Чужие Степи – часть четвертая
Клим Ветров

Dum spiro, spero.

====================

Глава 1

Длинный разбег по потрескавшемуся асфальту, больше похожему на лоскутное одеяло из выбоин и проросшей кое-где травы. И наконец, с ощутимым усилием, словно пловец, отталкивающийся от дна, машина отрывает колеса от земли.
— Кажись, лишка загрузили… Говорил же… — доносится негромкое, но отчетливое бормотание дядя Саши. Я его слышу идеально — после капитальной переделки всей системы связи, переспрашивать по три раза больше не нужно. Чувствительность микрофона теперь просто великолепная, улавливает даже шепот.
— Так ты ж сам говорил: «Пихай больше, пока место есть!» Нет? — машинально парирую я, задним умом понимая что нарвусь на привычную получасовую проповедь, сотканную из ворчания и обвинений во всех смертных грехах.
Но… проповеди не последовало. Вместо этого дядя Саша лишь недовольно зыркнул на меня, и резко щелкнул тумблером на панели, отключая связь.
«Наверное, понял, что глупо спорить с очевидным», — подумал я, с облегчением глядя на его ссутулившуюся спину. Ведь обычно мы больше восьми бочек не брали, а тут он решил что с приходом весны можно и побольше нагрузить. Но, в любом случае, мы в небе, и скоро будем дома.
При мысли о доме на душе потеплело, несмотря на пронизывающий холодок, гуляющий по кабине. Шутка ли — летели на два дня максимум, а проторчали в поселке почти неделю! Даже не представляю, с какими глазами покажусь жене. Вылетели в четверг, а сегодня уже вторник… Значит, переживать она начала где-то с вечера субботы, когда стемнело, а нас все не было. И к сегодняшнему дню наверняка уже вся извелась.
Такое, конечно, случалось и раньше. Задержки — неизбежная часть нашей работы. Но обычно — на день, максимум два. А тут — целая неделя без малого! Хочешь не хочешь — запереживаешь. А если учесть, что она в курсе всех проблем с самолетом… который и так-то староват, а в последнее время совсем унывать стал, — вообще нехорошо получается.
Как не следи, как ни ухаживай, а от поломок никуда не денешься. Особенно когда запчастей днем с огнем не сыщешь, и почти всё приходится «колхозить». Вот и в этот раз беда подкралась незаметно. Еще на подлете к поселку дядя Саша нахмурился, прислушиваясь к монотонному вою мотора. Потом ткнул пальцем в сторону: «Слышишь? Подвывает чутка…». Сначала шум был едва уловим, фоном к основному реву. Но с каждым километром он нарастал, превращаясь в тревожное, прерывистое подвывание. А на последних километрах движок вдруг зачихал, будто подавился, дернулся несколько раз… и заглох. Ладно близко были, сели худо-бедно, а случись такое над лесом, даже не знаю, как обернулось бы.
Причину мы, конечно, нашли и устранили, вот только быстро не получилось, уж больно хитрой поломка оказалась. То нужной трубки нет, то прокладку никак не подобрать, то ключ не лезет… Но не зря говорят — нет худа без добра. Хоть и задержались прилично, зато весну встретили по-настоящему, прочувствовали, так сказать, момент пробуждения природы от зимней спячки. Ведь несмотря на относительно небольшое расстояние — каких-то двести километров по прямой — климат там, на севере, совершенно другой. У нас в станице уже вовсю зеленеет трава, черемуха отцвела, а там… Там еще снег в оврагах, земля робко, островками, начала покрываться бледной зеленью. Всего двести километров — а будто на месяц назад вернулись.
Но сейчас всё это позади. Главное — наш «старичок» снова в небе. Покряхтывает, поскрипывает, но везет так необходимую солярку. Потому что весна — это не только первые цветы и робкое солнышко. Это, прежде всего, начало посевной. Самый ответственный, самый нервный сезон. Свои огороды, грядки возле домов — ладно, там лопатой да тяпкой управляемся. А вот поля… Большие поля под зерновые, под кормовые культуры — без техники никак. Без тракторов, без сеялок, без культиваторов. А техника — значит топливо.
В прошлом году сеяли с оглядкой — посевного материала было в обрез, едва хватило на самые необходимые площади. Скупо, экономно, без размаха. А в этом году — совсем другой расклад. Семян заготовили достаточно, благодаря удачному прошлому урожаю, поэтому распахивали по максимуму, как только силы и ресурсы позволяли.
Картошка, морковь, свёкла, репа, — корнеплодов целое царство! Кукуруза, которой засеяли пологий склон у воды — надеемся на силос. Зелень всякая — укроп, петрушка, кинза, базилик, плюс еще куча названий которых я раньше и не знал. Саженцы плодовых деревьев — яблони, груши, сливы. Бахча — арбузы, дыни — под пленку пока. И томаты, конечно, целая плантация в теплицах, которые только предстояло накрыть. Аграрные планы на этот год были поистине грандиозными. Энтузиазм подогревала удачная находка прошлой зимы — в одном из вагонов поезда нашли бухты с лентой для капельного полива. Две здоровенные катушки, по десять километров каждая! Это ж двадцать километров тоненьких трубочек с дырочками, позволяющих полить гигантский «рядок» без лишней суеты и перерасхода воды. Сам я не особо вникал в технологию, но наши «агрономы» чуть ли не плясали от радости. Говорили, что лента эта — панацея: и воду экономит дико, и сорняки меньше растут, потому что влага только под корень, и урожайность подскакивает. Так это или нет — покажет лето. Но всяко лучше, чем таскать бесконечные ведра и тянуть шланги из реки.
— Посмотри, что с давлением масла на контрольке, — после долгих минут гнетущего молчания, нарушаемого только гулом мотора и скрипом обшивки, дядя Саша вдруг включил гарнитуру. Голос его был суховат, без прежнего ворчливого оттенка, просто констатация факта.
Индикатор давления — наш вечный «головняк». Три «стрелки» в одном «окошке»: давление топлива, давление масла и его же температура, периодически начинали дергаться, и вместо того чтобы чтобы образовывать перевёрнутую букву «Т», показывали непонятно что. После третьей или четвертой внезапной «кончины» решено было поставить дублера — на моей стороне, у второго пилота. Так в панели управления, рядом с родными, потрескавшимися от времени приборами, замигал дисплейчик, содранный с приборной панели какого-то японского джипа. Выглядел он чужеродно, но работал.
Кроме этого «апгрейда» появилось еще несколько самоделок, призванных облегчить нам жизнь. Кое-что сварганил дядя Саша, кое-что добавил я, хотя мои изыскания были куда скромнее: подсветку панели поставил из светодиодной ленты от разобранной люстры, вывел дополнительный обдув лобовых стекол от печки, и моя гордость — нацепил на старые, просиженные сиденья, чехлы с подогревом.
— Контроль в норме, — пробежав взглядом по приборам — цифры на «джиповском» табло показывали стабильные, пусть и не идеальные, значения, — отчеканил я. — В зеленой зоне.
Дядя Саша недоверчиво хмыкнул, потянулся через кабину и костяшками пальцев, с силой, постучал по стеклу родного датчика. Стрелка подпрыгнула, дернулась и снова замерла.
— Видишь? Скачет, как угорелая. Глючит старье, — объяснил он, и снова отключил гарнитуру, продолжая, теперь уже беззвучно, шевелить губами.
Ну и ладно. Я не в обиде. Тем более что собеседник из него, прямо скажем, так себе: либо ворчит, либо отмалчивается, либо читает нотации. Да и переговорили мы за неделю вынужденного простоя, кажется, обо всем на свете — от устройства карбюратора до философии стоиков. Лучше смотреть вниз, на землю. Высота приличная, но день ясный, без единого облачка, видимость — километров на сорок, не меньше.
Первое, что бросается в глаза — это мозаика леса. Он здесь смешанный, но сосны и ели преобладают, и сейчас, ранней весной, это особенно заметно. Темно-зеленые, почти черные острова хвойных массивов резко контрастируют с еще не проснувшимися осинами и березами. Там — островок ельника, тут — большая темная плешина соснового бора, дальше — еще одно изумрудное пятно. Летом всё это сольётся в сплошное зеленое море, а сейчас… Сейчас лес похож на рассыпанные с высоты осколки бутылочного стекла — такие же яркие, такие же контрастные на фоне выцветшей прошлогодней травы и голой земли.
Хорошо видны и реки. Извивающиеся ленты, местами широкие и мутные от паводка, местами сужающиеся до серебристых нитей. Весной они особенно полноводны, разливаются, затопляя низины, мало похожие на те скромные речушки, что я помнил по редким наездам в ту, прошлую, «нормальную» Башкирию. Есть там одна, не особо приметная — Зилаир. Довелось как-то бывать. И от местных стариков слышал я легенду, будто в этих краях сам Пугачев ходил со своим воинством, и отступая, не смог форсировать эту реку — такая она была бурная, широкая и глубокая. Я тогда только усмехнулся — на своей «ниве» я спокойно переехал ее вброд, вода едва до порогов доставала. Теперь, глядя сверху на эти мощные, разлившиеся потоки, понимаю — зря не поверил. Весной, да в былые времена, когда леса были гуще, а климат, может, и посуровее… Всё могло быть.
Точного места, конечно, не найти — русла за века наверняка менялись не раз. Но мне почему-то кажется, что течет Зилаир где-то в районе тех самых многострадальных курганов. Или совсем рядом.
Вот они, кстати, — чуть правее по курсу, темные, почти правильной формы холмы, возвышающиеся над лесом, будто древние сторожевые башни. Три больших, внушительных насыпи, и несколько десятков поменьше, рассыпанных вокруг, как стадо около вожаков.
Стоят себе, немые и величавые. Этакие вехи стабильности в этом перекошенном, неправильном мире. Мире, который, чуть что не так — хоп! — и перезагружается, сбрасывая накопившиеся ошибки. И эти курганы — точки перезагрузки.
Много раз я ломал голову, как скифы, люди без техники, без знаний, могли такое устроить? Какие силы, какие знания ими двигали? Перебирал все возможные версии — от древней высокоразвитой цивилизации до вмешательства чего-то… неземного. Часть версий вполне укладывалась в логику, казалась правдоподобной. Но без фактов, без доказательств, все это оставалось лишь игрой ума, набором фантазий и домыслов.
Я очень хорошо помню тот день, когда, наконец починив самолет, мы смогли вернуться в поселок. И там… Подсознательно ожидая подвоха, я лишний раз убедился: предчувствия редко обманывают.
Как мы и предполагали, все погибшие тогда члены группы Иваныча точно так же «откатились» во времени и воскресли из мертвых. Получив жизнь, они потеряли память. И, словно запрограммированные, снова наступили на те же грабли. Снова взялись за лопаты, снова полезли в те же курганы, снова начали грабить древние могилы. Старая присказка про исправление горбатого могилой тут не сработала. Могила их не исправила, она их лишь… перезапустила.
Но погибли не все. Двое — те, кто в раскопках не участвовал, оставались в лагере, — выжили. Вот только сын Иваныча, к его вечному горю, не входил в их число. Он первым полез за золотом.
Именно эти двое, напуганные до полусмерти, и поведали нам о случившемся. Испугавшись, они сами никуда не рыпались, покидая свое укрытие лишь в поисках продовольствия.
Но жалости к ним не было. Ни капли.
Не скажу, что я святой или образец морали. Но в том, что жадность до добра не доводит, а уж помноженная на тупость — и подавно, убеждался не раз. Даже если отбросить кощунственность самого акта — разграбление могил, что само по себе мерзко. Эти парни, во главе с Иванычем, изначально задумали провернуть все втихую. Утаить находку от общины, от всех, и разделить золото узким кругом «посвященных». Классика.
И вроде бы понятно — золото всегда затмевало разум. Случись такое в прежнем мире — я бы, наверное, только плечами пожал. Но здесь-то? Для чего им это золото здесь? Сменять при случае на пачку заветных «Мальборо» или на новые аккумуляторы к фонарю? Купить автомат? Так ведь чтобы что-то купить, нужно еще до города добраться! А это сейчас — задача почти невыполнимая, смертельно опасная. По крайней мере, открыто, с целью шопинга.
В общем, за глупость заплатили они сполна.
Теперь же, после всей этой истории, я лично провел беседу с каждым, кто находился в поселке. Несмотря на заверения Олега, что «люди проверенные», доверял я только себе. Перестраховка? Может быть. Но как говорится, береженого… Мало ли, кому-то в голову взбредет от скуки прогуляться до тех курганов. А там и до лопаты недалеко. Слаб человек. Искушение золотом, да еще с призрачным шансом вернуться домой, — страшная сила.
Именно это известие — о возможности возвращения домой, в наше время и измерение, через загадочный портал — перевернуло всё с ног на голову. Оно же придало тот самый, ранее отсутствующий смысл золоту. Представьте: человек попадает в далекое прошлое и приносит оттуда ценность — древнюю вазу, оружие, а то и золотое украшение из скифского кургана. А почему бы и нет? Антиквариат, раритет! Состояние.
Я отлично помню тот момент, когда штурмовали дом, на который указал «Бычара», и всех повязали. Среди полуголых, перепуганных или злых мужиков я сразу выделил одного. Он сидел на краю кровати, спокойный, как будто ждал гостей. Высокий, подтянутый, лет пятидесяти, с проседью в коротко стриженных волосах. Черты лица — правильные, даже жесткие, а вот глаза… Глаза были странные — светлые, почти бесцветные, и совершенно пустые. Ни страха, ни злости, ни даже любопытства. Он не дёргался, не пытался что-то выкрикнуть или сопротивляться. Просто сидел и смотрел сквозь людей.
— Ты тут главный? — так же быстро сориентировавшись, к нему подошел Олег. Голос у него был ровный, но в руке автомат.
Тот равнодушно перевел белесый взгляд на Олега, спокойно кивнул и снова уставился в пространство перед собой. Я, глядя на него, почему-то отчётливо понял — это не бравада. Мужик действительно ничего не боялся. Абсолютно.
— Говорить будешь, или как? — спросил Олег, чуть наклонившись.
— Буду. Только свет убери, слепит, — голос был низким, хрипловатым, но таким же спокойным. Мужик потянулся к жилетке, висевшей на спинке стула, достал помятую пачку сигарет без фильтра и спички.
Олег отвел луч фонаря чуть в сторону, подтащил ногой единственный свободный стул, развернул его спинкой вперед и присел, навалившись грудью на перекладину. Я же, не найдя места присесть, облокотился о холодную стену у подоконника.
— Богато живёшь, — констатировал Олег, кивком указывая на обстановку комнаты — она действительно выделялась относительным порядком и обилием хороших вещей: приличная газовая горелка с баллоном, пара добротных спальников, ноутбук, планшет, ящик с настоящими консервами.
— Есть такое дело, — так же спокойно мужик прикурил, с наслаждением затянувшись едким дымом. — Бычара нам всё рассказал. От себя добавить нечего? — спросил Олег, снова направляя луч фонаря ему прямо в лицо.
Тот зажмурился, потом усмехнулся коротко и жестко: — А чего добавлять? Он же всё рассказал?
— Давай без шуток, — голос Олега стал жестче. — Тебе всё равно деваться некуда. Так — хоть бить не будем. Пока.
Не знаю, сработала ли угроза, или он просто понял, что запираться бессмысленно, но, докурив, отшвырнул окурок и заговорил. Монотонно, без эмоций, как доклад по уставу.
Раиль. Так его звали. Попал сюда лет двадцать назад, поэтому без натяжки считался городским старожилом. Почти сразу прибился к одной из многочисленных мелких банд. Проявив хладнокровие, расчетливость и жестокость, со временем выбился в лидеры, а потом и возглавил своё собственное «подразделение». Которое за эти годы превратил в одну из самых боеспособных группировок города. Не самую крупную — чуть больше сотни штыков, но это был как раз тот случай, когда качество важнее количества. Будучи кадровым военным в прошлом, при наборе людей он отдавал предпочтение только тем, кто имел реальный боевой опыт. Практически все его люди знали не только с какой стороны держать автомат, но и как действовать в бою, как минимизировать потери, как действовать при форс-мажоре. У него была четкая армейская иерархия — звания, устав, дисциплина. Работали, по его словам, «в основном по найму». Но мне показалось — соврал. Или не договорил.
Что касается портала… Тут всё оказалось прозаично. Во время одной из вылазок на необитаемую, особо опасную часть города, его группа наткнулась на небольшой, но хорошо экипированный отряд «чужаков». Завязалась короткая, яростная стычка. Отряд был почти полностью уничтожен. В живых остался лишь один тяжелораненый боец. От него-то Раиль и вытянул информацию о портале, о возможности возвращения. Он бы, может, и усомнился, но доказательства были железные: записанные на смартфоны видео из «нормального» мира, дата съемки — вчера, позавчера. Но главное — экипировка убитых. Камуфляж незнакомого образца, легкие бронежилеты из непонятных материалов, компактные рации, сублимированная еда в вакуумной упаковке, оружие — не массовки военных лет, а современные штурмовые винтовки. Всё кричало: «Мы не отсюда!».
Дальше, будучи человеком умным и прагматичным, Раиль мгновенно оценил масштаб подарка судьбы. Он сопоставил услышанное с тем, что знал о городе: внезапное прекращение поставок патронов, которые раньше шли потоком, слухи о потере какого-то «канала». Он догадался: никакой подпольной фабрики не было! Всё это таскали через портал из другого мира! Полный контроль над порталом означал неограниченную власть и богатство.
Опираясь на свой опыт и информацию пленного, он даже попытался самостоятельно прорваться к нужному месту — в самый эпицентр аномальной зоны, в сердцевину города. Но попытка провалилась с большими потерями.
— Это почти самый центр, — говорил Раиль, его белесые глаза на миг оживились воспоминанием о неудаче. — И я ни разу не слышал, чтобы у кого-то из наших получалось туда добраться живым. Уйти? Уходили. А вот вернуться… или просто пройти через центр… Нет. Та часть города — гиблое место. Мало того что тварей там — как саранчи, так еще и чертовщины всякой — до верху. На окраинах-то все в напряжении живут, а там… там ад.
Потом он узнал про самолет. Понял — вот оно, решение! И разработал план по его захвату, как настоящую военную операцию — с разведкой, шпионами, резервом. Он прекрасно понимал, что поставлено на карту. И если бы не та самая сломанная стойка шасси, улетел бы наш «кукурузник» прямиком в его руки.
Причем он не планировал просто «уходить». Целью был не побег. Этот мир ему нравился, его целью был контроль. Наладить стабильный канал поставки, заменив утраченную цепочку. Стать новым «смотрящим» за порталом.
И ведь логично! Возможность таскать из нормального мира всё что угодно — сигареты, алкоголь, настоящий кофе, лекарства, гаджеты, аккумуляторы, патроны, одежду, инструменты… И обменивать это здесь на золото, драгоценности, антиквариат. Да это круче любого Клондайка! Я знал, какие космические цены просили за подобные вещи в городских «лавках». От такого шанса действительно невозможно отказаться. И становилось понятно, куда уходило золото, и почему оно вообще здесь имело ценность. Оно было валютой для торговли с «материком».
Вот только первой мыслью у всех нас, услышавших эту историю, было сорваться с места и бежать искать этот портал, чтобы свалить отсюда к чертовой матери. И лишь когда первая волна эйфории схлынула, пришло отрезвление и понимание всей невозможности такого сценария. По крайней мере, в обозримом будущем.
Ведь сколько народу в станице? — Больше двух тысяч душ. Чтобы перевезти всех по воздуху, требовалось совершить около ста рейсов туда-обратно. Но мало того, что у нас не было и десятой доли необходимого топлива, так еще и наш «кукурузник» просто не пережил бы такой эксплуатации. Он бы развалился в воздухе на первой сотне рейсов. Эта машина требует ухода, ремонта, передышки. А тут — нон-стоп, на износ, с перегрузкой, возможно под пулями. Самоубийство.
Таким образом, обретя надежду на возвращение, мы снова уперлись лбом в старые, нерешенные проблемы.
Топливо. Вечный дефицит. Поломки техники — не только самолета, но и тракторов, генераторов, станков. Постоянная угроза снаружи — от банд, от тварей, от самой аномальной среды. Нехватка оружия и боеприпасов — патроны на вес золота в прямом смысле. Какие-то бурления внутри общины — недовольство распределением, усталость, страх. Однообразное, скудное питание — за зиму подъели все запасы овощей и круп, теперь сидели на одном мясе да консервах. Список можно продолжать долго.
Но, справедливости ради, не всё было так мрачно. Были и хорошие вести. Например, вернулся, теперь уже окончательно, Сергей Алексеевич. На ноги он не встал, но пить бросил. В глазах появился осмысленный блеск. Замаячила реальная перспектива электричества — запустили, наконец, водяное колесо на речке.
Гидроэлектростанцией это сооружение язык не поворачивался назвать — скорее, инженерный артефакт эпохи выживания. Огромное, грубо сколоченное колесо, теперь крутилось под напором весеннего потока. Оно было соединено ременными передачами с генераторами. Провода тянулись к нескольким ключевым точкам: больничке, штабу, мастерским. Это означало, что ночью в больнице можно было делать срочные операции без свистопляски с бензиновыми генераторами, что в штабе могли сверять карты и планы, что в мастерских можно было дольше работать над насущными починками. Это был шаг из тьмы.
Больница, благодаря трофеям с поезда, превратилась в нечто большее, чем просто помещение с бинтами. Теперь здесь диагностировали, лечили, предупреждали. Проводили плановые обследования, для детей ввели медосмотры, за счёт вновь прибывших серьёзно расширили штат.
Заново восстановили работу химической лаборатории, запустили производство пороха и других необходимых как в военном деле, так и мирной жизни веществ.
Бдительность также была на пределе. После истории с заговором и попытки угона самолета, доверие было подорвано. Состав людей, имеющих доступ к оружию, пересмотрели под микроскопом. Всех, кто хоть как-то был замешан в тех событиях, или вызывал малейшие подозрения в неблагонадежности, без лишних слов перевели на сельхозработы. «Лопата, тяпка, тачка». За ними приглядывали, но без явного давления — пусть работают на общее благо, авось одумаются. Но оружие рядом с ними не появлялось.
Еще одним мрачным, но необходимым атрибутом общины стала настоящая тюрьма. Количество пленников — участников нападения, мелких нарушителей, пойманных мародеров — росло. Держать их по сараям и вонючим погребам стало неудобно и небезопасно. Под нужды «следственного изолятора» приспособили мрачное кирпичное здание бывшей колхозной управы. Оно стояло чуть в стороне, обнесенное высоким, местами покосившимся забором из штакетника. Внутри было холодно, сыро и пахло плесенью. Семь камер, рассчитанных на шестерых арестантов каждая, с толстыми дверями, обитыми жестью, и зарешеченными окнами. В конце коридора — комната для охраны и подсобка. Заключенных поставили на довольствие, иногда выводили под конвоем на короткую прогулку в загон за зданием — подышать воздухом и увидеть кусочек неба. Охрана была двух видов: постоянные тюремщики — суровые, немногословные мужики, и сменные дежурные, наряжаемые из числа ополченцев на сутки. Такая ротация должна была максимально исключить возможность сговора охраны с узниками. Я надеялся, что это сработает.
Наш «кукурузник» теперь походил на драгоценность в бронированной шкатулке. Самолет стоял на краю взлетной полосы, окруженный не просто часовыми, а настоящим мини-гарнизоном. Рядом с ним выросла утепленная сторожка, где постоянно дежурили трое вооруженных бойцов. Еще двое или трое обходили периметр поста, особенно ночью. На ближайших крышах оборудовали скрытые позиции для наблюдения. Подойти к самолету незамеченным стало невозможно. Он был нашим ключом к будущему, и его берегли пуще глаза.
Вообще, взгляд со стороны показал бы, что станица все больше напоминает не мирное поселение, а хорошо укрепленный военизированный лагерь времен Гражданской войны, только с привкусом апокалипсиса. Почти пять сотен человек — включая «пассажиров которые теперь тоже вливались в строй — составляли костяк 'регулярных» сил. Их жизнь была подчинена жесткому распорядку: утренняя поверка, изматывающие тактические учения на полигоне за станицей, изучение карт местности и приемов рукопашного боя, караульная служба на валах и постах. Остальные — те, кто работал на полях, в мастерских, на кухне, но был способен держать оружие — привлекались к занятиям и дежурствам в свободное время. Вечерами у костров или в казармах слышались споры о преимуществах «Калаша» перед СКС, шум чистки оружия и лязг разбираемых-собираемых затворов.
Численность этой «армии» жестко регулировалась наличием стволов. Но и здесь был прогресс. Наши кузнецы и оружейники научились клепать простейшие гладкоствольные ружья. Они хоть и били недалеко, но в ближнем бою или для охраны периметра годились. Взрывники радовали усовершенствованными «сюрпризами»: привычные взрывпакеты стали компактнее, их корпуса отливали в самодельных формах из алюминиевого лома, чтобы удобнее лежали в руке и летели дальше. Гранаты, ранее оснащенные опасным и ненадежным фитилем, теперь обзавелись настоящей чекой и ударно-спусковым механизмом. Они стали страшнее и для врага, и, что немаловажно, безопаснее для метателя. Апофеозом инженерной мысли стали две самодельные пушки. Сваренные из толстостенных труб, смонтированные на лафетах от списанных сельхозорудий, выглядели они архаично и угрожающе. Стреляли пока только болванками и неточно, но грохот выстрела, рвущий тишину, и клубы едкого дыма производили неизгладимое впечатление. Это была наша «тяжелая артиллерия», символ обороны.
Мобильность обеспечивал «автопарк». Еще десяток гражданских «вездеходов» — УАЗиков, «Нив», пары выживших трофейных внедорожников — поставили «под ружье». Их превратили в подобие бронеавтомобилей или тачанок. Машины максимально задрали, обули в огромные колеса с «зубастым» протектором. Каркасы кабин и кузовов обварили листами железа, оставив лишь узкие смотровые щели для водителя и стрелков. Спереди навесили массивные кенгурятники-тараны. Внутри убрали все лишнее, в кузовах приварили крепления для пулеметов. Получились уродливые, прожорливые, но проходимые и защищенные от пуль и осколков монстры.
С приходом весны и сходом снега с новой силой закипела работа на главном рубеже — периметре обороны. Валы, оплывшие от талых вод и дождей, спешно поднимали и укрепляли, тракторами и вручную подвозя грунт. Деревянные частоколы, подгнившие за зиму, заменяли на новые бревна. Восстанавливали и строили новые огневые точки — ДЗОТы и блиндажи. Углубляли рвы, натягивали новые колючие ленты, расчищали сектора обстрела. Работали под моросящим дождем и редким весенним солнцем, в грязи по колено, но с пониманием, что это — первая линия между жизнью и смертью.
Так что, в военной сфере, последние месяцы зимы и начало весны прошли под знаком интенсивной подготовки. Не зря же говорится —         Si vis pacem, para bellum        . Хочешь мира — готовься к войне. Мы не знали, откуда придет новая беда. Из Города? Из степи? Или породит ее сама эта аномальная земля? Не знали. Но готовились. Каждый новый ствол, каждая банка пороха, каждый укрепленный метр вала, каждый отработанный на учениях маневр — все это было кирпичиком в стене, которую мы отчаянно возводили вокруг своего хрупкого островка жизни.

----------

Глава 2

— Датчик проверь. — Включив гарнитуру, попросил дядя Саша. Весь последний час он молчал и к чему-то прислушивался, но мне ничего не говорил, и о том что всё идёт как надо, я мог судить только по выражению его лица.
Ответив что давление в норме, я не успел ничего добавить — щелкнув выключателем, дядя Саша оборвал возможный диалог, снова погружаясь в своё молчаливое наблюдение. Леса кончились, теперь мы летели на степью: выгоревшая прошлогодняя трава, рыжие пятна солончаков, редкие кустики полыни, трепещущие на ветру. Монотонность пейзажа угнетала. Чтобы развеять скуку, я полез в ящик под сиденьем, нащупывая знакомую ребристую поверхность.
— Хоть какое-то развлечение, — пробормотал я себе под нос, доставая тяжелый, обтянутый черной кожей бинокль.
Поначалу я постоянно в него пялился, надеясь разглядеть что-то необычное: следы стоянки, дымок костра — хоть какой-то признак жизни. Но кроме редких табунов сайгаков, мелькавших вдалеке как серые призраки, или одинокой лисицы, крадущейся по ложбинке, ничего не попадалось. Энтузиазм быстро поостыл, сменившись привычной апатией полета.
Вот и сейчас, машинально «пройдясь» по знакомому маршруту — от сизой дымки горизонта вниз, к более четким очертаниям балок и перелесков — я не сразу осознал, что картинка изменилась. Глаза скользнули мимо, но мозг зафиксировал аномалию. Сердце екнуло. Я резко поднял бинокль обратно.
Вдали, почти на самом стыке земли и неба, виднелось огромное пылевое облако. Оно было невысоким, но невероятно длинным, растянувшимся по горизонту на добрых пятнадцать-двадцать километров, как гигантская грязно-желтая змея, ползущая по степи. С такого расстояния масштаб не впечатлял — просто низкая, плотная полоса дымки. Но логика подсказывала: учитывая дистанцию и приближающую силу оптики бинокля, источник этой пыли должен быть колоссальным.
Всматриваясь до рези в глазах, я пытался разобрать детали сквозь пылевую завесу и дрожащий воздух. Мелькали какие-то темные точки, но ничего внятного.
— Какое стадо может так пылить? Разве что слоны в брачный период? Да где тут слоны… — Абсурдность сравнения только усилила тревогу. Это было нечто иное.
Потормошив деда за рукав, я жестом показал ему на гарнитуру. Он вздрогнул, оторвавшись от созерцания приборной доски, и щелкнул выключателем.
— Чего тебе? — голос его был по-обыкновению желчным, но в глазах мелькнуло ожидание. Он почувствовал мою нервозность.
— На, — протянул я ему бинокль, показывая направление. — Глянь туда.
Дядя Саша взял бинокль, хмыкнул, потом долго вглядывался, медленно поводя биноклем, и не говоря ни слова, резко сунул бинокль мне обратно в руки, схватил штурвал обеими руками и начал разворачивать машину. Рычание двигателя сменилось на более высокий, напряженный вой. Земля под нами поплыла в сторону.
Я же снова прильнул к окулярам. Теперь, когда мы летели навстречу облаку, а скорость в сто сорок километров в час быстро сокращала расстояние, картина прояснялась с пугающей быстротой. Буквально через несколько минут сквозь пелену пыли уже можно было различить не точки, а фигуры. Множество людей. Они шли, ехали верхом на низкорослых, крепких лошадях, гнали перед собой стада мелкого рогатого скота — коз или овец. И телеги! Огромные, крытые грубым войлоком повозки на массивных колесах, запряженные волами; легкие двухколесные арбы; просто всадники и толпы пеших. Их было… невероятно много. Вот просто фантастически. Как муравьи, высыпавшие из разоренного муравейника, только в человеческом масштабе. Море голов, спин, рогов, колес. Огромная, живая лавина.
Я передал бинокль деду, перехватывая штурвал. Он смотрел долго, очень долго, водя биноклем вдоль всей этой движущейся массы. Воздух в кабине сгустился от напряжения. Наконец, он опустил бинокль, его лицо стало каменным.
— Скифы. Как пить дать, скифы, — выдал он вердикт, хриплым, лишенным обычной иронии голосом.
Соглашаясь с ним в принципе, я все же внутренне сомневался. — Люди — да, однозначно. Но определить скифы это, или сарматы, а может вообще печенеги, гунны или кто другой… с такого расстояния попросту невозможно.
И чем ближе мы подлетали, тем больше я обалдевал. Пылевое облако превратилось в гигантскую, плотную стену, поднимавшуюся на сотни метров. А под ней, растянувшись на добрых несколько километров в длину и почти столько же в ширину — это была не цепь, а сплошное, широкое живое полотно, медленно, но неуклонно ползли настоящие хозяева этих мест. Картина, открывшаяся с высоты птичьего полета, была одновременно грандиозной и жуткой. Бесконечное количество крытых кибиток, похожих на неуклюжие домики на колесах; открытые повозки, груженные скарбом и детьми; легкие, похожие на боевые колесницы, телеги с высокими, спицевыми колесами; бесчисленные отары овец, сливающиеся в сплошное серо-белое море; табуны лошадей, мечущиеся на периферии; тучи всадников, снующих вдоль колонны как пастушьи собаки; и еще больше пеших, бредущих в пыли, согнувшись под котомками. С высоты всё это выглядело очень впечатляюще и… чуждо. А пыль, поднимающаяся в голове этой гигантской «процессии», была настолько плотной и густой, что образовывала движущуюся тень, закрывавшую солнце для всех, кто двигался следом. Представив себя там, внизу, в этом аду пыли, вони и мычания, я поёжился, а попытавшись посчитать сколько же там народа, сразу сбился.
Сначала мозг отказывался воспринимать масштаб. Но по мере приближения стало ясно: ширина этой людской реки была сравнима с ее длиной. Это было огромное человеческое стадо, медленно мигрирующее по степи.
Поднявшись ещё на сотню метров дядя Саша повел самолет параллельно движущейся массе, вдоль ее растянутого фланга. Я не отрывался от бинокля, пытаясь запечатлеть детали.
— Их тут тысяч тридцать, если не больше, — прокричал дядя Саша, тоже всматриваясь вниз. Его голос звучал глухо, почти апатично. — Никакие пулеметы не помогут. Если что…
Насчёт тридцати тысяч я ничего сказать не мог. Оценить такую орду навскидку — задача непростая. Но фраза про пулеметы резонировала. Представить, что эта лавина обрушится на нашу маленькую станицу… Холодный пот выступил на спине. — Трупами завалят и по ним же пройдут. Если, конечно, не испугаются… Мысль была жуткой, но реалистичной. Тут пушки нужны. Много пушек. Картечью, да так чтобы громко, с рёвом и пламенем. Тогда, может, и выйдет какой-то эффект устрашения.
А тем временем нас заметили. Сначала это были отдельные фигурки, указывающие в небо. Потом волна беспокойства прокатилась по краю колонны. Всадники сбились в кучки, пешие замедлили шаг, задирая головы. Нас, железную птицу, ревущую в небе, они видели впервые. Или нет?
— Близко не подходи, шмальнуть могут! — предупредил я деда. Мы летели на высоте, где обычная стрела не достанет, но…
— Думаешь, у них огнестрел есть? — нахмурился он, бросая быстрый взгляд вниз.
Разглядывая аборигенов в бинокль, я не видел оружия, но это ничего не значило. Они могли его прятать, носить не все, или везти в повозках. Даже если вооружен один из сотни… — Скорее всего. — ответил я почти машинально, полагаясь на пессимистичный сценарий.
Дядя Саша ничего не сказал, но его рука потянула штурвал на себя. Самолет послушно набрал высоту, увеличив дистанцию. Я же отложил бинокль и достал нашу дежурную камеру для фиксации находок. Сначала снял общий план: гигантскую пыльную реку, текущую по степи. Потом выкрутил зум на максимум, пытаясь поймать детали сквозь пыль. Кадры получались смазанными, зернистыми. — Видно не очень, но для отчёта сойдёт, — пробормотал я. — Можно будет потом поразглядывать в спокойной обстановке.
И чем ближе мы пролетали, тем беспокойнее становились туземцы. Паники не было — никто не разбегался врассыпную, не бросал повозки. Но суета нарастала. Всадники скакали вдоль колонны, явно передавая приказы или успокаивая. Люди вглядывались в небо, закрывая глаза от солнца и пыли. Их лица, различимые теперь в мощную оптику камеры, выражали смесь страха и изумления. Я даже не представлял, каково это — испытать такие эмоции. О чем они думали? Видели ли в нас посланцев богов? Чудовищ? Или понимали, смутно, что это творение рук человеческих, но из иного мира? Наверное, так и рождаются легенды, «оживляя» богов или демонов.
Пройдясь прямо над самой гущей, мы сделали широкий разворот. Напряжение в кабине немного спало. — Повода для переживаний нет, — констатировал я, сверяясь с мысленной картой. — Мимо станицы они уже прошли стороной. И если вдруг не решат развернуться… Курс у них явно на северо-запад. Туда, где степь становилась еще безлюднее.
Пока я снимал, дядя Саша молча забрал у меня бинокль, снова прильнув к окулярам. Его взгляд скользил не по общему движению, а выискивал отдельные лица в толпе пеших или на повозках.
— Что-то они… на азиатов не похожи… — задумчиво протянул он, то ли спрашивая, то ли констатируя факт, который его удивил. — Лица другие…
Когда я смотрел в бинокль, на этнические черты внимания не обратил — хватало общего масштаба. Оптика приближала, но не настолько, чтобы четко разглядеть разрез глаз или форму носа на таком расстоянии. Да и те немногочисленные кочевники, с которыми мы встречались, хоть и были смуглыми, черноволосыми, но монголоидами точно не являлись.
— А с чего ты взял, что они должны быть похожи? — удивился я.
— Потому что знаю! — отрезал дядя Саша с привычной безапелляционностью. — Скифы — они кочевники. А все кочевники — азиаты. Татары, монголы, казахи… В его голосе звучала уверенность человека, чьи исторические познания застряли где-то на уровне школьного учебника за третий класс.
— Понятно, — не стал я спорить. Спорить с дядей Сашей, когда он в таком настроении, себе дороже. Тем более, что впереди, на фоне еще голых весенних холмов, показался блестящий на солнце церковный купол нашей станицы. Слегка подкорректировав курс, мы стали готовиться к посадке. Мысли о кочевниках временно отступили, уступив место более насущному: плавному заходу, пробегу по полосе и жаркой баньке.
И только позже, когда мы благополучно приземлились, откатили самолет к ангару и перевели дух, я быстренько просмотрел сделанную запись на экране камеры. Увеличивая те кадры, где лица людей в толпе или на повозках были видны относительно четко, я убедился в своей правоте: преобладали европеоидные черты — прямые или орлиные носы, глубоко посаженные глаза, часто светлые или рыжеватые волосы и бороды у мужчин. Ничего общего с монголоидным типом.
Затем я посмотрел на карту, разложенную на столе в ангаре, прикидывая возможный маршрут обнаруженной «процессии». Линейка, карандаш… Получалось, что если они пойдут никуда не сворачивая — а кочевники обычно идут напрямик, по наикратчайшему пути между водными источниками, — то их цель где-то на территории современного Казахстана. А учитывая, что кочевники ночуют возле воды, то они так и пойдут, от водоёма к водоёму. Я ткнул карандашом в карту. — Из ближайших, если не считать нашу речку, километров через тридцать есть совсем небольшое озеро. — Крохотная голубая капля на карте. — Не знаю, метров может тридцать в диаметре и совсем мелкое. Я слабо представлял, как оно будет выглядеть, когда вся эта орава напьётся, напоит скот, да еще и замутит воду до состояния жижи. Других значимых водоёмов на пути не было, поэтому участь озерца виделась мне совсем незавидной. Оно просто исчезнет, превратившись в грязную лужу на вытоптанном берегу.
— Поглядим. — Ответил первым встретивший нас у ангара Пал Василич. Он уже слышал гул мотора и ждал новостей. — В любом случае проследить нужно, неровен час к нам пожалуют. Мало ли куда свернут или решат назад пойти, — добавил он тут же, его взгляд стал жестким, хозяйским.
— Ты как хочешь, а летать туда-сюда я не буду! — услышав наш разговор, нервно подключился дядя Саша. Он снял летный шлем, приглаживая взъерошенные седые волосы. — Машину гробить по таким пустякам? И вообще!..
Он терпеть не мог всё незапланированное, а уж когда это касалось самолёта, просто взрывался. Тем более после очередной поломки.
Но Василич лишь хмуро посмотрел на него, понимая причину раздражения, и поспешил успокоить:
— Никто тебе и не говорит лететь, Саша. Не кипятись. Потихоньку проедем, — он сделал успокаивающий жест рукой, — так, чтобы на пределе видимости. Поглядим, подумаем. Может, чего и узнаем полезного. Хотя бы направление увереннее определим.
— А зачем вообще узнавать? — буркнул дядя Саша, демонстративно отвернувшись и копаясь в ящике с инструментами. — Идут себе и идут. Мимо прошли — и ладно.
— Ну ты даешь… — ухмыльнулся Василич, но в его улыбке не было веселья. — Они ж не просто так гуляют, Саш. У них цель какая-то есть. Может, войной пошли куда? Может, бегут от кого посильнее? А может, пастбища ищут… Он покачал головой. — Игнорировать такое — верх легкомыслия.
— А просто кочевать они не могут? — вставил я. Ни в каком виде не касаясь темы скифов, за исключением школьных знаний, я не мог сказать, характерны ли для них такие грандиозные переселения, или нет. Уже здесь, в нашей скромной библиотеке, я почитал кое-что о кочевниках, но все сведения были общими, отрывочными. По идее, для кочевников передвижение — норма. Но когда видишь эту людскую реку своими глазами… Тут я был целиком согласен с Василичем: в мирный переезд как-то не верилось. Слишком многочисленно, слишком… целенаправленно.
— Могут, — кивнул Василич. — Только не так срочно и не такими толпами. Если опираться на то, что мы знаем о скифах или им подобных, живут они обычно южнее, возле морей, а в наши края заходят только к концу мая, когда много травы и она еще не выгорела. — Он говорил методично, как на лекции. — Встают лагерем где-нибудь в пойме большой реки, возле воды, и стоят, пока трава вокруг не выгорит. До самой жары не дёргаются. Потом уходят дальше, на север, в сторону лесостепи, к башкирским лесам. А на этих посмотри? — он ткнул пальцем в сторону горизонта, откуда мы прилетели. — Куда они идут? В казахскую степь? Сейчас? Весной? Его голос выражал крайнее недоумение.
Граница с Казахстаном в нашем прошлом проходила по Уралу, за которым простиралась голая, полупустынная степь вплоть до Каспия. Были, конечно, речки, какие-то островки зелени по балкам, но в основном — скудные пастбища, явно недостаточные для прокорма такого количества скота. Но возможно, так было только в нашем времени? А сейчас, в эту эпоху, степь богаче? Может быть, только я почему-то в этом сомневался.
— Так что проследим потихоньку, проводим, — заключил Василич. — Может, и узнаем, чего они тут забыли. И куда так спешат.
— Сам поедешь? — уточнил я, представляя перспективу тряски в уазике по весенней степи.
— Думаю, да. Возьму ребят, да рванём на двух машинах. Надежнее.
Езда по раскисшей после зимы степи была затеей вообще не самой удачной, а сейчас — еще и откровенно опасной. Ладно, в грязи застрять — неприятно, но не смертельно. Но ведь можно и в солончаках запросто сгинуть. Сколько подобных случаев уже бывало… Лично я не видел, но слышал из первых уст, от старожилов, тех самых, кто целину здесь осваивал в пятидесятых.
По весне раскиселит всё, дорог нет, на машине не проехать. А у мужиков на полевом стане трубы горят, выпить хочется. Вот и отправляют за самогонкой на тракторе кого помоложе. Оно вроде и потеряться негде, степь кругом, всё просматривается, но как потом не ищут — ни техники, ни человека найти не могут. Будто провалился. Скотина тоже частенько пропадала: уйдет стадо в сто голов, вернется девяносто восемь. Куда две коровы подевались? — Известно, в солончаках сгинули. И никто не виноват. Такие они, солончаки степные. Топь под коркой…
Конечно, напрашивалось и другое, более прозаичное объяснение, но за официальную версию всегда принималось именно это: коварные солончаки, замаскированные под твердую землю.
— Ну смотри, не потеряйся только, — уже разворачиваясь к одиноко стоящему возле сторожки уазику, махнул я на прощание. — А то ищи тебя потом по всей степи…
Впереди была ещё одна встреча — встреча с женой. И, честно говоря, я слегка побаивался. Не то чтобы она была сварливой, но… Понятно, что бить не станет, не за что (ну, почти), но нервы по-любому потреплет, хотя я ни в чём и не виноват. Женская логика она вообще такая, странная.
Дотопав до машины, я открыл скрипучую дверь, сел за руль. Пластмассовая панель была теплой от солнца. Нащупал спрятанный под потрескавшейся обивкой кресла секретку-тумблер, щелкнул им, потом вставил ключ в замок зажигания, повернул.
Тишина. Стартер даже не щелкнул.
Прокрутив в замке ключ ещё пару раз, вспомнил про не так давно сделанную вторую секретку и, на ощупь найдя её под рулевой колонкой, перевёл тумблер в нужное положение.
После этого мотор завёлся с пол-оборота. Ровное, бархатистое урчание японского дизеля заполнило салон. Машина хоть и не новая, да и вообще конструктор, но движок — японский, а они страшно живучие. Мне даже казалось, что когда он работает, всё как-то преображается. Не бросаются в глаза глубокие царапины на дверях, разбитая панель с оторванной ручкой. Не бесит скрип всего пластмассового и дребезжание железного на ухабах. Не выводит из себя фактически отсутствующий обзор из-за самодельных бронепластин на окнах и их бряцание. Его ровный, уверенный шёпот успокаивал, а тихая, неиссякаемая мощь вселяла уверенность.
Выехав с территории аэродромчика, я поехал сначала в больницу. До вечера ещё далеко, а значит Аня на работе. В последнее время она там практически прописалась. Новое оборудование требовало освоения, да и работы с его появлением прибавилось в разы. Поэтому шанс застать её здесь был куда выше, чем дома.
Тормознув напротив входа, я загнал машину в тенёк под раскидистым тополем, рассчитывая, что в моё отсутствие железо не сильно нагреет. День хоть и не особо жаркий для конца апреля, но на солнце ощутимо припекает.
А вот в помещении оказалось весьма прохладно. Центрального отопления не было, печки уже не топили, но бетонные стены ещё не прогрелись весенним солнцем и пахли сыростью. Не как в погребе, но тоже зябко.
Пройдя до конца коридора, мимо закрытых дверей процедурной и кабинета терапевта, я свернул налево, постучал в двери Аниного кабинета, повернул ручку.
Дверь не открылась. Заперто.
— А её нет, она выходная сегодня, — выглядывая из кабинета напротив, сообщила медсестра. Невысокая, белокурая, с добрым лицом. Вика. Одна из новеньких с поезда. До того как оказаться здесь, она работала сиделкой в доме престарелых, и когда распределяли вновь прибывших, попросилась сюда, по специальности. Престарелых у нас, конечно, не было, но Вика умела делать уколы, мерить давление, перевязывать — ну и всё остальное, что требуется от её профессии.
Среди пассажиров вообще оказалось неожиданно много людей, обладающих полезными знаниями и навыками. Врачи, инженеры, химики, учителя, военные, строители, электрики, сварщики. Не знаю, как так вышло, но людей типа нашего «контингента» — где каждый второй условный «торгаш» без особого образования или разнорабочий — в поезде было очень немного. Процентов девяносто, не считая детей, оказались дипломированными специалистами. Не все с высшим образованием, многие с техническим, но особого значения это не имело. Важно было лишь то, что эти люди могли существенно помочь нашей общине выжить и развиться своими знаниями и навыками.
Как раз с их помощью мы достаточно успешно решали проблему с электроснабжением. Один из ветряков, самый мощный, стоял уже на крыше школы, обеспечивая потребности больницы — свет, холодильники для медикаментов, новое оборудование. Его высокую, метров десяти мачту, держал стальной каркас, а на ней уверенно вращался пятиметровый алюминиевый винт, который даже при небольшом ветре раскручивал снятый с тепловоза генератор до нужных оборотов. Один такой ветряк мог бесперебойно выдавать почти десять киловатт. А всего их планировалось поставить восемь штук по периметру станицы. Используя снятые с поезда генераторы и аккумуляторы, мы планировали обеспечить ветряным электричеством все административные и производственные здания, а энергию с реки пустить уже по имеющимся линиям электропередач в дома.
Сам механизм ветряка уже опробовали, оставалось исправить кое-какие недочёты и доделать дамбу на реке. Так что приход цивилизации в дома был уже не за горами.
Но это всё в будущем. А пока, поблагодарив девушку, я вышел на улицу. После больничной прохлады весенний воздух показался теплым. Поёживаясь, снова сел за руль. Жара в салоне уже не напрягала, вроде всего ничего находился под крышей, а продрог. Сейчас приеду домой, напьюсь чаю горячего, да баньку затоплю. Эх… Хотя, скорее всего, её уже и так топят. Самолёт-то всяко услышали. Этот ритуал стал традицией: кто-то из детей или сама Аня, услышав знакомый гул, начинала растапливать баню.
Вот от всего можно отказаться, ну или привыкнуть, рассуждал я, выезжая на свою улицу. Но я не представлял, как можно жить без бани. В Европе, говорят, вообще раньше не мылись, и если это действительно так, то понятно, почему они такие злые — завидуют нашим парным! Шутка, конечно, но доля истины в ней наверняка есть.
Повернув на свою улицу, я сразу заметил идущий из трубы над баней густой, белесый дым. Судя по нему, затопили сразу, как услышали самолёт — а с момента посадки прошло уже больше часа. Значит, ещё немного — и можно идти париться! При мыслях о скорой помывке я тут же зачесался. Проведенная неделя в грязи, масле и пыли давала о себе знать нестерпимым зудом и ощущением липкости.
Так-то в посёлке была своя помывочная, но каждый день, наивно рассчитывая закончить с ремонтом и улететь завтра, я так и не воспользовался ею. Зато теперь вот в своей, родной бане, оторвусь по полной!
Загонять машину во двор не стал. Только щёлкнул секреткой, вынул ключ из замка зажигания. Раньше ещё документы всегда забирал — вдруг угонят? Но теперь даже не знал, где они вообще лежат. В этом мире ПТС был бесполезной бумажкой.
Открыв калитку, подошёл к крыльцу. По-хозяйски оглядев участок, заметил кем-то брошенную поперёк тропинки лопату. Огород мы ещё не сажали, времени не хватало, потихоньку пока только перекапывали и готовили грядки. Я же, под шумок урвав себе метров двести капельной ленты из общего склада, надеялся как-то её приспособить в этом сезоне. Говорили, что если всё по уму сделать, то про проблемы с поливом можно забыть. — Накачал в бак полтонны воды, подсоединил шлангом к системе — и три дня не дёргаешься! Мечта!
Трубы у меня были, шланги тоже, бак правда не на полтонны, но зато не один. Оставалось только придумать, как соединить всё это хозяйство в работающую систему, да где взять время… Но наверное, это не самая большая проблема в нашем новом мире. Главное — баня. Прямо сейчас.

