишине повелительный гортанный голос. Жандарм, лежа на полу, открыл глаза и столкнулся в насмешливым взглядом… его сиятельства, который стоял рядом и протягивал ему руку. Ногой он наступил на голову пшека, прижимая его прямо к полу. А в стороне ближе к окну лежала та самая девица, которая была сестрой Вишневского. Видно, князь «приголубил» ее кулаком. Валялась она в одних кружевных панталонах, сиськи, что вымя, наружу, а по лицу кровь течет. — Поднимайся, Никифорыч! Нечего разлеживаться. Нас с тобой ждут великие дела… Я вот решил прогуляться по городу. Слышу выстрелы. Думаю, нужно зайти. Вдруг, хорошим людям плохо? С черного хода зашел, а тут, правда, стреляют. Не порядок! — сам серьезен, не одна мышца на лице не дрогнет, а глаза веселые, шальные. Вот так с ухмылкой и произнес про великие дела. Любов понял, про что он лишь через пару минут, когда они все тут хорошенько обыскали. — Это что же такое, ваше сиятельство? — жандарм непонимающими глазами смотрел на кучу ассигнаций, кошелей с монетами и бумажками с описаниями разных людей. Были там еще и векселя с закладными, с десяток золотых часов. — Тут гумаги про то, кто куда и когда ходит, какие магазины посещает, с какими актрисочками[1] встречается… — А чего тут, Никифорыч непонятного? В самом деле, как маленький, — улыбнулся князь, умело обыскивая Вишневского и выкладывая обнаруженное из его карманов. — Этот вот господин-товарищ «работал» по заказам на конкретных господ. Очень ответственно, кстати, подходил к своему делу. Видишь, бумаги? Это он на каждого нужного человека досье собирал, чтобы легче было к нему «ключик подобрать». А в нужный момент вместе с этой подстраивал дуэль. А та красотка ему помогала, играя то сестру, то тетю, то просто прохожую… Любов перевел взгляд расхристанную девицу, которая даже не думала прикрывать вывалившиеся из-за корсета груди. Те, никак не меньше четвертого размер, нагло висели, целясь в жандарма оттопыренными вишневыми сосками. Видя такое внимание, она вдобавок ноги раздвинула и начала руками всякие непотребства показывать. Тьфу, сплюнул жандарм, остро захотев пройтись по ней плеткой для вразумления. — Прикройтесь, мадам! — бросил ей князь, поглядывая на ее эти художества. — Не старайтесь, ваши прелести никого здесь не прельщают. Точнее почти никого, — один из жандармов, молодой парень, не сводил с нее жадного взгляда. — Я бы на вашем месте, уже начал нам все рассказывать… Отвернувшись, князь продолжил шарить в карманах у поляка. В какой-то момент он вытащил какой-то свернутый листок, развернул и сразу же углубился в изучение его содержания. — Хм… вот тебе и поворот, — заинтересованно пробормотал он, поднимая глаза на старшего жандарма. — Тут оказывается лимонники отметились. Ах, какой подарочек. Просто праздник! Николя реально охреенеет от такого… Любов тут же напрягся. Больно уже взгляд у его сиятельства стал нехорошим, словно у душегуба какого-то перед делом. Так же глаза щурил, будто бы присматривался, как бы получше нож воткнуть. — Так, Никифорыч, подойди сюда… Ты у нас сейчас кто? Корнет, ведь? — жандарм кивнул. Мол, так точно, ваше сиятельство. Корнет. Для других чинов рылом не вышел. Последнее, правда, он не сказал, но тоном понять дал. — А хочешь, поручика получить или даже штаб-ротмистра? У Любова даже усы торчком встали. В груди такой закрутилось, что голос пропал. Неужели его сиятельство шутит? Или нет? Не-ет, не такой он человек. — Чего молчишь? Голос от счастья пропал, вижу, — улыбнулся князь. — Будешь меня держаться, Никифорыч, станешь штаб-ротмистром, как минимум, и заимеешь неплохой домик на море рядом с горами. Ну? — жандарм тут же так замахал головой, что она е него закружилась. — Спокойнее, спокойнее. Тогда слушай меня внимательно… Тут заговором англичан попахивает. Может даже против самого… Князь выразительно показал указательным пальцем на потолок. Проследив за его пальцем и добравшись взглядом до золоченной лепнины, жандарм побледнел. Так его проняло, что сначала в холод бросила, а потом в жар. Это же, его сиятельство, говорит про самого… [1] Нормальной практикой в указанный период было, когда актрисы театров имели обеспеченных покровителей, ибо они имели небольшой доход. «Гулять с актрисочками» означало иметь постоянную любовницу. Соответственно, известные актрисы были очень статусными любовницами и могли иметь несколько кавалеров. ---------- Глава 21 Эти конюшни чистить и чистить -//-//- А говорили, что среди жандармов были одни бесчувственные дуболомов, ни на что негодные бездари! Брехали, как бездомные псы! Жандармы — это вылитые чистопородные гончим, которые немедленно делают стойку, едва только почуют добычу. И ротмистр Севастьянов наиболее яркое этому подтверждение. Вона как живо возбудился: усы торчком стоят, лицо красное, аж обжечься можно, и глаза, вдобавок стали прищуренными, словно прицеливался. — Я готов, ваше сиятельство. Располагайте мною так, как считаете нужным, — незамедлительно поклонился он, с жадным любопытством ожидая дальнейшего разговора. — Что мне нужно сделать? Князь с трудом скрыл улыбку. Такое явное рвение радовало, обещая взаимовыгодное сотрудничество. Ему даже пришла идея, завербовать этого ротмистра. А почему бы и нет? Свой человек в такой структуре обязательно пригодится. И пусть тот пока в невеликих чинах. Как говорится, лиха беда начала. Он ему поможет подрасти, набрать опыта и влияния. — Ты, Никифорыч, не спеши. Сначала внимательно посмотри на все эти бумаги, — Ринат махнул в сторону разнокалиберных папок, которые свалились со стола. — Понимаешь, для чего это все нужно было Вишневскому? Парню важно было услышать ответ от жандарма и понять, насколько тот осознает ценность и значение этих бумаг. Откровенный дурак ему совсем не нужен был в союзниках. Требовался решительный, исполнительный, но в тоже время весьма сообразительный малый. Ведь, Ринат в ближайшем будущем планировал осуществлять немало не совсем законных мероприятий. — … Так это, ваше сиятельство, ясно, что пшек этот за разными важными господами следил, чтобы потом деньги у них вымогать, — заговорил жандарм, перелистывая страницы первой попавшей папки. — Был у нас один такой, прости господи, проходимец. За одной дамой ухлестывал, а та ему отворот поворот дала. Мол, недостойный он ейной ручки. Тогда он, стервец, выкрал ейные старые письма и стал грозиться их людям показать… Пришлось остановить его. Малый он точно расторопный и сообразительный, но явно любящий поболтать. Надо будет ему на счет этого отдельное внушение сделать. Ибо с болтливыми ему не по пути. — Ух-ты, ваше сиятельство, какая гумага! — вдруг воскликнул Любов, наткнувшись на что-то его очень заинтересовавшее. — Это же про дочку самого почтмейстера… — Стоп! Закрой, дурень! Нечего в бумаги лазить, а то быстро закатают в Сибирь за медведями надзор устраивать! Нам эти проблемы не нужны, — резко рявкнул на него Ринат, который сразу же «просек все расклады». В бумага могут быть имена таких людей, которым очень не понравится, что кто-то совал нос в их дела. Ведь, поляк обязательно обо всем расскажет, да еще пальцем покажет. А крайними они окажутся. — Все немедленно собрать! Все, до единой бумажки! В мешок и крепко завязать! Еще к нему двоих лбов приставить с шашками наголо! Потом спасибо скажешь! — добавил он в ответ на вопросительный взгляд ротмистра. — А мы пока с тобой вот о каком деле потолкуем… Жандарм, отдав нужное приказание, уже был около князя. Правда, сам время от времени бросал в сторону собиравших документы солдат внимательный взгляд. Сразу видно, что проникся ситуацией. — Никифорыч, дело пахнет керосином. Вишневский работал не сам по себе. Похоже, ему давали указание, с км нужно разобраться, а кого пока стоит оставить на закуску… Я одним глазом посмотрел на бумаги, и скажу тебе, что здесь вырисовывается политическое дело, — у ротмистра при этих словах глаза даже округлились. Ведь, политическими здесь и сейчас называли происшествия, которые угрожали политическому строю или самому императору.- И от того, как мы себя сейчас поведем, зависит наше будущее. Сделаем все грамотно, будет все хорошо: ты получишь новое звание и должность, признание товарищей и хорошую сумму от меня лично. Если же где-то обмишулимся, то будет худо… Готов, головой рискнуть? Тот, нисколько не медля, кивнул. А в глазах стояла такая отчаянная решимость, словно он на смертельное задание собирался. — Вот и славно. Волоки его в другую комнату. Я сейчас с ним привратно потолкую… -//-//- Повествование ведется от имени ротмистра Отдельного корпуса жандармов Павла Никифировича Любова… Следующие несколько дней ротмистр Любов запомнит на всю свою оставшуюся жизнь. Ничего подобного с ним еще никогда еще не случалось. Его сиятельство остался в одной комнате с тем подлецом пщеком, что разных господ и дам всякими непристойными предложениями шантажировал. Неизвестно, что с этим негодяем там творилось, но вскоре из-за закрытой двери начали раздаваться жуткие крики. Признаться, такого мне еще не доводилось слышать. Это что же надо было такое с человек делать, чтобы тот так орать стал? Неужели, его сиятельство… — А-а-а-а! Не надо! А-а-а-а! Прочь! Уходи! — истошный вопль уже превращался в истерический визг. — А-а-а-а-а! Не трогай! Не трогай! Я все скажу! А-а-а-а-а-а! Еще через некоторое время, во время которого я да и мои люди с удивлением и тревогой начали переглядываться, дверь комнаты отворилась и на ее пороге появился князь. Выглядел он так, что краше в гроб кладут. Весь бледный с жутковатой улыбкой на губах и капельками крови на лице. Вылитый вурдалак. — Все нормально, Никифорыч. Не смотри на меня волком! Не пью я кровь младенцев на завтрак, — ухмыльнулся князь в ответ на такой мой взгляд. — Просто пару пальцев сломал… А еще очень подробно описал, что с ним сделаю, если он не заговорит. Очень мне тогда не по себе стало. Аж всем телом вздрогнул. Слишком уж жутким повеяло от князя. На миг даже показалось, что на меня медведь посмотрел. У его сиятельства был такой же тяжелый, давящий взгляд. Встречался я как-то с топтыгиным в усурийском крае, когда одна ссыльного конвоировал. Точно такое же зрелище. Смотришь и гадаешь, броситься ли зверь на тебя или нет⁈ — Искусство, Никифорыч, великая штука, — тем временем продолжал его сиятельство. Сам, главное спокоен, как был, а вещи страшные рассказывает. Сразу видно, знатный душегубец. Такие вещи знает, что не каждый пыточных дел мастер расскажет. — Читай больше и тогда, как и я, сможешь очень живо описывать самые невероятные пытки. Иногда важно, не сделать что-то, а достаточно пообещать сделать это. Ха-ха-ха-ха! Вот, знаешь, например, братец, про пытку с помощью муравейника и скинутых портков? А про молодой бамбук, которым китайцы балуются? Не слышал? Так, наш пшек тоже не слышал. Пришлось все рассказать… Собирайся. Только мундирчик сначала переодень. Нечего им «светить», вдруг что-то не так пойдет. На адрес, который выдал Вишневский, мы с его ситятельством пошли лишь вдвоем. Он сказал, что в таком щекотливом деле лишние глаза и уши могут лишь помешать. Мол, сделаем все тихо и без пыли, для чего и двоих хватит. — А куда идем, ваше сиятельство? — не выдержал я тогда, когда они вышли на улицу. Ведь, его сиятельство так ничего мне и не рассказал толком. — Чего нам там понадобилось? Тот, не оборачиваясь, бросил: — А идем мы, братец, английского шпиона ловить. Представляешь, этот хитрец, умудрился во время войны спокойно работать! Не удивлюсь, если он здесь у всех на хорошем счету. И думается мне, что таких в Петербурге не мало… Кто их знает, вдруг они на самого государя наметились? Шпиона⁈ На государя-батюшку наметился⁈ Это что же за паскудина такая? В самом славном Петербурге⁈ От такого он весь аж похолодел. Рука сама собой к револьверу потянулась. От одной только мысли, что кто-то здесь в самой столице может готовить покушение на государя-императора, его тут же захлестнула волна негодования. Заскрипел зубами, лицо все скривилось. Шедший по улице ему навстречу мастеровой, увидев эти гримасы, так впечатлился, что сошел с дороги и креститься начал. — Слышь, братец, ты рожу-то по-проще сделай. Не привлекай к себе внимания, — донесся до меня в тот момент насмешливый голос князя. — А то людей пугаешь… Кстати, следующий дом, кажется. Аккуратный двухэтажный каменный дом, спрятавшийся за высокой стеной, тоже сдавался по номерам. Правда, проживающие здесь господа были далеко не «простого калибра»: сплошь важные чиновники из присутственным мест, генерал от инфантерии с супругой и несколько богатых промышленников. Просто так сюда не сунешься. — Не положено чужих пущать, господин, — едва они пересекли ворота, как из дворницкой вылез здоровенный амбал с палкойи дворницком фартуке и встал на их пути. — Коли хозява изволят позвать, тогда другое дело. А так не положено, — как заведенный гнусавил дворник, многозначительно поглаживая дубину. — шли бы вы, господа хорошие, пока я городового не кликнул. У меня от такого отношения чуть в глазах не потемнело. Этот сукин сын такое смеет мне говорить⁈ Мне, ротмистры Отдельного корпуса жандармов⁈ И пусть я не в мундире! Такая шелупонь должна за версту чуять власть! Он едва не задохнулся от возмущения. В него, ротмистра жандармерии, тыкает дубиной какое-то чучело⁈ Немыслимо! Рука вновь потянулась за револьвером, прятавшимся в кармане сюртука. Только не успел. Его сиятельство, стоявший рядом со мной, как-то так извернулся. Я даже глазом не успел моргнуть, а он уже дворнику по ряхе съездил. Да так смачно приложил, что того с ноги сбил. Свалился этот паршивец на землю и сидит, головой мотает. Видно, до самого нутра его пробрало. — Что ты все за оружие хватаешься? Начнем палить, в доме все всполошатся. Можем добычу упустить, — его сиятельство повернулся и укоризненно посмотрел на него. Наполовину вытащенный револьвер, тут же исчез обратно обратно. — Кулаками махать совсем не обучен? — Любов виновато качнул головой. Мол, махать-то могу, только редко попадаю. — Научим… Потом его сиятельство еще дал пару затрещин дворнику, одновременно спрашивая о нужном человеке. Оказалось, тот самый господин только что прошел в дом. — А вот теперь, ротмистр, начнем работать. Выпившего сможешь сыграть? Ну? Соображай быстрее⁈ Отлично. Слушай вводную! Ты в усмерть пьяный, а я тебя веду в дом! Как только окажемся рядом с объектом, вяжем этого урода! Поехали. Они в ту же секунду взлетели по ступенькам крыльца и оказались в широком холе. Любов сразу же принял вид изрядно выпившего человека: глаза выпучил, лицо перекосил немного и зашатался. Еще и песню вдобавок затянул: — Ой, ты полюшко, мое широкое! — голос у него оказался хриплым, густым и невероятно скрипучим. — Родное полюшко… Его сиятельство мгновенно подхватил меня под руку и потянул по лестнице на второй этаж. Даже немного подпевать начал. Получилось чистая парочка загулявших выпивок, возвращавшихся домой. — … Широко, взглядом не увидишь… — еще гнусавее подхватил князь, таща на своем плече Любова. — Широко, руками не обхвачешь… Оказавшись на втором этаже, князь повернул в сторону ближайшей квартиры с фигурным номером шесть. Именно там только что хлопнула дверь, а значит, нужный им человек только что вошел домой. Самый момент его брать. — Давай, ломись в дверь, — прошептал князь, подталкивая Любова вперед. — Пусть он рожу только высунет… Дай жару… И жандарм дал, со всей дури заколотив по двери. Одновременно набрал воздуха в грудь и затянул песню про поле с новой силой: — Ой ты, полюшко, мое полюшко… Естественно, такой концерт неприятно удивил жильца. Дверь отворилась, и на пороге появился высокий мужчина в темно сюртуке и с массивной тростью в руке. Быстро оглядевшись, незнакомец презрительно процедил: — Пошли отсюда, пока я не обломал о вас свою трость! — одновременно угрожающе махнул тростью. — Ну⁈ У трости был здоровенный бронзовый набалдашник. Попади такой по человеку, мало не покажется. — Валите! — вновь повелительно махнул тростью. — Или спустить с лестницы? Я ведь тогда, как в театре сыграл. Пьяно заканючил, делая вид, что испугался трости. Даже слюни пустил, чем вызвал презрительный плевок со стороны хозяина квартиры. И в этот самый момент, когда их цель отвлеклась, князь бросился вперед. Резким ударом пробил в голову, отбрасывая противника на дверной косяк. Тут же отработал двоечкой по корпусу, заставляя врага скорчиться от боли. Подскочивший Любов уже выкручивал руку, отбирая трость. — Внутрь его! В четыре руки мычавшее от боли тело швырнули в квартиру, где тут же исчезли и сами. Хлопнули дверью, закрываясь от возможных свидетелей. — Ну, поехали, — князь посмотрел на меня и неожиданно подмигнул. — Не мешай, — одними губами прошептал он. Скорчив гримасы по страшнее, его сиятельство нагнулся к телу и с силой тряхнул его. — Отвечай, сука, на кого работаешь? — рявкнул он, тут же хватая валявшегося за указательный палец. — Быстро! Кто твои хозяева? — немного надавил и с хрустом вывернул палец. — Говори, тварь! Я тебе не полиция, сюсюкаться с тобой не буду! Я тогда даже опомниться не успел, как мужику еще пара оплеух прилетела. Кровавые сопли, слюни в разные стороны полетели. Правда, от моего внимания не ускользнуло, что при всей внешней жестокость князь бил скорее для эффекта, чем для результата. — Говори, сука! На кого работаешь⁈ Какой следующий палец сломать? Этот? Другой? Третий? Ну? — с мясом хрустнул новый палец, заставляя незнакомца взвыть от боли. — Кто ты? Имя, сукин кот⁈ Когда его сиятельство кричать начал на этого господина, Любов сразу же смекнул, что ему подыграть нужно. Ведь, князь уже говорил, что на такого сразу сильно «насесть» нужно, чтобы он все рассказал. Мол, шпионы всегда непростые люди, которые за просто так ни чего не расскажут. Поэтому нужно сразу на них давить что есть мочи, пока они не опомнились. Вот именно так он и решил сделать. — Быстро отвечай, пес! — Любов скорчил самую страшную гримасу из своего арсенала. Такое чудище сообразил, что и сам, наверное бы, впечатлился. — Сейчас по кусочкам тебя резать станем! За голенищем правого сапога у него завсегда нож хранился. Как говорится, на всякий случай. Видно, сейчас этот случай и пришел. — Что тебе сначала отрезать! — он выхватил нож и махнул его лезвием у самых глаз незнакомца. — Ухо, наверное? Или глаз лучше? И так живо у него получилось, что лежащий на полу аж заерзал, ногами задрыгал и руками застучал. Словно пловец, что плыть пытался. Похоже, изрядно впечатлился. — Оставьте меня… Проклятье! Князь, уберите от меня вашего цербера! — вдруг заговорил незнакомец, с испугом следя за лезвием ножа. — Я все скажу… Ай! — вскрикнул он, когда хрустнул еще один его палец. — Хватит, хватит! Я же сказал, что все расскажу! Тогда его сиятельство махнул Любову, чтобы тот убрал нож. Сам же, удовлетворенно хмыкнув, навис над пленником. — Отвечать быстро и по делу. Будешь тянуть время, буду ломать пальцы. У тебя их еще много. Не поможет, тобой займется ротмистр, — Любов, чувствуя, что нужно сделать что-то особенное, рыкнул. Мол, обязательно займусь. — Итак… Что ты за птица? На кого работаешь? И какое конкретно задание получил? Тот паскудник, конечно, пытался изворачиваться. Но его сиятельство еще один палец сломал и разговор начался. — … Векслер я. По промышленной части приехал в город. Хотел на завод инженером устроиться. Это же ведь не запрещено. Вот сегодня ходил по городу к заводам присматривался. Думал, куда податься.