----------

Глава 3

С наслаждением растянувшись на лавке в предбаннике, я только собрался попить пивка — в столовой его варили уже почти в промышленных масштабах, как вдруг за воротами кто-то резко, настойчиво посигналил. Звук резанул по ушам, разгоняя умиротворение.
— Там тебя в штаб просят подъехать, — заглянула в предбанник Аня, ее лицо, обычно спокойное, сейчас было озабоченным. — Что-то срочное. Очень.
Вот хорошо летом, — ни волосы сушить не нужно, ни два часа одеваться, кутаясь в кучу тряпья. Штаны с рубахой — натянул, в калоши, стоявшие у порога, — прыгнул, и готов. Ладно хоть пиво открыть не успел, не выдохнется, успею вечером. Мысль о нетронутой бутылке была слабым, но утешением.
Выскочив за ворота, я сел в УАЗик. Мотор, оживая, сыто и басовито рыкнул. Уже подъезжая к штабу, стало понятно — случилось что-то из ряда вон. На крыльце и вокруг него толпился народ, стоял гул голосов, слышались возбужденные возгласы. Но больше всего поразило то, что высилось на парковке, поперёк шерсти, как бельмо на глазу — наш «броненосец». Зашитый в самодельную броню из стальных листов, грозный и неуклюжий КамАЗ, больше похожий на доисторического динозавра, чем на грузовик.
Обычно его не трогали, берегли. Слишком уж жирно катать такого монстра — пожирателя солярки. Поэтому его внезапное появление возле клуба, да еще и среди бела дня, ничего хорошего не предвещало.
Бросив машину на углу, не доезжая до толпы, я торопливо направился к крыльцу, протискиваясь меж возбужденных мужиков. Внутри клуба было не лучше. Просторный холл был битком набит народом. Видимо, объявив всеобщий аврал, собрали всех, кто был свободен от дежурств и срочных работ. Гомон стоял такой густой, что даже не прислушиваясь к отдельным фразам, я понял суть: народ активно обсуждал обнаруженных кочевников и готовился к битве. Энергия была почти осязаемой, как статическое электричество перед грозой.
«Да в капусту покрошим! Это ж дикари с луками!» — гремел басок какого-то дядьки с окладистой бородой.
«Мы сила! Главное погромче стрелять, дать очередь над головами, тогда они сами драпать начнут!» — вторил ему более молодой.
«Василич сказал их там больше ста тыщ!» — добавлял кто-то третий с испуганным блеском в глазах, и эта цифра, явно преувеличенная, только подливала масла в огонь.
Огибая распаленных мужиков — а многие уже буквально стучали себя в грудь кулаками, рвались на воображаемые амбразуры и горячо спорили о тактике, я, наконец, добрался до кабинета главы. Дверь была приоткрыта.
— Давай, Василий, заходи, присоединяйся, — едва ступив на порог, я сразу же попал в поле зрения Сергея Алексеевича. Его голос, обычно спокойный, сейчас звучал сдержанно-напряженно. — Как раз к разговору.
Здесь был сам глава, Пал Василич, Олег, Леонид, двое новеньких, и ещё несколько человек из дежурной смены.
— Что случилось-то? — спросил я, снимая кепку и протирая лоб.
— Скифы твои в гости к нам решили заглянуть, — первым ответил Леонид, кивнув в мою сторону. В его голосе звучал не то чтобы упрек, но что-то похожее.
— Вот, посмотри, — Сергей Алексеевич крутанул колесами своей инвалидной коляски и ловко развернулся на небольшом пятачке перед картой. — Вы заметили их вот здесь, — он ткнул пальцем в точку южнее станицы, — а наша разведка засекла уже тут. — Палец переместился значительно севернее, почти на уровне станицы, но с явным смещением к западу.
На карте была видна жирная линия, отмечавшая первоначальный путь кочевников, и резкий излом, почти петля. Выходило, что кочевники не просто сменили курс — они сделали резкий разворот, практически на обратный, и сейчас явно обходили станицу с севера, держась на почтительном, но тревожном расстоянии.
— Почему         мои        ? — невольно вырвалось у меня. Мне показалось, что мужики смотрят в мою сторону с каким-то особым ожиданием, словно я сейчас поведаю нечто такое, что разом прояснит ситуацию и решит все проблемы. Как будто я был единственным специалистом по этим внезапным гостям.
— Так ты ж первый заметил их, вот и твои, — усмехнулся Леонид.
— Да брось ты, Лёнь, — перебил его глава. — Чьи бы они не были, факт остается фактом: если на нас наткнутся, — будет не очень хорошо. Так что давай, Василий, думай. Может вместе сообразим куда они лезут и чего хотят.
Я подошел ближе к карте, вглядываясь в знакомые изгибы реки, отметки высот, условные знаки пастбищ и бывших поселков. Судя по их новому маршруту, на маленькое озеро они точно не пойдут. В другой ситуации я бы, наверное, даже порадовался за него. Но сейчас радости не было. Мужики вон, за дверью, хоть и рвутся в бой — судя по тому, что я видел снаружи, шапкозакидательство наше всё еще в силе, но это ровно до тех пор, пока кто-нибудь не получит стрелу в задницу или копье в бок.
— А какие вообще у нас варианты, кроме как сидеть, ждать и наблюдать? — спросил я, окидывая взглядом присутствующих. — Высылать еще группы?
— Так вот и думаем, какие варианты… — вздохнул Сергей Алексеевич. — Рисковать людьми зря не хочется, а без разведки мы совсем слепые.
— Если я правильно помню, — начал я, подходя вплотную к карте и не найдя указки, просто ткнул пальцем в знакомую точку, — вот здесь и вот здесь — курганные комплексы. Мары. Один, тот что побольше, на месте города, возле реки, но они на него не попадают, — во всяком случае, если не возьмут еще круче на запад. А вот тут… — я передвинул палец северо-западнее станицы, — наши четыре мара. Может, они туда идут?
— А зачем? — скептически спросил Пал Василич, почесывая щетину.
Я пожал плечами. Теория казалась зыбкой.
— Не знаю. Вдруг в пути кто-то из вождей, ну или другой важный тип, умер? Им же надо хоронить по своим обрядам, может, ближайшие подходящие курганы — наши?
— Всей оравой, десятками тысяч, на похороны одного? — фыркнул Леонид. — Бред какой-то. Слишком далеко и не по пути.
Ну да, звучало не очень правдоподобно. Но другого объяснения их зигзага у меня просто не было. В голове крутились какие-то мысли, но четкой картины не складывалось.
— Надо у Колобка спросить, — предложил кто-то из дежурных. — Она у нас по этой древности специалист. Может, знает, что у них на уме.
Колобок, или Людмила Григорьевна Колобкова, работала в станичной школе библиотекарем. И прочла за свою долгую жизнь, пожалуй, больше, чем вся наша станица вместе взятая. Причём предпочитала отнюдь не бульварные романы, а по большей части научно-популярную и техническую литературу. Будучи ровесницей Великой Победы, она от корки до корки штудировала как советские журналы типа «Наука и жизнь», «Юный Техник», «Крестьянка», так и прочие, что печатались в Союзе. А с появлением интернета перешла на более тяжелые издания — археологические отчеты, этнографические исследования, переводы античных источников. Причём обладая феноменальной памятью, она помнила удивительное количество деталей из всего, что когда-либо читала. Она была нашим живым архивом и энциклопедией.
— А где она? — спросил Сергей Алексеевич.
— Да где ж ей быть-то в рабочее время? В библиотеке, конечно, — ответил Олег. — В школе.
— Сходите кто-нибудь, срочно. Приведите, — распорядился глава, кивнув на одного из дежурных. Тот молча развернулся и вышел.
Библиотека находилась в здании школы, в паре минут ходьбы от клуба. Поэтому вернулся он довольно быстро, и уже не один. В дверях кабинета появилась невысокая, худощавая старушка весьма преклонного возраста. Тонкие седые волосы были аккуратно убраны в пучок, на носу сидели очки с толстыми линзами в старой роговой оправе, придававшие ее лицу выражение вечной сосредоточенности. Она прекрасно знала, как ее называли жители станицы, но ни на кого не обижалась, относясь к этому прозвищу с добродушной иронией и спокойствием философа.
Сейчас же, быстро оценив обстановку по серьезным лицам собравшихся, Людмила Григорьевна молча подошла к карте. Ей показали видеосъемку, кратко изложили суть: обнаружены кочевники-скифы, их необычный маршрут, предположение о движении к местным марам. Она какое-то время внимательно разглядывала карту, водила по ней костлявым пальцем, мысленно сопоставляя расстояния и направления, а затем уселась в предложенное кресло, сложив руки на коленях.
— Такие быстрые и резкие перемещения, — начала она четким, чуть дребезжащим, но уверенным голосом, — действительно не характерны для классических кочевников скифского или сарматского типа. В их нормальном, сезонном режиме функционирования они двигались, грубо говоря, «вслед за стадом»…
— Как это — «вслед за стадом»? — не удержался один из новеньких.
— Переходя от одного пастбища к другому по мере их оскудения, — терпеливо пояснила Людмила Григорьевна. — Нашли местечко с водоемом и сочной травой — остановились на несколько дней, разбили временный лагерь. Как трава подъедена — двинулись дальше, к следующему угодью. Размеренный, циклический ритм. Но… — она сделала многозначительную паузу, — история знает и исключения. Серьезные исключения.
— Например, смерть вождя? — вставил я, вспомнив свое неудавшееся предположение.
— Не только, — покачала головой Колобок. — Это может быть внезапная война — необходимость уйти от преследования или, наоборот, быстро прийти на помощь союзникам. Голод — если привычные пастбища выгорели или их занял враг, заставляя искать новые земли в спешке. Начало эпидемии — чтобы изолироваться или найти знахарей, святые места… Или… — она снова помолчала, — их могло что-то сильно испугать, заставить бежать.
— Эпидемии? — переспросил, до этого молча слушающий, Сергей Алексеевич, и в его голосе прозвучала нотка тревоги. Эпидемия в степи, рядом со станицей — кошмарный сценарий.
— Ну да, — подтвердила Людмила Григорьевна. — Я не могу говорить с уверенностью о чём-то конкретном в         этой         ситуации; ни у скифов, ни у сарматов, строго говоря, не было собственной письменности, оставшейся нам в наследство. Поэтому всё, что известно современной науке… — тут она сделала небольшую паузу и прокашлялась, видимо, сочетание «современная наука» в контексте их нынешнего, постапокалиптического бытия слегка напрягло ее, — взято из описаний соседей — греков, персов, римлян, либо реконструировано на основании данных археологии — раскопок курганов, поселений.
— То есть это не обязательно похороны? — уточнил я, чувствуя, как моя теория окончательно рассыпается.
— Абсолютно не обязательно, — кивнула Колобкова. — Однако, если ваше предположение о том, что они целенаправленно идут именно к         этим         марам, верно, — она снова ткнула пальцем в карту, — то наверняка это всё же как-то связано с погребальными культами или сопутствующими им обрядами. Возможно, с необходимостью совершить определенный ритуал в определенном месте.
— Погребением вождя? — не унимался Леонид. Не знаю, что уж его так заела именно эта версия, но он продолжал настаивать.
— Не только вождя, — поправила Людмила Григорьевна. — Это мог быть любой высокопоставленный член племени, жрец, знаменитый воин. Известно, что когда умирал кто-то из знати, его тело могли бальзамировать и в течение определенного срока — иногда до сорока дней — возить по землям союзных или подчиненных племен, чтобы дать возможность родичам попрощаться с покойником, принести дары. Но… — она подняла палец, — опять же повторюсь: будь погребальное шествие         запланированным        , они вряд ли бы петляли по степи такими зигзагами. Они вышли бы напрямик, по известному маршруту, и двигались бы с соответствующей помпой, а не как угорелые.
— Может, они просто заблудились? — предположил кто-то из задних рядов. — Промахнулись мимо своих могил на малеха? Степь-то вроде одинаковая…
— Исключено, — категорично отрезала Колобок. — Маршруты к родовым или племенным некрополям кочевники знали назубок, передавая из поколения в поколение. Ходили по ним столетиями. Заблудиться на пути к своим предкам — нонсенс. Это святое.
— То есть мы не можем         узнать        , почему они вдруг решили направиться именно к нашим марам, я правильно понимаю? — подвел черту Сергей Алексеевич. В его голосе звучала усталость.
— Совершенно верно, — кивнула Людмила Григорьевна. — Мы можем только строить догадки, опираясь на известные исторические прецеденты и логику. И все они будут иметь свои слабые места.
— А если бы вас прямо сейчас попросили предположить, — прокатившись вдоль карты на коляске, заговорил Сергей Алексеевич, глядя на старушку, — исходя из того, что вы знаете… как бы вы описали наиболее вероятное, на ваш взгляд, видение ситуации? Что могло их так спугнуть или заставить свернуть?
Людмила Григорьевна задумалась, поправила очки.
— Вариантов, как я уже говорила, несколько, и все тревожные. Но если отталкиваться от факта их движения к священному, с их точки зрения, месту… Возможно, у них случилось нечто из ряда вон выходящее. Нечто, что они восприняли как страшное предзнаменование, гнев духов или болезнь, угрожающую всему племени. Что-то, заставившее их резко свернуть с пути и искать спасения, совета или помощи у предков, у духов земли, именно         здесь        , у этих маров. Для них это могло быть ближайшим или наиболее подходящим по каким-то им ведомым признакам «местом силы».
— Советом к кому? К умершим? — уточнил глава.
— Именно так, — подтвердила библиотекарша. — К духам предков, к божествам. В те времена буквально вся жизнь строилась на обрядах, приметах, гаданиях. Родилась у кого-нибудь двойня — знак. Прибилась к табуну необычная, скажем, белая или хромая лошадь — знак. Не вовремя пошел дождь, ударил мороз, подул ветер с нечистой стороны — все это могло трактоваться как страшное бедствие, требующее немедленного божественного, или потустороннего вмешательства. И только шаман или жрец мог истолковать знак и сказать, что делать.
— Серьёзно? Настолько всё зависело от примет? — недоверчиво пробормотал Пал Василич.
— Абсолютно серьёзно, — кивнула Людмила Григорьевна. — Сейчас при возникновении каких-то вопросов мы откроем книгу, полезем в интернет, спросим соседа. А они шли к шаману. Болезнь ли, горе какое, неурожай, угроза войны, даже просто затянувшаяся черная полоса — всё решал шаман. Он был посредником между мирами.
— Ага, я тоже где-то читал, — ухмыльнулся во все лицо Олег, — нажрется колдун дурман-травы, бредить начнет, и вещает. А эти лохи слушают, раскрыв рты, и верят.
— Ну почему же обязательно дурман-травы, — поправила его Колобкова с легкой укоризной. — Хотя… для вхождения в транс, для «настройки» на мир духов, скифы действительно активно использовали психоактивные вещества. Чаще всего — самую обыкновенную коноплю. Её курили в ритуальных курительницах, пили настойки и отвары, жевали семена и соцветия, а иногда даже вдыхали пары над костром или специальной водяной баней. Причём делали это далеко не всегда в одиночку. Очень часто в этих… эм… «беседах» с духами участвовало всё племя, от мала до велика, включая детей и стариков. Это был коллективный ритуал.
— Серьёзно? Детям тоже? — не поверил кто-то из дежурных, молодой парень.
— Более чем, — подтвердила Людмила Григорьевна. — Это как раз одно из немногих детальных описаний, которое оставил нам Геродот. У него есть весьма красочный пассаж о скифах, очищающих себя дымом конопли в войлочных палатках. Если хотите, я позже поищу точную цитату…
— Нет-нет, спасибо, я вам верю, — неверящий тут же пошёл на попятную и для пущей убедительности замахал руками. Сцена с детьми в конопляном дыму явно его смутила.
— То есть вы хотите сказать, — подытожил Сергей Алексеевич, — что в пути у них произошло нечто из ряда вон выходящее, какое-то событие, которое они истолковали как знак свыше или страшную угрозу. И это заставило их резко свернуть к ближайшему значимому некрополю — нашим марам, за советом и помощью к духам?
— Вероятнее всего, именно так, — кивнула Людмила Григорьевна. — Но это, повторюсь, лишь наиболее правдоподобная из догадок, основанная на известных практиках. Вы же понимаете, мы имеем дело с уникальной ситуацией, с живой, но изолированной культурой, чьи нынешние реалии нам неизвестны.
В этот момент в кабинет, слегка запыхавшись, ввалился радист дежурной смены, Стас. Он выразительно посмотрел на главу, потом на остальных, и молча замер, явно не решаясь говорить при всех.
— Говори уж, Станислав, тут все свои, все в курсе, — разрешил Сергей Алексеевич, жестом показывая на карту и слушателей.
— С группой «Дунай» связи нет, — выпалил радист. — Уже минут пятнадцать как мучаюсь, вызываю на всех частотах. Молчок. Ни ответа, ни привета. Как в воду канули.
Наступила напряженная тишина. Леонид резко поднял голову, нахмурившись.
— Там это местами нормально, — быстро, чуть громче, чем нужно, сказал Олег, видимо, пытаясь всех успокоить. — Низины, балки. Скорее всего, заехали в такую, где сигнал не пробивает. Поэтому и не берёт. Бывало.
Сергей Алексеевич посмотрел на Олега, потом перевел тяжелый взгляд на связиста, и чуть посомневавшись, выдавил:
— Иди, продолжай пробовать. Если «дозвонишься» — сразу докладываешь. Не «дозвонишься» — тоже докладываешь каждые десять минут. Хотя постой… — махнул он рукой, когда боец уже развернулся к двери. — Свяжись еще с «Машинистами», пусть тоже вызывают. Они повыше стоят, на взгорке, может, у них сигнал лучше пройдет.
«Машинисты» — позывной поста на поезде. Рация там не мощнее других, но за счёт возвышенности шансов у них побольше. Мысль о необходимости поднять в воздух самолёт витала в комнате, но произносить ее вслух пока не решались.
Сам я предлагать не стал. Дядя Саша вчера ворчал, что с кукурузником какие-то вопросы, требуется ремонт. Но Сергей Алексеевич не оценил мою «скромность». Его взгляд уперся в меня.
— Вася, всё равно другого выхода нет. Поднимайся, найди наших «потеряшек», и посмотри, где кочевники. В последний раз связывались примерно с района ГОКа (место где располагался горно обогатительный комбинат километрах в тридцати по прямой), вот здесь скорее всего. — ткнул он пальцем в точку на карте. — Свяжешься с ними с воздуха — узнаешь, что к чему. Ну и нам передашь.
Я кивнул. Говорить было не о чем, задание предельно ясно. Не задерживаясь, я вышел из кабинета. В дверях меня догнала Людмила Григорьевна.
— Держите меня в курсе, Василий, если что узнаете интересное, — попросила она, глядя сквозь толстые стекла очков. В ее глазах светился неподдельный исследовательский интерес, смешанный с тревогой. — И удачи вам. Осторожнее там.
— Постараюсь, Людмила Григорьевна, спасибо, — ответил я и невпопад пожелал ей спокойной ночи, хотя до ночи было еще далеко.
Она свернула в сторону библиотеки, ей явно не терпелось вернуться в свою тихую «светлицу», к полкам с книгами, возможно, чтобы поискать дополнительные сведения о скифских маршрутах или ритуалах.
Я же почти бегом спустился вниз, в холл. Напряжение здесь не спало, а только возросло. Снова пришлось «пролавировать» меж группок колхозников, которые теперь обсуждали уже не только кочевников, но и пропавшую разведгруппу (колхозная секретность). Шепотки, переглядывания, сжатые кулаки — атмосфера сгущалась. Вырвавшись на свежий воздух, я вдохнул полной грудью и почти бросился к своему УАЗу.
До ангара с кукурузником ехал недолго. Хотел было завернуть домой, схватить хоть краюху хлеба с салом — с утра почти ничего не ел, но передумал. Времени и так в обрез, а неизвестность с «Дунаем» грызла нутро.
Еще издали, подъезжая к ангару на краю станицы, увидел знакомую фигуру, ковыряющуюся в моторе АН-2. Но судя по довольному, хотя и вымазанному машинным маслом лицу, дядя Саша уже заканчивал, и заканчивал успешно. Увидев меня, он вытер руки об ветошь.
«Спешившись», я быстро ввел его в курс дела: кочевники, их зигзаг, пропавшая группа, приказ главы на срочный вылет. Вопреки моим опасениям, возражений или ворчания не последовало. Дядя Саша человек хоть и тяжелый на подъем, и любитель поворчать, но с мозгами порядок. Он четко знал, когда можно бубнить почем зря, а когда лучше попридержать язык и делать дело.
— Ладно, понятно, — кивнул он, снимая кепку и почесывая затылок. — Только бензинчику дольём, а то в баках едва булькает. — Он кивнул на стоявшую рядом тележку для перевозки топлива.
Медлить я не стал. Быстро подкатил неполную двухсотлитровую бочку. Бензина в ангаре оставалось критически мало — не больше двух тонн, что с прожорливыми аппетитами кукурузника было совсем скромным запасом. Часов на двенадцать полета при идеальных условиях. В реальности — меньше.
Подкатил бочку к самолету, подсоединил шланг ручного насоса. Дядя Саша уже раскрутил горловину крылатого бака.
— Литров сто еще есть, — проинформировал он, прикидывая на глаз. — Вместе с этим под триста наберется.
Триста литров. На крейсерской скорости это почти четыре сотни километров. Теоретически, если забираться повыше и потом экономно планировать, можно дотянуть до Города и обратно. Но нам столько не надо. ГОК — в тридцати километрах, кочевники — где-то рядом. Главное — найти своих.
Пока бензин заливался, мы проверили оружие. Кроме личного АКСУ, к самолету был приписан старый, но надежный ДП-27 с парой полных «блинов» — на случай непредвиденных встреч на земле. И еще — старенькая двустволка ИЖ-58, висевшая в кабине на крючке — формально «на случай добычи пропитания», ибо стрелять с калаша по зайцам или уткам — занятие малопродуктивное и расточительное. Двустволка надежнее.
Забрались в кабину. Я захлопнул дверцу. Дядя Саша занял левое кресло пилота, привычно «прошелся» по приборам, потом включил зажигание, покрутил стартер. Мотор закашлял, чихнул клубами сизого дыма и, наконец, с неохотным рокотом ожил. Дядя Саша еще какое-то время прислушивался к его работе, то плавно добавляя газ, то сбрасывая, ловя ровные обороты. Звук выравнялся, стал мощным и уверенным.
— Ну что, погнали? — он нацепил шлемофон, его голос в наушниках прозвучал четко и бодро, вопреки возрасту и усталости.
— Погнали. — кивнул я, надев свою гарнитуру.
Взлетели нормально, даже легко. После вчерашней грузовой работы, взлёт налегке ощущался особенно приятно. Машина быстро набрала скорость, мягко оторвалась от земли, будто радуясь нахлынувшей свободе.
Поднявшись на сотню метров, сделали круг над станицей — крошечной теперь, игрушечной. Вид сверху всегда успокаивал. Потом, с плавным набором высоты, легли на заданный курс — юго-восток.
Дядя Саша сосредоточенно «рулил», я же почти сразу взял в руки рацию, начав монотонно вызывать пропавшую группу. Надежда была на существенную прибавку к дальности связи за счет высоты. Ведь чем выше забирается «антенна», тем больше радиус охвата.
У ребят с собой были две автомобильные рации средней мощности. По идее, в разведке они вообще не должны выключаться. Но по факту… когда машину глушили для маскировки или просто на привале, из боязни посадить аккумуляторы, их частенько отключали. Конечно, в         этой         ситуации, такой вариант маловероятен. Но… как говорят, «никогда не говори никогда». Поэтому, кроме бесконечного вызова «Дунай, Дунай, ответь Ястребу, прием…», я еще и в бинокль вцепился, тщательно прочесывая горизонт и землю внизу.
Скорость стабилизировалась на 140 км/ч, высота — 400 метров. Дядя Саша начал плавно «притормаживать», убирая обороты до крейсерских, экономя драгоценное топливо.
От станицы мы отлетели уже километров двадцать. Горизонт впереди был пуст, сливаясь с бледнеющим от жары небом. Внизу — тоже никого. Ровные квадраты зарастающих бурьяном бывших полей, редкие перелески, сухие балки. Ни следа машин, ни пыли, ни дыма. По идее, даже если они засели в глубокой балке, сейчас, на этой высоте, связь должна была бы появиться. Рельеф здесь не настолько сложный, чтобы вот так полностью «закрыть» сигнал.
Проверил рацию еще раз — вызвал штаб. Голос радиста отозвался сразу, громко и четко: «Ястреб, я База, слышу вас отлично, прием». Значит, проблема точно не у нас. Неужели ребята на самом деле вырубили рации? Или… хуже.
Знакомых парней из разведгруппы я знал хорошо. Среди них не было отчаянных сорвиголов, способных вот так запросто нарушить приказ и отключить связь в такой ситуации. Значит, на самом деле случилось что-то. Что-то, что помешало им ответить.
Набрали еще сотню метров высоты. И почти сразу на юго-восточном горизонте, прямо по курсу, прорисовалось знакомое, желтовато-серое пылевое облако. Оно медленно ползло по степи, как живое. Солнце, клонящееся к закату, слепило, бросая длинные тени, но ошибки быть не могло — такую плотную и широкую пыль мог поднять только огромный табор кочевников со скотом и кибитками. Получалось, что или разведка неверно оценила их направление, или кочевники снова резко сменили курс и теперь шли не на запад, а практически на юг.
Не выпуская бинокль, я прильнул к стеклу, продолжая в полуавтоматическом режиме бубнить в микрофон: «Дунай, Дунай, ответь Ястребу, Дунай, ответь Ястребу…» Позывной «Дунай» был у пропавшей группы, ну а «Ястребом», по воле дяди Саши, звался наш АН-2. Конечно, позывной для тихоходного кукурузника был слишком пафосным, он больше тянул на «Воробья» или «Голубя», но дядя Саша в своё время решил, что будет «Ястреб», и спорить с ним было бесполезно. Так и повелось.
«Дунай, Дунай, ответь Ястребу…» — бубня уже на автомате, я на ходу прикидывал временные рамки. Когда мы впервые засекли следы кочевников у озера? Когда «Дунай» доложил о визуальном контакте севернее? И когда их потеряли? Получалось, либо группа что-то напутала с координатами или направлением в последнем докладе, либо караван двигался гораздо быстрее, чем предполагалось. Там многие шли пешком, скорость редко превышала 4–5 км/ч. Но в теории… могли ускориться. Оседлать лошадей, впрячь больше волов в кибитки, хорошенько пришпорить. Бежать от чего-то? К чему-то?
Как бы там ни было, их нынешний «рваный» путь — сначала на юг, потом резко на северо-запад, а теперь, судя по пыли, опять на юг или юго-восток — не укладывался ни в какую логику кочевого быта или похоронного шествия. Это было похоже на метания. Как будто они потерялись и что-то ищут. Или бегут.
— Может, выше заберемся? — предложил я дяде Саше, не отрывая бинокль от глаз. — Хотя бы до шестисот. Видимость должна быть лучше, пыль дальше видно…
— А вон там… — вместо ответа его голос в наушниках стал резким, настороженным. Он резко качнул штурвалом, показывая право-вниз, за мой борт. — Василий, глянь… Чего это такое? Прямо по правому траверзу…
Я инстинктивно повернул голову, навел бинокль в указанном направлении — чуть севернее нашего курса, километрах в десяти-пятнадцати. И обомлел.
Еще одно. Еще одно плотное, масштабное пылевое облако, не меньше первого, а может, и больше, двигалось параллельно нам, но с востока. Оно тоже ползло на юг, сходясь курсом с первым табором кочевников. Два огромных пылевых шлейфа в сумеречном свете заходящего солнца.

----------

Глава 4

— Что-то я не пойму, — дядя Саша прильнул к окулярам бинокля. — Они что, разделились? Или это… другая орда?
Я снова впился взглядом в горизонт, туда, где на фоне багровеющего заката клубилось отчетливое, масштабное облако пыли.
— Вряд ли разделились так быстро, — ответил я, мысленно прикидывая скорость и масштаб движения. — Не успели бы. Скорее всего, разведка заметила         эту         группу, — я ткнул пальцем в сторону северного облака, — отчиталась как о «наших» скифах, сменивших курс, и двинулась за         ними        . Отсюда и путаница в координатах. А настоящие «наши» тем временем спокойно шли своим путем и успели отойти прилично на юг.
— Прямо великое переселение народов какое-то, — пробурчал дядя Саша, передавая мне бинокль. Он крепче ухватился за штурвал, потянул его на себя. Мотор завыл, набирая обороты, а нос кукурузника задрался вверх, к темнеющему небу. — Держись, лезем выше, виднее будет.
Я вновь прильнул к холодным металлическим окулярам. На южном горизонте, растянувшись на добрых несколько километров, как гигантская, медленно ползущая гусеница, виднелась знакомая картина. Запряженные волами тяжелые кибитки на сплошных деревянных колесах, похожих на мельничные жернова. Рядом и чуть впереди — группы всадников на низкорослых, выносливых степных лошадках. И между ними, обволакивая все движущееся, — густая пелена людей: мужчин в кожаных или меховых куртках, женщин в длинных платьях, детей, снующих меж ног взрослых и скота. Пылили они чуть меньше северных, видимо, из-за более твердого грунта или меньшей скученности. Но суть была та же: еще один огромный табор, идущий тем же тревожным маршем. Куда? Зачем?
Отвлекшись от гипнотизирующего зрелища туземного исхода, я мысленно нарисовал возможный маршрут разведгруппы. Если они, заметив северных кочевников (которых приняли за южных, сменивших курс), решили их преследовать, то логично было бы двигаться по кратчайшей дороге — вдоль сухой балки, что тянулась как раз в том направлении. Я стал методично, квадрат за квадратом, прочесывать биноклем эту предполагаемую трассу.
С самолёта обзор, конечно, получше, чем с земли, но степь — мастер маскировки. На первый взгляд — ни души. Но пока это ничего не значило. Даже в кажущейся плоской равнине полно складок местности — неглубоких лощин, промоин, заросших бурьяном распадков. В таких, при желании, можно укрыть не только пару пикапов, но и целое подразделение. Чтобы заглянуть во все эти укрытия, нужно опуститься ниже, или подняться еще выше, теряя детализацию.
— Там вон, видишь? — дядя Саша оторвал на секунду руку от штурвала, указывая чуть левее нашего курса, в сторону балки. — Ямина здоровая есть, и целая сеть промоин, как щупальца. Глубоко. Может, в ней схоронились? В тени откосов?
— Может и в ней, — согласился я, фокусируя бинокль на указанном месте. Темное пятно разлома в степи действительно выглядело перспективным укрытием. Автоматически, почти не задумываясь, я продолжал бубнить в микрофон рации, перекрывая гул мотора: — Дунай, Дунай, здесь Ястреб! Отзовись, Дунай! Прием… Дунай, Ястреб вызывает, как слышите? Прием!
В наушниках отвечало лишь мерзкое, ровное шипение эфирной пустоты, иногда прерываемое редкими, бессмысленными кряканьями атмосферных помех. Дальность установленной в самолете рации была очень приличной — с базой мы связывались километров с пятидесяти без проблем. Учитывая, что в пикапах стояли системы попроще, но всё же мощные автомобильные радиостанции, разведчики         давно         должны были выйти на связь. Пусть одна рация вышла из строя — бывает. Но чтобы сразу         две         замолчали?
— Если в этой низинке их нет… — задумчиво пожамкал губами дядя Саша, его мысли явно шли параллельно моим, — я тогда даже и не знаю… Разве что… наперерез ушли? Попробовали обогнать, зайти спереди?..
— А смысл? На кой-ляд оно им? — резко возразил я. — Приказ был четкий: проследить         издалека        , не вступая в контакт. Уж точно не вставать на пути целой орды воинственных аборигенов! И я не думаю, что кто-то из тех парней, что уехали, стал бы проявлять такую идиотскую инициативу. Сумасшедших там точно нет. Все с головами.
— Да пёс их знает… — вздохнул дед. — Что там в башке у кого вьется в критический момент… Страх, азарт…
— Ну-ну… — я уже хотел продолжить спор, как вдруг впереди, как раз там, где начиналась та самая глубокая промоина, что-то блеснуло. Ярко, как солнечный зайчик от полированного металла.
— Ты это видел⁈ — одновременно с моим возгласом в наушниках прозвучал голос дяди Саши. Он тоже заметил.
Я резко навёл бинокль. Блестела торчащая из тени западного откоса промоины… крыша автомобиля! Свет заходящего солнца поймал блик.
— Что там⁈ — щурясь в сторону, но не отрываясь от управления, волновался дядя Саша.
— Машина! — не отрываясь, я смотрел, как по мере нашего приближения и изменения угла обзора из-за гребня промоины медленно выплывал весь силуэт. Это был один из двух уехавших на разведку пикапов — «Тойота Хайлюкс» с наваренными на кузов стальными листами. Он стоял неровно, носом чуть вниз по склону, как будто сполз или был намеренно поставлен под укрытие.
— Наша? Дай-ка гляну! — потребовал дядя Саша, его голос дрогнул от напряжения.
Убедившись, что второго пикапа рядом нет — ни в промоине, ни на ближайших сотнях метров видимой степи — я передал ему бинокль, а сам взялся за штурвал, дав деду возможность рассмотреть.
Вот радоваться сейчас, или огорчаться? Чувство было двоякое. Обнаружение машины — хорошо. Но ее одиночество и отсутствие людей — плохо. Мимолетная надежда, что второй пикап просто спрятался где-то рядом, в соседней ложбинке, погасла сразу: с нашей высоты открывалась вся эта локальная впадина, и спрятать в ней можно было разве что мотоцикл, но никак не еще один пикап. Людей я тоже не видел. Если они там были, то должны были как минимум выйти или как-то отреагировать на гул низко летящего самолета.
— Точно наши, — констатировал дядя Саша, не отрываясь от окуляров. Его голос был плоским, без облегчения.
— Дунай, Дунай, ответь Ястребу! Прием… — вновь завел я свою мантру в микрофон, прекрасно понимая всю тщетность этого занятия. Чем ближе мы снижались, тем яснее становилось: ни в кабине, ни возле машины, ни в тени откоса — никого не было. Машина стояла брошенной.
— Может, сломались тут, да на второй уехали? — предположил дядя Саша без особой веры.
— Может, — согласился я. — Только куда? И почему молчат? Почему не доложили о поломке⁈
— Да пёс их знает, — устало пробормотал дед. — Садиться нужно.
Мысль здравая — приземлиться и осмотреть брошенный пикап. Но риск был велик. Вдруг это ловушка? Вдруг за откосами или в высокой траве их уже ждут? Копья, луки, а то и похуже…
— Я сейчас вокруг покручусь, на бреющем, — не стал откладывать дядя Саша, его голос стал собранным, командирским. — А ты из салона подстрахуй. Если что — шпарь без предупреждения.
Он не стал ждать, пока я переберусь в салон. Резко — по меркам «кукурузника» — «уронил» нос самолёта. Ан-2 не истребитель, его «кульбиты» были больше похожи на неуклюжие крены, чем на маневры, но замысел был ясен: сымитировать заход на посадку, прочесать местность на малой высоте и спровоцировать возможную засаду на преждевременные действия или хотя бы на движение.
— Понял! — крикнул я, уже отстегивая ремни. Перебравшись через спинку кресла в пустой салон, я толкнул тяжелую дверь. Она с скрипом открылась, впуская оглушительный рев мотора и встречный поток воздуха. Я закрепил дверь на фиксаторе, чтобы не хлопала. Потом открыл ящик, вытащил длинный, покрытый пылью пулемет Дегтярева с характерным дисковым магазином — «блином». Установил его на сошки, затвор с грохотом ушел вперед, досылая патрон в патронник. Я передвинул секторный прицел на деление «5» — пятьсот метров. Сделал это скорее по привычке, из педантичности, потому как сильно сомневался, что это как-то повлияет на точность стрельбы.
ДТ оснащался прицелом, размеченным до полутора тысяч метров, с делениями по сто метров. Наш экземпляр исключением не был. Но вот по факту, когда я его пристреливал — а делал это сам, — кучность он показал никакую. Стрелял короткими, по три-пять патронов, очередями. Даже на ста метрах пули ложились в круг диаметром под полтора метра. А на трехстах — половина вообще улетала «в молоко». Возможно, дело было во мне, или в износе ствола, или в старых патронах. Может, надо было стрелять только одиночными. Но тогда какой смысл в пулемете? В общем, в моих руках дегтярь был грозным оружием лишь на дистанции «пистолетного» боя или для создания «шумового эффекта». Ну и как психологический фактор — очередь над головой здорово пугала неподготовленных.
Пока я возился с пулеметом, дядя Саша снизился до ста метров и провел самолет над самой промоиной, чуть левее брошенного пикапа, давая мне максимальный обзор. Затем развернулся с креном и, опустившись практически до бреющего полета — метрах двадцати-тридцати от земли, — пронесся прямо над крышей «Тойоты». Ветер свистел в ушах, пыль с земли взметнулась вихрем за нами. Я, чтобы не вывалиться в открытую дверь, упёрся ногами в противоположный борт, припал к пулемету, положив палец на спусковой крючок. Глаза напряженно сканировали землю, склоны промоины, кусты у ее дна — любое движение, любой силуэт.
Но ничего. Абсолютно ничего. Ни выскочивших людей, ни полёта стрел, ни вспышек выстрелов. Только брошенный пикап, да колышущаяся от нашего ветра выгоревшая трава. Самолет, описав крутую дугу, снова набрал высоту.
— Думаешь, чисто? Никого? — заглушив двигатель уже на пробеге по неровному полю, дядя Саша высунулся из кабины. Его лицо было серым от усталости и напряжения. Шум мотора сменился звенящей тишиной степи, нарушаемой лишь треском остывающего металла и далеким криком птицы.
— Не знаю, — отложив пулемет, я пожал плечами, оглядываясь. — Вроде бы нету. Ни движения, ни звуков подозрительных.
— Вместе пойдем? — спросил дядя Саша, выглядывая в дверь.
Одному идти к брошенной машине в наступающих сумерках было, мягко говоря, боязно. Но бросать самолет без присмотра — вообще не вариант. Кто знает, что скрывается в этой промоине или за ближайшим холмом?
— Нет, сам схожу, — решил я, снимая с плеча АКСУ. — А ты закройся в кабине, и будь готов, в случае чего, немедленно валить. Не жди.
Мы специально приземлились метрах в трехстах от пикапа, на открытом, ровном месте. Так что если там и была засада, подбежать к самолету незаметно было почти невозможно, дядя Саша успел бы завестись и начать разбег. На это требовалось секунд пятнадцать, не больше.
Дядя Саша кивнул, его глаза говорили, что он все понимает.
— Хорошо. Осторожно там. Кричи, если что.
— Ага, — Поправив автомат на ремне, я вышел из тени крыла.
Дядя Саша закрылся в кабине, щёлкнул замок.
Я двинулся по полю, глядя не только по сторонам и на цель, но и под ноги. Трава здесь была невысокой — старая, пожухлая и прибитая, еще не успела подняться новая. Но для мелкой живности — идеальное укрытие.
Степь днем кажется пустынной и безопасной. Только это обманчиво. Крупных хищников вроде волков или медведей здесь действительно почти нет — им негде спрятаться для засады. Но свои, мелкие, но коварные опасности имелись в избытке. Первая — гадюка. Отлично камуфлирующаяся в сухой траве и на серой земле. Заметить ее, пока не наступишь, практически невозможно. Если повезет, она предупредит шипением. Укус не всегда смертелен, но мучителен, а без нормальной сыворотки могло быть очень плохо. Вторая — каракурт, «черная вдова». Днем они отсиживаются в своих вертикальных норках-трубочках, размером с монетку, аккуратненько затянутых паутинкой. Шанс наступить днем — меньше, ночью — гораздо выше, когда они выходят на охоту. Укус — жгучая боль, тошнота, головокружение, а без быстрого прижигания ранки (идеально — головкой только что погасшей спички) и противоядия — возможен и летальный исход, особенно для ребенка или ослабленного человека. И третий, самый страшный, хоть и микроскопический зверь — клещ. Кусается незаметно, но может наградить энцефалитом или боррелиозом, которые в нашем мире, без нормальных лабораторий и лекарств, практически приговор. Правила были просты: высокая обувь, заправленные в нее штаны, внимательность, избегание зарослей.
Кроме этих трёх гадов, попадаются ещё скорпионы и тарантулы, но тарантул не особо страшен, и воспринимается местными как живущий за печкой домашний питомец, а скорпионы большая редкость, их основной ареал обитания несколько южнее. Так что я шел медленно, осторожно, внимательно глядя под ноги. И уже метров за пятьдесят от пикапа, на абсолютно лысом пятачке, заметил кое-что необычное. Маленький, темный прямоугольник. Пригляделся — флешка от телефона. Микро-SD в пластиковом адаптере. Новенькая, не поцарапанная. Совершенно точно — кто-то из наших ее обронил. Причем, судя по месту — на открытом пространстве — возможно, специально бросил как метку? Или выпала, когда вылезали из машины?
Особо не заморачиваясь, я поднял ее, продул от пыли и сунул в нагрудный карман куртки. Потом подошёл к пикапу.
Тишина. Никого. Машина стояла, слегка накренившись вниз по склону промоины. Я обошел ее. Следов борьбы, крови, стрел на кузове — не было. Колеса целы. Открыл капот — мотор остывший, но масло на щупе было, радиатор цел. Аккумулятор на месте. Сесть за руль, повернуть ключ — стартер не крутил. Мертвая тишина. Не гудел бензонасос, не щёлкали реле. Полная потеря питания? Или снята какая-то важная деталь? Заглянул за солнцезащитный козырек — пусто. Порылся в бардачке, под сиденьями: тряпки, пустая фляжка, пару гильз. Рацию сняли вместе с антенной и кронштейном. Аккуратно, болты откручены. Следов выстрелов, вмятин от ударов — нет. Ничего, что указывало бы на насилие или спешку. Похоже, машина просто сломалась, экипаж снял рацию и нужные вещи, пересел во второй пикап и уехал. Но почему молчали? Почему не доложили о поломке? И почему не вернулись в станицу? Вопросов было больше, чем ответов.
— Выходит, надо искать в округе, — констатировал дядя Саша мрачно, когда я вернулся к самолету. Он выглядел очень усталым, дышал тяжело.
Если прикинуть расстояние, на которое группа могла уехать за прошедшее время (а двигались бы они со скоростью хотя бы 30–40 км/ч), то получался чудовищный круг с радиусом под сотню километров. На облет такого пространства, даже методично, квадрат за квадратом, ушел бы не один день, а то и неделя. И это при нашем скудном запасе топлива. Перспектива была удручающей.
— Сейчас толку уже не будет, — сказал я, глядя на почти полностью скрывшееся за горизонтом солнце. — Заберемся повыше, сделаем пару кругов, снимем местность на камеру. Может, дома на записи что-то увидим. А завтра… завтра рано утром прилетим сюда снова, обыщем промоину и окрестности пешком. Или поедем на машине.
— Завтра надо         там         проверить, — дядя Саша махнул рукой в сторону станицы.
— Зачем? Думаешь, они по дороге домой застряли где-то? — уточнил я, настраивая цифровую камеру с мощным зумом на штативе.
— Да я не про наших, — хмыкнул тот, закуривая. Его руки слегка дрожали. — Я тут вот чего подумал, пока кружили… Если скифы бегут так лихо, в два потока, значит… кто-то за ними гонится? Что-то их         очень         сильно напугало? Или кто-то?
Я замер. С этого ракурса я как-то не рассматривал происходящее. Успокоившись, что обе группы кочевников прошли мимо станицы и не собираются возвращаться, я переживал только о пропавших разведчиках.
— Я читал как-то, давно, про их тактику, — продолжил дед, затягиваясь. Дым вился сизой струйкой в прохладном вечернем воздухе. — Скифы ведь не дураки драться. Но если враг сильнее, многочисленнее… они не лезли на рожон. Уводили его в глубь степи, заманивали. Бежали до тех пор, пока преследователь не выдыхался, не терял силы, не начинал страдать от безводья и бездорожья. А потом били. Так они с персами воевали, кажется.
— Тогда что же там за войско должно быть, чтобы такую огромную, воинственную толпу в настоящее бегство обратить?
— По-любому, что-то серьёзное, — мрачно подтвердил дядя Саша.
Если такие прирожденные воины, как скифы, — у которых даже женщины владели оружием, а дети с трех лет учились держаться в седле, — бежали, не оглядываясь, то кто же их гнал? Может, нам самим пора на лыжи вставать и валить куда подальше, пока не поздно? Мысль была пугающей и… реальной.
Слова дяди Саши заставили меня серьезно задуматься, но в голову ничего не шло. Будь возможность, я бы прямо сейчас развернул самолет и полетел на восток, искать того, кто гнал скифов. Но уже почти стемнело, да и топлива в баках — по приборам — оставалось в обрез. Надо было заправляться, а это тоже время.
— В штаб пойдешь? Докладывать? — шумно откашлявшись, спросил дядя Саша, когда мы уже зарулили в ангар и заглушили мотор.
— Неа, — я устало потянулся, кости хрустели. — Домой пойду. Спать хочу. Отчитался по рации — передал, что нашли брошенную машину, людей нет, кочевники проходят мимо. Остальное… завтра.
Я умолчал о его мрачном предположении про преследователей. Сейчас это только посеет лишнюю панику. Да и настроение у меня было ниже плинтуса. Попал, что называется, из огня да в полымя. Еще утром планировал баню, пиво, отдых. А тут… пропавшие люди, поломанный пикап, орды кочевников и призрак новой, неведомой угрозы.
Вот как быть, если завтра мы действительно обнаружим на горизонте не сто тысяч скифов, а двести тысяч каких-нибудь озверевших гуннов или викингов? Что нам делать? Надеяться на чудо? Принять бой и героически умереть? Или все-таки сбежать?
Чудо… хороший вариант, но маловероятный. Повоевать… в принципе, можно. Но умирать пока не хочется. А шанс отбиться от такой орды — призрачен. Остается бегство. Но на чем? Машин — раз-два и обчелся. Топлива — еще меньше. Даже если считать всё что ездит — грузовики, трактора, «буханки» — максимум уместим человек пятьсот. А людей в станице — больше двух тысяч. И куда бежать?
Силком заставляя себя не думать об этом, я побрел к Уазу. Усталость валила с ног. Сел в привычное кресло. Вздохнул с облегчением. Вот хоть и удобно в кукурузнике, но уазовский «стульчак» роднее и надёжнее.
Пока завёл, то да сё, подошёл дядя Саша, — я заметил его в зеркало, взялся за ручку двери, но не открыл, а как-то неестественно выгнувшись, пошатнулся, схватился рукой за сердце и, издав короткий, хриплый стон, медленно сполз на землю.
— Дядя Саша!
Врач из меня — никакой. Но действовать надо мгновенно. Я выскочил из машины, подбежал. Он был без сознания, лицо землисто-серое, дыхание хриплое, прерывистое. До больницы — рукой подать, минуты две езды. Там — специалисты, лекарства. Здесь я ничего не смогу.
Запихнуть его на заднее сиденье оказалось непросто — он был тяжелым, обмякшим. Я чертыхался, задыхаясь, упираясь ногами в пыльную землю, пытаясь втащить его безвольное тело. Наконец, кое-как уложил на сиденье. Рванул к больнице, давя на газ, не обращая внимания на выбоины.
Через три минуты я уже тащил его в приемный покой. Дежурная медсестра, хрупкая девушка Марина, сразу оценила ситуацию.
— Сердечный приступ, — сказала она тихо, но твердо, помогая уложить его на каталку. — Что вы хотите… возраст, нагрузки, стресс…
— Ты давай лечи его! — сорвался я, мой голос прозвучал резче, чем хотелось. Мне вдруг показалось, она говорит об «возрасте» как об оправдании, что мол, старик, чего с него взять, всё равно помрёт. — Какой на хрен возраст⁈ Капельницу, укол, что там надо! Быстро!
Я был неправ. Медсестра ничего не имела ввиду. Она тут же, на ходу, ловкими движениями ввела ему что-то в вену из шприца, нащупала пульс, приложила стетоскоп к груди. Через минуту уже ставила капельницу. Врач, уролог из поезда, только что прибежавший из соседнего кабинета, слушал сердце, мерил давление.
— Стенокардия, — констатировал он минут через десять, вытирая лоб. — Тяжелый приступ, но не инфаркт, слава Богу.
— Завтра выпишете? — спросил я глупо, больше от растерянности.
Медсестра Марина слабо улыбнулась, поправляя систему капельницы.
— Да какое там «завтра», Василий Иваныч… Неделя как минимум в стационаре. А то может и две. Сердце надо беречь. И нервы.
Нет, конечно, не смертельно, за штурвал сесть я сам смогу, но всё равно как-то не по себе мне стало, будто предчувствие какое.
— Может, за Аней съездить? — спросил я, цепляясь за последнюю соломинку.
— Да нет, зачем ее ночью тревожить? — мягко, но настойчиво сказала Марина. — До утра он проспит под действием седативных. А утром она сама придет на смену, посмотрит, и то же самое вам скажет. Это не инфаркт, не переживайте так. Говорю же, возраст и переутомление…
Уточнив, не нужно ли чего принести, я еще покрутился возле дверей процедурной, слыша ровное, хрипловатое дыхание дяди Саши. Не зная, куда податься — то ли уже домой, то ли в штаб зайти, отчитаться подробнее.
По идее, там меня не ждали, поэтому, плюнув, решил идти домой. Тем более, несмотря на болезнь деда, утренний вылет я отменять не планировал. Слетаю. Туда-обратно. Недалеко. Километров семьдесят крюк сделаю над степью на восток — посмотрю, нет ли там признаков «погони». Если никого — и слава Богу. Ну а если есть… тогда будем решать.
Но для этого надо было взять напарника. В одиночку в такую разведку — безумие. Олега что ли? Или Леонида?
Дома ни Олега, ни Леонида я не застал. У Олега свет не горел, на стук в дверь Леонида никто не ответил. Оба, видимо, так и торчали в штабе, переваривая сегодняшние новости, а домашние… Ну не знаю, может у соседей. Поэтому пришлось, стиснув зубы, идти в «пентагон» нашей станицы.
Зато тут повезло. Подниматься на второй этаж не пришлось. Они с еще несколькими мужиками — Павлом Василичем, парнями из дежурки — торчали на крыльце, курили, о чем-то разговаривали. Олег сидел на верхней ступеньке, прислонившись спиной к перилам. Леонид стоял, опершись о косяк двери, курил и что-то негромко, с хрипотцой рассказывал, видимо, смешное — окружающие периодически глухо хохотали, выпуская клубы дыма в прохладный ночной воздух. Желтый свет из окон клуба падал на их усталые, небритые лица.
Увидев мою фигуру, выплывающую из темноты, Леонид прервал рассказ, повернулся.
— А ты чего здесь, Василий? — удивился он, прищуриваясь. В его голосе сквозила усталость, но была и тень привычной иронии. Под очередной сдержанный смешок окружающих он добавил: — Не спится?
— Ага, — широко, нарочито зевая, ответил я, присаживаясь на ступеньку рядом с Олегом. Мои кости ныли от усталости. — Бессонница прямо замучила. Решил прогуляться. Благо, погода… — Я махнул рукой в сторону усыпанного звездами неба.

----------

Глава 5

Добравшись до дома, спать я не пошёл. Дурные мысли, как назойливые осы, жужжали в голове, не давая расслабиться ни на минуту. Картины из старых исторических фильмов про ордынцев всплывали с пугающей четкостью: кричащие люди, пылающие избы, грохот копыт по мостовой, длинные вереницы пленников, уводимых в неволю… Эти образы накладывались на реальность нашей хрупкой станицы, на лица соседей, на Аню и детей. Что, если завтра это станет нашей правдой?
Не в силах усидеть, я поднялся и в полутьме, при свете коптящей керосиновой лампы, начал метаться по дому. «Надо быть готовым», — твердил внутренний голос. Я собрал кое-какие вещи: теплую одежду для всех, запасные носки, нож, фонарик с динамкой, спички в герметичной банке, соль, сахар, пачку сухарей, несколько банок тушенки из нашего скудного НЗ. Сложил все в крепкий деревянный ящик из-под снарядов. Тяжелый. Мало ли… Проснёмся, а они уже нагрянут. Так что пусть будет. Своего рода тревожный чемоданчик на случай самого худшего. Груз невеселых мыслей стал хоть чуть-чуть осязаемее.
Объясняться было не с кем. Домашние — Аня и дети — все уже спали крепким сном. За неимением интернета, телевизора и прочих благ, отвлекавших от естественных ритмов, мы давно перешли на жизнь «по солнцу»: вставали с рассветом, ложились с закатом. Тишина дома была звенящей, нарушаемой лишь посапыванием девочек за перегородкой. Я не стал никого будить, не хотел сеять панику раньше времени. Только утром, торопливо собираясь, отвел Аню в сторону, в сенцы, и тихо, но четко объяснил:
— Слушай внимательно. Если вдруг тревога… если услышишь стрельбу, крики, увидишь, что к станице подходит что-то большое и страшное — не геройствуй. Хватай детей, беги к машине. Ключи — под ковриком. Ящик с вещами и продуктами уже в багажнике.
Она смотрела на меня большими, испуганными глазами, но кивнула, сжав губы.
Машину, естественно, оставил им. Забрал лишь свой АКСУ, два полных рожка патронов в разгрузке, флягу с водой и термос с горячим травяным чаем. Плечо привычно оттянула тяжесть оружия.
Шёл быстро, почти бегом, но без спешки. Воздух предрассветный был свеж и прохладен, пах влажной землей и полынью. Солнце еще только подкрашивало кромку горизонта на востоке розовато-золотым светом. Время у меня было.
Уже подходя к ангару и сторожке дяди Саши, увидел знакомый УАЗ-«буханку» Леонида. А вскоре и его самого, вместе с Олегом. Они, кряхтя, катили по пыльной земле двухсотлитровую бочку с бензином к самолету, стоявшему на краю импровизированной взлетки. Говорили негромко, почти шепотом, чтобы не нарушить утреннюю тишину. Обратили на меня внимание, только когда я подошел вплотную.
— Далеко лететь собираемся? — Олег, воткнув шланг ручного насоса в бочку, начал качать. Насос захлюпал, наполняя воздух густым запахом топлива. Он смотрел на меня, прищурившись от первых лучей солнца.
— Не знаю точно. Надо поискать источник паники скифов.
— Ну хоть направление-то какое конкретнее? Юг? Восток? Северо-восток? — уточнил Леонид, прислонившись к крылу. Его лицо было серьезным, без обычной привычной усмешки.
С направлением я тоже пока не определился окончательно. Но, примерно представляя логику кочевников, держал в голове несколько вариантов. Их путь неизбежно должен был пролегать вдоль водоемов и пастбищ.
— Надо по карте прикинуть, — ответил я, скидывая рюкзак. — Они же не дураки по пустыне идти. Должны были двигаться вдоль рек, ручьев, или от озера к озеру. Без воды-то никак долго не протянешь.
— Я тут одну книжку перечитывал на днях, — вставил Олег, перекладывая шланг из полной крыльевой горловины в другую. Бензин звонко зажурчал, стекая внутрь. — Художественную, правда. Так там про кочевников умная вещь сказана. Когда они отступали по-настоящему, не маневрировали, а именно драпали, то уходили так, чтобы после них преследователям ничего не осталось. Выбирали самые скудные пастбища — те, что их скот съедал за пару часов, вытаптывал в пыль. Пили из маленьких озерцов и родничков — выпивали их чуть ли не до дна, а остатки замусоривали так, что вода становилась непригодной. А в самую жару… — он сделал выразительную паузу, — поджигали степь за собой. Выжигали дотла. В общем, делали всё, чтобы оставить погоню без воды, корма и укрытия. Выжженная земля.
— Тогда вариантов их маршрута выходит куда больше, — мрачно констатировал я. Не только вдоль крупных рек, но и по мелким, неприметным водопоям, которые легко истощить.
— Эт точно… — пожал плечами Леонид, — Хитрые черти.
— Хорошо ещё, что они через нас не попёрлись напрямую, — вздохнул Олег, вытирая со лба пот и сажу рукавом телогрейки. Ночь была теплой, а он, зная, что на высоте холодно, оделся как на зимнюю рыбалку — в ватник и шапку-ушанку. — А то тоже сожгли бы ненароком, проходя мимо…
— Надо хоть Пал Василича предупредить, — запоздало вспомнил я, косясь в сторону станицы, где уже зажигались первые огоньки.
Говорят, к хорошему быстро привыкаешь. Вот и мы за эти относительно спокойные месяцы привыкли, что не нужно ни перед кем особо отчитываться, можно действовать по ситуации. Это сейчас потихоньку всё возвращалось на круги своя: возрождался Совет, Сергей Алексеевич крепче взял бразды правления, в клубе проводились собрания… Но наши полномочия, особенно в вопросах разведки и безопасности, пока еще никем не оспаривались и не ограничивались детально. Может, просто побаивались нас, может, были иные причины. Хотя мы не наглели, старались лишний раз палку не перегибать: работали наравне со всеми и больше, единолично судьбоносных решений не принимали, с людьми советовались, да и вообще к управлению станицей относились как к тяжелой ноше, а не привилегии.
— Я его еще вчера вечером предупредил. — отозвался Олег, закручивая крышку бензобака. — Он сказал, что сам хотел предложить, но потом забегался и забыл.
— Это хорошо, раз так, — выдохнул я. — Тогда давайте грузиться и полетели.
Солнце уже золотило верхушки дальних холмов, окрашивая степь в теплые тона. Ждать больше смысла не было. Быстро закидали в салон самолета остатки барахла — аптечку, канистру с водой, веревки, топор, свернутый брезент. Проверили оружие — затворы, магазины. Я еще раз обошел машину, пнул колеса. Поднимаясь на борт, ощутил знакомое, неприятное покалывание в затылке, словно чей-то взгляд впился в спину. Обернулся.
За спиной, в глубокой тени забора, стоял Твареныш. Он замер, как изваяние, его невероятные глаза, отражающие бледное небо, были прикованы ко мне. В полумраке его бронированный панцирь отливал тусклым металлом, а мощные лапы казались еще массивнее.
— И чего тебе надо? — спросил я тихо, прекрасно зная, что ответа не будет. С Аней он общался уже почти запросто, я же оставался глуховат к его телепатическим посылам.
— Ты там с кем разговариваешь? — выглянул из кабины Леонид. Его взгляд скользнул по мне и тут же нашел в тени застывшую фигуру. — Ого… Провожать пришёл? Аль соскучился?
— Ага, — вздохнул я. — Вот что теперь с ним делать прикажешь? Обычно он уходил из дома только ночью, на свою таинственную «охоту» или что-то там еще, и неизменно возвращался задолго до рассвета. Такое поведение — явление утреннее и целенаправленное — было в новинку. Я пребывал в полном недоумении.
— Думаю, надо его домой вернуть, пока народ не проснулся, — развел руками Леонид. — Мало ли, заметит кто. Паника будет.
— Н-да… — я почесал затылок, соображая, как бы это деликатно осуществить. Подойти? Попытаться отогнать? — Наверное, ты прав…
Но у Твареныша был свой взгляд на решение проблемы. Он вдруг ожил. Медленно, величаво, словно пава, выплыл из тени. Его мощное тело, размером уже с крупного быка, плавно двинулось вперед. Он миновал меня с невозмутимым видом, подошел к открытой двери Ан-2 и… с явным усилием начал втискиваться внутрь. Броня скреблась о металлический косяк, раздался глухой стук. Он уперся передними лапами в порог и мощным движением корпуса буквально вплыл в салон, заняв все свободное пространство в хвосте.
— Ахренеть… — Олег, вытиравший руки ветошью, едва не уронил челюсть. — Он что, с нами лететь собрался? Серьёзно⁈
— Похоже, что да, — констатировал я, чувствуя смесь облегчения и новой тревоги. — Сам изъявил желание.
— Вообще супер! — лицо Олега вдруг озарилось широкой, почти детской улыбкой. — Чур, я в салоне сяду! Рядом с ним!
Олег с самого появления Твареныша относился к нему как-то по-особенному: без тени страха, с искренним любопытством. Он сразу полез знакомиться, в отличие от других, которые шарахались. Для него это было не инопланетное чудовище, а скорее необычный, очень интересный зверь. Он мог подолгу сидеть рядом, что-то бормоча, показывая предметы, будто пытаясь объяснить что-то или просто общаясь. Мне было непонятно поведение как Олега, так и самого Твареныша, но я не вмешивался. И сегодня его появление, да еще и с явным намерением лететь, могло означать только одно: предстоящие события несли реальную угрозу. С ним, конечно, было безопаснее — его броня и скорость феноменальны. Но сам факт, что он являлся их предвестником, напрягал до предела. Что первично? Его появление предупреждает о беде? Или его присутствие эту беду… притягивает? Или он просто         знал        ?
Но как бы там ни было, попросить его покинуть борт бесполезно — он меня игнорировал напрочь. А попытка вытолкать такую тушу силой была бы не просто фантастична, но и смертельно опасна. Когда он, улегшись, положил массивную, покрытую хитиновыми пластинами голову на передние лапы, я просто закрыл дверь и прошел на свое место.
— Мне кажется, или он ощутимо подрос? — усаживаясь в кресло второго пилота, поинтересовался Леонид, оглядываясь в салон. — В прошлый раз, когда мы его возили, он свободно в дверь проходил. А сейчас едва впихнулся. И в салоне места занимает больше.
— Не знаю, — пожал я плечами, проверяя приборы. — Я его каждый день вижу. Рост незаметен. Но… да, тесновато ему стало в дверях.
— Конечно подрос, — отозвался из салона Олег, устроившись на ящике рядом с Тваренышем. Он безбоязненно похлопал монстра по мощному плечу. — Думаю, килограмм полтораста прибавил. Если не больше. Настоящий богатырь!
— Ну и пусть растёт, — пробурчал Леонид, пристегивая ремни. — Чего к парню привязались? Если вдруг в дверь не пролезет в следующий раз — всегда можно по грузовому открыть. Не проблема.
Я был полностью с ним согласен. Если отбросить эмоции и смотреть на Твареныша сугубо прагматично — как на оружие или защиту, — то его рост только увеличивал ценность. Чем он крупнее, тем опаснее. Я даже с трудом представлял, что вообще могло его остановить в этом мире. Танковую пушку? Авиабомбу? Всё остальное — пули, осколки, стрелы — казалось против него просто щепками. Быстрый, невероятно бронированный, обладающий чудовищной силой, а самое главное — умный. Наблюдательный, хитрый, способный к невероятной маскировке. На сегодняшний день он был, без сомнения, самым совершенным боевым существом из виденных. Никакие пулеметы и минометы станицы не могли с ним сравниться. Но был у него один жирный минус, перечеркивающий почти все плюсы — он меня не слушался. Абсолютно. Признавал только Аню. Помню, неделю назад этот «гад» сожрал выскочившую из сарая курицу. Когда я стал его стыдить, он просто повернул голову, посмотрел на меня своими бездонными глазами… и тихо, но очень выразительно рыкнул. Низкое, вибрирующее урчание, от которого сжалось все внутри и слова застряли в горле. Но тут из дома выскочила Аня, отобрала у него недоеденную птицу и… ей же отшлепала! И что удивительно — он опустил голову, прижал уши (или то, что их заменяло) и всем видом выражал смущение. Потом три дня от меня взгляд отводил, как провинившийся пес. Контраст был разительным.
— Думаю, надо подняться как можно выше и пройти примерно таким маршрутом, — Олег, оторвавшись от своего необычного соседа, подошёл с развернутой картой. Он начертил карандашом зигзаг. — Сначала вдоль русла Урала на север, километров сорок. Потом — разворот на северо-восток, в сторону тех холмов, откуда, по нашим догадкам, пришла первая группа скифов. А обратно — сместимся километров на двадцать к западу, как бы по следам второй группы. Широким гребнем.
— Поднимемся значит… — кивнул я, включая зажигание. — Держитесь.
Прогреть мотор нужно было минут пять, дать маслу разойтись, проверить работу на всех режимах. Знакомый ритуал успокаивал. Потом — плавный разбег по ровному полю. Взлетел я нормально, будто и не было трехмесячного перерыва. Машина послушно оторвалась от земли, набирая высоту. Поднявшись над станицей, по привычке сделал прощальный круг, покачал крыльями тем, кто, возможно, смотрел снизу, и с набором высоты лег на заданный курс. Внизу потянулась знакомая, как ладонь, степь, прорезанная лентой реки.
— Прохладно однако… — проворчал Леонид, зябко кутаясь в свою тонкую ветровку и потирая руки. — Как в холодильнике!
Майские ночи и на земле не были жаркими, но на высоте трех тысяч метров стало по-настоящему холодно. С каждым километром вверх температура падает примерно на 6 градусов. Если внизу на рассвете было около +20°C, то здесь, за бортом, уже опустилась до двух. Сквозняки гуляли по ногам. Олег, закутанный в свой ватник, чувствовал себя вполне комфортно, а вот мы с Леонидом ёжились.
— Скорей бы солнце встало… — продолжал ворчать Леонид, потирая побелевший от холода нос. — Или чайку горяченького?
— Возьми, — вспомнив про термос, я показал ему на рюкзак, валявшийся у перегородки в салон. — Стаканы только в салоне достань, в ящике у сиденья.
Дежурный набор посуды — три жестяных кружки — мы держали в самолете на всякий случай. Обычно я пил из крышки термоса, а дядя Саша — из своего любимого граненого стакана в потёртом подстаканнике. Он прятал его в потайном кармашке сбоку от кресла и приходил в ярость, если кто-то осмеливался им пользоваться. «Это мой талисман!» — ворчал он.
Пока Олег разливал душистый чай, самолет поднялся до четырех тысяч. Стало совсем зябко. Дыхание превращалось в пар. Горизонт был чист, безмятежен. В бинокль смотрели все по очереди — сначала Леонид, потом Олег, потом я. Ничего подозрительного. Внизу проплывала бескрайняя степь — то серая, выжженная, то покрытая островками молодой зелени, прорезанная серебристыми нитями пересыхающих речушек и пятнами голубых озер. Некоторые были обозначены на нашей старой карте, некоторые — нет. Если озера не было на карте, Олег аккуратно подписывал его карандашом, прикидывая координаты по ориентирам.
— Сколько уже пролетели? — спросил Леонид, согревая ладони о жестяную кружку. Его нос постепенно приобретал здоровый розовый оттенок.
По компасу, времени и примерной скорости я прикинул: выходило немногим больше шестидесяти километров. До точки разворота на северо-восток оставалось рукой подать.
— Чуть больше шестидесяти. До разворота — минут пять лету, — ответил я.
— Ну вот и отлично! — оживился Леонид, делая глоток горячего чая. — Если никого не встретили за шестьдесят километров, значит, уже и не встретим. Ложная тревога! Дядя Саша просто переутомился, вот и нафантазировал погоню.
— Ага… — хмыкнул Олег, не отрываясь от бинокля. Он стоял, придерживаясь за спинки наших кресел, его взгляд был прикован к северо-восточному сектору горизонта. — Твои слова, да богу в уши… Эй, пилоты! Посмотрите-ка туда. На десять часов. У самого горизонта.
Я, не вооруженный биноклем, повернулся в указанном направлении. Сначала увидел лишь бескрайнюю степь, сливающуюся с бледным утренним небом. Но, всмотревшись, различил едва заметную, тонкую, как карандашная линия, темную полоску. Не природная. Слишком ровная. Слишком длинная.
Тем временем Леонид отставил чай, поднес к глазам бинокль… и замер. Его лицо вдруг стало каменным.
— Нет, ну что ты будешь делать… — произнес он тихо, почти шепотом, но в этой тишине слова прозвучали как удар.
— Что там, Лень? — спросил я, чувствуя, как ледяная волна накатывает от копчика к затылку.
Он молча передал мне бинокль и взялся за штурвал. «Держу», — его действия были красноречивее слов.
Слегка подкрутив резкость (зрение у Леонида было чуть хуже), я прильнул к окулярам.
Нечёткая чёрная линия, огрех расстояния, тянулась почти на линии горизонта. Ясности пока не было, возможно это просто табун диких лошадей, но надеяться на это наверное не стоило.
— Сколько до них? — спросил Леонид.
— Километров пятнадцать-двадцать. Не меньше, — ответил я, возвращая бинокль. Руки были чуть влажными.
— Давай с другой стороны зайдем, — предложил Леонид, уже работая рулями. — Сделаем вид, что мы прилетели не со стороны станицы, а оттуда, с севера. Пока они нас не разглядели толком.
Я кивнул, и мы плавно изменили курс, взяв левее, чтобы выйти на колонну не по прямой с юга (со стороны станицы), а с фланга, с северо-запада. Солнце, поднимавшееся у нас за спиной, должно было слепить им глаза, мешая разглядеть детали.
— Может, это просто еще одна такая же куча беженцев?.. — с надеждой предположил Леонид, снова глядя в бинокль. — Такие же скифы, только другие…
— Увидим. Но, думаю, вряд ли, — мрачно ответил Олег, не отрываясь от своего бинокля.
— Скорее всего, это авангард, — заключил Леонид. — Разведка боем или просто передовой отряд. Обычная тактика: впереди идет мобильная, боеспособная часть, зачищает путь, а где-то там, во втором эшелоне, плетется основной обоз с семьями, скотом, скарбом.
— Как-то многовато для авангарда… — усомнился я. — Их там сотен пять, не меньше. Целая орда.
— Самое то, — парировал Леонид. — Если нарвутся на засаду — кому-то надо будет отбиваться, пока другие сбегут доложить.
Мы приближались. Я снизился до полутора тысяч метров для лучшего обзора и повел самолет широким кругом вокруг колонны. Леонид и Олег, высунувшись в боковые окна, впивались взглядами в степь на востоке, пытаясь разглядеть пыль или движение основных сил.
— У нас патронов на них не хватит, — хмуро, с какой-то нехарактерной для него обреченностью, произнёс Леонид. Меня это насторожило и даже напугало. Я не припоминал, чтобы он когда-либо так нервничал. Даже в городе, когда мы думали, что всё кончено, он умудрялся шутить, прикалываться, поддерживая дух товарищей. Сейчас же в его голосе звучала усталость и что-то еще… Сомнение?
— В рукопашную значит пойдём… — не отрываясь от бинокля, «обнадежил» Олег.
— Ну-ну… — фыркнул Леонид без обычного юмора. — Судя по тому, что от них бегут минимум шестьдесят тысяч скифов, ты их за год, даже если сопротивляться не будут, не перережешь. Давай, Вась, поближе подлетим, снижайся ещё. Всё равно заметили уже…
Девятьсот метров.
Я довернул штурвал, сбрасывая высоту. Стрелка высотметра поползла вниз. Земля стала стремительно приближаться. Теперь даже без оптики я мог разглядеть детали.
Это были не скифы. Более коренастые, темноволосые, с широкими скулами и раскосыми глазами. Суровые лица, потемневшие от ветра и солнца. Одежда — смесь кожаных доспехов, меховых накидок, стеганых курток. Оружие — в основном кривые сабли, луки составные, копья с длинными древками. Они заметили самолет, смотрели вверх, указывали пальцами, но вели себя удивительно спокойно. Ни паники, ни попыток рассыпаться, ни стрельбы. Как будто пролетающий железный жук был для них частью пейзажа.
— Смелые какие… — проворчал Олег. — Гранатку бы им в гущу…
— Зачем? — резко спросил я.
— Чтоб в чувство привести. Показать, что мы не мухи, — кровожадно ощерился он. — Что тут не пройдешь просто так.
— Экий ты злой. Может, они мимо идут? Чего зря людей губить? И провоцировать? — парировал Леонид, но без прежней убежденности.
— Ты знаешь, — Олег наконец оторвался от бинокля и посмотрел на меня. Его глаза были серьезны и… знающи. — Я почему-то уверен, что нам придётся с ними столкнуться. Лично.
— И когда же? — спросил я.
— Тут не скажу. Может завтра, а может и через полгода. Может с ними, — он кивнул вниз, — а может не с ними. Но придется.
— Может с ними, а может не с ними, — передразнил его Леонид, но без обычной легкости. Голос звучал напряженно. — Ты прям открытие сделал, тоже мне, Нострадамус, как в том анекдоте про блондинку…
— Это в каком? — недоуменно спросил Олег. Сравнение с блондинкой ему явно не понравилось.
— Да когда её спросили, с какой вероятностью можно в наше время встретить живого динозавра, а она ответила, что вероятность пятьдесят процентов, — или встречу, или не встречу. Так и ты. — Леонид попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.
Анекдот был стар, как мир, но сейчас, в этой ситуации, над нашими головами… он прозвучал зловеще. Я бы посмеялся вместе с мужиками, снял напряжение. Но в этот самый момент мотор чихнул.
Раз. Потом еще раз. Задрожал. Затрясся. Стрелки оборотов и давления масла дернулись и поползли вниз. Знакомый ровный гул сменился хриплым, прерывистым кашлем. Адреналин ударил в виски.
— Вот тебе и динозавр… — отчетливо, словно сквозь вату, прозвучал голос Леонида. Но это был уже не смех. Это был стон.
Тишина. Оглушительная, звенящая, страшная тишина после внезапно оборвавшегося рева. Ее заполнил лишь свист ветра в расчалках и жутковатое урчание Твареныша в салоне. Знания, алгоритмы действий при отказе двигателя — все, чему учил дядя Саша, все, что я отрабатывал на земле — вылетели из головы. Я замер, оцепенев, лишь инстинктивно вцепившись в штурвал и потянув его на себя. Высота 800 метров. Скорость 140 км/ч. И мы начали плавно, неумолимо снижаться.
Еще секунду — и мозг заработал. «Высота! Скорость! Ручка на себя! Запуск!» — пронеслось в голове. Но мы уже потеряли драгоценные метры. Стрелка высотметра показывала 750… 700… Земля плыла навстречу с пугающей быстротой.
Первым делом — перезапустить мотор! Если не получится — искать подходящее место для вынужденной посадки в этой проклятой степи. Я отчаянно надеялся, что знаю причину отказа. Если дело в этом, на починку уйдут считанные минуты.
Случись это в чистом поле, вдали от чужих глаз, я бы не паниковал. Сел бы, починил — и дальше. Но судьба распорядилась иначе. Прямо под нами, как на ладони, двигалась вражеская армия. И мы падали им в руки.
— На себя тяни! — рявкнул я на Леонида, понимая, что он, возможно, просто держит штурвал, парализованный не меньше меня.
— Да тяну я, тяну! — выкрикнул он в ответ, выпучив глаза. Его руки напряглись до предела, жилы выступили на шее. Мы вместе тянули штурвал, пытаясь вывести самолет на глиссаду планирования, выжать из него каждый метр высоты. Земля неумолимо приближалась. Стрелка скорости упала до 110… 100… 90 км/ч. Высота — 400… 300… 200 метров.
Я лихорадочно щелкал тумблерами магнето, топливного насоса, дёргал рычаг подсоса. Пытался завестись. Двигатель чихнул раз, другой, схватился на секунду — и снова захлебнулся, умолк окончательно. Надежда рухнула вместе со стрелкой высотметра.
— Олег! Сядь на место! Пристегнись! — заорал я, видя, как он мечется в салоне, пытаясь что-то схватить, куда-то заглянуть. Его метания могли нарушить центровку, а при жесткой посадке — стоить ему жизни.
Скорость упала до 80 км/ч. Высота — 100 метров. Мы с Леонидом из последних сил тянули штурвал, буквально вися на нем, оттягивая неминуемое касание земли. Каждая выигранная сотня метров полета — это лишние шансы посадить машину подальше от любопытных глаз внизу. Я уже видел себя в мыслях: выскакиваю из кабины, дёргаю рычаг, открываю капот… «Всего десять минут! Дай мне десять минут!»
Тем временем земля замелькала внизу совсем близко. Пучки бурьяна, кочки, камни — всё это стало различимо. Выиграв у гравитации еще несколько десятков метров, самолет вздрогнул. Колеса мягко коснулись высокой травы. Прыгнули. Ещё раз. Потом — тверже. И с глухим скрежетом и гулом мы покатились по неровному степному полю, подпрыгивая на кочках, оставляя за собой облако пыли. Самолет замедлялся, сопротивляясь инерции. Посадка была почти штатной. Мы остановились. В наступившей тишине был слышен только вой ветра, да наше тяжелое дыхание.

----------

Глава 6

— Вот же звиздец! Вот полетали!.. — Леонид вырвался из кабины как ошпаренный. Его лицо было багровым от адреналина. Он схватил пулемет, висевший у двери, и с такой силой пнул ногой приоткрытую створку, что та с грохотом ударилась о борт. Пыль, поднятая при посадке, еще висела в воздухе, смешиваясь с запахом выхлопа и горячего металла.
Олег действовал с ледяной методичностью. Он уже вытащил из своей объемистой сумки два запасных магазина к калашу, с характерным металлическим лязгом вставил один в приемник, а другой сунул в карман фуфайки. Его лицо было сосредоточенным, почти бесстрастным, будто он разбирал механизм, а не готовился к смертельной схватке. Только плотно сжатые губы и резкие движения выдавали внутреннее напряжение.
Я же, игнорируя окружающее, бросился к ящику с инструментами, закрепленному у переборки салона. Где-то там должны были лежать отвертка и пассатижи — ключи к нашему спасению. «Всего четыре винта на капоте… Снять крышку с коробки… Воткнуть на место выпавший провод…» — мысль проносилась как заезженная пластинка. Если я не ошибся с диагнозом — а дядя Саша ворчал на этот разболтавшийся разъем еще вчера — мотор должен был ожить после этих манипуляций. Это был наш единственный шанс.
— Сколько времени тебе нужно? — Голос Олега прозвучал удивительно спокойно, прямо у моего уха. Он стоял рядом, его взгляд скользил по приближающейся лавине всадников. В его тоне не было ни паники, ни упрека — лишь холодный расчет. Он вел себя так, будто мы отрабатывали учебный сценарий, а не стояли на краю гибели.
— Не знаю. Минут десять, — выпалил я, нащупывая в беспорядке ящика знакомые формы инструментов. Руки дрожали. — В лучшем случае.
— Помочь чем-то? Подержать?
— Нет! Там ничего сложного, — я наконец вытащил пассатижи и отвертку. Мельком глянул вглубь салона. Твареныш лежал там, где и уснул перед взлетом — огромный, неподвижный холм. Он даже не пошевелился, лишь слабо сопел, его бока равномерно поднимались и опускались. Спящий бог в железной колыбели.
Леонид тем временем, ловко цепляясь за расчалки и выступы, вскарабкался на фюзеляж позади кабины. С лязгом он раскрыл сошки ДТ и прижал приклад к плечу, разворачивая ствол навстречу скачущей орде. На высоте его позиция была убийственно хороша, но и смертельно опасна.
— Главное, хвост не отстрели! — крикнул я ему, автоматически задумываясь о возможности полета без стабилизатора. Теоретически, кукурузник — машина живучая. Говорят, мог и на брюхо сесть, и с полуоторванным крылом дотянуть. Но без хвоста? Это было бы новым словом в авиационном безумии.
— Постараюсь! — огрызнулся Леонид, уже прицеливаясь. — Поскорее только, Васька! Чини! Они уже близко!
Наверное, ему сверху виднее. Но мы отлетели от основного скопления приличное расстояние. Минут пять у нас точно было. Если всё пойдет гладко, мы взлетим раньше, чем передовые всадники доберутся до нас. «Если…»
Я старался гнать прочь мысли о том, что будет, если что-то пойдет не так. Картина вырисовывалась безрадостная: трое против сотен. Три автомата с двумя сотнями патронов на всех, да пулемет с двумя «блинами» — всего около 350 патронов. Этого хватило бы от силы на полсотни кочевников, да и то при идеальном раскладе. Но в реальности, в горячке боя, под огнем, стреляя длинными очередями навскидку? Треть уйдет «в молоко», треть собьет лошадей или лишь ранит, и только жалкие остатки достигнут цели. А они не будут стоять как мишени. У нас не было укрытия, кроме самолета. А стрела… Стрела, пущенная с сорока метров тугой тетивой, — штука страшная. Исход был предрешен.
Как назло, пока я отвлекался на крик Леонида, рука дрогнула, и отвертка выскользнула из потных пальцев, упав в густую, по колено, траву. «Черт!» — выругался я мысленно, опускаясь на корточки, шаря руками в колючих стеблях. Лишние драгоценные секунды! Нашел. Потом оказалось, что один из четырех винтов крепления капота — под крестовую отвертку, а у меня в руках была плоская. «Еще одна задержка!» — мелькнуло в голове, пока я метнулся обратно к ящику.
Наконец, винты были побеждены. Я откинул капот с характерным скрипом петель, тут же обернувшись. Всадники приближались с пугающей быстротой, они неслись не сплошной массой, а начали растекаться по степи широким полумесяцем, явно замыкая кольцо окружения. Я почти физически ощутил, как это кольцо сомкнется через минуту и начнет сжиматься со скоростью скачущей лошади. Тридцать секунд — и они будут здесь…
— Долго еще? — Олег возник рядом неслышно, как тень. Его дыхание было ровным, но глаза сузились, высматривая цель для первой очереди.
Мне нужно было снять прямоугольную крышку коммутационной коробки. Она крепилась на восьми мелких винтах. В спокойной обстановке я справился бы за пару минут. Сейчас пальцы не слушались, отвертка соскальзывала с шлицов. В ушах стоял гул собственной крови.
— Не знаю. Не отвлекай! — прошипел я сквозь стиснутые зубы. Один из винтов был туго затянут, шлицы сорваны — пришлось впиваться в него пассатижами, отчаянно выкручивая.
Олег не стал спорить. Он молча поднял с земли тяжелую монтировку, которую кто-то выронил при выгрузке. Подсунул ее клюв под откинутый капот, рядом с петлей. Раз! Два! С треском и скрежетом рвущегося металла он оторвал капот у самого основания петель. Искалеченный кусок толстой жести упал на траву.
— Щит, — коротко пояснил он, подхватывая импровизированное укрытие. Оно было тяжелым, неровным, но укрыть корпус от стрел могло. — Прикрою тебя.
Я выкрутил пятый винт крышки, когда степь взорвалась душераздирающим, многосотенным улюлюканьем. Это был боевой клич, сигнал к атаке. Кольцо замкнулось. И орда, как один, ринулась вперед, поднимая тучи пыли, занося луки и копья. Земля дрожала под копытами.
Сверху загрохотал пулемет. Леонид водил длинными, яростными очередями по скачущей лавине. Снизу, из-за щита Олега, застучал калаш — короткие, по три патрона, прицельные очереди. Олег стрелял методично, без паники. Почти каждая очередь находила цель: всадники кувыркались из седел, лошади падали, сбивая следующих, создавая хаос в первых рядах. Кочевники дрогнули, замедлили бешеный натиск. Но когда ДТ вдруг захлебнулся — кончились диски — и Леонид, выругавшись, отшвырнул пулемет, схватив свой автомат, ярость атаки вспыхнула с новой силой. Без сдерживающего огня пулемета они поняли — железная птица ранена.
— Долго еще⁈ — крик Олега пробился сквозь грохот выстрелов и дикий вой.
Мне оставался последний винт. Но он словно врос в металл. Закис, заржавел — не поворачивался! Отвертка соскальзывала со сбитых шлицов, пассатижи не могли ухватить крошечную шляпку. Я изо всех сил давил на инструмент, чувствуя, как на спину льется холодный пот, а в горле пересохло. «Выкрутись, черт возьми! Выкрутись!»
— Всё! Уходим! Бросай! — не дождавшись ответа, рявкнул Олег. Он резко развернулся, прикрывая меня своим телом и щитом из капота, и сильной рукой вцепился мне в ворот куртки, дергая к двери самолета. — В укрытие!
В тот же момент Леонид свалился с фюзеляжа рядом с нами, тяжело приземлившись на ногу. Он громко, матерясь, захромал к двери, держась за бедро. Лицо его было белым от боли. «Стрела? Или подвернул?» — мелькнуло у меня.
Я понимал, что еще секунда — и нас накроет град стрел. Но этот проклятый, последний винт! «Еще мгновение!»
— Уходим, блядь! — Олег перекричал улюлюканье, вой и собственные выстрелы. Он буквально сорвал меня с места, потащив к открытой двери. Укрытие внутри самолета было иллюзорным. Стрелы пробьют тонкую обшивку. Это лишь отсрочка. Но другого выхода не было.
С диким чувством бессилия я швырнул пассатижи. Схватил свой автомат, валявшийся у колеса. Едва не споткнувшись о Леонида, который шумно растянулся на земле прямо передо мной, я нырнул под брюхо самолета, рассчитывая в следующее мгновение вскарабкаться в салон через дверь.
Тук! Тук-тук-тук! С характерным стуком стрелы впились в металл борта над моей головой. Одна с шипением прошла в сантиметре от руки. Бежать было некуда. Присев перед колесом, я выставил автомат. Короткая очередь. Еще одна. Практически все пули нашли цель в этой свалке: всадники падали, лошади вставали на дыбы, сбивая строй. Но поток был нескончаем. Кольцо сжималось. Град стрел усиливался. Подойти к двери было невозможно — она простреливалась.
Олег, используя секундную передышку, которую я ему дал, рванулся вперед. Он накрыл своим телом и щитом свалившегося Леонида, приняв на себя несколько стрел, вонзившихся в капот-щит с глухим стуком.
— Прикрой! — закричал он, перезаряжая свой калаш под градом стрел, которые теперь сыпались в основном на него и его укрытие.
Я выпустил еще магазин, стреляя почти не целясь, наугад, в гущу скачущих теней. Это не остановило лавину, но заставило всадников пригибаться, сбавить темп атаки. Олег, перезарядившись, тоже открыл огонь — короткими, точными очередями в другую сторону полукольца, откуда напирала новая волна.
Что-то изменилось. Потери кочевников были заметны — перед самолетом, вперемешку с конскими тушами, валялись десятки тел. Или страх перед железной птицей, плюющей огнем, или что-то еще… Но они перестали сближаться для последнего броска. Вместо этого они неистово скакали по кругу на расстоянии 50–70 метров, осыпая нас тучами стрел. Это была тактика изматывания.
Бить «прямой наводкой» расстояние не позволяло, поэтому кочевники стреляли слегка «настильно», как бы сверху вниз. Стрелы впивались в землю, в крылья, залетали в дверь, но ни меня, ни Олега, пока не задели.
Я выпустил последние патроны из своего магазина, стараясь целиться исключительно во всадников. Щелчок затвора по пустому магазину прозвучал как приговор. Я швырнул автомат, выхватил из кобуры револьвер. Семь выстрелов. Палил почти не целясь, навскидку, в мелькающие тени и на одном дыхании отстрелял почти весь барабан.
В детстве, читая про героев войны, предпочитавших смерть плену, я восхищался их мужеством. Думал, поступил бы так же — гордо, отчаянно. Но сейчас, глядя на единственный патрон в барабане, понял: это были другие люди. Настоящие герои. А я — нет. Я смотрел на свинцовый кругляш в гнезде и знал: не смогу. Не смогу поднести ствол к виску и нажать. Плен, пытки, рабство — всё что угодно, лишь бы остаться живым. Пока я жив — есть шанс. Пусть один из миллиона. Но он есть.
— Лови! — Олег, заметив мою беспомощность, метнулся, как пантера, к месту, где Леонид уронил свой АКСУ. Схватил его, кувыркнулся назад. — Вот же ж!.. — негромко, но с досадой выругался он, прижимаясь спиной к нашему жалкому укрытию — колесу и стойке шасси. Над его правой лопаткой, пробив ватник, торчали уже две стрелы. На темной ткани расползалось мокрое пятно.
— Кинь автомат! — крикнул я, понимая, что нужно снова создать иллюзию силы, напугать их, пока не поздно. Пусть думают, что патронов еще много.
Олег кивнул, стиснув зубы от боли. Он перебросил мне свой калаш через крыло. Я подхватил его, ощущая знакомый вес. Олег прижал спиной щит к колесу, пытаясь прикрыть и себя, и Леонида, который стонал, сжимая окровавленное бедро.
Я переключил автомат на одиночный огонь. Выстрел. Метров через сорок всадник дернулся и слетел с седла. Еще выстрел. Скакун без всадника понесся прочь. Кочевники были так близко, что я различал оскалы, узоры на их кожаных доспехах, чувствовал запах конского пота и пыли.
Целясь в третьего, я уже нажимал на спуск, как вдруг заметил краем глаза: крыло самолета слегка качнулось. Не от ветра. От чего-то тяжелого.
И в тот же миг степь огласил громоподобный, нечеловеческий РЫК. Звук, от которого содрогнулся воздух, задрожала земля под ногами, а внутри все сжалось в ледяной ком. Из темного зева двери, как демон, выпрыгнул Твареныш.
В суматохе боя я совершенно забыл о нем. Его появление было как гром среди ясного неба. Даже для меня.
А то, что случилось дальше, не укладывалось ни в какие рамки разума.
Рык еще не смолк, эхом раскатываясь по степи, как кочевники… замерли. Буквально. Скакуны встали как вкопанные, закинув головы. Всадники, как по команде, спешились. И затем, с диким, пронзительным воем, начали биться лбами о землю! Выть и причитать, протягивая руки к Тваренышу! Даже раненые, истекающие кровью, пытались подняться на колени и удариться лбом о сухую степную почву. Это была молитва. Истерическая, всепоглощающая, полная ужаса и благоговения.
Твареныш, издав еще один, чуть менее оглушительный, но не менее властный рык, вышел вперед. Он встал ровно посередине — между нашей жалкой группой у колеса и простирающейся перед ним толпой молящихся кочевников. Его огромная, бронированная голова была высоко поднята. Бездонные глаза холодно и безразлично взирали на происходящее. Он был подобен идолу, сошедшему с пьедестала.
— Иди… чини… — прошипел Олег, срывающимся от боли голосом. Его лицо было землистым, пот заливал глаза. — А мы… пока внутрь… поползем…
Из нас троих только я остался невредим. В Леониде торчали уже четыре стрелы — в ноге, предплечье, спине. Он стонал, прижимая ладонью бедро, откуда сочилась алая струйка. Олег был бледен как полотно, его дыхание стало прерывистым. Темное пятно на спине расползалось.
Стараясь не делать резких движений, чтобы не спровоцировать внезапную смену настроения толпы, я поднялся. Нашел в траве отвертку и пассатижи. Подошел к открытой коммутационной коробке. Последний винт. Я впился в него пассатижами, изо всех сил налегая. Металл заскрипел, но поддался! Крышка была снята.
Под ней, в паутине разноцветных проводов, я сразу увидел виновника — синий провод с прямоугольным штекером, выпавший из своего гнезда. Тот самый, разболтанный разъем, на который ворчал дядя Саша. Можно было скрутить провода, но он хотел заменить штекер… времени не хватило.
Трясущимися руками я вставил штекер обратно в разъем до щелчка. Закрыл крышку, наживил три винта (остальные искать было некогда), кое-как подтянул их. Сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет из груди. Не дыша, двинулся к двери.
Твареныш всё так же стоял неподвижно, как скала. Кочевники всё так же кланялись, их вой стих, сменившись монотонным бормотанием и стуком лбов о землю. Лишь немногие смели поднять глаза на своего неожиданного бога.
Я вскарабкался в кабину, упал в кресло пилота. В глазах поплыли темные круги, все поплыло. В затылке резко закололо. И перед глазами, словно проекция, возникла четкая картина: наш АН-2, подпрыгивая на кочках, разбегается по степи и отрывается от земли. Картинка была настолько ясной и настоящей, что я физически ощутил толчок отрыва.
Намек был более чем прозрачен. Твареныш «передавал»: Улетайте. Без меня.
С замирающим сердцем, превозмогая дрожь в руках, я провел ускоренную предполетку: топливные краны — «Открыто», триммеры — нейтраль, магнето — «Оба». Убедился, что ничего критичного не забыл. Глубокий вдох. Палец ткнул кнопку стартера.
Вжжж-жж-ж… Ках-ках! Ках-ках! Стартер крутил, но мотор чихал, не схватываясь. Каждая долгая секунда промедления была пыткой. Наконец, после нескольких мучительных попыток, двигатель чихнул, захлебнулся, чихнул громче… и с ревом ожил! Черный дым повалил из выхлопных патрубков. Здоровый, мощный гул заполнил кабину, заглушив на мгновение все остальные звуки. Он работал!
Я едва сдержался, чтобы не дать сразу полный газ. Немного добавил оборотов, прогревая. Стрелки приборов показывали норму. «Можно!» — пронеслось в голове.
Но возникла новая проблема: взлететь. Взлететь, не переехав десятки людей, распростертых прямо перед самолетом по курсу разбега. Давить их? Шанс наехать на тело, на камень, спрятанный под человеком, и повредить шасси или винт был слишком велик. Рисковать машиной сейчас нельзя.
Я попытался «достучаться» до Твареныша. Уперся взглядом в его бронированный затылок. Мысленно представил со всей силой: самолет на полном газу врезается в толпу молящихся, кости хрустят, железо рвет тела… «Убери их! Заставь отойти!» — кричало внутри.
Никакой реакции. Ни малейшего поворота головы. Лишь ощущение… довольства? Словно в ответ сквозь туман в сознании проступила мысль:         «Дави их. Не стесняйся. Так им и надо. Они твои враги.»         Или это была моя собственная ярость?
Черт с ним. Решил взлетать так. Развернув самолет хвостом к толпе, я отъехал к самому краю живого кольца, к месту, где кочевники лежали реже. Дистанции едва хватало для разбега пустого кукурузника. Ветерок был встречный — плюс. «Должно хватить…» — подбадривал я себя, не веря до конца.
Перед тем как добавить газ, открыл ящик у своего сиденья и вытащил дежурный дробовик. Кто-то в прошлом году, в порыве «модернизации», прикрутил к его стволам оптический прицел — нелепое и бесполезное сочетание. Дядя Саша тогда съязвил: «С таким же успехом можно компас прикрутить!». Но сейчас точность была не нужна. Нужна была кучность и останавливающее действие картечи на близкой дистанции. Если кто полезет в дверь во время разбега — получит сюрприз.
Положив тяжелый обрез на колени, дулами в сторону двери, я набрал полную грудь воздуха. Рычаг управления двигателем ушел вперед до упора. Мотор взревел, вибрация заполнила кабину. Я отпустил тормоза.
АН-2 рванул вперед, подпрыгивая на кочках. Дробовик едва не слетел с колен. Я прижал его локтем. В глазах мелькали распростертые тела по краям полосы разбега. Никто не вскочил, не побежал. Они лежали, не смея поднять головы. Только твареныш стоял неподвижно, провожая нас своим нечитаемым взглядом.
Скорость росла. Удар о кочку — и дробовик все же свалился на пол. Не беда. Я плавно потянул штурвал на себя. Колеса оторвались от земли. Убрал газ до крейсерского, выровнял машину. и только на высоте метров сто наконец выдохнул. Легкий вираж — и я развернул самолет в сторону дома.
«Теперь быстрее…» Леонид и Олег остались в салоне. Слышались их приглушенные стоны. Леонид лежал, раскинувшись, как морская звезда, стараясь не задевать торчащие из ноги, руки и спины стрелы. Олег отполз в самый хвост, лег ничком на пол. Он лишь иногда поворачивал голову, его лицо было пепельно-серым.
Бросить штурвал и помочь им я не мог. Сейчас главное — не разбиться. Я вел машину на высоте всего 300 метров, но со скоростью под 200 км/ч — гораздо быстрее привычных экономичных 140. Любая ошибка — и все кончено. «Но когда ты истекаешь кровью, каждая минута — это жизнь…»
Едва вошел в зону уверенной радиосвязи, я схватил микрофон.
— Штаб! Штаб! Я Ястреб! Срочно! Раненые! Множественные ранения! Машину к полосе! Срочно! Повторяю, срочно!
На подлете к станице сбавил скорость. Посадка была штатной. Я подрулил почти к самой группе встречающих у края полосы — там уже стоял УАЗ-"буханка' с носилками и несколько человек.
Заглушив мотор, тут же отстегнулся и бросился в салон.
— Живые? — спросил я, опускаясь на колени рядом с Леонидом. Его лицо покрылось испариной, губы побелели.
— По-о-чти… — он криво улыбнулся и охнул, попытавшись пошевелиться. Олегу было явно хуже. Он лежал без движения, только глаза полуприкрыты. Дыхание поверхностное, частое. На спине, прямо по фуфайке, расплывалось огромное, темно-багровое пятно. Одна стрела торчала почти у позвоночника, вторая — ниже, под лопаткой. Обе глубоко.
— Олег! Ты меня слышишь? — наклонился я к нему, стараясь перекрыть шум в ушах.
Он едва заметно кивнул. Губы шевельнулись, прошептали что-то неразборчивое. Слова тонули в хрипе.
— Что? Что он говорит? — обернулся я к Леониду.
— Без… понятия… — Леонид с трудом выдавил, сжимая зубы от новой волны боли в ноге. — Бормочет… что-то…
Я хотел переспросить, но в этот момент в салон ворвались мужики с носилками. Работали быстро, четко. Аккуратно переложили Леонида, потом Олега. Его при переносе вырвало темной кровью. «Внутреннее кровотечение…» — с ужасом подумал я. Носилки вынесли, захлопали двери. Послышалась отборная ругань Леонида, заглушаемая ревом мотора. Машина рванула с места, пыля.
Я остался стоять посреди опустевшего, загаженного салона. Взгляд упал на пол. Там, у самого порога, где лежал Олег, зияло большое, липкое, темно-красное пятно. Рядом валялся его брошенный калаш. Я машинально поднял его. Отстегнул пустой магазин. Вес оружия в руках был странно успокаивающим. Я вышел из самолета в утреннюю тишину, оставив за спиной немых свидетелей нашего провала и чуда. Солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая кровавым светом взлетную полосу.
Повезло?

----------

Глава 7

Игольница. Первая, абсурдная, ассоциация, пронзившая мозг при виде кукурузника. Там, в чистом поле, под прицелом сотни луков, было не до разглядываний. Выжить бы. А сейчас, в относительной безопасности родного аэродрома, под палящим солнцем, заливавшим полосу слепящим светом, я просто опешил. Стрелы. Они торчали повсюду, словно щетина гигантского металлического ежа. Хвост — будто дикобраз распушил иглы. Фюзеляж — изрешечен, особенно по правому борту. Крылья — ткань нижнего левого крыла провисла, пробитая навылет, а на верхнем алюминий вздулся пузырями вокруг глубоко засевших наконечников. Ладно, застрять в перкалевой обшивке крыльев — это еще куда ни шло. Но вот эта… свирепая простота, с которой древко, пущенное с земли мускульной силой, пробивало алюминиевую обшивку фюзеляжа и застревало там? — Такого я, честно, не ожидал.
Скрипя зубами от напряжения, я ухватился за ближайшую торчащую из бока стрелу и, с трудом преодолевая сопротивление, выдрал ее. Крепко сидела. В руке она оказалась удивительно тяжелой, с непривычным, дисгармоничным балансом. Центр тяжести явно смещен к наконечнику. Ромбовидный, из темного, плохо обработанного железа, с грубыми гранями и острым, как бритва, жалом, он больше подходил для короткого копья-дротика, чем для стрелы. Бронебойный, без сомнений. Не знаю, водятся ли в этом безумном мире рыцари в латах, но если есть — то «подарочек» как раз для них. Представляю: саданет такой болванкой прямо в «кастрюлю», даже если и не пробьет — контузия обеспечена. Череп, наверное, проламывает как яичную скорлупу. Уверен, ударная сила у этой железяки похлеще, чем у многих пистолетных пуль нашего времени. Примитивно? Да. Смертоносно? Еще как.
— Что у вас случилось, Василий? — Чей-то голос выдернул меня из мрачных размышлений. К самолету, переминаясь с ноги на ногу, подошли двое из дежурной смены. Молодые, лет по двадцать, оба новенькие, из недавно прибившихся к станице. Частенько маячили на аэродроме, тянули лямку дежурства. Лица загорелые, но еще без той закалки и жесткой прожигающей усталости, что читалась у старожилов. Один, пошире в плечах, теребил ремень. Другой, потоньше, смотрел на истыканный стрелами АН-2 с округлившимися глазами.
— Да ничего хорошего… — махнул я рукой, стараясь не смотреть на их растерянные лица.
— Шурик говорит, вы с купидонами подрались, правда? — Тот, что потоньше, едва сдерживая неуместную улыбку, покосился на напарника. Видимо, пытался шуткой снять напряжение, но вышло по-дурацки.
— Ага, с купидонами, — процедил я сквозь зубы. — Без крыльев, зато на конях здоровенных с рогами. — В другой раз, может, и посмеялся бы над таким сравнением, но сейчас… Сейчас было не до смеха. Непонятно что с Олегом и Леонидом, сам — как выжатый лимон, все кости ноют. А самолет… Глянь — латать не перелатать.
— Весело… — протянул широкоплечий парень, явно не зная, как реагировать. — А если серьезно? Что за хрень произошла?
Я уже отвернулся, собираясь уйти, говорить категорически не хотелось. И тут, словно по заказу, в ворота аэродрома с глухим урчанием вкатилась «буханка». Вывернув резко, она проревела пробитым глушителем, издала противный металлический скрип тормозов и остановилась в облаке пыли метрах в десяти от нас. За рулем сидел Василич. Его коренастая фигура, обтянутая камуфляжем, была узнаваема за версту. Заглушив подпрыгивающий на холостых мотор, он тяжело вылез, громко хлопнув дверью так, что машина задрожала всем своим потрепанным кузовом, и неспешной, но твердой походкой направился к нам. Парни же, многозначительно переглянувшись, будто растворились в воздухе — видимо, чуяли, что разговор предстоит не для посторонних ушей.
Не дойдя метров пяти до изрешеченного биплана, Василич замер, будто вкопанный. Его обычно хмурое лицо исказила гримаса изумления. Глаза, прищуренные от солнца и вечной усталости, теперь широко раскрылись, бегая от хвоста к крыльям, от крыльев к фюзеляжу.
— Ох и ни хера себе… — вырвалось у него хриплым шепотом. В этом коротком восклицании было больше смысла, чем в любом длинном монологе.
Я молчал. Зрелище действительно завораживало жутковатой, сюрреалистичной красотой. Биплан, символ мирного неба и сельхозработ, превращенный в мишень для стрел.
— Как же это вас угораздило? — наконец «разродился» Василич, подойдя вплотную к борту. Он с профессиональной любознательностью ткнул пальцем в одну из дыр, потом ухватился за древко стрелы, торчащее из фюзеляжа. Мускулы на его предплечьях напряглись, и с характерным скрежещущим звуком металл, сопротивляясь, отпустил железный наконечник. Василич взвесил стрелу в руке, его брови поползли вверх. — Тяжелая штука…
— Да вот так, как-то… — вздохнул я, проводя рукой по волосам. — Машина старая, знаешь сам. Мотор заглох. Сели чиниться, а там эти… с луками. Вылезли, как черти из табакерки. Ну и… — я махнул рукой в сторону самолета.
— Эти с луками, это кто? — спросил Василич, внимательно разглядывая наконечник выдернутой стрелы, проводя пальцем по острой грани. Его лицо стало серьезным, деловым.
— Да пёс их знает, — честно признался я. — Местные аборигены. Черноволосые все, скуластые, загорелые до черноты. Кони — здоровенные, лохматые, норовистые. Одежда — меха, кожа, какие-то нашивки. Орда, одним словом.
— Много? — вопрос был резким, по-военному конкретным.
— Не так чтобы лавина… сотен пять, может, побольше чуток. Но… — я помедлил, собирая мысли. — Но это точно не все. Скорее всего, разведка или передовой отряд. Ни обоза с ними не было, ни кибиток. Баулов с припасами — тоже. Легкие, мобильные. Шныряют, смотрят.
— Ясно, — кивнул Василич, бросив стрелу наземь с пренебрежительным жестом. — Поедешь? Сергей Алексеевич ждет.
Одному торчать возле покалеченного самолета, подсчитывая урон, не хотелось. Пешком топать — тоже не вариант. Поэтому я просто кивнул, забрал из кабины свой калаш, и устроился на пыльном пассажирском сиденье «буханки».
— Говорят, Олега хорошо зацепило, — хмуро сообщил Василич, ловко выруливая за ворота аэродрома на пыльную проселочную дорогу. Он негромко выругался, когда переднее колесо глухо стукнуло о камень, приподняв машину. — Вроде к операции готовят… Доедем до больнички? Или сразу в штаб?
Я посмотрел на часы. С момента, как мужиков увезли в лазарет, прошло едва ли полчаса. Ехать к ним сейчас было бессмысленно — врачи явно еще в работе.
— Поехали в штаб. Потом заглянем.
Через десять минут мы уже поднимались по скрипучим деревянным ступеням в кабинет Сергея Алексеевича.
Я ожидал увидеть привычную картину: столпотворение, шум, взволнованные лица. Но, на удивление, глава был один. Сидел за своим массивным, поцарапанным столом в кресле на колесах, сосредоточенно листал тетрадь в коленкоровом переплете.
— А, прибыли, — хмуро кивнул он нам. Отложил тетрадь в сторону, взял палку, стоявшую рядом, и, оттолкнувшись ею, подкатился к большой карте, висевшей на стене. Карта была испещренна карандашными пометками, стрелками, значками. — Ну? Где вы на них наткнулись? — спросил он тем же хмурым тоном.
Я подошел ближе, вглядываясь в знакомые контуры местности.
— Тут… — ткнул пальцем чуть южнее станицы. — Пролетели вот над этим крутым изгибом — небольшая речка делала здесь почти петлю, резко меняя направление. — Потом… — я мысленно прокрутил маршрут, прикидывая время и скорость. — Летели еще минуты пять-семь… вот сюда… — отсчитал по масштабу, стараясь быть точным, и поставил точку на карте, примерно в пятидесяти километрах к юго-востоку. — Выходит, где-то в этом квадрате.
Точность, конечно, была условной — летели на малой высоте, петляли. Но для первого доклада и понимания направления угрозы сгодится.
— Понятно, — пробормотал Сергей Алексеевич, прокатывавая кресло вдоль карты, его взгляд скользил по линиям. Потом он вернулся за стол, оперся на палку. — А теперь расскажи, Василий, как оно вообще вышло? Как вы умудрились так… подставиться? Сесть прямо под носом у этих? — Покрутил он рукой, не найдя подходящего определения.
Вопрос на миллион. Правду говорить нельзя, врать — себе дороже. Оставалось одно — недоговаривать, придерживаясь фактов.
— Да как обычно, — начал я, стараясь говорить ровно. — Крутились, разглядывали местность. Потом мотор заглох. Дотянули до более-менее ровного места, сели в сторонке. Думал успею починить на месте. Но… чутка не хватило времени.
— Не хватило… — недовольно буркнул глава, постукивая костяшками пальцев по столу. — А людей побольше взять? Ты чем вообще думал? — в его голосе звучала не столько злость, сколько горечь.
Я промолчал, опустив глаза. Вдаваться в детали, оправдываться — только усугубит. Если начну юлить, обязательно ляпну что-нибудь лишнее. Да и Сергей Алексеевич не столько упрекал, сколько констатировал факт и выплескивал накопившееся напряжение. За ребят расстроился, за самолет, за станицу — вот и злился.
— Выпьешь? — неожиданно спросил он, разрывая тягостную паузу. Не дожидаясь ответа, проехал к старому дубовому шкафу, с трудом дотянулся до верхней полки и достал оттуда высокую, пыльную бутылку с сильно потертой, пожелтевшей этикеткой. Стекло было темным, почти непрозрачным. — Коньяк. Армянский. «Арарат». Пятизвездочный.
— Нифига себе… — присвистнул Василич, его глаза загорелись неподдельным интересом. — Откуда такая роскошь, Сергей Алексеич? Целое состояние!
Я тоже удивился. Бутылка, хоть и не полная (уровень где-то на две трети), была настоящим артефактом исчезнувшего мира.
— С прошлой жизни остался, — грустно улыбнулся глава, смахивая пыль с бутылки тряпицей. Этикетка проступала местами: золотистые звезды, горы. — Подарок был. Даже когда бухал… — он запнулся, — не выпил. Держал… на черный день. Видимо, вот он и настал.
Тут он, конечно, слегка слукавил. Пить он начал дома. А бутылка так и оставалась здесь, в кабинете. Поэтому и не выпил раньше.
Будь это обычная самогонка или даже водка, я бы отказался — голова и так гудела. Но армянский пятизвездочный… Да еще в такой день. Отказаться — святотатство. Ну и стресс надо как-то снимать. И будто прочитав мои мысли, Сергей Алексеевич достал из того же шкафа три малюсеньких граненых стопочки и кусок копченого сала, заветренного по краям, с толстой шкуркой, да пакет нашего серого, уже нарезанного хлеба. Простые, но невероятно желанные в этот момент вещи.
— Вот это дело! — совсем воспрял Василич, мгновенно взяв на себя роль тамады. Он ловко разлил золотистую, густую жидкость по стопкам, наполнив их почти до краев. Аромат старых бочек разлился по кабинету. — Ну что ж, давайте, за Олежкино здоровье, за Леньку, чтоб все обошлось, чтоб на ноги оба встали!
Мы чокнулись. Стопки звонко звякнули. Выпили. Теплая волна разлилась по телу. Закусили хлебом с толстым ломтем сала — соленого, жирного, невероятно вкусного.
Не дожидаясь приглашения, Василич тут же разлил по второй.
— За парней наших! Чтоб живыми и невредимыми нашлись! — выдал он новый тост, уже более хрипло.
— Давайте, — кивнул Сергей Алексеевич, чокаясь. — Но по последней, Василич, дел еще — гора! — Он пододвинул к себе бутылку, явно опасаясь за ее быстро убывающее содержимое.
Оба выпили. Снова закусили.
— Может, еще по одной? За наше здоровье? — на всякий случай спросил Василич, надеясь на чудо.
Глава только зыркнул на него, и, откатываясь на кресле, убрал драгоценную бутылку обратно в недра шкафа.
— Много вредно. Особенно сейчас. Да и раритет беречь надо, — проворчал он.
— Это с салом вредно… — пробормотал я, разглядывая янтарную жидкость в своей стопке. — К нему бы лимончик… Хоть дольку.
— Было бы неплохо, — обернулся Сергей Алексеевич, и подкатываясь обратно к столу, испортил всю прелесть момента своей привычной пессимистичностью. — Только вот, братцы, лимончики наши… Они уже в следующей жизни растут. Если растут.
— Не знаю как ты, а я еще и в этой успею, — салютнул я ему стопкой, и вылил коньяк в рот.
Больше, за неимением лимона и по воле главы, мы не пили. Попытались переключиться на дела.
Вариантов, как всегда в нашем положении, было немного. Отбросив откровенно бредовые (вроде немедленного броска на поиск орды), оставался один — ждать и готовиться.
— Если всё, как ты говоришь, Василий, верно, — рассуждал Сергей Алексеевич, — и у них на самом деле нет огнестрела, значит дела наши не так уж и плохи. — Он говорил это скорее для самоуспокоения. — Периметр крепкий, забор двойной, с вышками. Рвы отсыпали, «ежи» накрутили. Боеприпасов… ну, некоторый запас есть. Думаю, выстоим, если что.
Я промолчал. Периметр мы действительно отстроили за прошедшие месяцы — серьезный, с учетом имеющихся сил и средств. Вот только насчёт боеприпасов… Точных цифр у меня не было, но здравый смысл подсказывал: их катастрофически мало. Сомнительно, что наличных патронов хватит даже для отражения атаки пяти тысяч всадников. А если их там, как я подозреваю, не пять, а пятьдесят тысяч. Или все сто?
— Я уже дал задание, — продолжал уговаривать себя и нас Сергей Алексеевич, — бросить все свободные руки и ресурсы на порох. Зарядим картечью «чудо-пушки». Чем не оружие против конницы? Опять же, бомбы наделаем! С самолета бомбить будем! — Он смотрел на меня, ища подтверждения.
— И сколько у нас сейчас пороха, Сергей Алексеич? — спросил я как можно спокойнее. — Вагон? Два? — Процесс производства я знал досконально — сам участвовал в его налаживании. Даже в самых идеальных условиях, потратив все запасы селитры, серы и угля, и добавив еще чуток сверху, мы могли рассчитывать максимум на двести килограммов. А для одного выстрела из нашей «чудо-пушки», образца восемнадцатого века, требовалось килограмм пять пороха. Итого — сорок выстрелов. И никаких бомб. А ведь патроны-то тоже чем-то набивать надо! Для автоматов, винтовок…
— Ну не вагон, конечно, и тем более не два, — потупился глава, его энтузиазм слегка поугас. — Но, думаю, какое-то количество… наработаем. Наскребем.
— Вот именно, какое-то! — не удержался я. — А надо, — вагоны!
— Да хорош спорить, — резонно вмешался Василич, разламывая кусок хлеба. — Ежу понятно, что и пороха, и патронов — в обрез. Надо что-то еще придумывать. Нестандартное.
— Согласен, — кивнул я. — Только что? Всё, что взрывается и гарантированно убивает на расстоянии, требует наличия взрывчатки или пороха. А их у нас — кот наплакал! — Не знаю почему, но меня вдруг стало всё бесить. Может, отголосок утреннего адреналина, может, коньяк так подействовал. Хотя обычно он меня делает сонным, а тут — наоборот. Или от того, что мало?
— Ну не знаю, — пожал плечами Василич. — Катапульты какие-то придумать… Пращи гигантские… Кипятком со стен лить, смолу…
— Ага! — саркастически хмыкнул я. — А еще лучше — зеркалами жечь! Как Архимед Сиракузы защищал! Он, кстати, в этом мире уже родился? Может, у него спросить?
— Может, и родился, — совершенно спокойно, даже философски ответил Василич, доедая сало. — И насчет зеркал — зря смеешься. Идея здравая. Надо нашим Кулибиным задание дать. Пусть покумекают, сколотят что-нибудь этакое, параболическое.
— Ты вообще в своем уме, Василич? — возмутился я. — Давайте еще куклу вуду слепим, булавками тыкать⁈ Вдруг поможет? Или шамана какого найдем? — С одной стороны, я понимал и главу с его отчаянным желанием найти чудо-оружие, и Василича с его казачьим, слегка фаталистичным спокойствием. Но они не видели эту чертову конницу! Не чувствовали гул земли от копыт, не видели холодную ярость в этих скуластых лицах, не ощущали свист стрел, рвущих воздух рядом. А ведь если это действительно те от кого бегут скифы, то их будет не несколько сотен, а сотни тысяч! Что тогда? Чем бы мы ни вооружились, какой бы забор ни построили — тупо людей не хватит! Налетят лавиной сразу со всех сторон, сомнут, затопчут — и всё, каюк.
Вариант поставить на каждый метр забора по пулемету, а через каждые десять — по пушке, отпадал сразу. У нас не было ни того, ни другого в нужном количестве. И всё, что нам оставалось — надеяться на чудо. На то самое, которое уже раз показало свою силу. На твареныша. Ведь то, что он продемонстрировал сегодня утром — мгновенное отключение сотен всадников — иначе как чудом не назовешь.
Вот только чудо, оно потому и зовётся чудом, что случается крайне редко и никак не зависит от нашего желания или планов.
Захочет твареныш вмешаться — вмешается. А не захочет — сиди и жди своей участи.
Помечтать, конечно, можно. Даже полезно иногда, для поднятия боевого духа. Особенно учитывая, что все прозвучавшие за этим столом планы строились на зыбком фундаменте ничем не подтвержденных догадок, а порой и вовсе смахивали на бредовые фантазии. Включая и саму гипотезу о существовании орды в сто тысяч сабель. Она вроде есть — все косвенные признаки указывают. А вроде и нет — потому что пока ее никто не видел воочию.
Но допустим, она есть. И допустим, чудо случится: твареныш каким-то непостижимым образом заставит многие тысячи степных воинов одновременно рухнуть на землю, забиться в припадке или просто лежать без движения. Что дальше? Они так и будут биться или лежать, пока не помрут от жажды, голода и солнечного удара? Или им надо… помочь? Ускорить процесс? И если помогать, то как? Патронов мало — хватит на сотую часть. Значит, что остается? Ножи? Топоры? Лопаты?
Боеспособных мужчин в станице — человек пятьсот, от силы. Но много ли среди них тех, кто реально сможет методично, час за часом, день за днем, резать горла или втыкать ножи в спины беззащитным (пусть и враждебным) людям? Не упадет в обморок при виде крови? Не сойдет с ума? Не облюется от ужаса и отвращения на третьем десятке?
Хорошо, допустим, половина — настоящие стойкие оловянные солдатики с железными нервами. Итого — двести пятьдесят прирожденных убийц. Им предстоит заняться «свежеванием» ста тысяч обездвиженных тел. Каждый из них (себя я тоже мысленно включил в этот адский расчет) должен будет зарезать, заколоть, зарубить несколько сотен человек. И каким-то непостижимым образом не превратиться при этом в животное или овощ, не сломаться психически.
Но ладно. Предположим, нашлись такие супермены с каменными сердцами. И убили-таки всех супостатов до последнего.
Что дальше? Сотни тысяч трупов. Вокруг станицы. На солнцепеке. Уже через сутки они начнут разлагаться. Через двое — превратятся в сплошной, кишащий опарышами ковер ужаса. Земля на много километров вокруг будет усыпана телами и пропитана кровью. Невыносимая, удушающая вонь разложения забьет легкие. Миллиарды жирных зеленых мух покроют землю черным, гудящим ковром, закроют собой солнце. Если не задохнемся сразу от смрада, то чуть позже помрем от чумы, холеры или еще какой заразы, которую принесут эти мухи.
Рассчитывать на то, что мы успеем тела сжечь или вывезти — чистое безумие. Простая арифметика: чтобы утилизировать сто тысяч тел (даже просто сбросить в общую могилу), нам потребуются месяцы каторжного труда, а процессы гниения и эпидемии ждать не станут. Так что чудеса, может, и бывают, но не всегда заканчиваются хеппи-эндом.
Это как с чудесным исчезновением града Китежа — чудо? Безусловно! Только если посмотреть на это с учетом нашего собственного горького опыта, можно предположить: исчезнув там, городок оказался здесь или в каком-нибудь еще более жутком мире. И вот там его жителям точно будет не до чудес. В лучшем случае — рабство. В худшем — корм для местных тварей.
Примерно в таком виде, опуская только прямые упоминания твареныша (заменив их общими рассуждениями о «чуде»), я попытался донести до мужиков свое мрачное видение возможного развития событий. Даже в этом урезанном, осторожном варианте речь произвела эффект разорвавшейся бомбы. Эйфория от коньяка испарилась мгновенно. В кабинете повисла тягостная, гнетущая тишина. Глава побледнел, уставившись в карту. Василич перестал жевать, его лицо окаменело.
— Ну пусть так, — наконец сдавленно проговорил Сергей Алексеевич, потирая переносицу. — Мрачно ты рисуешь, Василий. Очень мрачно. Но что-то же надо делать? Сидеть сложа руки и ждать, пока нас сомнут? Или ты предлагаешь… сматывать удочки? Бежать? Куда?
— Нет, конечно, не предлагаю, — Голова действительно начала болеть. — И бежать некуда. Просто хочу, чтобы мы трезво смотрели на вещи. Не фантазировали о зеркалах Архимеда или вагонах пороха из ничего. А действовали исходя из того, что есть. Реально есть. И готовились к худшему, а не к лучшему.
— И как же? — спросил Василич, его голос звучал глухо. Он машинально потянулся было к пустой стопке, но передумал. — Что делать-то, по-твоему?
Ответа у меня не было. Практического, реалистичного ответа. Поэтому я просто развел руками, чувствуя всю беспомощность этого жеста.
И тут в кабинет, не постучав, буквально ввалился молодой радист, Колька. Его лицо, обычно сосредоточенное, сейчас пылало от возбуждения. Он едва не подпрыгивал на месте.
— Они возвращаются! — выпалил он, задыхаясь. — На связь вышли! Едут!
— Кто возвращается? — в один голос воскликнули Василич и Сергей Алексевич, инстинктивно вскакивая (один со стула, другой слегка приподнимаясь на руках в кресле).
— Наши! Разведчики! Первая группа! Дунай!
— Что говорят? — загремел Василич. — Где были? Живы? Все?
— Я с Лёхой только что говорил! По рации! — Колька захлебывался от радости и спешки. — Я их всё утро вызывал, как на смену заступил! И вот — пробились! Лёха сказал — скоро будут! Мол они купол на церкви уже видят!
Возвращение разведчиков обещало многое объяснить, я уже весь мозг сломал обдумывая их пропажу, и наверняка не только я. Во всяком случае по той скорости с какой мужики рванули в радиорубку, как минимум про обоих можно было сказать то же самое.
Но с ними я не пошёл, а оставшись один, решил посетить больничку, узнать что с Олегом и навестить жену.
Больничный корпус встретил меня гулом голосов из-за закрытых дверей и едким запахом антисептика, смешанным с пылью старого здания. Воздух был тяжелым, спертым. Через несколько минут после ухода из штаба я уже стоял возле массивных двустворчатых дверей импровизированной операционной. Двери были закрыты, но сквозь матовое стекло верхней части угадывалось движение теней. Сердце ныло от тревоги за ребят.
Аня вышла как раз вовремя, снимая окровавленные резиновые перчатки. Лицо у нее было серым от усталости, глубокие тени под глазами говорили о напряжении последних часов. На белом халате выделялись темные пятна — не просто брызги, а целые мазки. Она взглянула на меня, и в ее глазах мелькнуло облегчение.
— Ну что? Как они? — спросил я, голос прозвучал хриплее, чем хотелось.
Аня тяжело вздохнула, оперлась спиной о прохладную стену.
— Жить будут, если ты об этом. — Голос ее был спокоен, профессионально ровен, но в нем чувствовалась огромная усталость и… что-то еще. Неуверенность? — Леонида перевязали, обкололи. Крови он потерял прилично. Шок был сильный. Сейчас отошел, буянит, требует одежду и кричит, что сам дойдет до дома. — Уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки. — А Олега только что зашили. Одна стрела не глубоко вошла, в мышцы, а вот вторая пробила легкое, но крупные сосуды чудом не задела. Потерял сознание от болевого шока, давление с трудом стабилизировали. Спит пока, под морфием.
Ну вот, как говорится — «не было бы счастья, да несчастье помогло». Всего за десять минут — вторая хорошая новость. И разведка нашлась живой, и с мужиками, слава всем богам и Ане, порядок. Камень с души свалился, оставив лишь тупую усталость.
— Раны неприятные, болезненные, но не смертельные, — продолжала Аня, глядя куда-то поверх моего плеча, словно мысленно еще раз проверяя состояние пациентов. — Так что завтра, если не поднимется температура, Олег уже будет ругаться матом, а Леонид… — она покачала головой, — … потихоньку заковыляет домой, если не сбежит раньше.
Зная обоих, я нисколько не сомневался, что так оно и будет. Как только смогут пошевелить ногами — сразу рванут с коек. Олег — упрямый черт, но хоть еще как-то соблюдал рекомендации врачей, если ему доходчиво объяснить последствия. А вот с Леонидом вообще беда. Сколько раз его лечили — столько раз он и хулиганил. Срывал повязки, сбегал с температурой под сорок, пил самогон через день после операции. Надеюсь, хоть сейчас угомонится.
Она вдруг пристально посмотрела на меня, ее взгляд стал оценивающим, сканирующим, как при осмотре пациента.
— А что у вас вообще произошло? — спросила она тише, отведя меня чуть в сторону от дверей операционной, в пустой коридор. — Ты-то сам как? В порядке? — Ее пальцы легонько коснулись моей руки. — Весь в пыли… и что это за дырка на рукаве? Стрела?
Я посмотрел на прореху на куртке — след от одной из тех чертовых стрел, что пробили обшивку и чудом не задели меня.
— Как видишь. Цвету и пахну. — Я попытался улыбнуться, но вышло криво. Потом, оглянувшись по сторонам — в коридоре никого не было, но из соседних палат доносились приглушенные голоса, — понизил голос до шепота: — С питомцем своим… давно общалась? — Здесь и сейчас обсуждать его подробно я не собирался. Слишком много ушей вокруг, слишком непредсказуемы последствия такой информации. Но тревога, зудевшая внутри, требовала выхода. В двух словах всё же решил рассказать.
Аня нахмурилась. Я знал эту реакцию. Привыкшая к тому, что о нём я вспоминаю только если что-то случается экстраординарное, она мгновенно приготовилась защищать твареныша. Но после моего кратенького пересказа, ее лицо помрачнело.
— Даже не знаю что и сказать… — прошептала она, растерянно озираясь, будто боясь, что само упоминание о случившемся привлечет чье-то внимание. — Я, конечно, знала, что он особенный… Но чтобы такое… — Она замолчала, глотнув воздух. — Василий… это же…
О том, что твареныш особенный, знали все, кто был в курсе его существования. Отличаясь от своих диких, агрессивных сородичей как внешне, так и внутренне, он не раз доказывал свою исключительность. Взять хотя бы его разговоры со мной через Аню. Одно это ставило его на ступень выше всех известных нам существ этого мира. А способность появляться в нужном месте и в нужное время? — Этим утром, например. Плюс, как минимум, умение предвидеть события. А скорее всего, и нечто большее, непостижимое для нашего понимания. То, что он продемонстрировал сегодня, было не просто силой — это было божественное вмешательство или адское колдовство.
Я сжал ее руку.
— Ничего не говори. Подумай. Осмысли. А вечером, дома, обсудим. — Я постарался вложить в голос уверенность, которой не было внутри. — Надеюсь, сегодня ничего больше не случится… — «успокоил» я супругу, чувствуя, как фраза повисает в воздухе зловещим эхом.
А меньше через час я уже с горьким сожалением вспоминал эти свои слова. Как там говорят? — Как в воду глядел? Или накаркал? В моём случае сработало всё сразу.
Не дождавшись появления выходивших на связь разведчиков, которые, по словам радиста, уже видели купол церкви, Василич завел свою «буханку». Решил двинуться им навстречу, и встретил таки. Да так, что лучше бы и не встречал вовсе.
Увидели пикап издалека. Он стоял посреди дороги, неестественно, будто брошенный. Солнце, клонящееся к закату, било в лобовое стекло, мешая разглядеть детали. Подъехали ближе. Тишина. Ни движения, ни звуков.
Оружие лежало на своих местах. Провиант был аккуратно уложен. Рация на месте, индикаторы молчали. Всё было на нормально, опрятно, как после инспекции.
Но находившиеся в машине люди… Пятеро в салоне: Лёха Сыромицкий за рулем, его напарник Коля на пассажирском, трое сзади. И трое в кузове. Все они были мертвы. Не просто мертвы. Они сидели и лежали в позах, в которых их застала смерть — кто склонившись на бок, кто запрокинув голову, один даже полуобернулся, будто оглядываясь. Ни следов борьбы, ни крови, ни повреждений на машине. Причём, как мне показалось, мертвы они были настолько давно, что успели окоченеть и покрыться трупными пятнами — сине-багровые разводы четко проступали на открытых участках кожи лиц и рук, особенно заметные на фоне бледной, восковой остальной поверхности. В воздухе, несмотря на открытые двери, уже висел сладковато-приторный, едва уловимый, но неумолимый запах тления.
Рассчитывая хоть на какое-то объяснение этого кошмара, мы рванули обратно, к радисту. Ведь по его словам, он всего полчаса назад разговаривал именно с тем Лёхой, который сейчас сидел за рулем с остекленевшими глазами и мертвой хваткой сжимал микрофон штатной рации.