Черт, как же больно! Я же теперь писать не смогу! Очень живо начал этот Векслер рассказывать, но его сиятельству почему-то не понравилось то, что он говорил. Почем только, не понятно. По его, Любова, разумению, все вроде бы по делу. Князь со совершенно каменным лицом схватил ухо пленника и одним движением отчекрыжил от него кусок. — Это за вранье, господин Векслер или как там тебя на самом деле, — недовольно проговорил князь, кладя кусок уха в руку Векслеру. — Давай еще раз… Этот Векслер снова ногами задрыгал. Любову даже пришлось пристукнуть его немного, чтобы так не рвался. — Все, все, я понял, — пленник судорожно дышал, клацая зубами. — Не Векслер я. И не промышленник. Черт… Мейнрад моя фамилия. Барон Мейнрад из остзейских дворян. Карл Мейнрад… С Морским ведомством Великобритании работаю… С того года еще… Сам лорд Уиголби со мной разговаривал… Любов в этот момент даже мысленноприсвистнул. Вон какой разговор пошел. А он тоже молодец, едва не поверил этому Векслеру, который оказывается целый барон! Хорошо, его сиятельство, обман разгадал. — Что должен был делать? — князь время от времени подгонял шпиона, чтобы тот не уходил в дебри, а говорил по делу. — Быстрее! — … Я же говорю, что встречался с промышленниками и торговцами. Должен был перекупать контракты на поставку хлеба и мяса в армию. Деньгами меня не ограничивали… Нож, что Любов так и продолжил держать в руке, дрогнул, едва не выпав на пол. Услышанное очень ему не понравилось. Вот же, паскудина, думал он. Главное, очень хитро придумано. Берешь и перекупаешь контракт у нужного торговца, который, чтобы заработать лишний рубль, что хочешь сделает. А наши солдатики там лапу должны сосать. Только дальше стало еще жарче. Мейнрад начал о таком рассказывать, что впору было в набат бить. — … Если получалось, то договаривался, чтобы снабженцы покупали негодные продукты. Давал побольше денег и они закупали солонину с червями, порченную крупу, прогоркое масло. Главное, денег больше дать… Там подмажешь, здесь подмажешь… Эти кого хочешь за фунты продадут, — на обкусанных губах барона появилась улыбка. — Так с тремя или четырьмя обозами получилось. Один раз даже сам торговцем представился и продал вашим фуражирам почти тысячу фунтов говядины с хорошим душком. Там даже через закрытые бочки вонь чувствовалась, а все равно все прошло… Пленник чуть перевел дух, а потом продолжил. Он может быть и замолчал бы, но взгляд у его сиятельства стал еще тяжелей. Честно говоря, Любов и сам бы сейчас ухо этому барону оттяпал. Изрядно разозлил его этот рассказ. — И с вином также поступали, чтобы самое кислое брали. За деньги здесь все можно решить… Вот у одного помещика, Каретникова, кажется, специально гнилое зерно купил, а потом его перепродал для военного обоза. Ещзе и прибыль получил… Много он еще чего рассказал нехорошего. Любову так паскудно стало от всего этого, что в сердцах даже сплюнул. Не мальчик он, конечно, много такого слышал и видел даже. Знал, что в присутственных местах берут, в магистрате берут. Торговцы за всякие послабления несут, по разным наследственным делам тащат, для продвижения по службе дают. Даже у них в жандармерии подношениями не брезгуют. Но тут ведь совсем другое дело! Эти же, твари, на крови своих солдат наживаются! Неужели не понимают своим скудным умом, что рубят сук на котором сидят! Ведь, с плохими харчами и худами шинелями не сможет армия воевать! — Ладно, хватит о мелочи! Помещики, торговцы — это все шелупонь. Кому там заносил? — его сиятельство в какой-то момент пнул барона и выразительно показал пальцем на потолок. Тот начал как раз про какого-то лавочника рассказывать, у которого он плохие солдатские шинели и сапоги из тонкой кожи покупал. — Еще ухо отрезать? Это я запросто. — Нет, нет! — барон даже руки вскинул, закрывая голову. — Скажу, все скажу, только вам же хуже будет. Что, князь, думаешь, что-то изменится? Там такие имена, что тебе и не снились! Вас же обоих в порошок сотрут! В землю живьем закопают и заставят ее грызть! Тут уже Любов не выдержал. Кончиком ножа пару раз потюкал в бок барона, пока тот по бабьи не заверещал. А нечего им угрожать! — Все, все, не трогайте больше! Только я вас предупреждал, говорил, что добром это все не закончится! — заверещал пленник, почему-то переходя на свистящий шепот. — Это очень и очень важные люди… Я передавал им тысячи фунтов золотом… Только не знаю, что они должны были делать. Не того я полета птица… Понял, понял, говорю… — он с тревогой огляделся по сторонам, словно кто-то их мог здесь подслушать. — Их двенадцать человек, почти чертова дюжина. Часть из них люди из самого ближнего круга императора Николая Павловича… Признаться, ротмистр немного струхнул. Нутром чувствовал, что вляпался в очень серьезное дело, в котором можно было с легкостью лишиться головы. Этот Мейнрад говорил так уверенно о важных господах, что накатывалось очень нехорошее предчувствие. Неужели зараза предательства пробралась на такой верх, едва не поперхнулся жандарм. К сожалению, именно так и оказалось. Уже скоро Мейнрад выдал его сиятельству место, где хранились расписки от разных персон, подтверждающие получение ими больших сумм денег. Были там и письма предательского содержания, от которых хотелось руки помыть. -//-//- Император держал в руках несколько писем и бездумно глядел сквозь них. Рядом на столе лежала целая кипа точно таких же бумаг. Никогда еще Николай Павлович не испытывал такого откровенно противоречивого чувства. Ощущалась мерзкая смесь стыда, гадливости и гнева, на которые накладывалось просто дикое удивление, почти неверие, неверие. Как, вообще, такое могло быть? Ведь, среди предавших его и страну людей были первые лица империи. Один действительный тайный советник, другой помощник военного министра министра по вопросам снабжения, третий из морского ведомства, четвертый, вообще, из его свиты. — Самые близкие люди, которым доверяешь, как себе… Он попытался вновь прочитать одно из писем, которое держал в руке, но буквы почему-то расплывались перед его глазами. Император коснулся глаза и с удивлением обнаружил слезы. — Князь… — растерянно проговорил Николай Павлович, оборачиваясь к скромно стоявшему в стороне имаму Шамилю. Государь выглядел чуть пришибленным, вызывая понятную жалость. Ведь, не каждый день узнаешь, что близкие тебе люди, пользовавшиеся безграничным твоим доверием, оказались предателями. — Это что глупость? Помогать врагу и брать за это деньги нормально? Или от бедности? — тут сам же махнул рукой, понимая, что сморозил глупость. — Какая к черту бедность? Тут богатейшие фамилии… Что тогда⁈ Обида на меня, отечество⁈ Ринат, видя такое смятение государя, тяжело вздохнул. Что ему было ответить на этот, почти крик души? Только правду! — Все гораздо проще, государь, — качнул он головой. — Всему виной одна страшная болезнь, которую вот уже тысячу лет прекрасно знает и Коран и Библия. Николай Павлович недоуменно вскинул голову, пытаясь сообразить, о чем шла речь. Наконец, он чуть двинул рукой, прося продолжать. — Это жадность, ваше величество. Их всех сжирает изнутри жадность. Сколько бы им не дали богатств — денег, земель, крестьян, они все равно будут искать, где бы еще взять. Это откровенные хапуги, которые уже давно потеряли берега. И только самая малая часть предателей идейные люди… Вновь в императорском кабинете воцарилась тишина. Император молчал, князь тоже не делал попыток заговорить, и давая возможность государю все обдумать. — Знаешь, что мне сейчас пришло на ум? — Ринат проследил за взглядом императора, который в этот самый момент смотрел на огромное полотно Петра I, изображенного в позе триумфатора. — Я, кажется, начинаю понимать, почему и Иоан Грозный и Петр Великий с таким неистовством карали за предательство. Первый не пожалел лучшего друга, князя Курбского, а второй — сына Алексея. Похоже, они просто не знали, как можно поступить иначе. Представляешь, я тоже не знаю, что сейчас делать… В ответ князь усмехнулся. Причем получилось это у него довольно грозно, показательно, что император тут же посмотрел в его стороны. — А что тут думать, государь⁈ — фыркнул Ринат, отвечая без тени сомнения в голосе. А чего ему было сомневаться. С высоты будущей человеческой истории он-то прекрасно понимал, к чему может привести нерешительность и мягкотелость. — В таком вопросе смерти подобно мильдальничать. От простоватого солдата может пострадать его товарищ или двое, от бездаря генерала — уже армия, а от жадного чиновника в больших чинах — целая страна.Нужно всех их к ногтю прижать, ваше величество. С такой жестокостью раздавит, чтобы другим было не повадно. Другие сто раз подумают, прежде чем на предательство пойти. Я бы при всем народе на Красной площади на куски резал. Пусть все видят, что с такими бывает. Император, по-прежнему, молчал, хотя явно слушал. — Вывести такого из его роскошного кабинета прямо в дорогой шубе, в золоченном мундире и с перстнями на пальцах на площадь, — продолжал князь рассказывать о своих фантазиях. — Сначала огласить его вину со всеми подробностями. После остро заточенным ножичком начать его пластать: один кусочек, второй кусочек, третий кусочек… Именно так, государь, — он заметил, что Николай Павлович начал кривиться в момент, когда зашел рассказ о казни. — По другому этих не напугать до усрачки. Только так и никак иначе… ---------- Глава 22 Теперь он отвечает за все -//-//- Санкт-Петербург. Дом купца первой гильдии Ксенофонтова Силантия Аристарховича, торговца кожаными и полотняными изделиями. Грузный обрюзгший мужчина в белом ночном платье и длинном колпаке, полностью закрывавшим его волосы, в крайний раз осенил себя крестом перед иконой Рождества Богородицы. Прошамкал полными губами «аминь» и начал подниматься с колен. Получилось не сразу, слишком уж тяжел был купчина. Пришлось на руку слуги Епифана опереться, иначе бы и не подняться. — Силантий Аристархович, чарочку рябиновки, чтобы спалось крепче? Холодненькой? — причмокнул Епифан, показывая как это вкусно. — Ваш батюшка, царство ему Небесное, завсегда выпивал чарочку перед сном, оттого и сон имел крепкий. Бывало как извлит почивать, яго с другой половины дома слыхать… Мужчина покряхтел немного, ворочась на толстых пуховых перинах с одного края необъятной кровати на другой край. Сопел, долго откашливался, что-то бормотал в пол голоса. Наконец, не выдержал: — Епишка, старый черт, любого уговоришь! Давай, неси рябиновку, а то что-то сна не в одном глазу. Какая-то гадость в голову лезет… Слуга, седой мужичок с раздвоенной зайчей губой, угодливо хихикнул и метнулся к высокому комоду, где тут же загремел посудой. — Вот, нашему батюшке-милостевицу, рябиновки, сон бы крепок, — приговаривал он, неся рюмку с рубиновым содержимым. Через руку было перекинуто полотенце, как у полового в трактире. — Испей, батюшка Силантий Аристархович, Испей на здоровье. Тот принял рюмку и с видимым удовольствием ее опрокинул в рот. Сразу же смачно рыгнул. — Хорошо пошла, Епишка. Исчо даже можно… — слуга уже оказался рядом с комодов с графиком в руке. — Хотя нет. Оставь. Потом точно черти кружить вокруг башки будут… Лучше, давай-ка, скажи мне, кто я таков? Это была давняя причуда купца, уходящая своими корнями в его далекое-далекое детство. Тогда, много-много лет назад, матушка Силантий Ксенофонтовича, Евдокия Аполинаровна каждый вечер, как его укладывала, долго рассказывала мальчонке, какой он хороший и славный. Подробно и с любовью перечисляла все его дневные заслуги: «як полдничать начал, аж надцать кулебяк скушал», «гусака Тимку бешенного не испужался, а палкой в него кинул», «батюшке студеного молочка в кабинет принес», «як цельных три строчки из Псалтыря осилил почесть» и тд. Со временем, когда уже матушки не стало, ее дело продолжил верный слуга Епифаний, который с не меньшим искусством выискивал все, даже самые странные, достижения купца и рассказывал о них. — … Так я разумею, что на таких, як ты, батюшка, вся русская земля держится, — начал он сразу с «козырной» карты и не прогадал. У купца тут же уголки рта поползли вверх. Конечно, понравилось. — Сам посуди, ты и наибольшей торговец полотяной и суконной одежой, кожаными сапогами. А людишкам одежа и обувка сильно потребна. С голым задом не выйдешь ведь на улицу? Потому правду я реку, — купец уже в открытую разулыбался. Чего говорить, и собаке приятно доброе слово. — Исчо, батюшка, скажу. Ты милостевиц, почитай, тысчу людишек кормишь. Вона у тобе сколько разной дворни обретается… Долго мог Епифан такую хвалебную песнь «петь». Иногда до часа у него выходило, пока купец не уснет. Да, честно говоря, не в тягость это ему было, а даже в радость. — А исчо, батюшка… — тут слуга замолчал и на самых цыпочках подошел к кровати, заглядывая на хозяина. — Уснул, родимый. Вот и славно. Едва Епифан вышел из комнаты, как из-за массивного сундука вылезла темная фигура. Закутанная в мешковатое одеяние, она сама казалось тенью, отделившейся от темноты. — Б…ь, все затекло. Надо было за комодом прятаться. Этот еще никак не мог угомониться, — еле слышно проговорила фигура, откидывая с головы капюшон, и показывая бородатое загорелое лицо. — Ладно, приступим к делу. Сейчас заставим эту тушу на благо России поработать. А то взял моду всякую гниль обозами в армию слать… Мужчина вытащил из небольшой сумы серую маску дементора из саги о Гари Потере. Это было темно-серое безэмоциональное лицо с пустыми глазницами, все было тщательно покрыто тонкой рыболовнойсетью с привязанными к ней небольшими пучками пуха. Из той же сумы появился мешочек с серой, в народной традиции тесно связываемой с чем-то дьявольским или сатанинским. Размял пальцами порошок и посыпал на свое одеяние, чтобы вокруг него появилась соответствующая аура запаха. Чуть прокашлялся, готовя горло к низким шипящим звукам. — Лишь бы только сразу дуба не дал… Подошел ближе к кровати и наклонился над спящим, который уже хорошо разошелся: храпел, как паровоз, с не меньшей силой пускал газы. — Встань… Встань… Встань… Боров… Встань, — замогильным голосом начал бубнить он, время от времени легонько тормоша спящего. — Встань, твою мать… Купчина с трудом разомкнул глаза и ничего не понимающим взглядом уставился на страшную маску. Свет от пару стоявших свечей падал так, что маска казалось живой с шевелящейся плотью. — У-у… — начал было выть, как ему тут же зажали рот тряпкой. — Заткнись, смертный, и слушай меня внимательно! Ни единого звука, иначе ждет тебя преисподняя! Ну? Понял меня? — бедный купчина чуть своим же языком не подавился. Так глаза таращил, что казалось сейчас глаза из орбит выскочат и по полу покатятся. — Я дементор, самый ближайший слуга Сатаны, пришел к тебе с посланием. Волосы на голове купца начали сами собой шевелиться, едва не сбрасывая ночной колпак. Сердце с такой силой билось, что ночнушка трепыхалась на груди. — Мой господин тебе шлет свою большую благодарность за твои труды на почве истребления человеческих жизней. Особенно ему понравилась твоя придумка с гнилым сукном для солдат, из-за которого почти три тысячи душ лихоманкой заболели и с проклятьями в мир иной отошли.Много людишек от тих трех тысяч к моему господину отошли, очень много. Просит он тебя еще сильнее трудится. А за службу обещает тебе выделить котел из чистого золота выделить, налить туда самого дорого масла из дальних стран… В этот самый момент по комнате пошел вонючий смрад. Бедный купчина не выдержал напряжения и, обмякнув, потерялсознание. — Все, вашу мать, кина больше не будет, электричество кончилось… -//-//- Газета «Петербургскiя Въдомости». ОТЛУЧЕНИЕ ОТ ЕИВ[1] ДВОРА «В великосветском обществе случилось изумление. Сего дня с императорского двора пришло известие о том, что великий князь Александр Николаевич, приходящийся кузеном ЕИВ величеству Николаю Павловичу, отлучен от ЕИВ двора и отправлен в Калугу с запретом посещать Санкт-Петербург сроком на один год. Великому князю Александру Николаевичу одновременно урезается финансовое обеспечение в два раза, уменьшается число сопровождающих лиц. По общему разумению случившееся нельзя называть никак иначе, как опалой или даже ссылкой. Что же стало причиной такого, недоумевают в обществе. Ведь, великий князь Александр Николаевич всегда был примером истинного государственного деятеля, прилагавшего значительные усилия на блага нашего Отечеству. В прошлом номере газеты приводились яркие свидетельства его усилий по снаряжению целых обозов с продовольствием для нашей армии, сражающейся в Севастополе против англо-французских захватчиков». НАКАЗАНИЕ ДЛЯ МОШЕННИКОВ «Ровно в два часа по полудню многие совершающие променад жители стали свидетелями странного события. К красивому каменному дому, принадлежащему купцу первой гильдии Тараканову, подъехало пять конных экипажей с солдатами из Отдельного корпуса жандармов. Высокие крепкие мужчины споро вбежали в дом и уже через несколько минут вывели оттуда самого купца Тараканова с мешками важных бумаг. По словам купеческой дворни жандармы обвиняли купца в поставках в действующую плохих продуктов — гнилого мяса, взопревшего зерна, прогорклого масла. Причем за все эти продукты от казны было выплачено по настоящей цене». НЕОБЫЧАЙНЫЙ СЛУЧАЙ 'Правду говорят, что пути Господни неисповедимы! Именно в этом убедились многие жители Санкт-Петербурга, когда стало известно о желании одного из богатейших торговцев России, купца первой гильдии Ксенофонтова пожертвовать половину своего состояния на строительство храма. Больше полумиллиона рублей Силантий Аристархович решил вложить в богоугодное дело во спасение своей души. Нанятый им знаменитый архитектор Константин Тон уже представил проект грандиозного здания, главный купол которого должен взлететь к небу на целую сотню саженей. В особом русско-византийском стиле должен быть создан новый Соломонов храм, который станет высочайшей точкой Санкт-Петербурга… Остается только посетовать, что очень мало обеспеченных финансами людей следуют по подобному богоугодному пути. Жертвуя на благие дела, мы приближаем царствие Небесное здесь…'. -//-//- Бедные крестьяне, когда над лесом начал расти громадный купол аэростата, с дикими криками ломились в двери небольшой покосившейся церквушки, стоявшей на краю крохотного села. Сельский поп, бледный, как смерть, истово крестился, размахивая большим бедным крестом. Многие, так и не добежав до церкви, просто валились на колени и в голос орали от ужаса. А огромный шелковый купол аэростата продолжал медленно подниматься, неся небольшую гондолу. Казалось, в воздушном море плыл библейский зверь левиафан, выбравшийся из далеких земных глубин. — Хаджи, горячего отвара? — Ибрагим протянул имаму небольшой кувшин, заботливо укрытый полотенцем. В воздухе тут же поплыл душистый аромат чая с липовым цветом. — Хаджи? Но так и не дождавшись ответа, убрал кувшин. Имам, словно «отключился» от всего мира. Облокотился на край гондолы и задумчиво смотрел на проходящие где-то внизу поля, луга и островки леса. Все его мысли оставались еще там, в Зимнем дворце Санкт-Петербурга в личном кабинете императора. Слишком тяжелый был разговор, последствия которого будут еще долго, очень долго ощущаться в России, а возможно и во всем мире. — Не надорваться бы теперь, — ухмыльнулся имам своим мыслям. Где-то в глубине души все еще прятался холодок тревоги. Как бы он внешне не хорохорился, но страх все же оставался. — Не дай Аллах… Сегодняшний ночной разговор с