----------

Глава 8

— Ну да. — Радист недоумевающе таращился на нас. Его широкое, по-юношески гладкое лицо покрылось испариной. — Точно с Лехой… А что?
Василич, стоявший рядом, весь напрягся, как струна. Его скуластое, обветренное лицо потемнело. Сжав огромную, покрытую шрамами руку в кулак, он затряс им перед самым лицом растерявшегося пацана. Голос его прозвучал низко и хрипло, словно сквозь стиснутые зубы:
— Да твой Лёха помер! Давно! Окоченел! Как ты мог с ним говорить? Слышишь⁈ Как⁈
Примерно такой разговор, переходящий от растерянного бормотания к яростному обвинению и обратно, продолжался уже добрых десять минут. Парень упирался, бледнея, но твердо утверждая, что разговаривал именно с Сыромицким, узнал его голос, его манеру речи, его характерное покашливание. А Василич, багровея, с пеной у рта доказывал, что этого не может быть, потому как он сам видел Лехино тело, холодное, с трупными пятнами.
Причём, как бы дико это ни звучало, судя по косвенным уликам на месте, разведчики приехали своим ходом. Может быть, не только что, но примятая трава встать ещё не успела. Эта нестыковка времен — радиосвязь час назад и трупы, выглядевшие так, будто пролежали сутки — сводила с ума.
— Да свози ты его на место! — предложил я резко, когда мне окончательно надоело слушать замкнутый круг одних и тех же аргументов. — Пусть воочию убедится, во что превратился его собеседник. Глядишь, и вспомнит что-то новое под впечатлением.
Я, вопреки здравому смыслу, но интуитивно, допускал, что радист действительно разговаривал именно с тем самым Лёхой, хотя и видел его труп своими глазами. Чертовщина сплошная, да, но по факту привычные законы давно уже отказывались работать. Только Василич верить в эту «чертовщину» наотрез не хотел. Он вообще ни во что не верил, если не видел своими глазами, а порой, даже если и видел что-то необъяснимое, отмахивался, как от назойливой мухи, находя самое приземленное объяснение. Для него мертвые не оживают, телевизор не лжет, а если факты не сходятся — значит, кто-то врёт или ошибся. Всё просто.
Казалось бы, чего проще — принять как данность, что вокруг творится нечто непонятное, не укладывающееся в прокрустово ложе обыденности? Вот например, никто же не спорит, что вселенная бесконечна, никогда не рождалась и никогда не умрёт? Но как это осознать? Как это — бесконечна? — Всё вокруг нас: люди, дома, леса, даже звезды — всё когда-нибудь заканчивается и начинается, всё умирает и рождается. Но только не сама вселенная, нет. Такой вот парадокс, который мы принимаем на веру, потому что иначе можно сойти с ума. Значит, и мёртвый Леха мог каким-то непостижимым образом… ожить? Почти доехать до станицы, сообщить о своём прибытии по рации, и… снова умереть? Только и всего. Абсурд? Да. Но альтернативы пока не было.
— Успею. — отрезал на моё предложение Василич, уже снова накидываясь на побледневшего Коляна. — Сначала тут разберусь! Ты мне скажи, как он тебе отвечал? Точнее! С задержкой? Голос прерывался? Эхо было? Его кулак снова замер у лица радиста.
Мне же его слепая, почти звериная упёртость порядком надоела. Я вышел из душной комнаты радиорубки в чуть более прохладный, но всё равно затхлый коридор.
Людей в клубе почти не было. С вчерашнего дня, после тревожных новостей, усиленно велось укрепление периметра. Туда перебросили почти всех работоспособных мужиков и многих женщин. Исключение составляли лишь занятые на полях да редкие дежурные вроде Николая. Война то ли будет, то ли нет, а кушать точно захочется всем. Поэтому бросать посадки нельзя ни под каким предлогом. Ведь даже несмотря на то, что в самом селе в этом году засадили картошкой и овощами все свободные от построек участки, клумбы и даже часть стадиона, основная масса посадок — пшеница, овес, подсолнечник — находилась снаружи, за периметром забора, на бывших колхозных полях. Их потеря была бы катастрофой.
— Спичками не угостишь? — неожиданно, чуть хрипловато, раздалось из дальнего, плохо освещенного конца коридора. Голос был знакомый, мелькавший в памяти, но выхватить конкретное лицо я не мог. Круг общения за последний год разросся неимоверно, все голоса и лица не упомнишь. Кто-то из новичков, может, или из ремонтной бригады.
Похлопав себя по карманам куртки и обнаружив зажигалку, я направился к силуэту, стоящему в полутьме возле высокого окна. Стекла были пыльными, сквозь них пробивался тусклый, угасающий свет предгрозового вечера. Вот только едва успел сделать пару шагов в его сторону, как из тени ниши, мимо которой я проходил, что-то короткое и тяжелое со свистом ударило по затылку. Удар был страшной силы, точный и молниеносный. Белый взрыв боли — и я мгновенно провалился в черноту, даже не успев понять, что происходит.
Не знаю, сколько времени я провалялся в отключке. Очнулся от того, что жутко, нестерпимо хотелось пить. Во рту всё пересохло, нёбо прилипло к гортани, язык казался куском наждачной бумаги. Даже ноющая, пульсирующая боль в затылке, отдававшая в виски и челюсть, не могла затмить эту жгучую, всепоглощающую жажду. В ушах стоял высокий звон.
Кое-как, с трудом оторвав голову от холодного линолеума, я поднялся, опираясь на стену. Меня основательно пошатывало, мир плыл перед глазами, сливаясь в серо-коричневые разводы. Добрёл, спотыкаясь, до первой попавшейся двери, и, толкнув её плечом, ввалился внутрь.
Первое, что бросилось в глаза сквозь пелену тошноты и головокружения — ваза с засохшими, пыльными цветами на подоконнике. Какие-то полевые, давно потерявшие цвет и форму.
Я даже принюхиваться не стал, жажда была сильнее. Схватив вазу, поднес ее ко рту и стал жадно пить застоявшуюся, мутноватую воду, в которой плавали частицы пыли и увядшие лепестки. Только когда уже почти опустошил её, почувствовал неприятный, затхлый, сладковато-гнилостный запах этой воды и самих мертвых цветов.
Тут же затошнило с новой силой. Всё поплыло, темные пятна заплясали перед глазами. Чтобы не рухнуть, поспешно плюхнулся на стоявший у стены стул, заваленный лоскутами ткани.
Легче от этого не стало, но через минуту как-то поотпустило, волна тошноты отхлынула. Ощупал голову осторожно — вроде цела, крови нет, но под пальцами на затылке нащупал огромную, горячую на ощупь, болезненную шишку размером с куриное яйцо. И кажется, что она ещё пульсирует и растет. Голова гудела, как улей.
Я хоть и не большой специалист в медицине или криминалистике, но логика подсказывала: убивать меня явно не хотели. Иначе бы шибанули чем-нибудь потяжелее и поострее — ломом, топором, или просто добили бы на месте.
Из ценного у меня только старый наган в кобуре, но он не тронут. Никаких секретных карт, шифров или документов при себе не вожу. Золота-бриллиантов тоже не ношу. Обычная полевая куртка, брюки, сапоги.
Может, задержать хотели? На время вывести из строя? Или отвлечь? — от этой мысли неприятно, холодно засосало под ложечкой. Как раз перед этим… инцидентом… я собирался на аэродром. Думал, дождусь, пока Василич с радистом договорятся или разругаются, и поеду стрелы из фюзеляжа дёргать, да тот чертов штекер перепаивать. Но ведь даже не появись я на аэродроме, шансов угнать самолет больше не станет. Его охраняли сейчас лучше Форт-Нокса. Двое непосредственно в сторожке у ангара с рацией, двое на воротах с автоматами, и еще четверо патрулировали территорию. Тем более сейчас день, все на ногах, и на любой подозрительный шум последует немедленная реакция.
Мешал непосредственно здесь? В этом пустом коридоре клуба? Но чем? Что я мог такого сделать?
Мог увидеть кого-то? Узнать? Понять, что этот человек не должен был здесь находиться?
Тот кто попросил спичек, стоял в глубоком углу возле окна, спиной к свету. Лица я его не видел, только неясный силуэт. Голос вроде знаком, мелькнул в памяти, но сказать с уверенностью, кому он принадлежит, я не мог.
В общем, совершенно не ясно, за каким хреном меня так аккуратно и эффективно приложили по башке.
Посидев ещё какое-то время, стараясь дышать глубже, я дождался, когда в глазах перестанет двоиться, а мир перестанет раскачиваться, и опираясь на стену, побрёл обратно в коридор.
Здесь так же никого не было, и судя по сереющим окнам в конце коридора и густеющим теням, на улице уже основательно смеркалось. Хотя когда очнулся, в окне было ещё совсем светло, а может, просто внимания не обратил в полуобморочном состоянии.
Прикидывая, в каком направлении податься — домой, в больничку к Ане или все же к Алексеичу, — первым делом ткнулся в кабинет главы. Свет под дверью говорил, что он там.
— О-о! Василий! — удивленно, но с явным облегчением воскликнул Сергей Алексеевич, увидев меня. Кроме него в кабинете за столом сидели еще двое — бригадир полевой бригады и завскладом. На столе лежал развернутый план периметра, испещрённый пометками и стрелками, наверняка его они сейчас и обсуждали, лица у всех были озабоченные.
— Заболел. — коротко ответил я на невысказанный вопрос, чувствуя, как на меня уставились все трое. Покосившись на этих двоих, взглядом дал понять Алексеичу, что поговорить надо с глазу на глаз, без лишних ушей.
Глава меня понял мгновенно. Без лишних церемоний поднялся и выпроводил посетителей:
— Идите, парни, пока наметили так. Остальное — потом.
Те, кивнув, вышли, бросив на меня быстрые, оценивающие взгляды. Я же, дождавшись, когда дверь за ними закроется, подошел к столу, налил себе воды из прозрачного кувшина в граненый стакан, и выпив в два больших глотка, тяжело опустился на стул напротив Алексеича.
— Так где ты был-то? — Сергей Алексеевич откатился на своем кресле к окну, за которым уже сгущались сумерки. — Тебя тут обыскались уже… Василич орет, что ты пропал.
— В конце коридора валялся. — честно ответил я, потирая затылок. И подробно, без прикрас, рассказал о происшествии — о голосе, о спичках, о внезапном ударе и долгом отключении.
Выслушав меня, он помрачнел. Тут же схватил трубку телефона, стоявшего на столе, и, пощелкав кнопкой, связался с аэродромом напрямую.
— Ну вот, нормально всё с твоим кукурузником, — положив трубку, отчитался он. — Стоит на месте, мужики стрелы из него выковыривают. Охрана докладывает — тишина, все спокойно. Никто посторонний близко не подходил. — Он вытащил из ящика стола свою коротенькую курительную трубку, похлопал себя по карманам в поисках зажигалки, нашел и прикурил.
— Точно уверен, что ничего не пропало? — спросил он, выпуская струйку дыма и пристально глядя на меня сквозь нее.
— Да у меня и брать-то нечего. — Я провел рукой по карманам куртки, потом брюк. — Оружие не тронули, наган на месте. Документов каких-то секретных, или ценностей у меня при себе не вожу. Крестик на шее серебряный, так он цел.
— Вряд ли из-за крестика стали бы по башке бить, тем более здесь, в клубе… — задумчиво протянул глава. — Может, собирался куда? Сделать что-то хотел?
— Вроде нет. — Я напряг память. — Василича ждал, пока он с пацаном наговорится. Потом думал на аэродром — кукурузником заняться, да на периметр посмотреть, как работы идут… — Каких-то определенных планов на тот момент у меня не было, поэтому сейчас я просто предполагал, что мог бы сделать в ближайший час.
— Не густо… — протянул глава, выпуская новое облако дыма. — Может, тебе врачам показаться? Всё-таки в небо поднимаешься, мало ли что с башкой…
Я и сам понимал, что с головой не шутят, и по-хорошему надо бы провериться у Ани. Но сейчас головокружение вроде прошло, во всяком случае пока сижу неподвижно, уже не тошнит, и даже боль в затылке притупилась. Так что, наверное, не так всё страшно. А может, в чём-то ещё и полезно — пять часов беспробудного сна в наше время роскошь. Ведь если верить часам, выходило, что без памяти я провалялся около пяти часов, а это, хоть и не совсем обычный, но всё-таки сон.
— Да нормально всё. — махнул я рукой. — Отлежусь сегодня, завтра как новенький буду. Там с дедом-то, кстати, как дела?
Я понимал, что ни о каких полётах с его участием речи быть не может — Аня меня предупредила о его состоянии. Вот только ничего нового глава не сказал. За время моего «отсутствия» ситуация кардинально не изменилась, и дела у дяди Саши по-прежнему были не очень — слабость, давление, летать ему точно нельзя.
— Слушай… Я тут вот что подумал, Василий. — Сергей Алексеевич снова прикурил потухшую трубку, затянулся. — А если с тобой этого отправить? Узника нашего? Как думаешь?
— В смысле? — не понял я. — Какого узника? И зачем?
— Ну как зачем… — глава сдвинул густые брови в кучу, его лицо стало серьезным. — Для подстраховки! Он же лётчик, в случае чего, поможет!
Саня с позывным Гагарин, — бывший пилот гражданской авиации на дальнемагистральных лайнерах, сидел у нас уже с зимы. Переведенный из холодного подвала в теплую комнату, он чувствовал себя более чем хорошо. Его кормили досыта, давали читать книги из станичной библиотеки, ничего тяжелого делать не заставляли, и вообще его нынешнее «заключение» в чём-то можно было сравнить с тихим пансионатом. Разве что без процедур. Пообщавшись с ним несколько раз, я сам запретил таскать его на общественные работы, потому как рассчитывал на его помощь в одном перспективном деле. Как выяснилось в разговорах, он, кроме того что летал на огромных «Боингах» и возил кучи людей через океаны, в молодости серьезно увлекался дельтапланеризмом. Дельтаплан — это такая легкая треугольная рама из алюминиевых труб с натянутой на нее прочной синтетической тканью, которая при всей своей кажущейся простоте очень неплохо держится в воздухе, используя восходящие потоки. В чистом виде это безмоторный агрегат для парения, но меня интересовал как раз мотодельтаплан — вариант с небольшим двигателем и пропеллером сзади. Пока всё было на уровне эскизов и разговоров, но потенциально никаких непреодолимых сложностей с постройкой подобных аппаратов у нас не предвиделось — алюминиевые трубы были, ткань для крыла найти можно, бензиновые моторчики от мотоблоков или старых мотоциклов — тоже. Главное — всё правильно рассчитать и сбалансировать.
Это, конечно, не самолёт. Сравнение тут не особо уместно — открытая кабина, зависимость от погоды, никакой реальной защиты. Но если всё же сравнить по ключевым параметрам, первое и самое важное, что бросится в глаза — расход топлива. По словам Сани, двухместный мотодельтаплан расходует примерно десять-двенадцать литров бензина в час и развивает крейсерскую скорость порядка ста-ста двадцати километров. То есть до города и обратно можно слетать, потратив всего сорок-пятьдесят литров.
Материалы для постройки каркаса и крыла у нас найдутся, двигатели небольшой мощности тоже, так что в теории можно будет создать свой «москитный» флот легких, дешевых в эксплуатации машин. Ведь сейчас не то что в город, даже на разведку окрестностей станицы слетать, требуется как минимум полбочки бензина на кукурузнике, а на мотодельтаплане для достижения того же результата уйдёт всего пять-семь литров. Естественно, летать на нём не так удобно, безопасно и всепогодно, как на проверенном биплане, но фантастическая экономия топлива перевешивала все минусы. Особенно в условиях надвигающегося кризиса с горючкой.
— Ты же с ним общаешься, — продолжил Сергей Алексеевич, пристально глядя на меня сквозь дымок. — Как он? Глупостей не наделает? В воздухе?
— Не должен. — не раздумывая, ответил я. Саня был человеком умным, трезвомыслящим и давно понявшим, что бежать ему просто некуда. Он ценил относительную безопасность и стабильность, которые ему предоставили.
— По-хорошему, его бы вообще выпустить, дом выделить, бабу подыскать, глядишь, и толк будет. — Я уже не видел в нём даже потенциальной опасности. Тем более дядя Саша, наш главный авиационный мозг, не вечный, и сдаёт потихоньку, а тут, как ни крути, ещё один настоящий пилот.
— Делай как знаешь, — кивнул Алексеич. — Но для начала возьми его с собой завтра, если голова позволит. Пусть покажет, на что реально способен в небе на нашем колхознике. Оценим. Плеснув в мой стакан еще воды, он быстро осушил свой большими глотками, и вопросительно посмотрев на меня, предложил: — Будешь?
Я отказался. И в этот момент в дверь громко постучали.
— Не помешаю? — на пороге возник бригадир полевой бригады, один из недавних посетителей. Запыхавшийся и потный, он явно уже куда-то сбегал и вернулся. Лицо было озабоченным.
— Заходи. — кивнул ему глава, отодвигая план периметра.
Тот прошёл, и плюхнувшись на стул, потянулся к графину с водой, налил полный стакан и выпил залпом.
— Надо людей ещё на северный участок, Алексеич! — шумно отдыхиваясь, объявил он. — Не успеваем вал до темноты закончить! И трактор желательно ещё один подогнать, наш еле тянет. Дождь конкретный намечается! — Он махнул рукой в сторону окна. — Заволокло всё с запада, туча черная! На нас идёт, и быстро!
Глава нахмурился, его мысли мгновенно переключились с авиации на насущные земные проблемы. Вновь потянулся за трубкой телефона. Я же мешать не стал, и кивнув обоим, вышел из кабинета.
В коридоре только задержался немного, прислонившись к прохладной стене, оценивая своё состояние. Не найдя каких-то новых, острых отклонений, кроме легкого головокружения при резком повороте головы и ноющей боли в затылке, аккуратно спустился по лестнице на первый этаж, к выходу.
— О-о-о! Василий! — заметив меня, подорвался дежурный у вешалки, невысокий курчавый дядька лет пятидесяти по кличке Пончик (из-за круглого пивного живота, выпирающего из-под ремня). Его лицо расплылось в смеси облегчения и радости. — Тебя по всему селу с собаками ищут!
— Нормально всё, не кипишуй… — успокоил я бдительного стража, стараясь идти ровно. — Нашли уже.
— Я им говорю — не выходил он отсюда! — на эмоциях затараторил Пончик, скача передо мной и преграждая путь к двери. — А они не верят! Орут, — проспал ты Василия! Так ты где был-то?
— Да уже неважно… — отмахнулся я, пытаясь обойти его, но он ловко перебегал, как маленький, назойливый защитник ворот.
— Ты, главное, потом подтверди, что не выходил! — умоляюще заглядывая в глаза, просил он. — А то они меня козлом отпущения сделают! С поста снимут! В поле отправят картошку окучивать!
Совсем невысокий, этот дядька едва доставал мне до плеча, но его цепкость и упорство были феноменальны. В итоге, мягко, но твердо отодвинув его в сторону, я наконец вырвался, и всё-таки оказался на крыльце.
На улице уже почти стемнело. Солнце давно скрылось за горизонтом. А на западе, как и говорил бригадир, небо было затянуто сплошной, почти чёрной, тяжелой пеленой туч.
Постояв на крыльце какое-то время, я снова почувствовал приступ головокружения. Благо, скамейка под боком, можно передохнуть. Но только опустился на прохладные доски, как в густых кустах сирени напротив что-то резко зашуршало.
Револьвер появился в руке автоматически. Как бы я себя ни чувствовал, это движение было отработано до рефлекса. Пальцы сами нашли шершавую рукоять, большой палец взвел курок. Ничего не происходило, но шорох повторился.
Вглядываясь в сгущающуюся темноту кустов, я аж вспотел от напряжения. Палец на спусковом крючке онемел, а в глазах замелькали черные точки. И я уже был готов нажать на спуск, как откуда-то из глубины кустов раздалось короткое, неторопливое — Мяу.
Вот что значит по голове стучать… Всякая дрянь мерещится… Из кустов, важно оттопырив пушистый хвост трубой, на открытое место выбралась кошка. Трёхцветная, ухоженная, явно домашняя. Она без опаски посмотрела на меня желтыми глазами, лениво потянулась, и еще больше распушив хвост, неспешно отправилась по своим кошачьим делам вдоль забора.
Я же, глубоко выдохнув и опустив наган, решил не испытывать судьбу дальше. Тоже поднялся и, стараясь идти как можно ровнее — насколько позволяло состояние, двинулся в сторону здания школы, где располагалась больничка.
— И кому это понадобилось?.. — встретив меня почти на входе в школьный коридор, Аня ахнула, сокрушенно разглядывая надувшуюся гематому на моём затылке. Может, обознались? Приняли за кого-то другого?
— Может, и обознались. — Ничего исключать нельзя в этом бардаке. Но времени, чтобы рассмотреть меня в коридоре, у нападавшего было предостаточно — я шел прямо на него. Так что вероятность ошибки, честно говоря, казалась мне исчезающе малой.
— Пойдём в кабинет. — убедившись, что прямо сейчас я умирать не собираюсь, супруга взяла меня под локоть и повела за собой по знакомому коридору, пахнущему лекарствами и воском. — Осторожнее, голова кружится?
Вторая дверь от входа справа — ординаторская. Аня открыла её ключом, пропустила меня вперёд.
— Вот, садись на кушетку.
Я сел. Даже достаточно мягко. Когда мы грузили и собирали эту медицинскую мебель, мне эти кушетки показались жестковатыми, но сейчас, будучи пациентом, я бы так не сказал — упругая поверхность была кстати.
Пока усаживался, на улице где-то далеко, но мощно громыхнуло. Звук покатился по небу, как пустая бочка.
— Весь день собирается… — прокомментировала Аня, подходя к окну и отодвигая занавеску. — Душно сегодня невыносимо… Скорей бы уже пролил, что ли… Хоть воздух освежит.
Дождь в наших краях явление обычное, особенно весной, но не так чтобы частые затяжные ливни. Бывало, конечно, и обложной зарядит на сутки, особенно по осени, но чаще прилетит одна тучка, прыснет двадцать минут, и дальше улетает. Но сейчас что-то пошло не так. Наползавшие издалека тучи оказались уже прямо над нами, и только Аня пожаловалась на духоту, как гром выдал целую серию оглушительных раскатов, а с неба хлынули первые, редкие, но крупные капли дождя. Они звонко забарабанили по стеклу и крыше.
Буквально спустя какие-то секунды сверху обрушился целый водопад. Дождь хлестал по стеклам, заливая мир сплошной серой пеленой. Тут же под окнами собрались лужи, потекли ручьи по дорожкам. И глядя на всё это безобразие, я с искренней жалостью подумал о тех людях, что сейчас впотьмах и под таким ливнем пытаются закончить вал на периметре. Промокнут до нитки, простудятся…
— Пузыри… — подойдя к окну вплотную, вздохнула Аня, наблюдая, как на быстро растущих лужинах под ударами тяжелых капель вскипают и лопаются крупные пузыри. — Крупные пузыри… Значит, надолго…
Пузыри на лужах как-то связаны с давлением и влажностью, которые, в свою очередь, влияют на продолжительность осадков. Что и от чего зависит, я не помнил, но примета была верная и проверенная не раз.
— Ладно, развернись, — Аня отошла от окна, включила запитанный от аккумулятора яркий медицинский светильник на гибкой штанге и прицепила его в паз крепления над кушеткой. — Так, чтобы свет падал на затылок. Сиди ровно.
Я повиновался, зажмурившись от яркого света. Она чем-то ещё погремела на металлическом столике — наверное, доставая инструменты, и наклонив мне голову вперед, принялась внимательно рассматривать гематому, осторожно прощупывая ее прохладными пальцами.
— Лёд бы приложить… — пробормотала она про себя. — Хорошо бы.
— А без льда не заживёт? — спросил я, стараясь не двигаться.
— Заживёт. — она отодвинулась, выключила слепящий светильник. — Только болеть будет дольше. Так-то, вроде, не страшно. Подкожная гематома теменной области, приличная. Но рассечения кожи нет, и кости, судя по всему, целы — дефектов не прощупывается. Сотрясение, скорее всего, есть, легкое. Поболит голова. Покой нужен.
— И что, это всё лечение? — удивился я, ожидая чего-то более сложного.
— Ну да. — Аня развела руками. — Покой, наблюдение. Могу укол поставить, если хочешь…
Но укола я не хотел, предпочитая терпеть, поэтому отказался. Аня снова наклонилась, аккуратно раздвигая волосы на затылке.
— Били чем-то небольшим, тяжелым и плотным. — констатировала она. — Удар нанесли снизу вверх, резко. — Она показала траекторию рукой. — Возможно, стоя справа-снизу от тебя. Левша что ли? — задумалась она.
Если взять всё население посёлка, то по росту (ниже меня) подходил практически каждый первый. Оставалось выбрать левшей, узнать, кто из них был в клубе в тот момент, и, можно сказать, дело в шляпе.
— Лёнька с Олегом не сбежали ещё? — спросил я, думая об уколах и вспомнив про подраненных товарищей. Их койки были в соседнем классе.
Аня покачала головой, убирая инструменты.
— Олег спит ещё, под действием успокоительного. А Леонид… — она усмехнулась. — … уже достал всех медсестер. Сидит, перебинтованный, и взахлеб рассказывает дежурным, как он в одиночку отбивался от целой кучи индейцев!
По большому счёту, так оно почти и было — он отчаянно стрелял из пулемета, потом выпустил почти весь магазин из калаша, отстреливаясь до последнего. Так что и не наврал особо, разве что масштаб героизма слегка приукрасил.
— А кроме Лёньки, какие новости? — спросил я, вставая с кушетки и осторожно разминая шею. В больничке, да и в любом другом месте, где собирались женщины, обсуждалось всё и сразу. Любая информация, сплетня или слух обсасывались со всех сторон, и уже в различных, часто приукрашенных вариациях рассылались дальше по станице. Подрался, родил, чихнул, женился или умер — будь уверен, узнают все очень быстро.
Аня помолчала, ее лицо стало серьезным, печальным. Она взглянула в сторону окна, где лил нескончаемый дождь.
— Тётя Света померла. — тихо сказала она, и в голосе ее слышалась неподдельная грусть. Василич с ребятами только что отвезли ее домой…
— Это какая тётя Света? — уточнил я. Свет я знал нескольких в станице, и все они могли быть «тётями», поэтому требовались дополнительные разъяснения.
— Светлана Петровна. Мать Кольки Андрейчука. Одного из ребят… что сегодня в той машине нашли. — Аня тяжело вздохнула.
Кольку я знал достаточно неплохо — молодой парень, работяга, веселый. Не по фамилии, а просто по имени — Колян, Коляныч, Колёк — как его только не называли.
— Как узнала про сына… так сразу и поплохело ей. — Аня покачала головой. — Сердце, видимо. Даже до нас довести не успели.
— Печально… — пробормотал я, и это было слабо сказано. За последний год редкая неделя обходилась без похорон, и я, казалось бы, должен был уже привыкнуть к смерти. Но одно дело, когда хоронят кого-то малознакомого, старого или больного, и совсем другое — вот так. Мать, потерявшая сына. Тем более, кроме матери у Коляна была молодая жена и маленький ребенок, года полтора. Да и у остальных парней наверняка тоже остались семьи, дети… Волна горя снова накроет станицу.
— Не выяснили как так получилось?
— Да там чертовщина какая-то. Радист клянется, что за час до того, как их обнаружили, разговаривал с Лёхой, и тот сказал, что скоро будет, — мол, купол церковный видно уже.
— И что, совсем никаких следов? Телефоны у них были?
— Флешка! Я же флешку подобрал тогда!
Вспоминая, куда засунул её, я полез в нагрудный кармашек куртки — он на молнии, я туда обычно всякую мелочь пихаю, которую надо сохранить. Расстегнул молнию, запустил руку внутрь…
Но в кармашке, кроме старого складного ножа и пары гильз, ничего не было.
— Не пойму… — пробормотал я, перебирая содержимое. — Карман не дырявый, сам я не трогал… Как сунул тогда, так и забыл… Ты не доставала? — спросил я Аню, хотя знал, что это абсурд.
Но Аня только молча пожала плечами.
— Нет, конечно. Когда бы я? Ты только сейчас о ней вспомнил.

----------

Глава 9

Дождь так и не затихал. Он не просто лил — он обрушивался на землю сплошной, грохочущей стеной, превращая ночь в водяной ад. Поэтому после разговора с женой пешком я не пошёл, а забрал уазик и вернулся домой уже на колесах. Аня сегодня дежурила в ночь, так что на мне были ещё и домашние дела, точнее контроль за их выполнением.
Машину загонять в гараж не стал. Поливало как из ведра, и мокнуть лишний раз не хотелось. Заглушил мотор, и на секунду в салоне воцарилась почти тишина, нарушаемая только бешеным барабанным боем по жести. Быстренько пробежался под струями до крыльца дома и толкнулся в запертую дверь. Замок щелкнул, но не поддался. Дети уже закрылись на все засовы.
— Кто там? — раздалось изнутри через несколько секунд, голос сына, сдавленный и настороженный. Звук подъезжавшего автомобиля дети услышали, но уже стемнело окончательно, поэтому видеть, кто именно подъехал, не могли. В окнах — кромешная тьма, лишь отблески воды на стеклах.
На случай когда нас нет дома, у них были чёткие инструкции, и я знал что с той стороны сын сейчас держит в руках ружьё, прикладом к плечу. Поэтому прямо перед дверью старался не вставать, сместившись чуть вбок, к стене, мало ли…
— Свои! — крикнул я, повышая голос над грохотом ливня. — Открывай давай!
Послышалось какое-то шуршание, металлический скрежет — дважды щёлкнул тяжелый ригельный замок, затем щелчок поменьше — шпингалет, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы выглянуть.
Так и есть: в щели стоял сын с ружьем, бледный в свете фонарика из-за спины. Ствол был направлен в пол, но палец лежал рядом со спуском, а предохранитель снят.
— Ствол-то опусти! — рявкнул я, входя и отодвигая его в сторону.
— А где мама? — чуть позади, прижимая к себе огромного потрепанного плюшевого медведя Валеру, выглядывала младшая дочь. Глаза у нее были большие, испуганные, пижамка мятая. — Мама где?
— На работе мама, утром придёт. — Я снял промокшую куртку, повесил на вешалку, с которой уже стекала лужа. — А ты почему не спишь? Уже поздно!
— Не хочу. Маму жду-у… — протянула она, прижимая медведя еще крепче.
Пришлось наклониться, обнять ее, объясняя, что надо идти спать, потому что мама придёт только тогда, когда она проснётся утром, а для этого сначала нужно уснуть. Иначе никак, магия такая. Уговоры заняли пару минут, но в итоге она потопала в свою комнату, волоча Валера за лапу.
— Со светом что-то случилось, — дождавшись, когда я пройду в зал и упаду в кресло, «обрадовал» сын, ставя ружье в угол. — Горит всего одна лампочка, дежурка которая в прихожей…
Вообще система добычи электричества у меня простая как палка, и такая же надежная, когда работает. Ветряк-генератор на высоком столбе за сараем, несколько запараллеленных здоровенных аккумуляторов с тепловоза, преобразователь 12V/220V, ну и провода с розетками, да патронами по дому. И если ломается что-то серьёзное, типа самого генератора или сгорает преобразователь, то обесточивается всё полностью. Ну а в этом случае, когда горит одна 12-вольтовая лампочка, питаемая напрямую от аккумуляторов, минуя преобразователь, скорее всего, где-то не контакт именно в цепи 220 вольт, или сам преобразователь сбоит.
— Щиток смотрел? — спросил я сына, снимая промокшие ботинки. — Автоматы?
— Ну да, первым делом. — Он кивнул. — В щитке всё нормально.
Ковыряться с проводами под таким дождём, да ещё и на ночь глядя, категорически не хотелось. Но утром скорее всего и времени не будет, и непонятно, когда эта непогода ещё стихнет. К тому же без света — ни поесть нормально, ни почитать, ни даже толком осмотреться. Поэтому решать вопрос надо сейчас.
Первым делом проверил проводку в самом доме — индикаторная отвертка на 220 вольт молчала, как рыба. Та единственная лампочка, что ещё горела в прихожей, была 12-вольтовой, питалась напрямую от аккумуляторов через свой предохранитель, минуя преобразователь. Значит, проблема точно снаружи.
Сняв со стены старый армейский плащ-палатку, я направился дальше, в кромешную тьму и ревущую стихию. Сам ветряк маячил темным силуэтом на высоком столбе, ночью его не видно, лишь слышен яростный вой ветра в лопастях. Батареи и преобразователь располагались в сарае.
Дотопав, едва различая путь под ногами, первым делом проверил выход с генератора — толстые провода, идущие от мачты в сарай. Включил мультиметр — стрелка уверенно показала 14.5 вольт. Ток с ветряка поступал исправно, генератор работал, аккумуляторы заряжались.
Перешел к преобразователю — ящику размером с чемодан, покрытому слоем пыли. И безо всяких приборов заметил — вентилятор не гудел, индикаторная лампочка «Сеть 220В» не светилась. Тишина. Ну точно, сработала защита от перегрузки или короткого замыкания. Скорее всего где-то в доме или по пути к нему подмокли контакты, вода попала в розетку или распаечную коробку, и коротнуло. Искать, где именно это случилось, сейчас, в потёмках и под ливнем, бесполезно. Но могло быть и так, что коротыш был кратковременным (например, капля воды замкнула контакты и испарилась), и можно попробовать включить питание снова.
Что я и сделал, щелкнув тумблером на задней панели преобразователя. Прибор ровно загудел, зашуршал вентилятор. Я дождался, когда он немного поработает вхолостую, и переключил выходной автомат, подавая напряжение уже в дом. Замыкания не произошло — преобразователь лишь слегка изменил тональность гула, показывая, что появилась нагрузка. Из окна дома брызнул свет — зажглась лампа на кухне.
Ну вот и всё, ремонт закончен. Сейчас бы переодеться в сухое, домашнее, налить кружку холодного пивка, и посидеть перед телевизором, матч какой-нибудь глянуть. Футбол, хоккей, бокс — неважно. Или вообще кино посмотреть, что-то спокойное, про обычную, мирную жизнь, можно советское что-нибудь. «Москва слезам не верит», «Афоня», «Ирония судьбы». Главное — от мыслей ненужных отвлечься, и нервам дать отдохнуть. Когда-то, в прошлой жизни, с торрентов я качал всё подряд, практически не глядя, — ставил на ночь закачку и ложился спать, или уходил из дома. Скорость небольшая тогда была, поэтому приходилось приспосабливаться. Потом, конечно, многое подчистил, оставив только ценное, но кое-что всё-таки осталось: Фильмы, в основном иностранные блокбастеры и классика, сериалы всякие, мультики для детей, архивы юмористических передач. Но самым неожиданно ценным экземпляром в моей коллекции, оказался огромный архив записей финальных матчей различных чемпионатов по хоккею и футболу, за несколько десятков лет. Начиная ещё с чёрно-белых трансляций 60-х, и года, наверное, до 2007-го. Тогда я даже не распаковывал его толком, скачал «про запас», но сейчас этот архив пришёлся как нельзя кстати.
У нас в клубе, по выходным, а иногда и в будни, проводили мероприятия. Когда выступление самодеятельности готовили, когда для детей что-нибудь придумывали, а когда и просто кино показывали — проектор на беленую стену. Но самым массовым и всенародно любимым — среди мужского населения, конечно же, были показы этих самых финальных матчей. Лишенные каких бы то ни было современных развлечений, кроме банальной пьянки, мужики собирались в актовом зале клуба, подключали проектор к ноутбуку, врубали колонки на всю катушку, и под пиво, самогон и закуску наслаждались просмотром. Ну а так как результатов заранее никто не знал, переживали и болели по-настоящему. Особенно если играла сборная СССР или России. Крики, мат, споры — всё как на настоящем стадионе. Чемпионаты мира, Европы, олимпиады, различные кубки и отборочные — выбор был огромен. Кто-то из активистов даже турнирную таблицу чемпионатов нарисовал и вывесил, отмечая просмотренные матчи.
Я подсчитал, что если показывать по одному матчу в неделю, то только футбола хватит почти на пять лет. После футбола хоккей ещё на столько же, ну а потом можно будет и по второму кругу смотреть. Но, конечно же, все надеялись, что через пять лет мы всё же вернёмся домой, в свой мир, и будем смотреть уже не древние записи, а прямые эфиры с комментаторами и рекламой. Думали что вот, дождёмся как сойдёт снег, сразу займёмся возвращением. Но снег сошёл, подступало лето, а мы так и находились в подвешенном состоянии, — то одно мешало, то другое. Планы возвращения тихо сдвигались на неопределенный срок.
Пока занимался поиском неисправности с электрикой, ливень лишь усилился. Вода, стекавшая с крыши сарая, уже образовала бурный ручей, затопила тропинку и подбиралась к самому порогу. Хлюпало под ногами. Не знаю, если в ближайшее время погода не исправится, придётся срочно что-то придумывать, чтобы отвести воду от фундамента. Вал какой-то насыпать перед дверью, или канаву копать, чтобы она в сторону уходила. В сарае — наш скот, остатки сена, и главное — вход в погреб, где хранились запасы. Просушивать погреб после затопления — ну его. Плесень потом задолбает, а нормальной химии, чтобы вывести её наверняка, у нас нет.
Но, наверное, дождь скоро кончится и всё обойдётся… — Решив положиться на авось и устало махнув рукой, я взял плащ-палатку, поправил воротник, закрыл дверь сарая на щеколду и, смачно шлёпая по лужам, которые уже были по щиколотку, пошёл обратно к дому. Ноги засасывало в раскисшей земле, плащ промок насквозь и тяжело облегал плечи.
А дома уже во всю пользовались вернувшимися благами цивилизации. Горел свет в комнатах, в зале гудел системник старенького компьютера, и в удлинителе, свисающем со стола, торчали сразу несколько зарядок для детских планшетов и телефонов.
— Ты есть будешь? — встречая меня на пороге зала, спросил сын, отрываясь от экрана планшета.
— У нас холодная курица, варёные яица и домашняя колбаса, — озвучила меню дочка, выглянувшая из своей комнаты. Она уже была в пижаме, но явно не спала. — Мама оставила.
Есть я не хотел. А вот чайку бы горячего выпил с огромным удовольствием. Энтузиазма, такое моё желание, конечно, не вызвало, ведь для того чтобы согреть чайник, нужно было растопить печь, а заниматься этим никому не хотелось. Тем более что всю прошлую неделю, пока было тепло, готовили уже в летней кухне на улице. Греть весь дом только из-за чайника — занятие неблагодарное. Но сейчас внутри сыровато, и слегка протопить печь, думаю, не помешает — и чай вскипятить, и воздух подсушить.
Бормоча что-то под нос про дурацкие обязанности, сын нехотя оторвался от планшета, напялил тапки и побрел в сени за дровами. Вернулся с охапкой березовых поленьев и вывалил их с глухим стуком на приступок у печки. Потом ловко наломал с них бересты, скрутил её в аккуратные, плотные рулончики-«фитили», засунул в топку поверх скомканной газеты. Туда же напихал мелких щепок и лучин, потом поленьев потолще, и достал зажигалку. Через минуту в топке уже весело потрескивал огонь, отбрасывая танцующие тени на стены.
— Тебя сегодня мужики какие-то искали, — дождавшись, когда огонёк уверенно разгорится, буднично сообщил сын, подбрасывая в печь ещё одно полено. — Днём.
— Какие мужики? — я насторожился, хотя логика подсказывала — искать мог кто угодно: по работе, по поводу самолета, да просто зайти. Увидели, что сел кукурузник, выждали, и пошли в гости — бывало.
— Не знаю, двое. — Сын прикрыл заслонку, регулируя тягу. — Один небольшой совсем, но толстый, в телогрейке, лицо круглое. Второй — высокий и худой, как жердь, лицо длинное. Раньше я их не видел, вроде.
— Давно? — спросил я, прислушиваясь к гудению в затылке. — Когда точно?
— В первой половине дня где-то. — Он пожал плечами. — Я на огороде был, не смотрел на время. Подошли к забору, спросили: «Василий дома?». Я сказал, что нет, на аэродроме или в штабе. Они переглянулись, толстый что-то шепнул худому, и ушли.
— Ты их точно раньше не видел? — уточнил я.
— Вроде нет. — Он задумался. — Не похожи на наших. Одежда как у всех, но… лица чужие. Может из новеньких?
Если предположить, что это именно те товарищи, с которыми я так неудачно «встретился» в коридоре, то они должны быть местными. Иначе просто не попали бы в здание штаба — Пончик, тот зануда охранник, не пропустил бы чужаков без веской причины. Могли, конечно, забраться как-то обходными путями — через черный ход, или другую лазейку найти, но тогда пришлось бы ломать дверь или засов, а это в любом случае будет громко, или лезть через зарешеченные окна первого этажа, что вообще маловероятно. Так что заходили они в любом случае через центральный вход, а значит, надо просто узнать у Пончика, кого он пускал в этот промежуток времени.
— Пап, там с потолка капает… — из детской вышла дочка, потирая глазки. — В моей комнате. Прямо на кровать!
Крыша у нас — больное место. В основном металл ещё крепкий, но некоторые стыки, особенно на пристройке, где детская, прослабли от времени, и через них затекает вода. Если дождик не сильный — как-то обходится, а такой, как сегодня, начинает предательски подкапывать. О ремонте крыши сейчас, конечно, речи не идёт — не до этого. Поэтому спасаемся по-простому, по-деревенски — тазиками. Расставляем сразу несколько штук под местами протечек — если закапало в одном месте, значит, скоро начнёт и в других подтекать.
Ну а так как сильных, затяжных дождей давно не было, и невостребованные тазы «разбежались» по огороду, пришлось опять натягивать плащ, брать фонарь и по кромешной, хлюпающей ночи разыскивать их. Пока нашел пару старых эмалированных тазов в сарае, пока отмыл под струей дождя, промок до нитки ещё раз, но зато хорошенько взбодрился. Даже боль в затылке притупилась, и перестало подташнивать.
Вернувшись домой, скинул промокший плащ прямо в сенях, переоделся в сухое белье и старый спортивный костюм, расставил тазы под зловещими темными пятнами на потолке детской. Капало уже в трёх местах. Дети даже систему определения мощности дождя придумали: один таз — один балл. Пока лило на «пять баллов» из восьми возможных (максимум был прошлой осенью), но если до утра не стихнет, то, скорее всего, систему придется пересматривать в сторону увеличения шкалы.
Пока ходил за тазами, девочки уснули — младшая в своей комнате, старшая — на диване в зале, укрывшись пледом. А сын сидел перед печкой на табуретке и медленно мигая, «гипнотизировал» во всю паривший уже чайник и языки пламени.
Отправив его спать, я налил себе большую кружку чая, и усевшись в своё потрепанное, но любимое кресло у печки, попытался упорядочить царивший в голове сумбур. Даже достал тетрадку и карандаш — для наглядности.
Итак, первое из уже известного: Через наши земли, двумя группами, идут кочевники. На вопрос, куда они идут и зачем, ответов пока нет, а есть лишь предположения. Могут просто кочевать по своим делам, а могут и убегать от кого-то посильнее.
Факт второй — ещё одна группа в сотне километров от первых двух. Разведка это, или еще что-то, мы не знаем, как и дальнейшую её судьбу после встречи с тваренышем. Поэтому так и запишем — под большим вопросом.
Факт третий — набитая мертвецами машина посреди дороги. На счёт переговоров с одним из них по рации можно ещё поспорить. Сам я допускаю такой вариант, но ввиду отсутствия других свидетелей, кроме радиста, это тоже не точно.— Может, на самом деле так было, а может, парень насочинял.
Четвертый пункт — это флешка. В её наличии я не сомневался — отчетливо помнил, как поднял с земли. А вот с пропажей не всё так однозначно. Мог как потерять, так могли и украсть, пока я в отключке валялся. Здесь тоже не было особой определённости.
Разлиновав тетрадный лист на несколько граф, я построил таблицу, в которую вписал всё вышеперечисленное. Факты отдельно, предположения отдельно, возможные действия — в третью колонку. Проверить куда идут, и от кого бегут кочевники, я не мог. По поводу тех, с кем мы сегодня столкнулись, тоже не получалось ничего конкретизировать. Чтобы прояснить ситуацию — нужно лететь на место, но в такую погоду это практически нереально. Оставалось лишь попытаться узнать у сторожа клуба про искавших меня днем мужиков. Думаю, если дать ему описание, он поймёт, о ком речь, всё-таки ребята приметные. Детали только уточнить у ребенка, и можно прямо сейчас этим заняться, пока не забыл.
Кое-как растолкав сонного сына, я всё в той же тетрадке составил словесный портрет, включающий в себя кроме роста и комплекции еще некоторые характерные детали, которые он мог запомнить: Один — низкий, толстый, круглолицый, толстовка. Второй — высокий, худой, длинное лицо. У толстого — заметная родинка над бровью, у худого — возможно, шрам на подбородке.
— Всё? — закончил я допрос, записывая последние штрихи.
— Всё, пап. — пробормотал сын, тут же утыкаясь в подушку и накрываясь с головой одеялом.— Спокойной ночи…
Револьвер за пояс, автомат на плечо — и вот я уже качусь по направлению к центру станицы, к клубу, всматриваясь в темноту за лобовым стеклом. Из-за плотной, непроницаемой стены дождя свет фар где-то терялся, рассеиваясь в метре от капота, и ориентироваться удавалось с большим трудом, больше по памяти и ощущениям. Самой дороги не видно — вместо неё бурлила река грязи. Едва справляясь, дворники молотили на последней скорости, но едва отгоняли водяную взвесь. Стёкла изнутри быстро потели, и через каждые двадцать-тридцать секунд их приходилось протирать тряпкой, лежавшей на пассажирском сиденье.
Почти проехав перекресток, в последний момент я всё же заметил нужный поворот по смутному силуэту покосившегося фонарного столба и свернул. Машина, несмотря на отключенный передний мост, шла уверенно — в этой стороне станицы почва была более песчаной, глины поменьше, и максимум, что могло случиться — где-нибудь в низине появится промоина.
Доехав до клуба, развернулся на раскисшей площади перед ним, так чтобы оказаться вплотную к ступенькам крыльца, почти под самым козырьком. Будь такая возможность, прямо к дверям бы подъехал, всё равно никто не поругает за порчу газона — его уже и так нет. Покидать салон не хочется категорически. Засунув автомат под полу промокшей ветровки, вдохнул побольше воздуха, распахнул дверь и практически нырнул в слепящий поток воды. Преодолев отделяющее от козырька два метра, успел заново промокнуть. Дождь явно ещё усилился, вода лилась сплошным водопадом с края козырька, и кончаться как-то не собиралась. Переводя дух, остановился на почти сухом пяточке под самой дверью. Дернул за холодную железную ручку — заперто. Но в узком окошке рядом с дверью светился тусклый огонёк керосиновой лампы или свечи.
Постучал кулаком в дверь и прислушался. Никакой реакции, кроме гула дождя. Снова постучал, на этот раз уже громче, настойчивее.
— Кого чёрт принес в такую погоду? — наконец раздраженно, сквозь дверь, откликнулся хриплый голос. Судя по тону и манерам, это точно не Пончик. Какой-то ворчливый дед.
Говорить пришлось через дверь, я кричал, пытаясь объяснить, кто я и зачем приехал. Открывать он отказался наотрез.— «Приходи», — бубнил, — «утром, с восходом. А сейчас ночь, я никого не пущу, инструкция!» Он явно плохо слышит или не хочет слышать, а может, просто тупо исполняет приказ, не вникая.
Торчать у двери под потоками воды, стекающими с козырька, смысла нет — дедок непробиваем. Поэтому обматерив его в сердцах (он вряд ли услышал), решаю доехать до больнички — всё равно делать больше нечего. Опять нырнув в ливень, промок ещё сильнее, вернулся в уазик. Развернувшись, тихонько покатил в сторону школы, где разместился лазарет.
Вот только внутрь школьного двора проехать не могу — ворота закрыты на ночь на тяжелый амбарный замок, а ключей, естественно, у меня нет. Поэтому оставив машину под забором, в тени разлапистой ели, уже привычно пошлепал по лужам к калитке. Идти метров тридцать, но к козырьку над крыльцом дошел уже промокший как бобик. Здесь, под навесом, чуть суше. Дверь в школу открыта, в длинном коридоре за столом при свете коптилки мирно дрыхнет один охранник, подложив под голову ватник. Второй отдыхает на раскладушке у стены, укрывшись шинелью. Храп стоит приличный.
По-хорошему, разбудить бы их, да надавать за такое «бдительное» дежурство, но ругаться и объяснять причины своего появления не хочется. Я тихонько, стараясь не хлюпать, прошел мимо спящих по коридору в сторону света. Вообще, ощущения сюрреалистичные: Полумрак, мерцание коптилки на столе дежурных, монотонный гул дождя за стенами, с меня стекает вода и хлюпают ботинки, а перекинутый через плечо автомат неприятно холодит мокрое запястье. Лишь в конце коридора приоткрыта дверь в ординаторскую, и оттуда пробивается нормальный, яркий свет лампы. Я смотрю на этот светящийся прямоугольник в темноте, и ловлю себя на мысли, что это как в плохом сне — мокрый, вооруженный, с больной головой, бредущий по ночному коридору школы… Пора бы просыпаться.
Подходя ближе, слышу негромкие, усталые голоса. Заглядываю в приоткрытую дверь, зачем-то перекинув автомат за спину, — Аня и молоденькая медсестра Ира склонились над толстым журналом.
— Василий⁈ — едва увидев меня в дверном проеме, тут же подскочила жена, роняя ручку. Лицо ее мгновенно стало испуганным. — Что случилось?
— Не переживай, всё в порядке! — успокоил я, чувствуя, как за мной тянется мокрая дорожка. — Рядом был, вот, заехать решил. Проверить, как вы тут.
Аня недоверчиво посмотрела, села обратно, но во взгляде всё равно сквозила тревога. Ира смотрела с любопытством и сочувствием.
— Тебе спать надо, а ты катаешься по станице в такую погоду… — с упрёком сказала Аня, снова вставая и подходя ко мне. — Тем более когда сотрясение!
— Отдыхать нужно, Василий Иванович, — поддакнула Ира.— Покой — главное при сотрясении!
Сотрясение у меня, или нет, но спать не хочется — злость на упрямого сторожа и прилипающая к телу мокрая одежда делают свое дело. К тому же флешка… Мысль о ней не дает покоя.
— Куртку-то сними, замерзнешь! — скомандовала Аня, гремя какими-то склянками на металлическом столике. Она достала бутылку с бесцветной жидкостью, отмерила в небольшую мензурку, а потом перелила в гранёный стакан. — На вот, выпей. Хоть немного согреешься изнутри. Это настойка, спиртовая.
Повесив промокшую ветровку на спинку стула (с нее тут же закапало), я одним махом вылил в себя жгучую жидкость. Хоть это и не чистый медицинский спирт, градусов в ней явно немало. Горло и пищевод тут же согрелись. Лучше не дышать, а еще лучше сразу закусить. Поэтому, заметив на краю стола засохший кусочек хлеба, закинул его в рот и так же не вдыхая, разжевал. Ира смотрела с широко раскрытыми глазами.
— Никто не знает мужичка, который сегодня в клубе дежурил? — восстановив дыхание и вытирая слезы, выступившие от крепости настойки, интересуюсь я на всякий случай. — Пончик, кажется? Курчавый, невысокий, настырный?
Аня промолчала, пожимая плечами — она в дежурках не разбирается. А Ира задумалась на секунду, потом лицо ее просветлело.
— А-а, дядя Петя Сибиряков! — обрадовано воскликнула она. — Его все Пончиком зовут! Его жена, тетя Глаша, у нас в столовой работает! Когда у него смена, она ему обеды носит в термосе!
— Классно. — обрадовался я осторожно. От имени толку мало, а вот адрес бы узнать, было бы идеально.— А ты случайно не знаешь, где они живут?
— Случайно знаю! — оживилась Ира. — На Десятой улице, возле старого трансформатора, который без проводов. Дом с мансардой, зелёный такой, недавно покрашенный. Третий от угла, если со стороны поля идти! У них палисадник с мальвами!
Дом с мансардой, на Десятой улице… Я вспомнил его — недавно красили в ядовито-зеленый цвет, зимой возле него стояла телега для сена, сейчас ее, наверное, перегнали на склад.
— Вот спасибо тебе, Ирочка, огромное! — искренне поблагодарил я девушку. — И не надеялся даже, так спросил, на всякий случай. Выручила.
— Ты что, прямо сейчас туда собираешься? — изумленно воскликнула Аня, вставая и блокируя мне путь к двери.— Опять в этот дубак? Там льёт как из ведра! А у тебя куртка мокрая насквозь! Посмотри на себя! Неужели до утра не потерпит? Что там такого срочного у этого Пончика?
— Не потерпит, — твердо сказал я. — Но я недолго. Туда и обратно. Очень нужно, просто позарез. Дело… — я запнулся, — государственной важности.
Мне и самому не хотелось снова мокнуть, тем более ехать в тот конец станицы. У нас почва песчаная, а там, на Десятой, ближе к полям — глина. Как дождь, так дорога превращается в месиво. А сейчас, после стольких часов ливня, там наверняка настоящая трясина. Засада будет конкретная.
В этот момент на стене рядом с дверью зажглась маленькая красная лампочка и раздался мелодичный, но настойчивый электронный звонок. Кто-то из больных в палате нажал кнопку вызова. Ира вздохнула и поднялась.

----------

Глава 10

Взгляд мой скользнул к вешалке у поста охраны — там болтался плащ-дождевик, черный и бесхозный. Сомнений не было. Промокшую до нитки куртку я оставил сушиться, вместо неё экспроприировав этот висящий трофей. Плащ оказался чуть коротковатым и немного узким в плечах. Натягивая его поверх мокрой рубахи, я почувствовал, как плотная, почти негнущаяся ткань с трудом облегает торс, издав при этом отчетливый, сухой треск — будто рвется, но нет, просто материал такой, пропитанный чем-то резиновым и жестким. Снаружи — гладкий, отталкивающий воду, но внутри — противный, колючий ворс, который тут же принялся неприятно покалывать кожу на шее и запястьях. Вариантов, впрочем, особо не было. Этот плащ, даже тесный и колючий, был неизмеримо лучше насмерть промокшей и холодной куртки.
Спрашивать разрешения — предполагая, что вещь эта принадлежит одному из мирно дремлющих сторожей, — я не стал, рассчитывая успеть вернуться до того, как они проснутся.
Единственное, что сделал, — вытряхнул содержимое карманов на ближайший ящик: пару тусклых, никелированных пуговиц и какие-то истрёпанные, исписанные каракулями бумажки.
«Обувь бы ещё достать…» — мелькнула горькая мысль, и я с сожалением, почти завистью, глянул на стоящие аккурат возле кушетки добротные берцы. Но это не плащик. Их просто так не нацепишь. У меня сорок шестой размер, а тут, дай бог, хорошо если сорок третий, да и то с натягом. Обидно.
Задержавшись перед выходом, я ещё раз окинул помещение тусклым взглядом. Попытался спрятать автомат под полу плаща, но короткий подол и узкие плечи сделали эту затею нелепой — ствол торчал, как кочерга. Сдавленно выдохнув, я просто сунул Калаш подмышку, прижимая его локтем, ощущая холод металла сквозь тонкую ткань. Рывком распахнул дверь — навстречу хлестнул порыв холодного ветра, смешанного с косым дождем. Сжался в комок и побежал к машине, подпрыгивая через лужи, которые уже напоминали озера.
Бежал быстро, сгорбившись, подставляя спину потокам воды. Плотный плащ работал — верхняя часть туловища осталась относительно сухой, но ноги ниже колен мгновенно вымокли снова, а брызги с асфальта били по голенищам сапог. Добежал до «УАЗа», швырнул автомат на пассажирское сиденье, схватился за ручку двери — скользкую от воды. Резко дернул и ввалился внутрь, тяжело плюхнувшись за руль.
И тут же раздался громкий, сухой         ХРРРЫСЬ!         Я замер. Стало внезапно гораздо просторнее в плечах. Осторожно покрутив корпусом, понял — плащ лопнул по шву. Вот ведь правильно люди говорят: нет худа без добра. Было тесно и неудобно, зато сухо. Стало просторно и удобно… но мокро. Так что, как ни крути, а везде есть свои плюсы и минусы.
Расстегнув плащ почти полностью, чтобы не порвать его окончательно в новом месте, я повернул ключ зажигания. Мотор заурчал глухо, с неохотой. Стекла были покрыты плотной пеленой конденсата. Пришлось вытереть их тряпкой. Стало чуть лучше, но видимость всё равно была отвратительной. Я старательно вглядывался в темноту, пробиваемую лишь тусклыми лучами фар, которые отражались в бесконечной водяной взвеси. Включил дворники — они ходили, захлебываясь, но уже не так безнадежно, как раньше. Дождь чуть поутих, перейдя в густую и назойливую морось.
Выехав с пятой в переулок, проехал до нужного перекрестка, свернул и сразу же почувствовал под колесами «мягкость». Асфальт кончился, началась грунтовка, превращенная ливнем в месиво. Машина пошла тяжело, с хриплым урчанием, то и дело проваливаясь в колеи и буксуя, швыряла грязь из-под колес. Саму поверхность дороги под слоем воды и жидкой глины я не видел вовсе. Приходилось маневрировать почти вслепую, по чутью, выбирая менее разбитые участки, чувствуя, как «УАЗ» кренится и скользит. Каждое движение руля требовало усилия. Но, вцепившись в баранку, я кое-как добрался до нужного дома.
Высокий, почти двухэтажный, мрачный силуэт. Окруженный высоким кирпичным забором, поверх которого была пущена спираль колючей проволоки. В кромешной темноте, под шум дождя, дом с островерхой мансардой действительно напоминал старинный, заброшенный рыцарский замок. Соседние дома, более низкие и приземистые, с плотно закрытыми ставнями, лишь усиливали это гнетущее впечатление, словно сторожевые башни поменьше.
Закинув на плечо автомат, я взял фонарь. На ощупь, в темноте салона, переложил револьвер из кобуры в глубокий карман плаща — так быстрее. Накинул капюшон, заглушил мотор. Вышел в промозглую, пропитанную влагой темноту.
До забора прошел быстрыми шагами, шлепая по грязи. Не включая основной луч, я прямо в кармане несколько раз щелкнул кнопкой фонарика, переводя его в режим тусклой боковой подсветки — несколькими маленькими светодиодами. Не то чтобы я боялся — хотя червячок беспокойства грыз изнутри, — но становиться единственным ярким пятном света в этой всепоглощающей тьме было верхом глупости. А так, вроде, и не совсем темно — вокруг проступали смутные очертания, — а вроде и внимания лишнего не привлекаешь. Удовлетворительный компромисс.
Дойдя до калитки — тяжелой, железной, — я слегка подсветил её. Ни звонка, ни колокольчика, ни даже простой ручки-колотушки, чем можно было бы дать о себе знать, не обнаружил.
Лезть через забор ночью, под непрекращающимся дождем, да еще и через колючую проволоку… мысль была стремноватой. И не факт, что получилось бы. Даже не учитывая того, что можно тупо поскользнуться на мокром кирпиче и сломать себе шею, почти каждый дом в нашей станице в какой-то степени можно было назвать крепостью. Мощные ставни на окнах, высокие глухие заборы, колючка, волчьи ямы — всё это было сейчас нормой. Плюс, самые параноидальные еще и капканы на ночь расставляли у ворот и под окнами, а кое-кто баловался даже растяжками.
В общем, люди защищались как могли, и единственное, что мне оставалось — какой-нибудь железякой или камнем стучать в калитку, рискуя разбудить полстаницы и получить заряд дроби.
Искать камень в темноте и под дождем — затея так себе. А вот монтировка в машине лежала. Но прежде чем идти за ней, я на автомате, почти от безысходности, дёрнул дверную ручку калитки. В ней неожиданно что-то щёлкнуло — тихий, но отчетливый звук замка — и тяжелая калитка подалась внутрь, слегка приоткрывшись. От неожиданности я отпрянул.
Получается, я тут мокну почём зря, а мог бы просто зайти? С одной стороны — отлично! С другой — тревожно. Не закрываться на ночь — непозволительная роскошь даже для прошлой, мирной жизни. А уж теперь такое и вовсе недопустимо. Может, у хозяев склероз? А может… случилось что-то, что помешало им запереться?
Поудобнее перекинув автомат на плечо, большим пальцем я передёрнул затвор, услышав металлический лязг, отчётливый в тишине. Ногой подтолкнул калитку шире, цепляя взглядом каждый сантиметр открывающегося пространства за ней, и осторожно шагнул внутрь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Ровная, выложенная плиткой дорожка вела к крыльцу. По бокам — огородные грядки, теперь превращенные дождем в грязное месиво, и какие-то опрокинутые баллоны из-под газа, валяющиеся без дела. В углу двора — собачья будка, пустая и мокрая. И рядом с ней… что-то тёмное, бесформенное. Ну да, так и есть. Собака. Большая, сторожевая. Только мёртвая. Лежит на боку, не шевелится.
По-хорошему бы, бросить всё и бежать за подмогой. Но что-то меня останавливало — ледяной ком в груди и жгучее любопытство, смешанное с предчувствием беды. Перехватив автомат покрепче, я потушил даже боковую подсветку фонаря. Полная тьма. Несколько раз с силой сжал веки, потом широко открыл глаза. Говорят, такое действие помогает зрачку быстрее адаптироваться к темноте. Проморгавшись, я снова посмотрел по сторонам. Вроде действительно получше. Нечётко, но очертания двора, дома, будки проступали из мрака. В данной ситуации — и то хлеб.
Двигаясь почти бесшумно, я прошел по скользкой плитке до крыльца. Поднялся по невысоким ступенькам — их было четыре — и так же легко, нажатием ручки, проник в дом. Эта дверь, как и калитка, оказалась открыта.
Узенький коридорчик. С одной стороны упирался в люк на чердак, с другой — в еще одну дверь. Стандартная китайская штамповка из прессованных опилок и жести — такие, говорят, топором вскрываются за минуту. Но для этой и топор не нужен — она тоже была распахнута настежь.
Дальше — кромешная тьма. Пришлось включить фонарь. Луч, как нож, разрезал темноту, высвечивая пылинки в воздухе. Надо бы хозяев позвать, — мало ли, спят крепко… Но верилось в это слабо. Ощущение пустоты и заброшенности висело в воздухе тяжелым покрывалом.
Прямо впереди — чуланчик, прикрытый ситцевой шторкой, пестрой, но выцветшей. Отодвинул ее — пусто. Слева — вешалки, пустые, и обувной ящик. Справа — вход в следующее помещение, освещенное моим лучом.
Где-то монотонно, с интервалами, капала вода.         Кап… кап… кап…         Звук разносился в тишине, усиливая гнетущее ощущение.
Прошел дальше. Зал. Большая комната. На стене — пустое место от телевизора, лишь кронштейны торчат. Диван, покрытый пледом, сбитым на пол. Пара тумбочек по краям, одна опрокинута. Стул у стены. И компьютерный стол — без компьютера, без монитора, лишь клубок проводов валяется на полу.
— Есть кто живой⁈ — сорвалось с губ, громче, чем хотелось. Голос прозвучал чужим, глухим в этой пустоте. Тут же отступил обратно в прихожую, прижимаясь спиной к стене, и держа автомат наготове.
Тишина. Только мерзкое         кап… кап…         да собственное учащенное дыхание.
Проверил кухню. Пусто. Никаких следов хозяев. Холодильник стоял распахнутый, темный и пустой внутри. Вернулся в зал. Лестница на мансардный этаж — крутая, деревянная. Остаётся лишь посмотреть наверху.
Заглянул сначала осторожно, высунув лишь голову и фонарь, сканируя лучом пространство. Горы наваленных вещей: старые чемоданы, коробки, тряпье. Какая-то лавка поперёк прохода. Пара ржавых гантель валялась возле неё. Воздух спертый, пыльный. Помещение явно использовалось как чердак, склад хлама, а не жилое пространство. Ни души.
И что мне ещё остается? — Подпол? — если он есть, да сараи обойти. Но я уже понимал всей кожей: даже если хозяева и найдутся в одном из этих мест, рассказать о том, что здесь произошло, они вряд ли смогут.
Шум дождя за окном потихонечку сходил на нет. Ещё шуршал по крыше, но уже так, не громко, «на излёте». Взглянул на часы — время пол третьего ночи. До рассвета ещё почти четыре часа. Адреналин, подпитывавший всё это время, стал отступать, оставляя после себя ватную усталость, тяжесть в веках и тупую, накатившую волной боль в висках. Голова раскалывалась.
Ни в сырой, пахнущий землей подпол, ни в холодные сараи лезть категорически не хотелось. Не выключая фонарь, я вышел на крыльцо, глотнув холодного, влажного воздуха с облегчением. Тяжесть немного отпустила.
Тут так же темно и тихо, только капли с крыши. Посветил лучом на тушу собаки у будки. Подтвердилось — мертва. Но понять, как её убили, не получалось — никаких явных внешних повреждений, ран не видно. Крови тоже не было, но с этим понятно — даже если она и была, дождь давно всё смыл. Странно. Очень странно.
Постояв ещё пару минут возле будки, я окончательно решил ретироваться. Разбираться в этом кошмаре в одиночку, ночью, без сил — самоубийство. Лучше утром вернусь с людьми и перевернем тут всё вверх дном. А пока — спать. Хоть час, хоть полчаса.
Обратно ехал уже на автомате, мыслями будучи где-то далеко. Так же на автомате загнал машину во двор, так же вошел в свой дом, пахнущий печным теплом и сухим деревом. Скинул с себя мокрый плащ, промокшие до нитки штаны и рубаху, бросил всё в углу. Автомат поставил у кровати. И, едва добравшись до кухонного дивана, плюхнулся на него лицом в подушку. Тело гудящей тяжестью вдавилось в жесткие пружины.
Спать… Очень хочется спать. Веки налились свинцом, сознание уплывало. Но сон, желанный и глубокий, почему-то не шел. Лежал в каком-то пограничном состоянии, ворочался, ловя удобное положение, прокручивая в голове образы открытых дверей, мертвой собаки, пустого дома. Минут тридцать прошло в этой мучительной полудреме.
И вдруг, как удар током: в доме с мансардой была ещё одна комната! Маленькая, за диваном, или рядом с кухней… Я её почему-то не заметил, не проверил! А ведь в неё-то мне и надо было попасть в первую очередь! Мысль была настолько очевидной и упущенной, что вызвала почти физическую боль.
От этой мысли всё моё тело до такой степени наполнилось необычайной, почти истеричной легкостью, что я, не тратя ни секунды, моментально вскочил. Оделся на ощупь, в темноте, натягивая первую попавшуюся сухую одежду. Подхватил автомат. Выскочил на улицу, захлопнув дверь с таким грохотом, что сам вздрогнул.
Темно. Дождь почти кончился, лишь редкие капли. И спустившись с крыльца, каким-то невероятным, мгновенным образом я оказался перед тем самым домом с мансардой. Калитка была приглашающе распахнута, хотя я точно помнил, что закрывал ее за собой! А возле будки… возле будки прыгала живая собака! Та самая, мертвая! Она радостно виляла хвостом и смотрела на меня преданными глазами.
Я замер, понимая всей рациональной частью мозга, что этого не может быть. Это сон. Но логика была бессильна перед наваждением. И тут в окне первого этажа загорелся теплый, желтый свет!
Ну вот, хозяева дома! И теперь-то я точно всё узнаю! — пришла еще одна «гениальная» мысль, пронзительная и ясная. Ноги сами понесли меня вперёд, по знакомой дорожке, мимо живой собаки.
Прошел через прихожую в зал. Здесь было светло и… уютно? Свет почему-то лился с улицы через окна, хотя я точно знал, что снаружи — глубокая ночь и темнота. Но меня это не беспокоило. Напротив, я чувствовал себя безмерно счастливым, легким, как пушинка. На лице расплылась дурацкая, неконтролируемая улыбка. Весело, почти вприпрыжку, прошел на кухню.
У плиты, спиной ко мне, стояла женщина. Средних лет, в простом платье, с собранными в пучок волосами. Она что-то помешивала в кастрюле. Услышав мои шаги, обернулась. Лицо доброе, усталое, домашнее. Она открыла рот, явно что-то сказала.
Тишина.
Я видел движение губ, но звука не было. Ни единого. Как будто кто-то выключил звук в мире. Она повторила, артикулируя четче. Результат тот же. Я попытался сказать: «Говорите погромче, пожалуйста!» — но не услышал и собственного голоса. Только пульсацию в висках.
Она опять заговорила, уже шире открывая рот, ее лицо выражало беспокойство. Толку — ноль. Я похлопал себя по ушам, беспомощно развел руками — мол, глухой.
Женщина понимающе кивнула. Повернулась к кухонному шкафу, открыла его, и… достала оттуда не ручку с блокнотом, а старомодную чернильницу-непроливайку и гусиное перо! Быстро что-то написала на небольшом листке бумаги. Судя по движениям руки, всего несколько слов. Но после она долго, старательно дула на листок, будто суша чернила, свернула его аккуратно вчетверо и только потом протянула мне.
Я снова обрадовался, хоть по-прежнему ничего не слышал. В сравнении с тем, что я сейчас узнаю, — это сущие пустяки! Живут же как-то глухие люди! Я жадно схватил бумажку, поднес к глазам…
И буквы поплыли. В глазах замерцало, всё расплылось в мутное пятно. Я встряхнул головой, протёр глаза, поднес листок вплотную к лицу. Эффект тот же — нечеткая каша. Поднял взгляд на хозяйку — и ее лицо расплылось в цветные пятна, как в акварели, залитой водой.
И мне вдруг стало дико, первобытно страшно. Ладно звуки — еще куда ни шло. Но терять зрение… это уже слишком. Инстинктивно мне показалось, что во всем виноват этот проклятый дом. Стоит его покинуть — и все восстановится! Я сунул бумажку в карман и, натыкаясь на мебель, спотыкаясь о невидимые предметы, на ощупь пошел к выходу.
Только выход исчез. Куда бы я ни двинулся, повсюду вставали глухие стены или бесконечные ряды шкафов. Я нащупал большой шкаф, преграждавший путь. Уперся в него плечом, толкнул изо всех сил. Он не поддавался. Напрягся до хруста в суставах, толкал, чувствуя, как не хватает воздуха, легкие горят. И вдруг — шкаф с грохотом поддался! Я рванул вперед, потеряв равновесие, и куда-то полетел в пустоту, в темноту…
Какое-то время ничего не происходило. Тишина, покой. И мне снова стало хорошо, легко.
Но вдруг что-то твердое и холодное со всего маху ударило меня по лицу. Я ахнул от боли и неожиданности и открыл глаза. Передо мной был знакомый кафельный пол собственной кухни. Утренний серый свет лился из окна.
— Фух… — выдохнул я с глубочайшим облегчением, постепенно осознавая реальность. Это был сон. Жуткий, запутанный сон. Никуда я не бегал второй раз, ни с кем не разговаривал. Единственная неприятность — свалился с дивана и ударился лицом об пол. Ладно хоть не затылком, а лбом. Уже хорошо.
Подтянув руки к телу, оттолкнувшись от холодного кафеля, мне удалось подняться на колени, а затем, держась за спинку дивана, принять почти вертикальное положение. Состояние — будто и не спал вовсе, а мешки с цементом таскал всю ночь. Каждая мышца ныла, голова была тяжелой, веки слипались, хотелось спать.
Вот только за окном уже почти рассвело. Пора начинать новый день.
Умылся ледяной водой из ведра — аж дух перехватило, но взбодрило. Переоделся в чистое, раздул едва тлеющие в печи угли, подкинул пару сухих поленьев — они с треском занялись, отбрасывая теплые блики на стены. Поставил на плиту закопченный чайник. Дети в своей комнате еще посапывали.
В голове по-прежнему была пустота, но пока я сидел на корточках перед печкой, смотрел на языки пламени, потихоньку, как струйки воды, начали просачиваться мысли.
Первым делом — проверить дом с мансардой. После ночных кошмаров этот вопрос встал ребром, стал навязчивым. Найти живых хозяев я уже не рассчитывал. Но там могло остаться что-то — записка, следы, что угодно, — способное пролить хоть какой-то свет на вчерашние события.
Дождавшись, когда чайник зашипит и выбросит струю пара, я насыпал в кружку горсть сушеных трав. Залил кипятком. Пар обжег лицо. Едва не обжигаясь, отхлебнул. Горьковатый привкус тимьяна, прохладный аромат мяты и терпкая нотка еще какой-то травки — зверобоя, кажется? — постоянно забываю ее название. Заменить крепкий утренний кофе, конечно, не могли, но, по-своему, тоже бодрили, согревали изнутри.
Сделав еще несколько обжигающих глотков, я поставил стакан на кухонный стол, прислушался к утренней тишине.
На фоне потрескивающих в печи дров… что-то гудело. Ровно, монотонно, на одной высокой ноте. Не трактор — тот ревет басовито. Не машина — звук ровнее. Похоже на самолёт, или моторную лодку, но точно не наш кукурузник. У того звук глубже, бархатистый, с вибрацией. А здесь — тоненько, с надрывом, как у огромного комара. Чужой.
Захватив стакан с недопитым чаем, я вышел на крыльцо. Утренний воздух был свеж и влажен. Звук… звук был слышен отчетливее, но не приближался. Наоборот, он отдалялся, теряясь в высоте, пропадая практически сразу где-то на юго-востоке.
Зато его место тут же занял новый, знакомый звук — скрип тормозов и рокот мотора под окнами. К воротам подъехала машина. Хлопнули дверцы. И кто-то начал яростно барабанить кулаком по деревянному забору.
— Там самолёт! — услышав мои шаги на крыльце, крикнули снаружи, перебивая стук. — Самолёт летает!
Я спускался, не выпуская из рук стакан.
— Какой самолёт? — внутри всё похолодело. Я был уверен, что кукурузник на месте, но на миг мелькнула дикая мысль — а вдруг?
— Обычный! Вокруг станицы только что летал! Низко!
— Не наш? — переспросил я, уже подходя к калитке.
— Нет! Другой! Маленький такой! Белый!
Издали они все кажутся маленькими. Тот же АН-2 на высоте превращается в букашку. Но судя по звуку, который я слышал, и по словам — он пролетал достаточно низко, так что, скорее всего, маленький и есть. На ум пришла только иностранная «Сессна». Других маленьких гражданских самолетов я просто не знал.
Быстро вернувшись в дом, на ходу допил чай. Оделся наспех. Взял автомат, проверил магазин. Уже через пару минут сидел на пассажирском сидении раздолбанной, грязной «Нивы». Уазик брать не стал — не хотелось его бросать на аэродроме. В том, что придется лететь, сомнений не было.
— Он сначала с юга зашёл, — рассказывал парнишка за рулем, лихо объезжая еще не просохшие, но уже более четко видимые лужи. — Низко так, над лесом. Потом развернулся, и прямо над западным постом пролетел! Мы как раз смену принимали.
— Очень низко? — переспросил я, вглядываясь в дорогу.
— Не очень, но видно хорошо! Метров, может, триста! Не выше!
— А ушёл куда?
— На северо-восток, чуть больше к северу. В ту сторону, — он кивнул в лобовое стекло.
Направление, откуда появился чужак и куда ушел, еще ни о чем не говорило. Он мог сделать круг, сменить курс, чтобы запутать. Хотя разницы, по большому счёту, не было. То, что вокруг нас происходит что-то непонятное, тревожное, — это и так было очевидно. И детали этого «непонятного» мы наверняка вскоре увидели бы своими глазами.
«Нива» резко затормозила у знакомой сторожки аэродрома. Грязь полетела из-под колес. Как только мы вылезли, из-за угла будки, словно из-под земли, появился Василич. Вид у него был… потрепанный. Обросший щетиной, которая отливала сединой, с глубокими, черными от бессонницы кругами под глазами. Этой ночью он явно не сомкнул глаз, но держался, старался бодриться, расправив плечи.
— Петр рассказал тебе? — спросил он вместо приветствия, голос хрипловатый от усталости и, возможно, волнения.
Я лишь кивнул в ответ, оглядываясь по сторонам.
— Он ещё ночью прилетал! — Василич понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Где-то после полуночи. Не видно было, только гудение слышали. А тут, на рассвете, как на ладони! Вот, я фотки успел сделать! — он сунул руку в карман и протянул мне смартфон.
Снимки были нечёткие, смазанные — снимал он с сильным зумом, и, видимо, с рук. Но в общих чертах самолет был виден: однокрылый, шасси неубирающееся, закрепленное на толстых стойках. Небольшая, тесная на вид кабина. Закругленный хвост. И обрубленный, тупой нос. Машина выглядела древностью, похлеще нашего «кукурузника». Что-то довоенное, а то и старше. Как называлось — не знал.
— А чего не сбили? — спросил я резко, глядя на Василича. — Ты же говорил, низко летел? Триста метров — не высота.
Он смущенно потер щетинистую щеку.
— Да я как-то… не подумал поначалу. Оторопел. Такого не ждали. А когда спохватился, он уже в сторону ушёл, за лес.
— Жаль, — сказал я с искренним сожалением. — Надо было сбить. Одной проблемой было бы меньше… Увидел — стреляй. Первое правило. — Голос прозвучал жестче, чем хотелось. Мы усвоили эту истину кровью. Несколько болезненных уроков в начале всего этого кошмара стерли последние сомнения в «человечности». Сбили бы сейчас этого «карлика» — и спали бы спокойнее. А так… сиди теперь, гадай, кто и зачем.
— Ладно, хрен с ним, — махнул я рукой, видя, как Василич совсем загрустил, потупив взгляд. — Вернётся ещё, не зря же он тут круги нарезал. На разведку, поди… — И тут, словно по злому моему заказу, где-то вдалеке, в той стороне, куда он ушел, вновь загудело. Тонко, надрывно.
— Слышишь? — Василич мгновенно встрепенулся, насторожился, как старый волк. Я кивнул, напрягая слух. Звук не приближался, но и не удалялся. Висел в воздухе.
— Где-то… Где-то… — Василич приложил ладонь ребром к уху, закрутился на месте, вглядываясь в серое небо на востоке. — Там! — он уверенно ткнул пальцем в сторону церкви, чей шпиль виднелся за деревьями. — Четко там! Километрах в пяти, не больше!
Напрягая слух, я последовал его примеру. Приложил ладонь к уху — и да, звук явно усиливался со стороны церкви, то есть востока. Слышимость была на грани, едва уловима.
— Что делать будем? — не отнимая ладони от уха, прошептал Василич, его усталые глаза горели теперь азартом и тревогой. — Может, с Алексеичем посоветоваться?
На мой взгляд, советоваться уже некогда. Решение только одно, и оно же единственно возможное — пока цель на месте. Поднимать наш «кукурузник», догнать этого любопытного «шмеля» и выяснить, что ему надо. Тут нужны не советы, а скорость и удача. С ней, конечно, в последнее время было туговато, но всё остальное — топливо, машина — имелось. Значит, взлетать можно. Прямо сейчас.

----------

Глава 11

Гул мотора АН-2, привычный и убаюкивающий, заполнял пространство, смешиваясь со свистом ветра в расшатанных щелях остекления. Мы были в воздухе уже почти двадцать минут, кружа над бескрайней степью, как коршуны в поисках добычи. Но пока — безрезультатно. Только бесконечная рыже-зеленая равнина внизу да безоблачное синее небо вокруг. А учитывая, что от родной станицы мы отдалились уже прилично, с каждой минутой шанс на удачное завершение этой авантюрной погони снижался в геометрической прогрессии. Топливо утекало, а горизонт оставался пустым.
— Не видно ни черта, слепит… — Василич оторвался от бинокля, смазал ладонью вспотевший лоб и болезненно зажмурился. На его лице читалась усталость и раздражение.
— Главное на солнце не смотри, — предупредил я его.
Это только кажется, что в чистом, безоблачном небе самолет как на ладони. На самом деле заметить маленькую точку на фоне бездны голубого или, что хуже, сливающуюся с ослепительной дымкой у горизонта — задача архисложная. А уж если цель сознательно прячется в стороне солнца, используя его как щит… тогда это вообще практически нереально.
Не то чтобы я в этом дока, но даже когда не касался летного дела в прошлой жизни, знал прописную истину: в войну летчики-истребители всегда старались заходить на противника         со стороны солнца        . Чтобы оно горело у него в глазах, ослепляло, мешало прицелиться, а твой самолет сливался со световой завесой. Конечно, потом, с течением времени и ростом технологий — радарами, тепловизорами, ракетами «всеракурсного» боя — тактика воздушных боев изменилась до неузнаваемости. Но в нашем случае, когда из навигационных приборов имелся лишь потрепанный компас да часы, а из вооружения — пара автоматов и пулемет в салоне, ослепительный солнечный диск всё так же оставался грозным оружием и опасной ловушкой.
— Если найдём, что делать будем? — Василич, прикрыв глаза рукой, спросил через какое-то время.
В идеале бы посадить, и затрофеить его, но провернуть такой изящный финт с моими навыками пилотирования и полным незнанием возможностей нарушителя — фантастика. Я понятия не имел, что это за самолет, какая у него маневренность, скорость, есть ли у него оружие. Мои надежды зиждились больше на русский «авось», чем на конкретный план.
— Так что делать будем, если найдем? — не отставал Василич, снова ухватившись за бинокль, но глядя куда-то в пустоту под нами.
— Как минимум, поближе поглядим, — ответил я, в сотый раз сканируя сектор слева по курсу. — Оценим размеры, вооружение… Потом… А там видно будет… Стоп. Погоди-ка… — Впереди, чуть левее курса и ниже, на фоне светлеющей у горизонта степи, мелькнуло крошечное, но яркое пятнышко. Не статичная точка пыли или блик, а явно движущийся объект. Я резко отвлекся от разговора, инстинктивно потянувшись к биноклю, который держал Василич. — Дай-ка!
Он, не понимая, но почуяв азарт в моем голосе, сунул мне тяжелый бинокль. Я навел его, ловя дрожащее изображение. Сначала подумал, что это всё же грязь на стекле — несмотря на прошедший дождь, говна всякого на фонаре оставалось предостаточно. Но, приноровившись и зафиксировав локтем о борт, убедился — пятнышко движется. Ровно, с постоянной скоростью, почти перпендикулярно нашему курсу.
— Что там? — Василич переключился на мою сторону, но без оптики разглядеть не мог.
Я поднес бинокль к глазам, отрегулировал резкость. И замер. Ну точно, он, родимый… Тот самый нарушитель, но… Совсем не похожий на того, что мелькал у станицы и чьи смазанные фото показывал Василич! Этот был явно больше, солиднее. Корпус — ярко-красный, словно предупреждающая окраска. На верхних поверхностях крыльев — четкие, контрастные бело-красные ромбы. Морда — не обтекаемая, а квадратная, с сильно выступающей вперед кабиной, больше похожей на грузовик, чем на истребитель. Под крыльями, на крепких пилонах, висели какие-то цилиндрические штуковины — то ли баки, то ли контейнеры. А сзади, в характерном выступе позади основной кабины, торчал ствол пулемета, направленный назад-вверх. Самолет выглядел старым, архаичным — я не авиаэксперт, но готов был поклясться, что он старше даже нашего «кукуруза». Место стрелка в задней кабине было пустым. Видимо, эту роль выполнял кто-то из двух пилотов в передней, при необходимости просто пересаживаясь назад к пулемету.
— Глянь вон, слева под нами, на десять часов, — вернул я бинокль Василичу, уже обеими руками берясь за штурвал и плавно доворачивая «Ан-2», чтобы выйти чуть позади и выше цели. — Дистанция… километра три, не больше. Высота — примерно полторы тысячи.
Василич, ворча, ловил цель в окуляры. Долго не получалось — мешала вибрация, солнце, собственная нетерпеливость. Но когда он наконец поймал красного нарушителя, удивленно присвистнул.
— Хера се!.. Вот это динозавр!.. А чего он красный-то, а? Пожарный что ли? Или это вообще не тот?
Не знаю, как у него, а у меня любое боевое рвение, которое теплилось, мгновенно поутихло. Одно дело — поспорить с небольшим легкомоторным самолетиком типа «Сессны». Совсем другое — получить очередь из пулемета в брюхо от такого раскрашенного бегемота. Наш фанерно-полотняный «кукурузник» не выдержал бы и пары попаданий.
Прибавив газу, я плавно потянул штурвал на себя, набирая высоту. Есть вероятность, что они нас пока не видят, и чем выше мы заберемся, тем больше шансов, что так оно и продолжится. Две тысячи метров… две с половиной…
— Откуда он вообще взялся? — продолжал недоумевать Василич, не отрываясь от бинокля. — И здоровый такой… Был же маленький?
— Подрос, пока мы ковырялись… — не удержался я от едкой шутки, глядя на его искренне озадаченное лицо. Но тревога нарастала. И дело тут было даже не в размере — «кукурузник» тоже не комар. Дело в самом факте встречи         сразу двух         чужих самолетов за такое короткое время возле станицы. Один — еще как-то объяснимо. Заметили активность, прилетели посмотреть. Но наткнуться через полчаса после ухода первого на         второй        ? Это пахло не любопытством, а системой. Планом.
Сказать, что меня это напрягло — ничего не сказать. А уж накладываясь на последние события, и вовсе вгоняло в ступор. Тут бы логически порассуждать, обдумать хорошенько все варианты… Но о какой логике могла идти речь? Отправленная на разведку группа сначала исчезает, потом выходит на связь буквально на секунды — предупредив о своем прибытии, — и тут же, в полном составе, отходит в мир иной. Причем непонятно,         когда         именно они погибли:         после         предупреждения или         до        ? И как? Тела осмотрели — никаких явных внешних повреждений, следов борьбы, пулевых или ножевых ран. Подозревали отравление, но вскрытие еще не делали. А я сильно сомневался, что даже после него что-то прояснится в наших условиях. Загадка на загадке. И вот теперь этот красный «динозавр».
— Тебе эмблемы на крыльях ничего не напоминают? — с силой отгоняя ненужные сейчас мрачные мысли, спросил я Василича. Нужно было сосредоточиться на том, что есть.
— Да вроде ничего… — пожал он плечами, прищурившись в бинокль. — Квадраты какие-то… Или ромбы… Красные с белым.
Чужой самолет сейчас был почти прямо под нами, на дистанции менее километра. Даже невооруженным глазом я видел четко очерченные красно-белые ромбы на верхних поверхностях его крыльев. Всплыло смутное воспоминание. В первую мировую войну, на самой заре авиации, у немцев была эскадрилья, которая разукрашивала свои «Фоккеры» и «Мессершмитты» под карточные масти: тузы, короли, валеты. Цирк какого-то барона называлась вроде. Но эти ромбы… они если и напоминали бубновую масть, то очень отдаленно, схематично. И времена не те.
— Что-то знакомое, — сказал я Василичу, — но не уверен. Похоже на старую немецкую эмблематику, времен Первой мировой. «Цирк» какой-то.
А он тем временем достал из-под сиденья камеру, и сделал несколько снимков. Закончив, снова спросил, с беспокойством в голосе:
— Как думаешь, они нас         точно         не видят?
— Вряд ли, — ответил я, наблюдая за ровным, спокойным движением красной машины. — Увидели бы — засуетились давно. Задрали бы нос, стали маневрировать, стрелок бы полез в заднюю кабину. А тут гляди — ровнёхонько идут, не дёргаются. Как по рельсам.
В большинстве гражданских самолетов — если это не какие-то спортивные модели или специализированные разведчики — задняя, и особенно верхняя полусферы, полностью слепые. Смотреть строго назад или наверх им незачем. Этот «красный динозавр» хоть и косил под милитари с пулеметом, но явно не был боевым самолетом. Его обзорность, особенно вверх-назад, была, скорее всего, ничуть не лучше, чем у нашего Ан-2. Конечно, можно предположить, что стрелок мог просто выглянуть из кабины и осмотреться, но вероятность этого при спокойном полете казалась небольшой.
Развернувшись плавной дугой и набрав высоту три тысячи, я немного перестарался с газом и слегка обогнал чужака. Пришлось хорошенько «притормозить» — убрать тягу почти до минимума и даже слегка приспустить закрылки, чтобы сбавить скорость и не выскочить вперед. «Ан-2» затрясся от потери скорости, но послушно сбавил ход.
— Как-то медленно он летит… — констатировал Василич, когда наша скорость наконец сравнялась. Стрелка спидометра теперь держалась четко на ста двадцати километрах в час. — Тычется, как муха.
Я тоже удивился. Все мои познания в авиации ограничивались в основном характеристиками Ан-2 и обрывками информации из школьных учебников да редких документалок — про реактивные истребители, скорость звука, первую космическую. Цифры стерлись, остались лишь общие понятия. Но интуитивно, глядя на мощный, хотя и архаичный красный планер, я предположил, что его крейсерская скорость должна быть где-то в районе нашей — 150–200 км/ч. А тут он еле тащился. Может, бензин экономит? Или загружен сильно — не зря же под крыльями какие-то хреновины висели? Причин могло быть миллион.
— Ну ни фига себе… На-ка, глянь туда… — Василич вдруг передал мне бинокль и ткнул пальцем вперед и вниз, к самой линии горизонта.
Я навел бинокль. У самого края видимости, где степь сливалась с маревами, поднималась знакомая, едва различимая рыжая муть. Пыль. Большая, протяженная.
— Как думаешь, далеко они? — спросил Василич, не отрывая взгляда от горизонта.
Я оторвался от оптики, сощурился, пытаясь разглядеть детали невооруженным глазом. Видно было плохо — лишь легкое, колеблющееся помутнение воздуха, указывающее на движение большого количества людей и повозок внизу.
— Не знаю, — признался я честно. — Километров двадцать? Может, чуть меньше? Трудно сказать на глаз, без ориентиров. Пыль может обманывать.
Василич кивнул, уже копошась под панелью приборов. Он достал сложенную в несколько раз потрепанную бумажную карту района, развернул ее на коленях, придерживая от сквозняка.
— Вот, смотри, — он ткнул засаленным пальцем в точку. — Они отсюда вышли. Пришли сюда — к озеру. — Он провел пальцем по линии предполагаемого маршрута. — Значит, идут вот сюда, к этому самому озеру… Единственному приличному в округе.
— Ну и что? — Маршрут обеих групп мы обсуждали не единожды. Сейчас я не разделял его азарта. — Идут себе, и идут. До озера им еще далеко…
— Да ты глянь! Вот! — Василич развернул карту нужным местом и буквально сунул ее мне под нос, тыча пальцем в синее пятнышко озера. — Ведь этот красный хрен, — он ткнул пальцем в воздух, указывая на самолет под нами, — тоже к озеру летит! Только он будет там уже через десять минут, а они, — палец снова ушел на пылящую точку на карте, — к вечеру подойдут! Совпадение? Не думаю!
Водоемов, кроме обозначенного озера, поблизости действительно не было — лишь пересыхающие летом балки да солончаки. Вариантов, куда бы еще могли целенаправленно двигаться скифы со своим огромным обозом, тоже не просматривалось. Но если с ними всё понятно — людям и скоту нужна вода, то зачем туда летит этот самолет? Что ему нужно у пустынного степного озера?
— Ты меня вообще слышишь? — наседал Василич, видя моё замешательство.
— Да слышу, не глухой, — буркнул я, пытаясь переварить информацию. Усталые извилины напрягались, скрипели, но ничего путного, кроме тревожных догадок, в голову не приходило. Единственное, что оставалось — продолжать слежку. Высота три тысячи, скорость сто двадцать, топлива в баках еще на пару часов полета хватит. Большого вреда не будет, а информации может прибавиться.
— Как там наши орлы? Не заскучали? — когда впереди, на изгибе речной долины, заблестело зеркало озера, я вспомнил про пассажиров. За неимением свободных рук на аэродроме, мы прихватили с собой двух парней из охраны — молодых, но бойких. Сейчас они тихо сидели в салоне, прилипнув к иллюминаторам и разглядывая землю с непривычной высоты. Шум мотора заглушал разговоры.
— А чего им скучать? — ухмыльнулся Василич, на миг обернувшись к открытой двери в салон. — Когда бы они еще так покатались? Лучше любого кино! — Он развернулся обратно, и тут же воскликнул, вцепившись в бинокль: — Кажись, наш «красный» на снижение пошёл! Точно! К озеру!
Идущий почти под нами самолет действительно плавно опускал нос, начиная снижаться. Его курс вел прямиком к озеру. Это было прямым подтверждением догадки Василича.
Я чуток добавил газу и потянул штурвал на себя, снова забирая высоту. Если он сейчас сядет на воду (а его квадратная морда и форма фюзеляжа намекали на такую возможность), то непременно заметит нас — шум его собственного мотора на малых оборотах или при выключении больше не будет маскировать звук нашего двигателя. А заметив, стрелок неминуемо попытается пострелять. И вот тогда чем выше и дальше мы будем, тем больше шансов, что очередь ляжет мимо или не достанет вовсе.
— Ты смотри… Прямо в озеро целит. Он что, гидроплан? — удивился Василич. — Или просто суицидник?
Но красный самолет и не думал садиться. Он прошел на высоте метров пятьдесят над самой гладью воды, которая блестела, как расплавленное серебро. И в этот момент под его крыльями что-то отсоединилось. Две темные продолговатые тени ринулись вниз, к воде.
— Что там такое? — момент сброса я заметил краем глаза, а вот подробностей не разглядел. Василич же прилип к биноклю как клещ, затаив дыхание.
— Что там? — повторил я, маневрируя, чтобы держаться выше и сбоку.
— Не пойму… — пробормотал он. — Бочонки вроде какие-то… Длинные, темные… На хрена он их в озеро сбросил? И не тонут!
— Не тонут? — уточнил я.
— Да вроде да… Пока держатся… — подтвердил Василич.
— Может, чтобы не садиться? — предположил я. — Груз скинул, кому надо — подберет с лодки или с берега. На землю ведь не сбросишь — разобьются. Вода — мягче.
— Чёрт его знает… — недоверчиво пробурчал Василич. — Может, оно и так… Заберём? Одна бочка нам точно не помешает!
Соблазн затрофеить загадочный груз был велик. Но тогда мы гарантированно теряли самолет-нарушителя. Быстро прикинул: Снизиться до бреющего — минута. Сесть на ближайшую более-менее ровную площадку — еще три-пять минут (и это в лучшем случае). Подрулить к воде (если удастся), достать хотя бы одну тяжелую, мокрую бочку, втащить в салон — минимум десять минут, да еще и с риском увязнуть. Взлететь — еще пара минут. Итого — пятнадцать-двадцать минут, не меньше. За это время «красный» наверняка уйдет за горизонт, и найти его снова будет нереально.
— Нет, — твердо отказался я после этих подсчетов. — Садиться не будем. Сейчас главное — самолет не упустить. Бочки подождут.
— Блин, — расстроился Василич, — но потом-то мы хоть вернёмся? А? Вдруг там… золото? Или бензин? Или еда?
В ценность сброшенного груза я не особо верил — золото в озеро не кидают, бензин бы разлился, еда… сомнительно. Но узнать, что же там такое, конечно, хотелось. Поэтому, быстро прикинув, я предложил компромисс:
— Слушай, вот что. Сейчас пониже спустимся, пару кругов над водой сделаем, поближе поглядим на эти бочки. Сфотографируешь. А там решим — возвращаться за ними или нет. Годится?
Но вместо ожидаемого согласия Василич вдруг неожиданно заорал, вскакивая чуть ли не с сиденья:
— Вася! Они тонут! Тонут на хрен! Да ё-моё! Как так-то⁈ Только что плавали!
Я резко посмотрел вниз, на озеро, и инстинктивно отдал штурвал от себя, начав снижение. Вода блистала, слепя глаза.
— Все утонули? — переспросил я, пытаясь разглядеть плавающие объекты.
— Ну как так-то⁈ — продолжал сокрушаться Василич, не обращая на меня внимания. — На хрена они их тогда скидывали⁈ Чтобы рыбу напугать⁈
Снизившись до трехсот метров, я развернулся против солнца, чтобы уменьшить блики, и по максимуму убавив газ (боясь свалиться в штопор на малой скорости), выровнялся вдоль длинной оси озера. Небольшое, вытянутое озерцо, размером с пару футбольных полей, так сильно блестело под почти отвесным солнцем, что нормально смотреть на него было невозможно. Глаза слезились, приходилось постоянно отводить взгляд.
— Ну всё! — почти взвыл Василич, припав к биноклю. — Последний пузырь схлопнулся! Последний! Ну какого хрена? А? Вася? Объясни!
Я молчал. Смысл действий экипажа «красного» от меня так же ускользал. Сбросить что-то ценное в озеро, чтобы оно тут же утонуло? Абсурд.
Но когда, пройдясь над озером на высоте пятиэтажного дома и не увидев ничего, кроме ослепительной ряби, я уже потянул штурвал на себя, собираясь уходить вдогонку, Василич заорал с удвоенным задором:
— Погоди! Стой! Давай ещё на круг! Разворачивай! Быстро!
— Что случилось-то? — удивился я. — Обратно всплыли? Русалки вынесли?
Но Василич ничего не объяснял, а только тыкал пальцем вниз и кричал: «Разворачивай! К центру! Гляди!»
Поднявшись до сотни метров, я развернулся на обратный курс и, снова сбросив газ, буквально проскользил над самой водной гладью, теперь уже в центре озера.
Вода «закипела». Но не от ветра. Рыба. Огромные косяки рыбы, теряя координацию, переворачивались кверху брюхом. Серебристые, темные, пятнистые бока слепили на солнце. Ее было так много, что местами самой воды уже не было видно — сплошное мерцающее, конвульсирующее покрывало из тел. И с каждой секундой всплывало все больше и больше. Озеро превращалось в гигантскую умирающую сковородку.
Пазл с грохотом сложился в моей голове.
Отравление        . Зачем напрягаться, патроны тратить, людей в лобовые атаки гнать? Можно просто лишить противника         воды        . Отравить единственный крупный водоем на их пути. И дождаться естественного исхода. Так охотились еще в каменном веке — ранят зверя, и идут за ним по кровавому следу, пока он не сляжет. А без воды в степи… Армия превращается в беспомощную, страдающую массу. Люди слабеют, начинаются болезни, паника. Лошади — основа степняцкой мобильности — падут первыми. Без них — как без ног. Придется бросать тяжелые телеги с припасами, оружием, скарбом. А пешком, под палящим солнцем, без достаточных запасов воды, далеко ли уйдешь? Даже если скифские женщины боеспособны, как мужчины… А дети? Старики? Их нести на себе? Это конец каравана. Медленная, мучительная смерть в степи. Вариантов спасения — ноль.
— А если и нам такую гадость скинули? — голос Василича был полон ужаса. — В реку? Выше по течению? Бросили где-нибудь в истоке, и капут всей станице?
Отравить реку — большую, проточную — гораздо сложнее. Ток воды разбавит и унесет яд. Пусть не сразу, но шансы выжить есть. Только в нашем случае… Особой радости это не приносило. То русло, на котором стояла станица после Переноса, оказалось отрезано от основной речной системы. По сути, это было теперь длинное, извилистое озеро со слабым течением. Где-то вода сочилась, перетекала, но, по сравнению с полноводной рекой прошлого, — весьма незначительно. Яд, сброшенный в верховьях, мог наделать беды.
Но главное — я пока не видел         смысла         травить воду         именно у нас        . Ладно здесь, в степи, им нужно было лишить скифов водопоя. Но делать то же самое у станицы? Рыба мгновенно всплывет брюхом вверх — как здесь, на этом озере. И пить отравленную воду не станет ни один здравомыслящий человек. У скифов нет артезианских скважин, до ближайшего альтернативного водоема — десятки километров по жаре. Но у нас-то за этот год по всему поселку нарыли колодцев! Глубоких, с хорошей водой. Чтобы полностью лишить нас воды, нужно отравить         все         колодцы. А это нереально. Так что паника Василича была преждевременной, хоть и понятной.
Я не эколог и не биолог, поэтому судить мог лишь с точки зрения простого выживальщика. Последствия отравления озера были ужасны. Кончится рыба — важный источник белка. Уйдет дичь — негде будет пить. Не прилетят птицы. А ведь это основа нашего рациона! Людей в станице сейчас за две с половиной тысячи. Каждый день охотники и рыболовы привозят сотни килограмм мяса и рыбы. Не станет здесь дичи — придется за ней ездить далеко. Летом еще как-то, а зимой? По глубокому снегу? Голод станет реальной угрозой.
— Уроды, — прошипел я сквозь зубы. — Грету Тунберг бы на них… Пусть объяснят, зачем экосистему гробить.
— Вон он! — Василич ткнул пальцем вперед-вправо. — Впереди, чуть правее. Уходит!
Я нашел взглядом красную точку, уже заметно оторвавшуюся от нас и набиравшую высоту. Скорректировал курс, продолжил набор. Наш «кукурузник» тяжело, с ревом, тянулся вверх.
— Может, всё же сбить попробуем? — снова, с упорством отчаяния, предложил Василич, разглядывая «отравителя» в бинокль. В его голосе звучала жажда мести. — Авось прошибем?
— У него сзади крупнокалиберный пулемет, не забывай, — ответил я, хотя самому чертовски хотелось дать очередь по этому красному ублюдку. Но я уже взвесил риски. — Рисковать самолётом и людьми не буду. Слишком неравные силы.
— Так и мы не с голыми руками! — парировал Василич, указывая большим пальцем за спину, в салон. — У парней автоматы! Можем и мы гадость в их сторону послать!
Ну да. Отличный противовес авиационному пулемету, причем не какому-нибудь, а предназначенному как раз для отражения атак с задней полусферы. Вероятность, что мы незаметно подберемся на дистанцию уверенного выстрела из АКМ (а это метров 300–400 в лучшем случае, да еще и с трясущегося самолета), была. Маленькая, но была. А вот что будет потом? Попадет ли наша шальная пуля во что-то жизненно важное? Мотор? Пилота? Или просто пробьет обшивку? Если они воткнули пулемет, то наверняка и защитой озаботились — бронеплиткой хотя бы на кабину и мотор. А наш фанерный «кукурузник» не выдержит и пары попаданий крупнокалиберной очереди в ответ. Шансов уцелеть в воздушной перестрелке — ноль.
— Нет, Василич, — сказал я твердо, глядя на удаляющуюся красную точку. — Риск слишком большой. Неоправданный. Сегодня мы — глаза. Мы узнали главное, а это уже много.
Он тяжело вздохнул, но спорить не стал. Он разглядывал чужака в бинокль, а я, держа штурвал, думал о том, как могут быть связаны между собой дикие аборигены с луками, и эти технологичные, оснащенные самолетами ублюдки, травящие воду. Картина складывалась мрачная и непонятная. Очень непонятная.