императором врезался ему в память так, словно поработал искусный скульптор своим резцом. Каждое слово, каждая интонация у этого слова — все это стояло перед глазами. Он и император сидели в креслах друг напротив друга. Тяжелая мрачная пауза тянулась уже довольно долго, начиная приобретать угрожающие нотки. Слишком уж страшную картину только что нарисовал имам, используя свое знание будущего. Николай Павлович до сих пор не мог прийти в себя от услышанного. Получалось, что все созданное им окажется трухой… — Неужели это правда? Разве Господь может допустить, что Святая Русь пала? — государь, конечно, не заламывал рук. Держал каменную мину на лице. Только голос говорил всю правду — император был поражен до глубины души. — Это же антихристовы времена… — Государь, я не пророк. Я просто знаю, что все произойдет именно так. — Все во мне сопротивляется тому, чтобы поверить тебе. Но ты слишком часто оказываешься прав… Это сильно пугает, князь… Очень сильно…. Ты был прав, когда предсказывал эту проклятую войну. Был прав, когда назвал тех, кто обманывал меня и наживался на нашей армии. Был прав и во многом другом… Тяжело признавать, но ты, князь, оказался кругом прав. Император печально улыбнулся, кидая взгляд на собеседника. И настолько жалкой оказалась эта улыбка, что хотелось его по-отечески пожалеть. Качнув головой, имам тяжело вздохнул. Он прекрасно понимал, что сейчас чувствовал государь. Примерно такие же чувства будоражили и его в те далекие времена на Кавказе, когда все только-только начиналось. И вопросы, буквально душившие Николая Павловича, были ему более чем знакомы. — Тебе, государь, сейчас не позавидовать. Теперь каждый день, каждый час тебе придется принимать тяжелые решения, зная, что может ждать Россию и твое наследие в случае ошибки. И я просто не знаю, как облегчить твою ношу. Такое знает лишь Всевышний, и он не всегда делится этим знанием со мной, — имам развел руками, показывая, что сейчас он не советчик. — Думаю, правильных рецептов нет. Есть только путь, и идти по нему придется тебе, государь. Император еще некоторое время смотрел в одну точку, то улыбаясь, то хмурясь. Словно думал о чем-то очень противоречивом. Наконец, пошевелился. — Не-е, князь, теперь уж вместе придется по этому пути идти, — улыбка у Николая Павловича была нехорошая и обещавшая много и очень много плохого. Имам тут же заерзал в кресле, предчувствуя проблемы. — Знаешь, что я решил? — имам отрицательно покачал головой. — Радует, что не знаешь. А то я уже подумал, что все наперед знаешь. Удивлю тебя. Имам вскинул голову. Немного напрягся, словно к удару приготовился. — Сегодня же подготовлю высочайший рескрипт о твоем назначении командующим всеми сухопутными силами в Крыму. Жалую тебя генерал-адъютантом. Имам, не веря своим ушам, медленно поднялся. Охренеть, пожалуй, самое верное слово, которым сейчас можно было охарактеризовать все его ощущения. Командующий всеми силами в Крыму⁈ Генерал-адъютант в придачу⁈ Как? Командующий же светлейший князь Меньшиков, та еще гнида⁈ Словом, полнейшее нарушение всех основ! — А что скажет свет, двор, общество? — имам не мог это не спросить, зная, какая могла последовать реакция со стороны верхушки армии и императорского двора. — Ведь, я горец, чужой для всех них. В ответ Николай Павлович с силой ударил по столу. — Я свет! Я двор! Я общество! Все будет так, как я сказал! Теперь ты командующий российскими силами в Крыму! Теперь ты отвечаешь за все! Спрос только с тебя! Сделаешь, что обещал, моя милость тебе. А не сделаешь, не обессудь… Вот все это имам сейчас и обдумывал, пытаясь понять, хорошее или плохое несли ему эти новости. Пока выходило, что плохого во всем этом гораздо больше. Одно дело, командовать дивизией, а совсем другое дело, целой армейской группировкой. Получится ли у него? — Теперь я главный… — пробормотал он, подставляя лицо поднимавшемся ветру. — Б…ь, там же болото. Начальников столько, что голову можно сломать. Что всех сечь теперь? Или того… Последнее он сказал слишком громко, отчего Ибрагим тут же встрепенулся. Решил, что ему что-то сказать хотели. — Хаджи? — Говорю, брат, теперь, в Севастополе я самый главный. Вот такие дела, — подмигнул имам. — Самый — самый? А Корнилов? Того? — Ибрагим сделал характерный жест, чирканув пальцем по горлу. Горец, вообще, все проблемы старался решать именно так — радикально. — Сплюнь! На Корнилова у меня большие планы. Это, похоже, там единственный вменяемый человек. У остальных в головах такая каша, что страшно становится. Корнилов Владимир Алексеевич, действительно, был самым вменяемым среди остального офицерского состава Севастополе. Хотя бы прислушивался к тому, что ему говорили. Другие, напротив, на них, горцев, смотрели, как на душегубов каких-то и обязательно с брезгливым выражением лица. Мол, мы все в белом, а вы грязью замараны с головы и до ног. — Если Корнилова снова подстрелят, одни дуболомы останутся. Им бы шашку в рук и в полный рост на врага… А сейчас по-другому воевать нужно. По-современному, иначе раздавят. Ему стало ясно, как никогда: теперь, когда он отвечает за все, нужно давить со всей возможной силой. Если раньше и были какие-то запреты, то больше их не было. Враг был слишком силен. [1] ЕИВ — Его Императорского величества ---------- Глава 23 Пошла родимая -//-//- Передний край обороны Севастополя, особенно близ Малахова кургана, давно уже напоминал лунную поверхность зрелищем многочисленных воронок от бомб. В воздухе часами стояла пороховая гарь, к небу тянулся густой удушливый дым от тлеющих укреплений и домов в городе. Сюда же примешивалась тошнотворная вонь от разлагающихся трупов лошадей, людских тел, который продолжали валяться на нейтральной полосе. Положение обороняющихся ухудшалось с каждым днем. Вслух, конечно, не говорили, но в мыслях многие понимали, что город не удержать. Первую линию укреплений с пушечными бастионами уже пришлось оставить из-за разбитых орудий и отсутствия резервов. Под вопросом находилась и вторая линия, наиболее сильная, где находились центральные бастионы, вокруг, собственно, и строилась вся оборона прилегающих к городу высот. Катастрофически не хватало солдат, особенно пушкарей, которых вражеская артиллерия и меткие стрелки из штуцеров выбивали в первую очередь. В день потери доходили до трехсот человек, а иногда пол тысячи заходили. Лазарет в Севастополе давно уже был переполнен. Часть раненных развозили по окрестным деревням, куда снаряды не долетали, чтобы освободить место для новых. Но страшнее для обороняющихся был снарядный и пороховой голод, от которого поражение замаячило с еще большей силой. Пушкарям приходилось едва ли не со слезами снаряжать в орудие каждую новую бомбы, запаса которых на складах почти не осталось. На каждый двадцать вражеских выстрелов им приходилось отвечать едва ли двумя своими. Не раз и не два они вспоминали о тех пороховых и снарядных припасах, которые были оставлены на затопленных в бухте Севастополя кораблях. Сейчас бы все это ох как пригодилось. С пулями и порохом для стрелков дело обстояло несколько лучше. После каждого затишья, особенно ночью, десятки охотников[1] с нашей стороны отправлялись на нейтральную полосу обыскивать тела павших англичан и французов, освобождая их от оружия и военных припасов. А самые отчаянные из солдат до вражеского лагеря добирались, и уже там разживались всем, что им было потребно. Раз даже пушчонку малого калибра приволокли. Только все это были жалкие капли в море. Все чаще и чаще русским солдатам приходилось выжидать до самой последней возможности и встречать врага в штыковую уже на своих же позициях, оплачивая каждый отстоянный метр своими жизнями. Но вечно так продолжаться не могло.Все когда-то заканчивалось: и военные припасы, и пушки, и люди, и уж тем более их силы. А много ли без пороха и бомб навоюешь? И вот момент, когда все «звезды сошлись» для Севастополя, наступил. -//-//- В экспедиционном англо-французском лагере царила та приподнятая суета, которая всегда отличала подготовку к наступлению или решающему штурму осажденного города. Пехота с сосредоточенным видом проверяла ружья, снова и снова прочищая от нагара стволы, меняла капсулы и смазывала затворные механизмы. Драгуны точили сабли и пики, рядом в нетерпении переступали копытами их лошади. Подносчики снарядов блестели взмыленными спинами, без передышки таская все новые и новые снаряды к своим орудиям. Пушкари деловито выставляли прицелы, готовясь к бомбардировке русских позиций. В воздухе был буквально переполнен этим нетерпеливым ожиданием, которое вот-вот должно было взорваться. — Для русских наступила катастрофа, господа. Им больше просто нечем ответить на наши атаки: бомб и ядер практически нет, пороха и пуль самый мизер. Сегодня мы нанесем добивающий удар русскому медведю, и окончательно загоним эту наглую скотину в его дремучие леса. Там ему и самое место! Ха-ха-ха, — загоготал лорд Реглан, неимоверно довольный своей остротой. — Так что, поздравляю вас, господа! Скоро форпост России на юге падет и Николай станет просить пощады! А нам, господа, останется лишь пожинать плоды нашей с вами победы! Итак… Сияя от собственной значимости, он обвел взглядом присутствующих офицеров экспедиционного корпуса. Ему все уже было понятно: уже были назначены побежденные и победители. Осталось лишь за малым — пойти и взять свое. А после начинались чествование победителей, выдача наград, новых званий и иных поощрений. Как тут не улыбаться, когда тебе самому «грозит» милость Ее Величества⁈ — План баталии незамысловат — неукротимый натиск и несокрушимый удар, — командующий вставив небольшое пузико, затянутой красным мундиром, положил обе ладони на карту, разложенную на столе. — В южной части оборонительной линии между шестым и седьмым пушечным бастионом располагается стык, в который мы и нанесем наш удар. Именно здесь граничат горская дивизии того самого кавказского князя или князя Кавказского и остальными русскими силами. Как рассказывают перебежчики из города, адмирал Корнилов откровенно недолюбливает этого князя и специально расположил тут самые слабые части. Горцев же мы в последние дни изрядно потрепали, собственно, как и они нас. Англичанин производил над картой широкие размашистые движения, указывая направления удара. — Лорд Кардиган, вашей бригаде легкой кавалерии предоставлена честь вскрыть этот гнойник! — от собравшихся офицеров отделился высокий седой мужчина с роскошными усами, плавно переходящими в огромные густые бакенбарды. С безукоризненной осанкой, одетый в красный, шитый золотом, мундир с аксельбантами, он являл собой образец классического английского офицера. Остановился напротив командующего и кратко кивнул. — Возьмете 4-ый и 13-ый легкие драгунские полки, 17-ый уланский полк, 8-ой и 11-ый гусарские полки. Всего около 1500 всадников. Идите к своим людям и готовитесь. Ровно через два часа начнется общая атака… Кардиган вновь кивнул, показывая, что все понял. И сразу же покинул шатер командующего. — Ваша кавалерия, дорогой союзник, ударит в сторону города, чтобы выйти в тыл всей группировки, — лорд Реглан повернулся к французскому генералу, командовавшему тяжелой драгунской кавалерией союзников. — Думаю, вам следует поторопиться, ибо наши славные гусары и уланы совсем оставят вас без работы! — широко улыбнулся лорд, встречая смешливые взгляды со стороны своих офицеров. Юмор, особенно солдафонский, здесь любили и ценили, несмотря на протяженные в сотни лет родословные за своими спинами. — Прошу вас тоже поспешить. -//-//- Громадный белоснежный купол аэростата над поверхностью реки неожиданно подхватил порыв ветра и понес на юг. И путешественники, попавшие в штиль и почти пол вечера висевшие в полной неподвижности, с облегчением выдохнули. — Вот теперь славно, Хаджи. Иншалла[2], скоро к утру на месте окажемся, — Ибрагим с благодарностью посмотрел на небо. — Уж теперь-то мы развернемся… Имам в ответ усмехнулся, прекрасно понимая чувства соратника. Ему тоже до чертиков надоели Петербург с его великосветскими расшаркиваниями, интригами и постоянно ощущаемым чувством опасности. Все время рука тянулась за к рукояти кинжала или револьверу. Только здесь нельзя было просто пристрелить наглеца или оскорбителя. — Хм, Ибрагим, пахнет вроде чем-то, — вдруг встрепенулся он, потягивая носом по сторонам. Откуда-то тянуло легким сладковатым дымком. — Откуда это? Может Али знае… — парень развернулся и прямо остолбенел. — Б…ь! Ты что делаешь, гоблин тупорылый⁈ Совсем что ли охренел⁈ Я что вам тысячу раз говорил⁈ Второй горец, отвернувшись от всех них, незаметно раскуривал трубку. И судя по характерному запаху, там был отнюдь не табак. Анаша, черт его дери! Он решил покурить, пока они с Ибрагимом разговаривали! Сукин сын! — Выкинь, твою мать! Кидай, дурак! Вниз! Вниз, а не наверх! — заорал парень, видя, как Али начал делать широкий замах. Пеньковая трубка с таким замахом должна была в самое небо взлететь, как минимум — к оболочке аэростата. — Там же водород! Водород, б…ь! Рванет так, что от нас и тряпок не останется! Горец резко кинул трубку вниз и резко повернулся. Лицо недоуменное, с широко раскрытыми глазами.Мол, чего так орать, все же нормально было. — Ты, б…ь, баран, чуть всех нас не угробил! Я же говорил, что над нами водород! В-о-д-о-р-о-д! Бух и все! — князь смотрел в ничего не понимающие глаза горца, которого хотелось прибить на месте. К счастью, его нереализованное желание тут же исполнил Ибрагим: подскочил и с ходу дал леща. — Чтобы и духу не было на борту этой гадости… — Дык, Хаджи, я же с молитвой Всевышнему курил, — ворчал Али, недовольно потирая затылок. — Я, когда зажигал трубку, суру «Корова» читал. Ничего бы страшного не случилось… Вот, видит Аллах, едва не пристрели его в этот момент. Подумал, что издевается. Но, после того как посмотрел его глаза, успокаиваться начал. Ведь, в них не было и намека на насмешку. Он совершенно искренне верил, что прочитанная во время раскуривания трубки молитва могла спасти их всех от взрыва водорода. Святая простота, мать его. — Ибрагим, проследи, а то мы, вообще, не долетим, — простонав, проговорил парень и отвернулся. — Всем отбой. Нужно немного поспать… Оба горца восприняли это как приказ. Быстренько накрылись мохнатыми бурками и дружно захрапели. Аж завидно стало от этой легкости. — Красавцы Князь же долго ворочался на своем месте. Все никак не мог уснуть, ворочался то в одну сторону, то в другую. Понемногу светать начало, а у него сна все ни в одном глазу. В какой-то момент он плюнул и встал, решив не мучиться. — Хм, что-то ветер разгулялся, — прошептал парень, с тревогой всматриваясь в горизонт. Где-то там ощутимо темнело. Кажется, их несло прямо на грозовой фронт. — Отлично, еще и гроза, — сокрушенно выдохнул, понимая, что им жить ровно до первой молнии. Потом их уже не будет. — Может попробовать перелететь эту махину? Черный, как смоль, грозовой фронт, на глазах становился все больше и больше. Его края быстро захватывали рощи, поля и озера, начиная все это щедро поливать дождем. — Ибрагим, Али, вставайте! Хатит дрыгнуть! Гроза приближается! — громко окликнул своих князь, подкрепляя окрик несильным пинком. — Попробуем облегчить аэростат. Быстро, выкидывайте весь хлам! Те мигом вскочили и спросонья пару мгновений не понимали, что им делать. Когда же оба взглянули в сторону тучи, мигом впечатлились и начали метаться, как пострелянные. Носились по гондоле и выбрасывали все, что попадалось под руку: тяжелые бурки из выделанных шкур, гостинцы из Петербурга, часть оружия, почти все продукты… — Все! Все! Поднимаемся! — еле успел их остановить, когда аэростат пошел к верху. — Как бы не переборщить, а то улетим к ангелам. Как говориться, ляпнул не подумав. Не знаю, что при этом подумали мои соратники, но лица у них в этот момент посерели. Молитвы вполголоса шептать начали. Похоже, прощались. А грозовой фронт уже разворачивался во всю ширь горизонта. То тут то здесь били молнии, грохотал гром. Зрелище было по истине апокалиптическим. — Пошла, родимая! — кричал князь, со всей силы стуча по боку плетенной гондолы. — Пошла! Держись, братья! Сейчас над грозовым фронтом пойдем, трясти будет. С легкостью выкинет! Оба горца тут же вцепились в гондолу. — Руками, ногтями, зубами! — уже орал парень, стараясь перекричать грозовые раскаты. Грохотало так, что уши закладывало. Никогда не думал, что над грозовым фронтом может быть такой грохот. — Держись! Следующие час или может быть даже часы их полет превратился в катание на американских горках. Их мотало, кидало, стучало. Только чудом никто из них не вылетел из гондолы, и ни одна из молний не попала в аэростат. В какой-то момент, когда тряска превзошла все мыслимые и немыслимые пределы, Ибрагим бросился на колени и стал во весь голос молиться: — Бисмилляхир-Рахманир-Рахиим! Алиф ля-яяяям ми-иииим! Зааликаль Китаабу ла райба фих. Худал-лил-Муттакин Аллазина йу-минуна бил-Гайби уа йукимунас-Салата уа мимма разакунахум йунфикун…[3] Через секунды рядом с ним уже стоял Али, истово клавший поклоны. — Аллах! Пощади! — взмолился горец, вскидывая руки к небу. — Здесь же твои рабы… Вскоре князь со всей силы тряхнул Ибрагима, потом Али. Рукой ткнул в сторону светлеющего неба. — Пронесло, братья! Проходим грозу, уже светлеет. Видите⁈ Ибрагим с трудом поднялся. Его ноги откровенно дрожали, а лицо было тошнотворно зеленого цвета. — Ха, чуть не обделался, Хаджи, — рассмеялся горец. — Думал, сейчас к Всевышнему отправлюсь. Первый раз так испугался. Ему кивнул и Али. По лицу видно было, что он испытывал те же самые чувства. — Еще грохочет, — с благоговением проговорил Ибрагим, вслушиваясь в несмолкающее грохотание. — Сильно грохочет. Долго еще так жилы будет тянуть. Имам хотел было кивнуть на это, но замер. На лице появилось настороженное, даже чуть испуганное, выражение. Слово ищейка он вытянул голову вперед, вглядываясь куда-то в сторону горизонта. Что-то начал высматривать. — Э-э нет, братка. Не гром, походу, это, — вдруг произнес он что-то странное. — Проклятье! Точно не гром! Это же орудия так гасят! Вскоре и остальные убедились, что не в громе здесь было дело. Далеко внизу разворачивался жаркий бой. Холмы над Севастополем, где протянулись русские укрепления, были затянуты в дыму. Все горело, дымило. Со стороны вражеского лагеря велся непрерывный артиллерийский огонь. Одновременно били больше сотни крупнокалиберных орудий, а отвечало им едва ли десяток пушек. — Амбец, похоже… — прошептал имам, внимательно осматривая поле боя через подзорную трубу. Сверху было прекрасно видно, какие силы приготовил враг для атаки. Не меньше трех кавалерийских бригад располагались за орудийными батареями в полной готовности. Совершенно ясно, что кавалерия достигнет русских укреплений за считанные минуты. А встретить их, судя по всему, наши могли лишь только штыками. — Точно амбец, — еще раз проговорил князь. — И у меня ни сил, ни людей больше нет… Сейчас бы всех этих уродов накрыть каким-нибудь фугасом, да помощнее. Только где его взять⁈ Сделать из говна и палок⁈ В бессилии он пнул гондолу аэростата, отчего их всех сильно качнуло. Потеряв равновесие, парень свалился на задницу. — Б…ь! — руками схватился за край гондолы, помогая себе встать на ноги. Только так и завис, уставившись взглядом в небо. — Мать вашу! Вот оно! Подпрыгнул сайгаком и бросился к пухлому мешку, который только чудом горцы не выбросили. — Ибрагим! Али! В мешке парашюты! Быстро надеть, сейчас прыгать будем! — те даже не двинулись к мешку. Во взглядах только читалось — а не охренел ли ты, друг? — Что глаза лупите? Прыгать надо! Быстро надели, как я вам показывал! Бегом! Прокляну, мать вашу! Оторопело тараща на него глаза, они вытащили из мешка два рюкзака и начали неумело их натягивать. То и дело путались в лямках и ремнях. — Быстро! Быстро! — подгонял их князь, помогая крепче затянуть ремни и лямки. — Сабли бросьте, папахи к черту. Мешать только будут. Сейчас прыгать будем! Готовы? Какой там готовы? Смех и грех! Они ведь только слышали про эти самые парашюты, но ни разу не прыгали с помощью них! Вообще, эти странные рюкзаки считали какой-то детской забавой, недостойной настоящих воинов. А тут с помощью них нужно с несусветной высоты прыгать! Разве такое можно в голове уместить⁈ — Приготовились? Залезли оба на борт! А теперь слушайте меня внимательно. Прыгните и начнете считать до трех, после чего сразу же дергаете за эту веревку. Считаете до трех и дергаете! Ясно? Пошли! Имам подошел к ним вплотную. — Я знаю, что все будет хорошо. Пошли… Оба горца перегнулись и решительно спрыгнули с гондолы, нырнув рыбкой вниз. Через несколько секунд над ними раскрылись шелковые купола серого цвета и медленно поплыли в сторону поля боя. Увидев это, парень облегченно выдохнул. Выходит, работают парашюты. Хорошо. — А теперь я, б…ь, устрою вам водородный взрыв. Быстро одел оставшийся парашют и приготовился. Аэростат быстро летел в сторону вражеских позиций. Еще немного и под его ногами окажутся англо-французские батареи. — Пора. Имам вытащил кинжал и резким движением рубанул над собой полотно аэростата. Водород тут же со свистом рванул наружу. — А вот и последняя бутылка с зажигательной смесью… Последняя, родимая… Он перегнулся через борт и с хлопком разбил бутылку со спиртом. Через мгновение здесь все вспыхнуло. А он нырнул вниз… [1] Охотник — в данном контексте слово обозначает добровольца [2] Иншалла — даст Аллах, если будет на то воля Всевышнего [3] Во имя Аллаха Милостивого и Милосердного! Нет никакого сомнения, что Коран послан Нами и спасет богобоязненных! ---------- Глава 24 Почти святое воинство -//-//- Из письма Расти Рендклифа капеллан 36-го Йоркширского драгунского полка Ее Величества преподобного Арону Митчему в Йоркшир. 