----------

Глава 12

Избавившись от груза, чужак чуть прибавил в скорости. Его красная машина, резвея, потянула нос вверх, набирая высоту. Стрелка альтиметра в моей кабине медленно поползла за тысячу метров. Чтобы не потерять его из виду и держать безопасную дистанцию, мне пришлось забраться ещё выше. Несмотря на то, что печка в кабине работала на пределе, изрыгая потоки горячего, пахнущего бензином воздуха, внутри сразу ощутимо похолодало.
Оставив станицу с её дымками и крошечными, как спичечные коробки, домиками далеко по левому борту, мы двигались четко на север, и от озера пролетели уже порядка пятидесяти километров.
— Никак не могу понять, кого же он мне напоминает… — проворчал Василич, не отрываясь от иллюминатора. Он уже добрый десяток минут пялился то в бинокль, то в разложенную на коленях карту, нервно водил по ней пальцем. Сейчас он явно замерз, поежился, отложил и бинокль, и карту в сторону и начал поплотнее застегивать свою кожаную куртку, подтягивая воротник под самый подбородок.
— Кто, он? — переспросил я, на мгновение оторвав взгляд от далекого красного силуэта.
— Да самолёт этот проклятый… — Василич ткнул пальцем вперед, в сторону чужака. — Форма какая-то… знакомо, черт побери!
— Не знаю… — честно пожал я плечами, чувствуя, как напряжены мышцы спины. — Ты лучше вперед погляди. Вот это меня куда больше беспокоит.
Там, куда мы летели, небо представляло собой зловещее зрелище. Оно не просто потемнело — оно так сильно отливало маслянистой, тяжелой чернотой, что можно было подумать, будто сейчас не раннее утро, а глубокая ночь, когда уже давно и крепко стемнело.
— Дождь возвращается… — хмуро отметил Василич, и в его голосе явственно слышалась тревога. Он снова схватился за бинокль, словно пытался разглядеть что-то в этой кромешной тьме.
— Или уходит, а мы его догоняем.
— Чёрт его знает. Может и так… — пробормотал Василич, не отрывая глаз от бинокля.
Соваться в такой дождевой фронт — то еще «удовольствие», мягко говоря. Краем пройти можно — так, чтобы вскользь, ощутив лишь краешек мощи стихии. Но лезть в самую гущу, в эпицентр этой черноты — это уже не просто страшно, это смертельно опасно и граничит с безумием. Конечно, летают и в облаках: вслепую, по приборам — и для настоящего, закаленного штормами лётчика это, наверное, рутинная работа. Но я-то не был таким асом. Привыкший к неспешным полетам над бескрайними полями в ясную погоду, в такой ситуации я чувствовал себя крайне неуверенно. Не будь жгучей необходимости не потерять чужака, я бы никогда, ни за какие коврижки, туда не полез.
Вот только сегодня явно был не мой день. Надеясь, видимо, проскочить под самой юбкой грозы, по низу, где видимость еще сохранялась, красный самолёт не дрогнул. Он смело, с каким-то фаталистическим упорством правил прямо в самую гущу черноты, в самое ее пекло. И мне, если я не хотел потерять его навсегда, ничего не оставалось, как снижаться и повторять его самоубийственный манёвр.
Вариант пройти поверху, надеясь, что он не сменит курс и я смогу его выследить с безопасной высоты после грозы, отпал сразу. Будь тучный покров не таким плотным и высоким, я бы, конечно, попробовал. Но сейчас черная стена уходила куда-то в стратосферу, за третий ярус облаков, и чтобы перелететь её, старенькому «кукурузнику» просто не хватило бы потолка высоты.
О пролёте сквозь эту черноту насквозь я даже и не думал. Удержать в таких условиях самолёт, не видя ни земли, ни горизонта, ориентируясь только на прыгающие стрелки приборов — задача для меня архисложная, практически невыполнимая. Поэтому оставался только один путь: снижаться, снижаться до предела и пробовать пройти на минимальной высоте, цепляясь за остатки видимости у самой земли.
— Ты что, прямо в тучи полетишь? — Василич зябко ёжился всем телом, словно его била мелкая дрожь. Он наконец оторвался от бинокля, и его глаза, полные ужаса, уставились на меня. Подстёгивая мою и без того точащую изнутри неуверенность, он хмуро, почти шепотом добавил: — Там, наверное, и молнии сверкают…
— Нет, конечно. Пока по низу пойдем, под самой кромкой. А там поглядим. — Сделав глубокий вдох, я убрал газ. Рев мотора сменился на более низкое, напряженное урчание. Забирая немного правее, чтобы держаться чуть в стороне от самого темного участка фронта, я начал плавное снижение. Стрелка высотомера поползла вниз. Земля, еще недавно казавшаяся плоской картой, начала обретать объем, детали: отдельные деревья, извивы ручьев, тропинки.
— А если всё-таки молнию поймаем? — не отставал Василич, его пальцы белели от силы, с которой он вцепился в подлокотник кресла. — Что тогда?
Разряд в несколько миллионов вольт вряд ли окажется полезен нашему старичку. Один удар — и мы превратимся в падающий факел. Но пугать Василича окончательно я не стал. Добавив в голос уверенности, упомянул про встроенный в хвосте громоотвод.
— Должен сработать, — бодро сказал я, хотя сам в это верил с трудом. — Ты лучше держись крепче. Будет трясти.
И трясти начало почти сразу. По мере приближения к грозовому фронту атмосфера становилась все более нестабильной. Сначала самолёт как бы невзначай покачало из стороны в сторону, словно на волнах невидимого моря. Потом затрясло сильнее — вибрация пошла по всему фюзеляжу, заставив дребезжать стекла и незакрепленные предметы. Следом резко подкинуло хвост — меня прижало к ремням, а потом бросило вперед. Чтобы не «нырнуть» носом вниз, пришлось основательно напрячься, потянуть штурвал на себя. Мускулы рук и спины заныли от усилия.
Когда ты едешь на машине с передним приводом и тебя заносит, есть чёткая инструкция — руль в сторону заноса и давить на газ. Если на заднем — жать тормоз. Наверное, и лётчикам в летных училищах дают подобные инструкции на случай болтанки и сваливания. Но я не был летчиком, я не проходил этих курсов. Мне таких инструкций не давали. Поэтому реагировать на внезапные «клевки», «заносы» и подбросы я мог только интуитивно, полагаясь на смутное чувство машины и удачу. А удача, похоже, сегодня была не на нашей стороне.
Болтанка быстро усиливалась, переходя в яростную тряску. Высота падала быстрее, чем я планировал — мощные нисходящие потоки буквально вбивали нас в землю. И когда до чернеющей, клокочущей стены облаков оставалось совсем немного, всего сотня-другая метров, где-то впереди, внутри этой черноты, ослепительно сверкнула первая молния. Её свет, резкий и фиолетовый, на миг высветил причудливые башни кучево-дождевых облаков. Одновременно по лобовому стеклу с противным шлепком размазались первые тяжелые капли дождя, сразу превратившиеся в сплошной, хлещущий поток, за которым почти ничего не было видно. Нас затрясло ещё сильнее, фюзеляж застонал под напором ветра. Всё вокруг завыло — это был не просто шум, а низкий, зловещий гул, наполняющий кабину. И в этот момент совпавший с оглушительным раскатом грома порыв ветра, ударивший сбоку, едва не перевернул самолет. Я почувствовал, как машина кренится, теряет управление, и изо всех сил рванул штурвал и нажал на педаль, пытаясь выровнять крен. Сердце бешено колотилось.
Вслед за первой молнией, почти не давая передышки, ударила вторая — прямо над нами, ослепив и оглушив. Потом третья, четвертая… Через секунду всё небо вокруг замерцало яркими, рвущими сетчатку вспышками, а грохот раскатов грома слился в один сплошной, оглушительный, бесконечный вой, от которого звенело в ушах и сжимало виски. Казалось, сам воздух рвется и горит. Мы летели внутри гигантской стробоскопической дуги.
Машину швыряло из стороны в сторону, как щепку в водовороте. Мне казалось, что мои отчаянные старания удержать курс, мои рывки штурвалом и педалями ни к чему не приводят. Самолет жил своей жизнью, подчиняясь только ярости стихии. Вцепившись в штурвал мёртвой хваткой, до побеления костяшек пальцев, я пытался как-то управлять полётом, но «кукурузнику» на мои потуги было наплевать. Его кидало то вверх с такой силой, что мы едва не входили в штопор, то вниз, в пропасть воздушной ямы, от которой сводило живот. А задувавший сразу со всех сторон, бешеный ветер яростно рвал обшивку, пытаясь перевернуть нас или оторвать крылья. Сквозь вой ветра и грохот грома доносился треск и скрежет натужно работающей конструкции.
Мне уже не было никакого дела до красного самолета, до слежки, до задания. В этот момент в голове крутилась только одна мысль, один животный инстинкт: удержать машину в воздухе, не дать ей разбиться. В голову лезла всякая дрянь — картинки падения, обломков, вспышка огня… А сидящий рядом Василич сорвал с себя гарнитуру и что-то бешено кричал, размахивая руками, его лицо было искажено гримасой ужаса, но в какофонии звуков я не мог разобрать ни слова.
В один момент даже показалось, что молния ударила прямо в капот — настолько ярко, ослепляюще бело резануло по глазам где-то впереди, и самолет содрогнулся всем корпусом. Сердце остановилось. Но взрыва не последовало, огня не было — пронесло. Сквозь бешеную тряску я продолжил свою отчаянную, почти безнадежную борьбу за живучесть машины, за наши жизни. Наверное, будь хоть малейшая возможность, я бы немедленно развернулся — и к черту эту слежку, к черту всё! Но возможности не было. Мы были заперты в этом аду. И всё, что у меня пока с грехом пополам получалось — это не упасть камнем на землю. Каждый метр высоты был на вес золота.
Молясь всем известным и неведомым богам и тут же чертыхаясь сквозь стиснутые зубы, я то и дело вытягивал заваливающийся нос, восстанавливал равновесие, ловил уходящий горизонт в крошечные просветы в ливне. Видимости — ноль. Смотреть на прыгающие, смазанные вибрацией приборы — некогда и невозможно. И когда пространство впереди буквально взорвалось целой россыпью молний, осветившей на миг бурлящее море облаков снизу и мрачные своды сверху, а самолёт подкинуло с такой чудовищной силой, что он встал почти вертикально, свечкой, я отчётливо увидел в просвете между вспышками — прямо перед нами, в каких-то ста метрах, мчащееся в том же аду красное крыло с белым ромбом! Ужас сковал меня. Изо всех сил я навалился на штурвал, ожидая немедленного, неминуемого столкновения, лязга металла и огня.
Но столкновения не случилось. То ли мой инстинктивный рывок штурвалом как-то повлиял, то ли просто безумно повезло, но самолёт выровнялся из этого кошмарного положения, просев вниз. И в очередной, ослепительной вспышке молнии, пробившей мглу прямо перед капотом, я наконец-то мельком увидел землю! Темную, мокрую, с редкими перелесками и холмами. Это был спасительный ориентир.
Чем ниже летишь, тем меньше влияние верхних слоев бури, тем слабее болтанка. Но так же катастрофически уменьшается время на принятие решений. Если, имея запас высоты, ты ещё можешь подумать, попытаться найти выход, то когда цепляешь макушки деревьев, времени на раздумья не остаётся совсем. Одна ошибка — и всё.
Для меня в данной ситуации выбор был очевиден, как никогда. Пока хоть что-то видно сквозь ливень, надо снижаться еще больше, до предела. А может, и вообще сажать самолёт на ближайшую более-менее ровную поверхность, не дожидаясь, пока стихия сделает это за нас жестоко и окончательно.
Не раздумывая ни секунды, почти не глядя на приборы, я убрал газ до минимума. Мотор захлебнулся, и шум его сразу потонул в реве бури. Плавненько, но решительно потянув штурвал на себя ровно настолько, чтобы не допустить опрокидывания машины в крен или сваливания, я продолжил снижение. Земля приближалась пугающе быстро, проносясь под крылом темными пятнами полей и извивами ручьев, превратившихся в бурные потоки.
Подступившая было паника стала отступать, сменяясь ледяной, сосредоточенной решимостью. Хотя вспышки молний и раскаты грома никуда не делись, продолжая бушевать вокруг, ветер на высоте пятидесяти метров существенно стих. Бешеная болтанка почти прошла, сменившись на более плавную, хоть и сильную качку. Оставался только всесокрушающий ливень, поливавший самолет с прежней силой, заливая стекло сплошной, неразличимой водяной стеной.
Я боялся в это поверить, опасался сглазить, но, похоже, что сжалившись над нами, стихия всё-таки выпустила нас из своих железных объятий. Мы вынырнули из-под самой кромки черного фронта. Впереди, хотя и затянутое серой пеленой дождя, но уже просматривалось пространство. Свинцовая стена осталась за спиной, продолжая извергать молнии и грохот, но мы уже вырвались.
— Что это было⁈. — Василич с трудом нацепил гарнитуру, его руки все еще дрожали. Он смотрел на меня ошалевшими, полными ужаса глазами. Лицо его побледнело, как мел, а по щеке стекала струйка крови — видимо, ударился о что-то во время болтанки. — Что это было, Вась⁈ — повторил он срывающимся голосом.
Наверное, я и сам бы задал такой же вопрос, если б было кому. И если бы мог говорить. В горле пересохло. Не знаю, как летают современные лайнеры через грозу, но на старом «кукурузнике», с его тряпичной обшивкой и примитивными приборами, там делать точно нечего. И дело даже не столько в молниях. Дело в этой бешеной турбулентности, в сваливании, в потере управления, в невозможности сориентироваться. В полной беспомощности перед слепой яростью природы.
Спустившись до пятидесяти метров, и кое-как сориентировавшись по знакомым холмам и руслу речушки внизу, я наконец-таки смог развернуть самолёт в обратном направлении — прочь от этого ада. И вскоре, словно по волшебству, мы увидели над собой полоску еще не чистого, но уже и не черного неба. Оно казалось невероятно светлым и мирным после той кромешной тьмы.
И вроде бы всё, бояться нечего. Стихия осталась позади. Но даже отдалившись от грозового фронта на приличное расстояние, я всё ещё вздрагивал от каждого громового раската, доносившегося сзади, невольно ожидая, что вот-вот снова накроет, втянет обратно.
— Место запоминай, — с трудом выдавил я, обращаясь к Василичу. Голос был хриплым и чужим. — Гроза уйдёт, надо будет проверить…
— Отлетались, похоже, наши вредители… — устало, с какой-то опустошенной обреченностью вздохнул он, утирая платком кровь со щеки. Он смотрел вниз, на промокшую, темную землю, где только что бушевал ад. — Кончили свои черные дела…
— Ага. — только и смог я кивнуть, чувствуя, как адреналин начинает отступать, сменяясь дикой усталостью. — Видал, крыло оторванное пролетело прямо перед носом? Когда выравнивались. Красное, с белым ромбом…
Василич повернулся ко мне.
— А мне показалось, это хвост… — произнес он.
Вполне вероятно, что мы вообще видели целый самолёт, и просто выхватили в ослепительных вспышках разные детали, каждый свою. Но даже если он не разбился прямо тогда, шансы на это были достаточно высокими.
Уже потом, когда, долетев до станицы, мы заходили на посадку, и самолёт ещё катился по мокрому грунту, я вспомнил одну деталь. После того как мелькнуло крыло (или хвост?) с ромбом, практически сразу, почти одновременно с оглушительным раскатом грома, что-то ухнуло. Словно звук падения пробившийся сквозь грохот.
— Не знаю, там со всех сторон громыхало… — когда я спросил про это у Василича, ничего определенного ответить он не смог. Только мрачно покачал головой. На парней в салоне я не рассчитывал: обзор в маленьких иллюминаторах так себе, да и при такой адской болтанке, когда тебя швыряет по салону, вряд ли они вообще что-то видели, кроме собственного страха и содержимого желудка.
Дорулив до самого края полосы, почти к сторожке, я плавно затормозил, и дождавшись, когда машина окончательно остановится, вытянул рычаг стояночного тормоза. Характерный скрежет и щелчок прозвучали как финальный аккорд кошмарного полета. Мотор, с облегчением замолчавший, оставил после себя звонкую, непривычную тишину, нарушаемую только стуком дождя по фюзеляжу и натужным шипением остывающего двигателя.
— Такое ощущение, что три дня летали… — пробормотал я, отстегивая ремни. На всякий случай глянул на часы. С момента, как мы заметили чужой самолет над озером, прошло чуть больше часа. Это подтверждалось и стрелкой датчика топлива — оно уменьшилось не так уж катастрофически.
— И не говори… — отстёгиваясь и с трудом вставая, Василич болезненно схватился за поясницу. Лицо его скривилось от боли. — Я уж думал всё, каюк. Вся жизнь перед глазами пролетела… Как в кино.
В салоне тем временем зашевелились, послышались стоны и сдавленный кашель. В кабину ощутимо, едким кислым запахом, пахнуло блевотиной.
— Живые? — покинув своё кресло и всё так же держась за поясницу, Василич громко, с преувеличенной бодростью поинтересовался, распахивая дверь в салон.
В ответ кто-то невнятно, но с чувством выругался. Хлопнула, открываясь наружу, боковая дверь самолета. В кабину ворвался поток свежего, влажного воздуха, смешанного с запахом мокрой земли и травы. Ощутимо посвежело.
— Да ладно вам стенать… — отвечая на ругань и стоны из салона, Василич недобро усмехнулся, выходя следом за парнями на мокрую траву. — Отделались испугом, слава богу.
Отключив питание, я ещё раз всё проверил: тумблеры, рычаги. Потянулся, чувствуя, как ноет каждая мышца. Повесил гарнитуру на положенное место и вылез из кресла.
— Ты в штаб поедешь? — на выходе меня встретил Василич. Он кивнул на въезжавший в ворота аэродрома пикапчик. — Отчитаться?
Отчитаться о том, что видели — красный самолет, его гибель (предположительно), координаты — он и сам сможет. А мне сейчас, после этого кошмара в небе, смертельно хотелось поскорее проверить тот самый дом, в котором пришлось побывать ночью. Проверить, был ли это реальный визит или просто бред воспаленного сознания, вызванный усталостью и стрессом. Поэтому я отказался.
— Ну как знаешь, если что, я в штабе. — махнул он рукой, не настаивая, и залез в подъехавший пикап, едва тот остановился напротив.
Проводив его взглядом, я закрыл дверь самолёта и двинулся по мокрой траве к сторожке, в которую только что скрылись наши несчастные, побледневшие и помятые пассажиры.
Идти одному в потенциально опасное место после ночного визита не было никакого желания. Просить людей у главы станицы — тоже, не хотелось втягивать его в эти дела без лишней надобности. А парни, хоть и зеленые от пережитого, сменились, и вполне могли уделить мне ещё полчасика — раз уж глава дал команду помогать.
И я не ошибся. Выслушав мою просьбу съездить проверить один дом на окраине, особого энтузиазма они, конечно, не выявили. Но и отпираться не стали. Быстро, наскоро почистили одежду от последствий болтанки, и подогнав дежурную «буханку», дружно, хотя и без особого рвения, запихались в её салон.
Даже вопросов особо не задавали, только когда подъезжали на место, к знакомому покосившемуся забору, один из них спросил сквозь зевоту:
— А кто здесь живёт-то? Кого ищем?
Я же, пока мы подъезжали, и уже открывая скрипучую калитку, всё ещё лелеял слабую надежду: а вдруг? Вдруг произошедшее ночью было всего лишь жутким сном, наваждением усталости? Но эта надежда умерла сразу, как только взгляд упал на будку у крыльца. Лежащая возле неё, неестественно выгнувшись, собака, которую я гладил ночью, окончательно похоронила мои иллюзии. Она была мертва. Совсем.
Подойдя ближе, я остановился. Ночью, в темноте и спешке, не разглядел, как именно её убили, да и не до того было. Сейчас, при свете серого дня, присев на корточки, осторожно перевернул окоченевшее, уже холодное тельце. И почти не удивился увиденному. Из шеи собаки, в том самом месте, где позвоночник прикрепляется к голове, торчал короткий, крепкий арбалетный болт.
— Чем это её так? — спросил один из парней, подходя сзади и брезгливо морщась.
— Не видишь что ли? Арбалетом… — ответил другой, присматриваясь.
Арбалетов в селе за последний год появилось великое множество. В мастерской их наделали в избытке, и искать убийцу среди их владельцев можно было до бесконечности. Проверить болт? Сравнить с имеющимися образцами в мастерской? Но я и так видел, что он совершенно обычный, стандартный — такие массово делали и раздавали для защиты. Никаких особых меток. В любом случае, никуда эта собака уже не убежит. Решив оставить её для возможного осмотра специалистами (хотя шансов узнать что-то дополнительно было мало), я передвинул её тельце поближе к будке, и двинулся к дому.
Так же четыре ступеньки крыльца. Так же не запертая, скрипучая дверь. И та же неприятная сырость, пахнувшая в лицо при входе, смешанная теперь с едва уловимым запахом тлена.
Сейчас, при тусклом свете серого дня, пробивавшегося через занавешенные окна, всё воспринималось иначе. Интерьер казался еще более убогим и заброшенным. Но ничего нового, что указывало бы на присутствие людей, не прибавилось. Повсюду были только мои следы — грязные отпечатки сапог на пыльном полу. Они уже подсохли, но грязь отпечаталась достаточно чётко, сразу бросаясь в глаза.
Первым делом я прошёл в зал, ту самую комнату с иконой и столом, откуда в моём сне — теперь уж точно можно было так сказать — вел ход еще в одну, несуществующую комнату. Я специально подошел к той стене.
Но нет, никаких лишних дверей здесь не имелось, да и не могло быть. Стена глухая, внешняя, и за ней уже улица. Так что еще одно подтверждение бреда — налицо.
Двигаемся дальше. Мебели немного, поэтому парни с автоматами наперевес быстренько прошлись по всем комнатам: заглянули в шкафы, под кровати, за шторы. Я, движимый каким-то упрямством, даже в холодную печку залез — пусто, только зола. Заглянул в кухонный буфет — пустые банки да чашки.
Чердак осматривали особенно тщательно. Здесь, в полумраке, царил хаос. Под кучами собранного хлама — старые чемоданы, сломанная мебель, тряпье, какие-то ящики — можно было спрятать и танк, было бы желание. Мы перекидали тонну этого барахла, подняли тучи пыли, но безрезультатно. Только паутина и мышиный помет.
Оставался участок с парой сараев, баней, конюшней из шпал и допотопным колодцем. Мелкий, назойливый дождь продолжал моросить.
Начали с сараев. Старинные, сложенные из плоских камней вперемешку с глиной, снаружи они выглядели весьма внушительно, монументально. Но внутри, из-за толщины стен, места оказалось не так уж много.
Первый был приспособлен под мастерскую. Здесь стоял массивный верстак с тяжелыми тисками и наковальней. Рядом — допотопный сверлильный станок с ножным приводом — уже здешняя переделка из какого-то древнего агрегата. Вдоль стены тянулся длинный стеллаж, набитый болтами, гайками, сверлами и прочим инструментом. В углу — пара проржавевших железных бочек, какие-то картонные коробки, а в другом углу составлена садовая утварь: грабли, лопаты, вилы. Спрятать человека тут негде, ничего необычного тоже нет — обычная мастерская. Потоптавшись немного, перешли ко второму сараю.
Этот чуть уже, но немного длиннее. В отличие от первого, почти пустой. Справа от входа — квадратный лаз в погреб, прикрытый тяжелой деревянной крышкой. Под потолком, на балках, сложены доски. Возле стенки прислонены пара старых велосипеда. В погребе, куда спустился один из парней с фонариком, кроме нескольких пустых стеклянных банок, да паутины, ничего не было.
Следом баня. Очень маленькая, тесная, сложенная из бревен. Прятаться в ней негде — предбанник и крошечная парилка с полком. Я просто заглянул внутрь, и убедившись что и здесь пусто и тихо, вышел обратно.
Теперь очередь колодца и конюшни.
Колодец был старинный, внушительный, выложенный из тщательно обтесанного и плотно подогнанного камня. Сверху — навес, почерневший от времени. Железное ведро на толстой цепи. Рукоять подъёмного ворота, облупившаяся и шершавая.
Достав из кармана фонарик, я посветил внутрь. Луч выхватил из темноты влажные, поросшие мхом камни стен. Вода начиналась глубоко внизу, в нескольких метрах от поверхности, и кроме блестящей черноты, в которой отражался луч, я ничего не увидел. Хотел найти длинную палку, чтобы протыкать воду, проверить, но вокруг валялись только короткие обломки веток. Ограничился тем, что сгреб с земли увесистый камень и бросил его в черное зеркало воды. Глухое, одинокое «бульк!» было ответом. Ни всплеска, ни всплывших пузырей — только круги, быстро разбежавшиеся по поверхности и исчезнувшие.
Оставалась конюшня.
Сложенная из старых, почерневших шпал, пропитанных креозотом, она явно не ровесница каменных сараев, хотя и выглядела гораздо хуже. Кривая, покосившаяся, с пустыми оконными проемами и наполовину провалившейся крышей, конюшня давно не использовалась по назначению. Она просто медленно доживала свой век, превращаясь в руины.
Подойдя ко входу, я нерешительно остановился. Висящая на одной уцелевшей петле покореженная дверь слегка покачивалась на ветру. Когда я толкнул её, пытаясь открыть пошире, в петле что-то хрустнуло, и дверь с грохотом рухнула мне под ноги.
— Сюда ходить точно не стоит… — заглядывая внутрь в образовавшийся проем, покачал головой один из моих провожатых. Он указал фонариком вглубь. — Вон, на балку глянь.
Проследив за лучом света, я увидел причину его беспокойства: центральная несущая балка потолка была лопнута прямо посередине. Она уже сильно провисла под тяжестью обрушившейся части кровли, грозя рухнуть окончательно при малейшем толчке, дуновении ветра. А учитывая, что за ней последует и весь остальной потолок, последствия для тех, кто окажется внутри, будут плачевными.
Понятно, что внутрь мы не полезли. Это было бы самоубийством. Но вокруг я всё же тщательно обошёл, внимательно осматривая стены, землю под окнами, крышу. Искал следы, оброненные предметы, признаки недавнего присутствия.
Ничего.
— Ну что? Ещё походим, или как? — спросил один из парней, когда я закончил с безнадежным осмотром. Он зябко поежился, пряча лицо от моросящего дождя под капюшон. — Здесь явно никого нет.
По-хорошему, конечно, стоило бы ещё поискать, осмотреть окрестности… Но уже было ясно, что живых хозяев дома мы здесь не найдём. А от мёртвых, если они где-то здесь, но хорошо спрятаны, ничего не узнаем. Так что, махнув рукой, я скомандовал на выход. Очередная ниточка, едва нащупанная ночью, была потеряна. Тупик.
Уже потом, когда мы выезжали со двора, а я в последний раз смотрел на покосившийся дом, меня осенило: мы не проверили подпол! Под домом! Судя по высоте фундамента, по массивности самого строения, подпола там просто не могло не быть. Но возвращаться уже не было ни сил, ни желания. Да и, скорее всего, там тоже будет пусто. Мы уехали.
— Заходи, Василий, присаживайся. — Глава станицы, Сергей Алексеевич, встретил меня как родного, хотя на его лице явно читалась усталость и озабоченность. Он прокатился на своем кресле к столу, заваленному бумагами, и щедро налил мне крепкого чаю из большого термоса.
Василич молча стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на моросящий дождь за стеклом. Видимо, я прервал их разговор, который, судя по куче разложенных на столе и даже на полу карт и схем, находился в самом разгаре. На одной карте были нанесены жирные красные стрелы.
Я сел в предложенное кресло, с благодарностью взял в руки горячий стакан, согревая ладони, и с удовольствием отхлебнул.
— Давай ещё раз, — Василич решительно подошёл к столу.
— Здесь, в этом квадрате, траванули озеро. — Передвинул он карандаш на несколько сантиметров. — В эту сторону, на юго-запад, улетел первый самолёт — тот, что сбросил груз. А сюда, — он сделал росчерк на северо-восток, — направлялся второй, красный. — Ещё одно движение карандашом. — Примерно в этом месте мы его потеряли. И где-то в этом же районе вы — он поднял глаза и посмотрел на меня, — обнаружили группу кочевников. Так?
Я кивнул, хотя район, который он обвёл карандашом, был слишком большим. Можно было бы указать точнее, но сейчас это не имело значения.
— А вот отсюда, — Василич перевел карандаш на восток, к условным обозначениям гор, — идут обе группы скифов. И что характерно — они постоянно меняют направление движения. Не идут прямым путем к воде, а петляют, словно их гонят.
— И о чём это всё говорит? — спросил Сергей Алексеевич, откинувшись в кресле и сложив руки на животе.
— О том, что нет никаких многотысячных полчищ, надвигающихся на нас, — Василич постучал карандашом по карте. — А всё, что есть — это изнывающие от жажды, загнанные в угол кочевники, и их безжалостные загонщики.
— Интересно. И как же ты это установил? — сощурился глава, в его голосе звучал скепсис, но и интерес.
— Я почти уверен, что кто-то целенаправленно загоняет скифов, как скот, — Василич говорил уверенно, с горячностью. — Травя все водоёмы на их пути. Вынуждая бежать туда, куда нужно загонщикам.
— Эм… — замялся Сергей Алексеевич, почесав щеку. — Они же шли через реки, почему тогда не остановились там? Не попили? Реки-то не отравишь так просто.
— Ну… — Василич задумался на секунду, но тут же решительно продолжил, — рек не так много, и их тоже могли травить точечно, в местах возможной переправы или водопоя. Имея достаточное количество яда и самолеты как быстрый и эффективный способ доставки, — это вообще не составляет большого труда. Каждый день сбрасывать отраву в новые места. Держать их в страхе, в движении.
Сергей Алексеевич задумался, потирая переносицу, а я вспомнил с каким безрассудством и отчаянием нападали на нас кочевники. И если представить что высказанное сейчас предположение верно, то это уже не вызывает такого удивления. Их травят с воздуха, они понимают это, но ничего не могут сделать. А тут вдруг такая удача, отравитель сам падает, причём в буквальном смысле, им в руки.
— Версия рабочая, — наконец произнес глава, — только не совсем понятен мотив, цель. — Он проехал на кресле к столу и, крутанувшись, полез в нижний ящик, что-то ища. — Что можно взять у таких дикарей? Какую выгоду? Ради чего весь этот цирк?
— Рабов? — предположил я. — Лошадей? Скарб?
— Рабы умрут от жажды в первую очередь, — возразил глава, — лошади тоже долго не протянут без воды. А какой у них может быть ценный скарб? — Он махнул рукой. — Телеги с деревянными колесами? Бронзовые тазы? Ковры? Не та это добыча, ради которой надо городить такой огород с самолетами и ядом.
— Может, золото? — вставил Василич.
— Тоже вариант, — согласился Сергей Алексеевич, — но сколько его должно быть, чтобы тратить так много сил и средств? Тонна? Две? Только у скифов вряд ли наберётся и десятая часть. А если и так, зароют они свои сокровища где-нибудь в степи, и весь план — коту под хвост. Риск огромный, а гарантий ноль.
— Тогда, может быть, земли? — выдвинул я новую идею. — Кочевников выгоняют из их исконного ареала обитания, освобождая его для кого-то другого? Такое может быть? Кто-то хочет занять эти степи?
— Ну не знаю… — протянул глава, явно сомневаясь. — Степи и так ничьи… Кому они нужны в таких масштабах? И опять же — слишком сложно, слишком опосредованно…
В этот момент в дверь кабинета тихо постучали.
— Можно? — заглянула та самая медсестричка что сидела тогда с Аней.
— Конечно, Ирочка, проходи, — глава проехал на своё место за стол. — Что скажешь?
— Я результаты вскрытия принесла, вот. — Девушка сделала два шага к столу и протянула сложенную вдвое бумажку.
Сергей Алексеевич взял листок, развернул его. Его взгляд скользнул по строчкам, и он наморщился. Лицо его стало сосредоточенным и… озадаченным? Он медленно перечитал написанное еще раз, потом поднял глаза на медсестру, потом на нас с Василичем.

----------

Глава 13

— Что там? — Шагнув к столу быстрым, нетерпеливым движением, Василич сощурил свои подслеповатые глаза. Он наклонил голову, почти упершись носом в бумагу, и секунд двадцать сосредоточенно, с напряженным хмурым видом, разглядывал написанное. В кабинете стояла тишина, нарушаемая только тиканьем часов и его тяжелым дыханием. Наконец он недовольно выпрямился, оттопырив губу. — Никогда не мог понять, для чего писать так, чтобы никто не мог разобрать эти каракули… Будто шифровку пишут, а не медицинское заключение. Врачи, блин…
— Значит, отравление… — В отличие от Василича, глава, Сергей Алексеевич, судя по всему, разобрался в написанном. Он оторвал взгляд от документа, и его проницательные глаза устремились на девушку. Лицо его было серьезным, озабоченным. — Ирина Владимировна? — уточнил он, переспрашивая отчество, чтобы показать уважение.
— Ира, — поправила девушка, слегка смутившись, но тут же добавила с достоинством, — да, Ирина Владимировна…
— Про сам факт отравления я понял, — кивнул Сергей Алексеевич, — это очевидно. Но вот всю оставшуюся часть… — он потер переносицу, — честно говоря, разобрать не смог. Переведите нам, Ирина Владимировна, пожалуйста, на русский язык. Что конкретно там написано? — Он протянул ей бумагу обратно.
Девушка сделал шаг вперед, взяла документ, и, вернувшись на прежнее место, не глядя на текст, заложила руки за спину, сжимая бумагу.
— Это… — она начала четко, без запинки, — это названия предполагаемых ядов. Написаны на латыни, как и положено в медицинских документах. И краткое описание патологического исследования — изменений в тканях, органах.
— Тоже на латыни? — перебил Василич, все еще хмурясь.
— Нет, описание на русском, — ответила Ирина Владимировна, чуть покраснев. — Просто… я торопилась, когда писала. И почерк у меня всегда был не идеальный. — В её голосе прозвучало легкое оправдание.
— Ясно. Тогда можно вслух зачитать? — попросил Василич, уже более мягко. Его интерес явно перевешивал раздражение от почерка.
— Конечно, — кивнула Ирина Владимировна. Она взглянула куда-то поверх голов присутствующих, будто вспоминая текст наизусть, и заговорила ровным, профессиональным тоном: — Основные подозреваемые вещества из группы фосфорорганических отравляющих веществ: этиловый эфир диметиламида цианофосфорной кислоты, изоопропиловый эфир фторангидрида метилфосфоновой кислоты, пинаколиловый эфир фторангидрида метилфосфоновой кислоты… — Она сделала микроскопическую паузу, переводя дыхание. — Все восемь человек были отравлены веществом из этой группы. То есть, каким-то нервно-паралитическим ядом. Симптомы, описанные свидетелями и зафиксированные нами при поступлении, совпадают с классической картиной отравления ФОВ. И реакция содержимого желудков на перекись водорода дала характерное положительное окрашивание, что подтверждает наличие фосфорорганических соединений.
— А нормальное, человеческое название у этих… эфиров есть? — спросил Сергей Алексеевич, постукивая пальцем по столу. — Без всей этой химической кухни.
— Да, — ответила девушка без колебаний. — Зарин. Заман. Табун. Возможно, Соман. Это боевые отравляющие вещества. Разрабатывались и производились именно как химическое оружие массового поражения. Вероятно, здесь использовали один из них или их ближайший аналог.
— Так это же газ? — нахмурился глава, его брови сдвинулись. — Почему тогда упоминается содержимое желудков? Разве они его пили?
— Изначально все эти вещества — жидкости, — терпеливо пояснила Ирина Владимировна. Несмотря на юный вид, она говорила с уверенностью специалиста. — Очень летучие, сильно подверженные испарению, но всё же жидкости. Они могут быть доставлены в жидкой форме. Попадание в организм возможно не только ингаляционно, через дыхание, но и перорально — через рот, с зараженной водой или пищей. Или через кожу. Но даже если их отравили газом, содержимое желудков все равно даст реакцию, симптомы и механизм действия схожи.
— Постойте, — Василич обошел стол, подойдя к девушке почти вплотную. Его лицо выражало напряженную мысль. — А если сбросить в озеро несколько бочек такой… гадости? Что тогда будет? Эффект будет таким же мгновенным? — Он замер в ожидании ответа, его взгляд был пристальным.
Ирина Владимировна слегка отступила, но ответила четко:
— Токсический эффект для всего живого в водоеме будет колоссальным, разумеется. Но… — она покачала головой, — вряд ли эти вещества могут находиться в бочках. Их синтез крайне сложен, требует высоких технологий и чистых реагентов. Речь обычно идет о килограммах, в лучшем случае. О десятках килограмм для крупной атаки. Но не о бочках. Производство в таких масштабах… маловероятно. Да и хранить их в бочках сложно — они коррозионно-активны и нестабильны.
— А чем         можно         отравить довольно крупное озеро? — не отступал Василич, продолжая «напирать». — И так, чтобы с немедленным, видимым эффектом?
— Да много чем, — пожала плечами девушка. — Те же высокотоксичные отходы химической промышленности. Что-то на основе цианидов, хотя они тоже не массовые. Сильные пестициды, запрещенные, но еще где-то хранящиеся. Соединения тяжелых металлов в большой концентрации — ртуть, свинец. Формальдегид, винилхлорид… Вариантов много. Рыба и речные организмы очень чувствительны не только к специфическим ядам, но и к любым резким изменениям состава воды, к недостатку кислорода, к термальному загрязнению. «Мгновенный» эффект — понятие относительное. Минут 15–30 — уже почти мгновенно в масштабах водоема.
— А откуда ты так… детально знаешь про яды? — Этот вопрос Сергей Алексеевич буквально снял у меня с языка. Он смотрел на девушку с откровенным любопытством и легким подозрением. В её осведомленности было что-то… неожиданное.
Ирина Владимировна смутилась заметнее, чем раньше. Она отвела взгляд, будто её спросили о чем-то постыдном, но ответила честно, глядя куда-то в сторону окна:
— Я… я училась на фармацевта. До всего этого. Фармакология и токсикология — смежные дисциплины. А яды… — она сделала паузу, — это была тема моей дипломной работы. «Современные аспекты токсикологии фосфорорганических соединений». Ну и… — она чуть улыбнулась уголком губ, — хобби немного. Всегда интересовала токсикология. Как вещества взаимодействуют с живым. Механизмы отравлений, антидоты… Это… сложно, но увлекательно.
— Сильно, — протянул Сергей Алексеевич, и в его голосе прозвучало неподдельное уважение, смешанное с легкой долей «остолбенения». — Чаю хочешь? Горячего? — неожиданно предложил он, указывая на термос.
— Нет, спасибо, — девушка покосилась на висевшие над столом круглые часы с громким ходом. — Надо бежать, у нас ещё много работы. — Она явно торопилась уйти от неловкости.
— Понятно. Тогда не задерживаю. — Сергей Алексеевич развел руками. — Большое спасибо, Ирина Владимировна. Появится что-то новое, что-то важное — сразу сообщайте. В любое время.
Девушка кивнула, едва уловимо, и, не разворачиваясь, почти выскочила за дверь, оставив после себя легкий запах антисептика.
— Ну-с… — Глава глубоко вздохнул, откинувшись в кресле. Он дождался, когда стихнет стук каблучков по бетонному полу коридора (несмотря ни на апокалипсис, ни на грязь, женщины упорно не спешили отказываться от этого неудобного, но такого женственного вида обуви), и подкатился обратно к столу, заваленному картами. Его взгляд скользнул сначала на меня, потом на Василича. — Ну и какие мысли по этому поводу? Поделитесь, господа стратеги.
Я промолчал, переваривая услышанное. «Зарин»… Василич пожал могучими плечами и буркнул, глядя в окно на сгущающиеся тучи:
— Никаких особых. Яды — они и в Африке яды. Кто, зачем — хрен разберешь.
— А ты что думаешь, Василий? — Сергей Алексеевич вопросительно посмотрел на меня. В его взгляде читалось ожидание чего-то более вдумчивого.
— Информации не хватает, Сергей Алексеевич, — честно ответил я. — Для того чтобы сделать хоть какие-то осмысленные выводы, надо точно знать, что творится вокруг нас в радиусе хотя бы сотни километров. Кто эти люди с самолетами? Откуда? Какие у них цели, ресурсы? Пока мы видим только отдельные кусочки мозаики: отравленное озеро, самолеты, этот… — я кивнул в сторону двери, куда ушла медсестра, — доклад. А так… можно много чего напридумывать. От злобных рейдеров до безумных ученых.
— Ну, да. В общем, верно… — Глава потер виски. — А ты попробуй так… — он начал, но договорить ему не дали. Дверь кабинета с грохотом распахнулась, и ввалилась целая куча народа — бригадиры участков, начальник охраны, еще пара знакомых лиц. Громко галдя, перебивая друг друга, они тут же заполонили кабинет. Василич, буркнув что-то нечленораздельное, отошел к окну, чтобы не мешаться. Я же, поймав понимающий взгляд главы, вышел в коридор.
Постояв немного в полумраке узкого прохода, где гулял сквозняк, я спустился по лестнице вниз, намереваясь дойти до больницы. Проверить Аню, да и дядю Сашу навестить.
Погода, как назло, опять портилась. Поднялся холодный, порывистый ветер, с запада надвигались свинцовые тучи. Солнце, однако, пока не скрылось, пробиваясь сквозь разрывы, и под его косыми лучами от мокрой земли густо поднимался пар, окутывая станицу призрачной дымкой. Воздух был тяжелым, насыщенным влагой, предвещая новый дождь.
По-хорошему бы сейчас отдохнуть. Выспаться. Тело ныло от усталости после утреннего полета, мышцы спины и рук гудят от напряжения. Но, с таким бедламом в голове, уснуть вряд ли получится.
Мысли лезли всякие; и по конкретной, злободневной ситуации, и так, вообще за жизнь. Как гвозди, вбитые в череп. Недавно беседовали с Василичем, сидели у печи после рейда, и он, покуривая свою вонючую трубку, вдруг заявил, что у меня, мол, кризис среднего возраста начинается. Говорит, мол, желаемое с действительным конфликтует.
«Вот, как ты себе, — бубнил он, выпуская колечко дыма, — представлял своё будущее лет, ну, скажем, десять назад? — Машину небось хотел покруче? Вон как у тех „новых русских“, навороченную? Дом построить? — такой чтобы крепость, чтоб всем завидно? Ружье, наверное, хотел купить, дорогое, импортное, по выходным на охоту с друзьями кататься?»
Я тогда еще посмеялся, отмахнулся: «Что за чушь городишь?». А ведь он, черт его дери, попал в самую точку. Всё так и было. И машину хотел — не «жигули», а что-то солидное. И дом — основательный, с камином, может. И о ружьишке подумывал, для души. Стандартный набор мужских хотелок.
А Василич глядит на меня сквозь дым, усмехается в свои седые, как лунь, усы, и продолжает: «Ну так и сверь теперь список свой… Дом крепость заказывал? — получите, причём в прямом смысле, — крепость с валами, рвом и часовыми. Машину крутую хотел? — Так круче твоего уаза и не найти, — бронированный, с японским мотором, надежный как лом, пулемёт при надобности ставится — огонь тачка! — Да что там говорить, у тебя, кроме уаза, ещё и самолёт есть! Свой личный! Нормальные люди о таком даже и не мечтают, в кредит ипотечный вляпаются на сорок лет за коробку в панельной многоэтажке…»
И ведь смех смехом, а выходит, что мечты, оказывается, материальны. Вот только сбываются они каким-то кривым, извращенным образом. И чтобы избежать таких неприятных сюрпризов, надо было просто тщательнее, дотошнее конкретизировать свои желания. Писать списки: «Хочу дом-крепость, но чтобы соседи были адекватные, вода горячая круглосуточно, интернет скоростной и без войны с самолетами-отравителями».
Но теперь уже поздно. Машина, дом, самолёт — уже выдали. Факт. Вот только кроме этого «богатства», куда не плюнь — везде одни проблемы. Опасности. Неопределенность. Страх за близких. И последние новости — про боевые отравляющие вещества — оптимизма не добавляют вообще. Чем больше я думаю обо всем этом, тем сильнее накатывает отчаяние и бессильная злость. Иной раз, особенно в такие минуты усталости, вообще хочется наплевать на всё. Забрать Аню, собрать вещи, сесть в самолет и просто сбежать. Улететь подальше от этой затягивающей трясины. Ну а что? — самолёт под рукой, бензин еще есть, примерное место расположения портала я знаю. Шанс есть.
Наверное, предложи мне такой вариант Аня сама — согласился бы не раздумывая. Но она не предлагала. Она здесь, в этой крепости, со своими больными и ранеными, со своим долгом. А сам заговорить о бегстве… я не мог. Стыдился. Это было предательством по отношению к Василичу, Олегу, Леониду — к тем, кто останется, и в первую очередь к самому себе.
Пройдясь мимо школы и завернув за угол, я сразу наткнулся взглядом на свой уазик, припаркованный у больничного забора.
Всё как и говорил Василич — бронированный, надежный, с японским движком и местом под пулемёт на крыше. Технически — мечта. Только реальность выглядела менее радужно. За зиму он так сильно заржавел по нижним кромкам дверей, порогам и аркам, что издали казался не боевой машиной, а забытой кем-то кучей рыжего металлолома, заросшей грязью. Брызговики оторваны, стекла в паутине трещин, облупившаяся краска.
Мне-то ладно, я привык уже. А вот Ане он поэтому и не нравится. Для неё это не символ надежности, а уродливая, грязная банка на колесах. И чтобы она выехала на нём куда-то по своей воле, должны быть какие-то сверхъобъективные причины. И, кажется, я догадываюсь, какие именно заставили её сегодня воспользоваться этим «монстром».
Ну да, так и есть, — подойдя ближе, я заглянул в салон через грязное стекло. — Заднее пассажирское кресло вынуто. А те узкие сиденья третьего ряда, что обычно стоят вдоль бортов, пристёгнуты ремнями к стенкам, освобождая пространство посередине. На полу виднелись грязные разводы и несколько травинок.
Скорее всего все более-менее приличные машины заняты на периметре или в разъездах, и не придумав ничего лучше, Аня решила перевезти тела из ледника на уазике. Ледник хоть и находится не особо далеко — за первой улицей, но понятно дело, — на носилках по грязи не потащишь, да и людей свободных не напасёшься.
Не то чтобы я был сильно против, — надо так надо. Только вот радости, конечно, от этого факта не испытывал.
Задержавшись ненадолго у машины, я открыл дверь и осмотрел салон внимательнее. Коврики были сняты, видимо, чтобы не запачкать. На металлическом полу — следы грязи, но никаких явных пятен или разводов того, чего я опасался, не было. Убрали аккуратно. Убедившись, что нигде не напачкали, я захлопнул дверь и двинулся дальше, к невысокому больничному крылечку, прямо перед которым после утреннего дождя расположилась огромная, непролазная лужа, отражающая серое небо.
Кое-как обойдя её по узкой, раскисшей тропинке, я толкнул приоткрытую дверь и зашёл внутрь, сразу оказавшись в центре напряженного внимания.
И вот ей-богу, лучше бы я не заходил.
Узкий больничный коридор был буквально набит людьми. Сидели на лавках вдоль стен, стояли в проходах, прислонившись к стенам. В основном женщины — разных возрастов, от совсем юных до старух. Двое престарелых, сгорбленных дедков курили у открытой форточки в дальнем конце. Даже несколько маленьких детей копошились у ног матерей. Запах стоял тяжелый — пот, влажная одежда, табак, слезы и подспудный, едва уловимый страх. Вероятно, это были родственники тех восьмерых, кого привезли с ледника. Они ждали, когда им наконец передадут тела для прощания и похорон. Их глаза, красные от слез или просто усталые, тусклые, уставились на меня. В них читались вопросы, упрек, безысходность.
Стараясь ни на кого не смотреть прямо, никого не задеть, я буквально «проскользил» вдоль стеночки, чувствуя на себе тяжесть десятков взглядов. На ходу глухо бурча что-то вроде «соболезную…», я свернул в боковой блок, где находились палаты. Воздух здесь был чуть чище, пахло хлоркой и лекарствами.
— Вот уж кого не ждал! — Неожиданно прямо навстречу из одной из дверей выскочил Леонид. Он был всклокочен, как воробей после драки, одет в белый больничный халат, болтавшийся на нем, как на вешалке. Из-под халата торчали концы бинтов, туго перетягивающих грудь и живот. Несмотря на это, он совсем не походил на человека, которого еще вчера привезли с серьезными ранениями. Его глаза горели лихорадочным блеском.
— Проведать пришёл? — Подскакивая на одной ноге, он допрыгал до подоконника в конце коридора. Кряхтя и не без труда, умостился на нём, свесив здоровую ногу.
— Ну так, и это тоже, — ответил я, подходя. — Как там Олег? Очнулся?
Леонид достал из кармана халата кисет с табаком. Потянувшись, открыл форточку пошире, впуская струю холодного, влажного воздуха.
— Очухался, — пробурчал он, пытаясь развязать зубами тугой узелок на кисете. — Но ещё не встаёт, врачи не разрешают. Спит вроде. — Отплевываясь от махрящейся веревки, он спросил, не глядя на меня: — Я тут краем уха про самолёты какие-то услыхал. Сестричек спрашиваю — никто толком не знает, или враньё какое? Летят, говорят, чужие?
— Да нет, Лёнь, не враньё, — подтвердил я. — Всё так и есть. Летают. Двоих видели. — я кивнул в сторону окна.
Услышав это, Леонид аж поперхнулся, закашлялся. Его лицо выразило полнейшее изумление.
— Ох нифига себе… — округлил он глаза, выпуская струйку дыма. — Это ж откуда они взялись? Тут же кроме нас никого… Или не никого⁈
— Так тебе и расскажу, — усмехнулся я. — Вот поправишься, сам всё увидишь. Будет что посмотреть.
— Ну ты чёрт… — Леонид тяжело, с надрывом вздохнул. Он поерзал, пытаясь устроиться на холодном подоконнике поудобнее, и выпустив пару сизых дымных колец в форточку, выдал с досадой: — И я как назло в бинтах весь, ходить толком не могу… Олег тоже… Эх! Ладно, давай, выкладывай по порядку. А то что-то я не догоняю… С самого начала.
И пока я пересказывал ему последние события — начиная с пропавшего охранника и его жены, найденного арбалетного болта, слежки за красным самолетом, кошмарного полета сквозь грозу, до доклада медсестры о ядах, — он успел выкурить самокрутку и набить новую. Его лицо становилось все мрачнее.
— … И что думаешь делать? — спросил он наконец, когда я закончил.
— Да вот, хотел с дядей Сашей посоветоваться, — ответил я. — Он в авиации собаку съел. Может, определит по описанию или по фото, что это были за самолеты. Характеристики подскажет. Или догадается, откуда они могли взяться. Если, конечно, врачи разрешат его побеспокоить…
Но Леонид как-то странно поджался, ссутулился. Он глянул в окно, на серое небо, и тяжело, так тяжело вздохнул, что у меня внутри всё похолодело.
— Да какие уж там врачи теперь… — прошептал он хрипло. — Поздно у них спрашивать разрешения…
От его слов и тона меня будто облило ледяной водой.
— В смысле? — не выдержав паузы, спросил я, чувствуя, как сжимается желудок. — Что с ним? Он же…
— Да в прямом, — Леонид ухмыльнулся, избегая моего взгляда. — Сестра зашла, говорит, мол, самолеты чужие летают… А он как услыхал — глаза открыл, послал всех на три буквы, встал — сам не знаю как, — открыл окошко в палате, и… ушёл. Прямо в халате.
Дослушивать я не стал. Не теряя ни секунды, я развернулся и выскочил на улицу, оставив Леонида на подоконнике. Запрыгнул в уазик, завел и рванул с места, поднимая фонтан брызг из лужи.
Если куда и мог уйти дядя Саша в таком состоянии, так только к самолету. К своему Ан-2. К единственному, что осталось у него ценного в жизни.
Ворота аэродрома были открыты — видимо, въезжала или выезжала техника. Махнув рукой ничего не понимающей охране на КПП, я проехал прямо по раскисшей грунтовке к стоянке, где стоял наш «кукурузник». И мои худшие предположения подтвердились.
Дед сидел в кабине пилота. Его седая голова была видна в остеклении. Вокруг самолета суетились несколько мужиков из слесарной бригады — бригадир Степан и двое его помощников. Они что-то обсуждали, показывая на крылья, на фюзеляж. Увидев мой уазик, они обернулись.
— Ты как себя чувствуешь? — поднялся я в кабину. Дядя Саша сидел в кресле пилота, прислонившись головой к холодному стеклу. Его дыхание было поверхностным, хриплым. Лицо — серое, как пепел.
— Нормально, — прошептал он, не открывая глаз. Голос был едва слышен. — Дышать только… трудно… А так ничего… терпимо…
Я бы, может, и поверил его браваде, но бледная, почти прозрачная кожа, синюшные губы и глубокие, черные тени под глазами кричали об обратном. Он был на грани.
— Я… ребятам объяснил… что к чему, — едва слышно продолжил он. Каждое слово давалось с усилием. — Вот… тут… — он с трудом пошевелил рукой, указывая на боковой карман кресла. Я заглянул туда и вытащил несколько сложенных вдвое листков бумаги, исписанных неровным, дрожащим почерком. — Чертежи… эскизы…
Я мельком просмотрел их. Это были не профессиональные чертежи, конечно, а скорее схематичные наброски, сделанные карандашом. Но изображено было понятно: точки крепления, варианты установки пулеметов на крыльях и под фюзеляжем, схема люка в потолке кабины. Видна была рука опытного технаря, знающего машину.
— Ты с мужиками поговори… — прошептал дядя Саша, не поворачивая головы. Его веки дрожали. — А я… посплю пока… — Голос оборвался. Он вырубился мгновенно, как отключенный прибор, но слабое, хриплое дыхание еще продолжалось.
Не теряя времени, я выскочил из кабины.
— Мужики! Носилки! Быстро! Из машины!
Не задавая лишних вопросов, двое мужиков бросились к уазику и вытащили складные армейские носилки. Мы втроем поднялись обратно в кабину.
— Давайте, на счёт три поднимаем, осторожно! — скомандовал я. Дядя Саша был без сознания, легкий как ребенок. — Раз, два, три! — Аккуратно, стараясь не трясти, мы извлекли его из кресла пилота и уложили на жесткие носилки. Вынести из самолета было сложнее — мешали узкие проходы и трап. Наконец мы спустились на землю.
В больничке нас уже ждали — кто-то из охраны аэродрома, видимо, сообразил, что к чему, и предупредил по рации. Не дожидаясь, пока мы довезем его до больницы, прямо на месте, возле уазика, подбежавшая медсестра сделала ему несколько уколов прямо через одежду — что-то для поддержки сердца, дыхания. Потом мы погрузили носилки в салон, и я рванул обратно, в сопровождении медсестры.
— Что с ним? — спросил я, когда Аня появилась на пороге палаты куда увезли деда.
— Непонятно пока, — ответила она коротко, глядя мимо меня. — Как он вообще умудрился встать, дойти… — Вопрос был, конечно, риторический, адресованный скорее вселенной, чем мне. Ответа она не дождалась, резко развернулась и скрылась за дверью, захлопнув ее.
Ну а я, выдохнув, сел в машину и вернулся к самолету. Опустошенный, но понимавший, что сейчас нельзя расслабляться. У слесарей я провел почти час, обсуждая возможность установки оружия на Ан-2 по эскизам дяди Саши.
Первое предложение — пару курсовых пулеметов на крыльях — забраковали сразу. Слишком сложно: нужно усиливать узлы крепления, тянуть систему спуска. Долго, а главное — не факт, что критично нужно. Пулемет под брюхом на турели тоже не впечатлял — та же история со сложностью установки и ограниченным углом обстрела вниз. А вот люк в крыше для наблюдения за задней полусферой и ведения огня из ручного оружия при необходимости мужики пообещали сделать к вечеру. «Вырежем аккуратненько, чтобы не рвало края обшивки, крепление для крышки придумаем».
Оставалось повытаскивать оставшиеся в фюзеляже и крыльях стрелы, заправить бензин, долить масло, проверить давление в пневматике шасси — и можно было лететь в очередной рейд, теперь уже примерно зная, что нас может ожидать, и с возможностью отстреливаться.
Единственная, но гигантская проблема — заканчивающийся бензин. Если мне не изменяет память, в ангаре оставалось всего три бочки, да еще две стояли на складе в виде неприкосновенного запаса. Итого тонна. А это всего шесть часов полета при экономичном режиме. И если за эти шесть часов ничего не изменится, не найдем источник топлива или не решим проблему с отравителями, мы вообще лишимся возможности подниматься в воздух. Станем слепыми.
— Слушай, Степан, — обратился я к бригадиру слесарей, вспомнив про задумку с дельтопланами. — А если к тебе одного человека направить? Ему надо кое-что по его проекту сделать, не сложное, но очень нужное. Поможешь?
— Да не вопрос, Василий, — Степан махнул рукой. — Направляй, помогу конечно, чем смогу. — Он начал что-то говорить про материалы, но я вдруг резко поднял руку.
— Тихо! — прервал я его на полуслове, замер. — Ты слышишь? — Мне показалось, что где-то очень далеко, на грани слышимости, едва различимо на фоне ветра, гудит мотор. Не тяжелый гул нашего АН-2, а более высокий.
Степан насторожился, прислушался. Он постоял несколько секунд в оцепенении, вглядываясь в серое небо на западе, но отрицательно помотал головой.
— Неа, не слышу. Только ветер.
Но я-то слышал. Очень слабый, гораздо слабее комариного писка, но характерный, вибрирующий звук авиационного мотора. Он то появлялся, то терялся в порывах ветра. Я уже хотел было залезть на фюзеляж кукурузника, рассчитывая, что наверху будет слышно лучше. Но в этот момент где-то далеко, в том же направлении, загрохотал пулемет. Короткая, отрывистая очередь. Потом еще одна. Звук был приглушенным, доносившимся с расстояния.
— Теперь слышу! — воскликнул Степан, его глаза расширились. Он ткнул рукой в сторону западных постов, за реку. — Где-то там! На реке! Стреляют! Еще громче! — добавил он, как бы подтверждая свои слова новыми, более отчетливыми очередями.
Сомнений не было. Сработал один из вынесенных вперед постов на берегу реки.
Не теряя ни секунды, я запрыгнул в салон уаза, еще не остывшего после предыдущей поездки. Развернуться на пятачке перед самолетом было делом пары секунд. Грязь летела из-под колес. Передо мной маячило два варианта: один — напрямик, вдоль реки, по убитой, а после дождя ставшей просто непролазной дороге. Рискнуть и, скорее всего, застрять. Второй — в объезд, через внутренний периметр станицы. Дольше, но зато гарантированно доеду. Естественно, я выбрал второй вариант. Больше глядя в небо в сторону стрельбы, чем на дорогу, я собрал все имеющиеся кочки и ухабы. Машину трясло так, что зубы стучали, всё внутри грохотало и летало по салону, но скорость я не сбавлял, боясь опоздать, не увидеть. Страх пропустить что-то важное гнал вперед.
И мои усилия, кажется, не пропали даром. Когда я, перескочив хлипкий мостик через ров и преодолев невысокую насыпь внутреннего вала, выехал в чистое поле западнее станицы, то в небе, почти прямо по курсу, заметил самолет. Он планировал, снижаясь, двигаясь в противоположную от села сторону, на запад. От него тянулся слабый, сероватый дымный хвостик. Он быстро терял высоту и должен был сесть где-то километрах в трех от того места, где я сейчас находился. Расстояние было приличным, но даже так я видел, что он не похож ни на один из тех, что встречались мне раньше. Небольшой, даже скорее совсем маленький, аккуратный. Это был биплан — два крыла, одно над другим. Шасси — неубирающееся, с большими, похожими на велосипедные, колесами, но гораздо меньше и изящнее нашего угловатого «кукурузника». Что-то легкое.
Снижаясь, он сбрасывал скорость, его контуры становились четче. А я наоборот, только разгонялся, держа курс не прямо на него, а на то место, куда он предположительно должен был приземлиться — на относительно ровный участок степи за речкой.
О том, что будет потом, когда он приземлится, я не думал. Судя по размерам кабины, народа там немного — один-два человека. Но как они себя поведут, увидев подъезжающий уазик? Одному богу известно. Захотят ли поговорить? Откроют ли огонь? Я инстинктивно проверил затвор автомата, лежавшего на пассажирском сиденье.
Но тут, внезапно, когда до земли оставалось каких-то десять-пятнадцать метров — казалось, еще мгновение, и колеса коснутся степи — с самолетом случилось что-то страшное. Он не просто клюнул носом — он         сорвался        . Как будто невидимая рука с силой швырнула его вниз. Резкий, неестественный рывок, неестественный угол атаки. Какие-то доли секунды он еще пытался выровняться, крошечный силуэт в кабине отчаянно дернул штурвал, но инерция и гравитация были сильнее. Самолет не удержался, перешел в почти вертикальное пике и с дикой скоростью врезался в землю.
Я даже не уловил сам момент удара — это было слишком быстро, слишком неожиданно. Одно мгновение — изящная машина парила в последних метрах, следующее — и поле передо мной взорвалось катаклизмом разрушения. Только что он летел, и вот уже — какофония разлетающегося в пыль алюминия, ломающихся лонжеронов и рвущейся обшивки.
— Черт! Да чтоб вас! — Громко, хрипло выругался я, не в силах сдержать ярость и разочарование. В сердцах со всей силы стукнул кулаком по рулю. Сжав зубы, я впился взглядом в раскисшую дорогу, забыв на мгновение о катастрофе. Машину бросало из стороны в сторону, как щепку. Глубокая колея, наполненная жидкой грязью цвета ржавчины, поймала переднее колесо. Уазик жалобно взвыл двигателем, задние колеса бешено завращались, выплевывая комья липкой глины на лобовое стекло и капот.
Пилотов мне было не жаль. Пусть бы и сдохли. А вот за самолет… За самолет чертовски обидно. Пока пробирался сквозь грязь, я уже мысленно примерял его к нашему ангару, представлял, как он будет стоять рядом с «кукурузником», чистый, отремонтированный. Легкий, маневренный — идеальный разведчик, которого нам так не хватало. Возможность подняться в воздух вдвоем, прикрыть друг друга… Эти едва зародившиеся надежды разбились вдребезги вместе с бипланом, и горечь этой потери была острее, чем от любой неудачи в бою
Наконец, вырвавшись из грязевого плена, я подъехал ближе. Картина разрушения предстала во всей своей жестокой наготе. Удар был чудовищной силы. Носовую часть вместе с двигателем просто вырвало и отшвырнуло метров на пятьдесят в сторону. Он лежал, похожий на изуродованный кусок металла, лопасти пропеллера свернуты в бесформенный бантик, из разорванных патрубков сочилась маслянистая жидкость. Крылья сломались, как спички. Нижнее было сложено пополам под фюзеляжем, верхнее торчало вверх под нелепым углом, его расчалки болтались, как порванные струны. Одно колесо основного шасси, вырванное с корнем, проскакало по полю и плюхнулось в бурьян еще дальше, чем двигатель. Хвостовое оперение оторвалось почти полностью и лежало метрах в ста от основного обломка, похожее на сломанную стрелу. Сам фюзеляж, некогда обтекаемый и цельный, надломился посередине. Из разорванных топливных баков под днищем вытекало авиационное топливо, образуя маслянистые лужицы. И оттуда же, из-под смятого капота двигателя и из трещин в фюзеляже, валил густой, едкий, черный дым. Он стелился низко над землей, смешиваясь с паром от мокрой почвы, и нес резкий, химический запах горящего алюминия, пластика и бензина.
Опасаясь взрыва, близко подъезжать я не стал. Резко затормозил метров за семьдесят от эпицентра разрушения. Двигатель заглушил, закинул за спину автомат, сделал глубокий вдох, втягивая запах гари. И двинулся пешком к месту крушения.

----------

Глава 14

Судя по тому, что фюзеляж сохранил относительную целостность — несмотря на оторванную носовую часть и помятые, как бумага, панели обшивки — шансы на выживание у экипажа были. Кабина хоть и смята, но не превратилась в лепешку. Из-под деформированных панелей струился едкий, белесый пар — как от перегретого металла или тлеющей изоляции. Боясь не успеть, я побежал, каждую секунду ожидая что сейчас что-нибудь взорвётся.
Когда до искореженного корпуса оставалось метров сорок, порыв ветра ударил мне в лицо, принеся волну тяжелого, сладковато-едкого запаха бензина. Источник был ясен: из пробитого бака, скрытого в правом крыле, тонкой, но упорной струйкой сочилось топливо. На земле уже образовалась маслянистая лужа размером с автомобильный коврик, ее поверхность переливалась радужными разводами в отсветах пламени, начинавшего лизать хвостовую часть.
Я подбежал вплотную к фюзеляжу. Дверь кабины, сорванная с петель ударом, зияла овальным провалом под неестественным углом вверх. Чтобы забраться внутрь, требовалось взобраться на скользкий борт. Без лишних раздумий я бросил автомат на траву, и подтянулся на руках.
Внутри висела плотная, колючая пелена дыма. Он ел глаза, щипал горло, перехватывал дыхание. Видимость была почти нулевой, сквозь слезы и гарь я с трудом различал силуэты. Один пилот лежал ничком на полу кабины, другой — пристегнутый ремнями — болтался в кресле, его голова безвольно склонилась на грудь.
Отдышавшись пару секунд на относительно чистом воздухе, я нащупал ногой опору на помятой панели, с трудом взгромоздился на край борта и, свесившись вниз, ухватил того, что лежал на полу, за куртку. Понять, жив ли он, невозможно — тело было безвольным, как тряпичная кукла. Я попытался вытянуть его, но человек, хоть и не гигант, оказался тяжелым и, похоже, зацепился за что-то ногой.
Осознав, что без проникновения внутрь не обойтись, я бросил бесполезные попытки. Глубоко вдохнув, перевалился через порог, ставший теперь стеной, и спрыгнул внутрь кабины. Судя по неестественно вывернутой шее лежащего на полу, спасать его уже поздно, а вот второй, тот что в кресле, кажется чуть шевельнулся.
Дым разъедал глаза, першило в горле, хотелось кашлять, но я стиснул зубы. Действуя почти наощупь, нашел пряжки ремней. Расстегнул их с характерными щелчками. Сгреб бесчувственное тело в охапку — оно оказалось удивительно легким и, удивляясь собственной ловкости, выбросился с ним наружу, падая спиной на землю.
Высота небольшая, но упал не совсем удачно, — хорошо ничего не сломал. Поднялся кое-как на ноги, закинул лётчика на плечо, и замечая как голубоватое пламя уже подбирается к бензиновой луже, рванул прочь что есть сил.
Отбежать успел метров на пятнадцать. Дальше меня подхватила взрывная волна, и я поехал на пузе. Не знаю как такое перемещение пережил пилот, но у меня ощущения были непередаваемые.
Не раздумывая — опасаясь вторичных взрывов — я вскочил, подхватил пилота под мышки и, волоча его по земле, заковылял к машинам, уже подъехавшим к месту катастрофы.
Пикап с пулеметом на кузове, «буханка» и короткий «уаз» — прибыли почти одновременно с разных направлений. Выскочившие из машин бойцы мгновенно подхватили «трофей», освободив меня от ноши, которая внезапно стала неподъемной. Мужики в камуфляже засуетились.
— Ты как, Василий? Цел? Помощь нужна? — тормошил кто-то. Я лишь махнул рукой, показывая, что в порядке, и обернулся к эпицентру.
Пламя, охватившее остатки самолета, взметнулось высоко в небо. Густой, маслянисто-черный дым столбом поднимался вверх — этот сигнал наверняка видели за десятки километров. Горело все, что могло гореть: обшивка, остатки топлива, пластик. Нетронутыми огнем остались только вырванный и отброшенный далеко в сторону мотор, покрытый теперь копотью, да несколько бесформенных, поломанных деталей шасси.
Я закашлялся, вытирая рукавом слезы, и отвернувшись от гипнотизирующего зрелища, медленно, чувствуя каждую мышцу, побрел к группе у машин. Бойцы осторожно укладывали спасенного пилота прямо на траву, подстелив брезент.
— Да это ж баба! — громко ахнул молодой парень. — Ну точно! Гляньте!
Доковыляв ближе, я остановился. На брезенте, раскинув руки, лежала молодая женщина. Симпатичная или нет, судить трудно: лицо покрыто слоем сажи, под левым глазом зловеще распухал сине-багровый фингал. На ней были черные, облегающие джинсы из плотной ткани, короткая кожаная куртка, крепкие ботинки с тупыми носами и перчатки с обрезанными пальцами. Не абы что, а настоящая «фирма», как говаривали в Союзе.
Когда я вытаскивал ее, на голове у нее была плотная черная шапочка от шлемофона, но в процессе перетаскивания она слетела, обнажив роскошную прядь длинных, черных волос.
— Дышит! И пульс есть! — склонившись над женщиной, громко доложил один из мужиков, прижимая пальцы к запястью. Он осторожно похлопал ее по щеке.
Женщина не реагировала, лишь слабо застонала на выдохе.
Она наверняка наглоталась дыма и газов. Если я, пробывший внутри считанные секунды, до сих пор кашлял и глаза слезились, то состояние пилотессы требовало немедленной квалифицированной помощи. Скорость ее доставки к врачам напрямую влияла на шансы получить жизненно важную информацию.
— Грузите в «буханку» и везите в больничку, быстро! — я протолкнулся вперёд, и присев рядом, снял пристегнутый к ремню на поясе планшет.
Бойцы быстро расстелили на земле одеяло, бережно перекатили на него женщину и вчетвером перенесли в салон «буханки». Машина тут же рванула в сторону станицы.
Я в переноске не участвовал, но проконтролировал чтобы её нормально уложили, и теперь, дождавшись отъезда машины, повернулся к остальным, завороженно наблюдающим за агонией самолета.
— Пока всё не сгорело, надо пройтись вокруг, посмотреть, а движок тросом зацепить, и оттащить в сторону.
На мой взгляд, самым ценным трофеем, разбросанным взрывом, был именно мотор. Восстановить его вряд ли удастся, но как источник запчастей он может быть бесценен.
По-хорошему, ещё бы к самолёту поближе подойти, я, когда полез внутрь, оставил на земле автомат. Трава в том месте уже выгорела, и пока сам фюзеляж не распался на части, наверняка его ещё можно спасти.
Заглянув в багажник уазика, я оставил там планшет, прихватил длинный моток стального троса с карабином и двинулся обратно к пылающим обломкам, спасать свое оружие.
Но чем ближе я подходил, тем яснее понимал тщетность затеи. Жар от костра, в который превратился самолет, был нестерпимым. Уже в десяти метрах воздух обжигал лицо, одежда начинала дымиться, а ресницы слипались от жара. Дышать было невозможно — каждый вдох обжигал легкие.
Отойдя на безопасное расстояние, я попытался высмотреть силуэт автомата. Но в хаосе пепла, дыма и языков пламени сделать это было нереально.
— Что потерял? — неслышно подошел сзади паренек из экипажа пикапа. Высокий, чуть пониже меня, чернявый и верткий, он запомнился громким голосом и постоянно проскакивающими матерными словечками. Имени его я не знал, но сейчас это было неважно.
— Автомат… Вон, где-то возле двери.
Самой двери уже не было видно — ее поглотило пламя, но место определялось по пробелу в очаге горения.
Парень рванул было вперед, но так же, как и я, отпрянул от стены жара.
— Ща! — крикнул он и побежал к своему пикапу.
Пока его не было, я снова попытался подойти, прикрыв лицо согнутым локтем. Результат тот же — кожа начала спекаться, а куртка зашипела от жара. Бесполезно.
И когда он вернулся, держа в руках сложенную в несколько раз веревку, с чем-то похожим на большой подшипник на конце, я потихоньку «остывал» от нестерпимого жара.
— Магнит поисковый, четыреста килограмм тянет — видя недоумение на моём лице, объяснил он, и не дожидаясь ответа, стал раскручивать веревку.
— Левее! — Недолёт! — Правее! — комментировал я его неуклюжие броски. Сильно бросать он не мог, был риск примагнититься к самолёту, поэтому постоянно не добрасывал.
После нескольких неудачных попыток он наконец точно положил магнит в район двери. Раздался звонкий, металлический звук! Трос натянулся.
— Клюнуло! — удовлетворенно крякнул парень и начал медленно, с усилием выбирать веревку. Когда он подтянул магнит почти к ногам, я наклонился, чтобы рассмотреть «улов».
— Слушай… — разочарованно протянул я. — Так это не мой автомат!
Парень недоуменно посмотрел на меня, потом на примагниченный предмет — короткий ствол, характерный магазин — и развел руками.
— Ну и хрен с ним! Давай еще покидаем, а этот я себе заберу! — весело крикнул он, уже предвкушая трофей.
Но в этот момент фюзеляж с громким, предсмертным скрежетом и шипением окончательно сложился, рухнув грудой раскаленных обломков именно на то место, где должен был лежать мой АКС. Искры взметнулись фонтаном.
— Вот блин… Непруха! — искренне расстроился паренек, уже мысленно примеривавший оружие.
Присмотревшись к трофею в свете пламени, я отметил сходство с Калашом, но и отличия: более толстый, массивный ствол, иной угол изгиба магазина, другая конструкция приклада. Оружие незнакомое, не из нашего арсенала. Как я его не заметил раньше? Наверное, он выпал позже, или висел на самой пилотессе и потерялся при ее эвакуации.
Оставив оружие остывать, я присоединился к бойцам, методично прочесывавшим периметр падения. Мы собирали все, что хоть отдаленно напоминало полезные детали: обломки обшивки, оплавленные узлы шасси, клочья изоляции, обрывки шлангов. Из ценного нашли вырванную при ударе рацию — корпус треснул, но внутренности, возможно, целы; и пару бесформенных блоков, похожих на бортовые приборы. Все аккуратно складывали рядом с мотором, который уже обвязали тросами для буксировки. Ценные мелочи совали в вещмешки. Наверняка в кабине было что-то важное, но теперь это всё стало пеплом.
Пока мы работали, самолет почти догорел. От него остался лишь скелет из черных, дымящихся лонжеронов.
Оставалось проверить содержимое планшета и возвращаться. Я сел на корточки у багажника уазика, открыв трофей. Коричневая кожа чехла была мягкой, потертой в местах частого касания, с массивными латунными застежками и толстым сдвоенным плечевым ремнем. Добротная вещь.
Первым делом достал сложенную в несколько раз плотную бумажную карту. Разворачивать ее полностью не стал, лишь мельком глянул на угол — масштаб, непонятные условные знаки, надписи латиницей. Отложил в сторону.
За картой вытащил блокнот в твердом переплете, типа дневника. Листы испещрены аккуратными строчками… на английском. Печатный текст я еще кое-как расшифровывал со словарем, но рукописный был для меня китайской грамотой. Мелькнули цифры, аббревиатуры, стрелочки. Затем достал смартфон с огромным, во весь корпус, экраном. Экран ожил, показав яркую заставку с горным пейзажем, но тут же потребовал пароль или отпечаток. Тупик. Отправил его обратно.
Начатая пачка «Marlboro» — подарок Леониду, несколько шариковых ручек и карандашей, канцелярский нож с выдвижным лезвием, пара тюбиков губной помады и маленькая бархатная косметичка с зеркальцем.
Убедившись, что карманы планшета пусты, я перетряхнул его. Ничего. Потом, подумав, вытащил телефон и карту. Запихнул их глубоко под сиденье пассажира уазика. Мало ли, позарится кто. История с флешкой научила осторожности — до сих пор голова болит.
Возвращались в станицу по объездной дороге, через один из дальних постов, поэтому ехали медленно, петляя по разбитым проселкам. На подъезде к насыпи уазик все же увяз по мосты в липкой грязи. Хорошо, ребята на пикапе заметили, вернулись, выдернули.
Пока тащили, я внимательно осмотрел периметр в этом секторе. Здесь он уже подвергся серьезному «апгрейду», и масштаб изменений, особенно за такие сроки, впечатлял.
Перед основным валом появились ряды дополнительных, легких, но эффективных «ежей». Их сварили из обрезков труб, уголков и арматуры — танки не остановят, но против конницы — идеально. Длинные, тонкие, с заостренными наконечниками, они были вкопаны в землю и дополнительно переплетены колючей проволокой, образуя сплошное, колючее поле шириной метров двадцать — настоящую металлическую паутину.
Через каждые пятьдесят метров за «ежами» стояли сколоченные из толстых досок щиты с узкими горизонтальными прорезями для бойниц. Позади них змеились неглубокие окопчики на одного-двух человек. От пули такое укрытие, конечно, не спасет, но от стрел и дротиков — вполне. Между щитами и «ежами» зияли три линии зигзагообразных траншей, соединенных ходами сообщения. На брустверах и между траншеями тянулись ряды колючей проволоки в несколько нитей, кое-где утыканные пустыми консервными банками — импровизированными сигнализаторами. Преодолеть такое заграждение хоть пешком, хоть верхом, хоть на машине — проблематично.
И будь у нас достаточно боеприпасов и личного состава, я бы спал спокойно. Протяженность периметра — километров десять. Поставив через каждые двадцать метров по автоматчику, а через двести — пулеметный расчет, можно было бы не волноваться.
Но, как говорится,         «Будь у бабушки кое-что, она была бы дедушкой»        . Не было у нас ни пулеметов в достатке, ни автоматов, ни боеприпасов. Поэтому повод для тревоги никуда не делся, хотя вид организованной обороны вселял осторожный оптимизм.
Миновав КПП, я сразу направился в больницу. Не терпелось узнать о состоянии пилотессы и перспективах допроса.
В целом мне казалось, что она не так долго была в дыму, чтобы получить смертельное отравление, но ключевое слово —         «казалось»        . Реальность могла быть куда мрачнее.
Притормозив у крыльца больницы (ворота уже были открыты настежь), я на секунду замешкался, решая судьбу трофеев. Подумав, сунул сложенную карту запазуху, под свитер. Телефон оставил в тайнике под сиденьем. А планшет перекинул через плечо.
Вход в больницу был забит людьми. Всё те же родственники погибших с озера, но к ним добавились дежурные пациенты и, видимо, новые страждущие. Толпа неохотно расступилась, пропуская меня, и тут же сомкнулась сзади, как вода.
Внутри царил привычный хаос. Воздух был спертым, пропитанным запахом йода, пота, и травяных настоек. Кто-то держался за распухшую щеку, кто-то ковылял с перебинтованной ногой, старуха утешала плачущего ребенка с глубокой занозой в ладони. Доктора и медсестры метались между кабинетами.
Наши медики, при катастрофической нехватке лекарств, лечили смекалкой. Кому-то ставили компрессы, кого-то поили крепкими травяными отварами — от кашля, от живота, от нервов. Кого-то — резали. Палата хирургии никогда не пустовала. Главным спасением был спирт. Его использовали для дезинфекции, для настоек, для компрессов, в качестве растворителя и даже как обезболивающее и «успокоительное» для особо нервных. Конечно очень помогало оборудование, в какой-то степени архаичное, для нас оно было верхом технического прогресса, и как обходиться без него, теперь уже просто не представлялось.
Я всё это видел не раз, восхищался, но… свой зуб лечить все никак не решался, предпочитая полоскания дубовой корой, пока «стоматологи» набивали руку на менее «ценных» пациентах.
С трудом протиснувшись сквозь толчею в коридоре, я дошел до кабинета, где обычно работала Аня. Коротко постучал и вошел.
— Здравствуйте Василий. — за столом сидела девушка-любительница ядов, и что-то писала в пухлой тетради. На столе громоздились банки с травами, склянки с настойками, стопки бумаг.
Ответив на приветствие, я сразу спросил про новую пациентку.
— С ней как раз сейчас работают, — она отложила перо.
— Но она… жива? Шансы есть?
— Скорее да, чем нет, — ответила девушка, но тут же добавила с профессиональной осторожностью, — Хотя гарантий никаких дать нельзя. Сотрясение мозга, отравление угарным газом и продуктами горения, тупая травма живота с возможным внутренним кровотечением. Плюс шок.
Я кивнул, стараясь скрыть разочарование от неопределенности, но все же радуясь, что шанс есть. Мои усилия не пропали даром. Возможность получить информацию из первых рук еще теплилась.
— Я так понимаю, она с того сбитого самолета? — спросила девушка.
— Скорее всего. Второй пилот или штурман, — уточнил я. Конечно, она могла быть просто пассажиром, но интуиция и ее место в кабине подсказывали обратное.
Узнав, что Аня занята, и поняв, что быстрого ответа не будет, я собрался уходить. Но Ирина остановила меня:
— Погодите! У нее в карманах кое-что нашли. Сейчас принесу.
Она вышла и через минуту вернулась с небольшим пакетом. Высыпала содержимое на стол: карманный календарик-раскладушка за 1988 год с видами Парижа (Эйфелева башня, Триумфальная арка), несколько металлических скрепок для бумаг, обычная деревянная бельевая прищепка, наполовину сгоревшая хозяйственная свеча, пара монет иностранного чекана (одна с королевой) и небольшой блокнотик в тонкой кожаной обложке.
— Блокнот я заберу, — сказал я. Обложка была мягкой, потертой. — А это пока положите куда-нибудь, хозяйке потом вернете, когда придет в себя. — Я отодвинул остальные вещи.
Ирина согласно кивнула, собрав мелочи обратно в пакет.
— И, Василий, — добавила она на прощание, уже в дверях, — может, стоит выставить у палаты пост? Мало ли что… Пока она без сознания, но когда очнется…
Я согласился. Сам факт наличия в наших руках живого пилота вражеского самолета был огромной удачей. Это не рядовой боец, который знает только свой участок окопа. Летчиков вводят в курс дел. Да и экипировка, найденная карта, записи на английском — все указывало на ее неординарность.
По пути к машине я пролистал блокнот. Записей было немного. Несколько страниц с колонками цифр и непонятными аббревиатурами (координаты? Курсы? Расход топлива?), пара схематичных набросков местности с крестиками и стрелками. И… неожиданно, несколько страниц, заполненных карандашными эскизами платьев. От руки, без лекал, но с явным знанием кроя и моды. Легкие, струящиеся силуэты, детализированные вырезы, наброски узоров. Выполнено талантливо. Видимо, у этой женщины, крутившей штурвал над нашими головами, были мечты и таланты, далекие от войны.
Прямо у капота поджидал Леонид. Он заметил подъехавший уазик и теперь, опираясь на самодельный костыль, терпеливо ждал. Увидев меня, его лицо расплылось в ожидающей ухмылке.
— Я с тобой, — заявил он тоном, не терпящим возражений. И, не дожидаясь ответа, заковылял к пассажирской двери уазика, громко стуча костылем по асфальту.

----------

Глава 15

Запах табака висел в кабинете Сергея Алексеевича густым, осязаемым облаком. Лампа под абажуром на его столе отбрасывала желтоватый, неровный круг света, оставляя углы комнаты в глубокой тени. Кроме самого главы, в помещении набилось еще человек пять — знакомые лица из охраны и хозяйственников. Воздух был наэлектризован обрывками фраз, которые я успел уловить на пороге: «…опять с южного сектора…», «…следы, но не людей…», «…периметр надо подтянуть…». Обсуждали проблемы с границами зон контроля, судя по всему.
Я толкнул дверь плечом, переступил порог, и мой голос, резкий после тишины коридора, разрезал гул разговора:
— Алексеич… Поговорить надо, тет-а-тет. — Я стоял, чуть подавшись вперед, всем видом показывая спешку. — Это срочно. Очень.
Может, и стоило объяснить причину прямо здесь, с порога, сбить напряжение. Но я не мог. Как минимум, половине этих мужиков я не доверял. Делиться нашей находкой, потенциальной бомбой, с кем попало? Ни в коем случае. Пусть лучше недоумевают.
Сергей Алексеевич сидел за столом, как изваяние, лишь его глаза, острые и всепонимающие, метнулись ко мне, прочитав что-то важное в моей позе, в тоне. Он кивнул, почти незаметно, и его голос, тихий, но не допускающий возражений, прозвучал в наступившей тишине:
— Господа, погуляйте пока. Обсудим позже.
Недовольное бормотание, переглядывания, топот сапог по деревянно полу — мужики потянулись к выходу, бросая на меня косые взгляды. Я прошел мимо них к столу, ощущая спиной их недоброжелательность.
Леонид, как тень, пропрыгал следом на своей «рабочей» ноге. Его передвижение было мучительным зрелищем — он ковылял, опираясь на костыль, но упорство пересиливало. Добравшись до стола, он с облегчением плюхнулся на два стула, поставленных рядом, раскинулся, словно морская звезда, и тяжело задышал.
Сергей Алексеевич молчал, выжидающе глядя на меня.
Я расстегнул куртку, полез во внутренний карман, и осторожно, будто доставая хрупкую реликвию, выложил на полированную столешницу перед главой трофеи.
— Это… из сбитого самолета. Телефон запаролен, блокнот — сплошная абракадабра. А вот карты… — Я ткнул пальцем в аккуратную стопку потрепанной бумаги. — Могут быть… интересными.
Сергей Алексеевич сразу отодвинул в сторону смартфон и кожаный блокнот — загадки на потом. Его руки потянулись к картам. В стопке оказалось не одна, а целых три. Он взял верхнюю, аккуратно развернул ее на столе, прижав углы кусками свинца. И присвистнул. Длинно, с искренним изумлением.
— Нифига себе… Вот это масштаб…
Лист был похож на добротную советскую карту Генштаба — знакомые изгибы рек, сетка координат. Но поверх нее, словно паутина, нанесены десятки, если не сотни пометок. Тонкие линии, крестики, кружочки, штриховки, замысловатые условные знаки. И все надписи — аккуратным, но чужим почерком, четкими латинскими буквами. Английскими.
Леонид, перегнувшись через стол, с любопытством развернул второй лист. Его лицо отразило то же самое удивление. Ситуация повторялась — подробная карта, чужие метки, чужие слова.
Я взял третий. Аналогично. Полное совпадение методики.
— Это что же получается?.. — Сергей Алексеевич придвинул к себе первый лист, склонился над ним, щурясь. Его палец медленно водил по бумаге, останавливаясь на особенно густо испещренных участках. — Иностранцы? Англичане? Американцы? Кто?
Английский, конечно, язык международный. Но ставить пометки на собственных летных картах, на иностранном языке? Это был перебор. Или глупость. Но что-то подсказывало, глупости здесь не было.
— Тут так просто хрен разберешься… — Леонид ерзал на своих стульях, пытаясь найти удобное положение для ноги. — Работы на неделю, не меньше… Надо бы на комп это дело закинуть, отсканировать. А то пока мы тут пялимся, они совсем разлохматятся… — Он осторожно провел пальцем по краю карты, и тонкая бумага, прожженная в одном месте, пропитанная влагой в другом, угрожающе подалась.
Сергей Алексеевич кивнул, не отрывая взгляда от карты:
— Закинуть… Да, ты прав, Леонид. Качество скана будет лучше, чем фото, да и склеить потом все листы в один план можно. Практичнее.
Он потянулся к одному из нескольких выставленных на столе телефонов, щёлкнул выбирающим абонента переключателем. Своеобразная мини АТС отличалась простотой и надёжностью, но если отсюда звонить можно было сразу в несколько мест, то с другой стороны связь была лишь с этим кабинетом. Зато в наборе номера необходимости не было, достаточно было просто снять трубку, чтобы на другом конце провода зазвенел звонок. Глава поднес тяжелую эбонитовую трубку к уху, подождал сколько-то, потом поздоровался с невидимым собеседником, и коротко объяснив ему что требуется сделать, вернул трубку на место.
Из разговора я понял что ребята-компьютерщики сейчас на периметре, и чтобы найти их, потребуется некоторое время. С переводчиком было сложнее, нужен был человек не просто владеющий языком, но и способный разобраться во всех этих каракулях. Опять же сокращения, по трём, а то и двум буквам понять что же именно «зашифровано».
Пока ждали, решили не терять время. Достали из ящика стола потрепанный англо-русский словарик. Вооружились им и лупой. Начали с того листа, где была наша станица. Нашли ее быстро. Рядом с условным знаком — жирная надпись:         «DANGER»         и цифра         23        . С «опасностью» все ясно — мы тут не подарок. А вот «23»… Что за магия чисел? Сергей Алексеевич нахмурился:
— Может, у них шкала опасности такая? От одного до ста? — Он тут же махнул рукой, отбрасывая идею. — Бред. Двадцать три из ста? Почему не два из десяти? Откуда такая точность?
Нашли озеро. То самое, куда с самолета сбросили отраву. На карте — заштрихованный кружок и лаконичная надпись:         «EAG»        . Заштрихованный — явно «отравленный», «зараженный». А «EAG»? Название яда? Позывной экипажа? Код операции?
Кружков по карте было разбросано множество. Чистых и заштрихованных. И что настораживало: на той гипотетической линии, по которой, как мы предполагали, двигались скифы, заштрихованных точек было в разы больше, чем чистых.
Возле рек — другие метки. Короткие комбинации из двух, трех, иногда четырех букв. Многие повторялись на одной реке через определенные промежутки. Значит, отмечали не саму реку, а конкретные точки на ней. Броды? Стоянки? Места с особыми характеристиками (глубина, течение)? Загадка.
Курганы были помечены простым крестиком и надписью         «GRA»        . А наши четыре Мара были не просто отмечены, а обведены жирным кружком, и рядом стояли три жирных восклицательных знака:         «!!! GRA»        . Чего-то опасались?
Но больше всего приковывала взгляд другая закономерность. Подавляющее большинство всех пометок — и кружков, и буквенных обозначений — тянулось плотной, извилистой полосой с севера на юг, километрах в тридцати к западу от нас. Она проходила параллельно нашему сектору, но заметно дальше в степи.
— Такое ощущение, что дорога там проходит, мы ведь примерно в этом секторе караван накрыли? — перенося некоторые метки на настенную карту цветными клёпками, Сергей Алексеевич конструировал наглядное пособие.
Я знал, что в этих степях не было дорог в нашем понимании — асфальта, указателей. Были пути. Тропы, пробитые тысячами копыт и ног, вековые маршруты от воды к воде, от пастбища к пастбищу. Караваны шли по ним, оставляя едва заметные следы, которые ветер и трава быстро скрывали до следующего раза. «Шелковый путь», «путь из варяг в греки»… Здесь, видимо, проходил свой, местный «степной шлях». Мы давно подозревали о его существовании, но руки не доходили проверить.
— В этом квадрате, — подтвердил Леонид, привстав на стульях, чтобы лучше видеть карту. — Только вот загвоздка: откуда они идут? И куда?
Самые старые карты наших краев, что пылились в архиве, относились к семнадцатому веку. И были они… сказочными. С ятями на полях, с мифическими городами, с реками, текущими невесть куда. Восемнадцатый век дал чуть больше точности, но огромное пространство от Урала до Китая все равно звалось лаконично и туманно: «Тургайские степи». Кривые линии рек лишь отдаленно напоминали реальность, озера были расставлены как бог на душу положит, горные хребты стояли не на своих местах. Рассуждать о конкретных путях по таким источникам было бессмысленно. Только догадки.
— Да мало ли… — Сергей Алексеевич усмехнулся, складывая первый лист и разворачивая второй. — Из пункта «А» в пункт «Б». Хоть за хлебом, хоть за зипунами. Сейчас это не главное. — Он махнул рукой, отмахиваясь от вопроса.
Я был с ним полностью согласен. Карты — это хорошо. Пути — интересно. Но главное сейчас — понять, кто летает над нами, зачем, и какую угрозу они несут. Кто эти люди, отметившие нас как опасность? Остальное — потом.
Второй лист карты начинался от условной границы с Казахстаном (там, где в наше время ютился захудалый городишко) и захватывал первый крупный город на «чужой» территории. Пометок здесь было заметно меньше, и они казались менее значимыми: пара озер, которых не было на оригинальной карте; несколько поселков, помеченных крестиками (вероятно, «мертвые зоны», уничтоженные или заброшенные); несколько одинаковых надписей         «PIT»         — «яма»? Карьер? Ловушка?
Но третий лист преподнес сюрприз. Сначала мы его не заметили, увлекшись первыми двумя. Но когда развернули и пригляделись… Почти по всей площади карты, на протяжении всех восьмидесяти километров от станицы и дальше на юг, возле мелких, едва заметных пересыхающих озер или просто в чистом поле, стоял один и тот же символ: две короткие скрещенные палочки, как схематичный шалашик, и надпись         «PARK»        .
— Похоже на места их стоянок, — Сергей Алексеевич придвинул лупу, вглядываясь в мелкие значки. — Лагеря. Временные базы.
— Парк… — Леонид потер подбородок. — Парковка? Стоянка? Логично.
— И крайняя… — Глава провел пальцем по карте, — вот она. Как раз в том направлении, куда уходил подбитый самолет. Перед самым грозовым фронтом.
Не будь той адской грозы, застившей всё пеленой дождя, мы с Василичем наверняка бы заметили этот лагерь с воздуха. Совсем немного не хватило.
— А это тогда что? — Леонид ткнул пальцем в точку рядом с последним «шалашиком». Там тоже стояло         «PARK»        , но рядом была нарисована корявая галочка с маленькой, едва заметной точкой под ней. Как «V.».
Я прищурился. Даже со словарем перевести все эти сокращения будет адской работой. Одна комбинация букв могла означать десятки понятий. Но что они могли отметить         здесь        ? В голой степи? Ни воды, ни леса, ни возвышенностей. Ничего примечательного.
Я всегда любил головоломки. В другое время с удовольствием бы поломал над этим голову, построил догадки. Но сейчас понимал: гаданиями делу не поможешь. Единственный способ узнать правду — увидеть своими глазами.
— Надо лететь. Проверить. Этот «парк» с галочкой. — Я посмотрел попеременно на главу и на Леонида.
— Я с тобой! — Леонид тут же подался вперед, забыв на мгновение о боли.
— И я бы не отказался глянуть… — неожиданно произнес Сергей Алексеевич. — Только не сегодня. Завтра на рассвете. Идеальное время.
Я замер, не сразу поняв. Он серьезно? Собирается лететь сам? Хотел уточнить тактичнее, но Леонид опередил, выпалив:
— Ты что, сам лететь собрался? На коляске? — Его голос звучал не столько с заботой, сколько с практическим скепсисом.
— Ну да. — Глава ответил спокойно, но в его глазах мелькнул знакомый стальной огонек. Обычно он злился, когда речь заходила о его передвижениях и звучали нотки жалости. Сейчас жалости не было — был вопрос целесообразности. — А почему тебя это смущает?
— Да это ж геморрой! — Леонид был прямолинеен, как трактор. — Тебе ж дверь грузовую открывать, коляску таскать… Может, ну его?
Для обычного полета на «кукурузнике» особых неудобств не было. Да, придется открыть грузовую дверь вместо маленькой пассажирской, чтобы закатить коляску, но это пустяки. В салоне поставит кресло в проходе — места хватало. Проблема была надуманной.
— А от тебя геморроя не будет? — Глава ехидно оглядел Леонида. — Видок у тебя так себе, хромаешь как гарнизонный пудель, а все туда же… Кто кого больше задерживать будет?
Трень-трень-трень!         Резкий, настойчивый звонок настольного телефона прервал спор.
— Слушаю. — Сергей Алексеевич снял трубку, прислушался. Его лицо нахмурилось. — Ну так везите сюда, раз нашли! Я же сказал! — Он рявкнул в трубку. Послушал короткий ответ, раздраженно бросил: — Ясно! — И шлепнул трубку на рычаги. — Сейчас привезут. — Объявил он, недовольно глядя на аппарат. — Компьютерщиков и переводчика. Чую, засижусь сегодня допоздна.
Мне же задерживаться смысла не было. Основное я показал. Теперь дело за специалистами: пусть взламывают телефон, переводят блокнот, сканируют карты. Может, тогда прояснится больше. А у меня — куча своих дел. Главное — раздобыть нормальное оружие. Мой верный АК превратился в груду оплавленного хлама в том пожарище. Надеяться на него не приходилось.
Поэтому, не дожидаясь приезда «мозгового центра», я спустился вниз, к своей машине. Открыл багажник, заваленный тряпьем и запчастями. Там, завернутый в промасленную ветошь, лежал трофей — автомат со сбитого самолета. Я вытащил его. Тяжелый. Непривычно тяжелый после Калаша. Издали — ну почти клон. Присмотришься — отличия бросаются в глаза: ствол короче и толще, приклад массивнее, менее изогнутый магазин, мушка стоит иначе, предохранитель — кнопка, а не привычный флажок.
Я отщелкнул магазин. Тяжелый, полный. Достал один патрон. Медный, холодный. Не наш. Совсем не наш. Похож на 7,62×39, но… короче, толще, с более тупым носиком пули. Таких в наших арсеналах точно не было. Я таких и не видел никогда. Значит, и патроны к нему — большая проблема.
Ладно. Все равно идти на склад. Пулемет нужен был в любом случае. Да и «почтикалаш» — этот трофей — можно было попытаться обменять на что-то полезное. Шансов, что мой сгоревший АК выжил, не было вообще. Я видел, что огонь делает с оружием. Пластик течет, дерево обугливается, металл коробится, пружины теряют упругость, подвижные части намертво схватываются гарью. Остается лишь металлолом. Этот трофей был закопчен, но цел. Магазин полон. Но прежде чем из него стрелять, нужна была чистка, смазка, проверка. И, главное, запас патронов. Без них он был просто дубиной.
Завернув автомат обратно в грязную ветошь, чтобы не пачкаться о копоть, я захлопнул багажник и направился обратно в здание клуба, к «оружейке».
— Есть кто живой? — Я заглянул в приоткрытое окошко в толстой стальной двери, утыканной болтами. Положил завернутый автомат на широкий приступок под окошком. Голос гулко отдался в каменных стенах коридора.
Из глубины помещения, заставленного стеллажами и сейфами, донесся шорох, хлопнула дверь. И через пару секунд в проеме окошка возникло лицо. Коренастый мужичок, лет за семьдесят. Лицо испещренное глубокими морщинами, с крупными порами и бугристой кожей цвета старой меди. Глаза… Один — мутновато-голубой, смотрел куда-то мимо меня, в пространство. Второй… Второй был искусственным — стеклянным, неестественно блестящим, с нарисованным зрачком, который всегда смотрел прямо и неподвижно. Копейкин Пётр Петрович. Легенда и кошмар оружейки одновременно. Говорили, в прошлом — гений оружейного дела, знавший сотни видов оружия как свои пять пальцев. Сейчас — жертва склероза и старческого упрямства, способный в одну минуту блеснуть знаниями, а в следующую — забыть, зачем пришел. Его сын, нормальный парень, обычно стоял на выдаче. Сегодня мне «повезло» застать самого патриарха.
— Здравствуйте, — поздоровался я, стараясь смотреть ему в живой глаз.
Старик сморщился, будто от зубной боли. Его губы, тонкие и бледные, криво дрогнули в подобии улыбки.
— И тебе… не хворать. — Голос был хриплый, простуженный. Он переводил взгляд с меня на сверток и обратно. — Что надо? Сдать? Принять?
Я развернул ветошь, открыв черный, закопченный приклад и ствольную коробку трофея, и подтолкнул его под решетку окошка.
— На калаш махнуть бы… — пояснил я.
Старик протянул жилистые, в коричневых пятнах и старческих дрожжах руки. Взял автомат. Вес заставил его руки чуть опуститься. Он повертел оружие, ощупывая его, как слепой. Пальцы скользнули по прикладу, цевью, стволу. Потом ловко отстегнул магазин — щелчок был громким. Проверил затворную раму — щелк! Поднял автомат, прицелился вдоль стены коридора. Его живой глаз прищурился, стеклянный — безучастно смотрел в сторону. Выдохнул.
— Хорошая машинка… — пробормотал он, опуская ствол. — Только патронов… на него… у нас нет. — Он говорил медленно, с паузами, но уверенно. Он знал это оружие.
— Поэтому и сдаю, — повторил я. — Мне бы калаш.
— Немец… — Старик продолжал разглядывать оружие, игнорируя меня. — С войны еще… — Он снова щелкнул затвором, проверил ствол на просвет, заглядывая в него одним глазом. — Надежный… Но капризный… Грязи боится… нашей, степной… с песочком… — Его пальцы начали двигаться с удивительной ловкостью, несмотря на старческую дрожь. Он нажал на защелки, снял крышку ствольной коробки, вынул затворную группу. Разложил детали на грязной тряпке перед собой на подоконнике. Все движения были отточены до автоматизма. — Сейчас почищу… смажу… и пользуйся… Тридцать патронов… всяко лучше, чем ничего… Одиночными… метко бьет… Дальность… чуть послабее нашего… но для ближнего — то что надо…
Он затих, сосредоточившись на чистке. Щеткой, ветошью, спичкой с ваткой он выковыривал нагар из газоотвода, протирал детали. Бормотал что-то невнятное про «Германию», про «надежность при уходе». Я пытался вернуть его к реальности:
— Мне бы калаш… Совсем нет на складе?
Старик вздрогнул, оторвавшись от своего занятия. Его живой глаз сердито метнулся на меня.
— Автоматов — нет. — Отрезал он резко.
— Совсем? — сглотнул я разочарование.
— Совсем. — подтвердил он, возвращаясь к чистке затвора. — Два ружья стареньких… да «мосинка» одна… Ржавая… Ствол «ведет»… — Он протер детали, собрал автомат обратно с удивительной скоростью. Передернул затвор — звонко, четко. Нажал на спуск — сухой щелчок бойка. — На… — Он сунул собранный, чистый и уже слегка блестящий автомат обратно под решетку. — Чисти. Смазывай. Береги. Патронов… поищешь… — Он равнодушно махнул рукой и отвернулся, бормоча что-то себе под нос, уходя вглубь оружейки, к своим стеллажам.
Я взял теплый еще от его рук автомат. Проверил — затвор ходит плавно, спуск четкий. Он был чист, смазан и готов к бою. Неприятно, конечно, в такое время остаться без нормальной пушки, но от того что я подольше тут постою, автоматов на складе не прибавится. Отбирать у кого-то с периметра, — тоже так себе вариант, то что мы потеряли кучу оружия, знал уже весь колхоз, и перед лицом надвигающейся опасности выглядеть это будет не совсем красиво. Единственно с пулемётом узнать как дела обстоят, люк-то под него уже делают.
Забрав трофей, я развернулся и пошел по коридору к выходу. Вышел на крыльцо, спустился, сел в машину, сунул автомат на пассажирское сиденье. Ключ повернул в замке зажигания.
— Погоди, Василий! Стой!
Резкий, срывающийся от бега голос. Я резко выдернул ключ, обернулся. К машине подбежал парнишка с соседней улицы — Мишка, кажется. Лицо его было белым как мел, глаза — огромные, полные паники. Он тяжело дышал, опираясь руками о дверцу, не в силах сразу выговорить слово. По его виду, по этому дикому, животному страху в глазах, стало ясно — случилось что-то очень, очень плохое.