'Я всегда знал, что эта затея с войной против русского царя ничем хорошим не закончится. Всем вокруг об этом говорил: своему лучшему другу Сайрусу, подружке Кетти из Эдингтога, и да нашему полковнику почтенному барону Эдварду Бреггу. Только никто из них и слушать мои предупреждения не хотел, отмахивались, а то и на смех поднимали, словно мальчишку-несмышленыша. Полковник даже предупредил, что в холодную меня отправит, как он сказал, охладиться. Фомы неверующие! Воистину сказал Господь наш Иисус Христос о таких людях: кого хочу я наказать, то просто лишаю разума. Не ведают же они что творят, говорил я им всем. Поданные русского царя, воистину, схизматики, не знающие истинного бога и погрязшие в своей ереси. Оттого им убить человека, что куренку голову свернуть. Плевое дело, и даже радость, которой они похваляется между собой. Рассказывают, что даже их женщины сражаются на войне не хуже мужчин. Все оттого, что все они ведут свой род от богомерзких монголов, коих в книге Господа называют народны Гон и Магог. Воевать с такими, все равно что на самого Сатану с вилами или топором идти. Никакого толку не будет, лишь приведешь их в неистовство и бешенство. Последнее, как я предупреждал и случилось. Сначала мы разозлили их своими уколами, а после они обратились к богопротивному колдовству. И теперь осталось только модить Господа о спасении наших душ. … В тот день, когда наш командующий объявил о скором разгроме русских и тысячи простых английских и французских парней пошли в атаку на схизматиков, на нас обрушился их гнев. По полудни грянул страшный гром, словно разверзлись врата ада и сам Сатана вышел к людям. Эти глупцы в лагере сначала обрадовались, решив, что у русских взорвались все их запасы пороха и им теперь нечем снаряжать свое оружие. Начали обнимать Друг друга, орать здравницы лорду Реглана, стрелять из ружей в воздух. Только я чувствовал, что не так все это. Словно Господь говорил мне не радоваться раньше времени, молиться и ждать. Это и говорил я остальным: вставайте на колени и молитесь вместе со мной Господу нашему Иисусу Христу, чтобы он отвёл от нас гнев схизматиков. И все случилось так, как я и сказал. …Где-то через час к воротам нашего лагеря прискакали трое всадников, выглядевших так, словно они побывали в самой преисподней. Все, как один, были страшно обожжены: черная спекшая корка покрывала их руки, одежда превратилась в паленые лохмотья. Хуже всего были их лица, ставшие черны, как у негров, и полностью лишенные глаз. Мы с ужасом стащили их с коней. Пытались узнать, что случилось с ними. Но наши усилия были тщетными. Бедняги пытались нам ответить, издавая хрипящие бормотания. Кусали до мяса губы. Что-то непонятно шипели, но разобрать ничего было нельзя. Наш командир лорд Блекстоун сразу же начал собирать отряд, чтобы немедленно поспешить на помощь. Первыми отозвались наши славные драгуны, которых было больше сотни в лагерьном лазарете и которые ждали отправки домой. Затем с кораблей пришли моряки, тоже вызвавшиеся идти на помощь. Все, как один, жаждали наказать русских за такое варварское отношение к их товарищям. Лишь один я предостерегал их. Молил, чтобы они никуда не спешили, ибо это все могло быть коварством русских. Только никто меня не слушал. Сам лорд Блекстоун осыпал меня проклятьями, крича, что я сошел с ума и чертов предатель. А потом пришли они…'. -//-//- Севастопольскому храму Всех Святых особенно досталось. Новые бомбические оружие англичан с легкостью доставали до сюда, целясь прямо на высокий крест на колокольне и золотую макушку храма. Больше двух десятков бомб за последнюю неделю прилетело сюда, превратив прежде уютный дворик в старинные развалины. Почти ничего не осталось от красивейших каменных арок с небольшим фонтаном и мраморными скамейками, где так любили отдыхать паломники. Раскрошились на куски мраморные плиты дворика, покрывшегося глубокими воронками. Теперь, если и можно здесь пройти, то только очень осторожно и, внимательно смотря, куда ставить ногу. Именно так сейчас и пробирались среди каменных развалин двое — невысокий сухонькой батюшка, белесые волосы которого развивались на теплом ветру, и высокий, поперек себя шире, пехотинец с густыми черными усами. Тихо беседовали, солдат время от времени поддерживал батюшку за локоть, когда нужно было перешагнуть через очередной камень или яму. Казалось бы, в этой двоице не было ничего примечательного — обычный священник и прихожанин, только вернувшийся с боя. Между тем развернувшийся между ним разговор был крайне любопытным. — … А не заблуждаешься ли ты, сын мой? — пытливо спрашивал батюшка солдата, который стоял перед ним с донельзя смущенным видом. — По себе знаю, что в запале боя и не такое может привидеться. Я ведь не всегда стоял за алтарем. Много лет назад ходил боцманом на фрегате «Святая Екатерина», где не раз османским огнем бывал. Солдат в ответ уважительно крякнул, заметив к тому же у священника на ладони синеватую татуировку морского якоря. Боцман — это очень серьезно, почитай, почти ваше благородие. — Нет, отец Георгий, не обознался, — упрямо мотнул головой солдат. — Да и как тут обознаться, коли все такое видели! Прямо в небе ангелом видали. Сами крохотные были, вроде как серые. Крылья же огромные, над головой развеваются. Парили прямо над вражиной и еще, батюшка… Здоровяк почему-то немного замялся, словно что-то срамное хотел рассказать. Почувствовав это, священник ободряюще кивнул: мол, давай, говори. — Я ведь поближе других к тому месту был, когда ангелы в небе появились. И своими собственными ушами слышал, как они срамными словами ругались, — у священника округлились глаза и медленно брови поползли вверх. Не слышал еще ни разу рассказа, где бы святые ангелы матерно выражались. Он даже повел носом, принюхиваясь, а не пьян ли солдат. — Не пил, я отче. Ни глотка в рот не брал. Да и как таперича ее окаянную возьмешь⁈ Не лезет горькая в глотку! Священник слушал его и продолжал хранить молчание. С таким он еще не сталкивался. Уж не нервическая ли болезнь поразила солдата? У господ офицеров такое бывает, когда сильно шибко они хандрить начинают. Этот же разные небылицы начал сочинять. Причем очень красиво складывает: про архангела Гавриила с огненным мечом, про ангелов с белыми крыльями за спинами, про гром с небес и поражение врагов небесным огнем. — Вижу, батюшка, нет у вас веры моим словам, — все понял солдат, каменея лицом. — Тогда пойду я на батарею обратно, — священник хотел было остановить его, схватив за рукав, но тот не остановился. — Жди, отец Георгий. Я быстро обернусь. Тебе своих сотоварищей-батарейцев приведу. Они тебе то же самое расскажут. -//-//- Господи, как он матерился! Сейчас, когда его ноги стояли на твердой земле, и вспомнить было стыдно. Только, как было не материться? Ведь, такое перенес, что и врагу не пожелаешь. Сначала был прыжок с парашютом (ни разу еще не опробованное изобретение), потом прямо над его головой взорвался аэростат с водородом. Взрывной волной его как щепку подхватило и швырнуло за добрые сотни метров. И как тут не материться? Была бы его воля, он бы еще спирта хлопнул… — Маму вашу английскую и французскую… — вновь вырвалось у Рината, когда оглохший и присыпанный землей он поднялся на ноги. Прочистил глаза от пыли и обомлел. Не-ет, охренел от увиденного вокруг. — Реально, небольшая водородная бомба. Аэростат, наполненный водородом, взорвался на высоте несколько десятков метров над землей, что сделало последствии от взрыва еще более смертоносные. Все пространство у Малахова кургана, где и наступала легкая драгунская кавалерия врага, сейчас напоминало выжженную землю грешников, на которую Господь излил огненный дождь. Земля и песок почернели от жаркого пламени, камни до сих пор еще были огненно горячими. В самом центре взрыва, куда и пришелся основной удар, от лошадиных туш и людских тел, вообще, ничего не осталось. Словно испарилось все. Кое-где лишь виднелись размазанные кроваво-бурые пятна, перемешанные с землей и глиной. А вот дальше, в сторону от эпицентра, переломанных тел и туш встречалось все больше и больше. То тут то здесь взгляд выхватывал жуткие оскаленные черепа жеребцов с развороченными животами, вколоченными в землю частями человеческих тел. — Это сколько же здесь в землю легло? — Ринат даже растерялся от развороченного поля, буквально покрытого конскими тушами и человеческими телами. — Черт, это еще что такое? Со спины его что-то ощутимо толкнуло, словно кто-то оказался рядом и тянул его за рукав. — А-а, парашют, — лямки ведь так и не были отстегнуты. Вот его тянуло, когда очередной порыв ветра наполнял купол. — Собрать надо, — мысли его, наконец, вернулись в практическое русло. — Пригодится еще. Дернул на верхние стропы, но получилось как-то неудачно. Вместо того, чтобы сложиться, купол снова наполнило ветров и он растянулся за его спиной во всю ширину. — Братцы! Братцы! Ангел! — вдруг резанул его слух оглашенный вопль, раздавшийся прямо с русских позиций. — Глядите, у него крылья! Это он, братцы! От Господа послан, чтобы мечом разить врагом святой Руси! — не успокаивался какой-то человек, продолжая все сильнее и сильнее себя накручивать. — Крылья расправляет, лететь собрался! Помолимся, братья! Купол как на грех продолжал трепетать под порывами ветра. Громко хлопало полотнище, на расстоянии в точности соответствуя звукам хлопающих крыльев. А все остальное за человека доделывало его воображение и вера. — Отче наш, Иже еси на небесех! — начал было один пронзительный голос, но он тут же был подхвачен десятками и сотнями других голосом. Вскоре над кровавым полем разносился громогласный хор мужских голосов, творящих одну из главных православных молитв. Звук, словно морская волна, катился одного края поля на другой и возвращался обратно эхом. — … Да святится имя Твое, да придет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. И было в этих звуках что-то такое, что заставляло сжиматься сердце, вставать волосы дыбом. Ощущал это и Ринат, словно хищник мотая головой из стороны в сторону. — … Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим… Наконец, ему удалось сорвать ремни и сбросить с себя стропы. Купол парашюта, освобожденный от груза, тут же расправился и рванул в небо. Последнее сразу же вызвало восторженный вздох с русской стороны, где в этом разглядели еще один знак. Освободившись, Ринат пошел в сторону своих. То и дело приходилось перешагивать через остатки разорванных тел и туш, изломанных ружей и переломанных сабель. Волей неволей ему приходилось опускать взгляд себе под ноги, чтобы не наткнуться на что-то эдакое. — Черт… — и в какой-то момент его глаза выцепили какую-то неправильность. — Да, сколько тут этого? Он присел на корточки у одного из тел, привлеченный массивным золотым перстнем с крупным красным камнем на искривленном пальце трупа. У другого мертвого драгуна, валявшегося в шаге, из под одежды тянулась золотая цепочка с большим католическим крестом. Заметил Ринат и торчавшую из кобуры всадника рукоять дорого пистолета с серебряными насечками и роскошной резной рукоятью. С первого взгляда он, страстный любитель огнестрельного оружия, опознал в этом оружии прекрасно сохранившийся экземпляр револьвера, принадлежавшему самого известному оружейнику Европы Герхарту — Вон еще, и еще, и еще… — на валявшейся туше черного жеребца с кишками, вывалившимися из его брюха, было кричащее роскошью седло. И не заметить этого было просто невозможно. Таким седлом мог владеть лишь очень и очень богатый человек. — Это что за драгуны такие? А-а… Через мгновение осенило его. Столь богатое вооружение, много золотых украшений, дорогая конская упряжь могли говорить лишь об одном: на этом поле полегли отпрыски очень богатых и знатных семейств[1]. А, значит, на той стороне противник изрядно ошеломлен такой потерей, чем грех не воспользоваться. — И если сейчас им врезать, пока они не опомнились, то… — Ринат клацнул зубами, словно хищник, готовящейся разорвать свою жертву. Он резко вытянулся и что есть силы побежал в сторону ближайшего пушечного бастиона. При этом махал руками, словно мельничными лопастями. Пытался привлечь к себе внимание. — Братцы! Подъем, братцы! Все в ружье! Все, кто может на ногах стоять, в ружье! — кричал он так громко, как только мог. Одним махом взобрался на вершину бастиона и оттуда окинул взглядом собирающихся солдат. — В ружье, волчья сыть! Враг уже разбит, просто еще не знает об этом! Слышите⁈ Все самые лучшие из них остались на том поле! Нужно лишь пойти и сказать им, что они проиграли! Солдаты, что еще несколько часов назад, готовились к своей смерти, смотрели на него, как на мессию. Ведь, это именно он только что спустился с небес, как ангел-воитель. И именно ему ставили в заслугу страшную гибель целой кавалерийской бригады, которую разметало по всему полю вместе с конями, пушками и оружием. — На нас смотрит Всевышний, братцы! Я знаю, что говорю! — бросаемые на него проникновенные восторженные взгляды придавали ему сил, заряжая словно батарейку. Ринат чувствовал такой неимоверный подъем, что был готов сам лично пойти на врага врукопашную и положить всех и каждого. — Он знает, что мы уже победили! Слышите⁈ Теперь идите и возьмите свое! После этого он резко развернулся на месте и, выхватив шашку из ножен, спрыгнул с бастиона на землю. Гордо вскинул голову и быстро пошел в сторону англо-французских укреплений. Шел и не оборачивался, всем своим естеством чувствуя, что за его спиной с каждой секундой встает все больше и больше людей. — Прибавь шагу, братцы! Прибавь шагу, чтобы вражина не успел опомниться! — время от времени покрикивал он, подгоняя наступающих. Только никого и не нужно было подгонять. Его уже обгоняли солдаты, выставив вперед ружья. Скакали всадники, со свистом выхватывая из ножен сабли. За ними брели, спотыкаясь на ямах, раненные с обмотанными головами, ковыляли хромые. Никто не хотел оставаться в стороне от такого дела. — Князь, князь⁈ Ваше сиятельство, постойте⁈ — в спину Ринату «воткнулся» начальственный голос. Наконец, сам командующий, точнее бывший командующий, обороной Севастополя догнал его. — Что вы такое творите? Вы в своем уме⁈ Куда вы гоните солдат? Нас же сейчас всех покрошат в капусту! Князь⁈ Ринат одним движением вытащил из-за пазухи своей черкески сложенный в несколько раз лист с именным императорским рескриптом о его назначении командующими всеми сухопутными и морскими силами юга Российской империи и города-крепости Севастополь. От неожиданности Нахимов даже споткнулся и, наверное, упал бы, если бы его не поддержал какой-то офицер. — Все, Павел Степанович, теперь по-моему делать будем. А если бы слушали меня раньше, сейчас бы уже последнего англичанина с нашей земли пинками провожали, — не останавливаясь, бросил Ринат побледневшему, как смерть, адмиралу. — Сейчас врага тепленькими возьмем. Нужно только еще ходу прибавить. Братцы, бегом! Ура! Ура! И вся эта людская масса, которая покрыла поле, вдруг взорвалась неистовыми криками и рванула вперед. Солдаты орали, как сумасшедшие, стреляли в небо, махали шашками, тыкали пиками. Это напоминало всеобщее помешательство, а может и было им. Ведь, они верили, что их направляет сам Господь. Увиденное только что стало для них настоящим подтверждением этого. Всевышний сейчас был с каждым из них, стоя за его правым плечом. Разве после такого можно было чего-то бояться? Конечно же нет! -//-//- Лорд Реглан, командующий англо-французского экспедиционного корпуса, с трудом приходил в себя. Сильная боль, что буквально разрывала его голову, не давала сосредоточиться, заставляла стонать и ворочаться. — Эй, кто-нибудь? Смит? — слабым голосом позвал он своего ординарца. — Дай мне воды… Что ты там возишься, ирландская свинья⁈ Быстро дай напиться, пока я не приказал дать тебе палок! И воды ему все-таки дали. Только случилось это несколько иначе, чем он представлял. В какой-то момент, когда лорд уже охрип, его кто-то окатил холодной водой. Мгновенно промокнув до самой последней нитки, Реглан застучал зубами от холода.фффф — Что? Что это… Я лорд Реглан… Слышите? — перед его глазами расплывались туманные образы, ни один из которых не был ему знаком. — Вы за все ответите. Я клянусь, что всех вас… Наконец, его зрение обрело долгожданную четкость и он смог разглядеть окружающую действительность. Только увиденное ему совсем не понравилось. — Вы… Вы… Господи… Прямо на него насмешливо смотрели люди, одетые во вражескую форму, Это были русские! Никто другой больше не выглядел так. — Все дядя, отбегался ты, — перед адмиралом появилось совершенно простонародное широкое лицо с конопушками. — Сейчас всыпем тебе десяточек «горячих»[2], а потом пустим на дно все ваши корабли в бухте. Или прямо на них к вам домой заявимся. Через мгновение рядом с первым появился и второй русские, с бородой и жесткой ухмылкой. Тот удовлетворенно похлопал по плечу первого и добавил: — Правильно говоришь, паря. Только прежде мы на этих посудинах в Стамбул наведаемся. Будем его переименовывать в Константинополь, причем на месте… [1] В реальной истории в знаменитой атаке легкой кавалерии погибли отпрыски самых знатных семейств Великобритании — дети пэров, сэров и лордов. [2] Удары плетью, в конец которой были вшиты железные бляшки или даже крючки. Последнее использовались для наказания некоторых преступников. ---------- Глава 25 Ответка? –//–//– Скорость, натиск и неожиданность, как и всегда в нашем мире, решали все или почти все. Именно благодаря им нашим отрядам удалось сначала рассеять основные силы осаждающего Севастополь врага, а потом и разгромить тыловой лагерь англо–французских войск. Только в плен попало больше двадцати тысяч рядовых чинов и нижних офицеров. Чуть больше четырех тысяч, в основном, из кавалерии, смогли вырваться из кольца, и сейчас прятались где–то среди холмов. Помимо собственно пехоты и кавалерии удалось пленить и большую часть морских экипажей, которые командующий тылового лагеря лорд Блекстоун намеревался использовать для контрудара. Своей волей он заставил капитанов военных кораблей высадить на берег всех свободных от вахты матросов. На кораблях остались лишь немногие вахтенные, которые просто физически не могли вывести в море свои корабли в том момент, когда отряды русских напали на лагерь. В наши руки попали все военное снаряжение и припасы экспедиционного корпуса, которых могло хватить ещё на две, а может даже и три таких войны. Вдобавок сдались в плен главнокомандующий корпусом лорд Реглан и возглавлявший тыловой лагерь лорд Блекстоун. Правда, оба отдавали свои сабли с таким видом, что одолжение делали. Нижние губы оттопырили, того и гляди оторвутся. Взгляд заносчивый, гордый. Что говорить про бойцов, даже у самого князя руки чесались. Главным же трофеем оказался вражеский флот, среди которого были даже два корабля первой линии. Как выяснилось, они, какое несчастье для них, решили переждать шторм в защищенной гавани у своего лагеря, где и стали добычей для русских солдат. Помимо кораблей первой линии были захвачены шесть фрегатов с общим бортовым залпом почти в триста пятьдесят орудий крупного калибра. Попалось и много всякой мелочи, особенно транспортных торговых посудин, на которых из Англии и Франции доставлялись войска и припасы. Среди последних было все, в чем так нуждались русские солдаты — новейшие английские штуцеры, первоклассный порох, много самого разного продовольствия и теплой одежды. Словом, все, что с таким трудом было привезено в Крым для войны с Россией, поменяло своих хозяев, а в скором времени и повернулось против них самих. –//–//– Князь устало опустился на какой–то тюк с вещами и с наслаждением привалился к колесу телеги. Откинул голову и закрыл глаза. Устал так, что спина отваливалась, рук с трудом поднимались. Слишком уж многое случилось за этот день: прыжок с парашютом, взрыв аэростата с водородом, а потом поистине безумная атака на позиции французов и англичан. В некоторые недели и половины такого не было. Лицо стягивала застывшая кровь, делавшая его похожим на кровожадного вурдалака. Выступающих клыков только не хватало, подумалось ему. А что, действительно, похож! В сегодняшней сшибке так рубился саблей, что пришлось и своей и чужой крови хлебнуть. До сих пор на губах соль стояла. — Хаджи, все собрались, — при звуках негромкого голоса князь открыл глаза и увидел Ибрагима, застывшего перед ним в глубоком поклоне. Причем, поклон был более чем глубоким, чего ранее за горцем не наблюдалось. — Ждут. Парень с трудом поднялся на ноги. Тело повело, отчего он едва не свалился на землю. К счастью, он устоял, успев вцепиться в телегу. — Черт, совсем никакой. Сейчас бы какой–нибудь транспорт, чтобы ноги не бить. Хоть чертёнка вызывай, как в басне о Балде, и на него садись, — себе под нос пробормотал он, а потом, посмотрев на горца, добавил уже громче. — Говорю, какого–нибудь черта или шайтана изловим и прямо на нем поскачем? Ибрагим шутку почему–то не оценил. Вдруг побелел, как мрамор и тут же бухнулся на колени. Головой прямо в грязь уткнулся, только брызги в разные стороны полетели. — Б…ь, язык враг мой. Брякну что–нибудь, а потом расхлебываю последствия… Ибрагим, поднимайся. Пошутил я, — князь махнул рукой. Сильная усталость всё–таки давала о себе знать. Мысли путались. На языке вертелось то, что нужно было прятать. — Вставай, сказал. А то я без тебя дорогу не найду. Куда идти–то нужно? Взгляд у горца, наконец вставшего, после долгих уговоров, пугал своим фанатизмом. На князя смотрели так, словно он был не обычным человеком, а библейским пророком или даже богом. Хуже всего было то, что подобные взгляды были и остальных горцев, стоявших вдоль дорог. — Хаджи, хаджи, хаджи, — снова и снова повторялиони, начиная десятками опускаться на колени, едва князь оказывался рядом. — Хаджи, хаджи, хаджи… Парень замедлил шаг от неожиданности. Что–то раньше такого подобострастия не наблюдалось. Горцы, конечно, считали его набожным человеком особой святости, но чтобы воздавать такие почести… Неужели, это все результат произошедшего недавно, мелькнула в его голове неожиданная мысль. А что? Очень даже правдоподобно. Его возвращение с небес с уничтожением целой кавалерийской бригады очень даже подходит на роль чуда. Честно говоря, он и сам тогда при приземлении впечатлился. Целое поле, покрытое трупами лошадей и телами людей. В воздухе летают хлопья сажи, от застилающего небо дыма все кажется черным. Вдобавок, тогда ещё его несобранный парашют сильно хлопал на ветру, словно крылья. Как в такой обстановке не поверить в чудо. — Ладно, разберемся, — махнул он рукой так, словно кого–то отгонял от себя. Этот жест вызвал ещё одну неожиданность: целые ряды горцев начинали громко читать молитвы. Похоже, решили, что покрытый кровью имам отгоняет невидимых тварей. Другой сюрприз его ждал, когда он стал походить к шатру с офицерами. Здесь ему пришлось идти мимо русской пехоты — артиллеристов, недавних матросов, добровольцев из горожан, отдыхавшей после боя. Увидев его, они тут же начали креститься и живо шептаться между собой. Причем, князь мог бы поклясться, что слышал многократно повторяемое слово «святой» в отношении своей персоны. Нужно было конечно остановиться и разобраться во всем. Только у него сил никаких не было. Поэтому парень просто махнул им всем рукой. Правда, после кто–то ему сказал: мол, слишком уж похож был его жест на крестное знамение. Удивительно, что и говорить… — Что, хорошо мы им врезали? — едва войдя в шатер, произнес князь. — Так дали, что все зубы вылетели… Как, есть ещё порох в пороховницах? Офицеры, все, кто остался жив, ответили ухмылками и смешками. а некоторые, похоже, до сих пор не верили, что не просто остались живы, но и смогли вырвать из лап врага победу. — Есть, Ваше Сиятельство! — тут же отозвался молоденький поручик с перевязанным глазом и с ног до головы пропахший гарью и порохом. Артиллерист, судя по остаткам прожженной формы на нем. — Во мне сейчас столько пороха, что, поднести искру, сам взорвусь, — так жизнерадостно скалил зубы, что и остальных невольно губы растягивались в улыбке. — Нам бы только немного пуль и гранат, а то оскудели совсем запасы. Вот тогда бы мы и до самого Лондона дошли. Схватили бы волосатую сиську зачинателей войны и поддали бы им по афедрону! Может прямо с лорда Реглана и начнем? Тут же в шатре громыхнул мужской хохот. Незатейливая шутка им явно пришлась по вкусу. — А может лучше в Париж рвануть? — поручик все не успокаивался. Видно было, что в миру он балагур и весельчак. После страшного боя же совсем распоясался. Все никак наговориться не мог. — Чай и там найдем кого за сиську потрогать? — Только прошу вас поручик, давайте поищем что–то не очень волосатое… — кто–то из офицеров тоже попытался скаламбурить, но договорить ему не дали. Вновь шатер потряс взрыв хохота. Князь же в это время задумчиво разглядывал гавань со стоявшими там громадными линкорами и фрегатами поменьше. Боевые корабли с тщательно убранными парусами снова и снова привлекали его взгляд. В его голове рождалась какая–то мысль, определенно связанные с этими самыми кораблями. Только суть ее он никак не мог уловить. — Господа офицеры! — к порядку всех призвал адмирал Корнилов, тоже находившийся среди них. — Что вы в самом деле ведёте себя, как османы? Замечу, мы одержали победу в сражении, но ещё не победу в войне. Я ведь прав, Ваше Сиятельство? Князь в установившейся тишине в задумчивости коснулся подбородка. Мысль вновь ускользнула от него. — Что вы такое сказали, Владимир Алексеевич? Не про победу в войне, а раньше? Мол, мы ведём себя как… Во, османы! И вот тут у него все сошлось, словно последние детали пазла наконец–то встали на свои места. Мысль окончательно оформилась и предстала во всей красоте. — Господа, к черту Париж и Лондон! Слишком хлопотно, — воскликнул князь, проходя в самый центр шатра. — Войну можно и нужно выиграть гораздо ближе и с меньшими затратами. Офицеры, всем своим нутром почувствовавший начало чего–то грандиозного, тут же оживились и сгрудились ближе к центру. В воздухе определенно запахло серьезными переменами. — Чтобы выиграть войну, нам достаточно закупорить проливы. Если англо–французских флот не сможет пройти в Чёрное море, то войне конец. Никто в здравом уме не станет идти к нам через весь континент. Сейчас во всяком случае, — к счастью, на последнюю оговорку никто не обратил внимание. — А для этого у нас все есть, господа. Посмотрите на море! Он резко распахнул полотнище шатра, открывая вид на гавань. Там под легким ветром покачивался флот. Причем это был как военный, так и транспортный флот. — Вот корабли! Вот отличный адмирал! — князь незамысловато ткнул пальцем в адмирала Корнилова. — Вон ещё один! — теперь уже «досталось» адмиралу Нахимову. — Наконец, у нас. Большое количество транспорта. Туда запросто можно погрузить все наши отряды, включая даже лошадей наших кавалеристов. В шатре затем воцарилось молчание. Высказанное предположение было столь удивительным, что никто даже не знал, как к этому подступиться. Кое–кто даже ухо тер, похоже, решив что ослышался. Ведь, им всем ни мало ни много предлагалось осуществить вековую мечту российских императоров — взятие черноморских проливов! Этим грезили почти все российские императоры, начиная с Петра Великого, мечтая превратить Чёрное море во внутреннее русское море. — Ваше Сиятельство, я так понимаю, вы предлагаете напасть на осман в из же логове? — первым пришел в себя Корнилов. Дерзость идеи, конечно, же захватила его. Наверняка, он в мыслях уже пример на себе лавра покорителя Стамбула. — Взять Стамбул? А как на это посмотрит император? Вновь молчание в шатре стало таким, что можно было услышать шум волн, ударяющихся о борта кораблей. Прозвучавший вопрос был далеко не праздным. Одно дело — оборонять Севастополь и плавать близ его гавани, совершенно другое — пройти все Чёрное море и напасть на Стамбул. Вообще-то, такое попахивало чуть ли не дезертирством. А вот если бы кто-то приказал такое, то они бы, конечно, расстарались! Ведь, пожалуй, у каждого русского офицера в душе живет мечта когда-то вновь повесить над золотыми воротами Стамбула щит, как это когда-то сделал князь Олег. Князь и не думал сразу же отвечать. Весь подобрался, как хищник. Медленно обвел глазами присутствовавших здесь офицеров. Едва ли не каждому в глаза заглянул. — Если кто-то забыл, то я Шамиль, князь Кавказский, личным рескриптом императора Николая Павловича поставлен командующим всеми воинскими силам Юга России, включая флот, — он медленно достал из-за пазухи окровавленной черкески пакет с рескриптом, который до этого показывал лишь адмиралу Корнилову. И внушительно помахал им, чтобы все прониклись моментом. — Следовательно, в данный конкретный момент я волен делать все, чтобы защитить южные земли нашего Отечества. И если нужно, то мы дойдем до самого Лондона или Парижа! Я понятно объясняю? Корнилов, конечно, всем своим видом демонстрировал свое сомнение в его трактовке полномочий. Остальные же, напротив, сильно оживились. И их можно было понять. Кажется, впервые за много-много лет русский флот мог реально угрожать сердцу Османской империи. При должной удаче, вообще, можно было взять в плен самого султана. — Тогда… — парень сделал небольшую паузу. — Мы идем на Стамбул! — и пресекая восторженный рев офицеров, который вот-вот должен был последовать, быстро продолжил. — Комендантом города-крепости Севастополь назначаю генерала Тотлебена, — из глубины шатра вышел внушительный пожилой мужчина с большими бакенбардами и с достоинством поклонился. — Вам Эдуард Иванович придается семь тысяч солдат, а также все пленные. Пленных в кратчайшие сроки заковать в кандалы и бросить на восстановление города. К нашему возвращению здесь должен быть если не цветущий город-сад, то по крайней мере его наметки. Справитесь? Тотлебен, во время осады показавший себя гениальным фортификатором, а соответственно и архитектором, вновь поклонился. Сейчас он напоминал старорусского купца, которые в незапамятные времена открывали новые земли на Камчатке, основывали фактории в глухих сибирских лесах и строили целые заводы на Урале. Этот точно справится. — Пленным объявите один единственный закон — кто не работает, тот не ест. Пусть восстанавливают то, что разрушили. А теперь к самому интересному, — князь отвернулся от генерала и, поискав взглядом адмирала Корнилова, уставился на него. — Адмирал Корнилов принимайте командование флот и готовьте корабли к отплытию. Английские и французские флаги, остальное убранства врага пока оставьте. К Стамбулу мы должны подойти, как союзники, — усмехнулся князь. — Вашим заместителем станет адмирал Нахимов. Начинайте! Те быстро переглянулись. Видимо, решая, подчиняться или нет решению, которое могло для обеих иметь самые трагические последствия. Секундная заминка, и все кончилось: адмиралы приняли для себя решение оставаться с флотом до самого конца, чем бы это им не грозило. — А с вами господа мы сейчас займемся подготовкой снаряжения. Нужно все, что нам «подарили» «благодарные» союзнички разобрать, проверить и раздать солдатам… — тут князь загадочно улыбнулся. — И нам понадобиться очень много спирта… Кто сказал про празднование? Это для дела! Спирт, действительно, нужен был ему для дела, как бы это глупо не звучало. Крепкий спирт, как неотъемлемый ингредиент для производства зажигательной смеси, был им просто жизненно необходим. Отправляться нахрапом на Стамбул было бы глупо. Нужно обязательно иметь в запасе «козырной» аргумент, чтобы им в нужный момент удивить противника. К счастью, таких аргументом у них было еще немало припасено. — Где квартирмейстер? Еще нужно много, очень много полотна и высушенного дерева. Кто сказал, что это невозможно? Как говорил великий генералиссимус Суворов Александр Васильевич, нет такого слова невозможно для русского солдата. Найти и доложить! -//-//- Белобрысый пацан лет двенадцати в белых портах и такой же рубахе лихо взобрался по веревочной лестнице на «воронье гнездо», место для наблюдателя, находившееся от палубы на добрых пятнадцать саженей. Матросы и офицеры с такой высоты казались крошечными, не более вершка, словно неразумные птахи на земле. Ему же отсюда было видно далеко-далеко, почитай до самого горизонта, отчего служба наблюдателей почиталась за одну из самых важнейших на кораблях. — Я, Минька, коли так посудить, второй по важности чоловик после капитана, — розовощекий матрос, сидя в вороньем гнезде, подбоченился. Ему осталось еще руки в бока упереть, чтобы полностью походить на купеческого приказчика в торговой лавке. — А по моему разумению, так я даже и выше буду. Ведь капитан что? — хитро прищурился он правым глазом, словно прицеливался в мальчишку. — Капитан в зрительную трубу смотрит и курс показывает. А откель ему знать про сей курс? — матрос уже покровительственно ухмыляется, выпячивая грудь. Всем своим видом давая мальчишке подсказку: мол, вот тебе и ответ на мой вопрос. — Эх, дяревня! Я гляжу и сказываю, куда ему курс держать! Мне-то отсель лучше видать. «Заливал», конечно, думал юнга. Но все равно не уходил и слушал, потому что ему было дико интересно здесь. Отсюда открывался умопомрачительный вид на десятки кораблей, окруженных громадиной белоснежных парусов. Естественно, Минька старался при каждой возможности забраться сюда, на самую верхотуру. — На, малец, зрительную трубу, погляди. Только смотри у меня, не урони! Господин капитан сгноит нас в трюме! — матрос протянул подзорную трубу и показал, как ее к глазу прикладывать. — Туда гляди, на османский берег. Мальчишка, замирая от восторга, взял потертую трубу. Сжал ее крепко-крепко, чтобы даже ненароком не выронить. Вспотел весь, как суслик. — Ого-го! — вдруг вырвалось у него, когда у правого глаза оказалась подзорная труба. Крошечный кораблик, что плыл далеко впереди них, неожиданно вырос в несколько раз. Минька увидел гордо стоявшего капитана, десятки суетящихся матросов, закрытые артиллерийские порты. — Какой большой… Затем перевел подзорную трубу чуть выше. Ему подумалось: а если в небо посмотреть, увидит он там ангелов или нет? Пальцы с такой силой сжали подзорную трубу, что кожа побелела. — Ты чаво, малец? Аж белый весь. Спужался? Чаво там высмотрел? — рядом раздался встревоженный голос матроса, заметившего, что мальчишка, словно окаменел. — Эй⁈ А тот и слова вымолвить не мог. Только пальцем тыкал в сторону неба. Минька ведь настоящего ангела увидел. А кто там еще мог летать весь в белом? Только ангелы! — Ангел Господень… — наконец, смог из себя выдать дрожащий мальчишка. — Тама ангел Господень! Тама, тама! Господи, я ангела увидел! Матрос резко рванул у него подзорную трубу, с помощью которой тут же начал «обшаривать» небо. Через мгновение тоже замер. Чуть помолчал и вдруг начал ржать, как сумасшедший. — Минька, дурак! Надо же такое вякнуть! Где ты ангела Господня увидал? Это же птенцы князя Кавказского! Тряняруются, а сейчас агнем пуляться будут! ---------- Глава 26 Последний поход (небольшое дополнение-зарисовка в конце) -//-//- Стамбул. Правый берег. Османская береговая батарея «Султан Селим Защитник Веры, Меч Пророка». Мустафа Аюф, черноволосый детина с рябым лицом, ещё недавно был старшим аскером и обретался при охране султанского дворца. Как сыр в масле катался. Из всех забот только караул в дальнем зале дворца: лицо кирпичом делай и стой, пугая тех кто искал аудиенции султана. Райская жизнь закончилась, когда он проиграл в кости и не смог отдать своему товарищу сто акче. Товарищ же нажаловался своему дяде, который, как на грех, оказался распорядителем султанского дворца. Такому большому человеку достаточно было пошевелить пальцем, чтобы у кого-то возникли большие проблемы. Вот распорядитель султанского дворца и «пошевелил» пальцем, отправив Мустафу Аюфа на службу на береговую батарею. Сюда, словно в ссылку, отправляли всех провинившихся. Береговая батарея во время войны с русскими гяурами считалась особо важной, так как контролировала пролив. Четырнадцать исполинских артиллерийских орудий, высотой в две сажени и длиной в пять, могли забросить тяжеленное каменное ядро аж на другой берег пролива. На стрельбах, которые изредка устраивала батарея, хватало трёх ядер, чтобы пустить на дно целый фрегат. Про однопалубную галеру и говорить было нечего. Ядро с лёгкостью прошибало ее с носа и до кормы. И неудивительно, ведь, такое ядро нужно было вчетвером поднимать, чтобы зарядить орудие. — Аюф, вонючий помет рыжей суки! — задумавшийся Мустафа даже подпрыгнул от испуга, когда за его спиной вдруг раздался разгневанный голос. — Почему Гюлем Великолепный не сияет, как у кота яйца? Сучья отрыжка, тебе что было сказано? Забыл? Гюлем Великолепный должен сверкать так, что глазам больно! Османа схватили за шкирку и с силой ткнули в законченную бронзовую пушку, рядом с которой он стоял. — Прости, почтенный Закиф, — Аюф тут же рухнул на колени перед старшим артиллеристом, эдаким расплывшимся шаром с небольшой головой, пухлыми ручками и такими же ножками. — Я уже начал чистить. Приготовил тряпки и песок. Вот! — осман, не вставая с колен, поднял руки с кровавыми мозолями. — Чистил, не покладая рук. — Врешь, ишачье дерьмо! Сейчас ты у меня получишь! — Закиф размахнулся плеткой-девятихвосткой, которой весьма мастерски владел. Поговаривали, что он с нескольких ударов мог ноги перебить. Аюф сразу же съежился, вжимая голову в плечи. Но прошла секунда, другая, третья, а удара все не было и не было. Осман открыл глаза и осторожно двинул головой. Удара, по-прежнему не было. — Вставай, крысиный корм! Инглезе идут в парадном строю! Значит, они все же разбили русских собак! — старший артиллерист едва не подпрыгивал от возбуждения. С торжествующей ухмылкой рассматривал проходящие через пролив английские и французские корабли. Впереди шли два огромных корабля первой линии с развивающимися над ними английскими флагами. В их кильватере — три пятидесятипушечных фрегата, украшенные праздничными флагами. На палубах виднелось множество матросов, которые размахивали руками. В некотором отдалении от флагманской группы Аюф разглядел больше десятка галер, стремительно летевших в сторону их батареи. Если бы осман не знал, что это союзники, то подумал бы, что их атакуют. — Красуются, инглезе! Тьфу! — старший артиллерист тоже рассматривал стремительно приближающиеся галеры. — Не бзди, это они пугают нас. Видел я уже такое. Сейчас у самого причала отвернут. Аюф закивал, хотя на душе все равно неспокойно было. Даже непроизвольно сделал шаг назад, встав за пушку. Слишком уж все это напоминало самую настоящую атаку. А галеры, полные солдат с ружьями, даже не думали отворачивать. Гребцы на них с такой силой орудовали веслами, что они гнулись. — Чего это они? — до Закифа начало доходить, что происходит что-то не то.На его жирном лбу появились глубокие морщины, зашевелились губы. Непонимающе завертел головой по сторонам, не понимая что делать. — Они же сейчас врежутся… И тут все началось. Первые галеры с грохотом врезались в деревянный пирс. Деревянные носы кораблей задрались, и они, не сумев погасить скорость, пошли по земле, как по воде. С галер выстрелили картечью несколько орудий, превращая в фарш османских солдат и артиллерийскую прислугу. На землю полноводным потоком «полились» солдаты, одетые, как оказалось, в ненавистную форму русской армии. Десяток за десятком прыгали на землю, моментов стреляли и сразу же бросались в штыковую. Бедный Аюф, что так и стоял у своей пушки, со страха завизжал, повалился на землю и лбом уткнулся в ноги. Он даже и в мыслях не думал сопротивляться. Ведь на его глазах творилось немыслимое: проклятые гуяры каким-то чудом смогли одолеть огромный флот инглезе и теперь штурмуют благословенный Стамбул. -//-//- Флагманская группа, включавшая в себя самые мощные корабли, направила свой курс на центральный причал. Если галерам нужно было вывести из игры береговые батареи, то им следовало разгромить османский флот, а уже потом и городской гарнизон. — Смотри-ка, Ваше Сиятельство, как османы радуются. Верно, приняли нас за союзников — англичан и французов. Все как ты и говорил, — адмирал Корнилов удивлённо покачал головой, переводя взгляд с имама Шамиля на берег с ликующими турками. — Сейчас мы им немного мозги-то прочистим. Артиллерийской команде взять на цель османский флот! Сигнальщику передать остальным кораблям: «Делай, как я». И где-то через три — четыре минуты русские корабли словно «взорвались» от мощных бортовых залпов. Сразу же делали разворот и вновь производили залп. На нижних палубах взмыленные артиллеристы носились, как угорелые. Таскали пороховые заряды и ядра, банили орудия, наводили на цель пушки и, наконец, стреляли. С «пистолетной дистанции» у османского флота не было ни единого шанса сбежать или даже дать отпор. Разрывные бомбы, которые английский флот только-только принял на вооружение, разносил фрегаты и галеры в дребезги, быстро превращая их в груду горящих обломков. Тщательно и методично продолжали стрелять русские артиллеристы, выцеливая целые корабли. Когда же на воде не осталось ниединой достойной цели, русские корабли начали подходить к причалу и высаживать десант. — Мы на дворец рванем, адмирал, — имам Шамиль облачался в свою знаменитую металлическую кирасу и шлем, которые не брали пули. Смотрелось невероятно угрожающе. По отливающему голубым цветом металлу шла сложная вязь черных узоров, в которых угадывалась арабские письмена. На железных нарукавниках красовались оскаленные львиные пасти, за что князя и прозвали Лев Ислама. — А ты по городу «работай», путь нам расчищай. Сначала вон по тем казармам. Говорят, где там квартируется султанская гвардия. Потом от моего наблюдателя жди распоряжения. Воздушный шар как раз подниматься а воздух начал. Корнилов при этих словах уважительно задрал голову, высматривая удивительное изобретение имама — воздушный корабль. До сих пор зрелище этого невиданного объекта вызывало у него одновременно оторопь и восхищение. Придумать такое человеку просто невозможно. Неужели, князю, действительно, Всевышний помогает, как говорят его люди? — Ну, раз Всевышний с нами, то какая разница, кто против нас, — проговорил имам, буквально буравя взглядом адмирала. И столько в его голосе было непоколебимой веры, что и Корнилов проникся. Ведь, правда, все события последних недель говорили лишь об одном — Господь, действительно, с ними. В противном случае они уже давно должны были быть мертвы, Севастополь взят, а проклятые англичане и французы праздновали бы победу. Но ничего этого не произошло. — Бывай, — имам махнул рукой и, выхватив из перевязи абордажные топор, спрыгнул с корабля прямо на пирс. Следом с радостными криками посыпались его люди, напоминая собой варваров в момент падения Рима. И не ожидая такого от себя, Корнилов перекрестил фигуру имама Шамиля. Наткнувшись на удивлённые взгляды своих офицеров, он ещё раз сотворил крестное знание. — Нет среди нас более русского человека, чем он, — его указательный палец вытянулся в сторону пирса. — Только русский человек ради своих братьев и своей Отчизны пойдет в самое пекло… А ну-ка, Виктор Сергеевич, — обратился адмирал к своему ординатуру. — Кликни добровольцев из команды. Нужно поддержать наших бойцов. Я сам возглавлю отряд… -//-//- Император Николай Александрович последние недели чувствовал себя, как запертый в клетке зверь. Едва ли не физически ощущал эти решетки, которые сдержали его. Он не знал, что теперь должен был делать. Его картина мира, которую государь тщательно строил в годы своего правления и наделся передать сыну, пошла глубокими трещинами. Очень многое оказалось непрочным, хрупким и откровенно смердящим. Империя начала напоминать того колоса на глиняных ногах, о котором говорилось в библии. Почти все, куда ни тени, начинало осыпаться, ломаться. А хуже всего была пронизывающая все фальшь. За уродливыми улыбками и торжественными реляциями чиновников скрывалась лишь ложь, и ничего более. — Они ведь докладывали, что армия сильна, флот могуч. Проводили красивые парады, торжественные построения… Рассказывали о богатых и счастливых крестьянах, у которых амбары ломились от зерна, а двор — от скотины. На деле же все было совершенно иначе. Империя оказалась воздушным замком. Повсюду царило неимоверных размеров воровство и мошенничество. Купцы торговали гнилым зерном и мясом с червями, перекупщики в армию везли отвратительного качества сукно. Сапоги, за которые казна платила по полновесно у червонцу, разваливались уже через неделю носки. В армии же, опоре Трона и Отечества, творились ещё более страшные непотребства. Ружья солдат плохие, из них только по воробья стрелять. Порох нехороший, то не горит, то шипит. Тук. Тук. Тук. Кто-то постучал в дверь кабинета. Звук был робкий, еле слышный. Знали черти, что император в отвратительном настроении и может так сорваться, что никому не поздороваться. Тук. Тук. Тук. Вновь раздался звук. Уже настойчивее. Значит, что серьезное случилось. А противном случае бы не беспокоили. — Ну? — грозно буркнул он в сторону двери. Дверь осторожно приоткрылась и появилось виновато улыбающееся лицо его супруги. Невольно и Николай Александрович улыбнулся. Не мог он при ней гневаться. Ведь, души в ней не чуял — Что такое, душа моя? Какой ирод тебя ко мне послал? — он сдвинул брови, но вновь улыбнулся. Государыня шла, словно лебёдушка по воде плыла: мягко, тихо. Остановилась перед ним и заглянула ему в глаза. — Не гневайся. Просто случилось кое-что, а никто не осмеливается тебя потревожить. Император удивлённо вскинул голову. Интересно, что ещё могло такого случиться. Опять, наверное, плохие новости. — Чувствую, что плохое что-то ждешь. Только новости совсем другие… — государыня сделала долгую паузу. — От французского поверенного пришли известия, что русские войска штурмую дворец османского султана и полностью перекрыли черноморские проливы… Николай Павлович почувствовал легкую дурноту. Захотелось освободить ворот сюртука, подбежать к окну и всей грудью вдохнуть свежий холодный воздух. Но быстро взял себя в руки, и уже требовательно взглянул на супругу. Мол, рассказывай подробно и обстоятельно о случившемся. — Наши люди при французском поверенном рассказывают, что он словно обезумел, когда получил письмо. Бегает с красным лицом, размахивает руками и дикие крики издает. Орет, что русские солдаты Стамбул взяли… У императора тут же брови «взлетели» ко лбу, что делал он лишь в минут сильного удивления. А ведь Николай Павлович старался всеми силами поддерживать реноме неимоверно выдержанного, стального человека, который в любых обстоятельствах сохраняет спокойствие. — Если это чья-то шутка такая, то она возмутительна. Нужно найти этого шутника и показательно наказать. Думаю, для начала можно шпицрутенами обойтись. Двумя, а лучше тремя десятками. Может тогда у этого шутника разуменья прибавиться. Только через несколько часов дело приобрело ещё более странный оборот, окончательно запутав все происходящее. — Это то самое письмо, которое получил французский поверенный? Вы абсолютно уверены? — государь «буравил» взглядом главу третьего жандармского отделения Его Императорской канцелярии. — Вы же понимаете, что изложенного здесь просто физически не может быть. Наши войска вот-вот должны оставить Севастополь, русский флот затоплен. А вы мне утверждаете, что письмо подлинное. Так причем здесь Стамбул? Мне, что и так брехни мало? Вы совсем, милостивый государь, мышей не ловите? Глава Третьего отделения стоял навытяжку, руки прижал к телу, едва дышал. Естественно, он понимал, что в письме содержится ложь. Но как должен был поступить? Не докладывать? Но тут в кабинет ворвались, едва не снеся дверь. Личный секретарь государя оказался в самом центре комнаты с выпученными глазами. Молча разевал рот и тряс крохотной бумажкой, с лёгкостью умещавшейся в его ладони. — Государь! Николай Павлович! Депеша пришла голубиной почтой! От Его Сиятельства князя Шамиля Кавказского! У императора тут же ёкнуло сердце. На какое-то мгновение он поверил, что этот бесшабашный имам совершил что-то невероятное. Дрожащими пальцами взял бумашку, развернул ее и стал читать. От волнения сделать это получалось непросто. Буквы расплывались, строчки прыгали. — … Враг разбит, командующие взяты в плен. А секретарь уже протягивал ещё одну депешу, видно прилетевшую с другим голубем. — … А здесь написано, что захвачен весь англо-французских флот. И они отправляются в поход на Стамбул. У императора на лице застыло странное выражение, которое бывает у ребенка в окружении множества самых необычных игрушек. Он всё не верил своим глазам и искал какой-то подвох. — Это третья депеша, мой император, — в руки государя положили ещё одну бумагу. — … Стамбул пал. Русский флаг развевается на султанским дворцом и черноморскими проливами. Вы слышите? — император широко раскрытыми глазами обвел всех присутствующих в кабинете. — Князь спрашивает, не буду ли я против, если он объявит себя императором… А потом пишет, что это шутка… У секретаря и главы Третьего жандармского отделения глаза при этих словах округлились. Какие еще шутки при этом? Шутить об императорском статусе — это просто невообразимая неслыханность! Как он, вообще, посмел про такое говорить⁈ С видом неслыханного возмущения приближенные тут же посмотрели на императора, который просто обязан был метать гром и молнии. А тот… — Ха-ха! Право слово, князь известный шутник, — Николай Павлович вдруг рассмеялся, чего от него никто не ожидал. Он после начала этой проклятой войны, вообще, перестал улыбаться, а тут рассмеялся. — Надо же, у меня, императора Российского, спрашивает, можно ли ему стать султаном Османской империи. А это, что значит, господа? Присутствующие, включая государыню, замерли. — Это же очень просто! Получается, я, российский император, теперь назначаю османского султана! Ха-ха-ха! — еще громче засмеялся Николай Павлович, явно пришедший в отличное расположение духа. Эта мысль о несомненном превосходстве российского императора над османским султаном доставляла ему едва не физическое удовольствие. — Ай да князь, ай да молодец! Так! Государь, находясь в исключительно возбужденном состоянии, взмахнул руками, привлекая к себе внимание. — Завтра же устроим праздничный салют! Должны успеть приготовиться! Во дворце же устроим грандиозный прием! Пусть все знают, что произошла великая победа! О взятии Стамбула и возвращении ему старинного наименования Константинополь объявлять на всех площадях! В села и деревни послать глашатаев… Не сдержав рвущегося из него порыва, подскочил к супруге. Подхватил ее на руки и тут же закружил в только что придуманном танце. Приближенные прыснули в стороны к стенам, чтобы даже ненароком не помещать императорской черте. Таким счастливым государя они не видели уже очень и очень давно. — Господа, что вы встали, как вкопанные? — супруги вдруг остановились, и Николай Павлович ошалело уставился на своего секретаря. — Немедленно, шампанского! Немедленно! Будем праздновать! Что стоишь? Бегом за шампанским! После секундного промедления офицер рванул с места и вылетел из кабинета, едва не снеся дверь. И через мгновения уже раздавались его истошные вопли с требованием шампанского. Только императору этого явно было мало. Улыбнулся еще шире, резко обернувшись к главе Третьего жандармского отделения. — А тебе, мой друг, вот что предстоит сделать, — на Николая Павловича определенно нашло вдохновение. Когда-то давно такое с ним случалось чаще, сейчас же рутина почти все «съела». — Сейчас же пригони к дому французского поверенного взвод матросиков поздоровее и поголосистее. Есть ведь такие орлы, у которых глотки луженные? Найди, обязательно найди! Вот пусть матросики всю ночь, да и следующий день во весь голос голосят про победу русского оружия! Понял? И чтобы пели на загляденье, чтобы стены дрожали! Пусть у этих уродов колики начнутся… ---------- Глава 27 Вот тебе и поворот -//-//- Депеша первого лорда Адмиралтейства сэра Арчибальда Парсонса королеве Виктории от 23 июня 18… года. «…Ваше Величество вынужден с прискорбием Вам сообщить, что недавние известия о разгроме нашего экспедиционного корпуса и взятии русскими Константинополя полностью подтвердились. Не требующие подтверждения свидетельства были мною получены от Максимилиана Стюарта, капитана фрегата „Святой Франциск“ на острове Мальта, где мой корабль проходил бункеровку. По словам капитана Стюарта, возле Константинополя рыщут десятки пиратов, которых русские во множестве снабжают порохом и ядрами. Оказалось, что известный Вам князь Шамиль объявил богатое вознаграждение тому капитану, который возьмет на абордаж или потопит английский или французский корабль. С малыми силами плавание в этих водах представляет особую опасность. Требуется немедленная отправка сюда сильной эскадры в составе не менее двух кораблей первой линии, двух десятков фрегатов и более сотни судов обеспечения. В противном случае власть короны в этих водах станет поистине призрачной…». -//-//- Манифест императора Франции Наполеона III об объявление 23 июня 18… года Днем памяти и скорби. «… Сего дня Мы, император Французской державы, вместе с нашими поданными скорбим о наших солдатах и моряках, павших жертвой жестокости северных варваров. Доблестные французы, молодые и зрелые мужчины, с честью выполнили свой долг, неся свободу, равенство и братство в край несправедливости и рабства. Мы равняемся на их героическую борьбу и всячески ее поддерживаем. Никто и ничто не заставит нас, сынов и дочерей нации победителей, отступить. Вместо одного павшего француза встанут десятки его братьев, которые продолжат борьбу за наши ценности дальше. Мы клянемся, что северный тиран заплатит за свою жестокость…». -//-//- Столица Османской империи пала. Где-то в городе еще, правда, слышались выстрелы из ружей и револьверов, истошные крики и проклятья, но организованное уже сошло на нет. Те немногие защитники города, что еще прятались в домах, постепенно складывали оружие. Все равно без помощи, боеприпасов они ничего не могли бы сделать. — Минька, стервец, хватит ворон считать! — зло рявкнул на совсем молодого юнгу кряжистый матрос. Юнец лет пятнадцати с открытым ртом смотрел на крупного фазана невероятно красочного окраса, который сидел под пальмой султанского сада. — Смотри по сторонам лутчее! Чичас басурманин какой-нибудь выскочит и пустит тебе кровь. Что я потом твоей мамке скажу? Иван Андронов, старший матрос с боевого фрегата «Святой Пантелеймон», вдруг замер. Тихо шикнул на племянника и молча показал ему на густые заросли папоротника, что сплошной стеной росли в десятке шагов от них. Кажется, там кто-то был. Жестом показал юнге, чтобы тот приготовил ружье. Сам же выглянул из-за ствола дерева и крикнул: — Эй, кто тама есть? Выходи, а то стрельну или бонбу кину! Христом Богом клянусь, кину! Так шарахнет, что ничаво не останется! Ну⁈ В этот момент племянник его потянул за рукав с вопросом в глазах: — Дядько Иван, а где у тобе бонба? У нас же кончились… Тут же ему прилетел смачный подзатыльник от дяди. Слишком, болтлив и соображает туго. — Молчи, дурень! Эй, вы там⁈ Выходь, я сказал! Вот я, в руках бонбу держу! И когда уже моряк решил просто на просто стрельнуть из ружья в те злополучные заросли, как оттуда кто-то начал выходить. Сначала показалась одна фигура, затем вторая, третья, четвертая. Вскоре почти все свободное пространство сада было заполнено людьми. — Мать моя женщина! — вскрикнул матрос, едва только до него дошло, что он увидел. — Это кто же вас так… Перед ними стояли самые настоящие скелеты в расползавшихся от ветхости одеждах. Тела мужчин, стариков были покрыты язвами, шрамами. По спутанным космам ползали насекомые, отчего волосы напоминали шевелящихся змей. Еще страшнее казались глаза, сверкавшие из темных провалов глазниц. Вдруг один из «скелетов» сделал несколько шагов в их сторону и рухнул на колени. Со звериным завыванием начал кланяться, два или три раза со всей силы стукнувшись головой о землю. — Дождался, Господи… Славяне, свои, родненькие, — мужичок, выглядевший древним дедом, не скрывал слез. Говорил медленно, заикаясь, подбирал слова, словно вспоминая давно забытую речь. — Я же с костромской… Ой, а как кличут и забыл… Исусе Христе, совсем забыл, — закрыв руками лицо, он зарыдал еще сильнее. — Господи, имя свое забыл… Православные, родненькие, дайте обниму вас. И словно плотину прорвало. Обоих матросов едва не захлестнула людская волна. Живые «скелеты» бросались к ним, обнимали, целовали, хлопали по спинам, рыдали от счастья. У тех, у кого не оставалось сил, падали на колени и начинали молиться. -//-//- Эта неделя, что прошла с момента взятия Константинополя, оказалась для имама Шамиля поистине адской и прошла словно в ужасном сне. Даже сама резня на улицах города и штурм султанского дворца теперь воспринимались им чуть ли не отдыхом. Взять под контроль город и пленить султана оказалось даже не пол дела, а едва ли десятая часть этого самого дела. Честно говоря, им с самого начала очень сильно везло. Вместе сложилось столько «если», что все они заслуженные офицеры, опытные нижние чины просто дивы давались. Во-первых, им удалось невредимым захватить почти англо-французский флот, состоявший и из боевых кораблей, и из судов обеспечения. Во-вторых, у них оказалось достаточно сил, чтобы сформировать серьезный десантно-штурмовой кулак для захвата столицы Османской империи. В-третьих, никто в проливах просто не ждал русские войска на английских и французских кораблях. Никому из турок и в голову не могло прийти, что непобедимый флот владычицы морей мог сдаться русским солдатам и морякам. Наконец, было и четвертое, пожалуй, самое важное из всего этого. Внутренняя обстановка в империи характеризовалась жесткой борьбой разных группировок, каждая из которых имела свое влияние в разных родах войск: одни — в гвардии, вторые — во флоте, в третьи — в ополчении виалетов[1]. По этой причине султан специально в столице держал лишь отряды лично преданных ему войск. Остальные войска находились далеко за пределами столицы и просто физически не могли помочь в отражении атаки русских войск. И когда пал султанский дворец и сам его обитатель вместе со своим гаремом оказался в руках русского десанта, началась «настоящая работа». — … Что будем делать, Владимир Алексеевич? Заданный адмиралу Корнилову вопрос на развалинах одной из башен султанского дворца был практически сакраментальным. Ведь, их победа в любой момент грозила превратиться не просто в поражение, а в тотальный разгром. Примерно в течение трех суток к Стамбулу должны были подойти османские войска из ближайших виалетов, которые, даже по самым скромным подсчетам, могли насчитывать около ста — ста пятидесяти тысяч всадников. Пусть они и будут из поместного ополчения, без настоящего военного опыта и плохо вооружены, но численность все же пугала. — А к концу недели египетский наместник Мустафа-паша может еще прислать армию в двести тысяч голов на галерах и высадить их прямо в порту, — добавил имам со вздохом, выразительно оглядывая Корнилова и остальных старших офицеров своего импровизированного совещания. — Как думаете, Владимир Алексеевич? — А что тут думать, князь. Уходить нельзя. Там, где русский флаг был поднят, он больше не должен быть спущен, — сказал, как отрезал. Адмирал всегда был таким: снаружи благовоспитанный аристократ и интеллектуал, а внутри настоящий воин. — Подготовим город к обороне. Выстроим, как в Севастополе, пушечные бастионы на самых опасных направлениях. На самом рейде поставим корабли, чтобы они могли поддержать войска огнем артиллерии. И пошлем весть в Петербург, чтобы подкрепления слали… И, князь, эти ваши странные воздушные корабли… аэростаты…. побольше построим, — и улыбнувшись, добавил. — Чай, турки, снова с испугу побегут назад. Имам Шамиль, глядя на князя, тоже усмехнулся. Вспомнил, какой ужас наводил их аэростат, когда они подняли его над городом. На некоторых позициях султанская гвардия с испугу валилась на колени и начинала молиться. Кто-то даже кричать начал, что сам ангел смерти Азраил с неба спускается. — Не-ет, Владимир Алексеевич. Такого больше не будет. Эффект неожиданности потерян. Да и не сможем мы построить много аэростатов: времени и сил не хватит, — мотнул головой имам. — И ложиться костьми в обороне тоже не есть правильно. Нельзя нам здесь в землю класть наших солдат. Их у нас и так немного на этой земле. Турок же в десять, двадцать раз больше. Они нас даже шапками могут закидать. Нахмурившийся адмирал ничего не ответил. Да и, честно говоря, нечего было возразить на это. Турки были на своей земле и имели по этой причине просто огромный мобилизационный ресурс, который нельзя было не учитывать. И если они сейчас могли выставить примерно двадцать — двадцать тысяч бойцов, то османы — более полумиллиона человек. Естественно, в числе этой самой настоящей армады настоящих профессиональных воинов будет не более сотни тысяч, а остальные — бывшие крестьяне и пастухи. Но им и этого должно было хватить. — Знаете, что придумал… — имам Шамиль, хитро улыбнувшись, наклонился к адмиралу Корнилову. — Я тут поговорил с султаном, некоторыми его придворными. И выяснилось кое-что интересное, Владимир Алексеевич. Оказалось, Османскую империю очень сильно «лихорадило»[2], причем это было далеко не в фигуральном смысле. Страна напоминала лоскутное одело, сотканное из совершенно разных в экономическом, религиозном и национальном плане кусков. Виалеты радикально отличались друг от друга, а их губернаторы нередко напоминали собой самовластных правителей. Какие-то несколько лет назад до Крымской войны египетский губернатор Мустафа-паша поднял против власти султана самое настоящее восстание и объявил Египетский виалет самостоятельным государством. Дело дошло до того, что Мустафа-паша пошел на Константинополь войной. Собрал почти три сотни тысяч солдат и едва не взял султана в плен. Собственно, именно на этой политической розни имам Шамиль и решил сыграть. — … В наших руках султан со всеми своими печатями. Сейчас он подпишет любой нужный нам документ. Как вы думаете, Владимир Алексеевич, что случить, когда станет известно об отречении султана от власти? А если султан перед, аст власть русскому губернатору? Или объявит, что Османская империя теперь часть Российской империи? — продолжал накидывать варианты, один другого лучше и заковыристее. — А лучше, Владимир Алексеевич, поступить по-другому. Султан одновременно подпишет десять или двадцать фирманов о передаче власти совершенно разным губернаторам. Понимаете, что тогда произойдет⁈ Через несколько минут недоуменное лицо адмирала расплылось в понимающей улыбке. Все он прекрасно понял. Феодальный раздрай мог стать для Османской империи, точнее для ее осколков, настоящим концом, после которого уже ничего старого не будет. Каждый из губернаторов увидит для себя шанс стать полновластным правителем и, естественно, воспользуется им. Одному только Богу известно, к чему тогда все это приведет. В какой-то момент Корнилов с подозрением посмотрел на имама Шамиля: — Я вот что давно хотел спросить, — почему-то замялся адмирал. — Откуда ты все это берешь? — он сделал такое характерное движение рукой, сделав полукруг. — Это все? Летающий корабль… аэростат? Эти железные нагрудники, которые пули не берут? А твои военные выдумки с зажигательной смесью? Как это все? У него даже во взгляде читались какие-то нехорошие подозрения. Мол, ты же неграмотный горец, который нигде не учился и с умными людьми не общался. Может ты все это украл у кого-то? Имам Шамиль не смог удержаться, чтобы не пошутить в ответ одной сакраментальной фразой из своего будущего: — Аллах дает… Как-то так, Владимир Алексеевич. Пошли лучше домой, посидим и спокойно покумекаем над нашими делами. Но попасть домой им снова не удалось. Очередное событие произошло, которое «спутало им все карты». Хотя выражение «спутать карты» здесь явно было слабовато. — Хаджи, в порту что-то случилось, — вдруг из какой-то подворотни вынырнул встревоженный Ибрагим с обнаженной саблей в одной руке и английским револьвером в другой. — Только что пристал русский корабль. Говорят, на нем приплыл целый князь из императорской свиты с приказом схватить тебя и отправить к Белому царю. По знаку Ибрагим имама тут же окружил целый отряд горцев, выставивших перед собой ружья. Какой-то бородач даже начал разворачивать телегу с небольшой пушкой. Еще пара солдат бросилась к нему, чтобы помочь с заряжанием. — Ты что, братец, такое говоришь? Пустое, право слово! — адмирал Корнилов, что все эти дни неотлучно сопровождал имама в качестве его правой руки, даже в лице изменился. — Ибрагим, как у тебя язык только поворачивается такое говорить⁈ Стоявшие позади него морские офицеры тоже поддержали адмирала возмущенными голосами. Как можно такое говорить? Ведь, если бы не князь, то русского флага здесь никогда бы и не было. Не мог император этого не понимать. — Сам не видел, то моряки болтали. Мол, большие люди, что рядом с императором, недовольны нашим имамом. Боятся, что хаджи слишком большую власть теперь заимеет, — Ибрагим пересказывал то, что услышал на улице. И с каждым его новым словом идея об аресте имама становилось все более и более правдоподобной. — А что, не так разве? — горец сверкнул глазами в сторону адмирала и его офицеров, недвусмысленно покачав револьвером и саблей. — Разве никто нашему хаджи не завидует? Никто не думает про него плохого? Я хорошо помню, что вы все про него говорили и как называли! Горец уже откровенным волком смотрел на офицеров. Того и гляди бросится на них. — Ты и ты! — его корявый палец резко уткнулся сначала в высокого капитана слева от адмирала Корнилова, а потом в плотного поручика справа. — Называли нашего хаджи грязным горцем! Говорили, что он воюет, как трус! Я все помню! Оба офицера под его осуждающим взглядом тут же покраснели от возмущения. Явно вспомнили свои слова. И первый, и второй стали хвататься за рукояти сабель. — Идут! Повозки сдвиньте, мать вашу! — назревавшую ссору вдруг прервал громкий вопль кого-то из солдат. Все они тут же развернулись в сторону порта. По дороге, действительно, двигался крупный отряд в четыре или пять десятков солдат, над которыми развевался георгиевский флаг. Впереди них на белом жеребце ехал какой-то важный вельможа. Получалось, Ибрагим не пересказывал какие-то слухи. Все это могло оказаться самой настоящей правдой. — Уходи, господин, — Ибрагим оскалился, закрывая спиной имама. Всем своим видом показывал, что без всякого колебания будет стрелять в русских солдат. — Муслимы[3], зарядить ружья! А вы все лучше уходите, если не хотите… Назревало что-то очень нехорошее, кровавое. Те, кто совсем недавно сражались бок обок против общего врага, сейчас были готовы убивать друг друга. Горцы во главе с Ибрагимом недвусмысленно целились в сторону русских офицеров, выставивших вперед револьверы. И достаточно было какого-нибудь резкого звука, чтобы произошла трагедия. Договорить свою угрозу горец не успел. Имам Шамиль остановил его, положив руку на плечо своему телохранителю. — Подожди, брат, — имам прошел вперед и, вытащив подзорную трубу, навел ее на приближавшийся отряд. — Успокойтесь все! Успокойтесь, я сказал! Опустите ружья, еще перестреляете друг друга! Совсем что ли с ума сошли! Мы все тут на одной стороне! Ясно⁈ Владимир Алексеевич, скажи своим. Все! Все, опустили оружие! Сейчас во всем разберемся. Что мы, как бабы, верим во всякие бредни? Хаджи улыбнулся своим людям, всем своим видом излучая абсолютную уверенность. Ведь, он святой человек, избранник Всевышнего. Что с ним может плохого случиться? Он все равно вернется к истоку всего сущего. — Я сам, Ибрагим… — имам предостерегающе махнул рукой своего телохранителю. Мол, оставайся на месте и жди. А сам пошел навстречу отряду, до которого уже было около сотни шагов. Прекрасно различался всадник в роскошном мундире, богато украшенном золотом. Действительно, важный вельможа, а не какой-то мелкий вельможа. Неужели, Ибрагим был прав и сейчас его будут арестовывать. Признаться, от этих мыслях ему стало совсем не по себе. Правда, не за себя он испугался, а за своих людей. Ведь, если схватят, то начнется настоящая резня. Его горцы не будут сидеть сложа руки, а тут же начнут бучу. А его дивизия, позвольте напомнить, насчитывала больше шести тысяч штыком с усилением. Причем, сейчас добровольческая дивизия выросла еще больше за счет местных пленников, которых они освободили в Стамбуле и его окрестностях. — Господа, приветствую вас, в Константинополе! — громко крикнул имам Шамиль, когда до вельможи осталось не более десяти шагов. Произнесенное им приветствие оказалось для незнакомца столь неожиданным, что тот даже рот раскрыл. — Я здесь самый главный, а вы? Воцарившееся затем молчание оказалось весьма продолжительным. Видимо, незнакомец оказался в растерянности, не знаю что и ответить. Мучившие его в это мгновение вопросы с легкостью читались на лице этого человека. Почему Константинополь? Откуда? Что это за странный горец перед ним? — Кхе-кхе, — громко откашлялся вельможа, а затем легко спрыгнул с жеребца и оказался прямо перед имамом. — Князь Юрий Андреевич Васильчиков, действительный тайный советник Свиты Его императорского Величества, — мужчина чуть склонил голову, мотнув копной русых волос. Его пронзительный взгляд остановился на имаме, внимательно обшаривая каждую черту его лица. — Я имею честь видеть Его сиятельство князя Шамиля Кавказского? Имам кивнул. Напряжение его начало отпускать. Васильчиков совсем не походил на «черного вестника», который должен был его арестовать. Здесь явно было что-то иное. Осталось лишь выяснить, с чем он приехал. — Я прибыл с личным посланием от Его императорского Величества Николая Александровича, — торжественно произнес князь Васильчиков, вытаскивая из кожаного тубуса бумажный пакет. Выпрямив пакет, он вручил его. — Прошу. Его Величество просил сообщить, что рассмотрел вашу просьбу и одобрил ее. Все, кто находился рядом, затаили дыхание. Никто из них и слышать не слышал о какой-то просьбе. Всем интересно было, что можно было попросить у самого императора. Земли? Титулом и званий? Банально денег? Не скрывал своего любопытства и адмирал Корнилов, который подошел ближе и внимательно поглядывал на пакет. — Князь, не томите, — наконец, не выдержал Корнилов. — Открывайте. Улыбнувшийся имам, не стал испытывать его терпение. Быстро вскрыл пакет, разломав огромную сургучную печать. Вытащил само послание и углубился в чтение. Тишина стала поистине мертвая. Какому-то солдату, вздумавшему что-то спросить у соседа в этот момент, чуть в рожу не заехали. Шикнули, чтобы заткнулся. — Так-так… — пробормотал имам, снова и снова вчитываясь в несколько строк послания. — Хм… Послание, действительно, было удивительным. Скажем больше, странным. Он никак не понять не мог, что означали эти несколько предложений. Нужно ли было их принимать на веру или считать обычной шуткой. Ведь, знал, что император был известным шутником. О некоторых его шутках среди придворных целые легенды ходили[4]. — Э-э, Владимир Алексеевич, любезный, — он повернулся к адмиралу Корнилову и протянул ему письмо. — Прочтите, пожалуйста. Интересно, что вы скажете на это? Тот ответил ему недоуменным взглядом, но письмо взял. И погрузился в самое настоящее оцепенение, во время которого не произнес ни слова. — … Коли сдюжишь быть османским султаном, то одобряю, — адмирал был искренне удивлен, раз начал читать послание императора вслух.- Пожалуй, князь, тут все понятно. Получается, Его Величество… рукоположил вас быть султаном Османской империи… — и ухмыльнувшись, добавил. — Однако, интересно повернулась к вам Фортуна. А имаму, если честно, было не до смеха. Ведь, тогда он шутил в письме к императору. Думал, что его шутка о претензии на султанский престол вызовет смех у Николая Первого. А получилось вон как… — Это что, я теперь султан⁈ — вырвалось у него. — Б…ь! Шутник херов! [1] Виалеты — административно-территориальные образования Османской империи, управляемые губернаторами с чрезвычайными полномочиями. Аналог российских наместничеств. [2] В реальной истории император Николай Первый в середине 19 века назвал Османскую империю «больным человеком Европы». Он имел виду, что Османская империя находилась в продолжительном социальном, экономическом и политическом кризисе. [3] Муслим — мусульманин [4] Известно происшествие, случившееся с одним отставным солдатом в Петербурге во времена императора Николая Первого. Солдат хорошо выпил в трактире и от души плюнул в портрет императора, которые висел на стене. Его сразу же сдали в полицию. А судья, особо не думая, инкриминировал ему статью об оскорблении чести и достоинства императора, по которой солдату грозили 20 лет каторги. Так бы солдат и отправился по этапу в Тобольск, если бы дело случайно не попалось на глаза Николаю Первому. Тот отменил приговор, присудил солдату плетей и просил ему передать, что тоже плевал на него. ---------- Глава 28 -//-//- Огромный молельный зал главной мечети Константинополя Айя-София был залит лучами солнца, освещавшими одинокую коленопреклоненную фигуру мужчины в темном одеянии. Из-за своей неподвижности молящийся казался мраморной статуей, вышедшей из под резца гениального скульптура. — А ведь это настоящий шанс принести в этот мир что-то стоящее. Ведь, до этого я больше копошился, пыркался, суетился. А эффекта, собственно, особого и не было. Может, Всевышний дает возможность попробовать еще раз? А Ринат Каримов? Негромкие звуки его глухого с легкой хрипотцой голоса разносились по всех закоулкам храма. Проносились вдоль стен, купола и эхом возвращались обратно. — Ринат… Хм, может так? Собственное имя он уже давно не слышал. И сейчас оно прозвучало чужим, незнакомым, словно никогда ему и не принадлежало. Парень «покатал» во рту эти звуки, снова привыкая к ним. — Не слабо, Ринат? Тут не только воевать нужно, аэростаты клепать и порох делать. Здесь головой прежде думать следует. Уже второй час пошел, как он сидел в самом центре старейшей мечети Константинополя, бывшего чуда Византии — собора Святой Софии. Только ответ на мучивший его вопрос так и не приходил. Сомнений и страхов становилось все больше и больше. Перед ним открывалась самая настоящая неизвестность, шагнуть в которую означало «похерить» все свои предыдущие успехи и победы. — Надорвусь, ведь. Султаном в этом гадюшнике быть, не шашкой махать и по полям скакать. Зарежут или отравят… Все или почти все пришлось бы начинать сначала. А у него все уже «устроено». Он целый князь, возглавляет огромное Кавказское наместничество. Под его рукой целая дивизия в семь или восемь тысяч штыков отлично подготовленных бойцов, вооруженных по последнему слову будущей техники. Еще больше верных ему бойцов может Кавказ выставить, готовых умереть за своего имама. А что будет здесь? Ринат с тяжелым протяженным вздохом запрокинул голову назад, подставив лицо падающим солнечным лучам. Прищуренным взглядом он уставился на искусную вязь ярких растительных узоров на потолке, погружавших в гипнотическое состояние. Когда же глаза устали, отвел взгляд на светлый кусок стены, где угадывался ореол какой-то фигуры. Видимо, сохранилась часть давней христианской фрески, которую просто не успели закрасить или закрыть изразцами. — А ты что скажешь, дружище? Чай, побольше меня видел, — Ринат подмигнул изображению высокого худого человека в светлой тунике с невероятно аскетичным лицом. Глаза у святого с таким осуждающим укором смотрели на него, что поневоле пробирало. И взгляд, что еще хуже, был каким-то невероятно родным, отеческим, отчего еще хуже становилось. — Не смотри так, братишка. Я у тебя денег не занимал. Не выдержав, Ринат встал с колен и подошел к самой стене. Вблизи черты фигуры расплылись, став едва заметными и плохо различимыми. Только осуждающий взгляд никуда не делся. По-прежнему, смотрел прямо на него, едва в душу не проникая. — Тут ведь реально авгиевы конюшни, чистить не перечистить. Хочешь, чтобы я во все это ввязался и дуба тут дал? И на хрена мне султанская тиара, если в ней же и похоронят? Вновь тяжело вздохнул. На душе так паршиво стало, что хоть волком вой. На мгновение даже глупая мыслишка мелькнула, а не завыть ли. — А это еще что за явление Христа народу? — его внимание привлек какой-то толи всхлип, толи скуление. Странный очень звук, словно крошечного щенка от маменькиной сиськи оторвали. — Никого же здесь не должно быть. Я ясно приказал, что мне в одиночестве подумать нужно. Подозревая плохое, достал из кобуры револьвер. С оружием он нигде не расставался. Стамбул еще не был спокоен, и могло случиться, что угодно. — Посмотрим, посмотрим… Бормоча себе под нос что-то неразборчивое, парень плавным шагом направился в ту сторону, откуда раздавался тот самый необычный звук. Впереди, примерно в трех десятках шагах, виднелся темный вход в подземное помещение храма. Похоже, именно там кто-то и укрылся. — Ну, кто здесь есть? — громко крикнул он, вбегая в коридор. — Выходи, а то стрельну! Только скуление продолжалось. Кого-то совсем не впечатлили его угрозы. — Выходи, сказал. Ринат сделал еще несколько шагов, выставив вперед револьвер. Когда же пересек темную полосу коридора, то едва не наткнулся на скорчившуюся фигурку стены. Худая девчонка в бесформенном балахоне молилась, судя по всему на точно такую же фреску какого-то святого. Значит, христианка. — Эй⁈ Ты чего тут делаешь? Парень только коснулся ее плеча, как она вздрогнула всем телом и рванула от него прочь. Еле-еле успел ухватиться за ее балахон из мешковины. Крепко схватил ее, поражаясь невероятной худобе незнакомке. — Ты что за чудо? — убрал длинную челку с ее лица, обнажая жутко обезображенное лицо. Вместо девичьего носа виднелся провал; кто-то отрезал его. С боков торчали обрубки ушей. Вот, значит, почему она ничего не услышала. — Господи… Что же за твари с тобой такое сотворили? Б…ь! А девичье тело все еще рвалось из его рук. Не затихало и жуткое скуление. — Тихо, тихо, маленькая. Успокойся. Никто тебя больше не тронет, — тихо-тихо шептал он, хотя понимал, что она все равно ничего не слышала. Медленно гладил по белокурой головке. — Тихо-тихо, маленькая. Я все этих уродов найду. Все и каждого, кто сотворил это с тобой. Кожу с них сниму. Весь их род вырежу, под корень… Взгляд его упал на стену, на которую молилась девушка. А оттуда на него смотрело лицо того же самого святого, только лучше сохранившееся. Словно говорило: я на смерть пошел за свою веру, а ты что сделал? Он отвернулся, чувствуя слезы на глазах. Вновь наклонился к девушке. — Теперь все будет по-другому, маленькая. Или я не имам Шамиль по прозвищу Бич Божий… -//-//- Виайлет Рака Османской империи, территория современного Ирака, Ливии и Кувейта. Одна из богатейших провинций империй, через которую проходили самые востребованные торговые маршруты с Запада на Восток и с Севера на Юг. Около ста верст от Константинополя и один из центров сбора военного ополчения. Крупный мужчина с лицом, словно вырезанным из камня, смотрел в одну точку. Давно уже так сидел, точно, не меньше часа. Сулемайни Вазу, губернатора виайлета Рака, человека жесткого и резкого, сейчас было совсем не узнать. У него было серое, почти мраморного цвета лицо. Полные губы плотно сжаты и искусаны в кровь. — Он сумасшедший, Али? Всевышний свидетель, он безумен, — прохрипел Ваза, повернувшись в сторону второго человека. — Что нам делать теперь? Ополчение почти собрано. Иншалла, через неделю сто тысяч моих аскеров уже будут под стенами Стамбула и сбросят в море гуяров. А этот такое сделал… Сулеймани Ваза был одним из активнейших организаторов сопротивления новому султану. Объявивший себя новым Мечом Пророка и спасителем Отечества, он послал призыв о помощи во все виайлеты. И почти все губернаторы уже отозвались. Один из них, Али Мужтахая, губернатор виайлета Хабес, даже сам лично приехал, возглавив первый отряд в три десятка тысяч сабель. Только вчера случилось то, что «спутало им все карты». Глубокой ночью на казармы ополчения с неба полился огненный дождь, который нельзя было ничем потушить. В поднявшейся неразберихе заживо сгорело больше десяти тысяч ополченцев, так и не вступивших в бой. Страшнее было другое: от казарм огонь мгновенно перекинулся на остальной город, который уже второй день полыхал. Сила пожара со временем лишь нарастала. Уже сейчас стало ясно, что крупнейший город провинции превращен в развалины, а число погибших исчисляется десятками тысяч. — А ведь имам Шамиль приглашал нас на встречу. Значит, это предупреждение от него? Сидевший напротив него на пухлой подушке, Мужтахая был прямой противоположностью. Невероятно полный, явно не отказывавший себе в излишествах. Его лоснящееся от пота лицо было чрезвычайно задумчивым. Он то и дело оглаживал свою тонкую «козлиную» бородку, начиная с подбородка и заканчивая ее самым кончиком. — Сегодня, Сулейман, пришло и мне известие. Мой флот из сотни судов полностью сгорел в течение ночи. Выжившие, говорят одно и тоже: в небе появился ангел смерти Азраил и взмахнул огненным мечом. После же пролился огненный дождь с небес. Получается, новый султан и мне сделал предупреждение… После оба замолчали, не смотря друг на друга. Происходило что-то совершенно пугающее. Сначала и тот, и другой, получили таинственные послания-предупреждения от захватившего султанский престол русского, затем произошли эти ужасы. За несколько ночей два огромных города, словно «корова языком слизала». Целая армия превратилась в обгоревшие трупы или скулящих от боли обожженных обрубков. Причем, до сих пор не было ясно, как все это произошло. Как с неба мог пролиться огненный дождь? Неужели это, действительно, гнев Божий⁈ — Знаешь, Сулейман, про этого Шамиля рассказывают очень странные вещи. Какая-то магия, прямо. Его великим колдуном называют, который может призывать демонов из ада, — Мужтахая скривился, словно надкусил какой-то кислый плод. — Говорят, когда неверные вошли в Константинополь, то над городом появился воздушный корабль. Ваза встрепенулся. В его глазах появилось недоумение, круто замешанное на раздражении. Мол, старины, что за бред ты несешь? Вдруг ты тоже безумен, как и наш враг? — Очень многие об этом же рассказывают, — понимающе качнул головой его товарищ. Конечно, ему было понятно это неверие. Сам, если честно, до сих пор еще кое в чем сомневался. — Я почти с сотней выживших разговаривал. Все говорят об одном и том же… А ведь было еще кое-что. Упоминали и горящую воду, которую ничем нельзя было потушить… Понимаешь, Сулейман, о чем я говорю? Это же новое, невиданное по силе оружие, которого ни у кого нет. Что будет, если враг сможет летать, как ангел Азраил и поражать всех своих огненным мечом? Потемневший лицом, Ваза шумно вздохнул. Конечно, понимал. Тут даже полному дураку было ясно, что тогда произойдет. С таким врагом будет сложно справиться, если, вообще, возможно. В этот момент до их слуха донесся громкий топот. Кто-то тяжелый и громогласный бежал по коридору по направлению к покоям губернатора. Врезался в высокие резные двери, упал и колобком влетел внутрь. Просто неслыханная дерзость, за которую можно и головы лишиться. — Победоносный! — исступленно закричал влетевший жирный турок, источая вокруг запахи пота и страха. Тот трясся так, что едва на ногах стоял. Того гляди и брякнется на крайнюю точку. — Победоносный! Беда! Мор идет! Бежать надо! Срочно бежать в горы! Оба губернатора при этих словах тоже так побледнели, что цветом кожи соперничали с мрамором. В памяти были еще свежы недавние последствия морового поветрия, что случилось на севере империи. Тогда сотни сел и десятки городов так обезлюдели, что там и мышей не осталось. Только тела, с которых кожа слезла, на улицах остались валяться. Всех Аллах прибрал к себе. — Азраил идет, Победоносный! За наши грехи Всевышним послан! Грешны, Господи! — бухнулся на колени и пополз в сторону губернатора Вазы, беспрестанно выкрикивая про гнев ангела смерти. — С неба пришел! Все видели его белые крылья! Губернаторы переглянулись с ярко выраженным испугом. Вот оно еще одно напоминание от имама Шамиля! Что же им теперь делать? Как поступить? — Мы все умрем, господин, — турок на коленях подполз к Вазе и с силой вцепился в его ноги, став покрывать их поцелуями. — Нужно бежать, господин! Прямо сейчас! Господин! Едва не потеряв равновесие от такого, Ваза с силой пнул слугу. Затем добавил еще сильнее. Тот аж полетел к дверям, за которыми тут же исчез. — Думаю, Сулейман, это последнее предупреждение. Если не поедем в Константинополь, то наших виайлетов больше ничего не останется, — Мужтахая тяжело поднялся на ноги. — Посмотрим, что нам скажет Бич Божий… Всевышний, за что ты нам послал его? Чем мы прогневали тебя? -//-//- Месяц во всех подготовительных мероприятиях пролетел, как один день. Словно только вчера Ринат отправил десятки посланников во все виайлеты Османской империи к губернаторам с приглашением о переговорах о будущем страны. Именно к сегодняшнему дню должны были прибыть те, кто откликнулся. — Почти все приехали… Естественно, а куда они денутся? Я ведь не просто попросил, а сделал предложение, от которого нельзя было отказаться, — хмыкнул парень, вспомнив один фильм из своей прошлой жизни. Очень уж показанное там походило на то, что провернул он. — Как говорится, все гениальное — просто. Действительно, в каждом его послании губернаторам, потенциальным или реальным заговорщикам и противникам его власти, содержалось и предложение и угроза. Причем, угроза в той или иной степени сразу же реализовывалась, чем занималась специальные диверсионные команды из его мюридов. Каждая такая группа, число которых равнялось количеству виайлетов империи, состояла из особо преданных ему воинов — мюридов, для которых он был Вторым после Пророка Мухаммада и больше чем Святой. В их распоряжении был специальный аэростат с особо вместительной гондолой для перевозки диверсантов и военных припасов примерно в две — три тонны весом. Главным оружием стала зажигательная смесь, немного доработанная в соответствие со спецификой задания. Ее теперь, вообще, было не потушить, пока она сама не прогорит. Не помогала даже земля и песок. Про воду и говорить нечего. Не смотря на потерю трех из пятнадцати диверсионных команд, остальные задание выполнили на «отлично». Отданный им приказ был жестоким, но в сегодняшней ситуации жизненно необходимым и для самой Османской империи. Каждая из групп нанесла глиняными бомбами с зажигательной смесью удар по самому крупному городу конкретной провинции. Была у него еще одна группа, о которой почти никто не знал. Они должны были «работать» по самым упертым противникам с помощью страшнейшего оружия средневекового — чумы. Для этого с помощью крючьев вскрывались старые чумные захоронения и останки давно умерших людей и животных выбрасывались на какой-нибудь военный лагерь. — Если не взнуздать эту вольницу сейчас, то плохо будет всем, — буркнул Ринат на «тяжелое» ощущение вины, медленно поднимавшееся внутри него. — А как по-другому? К сожалению, человек ни вчера, ни сегодня и ни завтра не будет понимать простые слова. Старина Коль был сто раз прав, что добрым словом и револьвером можно добиться гораздо большего, чем просто добрым словом… Ладно, хватит сиськи мять. Пора встречать наших гостей — губернаторов. Константинополь с помощью армии бездомных, нищих и бывших рабов вычистили так, что он самым натуральным образом сверках. Все, что можно, заштукатурили, обновили кладку, закрасили белоснежной известкой, наклеили яркие изразцы. Прочистили все канализационные стоки и под страхом смертной казни запретили бросать мусор на улицах, отчего в городе чудесным образом пропал весь смрад и гниющие миазмы. На главных улицах города переложили каменную брусчатку, выровняв ее по уровню. Все выступающие железные и бронзовые детали домов, дверей, поручней начистили так, что они на солнце глаза слепили. — Да, пыль в глаза бросать мы можем… Хотя, от парада вас, да и всех остальных, точно Кондратий хватит. Не готовы здесь еще к нашим парадам, ох как не готовы. Не слышали наших торжественных маршей с духовыми, не видели наших парадных коробок, не чувствовали, как при чеканке шага камень дрожит под ногами. Точно в штаны у меня наложите от впечатлений… Черт, с уличными туалетами-то вопрос так и не решили. Опять ведь все загадят… Пора! Поднялся на ноги. Оглядел свой парчовый халат, богато расшитый золотыми и зелеными нитями. От мерцающей драгоценной массы одежда казалась тяжелой, неудобной. Но правитель не мог выглядеть бедняком, ибо это было бы ущемлением его чести. Сейчас все должно быть максимально роскошным, поражающим воображение. -//-//- Сулеймани Ваза, губернатор виайлета Ваза, ступил со своего корабля на пирс Константинополя и замер, пораженный увиденным. От неожиданности ему в спину врезался его товарищ — Мужтахайя, правитель виайлета Хабес, тоже прибывший с ним. — Друг мой, я сплю? Ущипни меня, Али! — вскрикнул Ваза, протирая свои глаза. — Ты видишь все это? Порт, в свое время напоминавший гниющие развалы, сейчас блестел чистотой. Портовые склады, казармы сверкали свежее окрашенными стенами. Огромные бронзовые пушки, что стояли на всеобщее обозрение на равелинах, горели огнем, аж глаза нужно было отводить. Прямо на пирсе их встречал торжественный караул из сотни незнакомых воинов, скорее всего русских. Все высокие, широкоплечие, в массивных стальных кирасах и шлемах, они выглядели батырами из старинных легенд, которые старухи вечерами рассказывали внукам. Каждый из них держал в руке обнаженную саблю, клинком смотревший строго в небо. — Алллах… Всевышний… Смотри, Али! — ойкнувший Ваза ткнул в бок товарища. А когда тот повернулся к нему, показал в сторону северо-востока. С той стороны над верхушками корабельных мачт поднималось огромное голубое «облако», смотревшееся дико нереально на фоне абсолютно безоблачного неба и яркого солнца. На громадном боку «облака» виднелся нарисованный строгий лик человека, в котором угадывался Бог христиан. — Это тот самый небесный корабль, о котором ты рассказывал? — на вопрос Вазы Али кивнул. — Господи, какой же он огромный! Он же больше нашего корабля! Разве человек может сделать такое⁈ Моряки их корабля в эти мгновения уже валялись на коленях и громко читали молитвы. Лица уткнули в корабельные доски, даже боясь поднять глаза на небо. — Хватит стоять Сулеймани. Пора идти. Гяуры уже смеются, — Али Мужтахайя кивнул в сторону торжественного караула из русских солдат, на лицах которых уже появились улыбки. — Пошли, а то выглядим, как два варвара… Но дальше все стало еще удивительнее. И скрывать свое удивление не получалось от слова «совсем». — Почему на улицах столько людей? — уже сидя в специально для них приготовленной карете, Ваза, не отрываясь, смотрел в окно. — Смотри какие одежды на них! Это же настоящий шелк и парча! Они машут руками… На всем протяжении дороги, по которой двигались кареты с губернаторами виайлетов, стояли толпы празднично одетых людей, размахивавших какими-то яркими тряпками на палочках. Они кричали что радостное, улыбались, что невероятно удивляло приезжих. — Нас встречают, как самого султана… — пробормотал Али, смотря в другое окошко кареты. Невдомек им было, что толпы встречающих были самыми обычными статистами, которым заплатили денег и дали богатую одежду. Вдобавок, с центральных дорог разогнали всех нищих и калек, чтобы не портили картинку. А как иначе? Сейчас все должно было работать на одну цель — поразить губернатором и внушить им мысль о невероятном величии и могуществе нового султана. Чтобы у них даже мысли не возникло «рыпнуться»… — Приехали, Сулеймани. Карета остановилась и дверцы с обеих стороны широко открылись. В появившемся проходе были видны застывшие в поклоне слуги в роскошных ливреях. Ваза спрыгнул с подножки кареты и… едва не растянулся на каменной брусчатке. Точно такая же неприятность почти случилась и с его товарищем — Мужтахайя. — Ого-го… Действительно, ого-го. Внушительная площадь перед султанским дворцом была полна тысячами всадников, пеших пехотинцев и моряков. И через мгновение вся эта многотысячная масса пришла в движение, от чего каменная брусчатка под ногами начала дрожать. -//-//- Имам Шамиль довольно усмехнулся при виде своих гостей, рассаживавшихся на мягких подушках. Те были невероятно поражены увиденным зрелищем, хотя и пытались скрыть свое состояние. Кто-то до сих пор громко восторгался грандиозным парадом на земле и, главное, в небе. Десятки разнокалиберных аэростатов и планеров никого не оставили равнодушными. — Правоверные, правители виайлетов благословенной Порты, приветствую вас! В это тяжелое время Всевышний благословил нас на спасение великой Порты. Империя в страшной опасности. Ее разрывает на части от усобиц и беспорядков. И все мы вместе должны спасти Порту… Никто из сидевших ничего противного не выкрикнул. Как говорится, «и то хлеб». Теперь, посмотрим, что они скажут на его предложение. Имам высоко поднял руку вверх, призывая к особому вниманию. Хотя все взгляды и так были к нему прикованы. — Империя больна, потому что вы забыли про ваше призвание — нести истинную веру. Вы слишком погрязли в обыденности. Вспомните, великого султана Сулеймана Великолепного, мамелюки которого наводили ужас на Европу, Персию и Индию. Пришло время вернуться к истокам! У кое-кого из гостей сверкнули глаза. Сказанное им явно пришлось по вкусу. Ведь, откровенное прозвучавший намек на активные походы обещал невиданные богатства и новые земли для них. Имам приметил этих людей на будущее. — Я предлагаю вам новую империю. Сильную, обновленную, богатую! Вы все видели новое оружие, новые полки и небесные корабли, которые станут и вашими тоже. Вдобавок, на Севере у нас будет великий и сильный союзник, который прикроет наш тыл от любого врага. Естественно, великим союзником на Севере была Российская империя, с которой Оманская империя воевала веками. И это имам Шамиль намерен был исправить. — Вооружившись огненным дождем и небесными кораблями, мы двинемся на Персию, в Индию. Мы заглянем к нашим старинным недругам в Европе и спросим с них за все предательства… Вы со мной? Эпилог История бывшего инженера Рината Каримова из Казани, переместившегося в середину 19 века в личину имама Шамиля и ставшего князем, наместником Кавказского наместничества, закончилась. И начала история султана Османский империи Шамиля Первого Справедливого, который изменить историю… ---------- Nota bene Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги. Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси. У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Бич Божий. Книга 3. Последний поход ----------