----------

Глава 16

— Они!.. Связали!.. Охранников!.. — он выпалил на одном дыхании, сбивчиво и быстро, слова слипались, проглатывались. — Запихнули в машину!.. И уехали!..
— Постой, не так быстро! — резко перебил я. — Кто они? И каких именно охранников?
Парень судорожно глотнул воздух, вытирая пот со лба грязным рукавом.
— Зеки! — выдохнул он. — Тех, что копали ров у западного периметра! Их там трое было под конвоем! Они охранников захватили и уехали на их же пикапе!
Побег? Здесь? Это было… неожиданно. Заключенные постоянно работали на периферии поселка — чистили канавы, разбирали завалы, копали. И ни разу — ни единой попытки сбежать! Не то чтобы не хотели или боялись — бежать-то было попросту некуда. Бескрайняя степь на сотни километров. Ближайший островок цивилизации — Город. Пешком, без воды, еды и оружия, под палящим солнцем и ночным холодом? Это было равносильно самоубийству. Именно эта безнадежность и была их главной охранной грамотой. До сегодня.
— В какой стороне? — спросил я, голос стал жестче. — И когда это случилось?
— Там! — парень резко ткнул пальцем на запад, туда, где степь сливалась с маревым горизонтом. — На запад рванули! Да, часа два назад, не меньше!
Два часа. На машине. Мои пальцы непроизвольно сжались. Два часа — это вечность. За это время можно уехать черти куда, раствориться в бескрайних просторах, забиться в какую-нибудь балку, пересидеть день, а ночью, под покровом темноты, рвануть дальше. Искать их теперь — все равно что иголку в стоге сена, даже с воздуха.
— Что-то я не пойму, — прищурился я, всматриваясь в его перепачканное землей лицо. — Почему ты только сейчас? Два часа прошло! Где ты был?
Парень заерзал, его взгляд упал на сапоги, покрытые толстым слоем пыли и глины.
— Меня… меня тоже связали! — затараторил он снова, глаза снова полезли на лоб. — Я… я долго тер веревки об острый камень в канаве! Еле порвал! Потом бежал сюда что есть духу!
— Кого-нибудь убили? — спросил я тихо. — Кто они вообще? Ты их знаешь?
— Говорю же, зеки! Трое! — он нервно мотнул головой. — Обоих охранников с собой взяли! Одного, Петровича, оглушили чем-то тяжелым по затылку, он так и не очнулся… Второй сам сдался, руки поднял, когда на него ствол навели… Не стал сопротивляться…
Я мысленно ругнулся. Нелепая арифметика охраны: трое заключенных — двое конвоиров. Три, оно конечно больше чем два, но учитывая что работают они спустя рукава, больше вид делают, арифметика получалась так себе. Если только в воспитательных целях.
— Вот, кстати… — парень вдруг вспомнил, суетливо похлопал себя по засаленным карманам брюк. — Они… они просили передать. — Он извлек из кармана потрепанный, в царапинах смартфон.
— Просили передать? — я не поверил своим ушам. Обычный, пусть и дерзкий побег начинал обретать странные, тревожные очертания.
— Да! — он сунул телефон мне в руки. — Главный из них, тот что постарше, с сединой… Сказал: «Как отвяжешься — тащи это в штаб, отдай кому-нибудь из главных».
Вот это поворот. Банальный побег моментально превратился в какую-то театральную, загадочную интригу. Я взял телефон. Корпус был теплым, липким от пота. Нажал кнопку питания. Экран коротко мигнул тусклым светом и погас. Батарея села в ноль. Хорошо, что в машине был универсальный зарядник с переходниками. Быстро дошел до «Уаза», воткнул штекер в прикуриватель, подключил телефон. Сел ждать, глядя, как на экране загорается символ батарейки и начинает медленно заполняться тонкой красной полоской. Парень стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, нервно оглядываясь.
— Там видео, — пробормотал он, когда экран наконец ожил, показав стандартные иконки. — Он, главный, прямо перед тем как уехать, сам себя снимал.
Я нашел папку с видео. В ней был один-единственный файл. «VID_001.mp4». Вес — около тридцати мегабайт. Короткий ролик. Я ткнул в него пальцем.
Сначала экран заполнило хаотичное мельтешение — земля, небо, чьи-то ноги в грязных ботинках. Потом картинка резко стабилизировалась. На весь экран — крупным планом — знакомая, обветренная, с жесткими складками у рта и холодными, словно буравчики, глазами физиономия. Раиль. За последние месяцы наши «беседы» стали почти регулярными. Я узнал бы его из тысячи. И примерно представлял, что он скажет.
«Слушай сюда внимательно, Василий,» — голос был спокоен, низок, без тени волнения или злости. Он смотрел прямо в камеру, словно через пространство и время — в меня. Убедившись, что запись идет, продолжил: «Ехать за мной не надо. Ни тебе, ни твоим. Если замечу погоню — хоть одну пылинку на горизонте — этих двоих порешу сразу. Без разговоров.» Он сделал паузу, длинную, на несколько тягучих секунд. Потом камера дернулась, показав мельком связанных, сидящих на земле у колеса пикапа охранников. Петрович был бледен как полотно, голова его бессильно клонилась на грудь. Второй смотрел в камеру испуганно-выжидающе. «Если всё будет нормально, как отъеду подальше — отпущу. Живыми. Извини, что лично не попрощался. Но, думаю, ещё свидимся. Обязательно.»
Изображение резко качнулось, мелькнуло небо, и ролик оборвался. На экране застыла стандартная заставка медиаплеера.
Я медленно опустил телефон. Последние слова… «Еще свидимся». Звучало как угроза. Но в интонации, в этом странном спокойствии, не было злобы. Была… уверенность? Предопределенность? Я не знал. Но в одном был абсолютно уверен: Раиль не бросал слов на ветер. Он был врагом. Опасным, расчетливым, беспощадным. Но врагом честным в своем роде. И за эту его железную принципиальность, за стержень, который не гнулся даже здесь, в плену, я, как ни странно, испытывал к нему невольное уважение. Если он сказал, что отпустит — отпустит. Если пообещал убить при погоне — убьет. Сомнений не было.
Появись этот парень хотя бы на час раньше… Я бы поднял в воздух самолет, отправил пару машин по возможным направлениям. Но два часа… За это время Раиль, знаток степи и мастер скрытного перемещения, мог уйти так далеко и так глубоко спрятаться, что искать его было бы безнадежной тратой сил. Единственное, что оставалось — разобраться с последствиями здесь.
— А как они подобрались? — спросил я, глядя на парня, все еще цепенеющего от пережитого. — Как смогли? У конвоя же оружие было?
Он вздрогнул, словно очнувшись.
— Самолет… — пробормотал он. — Когда самолет упал… Грохот, дым… Все головы повернули, засмотрелись… Вот они и…
Ну да. Как по заказу. Не зря Раиль говаривал, что фортуна к нему благосклонна. Везучий сволочь. Мысль о том, что падение того самолета могло быть не просто трагической случайностью, а частью чего-то большего, мелькнула и погасла, не успев оформиться.
Я устало провел рукой по лицу. Проблема зеков висела на мне тяжким грузом. Ни толку от них — только ресурсы жрут, людей отвлекают на охрану. Ни перспектив. Будь это военнопленные, можно было бы на своих поменять, а так только место занимают, и что с ними делать, непонятно. С теми кто серьёзное что-то натворил, разговор короткий, сразу к стенке, а остальных так и держим. Расстрелять — рука не поднимается, не палачи же мы. Штрафбат создать, отправить на передовую кровью вину смывать? Но мы не армия, нет ни линии фронта, ни заградотрядов. Отпустить на поруки? Кто оценит? Кто поручится? Сочтут за слабость, и тогда совсем распояшутся.
Честно? В глубине души я бы не отказался, если б они все сегодня разом сбежали. Только очень далеко и навсегда. Чтобы больше никогда не видеть эту головную боль.
— Ладно, — вздохнул я, принимая решение. — Ты давай до дома иди. Отдышись. И никуда пока не ходи. Если понадобишься — людей за тобой отправлю. Усёк?
Парень кивнул так резко, что чуть не сломал шею, мгновенно развернулся и побежал прочь, словно боялся, что я передумаю. Его фигурка быстро скрылась за углом клуба, оставив меня наедине с тревожными мыслями и чужим смартфоном в руке.
В который раз скорректировав свои планы, я поехал к тюремщикам, разбираться с остатками зеков и их бестолковыми надзирателями.
Хмурый старший смены охраны, мужик лет пятидесяти с усталым лицом, встретил меня у ворот импровизированной зоны. Он только что вернулся с объезда. Его «УАЗик» был покрыт толстым слоем пыли.
— Ну вот, — доложил он, избегая моего взгляда, перебирая связку ключей. — Этих троих нигде нет. Объехал все участки — и ров на западе, и разбор завалов у старых складов, и заготовку дров на севере. Как сквозь землю провалились. Он назвал фамилии. Раиль, его ближайший «соратник» по отсидке, и местный парень, осужденный за кражу генератора из склада ГСМ.
— Оружие у конвоя какое было? — спросил я, стараясь говорить ровно, но чувствуя, как нарастает раздражение. Потеря людей — это одно. Потеря оружия — совсем другое.
— Карабины, — ответил старший, виновато потирая висок. — «Сайга» точно у Петровича была. А у Михалыча… — он замялся, полез в толстую потрепанную тетрадь — журнал учета. — Ага, вот: охотничий карабин ТОЗ-34, двустволка. Патронов… по норме…
Ладно хоть не автоматы, подумал я. Обидно. И пикап… Старая, но надежная «Тойота Хайлюкс», дизелек. Наша рабочая лошадка.
— Топлива сколько в баках было? — спросил я, уже предчувствуя ответ.
Старший смены помрачнел еще больше.
— Бак… полный, накануне заправили. И… и в кузове, двадцатилитровая канистра с солярой. Полная. Для генератора на том участке…
Я тихо выругался. Соляры у нас пока хватало — наследие башкирского поселка. Но это не оправдание. При расходе такого пикапа по бездорожью литров 12–15 на сотню… Полный бак плюс канистра — это минимум 80 литров. Запас хода — под 500 километров. Черт знает куда они могли рвануть.
— Хорошо, — сказал я, отсекая ненужные мысли. — Загоняй всех зеков по камерам. Пусть сидят до выяснения. Сколько сейчас на работах?
— Семнадцать, без сбежавших, — отчеканил старший.
— А всего по списку?
— Двадцать шесть.
Двадцать шесть здоровых мужиков. Сидят на шее поселка. Едят наш хлеб, пьют нашу воду, тратят наше топливо на их перевозки, отвлекают наших людей на охрану. Бесполезный балласт. Головная боль.
— Точнее двадцать пять, — поправился старший, вспомнив. — Один в лазарете, еще с прошлой недели. Температура, кашель с кровью… Вроде как воспаление легких. Доктор говорит, шансов мало.
Еще одна «радость». Я кивнул.
— Ясно. Гагарин в камере? — Бывший пилот, наш «авиаконструктор», пользовался относительной свободой — отдельная камера-мастерская, доступ к чертежам. Но иногда он сам просился на легкие работы — сидеть взаперти сутками, даже в относительном комфорте, тяжело.
— В камере. Всю ночь корпел над своими бумажками. Теперь, наверное, отсыпается.
Будь у нас хоть какая-то техническая литература по дельтапланам или мотопарапланам… Но ничего не было. Ни в поселковой библиотеке, заваленной романами и учебниками, ни у жителей. Приходилось изобретать велосипед заново. Казалось бы, что проще: каркас из труб, обтяжка прочной тканью, кресло пилота, мотор с пропеллером, шасси. Но Саня Гагарин развеял мои иллюзии. Углы атаки крыла, центровка, прочность узлов крепления, управление, аэродинамика — все это превращалось в лабиринт сложнейших расчетов. Одна ошибка — и пилот разобьется о землю. А желающих стать испытателями было не так много. Придется либо ему самому, либо… мне.
Я прошел мимо старшего смены, миновал сторожку, углубился в длинный, слабо освещенный коридор. Остановился напротив камеры Гагарина. Вместо двери — массивная решетка из арматуры. Внутри — тесное пространство: узкая железная койка, застеленная серым одеялом, столик, заваленный бумагами, чертежными инструментами и радиодеталями, пара стульев, небольшой шкафчик с книгами и тетрадями. В углу — ведро с плотной крышкой — удобств в тюрьме не было, поэтому обходились по-простому. На единственном крохотном окне — такая же решетка, на подоконнике — стакан с карандашами и чахлый кактус в жестяной банке из-под тушенки. Саня спал, свернувшись калачиком на койке, лицом к стене. Его дыхание было ровным, глубоким.
Я достал связку ключей, нашел нужный, вставил в увесистый висячий замок. Металл скрипнул, щелчок замка гулко отозвался в тишине коридора. Я снял замок, повесил его на крюк в стене и с усилием потянул решетку. Она отъехала с протяжным, противным скрежетом. Спящий не шелохнулся.
— Просыпайся… Эй, Соня… — подошел к койке, толкнул его в плечо. Подвинул стул поближе и сел напротив.
Он долго не реагировал, потом медленно потянулся, упираясь пятками в торец койки, громко крякнул.
— Что, уже ужин? — пробормотал он сонно, не открывая глаз.
— Завтрак, — усмехнулся я. — Поднимайся давай.
Он повернулся, прищурился, разглядывая меня в полумраке камеры. Узнал. Разочарованно протянул:
— А-а… это ты…
— Вставай, — сказал я тверже. — А то всю свободу проспишь…
— Свободу⁈ — это слово сработало как удар электрошокера. Он буквально подскочил на койке, глаза широко раскрылись, сон как рукой сняло. — Ты… серьезно?
Возможность выйти за пределы тюрьмы мы с ним обсуждали — в обмен на работу над дельтапланом. Но это были туманные перспективы, без конкретных сроков. Для него это было чем-то вроде сказки. Теперь же он сидел на краешке кровати, смотрел на меня и явно не мог поверить, что сказка стала былью.
Я кивнул. Договоренность с бригадиром слесарной мастерской была: Саня переезжает туда, получает отдельный угол и доступ к инструментам, но под негласным присмотром всей бригады. Доверял ли я ему? В какой-то мере — да. Но после сегодняшнего побега перестраховка казалась разумной.
Он собрал свои сокровища в картонную коробку: кипы исписанных формулами и эскизами бумаг, карандаши, циркуль, транспортир, несколько радиодеталей, потрепанный учебник сопромата. Плюс его скудные пожитки. Все это уместилось в багажник «Уаза». Через полчаса я парковался у ангара, где размещалась наша слесарка.
Выйдя из машины, Саня оглядел ржавые стены, покосившиеся ворота, заваленный металлоломом двор. Ветер гулял меж грудами ржавого железа.
— Когда результат нужен? — спросил он, поправляя растрепанные волосы.
— Чем скорее, тем лучше. Но так, чтобы не пришлось переделывать из-за спешки.
За то время что мы планировали постройку дельтаплана, уже появились кое-какие наработки, я нашёл необходимые материалы, в том числе ткань, и сейчас можно было приступать непосредственно к сборке аппарата.
— Переделывать придется в любом случае, — философски заметил Саня, доставая из коробки папку с основными чертежами. — И не раз, я думаю. Но я постараюсь минимизировать ошибки.
Пройдя в открытые ворота, мы оказались в заваленном ржавыми железками, большом помещении ангарного типа. Народу здесь было не много, но шуму они создавали достаточно. Пытаясь согнуть какую-то трубу, мужики громко по ней стучали, и матерились, явно пытаясь матами заглушить звон железа.
Не увидев бригадира, я окликнул ближайшего слесаря.
— Да вон же он! — заорал тот в ответ, указывая грязным пальцем в дальний угол ангара, где у приоткрытой двери в соседнее помещение маячила знакомая коренастая фигура. — У бокса копается!
Мы двинулись между грудами металлолома, обходя лужи мазута и сварочные кабели. Бригадир, Валера, услышав шаги, обернулся. Его лицо было перепачкано сажей.
— Люк под пулемет почти готов! — крикнул он, перекрывая грохот. — Через пару часов поставим на место! — Его взгляд скользнул по мне и задержался на «почти-калаше» за моей спиной. — А это что за зверь? — спросил он с явным интересом, подходя ближе. — Не видел таких. На калаш смахивает, да не он…
— Немецкое что-то, — ответил я, снимая ремень и подавая ему автомат. — Трофейный. Патронов к нему — один рожок, тридцать штук. Больше нет.
Валера ловко принял оружие, повертел в руках, щелкнул затвором, посмотрел в ствол.
— Переделка? Или родной?
— Фабричный, вроде.
— Так гильзы можно же переснаряжать? — спросил он, возвращая автомат.
— Можно, — вздохнул я, водружая его обратно на плечо. — Только где их собирать-то? Ты приготовил место под нашего авиаконструктора? — сменил я тему, оглядываясь.
— Ага! — Валера махнул рукой вглубь ангара. — Вон, в том углу. Сейчас место расчистим — и будет как у Христа запазухой!
Мы пошли за ним, протискиваясь между станками и верстаками.
— Вот, — распахнул Валера покосившуюся дверь в подсобку. — Две шконки есть, сандаль только вытащить, а так — порядок!
Внутри было тесно и пыльно. Две старые железные койки без матрасов, пара табуреток. И огромный сейф, занимавший добрую половину пространства.
— Что вытащить? — переспросил я, озадаченно глядя на монолитную железную глыбу.
— Так сандаль, сейф то есть! — пояснил Валера, как нечто само собой разумеющееся.
— А почему сандаль? — не удержался Саня, разглядывая ржавые стенки сейфа.
— Да хрен его знает, — пожал плечами бригадир. — Отец мой, царство ему небесное, всегда так называл. Дома у нас такой же стоял, под ружье. Он его «сандалем» величал.
Странная логика, но в этом поселке многое было странным. Я вышел из «кандейки», осматривая пространство вокруг.
— С жильем определились, — подытожил я. — Теперь место под материалы. Их немало. И инструмент ему нужен будет специфический.
— Да не вопрос! — Валера махнул рукой на заваленный угол ангара. — Сейчас мужики разгребут этот хлам — и все твое. Куча места!
Действительно, место было. Достаточно, чтобы развернуться с постройкой летательного аппарата. Я еще раз предупредил Валеру, чтобы за Санькой присматривали, но без фанатизма. Оставил Гагарина осваиваться в его новом «КБ» и направился к выходу. Пора было в штаб. «Обрадовать» Совет новостью о побеге и посмотреть что они там напереводили. И пока я шел к машине, в голове снова всплыло лицо Раиля с того видео. И его слова: «Думаю, еще свидимся».
Зная о том что у нас тут происходит, — а в любом случае, всё что случалось в селе, так или иначе доходило и до зеков, он явно понимал что творится нечто странное. Тут и внезапное укрепление периметра, и появление кочевников, и непонятная гибель разведчиков, ну и, вишенкой на торте, конечно же, чужие самолёты, — словно по заказу.
И он движется в Город. Что он там скажет? Кому? И главное — что принесет нам на обратном пути? Пока единственное, что было ясно — наша тихая, трудовая передышка подходила к концу. Буря приближалась. И Раиль был ее первым вестником.
А еще я вспомнил, как однажды, в разговоре о Городе, я упомянул имя Клауса. Раиль, всегда такой разговорчивый, вдруг замкнулся. Его лицо, обычно непроницаемое, на миг исказила тень страха. Он ловко сменил тему. И другие зеки, слышавшие это имя, тоже как-то странно замолкали, отводили глаза. Что это за человек, чье имя бросает в дрожь даже таких как Раиль? Ответа у меня не было. И это незнание было тревожнее самого побега.

----------

Глава 17

Четыре месяца. Ровно сто двадцать дней с того момента, как мы, измотанные и усталые, вновь вдохнули знакомый, пыльный воздух станицы. Сто двадцать дней, насыщенных тревожной рутиной выживания, обустройства, и бесконечной борьбой с внутренним и внешними врагами. За это время столько всего случилось, но не было, не было ни единого дня, чтобы образ Клауса не всплывал в памяти.
Вроде бы все просто — логика подсказывает: плюнуть да растереть. Мы здесь, в относительной безопасности за стенами родного дома, а он… Где он? Чего о нем думать? Но не получалось. Каждый раз, когда в разговоре мелькал Город, перед глазами вставал он: невысокий, чуть сутулый, с этим пронзительным, всевидящим взглядом из-под нависших бровей. Первая встреча — когда он материализовался из ниоткуда, будто сама Степь его выплюнула. Потом его «гибель» на озере. Рынок рабов, где он появился снова, живой невредимый. Разговор у охотников, полный недомолвок и странных предостережений. Все эти события были настолько выбиты из колеи обыденности, настолько абсурдны и нелогичны, что даже реакция Раиля и его головорезов воспринимались потом как нечто будничное, почти нормальное. На их фоне Клаус казался… внесистемной ошибкой.
Иногда, в редкие минуты тишины, меня посещала крамольная мысль. А человек ли он вообще? Может, Клаус — такая же неотъемлемая и иррациональная часть этого нового, перевернутого мира, как древние курганы, хранящие свои временные аномалии? Как ожившие мумии в цехах мертвого завода? Нечто природное, стихийное и совершенно непостижимое. Узнай я сейчас, что он замешан во всем, что творится вокруг станицы — в этих странных передвижениях на горизонте, в пропаже людей, в нарастающем напряжении, витающем в воздухе, — я бы, наверное, даже не удивился. Просто вздохнул бы: «Ага. Ну конечно. Он».
Погруженный в эти тягучие мысли, я почти не заметил, как «Уаз», послушный накатанному рефлексу, сам вырулил к перекрестку с четвертой улицей и свернул к дому. Очнулся лишь когда резина с тихим ворчанием замерла на утрамбованной земле возле наших ворот. Первым порывом было тут же развернуться и уехать. Но из окна детской уже мелькнули любопытные лица. Заметили. Будет неправильно проехать мимо. Да и горло пересохло, в животе с вчерашнего вечера пусто. Заодно и перекушу, силы подкреплю.
Заглушив подрагивающий мотор, я вылез из кабины, ощущая знакомую ломоту в спине. Автомат Калашникова, привычно висевший на ремне через плечо, тяжело стукнул прикладом о дверцу. Подошел к калитке, нащупал пальцами в щели две тонкие, туго натянутые пружины. Дернул их, раздался глухой щелчок, и калитка, освобожденная от внутреннего засова, подалась внутрь.
Пройдя по узкой тропинке вдоль дома, мимо аккуратно подбеленных стен, я свернул к крыльцу — невысокому, деревянному, скрипучему. И замер. Из трубы летней кухни, пристроенной сбоку, валил густой, почти белый дым.
— Пули лью, — раздался из-за двери голос сына, едва я приоткрыл ее и заглянул в полумрак, нарушаемый лишь светом из маленького окошка да трепещущим пламенем в топке печки. — Свинца нашёл здоровый кусок в старом сарае, вот и решил пополнить запасы.
Стол рядом с печкой был превращен в импровизированную мастерскую. Самодельная пулелейка из стальной трубы, десяток жестяных консервных банок разного калибра — одни с оплавленными краями и застывшим серым металлом внутри, другие еще пустые. Рядом — плоскогубцы с облупившимися ручками, молоток, куски наждачки, жестяная воронка. На полу, прислоненное к побеленной известкой стене, стояло ружье которое я не так давно выменял на складе на нашу старую двустволку. Длинное, с массивным стволом и угловатым прикладом.
Хоть и гладкоствольное, било оно куда точнее старого. Особенно если не жалеть пороха и вогнать в гильзу потяжелее пулю — грамм под тридцать. Я проверял: в безветрие, прицелившись повыше мишени, чтобы компенсировать солидное падение пули, мог попасть в ростовую фигуру с двух сотен метров. Для «дробовика» — результат более чем достойный. Плюс — самозарядка. Нажал на спуск — выстрел, отдача, автоматически выброшена гильза, подается новый патрон. Опустошить магазин можно буквально за пару секунд. Правда, магазин всего три патрона. Ну и, что немаловажно в наших реалиях, — чудовищное останавливающее действие. Тридцатиграммовая, калиберная пуля, похожая на крошечную минометную мину, на испытаниях буквально разрывала в щепки четыре скрепленных вместе сосновых доски толщиной 25 мм каждая, и, ударившись в кирпичную стену за ними, оставляла на ней приличную выщерблину. Стрелять из этой дубины, конечно, не сахар — отдача солидная. Но для того, к чему мы негласно готовились — отражения нападения на станицу, — это было подходящее оружие. Бить в гущу наступающих, да на вылет — то, что нужно.
— Девочки дома? — спросил я, разглядывая творческий, но основательный бардак на столе и десятки уже отлитых, аккуратно сложенных в коробку из-под патронов 12 калибра, блестящих свинцовых цилиндриков.
Сын отложил в сторону закопченные плоскогубцы, которыми только что снимал разогретую пулелейку с печки, и вытер испачканные руки о потертые штаны.
— Да, с утра убирались, потом на огороде пололи, поливали. Сейчас я им телефон разрешил. Играют во что-то. А ты, наверное, есть хочешь? — уловил он мой взгляд, скользнувший по стоящим тут же на табуретке двум тарелкам с остатками яичницы и крошками черного хлеба. Видимо, готовить полноценно они не стали, ограничились быстрым перекусом прямо здесь, не отходя от «производства».
Я кивнул, почувствовав, как желудок судорожно сжался при упоминании еды.
— Тогда я сейчас эту партию вылью, — он кивнул на консервную банку из-под тушенки, где на дне поблескивала лужица расплавленного свинца, — поставлю остывать, и яичницу быстренько пожарю. Ты иди пока в дом, я через десять минут принесу.
Я снова кивнул, благодарный за заботу, и, прикрыв за собой дверь в летнюю кухню, вышел на солнце. Вместо того чтобы идти в дом, не удержался и прошелся вдоль огорода.
И снова, как каждый раз, меня охватило тихое восхищение. Все ровненько, как по линеечке. Ни единой лишней травинки на аккуратно взрыхленных междурядьях. Посадки — одна к одной. Ряды картошки — ровные. Грядки с рассадой — окученные, с четкими бортиками. Канавки для полива — прямые, без размывов. Всё по правилам, всё идеально.
Огород мы сажали и раньше, до всего этого кошмара, конечно. Копались на шести сотках, выращивали помидоры-огурцы для летних салатов. Но такого… такого порядка, такой военной дисциплины на земле не было никогда. Теперь это уже не хобби, а вопрос выживания.
Картошка — почти две сотки, темно-зеленые кусты уже сомкнули листву. Далее — стройные ряды капусты, их широкие листья ловили солнце. Грядки с помидорами — рассада окрепла, некоторые кусты уже цвели желтыми звездочками. Перец и баклажаны — пока скромные, но крепкие кустики. Несколько длинных гряд огурцов, их плети уже начали цепляться за натянутые бечевки. Круглые лунки с раскидистыми листьями кабачков и тыкв. Вдоль забора, создавая живую изгородь, тянулись вверх стебли кукурузы и вилась фасоль. За сараем, в тени, — морковь, петрушка, укроп, лучок. В самом углу, у компостной кучи, буйствовал вечнозеленый хрен, а рядом скромно ютились несколько кустиков мяты, наполняя воздух прохладным ароматом.
Если… Если все это даст урожай, если не сожжет засуха, не съедят вредители, не вытопчут… Тогда мы сможем прокормить не только себя, но еще как минимум такую же семью.
Единственное, что вызывало у меня сомнение — картошка. Не хватало семенного материала. Пришлось проращивать все, что было, даже мелкую, и резать крупные клубни на части с глазками. Говорят, практика обычная, но сам я так никогда не делал. Боялся гнили, слабых всходов. Глядя на уже подросшие, вроде бы здоровые кусты, твердой уверенности все равно не было. Только надежда.
Пройдясь до сарая, и обратно, вдоволь налюбовавшись посадками, я всё же направился к крыльцу дома.
Не знаю, что сработало — усталость, накопившаяся за день, или просто привычная безопасность родных стен, но стоило мне переступить порог и вдохнуть знакомый запах дома, как на меня навалилась волна сонливости. Вот прямо физически: веки налились свинцом, в висках загудело, тело потребовало немедленно горизонтального положения. «Хоть спички в глаза вставляй», — пронеслось в голове. Спать как лошадь, урывками, в любых условиях я уже научился. И сейчас, стоя в коридоре, точно знал — если сяду, усну мгновенно. А то и рухну. Значит, стоять. Или выйти обратно на воздух.
Дойдя до зала, заглянул в приоткрытую дверь детской. Девочки сидели, склонившись над старым, но ещё живым смартфоном, уткнувшись в экран. Их пальчики быстро стучали по стеклу. По довольным сосредоточенным лицам и тихому пиканью из динамика было ясно — они в игре, в своём мире. По-моему, даже не заметили моего появления. «Ну и ладно, — подумал я с теплотой. — Пусть занимаются. Хоть какая-то радость».
Тихонько, стараясь не скрипеть половицами, прошагал обратно в коридор. Рука сама потянулась к ручке холодильника. Открыл. Внутри — пустота. Я знал это. Знал прекрасно. Но всё равно открыл. И закрыл, ощущая знакомый стыд за этот бессмысленный ритуал. Даже спустя целый год, он заставлял меня это делать. Говорят, привычка — вторая натура. Это как у собачек Павлова: единожды вбитый рефлекс работает всю оставшуюся жизнь. И самое дурацкое, что я делал это не на автомате, не походя. Нет. Я целенаправленно подходил, брался за ручку, все понимая и осознавая абсурдность. «Ну что, холодильник, как дела? Пусто? Ну ладно…» Аня постоянно ругала, говорила, что так скоро дверка отвалится. И я всё понимал, умом. Но пройти мимо этого белого, манящего ящика, хранителя былого изобилия, всё равно не мог. Как проклятие какое-то.
Пройдя на кухню, заглянул в плетеную хлебницу. Тоже пусто. Но тут другой случай. То, что хлеба там нет, я знал доподлинно. Мука — на вес золота, пекли редко. Но иногда Аня, всё же готовила тоненькие, почти прозрачные лепешки на сухой сковороде. И если меня не было дома, она оставляла мне парочку тут, в хлебнице. Эта проверка была тоже осмысленной, хоть и почти всегда бесплодной.
Чтобы не поддаться навязчивой дремоте, боясь, что ноги сами пойдут к дивану, я еще раз прошелся обратно в коридор. И тут взгляд упал на вешалку. Среди нашей обычной одежды висел тот самый плащ — длинный, темно-серый, из плотной ткани, экспроприированный мной у «горе-сторожей» в ту дождливую ночь. Дыры уже не было — Аня старательно её заштопала, и возвращать его можно с чистой совестью.
Я снял плащ с вешалки, ощущая его немалый вес и грубую фактуру ткани. Поискал глазами какой-нибудь пакет, чтобы не нести его просто так. На кухне — пусто. В коридоре — тоже. Пожал плечами, свернул плащ в тугой рулон, прихватив под мышку. Дойду так.
— Мама сказала, что плащ она зашила, и постирала, — раздался тихий голосок. Я вздрогнул — бесшумно подкралась младшая дочь. — А всё из карманов положила на обувную тумбу. Вон там. — Она показала пальчиком на невысокую деревянную тумбочку у входной двери.
— Круто. Спасибо, солнышко, — поблагодарил я, стараясь, чтобы голос звучал нормально, несмотря на усталость. На тумбочке, рядом с щеткой для обуви, действительно лежал небольшой фонарик и какой-то, свёрнутый в несколько раз листок бумаги.
И тут меня будто обожгло. В голову мгновенно ворвались обрывки не самых приятных воспоминаний о той дождливой ночи, а именно о второй её половине, той, что мне… приснилась? Лежащий на тумбе листок был точь-в-точь такой же, какой давала мне в том сне женщина. Вырванный из тетради в косую линейку, с характерной красной полоской поля слева.
Морщась, я мысленно отмахнулся от этих дурацких, тревожных воспоминаний. Ничем другим, кроме как жутким совпадением, это быть не могло. Просто бумага одинаковая. И всё. Взяв себя в руки, я решительно развернул листок.
Слева направо, чётким, размашистым, почти каллиграфическим женским почерком, там было написано всего одно слово:         Колодец.
Без пояснений. Просто: «Колодец».
И хотя рациональная часть мозга кричала, что это полная чушь, бред, совпадение, я не мог отвести взгляда от этой надписи. Буквы будто впивались в сетчатку.
Ко-ло-дец.         Старинный, сложенный из грубого камня, с почерневшим деревянным срубом сверху и намотанной на ворот ржавой цепью. Когда я осматривал двор в поисках хозяев или следов, я подходил к нему, заглядывал внутрь. Воду проверять не стал, поленился, счел маловажным. И вот теперь этот листок.
Ехать? Сейчас? Проверять колодец? На основании бумажки, найденной в кармане чужого плаща? На основании сна?
— А ты точно помнишь, что эту бумажку мама достала именно из кармана         этого         плаща? — снова обратился я к дочери. Может, она ошиблась? Может, это просто случайный клочок, Аня записала что-то по хозяйству?
Но дочка очень уверенно покачала головой, ее глаза были серьезными:
— Точно! Я сама видела, как мама вытряхивала карманы. Там был этот фонарик, и эта бумажка. Она сначала хотела выкинуть, даже немножко смяла, но потом разгладила и положила сюда, сказав: «Папе отдашь».
Мистика. Чертовщина. Или… Проверить, в общем-то, недолго. Было бы чем. Надо багры длинные, или крюки на веревке. Ни багров, ни специальных крюков у меня в хозяйстве не водилось. Но я точно знал, где их можно взять — у наших «коммунальщиков», бригады, что занималась ремонтом всего подряд и имела в своем ангаре всё, от труб до ручных лебедок.
Кое-как сдерживая внезапно нахлынувший порыв немедленно рвануть сломя голову, дождался, когда сын принесет дымящуюся сковороду с яичницей, щедро сдобренную кусочками сала и луком.
Пока я ел, сын высыпал на стол новую партию отлитых пуль — аккуратных, серых цилиндриков. Их было уже почти сотня — солидный арсенал. Я кивнул одобрительно, похвалил за работу. Выпил кружку прохладной воды из глиняного кувшина.
— Спасибо, сынок. Всё отлично. Я поехал, — сказал, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Дела ещё есть.
— Будь осторожен, — он проводил меня взглядом, в его глазах мелькнуло что-то взрослое, понимающее.
Сонливость отступила, сменившись тревожной собранностью. Сел в кабину, бросил свернутый плащ и фонарик на пассажирское сиденье. Завел двигатель.
— Надо один колодец проверить, — объяснял я бригадиру уже через пятнадцать минут, стоя рядом с его ангаром. Он, коренастый, с руками как лопаты, вытирал ветошью масляные пятна с гаечного ключа.
— А что найти-то хочешь? Золото КПСС? — усмехнулся он.
— Точно не знаю, — честно ответил я. — Но по предчувствию… скорее всего труп. Или трупы.
Бригадир перестал улыбаться. Поморщился, словно от зубной боли.
— Глубокий?
— Не особо. Но и не мелкий. Десятая улица, третий дом от поворота на Советский переулок, с мансардой. — Я хорошо помнил особенности грунтовых вод в станице. Близость воды к поверхности сильно различалась. С первой по шестую, до самого переулка, вода появлялась уже метрах на пяти. А на тринадцатой люди бурили скважины по двадцать метров и больше, и то не всегда с успехом. В той же части села, что повыше, за Советским переулком, вообще можно было бурить хоть сотню — воды пригодной было мало. Тот дом был на границе «мокрой» зоны.
— Ладно, — бригадир тяжело вздохнул, отложил ключ. — Ты пока место в машине приготовь, так, чтоб трубы двухметровые влезли. Будем багор собирать. — Он повернулся и скрылся в полутьме ангара, где стояли стеллажи с разным железным хламом.
Я много чего длинного возил на своем УАЗике — и доски, и трубы, и даже не сдутую лодку однажды. Прекрасно знал, что двухметровые трубы поместятся легко. Но на всякий случай открыл заднюю дверь, сдвинув в сторону мешок с какими-то тряпками, ящик с инструментами и пару пустых канистр. Заглянул под передние кресла — пространства достаточно.
— Забыл чего? — раздался голос. Из боковой двери ангара, щурясь от яркого солнца, появился Гагарин. Весь в пыли и мазуте, переодетый в какие-то выцветшие, промасленные рабочие штаны и рваную тельняшку. Чумазое лицо и руки говорили, что он уже вовсю вкалывает над своим проектом.
— Да так, кое-что проверить нужно, — ответил я. — Как там дела? Осваиваешься?
— Чищу, мою, убираю, — довольно ухмыльнулся он, показывая черные от пыли зубы. — Грязищи — по колено! Сейчас должны подвезти алюминиевые профили и трубки для каркаса, под них место расчищаю. Стол приличный отжал себе, кровать нормальную, мужики из одного заброшенного дома подогнали! Ещё бы одеяльце какое-то, да подушку. Не подсобишь, а? — Он смотрел на меня с надеждой.
— Подсоблю, конечно, — кивнул я. С одеялами и подушками у нас проблем не было. Когда «разгружали» поезд, я предусмотрительно «отложил» несколько полных комплектов постельного белья, столько же матрасов и подушек. Как раз на такие случаи. — Вечерком заеду, привезу. Только не подведи с делом.
— Спасибо, дружище, очень выручишь! — Гагарин искренне расплылся в улыбке. — Главное не забудь!
— Ты лучше скажи, когда сборку начнешь? — спросил я, возможно, резковато. В другое время я бы не торопил, дал бы человеку освоиться. Но в свете последних событий хотелось поскорее получить результат. Отправлять разведку на машинах — опасно. Гонять кукурузник — дорого в плане горючки. А вот такой легкий «глаз в небе» пришелся бы сейчас в самый раз.
— Как только материалы подвезут, так сразу в бой, — уверенно заявил Гагарин. — Инструмента тут — завались! Дрели, шуруповерты, ключи, болгарка… Помощников мне двоих выделили — парни с руками. Думаю, завтра к вечеру уже будет на что посмотреть.
— Так быстро? — не скрыл удивления я. При всех своих надеждах, никак не ожидал такой прыти.
— Ну не лететь, конечно, — усмехнулся Гагарин. — За сегодня раму собрать хочу, основные силовые элементы. Завтра по месту с мотором определимся, крепления сварю. Думаю, пару дней на установку мотора и управления уйдет. Потом — ткань натягивать, тросы ставить. К выходным, если не подведут с материалом, попробуем. Взлетит — потом уже доводка.
В этот момент, громыхая железом, появился бригадир. Он нес несколько отрезков трубы, явно от разобранного ручного бура для земли — те самые «колена» с резьбой на концах.
— На вот, — поставив железки с лязгом передо мной на бетон, он вытер со лба крупные капли пота. — Справишься? Или помощь нужна?
Одному с таким делом, да еще если там действительно что-то тяжелое (а трупы, да еще мокрые — это очень тяжело), точно не управиться. Поднять, зацепить, вытащить — нужны руки.
— Нет, конечно, — ответил я. — Мне бы пару ребят крепких в помощь. Ненадолго. Час-полтора максимум.
— Я могу! — тут же вызвался Гагарин, отложив свою ветошь. — Пока мой материал не привезли — свободен.
Бригадир пожал могучими плечами, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читалось легкое неодобрение.
— Ребята, конечно, есть. Но ты уж определись, что тебе важнее, — он кивнул в сторону ангара, — люк в твоём «орле» доделать, или трупы по колодцам шукать? Дело хозяйское.
Люк был важен. Но сегодня я никуда лететь не планировал, время шло к вечеру, да и адреналин от записки толкал действовать немедленно. Поэтому я все же забрал в довесок к Гагарину еще двоих коренастых, молчаливых мужиков из бригады — Сашу и Петровича.
Загрузились молча. Трубы, болты для соединения, веревка, фонари — все уложили в багажник. До места рукой подать. И через пару минут, так же молча, выгрузились напротив того самого дома с мансардой. Солнце уже клонилось к закату, бросая длинные тени.
Раскрутив намотанную на калитке проволоку, я зашел во двор.
Внешне здесь ничего не изменилось с моего последнего визита. Трава чуть подросла и мёртвой собаки на месте уже не было, а её ошейник вместе с цепью лежал на крыше будки.
В дом лезть смысла не было — входная дверь теперь закрыта новеньким, блестящим висячим замком. Видимо, кто-то из соседей или «наследников» уже побывал и прибрал территорию к рукам. Мы прошли сразу на задний двор, к колодцу.
— Этот? — хмуро спросил Петрович, коротким жестом показав на деревянный сруб, увенчанный крышкой с воротом.
— Этот, — подтвердил я, и подойдя ближе, осторожно заглянул вниз. Оттуда пахнуло холодной, затхлой сыростью и стоячей водой. Глубина показалась большей, чем я помнил.
— Ты ведро-то сними для начала, — практично посоветовал Саша, уже раскладывая принесенные трубы и болты. — А мы пока конструкцию соберём. Мешаться будет.
Ведро — обычное оцинкованное, потертое и помятое — висело сверху, под самой крышкой, привязанное к цепи толстой, набухшей от влаги веревкой. Оно покачивалось от моего движения, издавая тихое, жалобное дребезжание.
Подтянув его поближе, я посмотрел на узел. Он был тугим, мокрым, развязать его не было никакой возможности. Я достал складной нож, и одним резким движением перерезал веревку. Ведро с глухим стуком упало на землю. Я отставил его подальше, к забору.
— Глубокий? — спросил Петрович, соединяя первые две трубы мощными болтами.
Я снова заглянул в колодец, включив фонарик. Луч выхватил из темноты влажные, поросшие слизью камни стен, а внизу — черную, неподвижную гладь воды. Прикинул расстояние.
— Метров пять, примерно… Да, не меньше.
Судя по количеству принесенных колен, длины багра должно хватить с избытком. Вместо бурового наконечника прикрутили двойной крюк — «кошку», самодельную, из толстой арматуры. Собрали распорку — крестовину из двух коротких труб, чтобы класть поперек колодца и через нее опускать багор. Крышку с колодца пришлось снять — она держалась на гнилых петлях и отвалилась после пары ударов молотком по ржавым гвоздям.
Остальная сборка проходила уже в вертикальном положении. Гагарин и Саша держали растущую «удочку», Петрович стягивал болты. Когда прикрутили пятую секцию, Петрович, опустив конец с крюком в колодец и нащупывая дно, вдруг нахмурился.
— Кажись, ё-моё… есть что-то. Зацепилось.
Все мгновенно засуетились. Вставили в распорку, лежащую на камнях сруба, дополнительный упор — шестое колено, для жесткости. Навалились вчетвером — двое на распорку, двое на трубу. Тянуть пришлось изо всех сил. Что-то очень тяжелое, гораздо тяжелее камня или бревна, цеплялось за крюк и неохотно поддавалось.
Пока «находка» находилась в воде, мы еще как-то справлялись, используя выигрыш в силе от рычага. Но как только она показалась над поверхностью воды, сопротивление стало чудовищным. Узкий диаметр колодца не давал нормально ухватиться всем, мешал работать синхронно. Получалось, что тянут по-настоящему только двое, а остальные лишь помогают удерживать трубу от соскальзывания.
— Давайте цепь намотаем? Удавкой? — предложил Гагарин, задыхаясь. — А потом крутить трубу, как лебедку!
Идея была здравая. Петрович порылся в сумке с инструментом, достал еще несколько длинных болтов с гайками. Мы быстро прикрутили их к трубе повыше, в трех местах, создав импровизированный барабан. Оставалось перекинуть через него цепь от колодезного ворота, зацепить «находку» крюком багра, и, накручивая цепь на болты-«шпильки», вытянуть груз. Теперь можно было прикладывать усилие равномерно, всем вместе.
В том, что это именно труп (или трупы), я уже нисколько не сомневался, хотя в полутьме колодца, в свете фонарика, виднелось лишь что-то темное, бесформенное, и теоретически это мог оказаться мешок с мусором, или даже какая-нибудь коряга.
— Готовы? — спросил Петрович, принимая на себя роль старшего. Мы молча кивнули, вцепившись в холодный металл трубы.
— Тогда крутим потихоньку… на раз-два! — скомандовал он.
Ручка пошла тяжело, цепь скрипела, натягиваясь как струна. Снизу, с того, что мы поднимали, шумно хлюпая и булькая, стекала вода. Металл трубы слегка гудел под напряжением.
Но наши усилия не пропали даром. Вскоре из темного зева колодца показалось нечто, обернутое в грубую, слипшуюся мешковину и туго обмотанное широким скотчем. Я, конечно, не видел, что конкретно находилось под тканью, но форма, размеры и очертания не оставляли сомнений.
— Сейчас осторожно, — процедил Петрович, когда сверток завис над срубом. — Как скажу, просто держите, не дайте трубе провернуться назад. Попробуем с крюка снять, пока не вытащили до конца.
— Лебёдкой бы нормальной, да через блочки… — пробормотал Гагарин, бледный от напряжения.
— Заткнись и держи! — рявкнул Петрович, не отрывая глаз от крюка. — Раз! Два! Тянем вверх! Еще немного! Держим! Саша, крюк!
Саша ловко подсунул под крюк монтировку, Петрович резко дернул багор вверх. Крюк со скрежетом соскользнул. Завернутое в мешковину тело с глухим, мокрым шлепком рухнуло на землю возле колодца.
Внизу, в области ног, мешковины не было — там была примотана проволокой шестнадцатикилограммовая, ржавая гиря. Те, кто закинул сюда тело, очень не хотели, чтобы оно когда-нибудь всплыло.
Я вытащил нож. Лезвие скользнуло по липкому скотчу, с трудом разрезая его по всей длине свертка. Потом я разрезал и грубую, промокшую насквозь мешковину. Под ней… Человек. Лежал лицом вниз, но я уже и так узнал его по телосложению, по одежде — тот самый зануда-сторож, хозяин дома.
— Там ещё что-то есть, — буднично констатировал Петрович, уже снова шурудя крюком в колодце. Его голос был ровным, словно он доставал мешки с картошкой. — Тяжелое.
Оставив первого покойника обсыхать на холодной земле, мы взялись за подъем второго. Используя полученный опыт и уже собранную «лебедку», справились гораздо быстрее. На этот раз все прошло предсказуемо. Еще один сверток. Поменьше. Женский силуэт угадывался даже под мешковиной. Когда мы выложили его рядом с первым, у меня не осталось сомнений — это была хозяйка. Та самая женщина из моего сна.
— Проверь там, на всякий случай… — попросил я Петровича, голос слегка хрипел. — Может, еще что? А я… разберусь тут.
Сам я принялся за разматывание поднятых на поверхность тел. Мешковина промокла, стала тяжелой и противно скользкой, как кожа змеи. Нож то и дело срывался. Веревка на ногах мужчины, к которой была привязана гиря, оказалась не веревкой, а гибким стальным тросом в пластиковой оплетке. Перерезать его ножом было невозможно. Пришлось сходить к машине, достать из ящика мощные кусачки по металлу. Трос перекусился с характерным звонким щелчком.
— Заберу? — Петрович подкидывал на ладони пудовую гирю, его лицо было бесстрастным. — Всё равно растащат потом, а у меня сын давно просил. Чего добру пропадать? — Его логика была проста и цинична.
— Как хочешь, — пожал я плечами. Сам бы я, конечно, не потащил в дом вещь, служившую балластом для трупа. Но у людей разные взгляды на жизнь, разная степень практицизма. Тем более он был прав — через недельку соседи вынесут из этого двора все, что плохо лежит, включая гирю.
Разрезая мешковину до конца на мужском теле, я перекатил его на спину. Вид был малоприятным. Тело раздулось, кожа приобрела синевато-серый, мраморный оттенок. Лицо… На лице застыла гримаса нечеловеческого ужаса и злобы. Рот был искривлен в немом крике, глаза, хоть и мутные, казалось, все еще смотрели с немым укором. Видимо, увидев убийцу, он осознал, что его ждет. А судя по одежде — той же самой, что была в клубе, — переодеться он не успел. Встретили его сразу возле порога, не дав опомниться.
— В руке вроде держит что-то… — тихо сказал Гагарин, стоявший рядом. Он бледнел, но любопытство пересиливало отвращение. — Нет? Смотри!
Он быстро наклонился, присел на корточки рядом с телом. С усилием, преодолевая трупное окоченение, начал разжимать посиневший, сведенный судорогой кулак мертвеца. Пальцы, казалось, вросли в то, что было зажато внутри.

----------

Глава 18

Из закоченевших пальцев покойника на пыльную землю выпало что-то мелкое, металлическое. Оно подпрыгнуло с характерным, звенящим звуком и закатилось под ноги Гагарину.
— Значок? — я невольно подался вперед, «впиваясь» взглядом в маленький блестящий предмет.
— Не… — Гагарин наклонился, поднял находку, разочарованно покрутил ее на ладони. — Пуговица… — объявил он. — С картинкой даже… Канадская, что ли? Кленовый лист.
Тут же потеряв к ней всякий интерес, он швырнул пуговицу мне, словно мусор. Его внимание полностью переключилось на мертвеца. Он ловко присел на корточки и принялся методично, с профессиональным безразличием патологоанатома, шмонать карманы куртки и штанов.
Я поймал летящий предмет. Холодный металл прилип к влажной ладони. Прищурившись, поднес к глазам, заслонив ладонью от низкого солнца. Круглая, чуть выпуклая, желтого металла — латунь или бронза. И правда, кленовый лист. Рельефный, детализированный. Что-то до боли знакомое. Где-то я такую уже видел, вот прямо вертится в голове, но выудить не могу.
— У этого пусто. — закончив «осмотр», констатировал Саня. Он вытер руки о бока своих штанов, оставляя грязные разводы. Чуть замешкавшись, бросил взгляд на женский труп: — Бабу шмонать? Или оставим как есть?
Я обернулся, глянул на женщину. На ней было простенькое, но плотное платье из ситца в мелкий цветочек. Карманов, насколько я мог видеть, не имелось. Стараясь не смотреть ей в лицо — в застывшие, полуоткрытые глаза, в синевато-бледную кожу — я резко отвернулся. Бред, конечно, но нервы уже на пределе, и мерещилось всякое: вдруг она отроет глаза?
— Оставь, — махнул я рукой, резко, почти раздраженно. — Нет у нее ничего. Чего тревожить.
Сознание снова вернулось к пуговице, зажатой в кулаке. Она жгла пальцы. «Блин, ну где же я её видел⁈ Вот же, недавно! Может, вчера? Прямо перед глазами должно быть!»
— Лист… Кленовый лист… Канада… — тихонько, почти про себя, бормотал я, зажмурившись, пытаясь сосредоточиться, пробиться сквозь туман усталости и отвращения. Канада… Кленовый лист… Где? На ком?
— Кхе-кхе… — деликатно покашляли у меня за спиной. Я обернулся. Тот мужичок что покоренастей, смотрел на пуговицу в моей руке с неподдельным любопытством. Второй, его напарник, тоже подался вперед, ничего не говоря, только громко шмыгнул носом.
— Можно глянуть? — протянул руку коренастый.
— Смотри на здоровье, — разрешил я, ощущая странный диссонанс. Вроде хорошо, что тела нашли, миссия выполнена… но какая-то гнетущая пустота. Вся эта история — вещий сон, мистика, колодец — подразумевала что-то большее, значимое. А тут… самая обычная пуговица. Да ещё чёрт знает от чего.
— У Алексеича на куртке такие пуговицы. Вроде… — неожиданно выпалил коренастый. Он прищурился, вглядываясь в пуговицу. — Ну или… ну, очень похожие. Такие же желтенькие, с листиком.
Я сначала тупо уставился на него. Какого Алексеича? Потом мозг щелкнул. Сергей Алексеевич. Глава. И всплыло — да! В его кабинете, на вешалке возле двери, последнее время постоянно висела та самая куртка! И пуговицы… они бросались в глаза именно потому, что были слишком яркие, слишком «импортные», не сочетающиеся с суровым видом самой куртки.
Темно-зеленая, почти оливковая, из плотной ткани типа рипстопа. Множество карманов — нагрудные, на рукавах, на бедрах, с клапанами на липучках и кнопках. Ремешки для регулировки объема. Выглядела она дорого, добротно, как настоящая тактическая экипировка из тех, что раньше рекламировали в журналах для выживальщиков. Наверное, те, кто ее «проектировал», хотели сделать что-то военное, функциональное, но с учетом гражданских тенденций — отсюда и эти, чуть вычурные, пуговицы-кленки.
«Два года назад в Европу ездили с женой, там и купили» — при мне как-то говорил Сергей Алексеевич, когда кто-то из станичных поинтересовался необычной курткой. Я тогда подумал, что вещи, купленные за границей «частником», а не ввезенные массово, действительно отличались от того, что продавалось у нас, даже в схожей ценовой категории — качеством ткани, фурнитуры, пошива.
Как только мысль оформилась, я лихорадочно попытался вспомнить: висела ли куртка на вешалке сегодня, когда я заходил в кабинет? Картина всплывала смутно — вроде да… а вроде и нет. Суета, разговоры… Не мог сказать наверняка.
— Да брось ты! — несмотря на пронесшуюся в голове цепочку, я демонстративно махнул рукой, стараясь выглядеть максимально безразличным. Забрал пуговицу у мужика и сунул ее глубоко в карман. — Таких пуговиц — пруд пруди. — Голос прозвучал фальшиво даже для меня самого.
— Или ты думаешь, что глава этих утопил? — добавил я с нарочитой грубостью, глядя ему прямо в глаза.
Мужик съежился, отвел взгляд, покраснев до корней волос.
— Нет, конечно… — пробормотал он, ковыряя носком сапога землю. — Я ж просто… похоже…
— Вот-вот! Просто похоже! — перебил я его, нарочито громко. — И смотри, не вздумай ляпнуть кому-нибудь! Не хватало нам еще сплетен бабских по всей станице! Разнесется — потом не отмоешься!
Я прекрасно знал, что он всё равно растреплет. Еще бы! Сенсация — пуговица, с куртки самого главы, в мертвой руке трупа из колодца! Всей деревней будут языками чесать, смакуя каждую деталь. А учитывая, что Сергей Алексеевич сейчас физически не мог этого сделать — не то что убить, он с кресла встать без помощи не может — под подозрение сплетников попадет весь его ближний круг. И я, как человек, нашедший тела и эту злосчастную пуговицу, окажусь в первых рядах подозреваемых. «Сам убил, сам утопил, сам нашел. Вот только пуговку проворонил, обидно», — ехидный внутренний голос подсказал логику сплетников.
Чтобы отвлечься от этих мрачных мыслей и проверить хоть что-то, я ткнул пальцем в мужской труп:
— Помоги перевернуть.
Поднатужившись — мёртвые они всегда невероятно тяжелые, вязкие — мы с Саней с трудом перевернули окоченевшее тело на живот. Одежда на спине — та же куртка и рубаха под ней — была мокрой, грязной, но целой. Я внимательно осмотрел ткань, поднял воротник, задрал подол куртки.
— Тут тоже чисто, — разочарованно констатировал я. Ни дыр, ни порезов, ни явных следов ударов. Ничего, что говорило бы о насильственной смерти.
— Может, водой замыло? — предположил Гагарин, подойдя ближе.
— Вряд ли, — покачал головой я. — Следы крови, особенно на такой ткани, вымываются трудно. Даже с химией. Тут что-то другое.
— Голову проверь, — деловито предложил коренастый. Он уже отошел в сторонку с напарником и набивал самокрутку махоркой. — Могли по башке стукнуть чем-то тупым, да в колодец сбросить. Снаружи шишки не видно, а под волосами — гематома.
Лишний раз прикасаться к холодной, мертвой коже головы мне не хотелось категорически. Одно дело — трогать через одежду, совсем другое — лезть пальцами в жесткие, мокрые от колодезной воды волосы. Но совет был здравым. Стиснув зубы и преодолевая волну тошноты, я осторожно, кончиками пальцев, раздвинул спутанные, грязные волосы покойника и начал прощупывать кожу головы по всей окружности черепа. Искал вмятину, шишку, хоть какое-то уплотнение под кожей. Кожа была холодной, слизкой. Ничего. Голова казалась целой.
— Нету? — спросил Гагарин, наблюдавший за мной.
— Нету, — вздохнул я, отдергивая руку и вытирая пальцы о траву. Оставалось только уповать на вскрытие, но сегодня его точно не будет — врачи в больнице и так завалены работой.
— А чего ты так мечешься? — Гагарин смотрел на меня с искренним недоумением. — Или есть какая-то разница, как они померли? Утоплены, задушены, отравлены… Мертвые они и есть мертвые. Дело сделано.
На этот простой вопрос я и сам не знал, как ответить. Она вроде и есть, эта разница… а вроде и нет. Ну узнаю я, допустим, что их придушили или зарезали. И что? Что это изменит?
— Не парься, Василий, — ухмыльнулся Гагарин, заметив мои сомнения. Он похлопал меня по плечу. — Вскрытие покажет! Патологоанатомы — ребята толковые! Самые точные диагнозы ставят! Не то что терапевты шарлатаны.
Так-то оно так. Вскрытие, скорее всего, установит причину смерти. Но мне смутно казалось, что выяснив как они умерли, я пойму что-то важное, упущенное, ключевую деталь во всей этой мрачной истории. Вот что могло убить их без видимых следов? Ранений нет. Крови нет. По голове не били. Душить тоже, судя по шее, не душили — синяков, ссадин не было. На утопленников они не похожи — в колодец явно попали уже мертвыми. Что остается? Яд? Но тогда откуда пуговица, зажатая в кулаке? И ведь он ещё был жив, когда она туда попала — кулак-то разжимали с трудом, такое посмертное окоченение не сразу наступает… Значит, схватка была? Но следов борьбы — ноль.
— Багор разбираем? — деловито прервал мои бесплодные размышления коренастый. Он уже докурил самокрутку и затушил об осколок кирпича. — Два часа уже тут торчим. А нам люк сегодня ставить надо…
Я машинально посмотрел на часы — без пяти семь. До темноты еще часа три, может чуть больше. В принципе, можно было бы самим отвезти тела в морг, но мысль о том, чтобы грузить мокрые, смердящие трупы в машину, где потом придется возить людей, вызывала отвращение. Да и сиденья снова складывать…
— Ну так как? — поторопил коренастый, явно стремясь уйти от этого места.
— Разбирайте, — сдался я. — Поехали.
Накрыв тела несчастных хозяев дома куском старого, пропахшего соляркой брезента, мы погрузили разобранные трубы багра. Металл был холодным, мокрым, оставлял ржавые разводы на полу машины. Обратно в мастерскую ехали в гнетущем молчании. Гагарин что-то тихо бубнил, шевеля губами — то ли считал, то ли ругался про себя. А от двух коренастых мужиков так и веяло недоверием. Не знаю, о чем они думали, но оба сидели, отвернувшись к окнам, тяжело сопели и время от времени бросали на меня быстрые, колючие взгляды, полные немого вопроса и подозрения.
— Что-то вы подзадержались… — Бригадир вышел из ворот мастерской, когда я заглушил мотор. Лицо было усталым, но любопытным. — Нашли что искали?
— Лучше б не находили, — мрачно буркнул коренастый, вылезая из машины и многозначительно переглянувшись со своим напарником. Ему явно не терпелось слить сенсацию начальству.
— Нашли, спасибо за помощь, — поспешно перебил я его, стараясь говорить максимально нейтрально. — Люк поставить успеваете? Может, довести что помочь? Или самих добросить?
— Не стоит, — вежливо, но твердо отказался бригадир. Он улыбнулся, но в глазах читалась усталость. — Ты ж потом уедешь, а нам возвращаться как-то надо. Мы лучше своим ходом. — Он махнул рукой в сторону стоявшей в отдалении запряженной лошади с простой деревянной телегой. — На телеге довезем.
Лошадей у нас в станице было пока немного — в основном те, что удалось отбить у кочевников. Все они использовались исключительно как тягловая сила. Поначалу были идеи создать верховые разъезды — для разведки, патрулирования, экономии драгоценного горючего. Но, как оказалось, из всей нашей, казалось бы, казачьей станицы, сносно держаться в седле могли от силы полтора человека. Поэтому передвигались пока так — неспешно, на телегах, под мерный стук копыт.
Еще раз поблагодарив бригадира за людей и инструмент, я дождался, пока коренастые выгрузят трубы, закрыл заднюю дверь, сел за руль и на мгновение замер, соображая, куда податься в первую очередь. В голове крутился список дел: аэродром, склад, периметр, встреча с главой из-за пуговицы, доложить о находке… Разорваться невозможно. Взвесив приоритеты, я тронулся. Первым делом — в клуб, к Сергею Алексеевичу. Надо разобраться с этой чертовой пуговицей и снять хоть один камень с души.
Пока ехал по центральной, ухабистой дороге, мысленно перебирал варианты. Не то чтобы я всерьез подозревал главу — это было абсурдно. Просто не хотелось лишних вопросов, косых взглядов, ненужного внимания. Даже если бы он был причастен (чего быть не могло!), и хотел убрать свидетелей, сделать это, будучи прикованным к креслу — нереально. Не то что убить — он спуститься по лестнице без помощи не может. Версия о подставе тоже отпадала — зачем подставлять человека, на котором подозрение в любом случае не удержится? Бессмысленно. Оставалось единственное логичное объяснение: он мог кому-то одолжить куртку. Ведь тогда шел дождь, кто-то мог промокнуть, попросить на время… Оставалось лишь выяснить: давал ли он ее кому-то в тот день? И если да, то кому? Тогда, возможно, всё встанет на свои места, и эта пуговица перестанет быть кошмаром.
Ещё на лестнице, ведущей на второй этаж клуба, я услышал доносящиеся из кабинета громкие, взволнованные голоса. О чем именно говорили — разобрать не мог, но по тональности, по накалу страстей было ясно: там решается что-то архиважное. Подойдя к приоткрытой двери, я замер на секунду, прислушиваясь, надеясь уловить суть спора. Но внезапно голоса стихли, оборвавшись на полуслове. Не дожидаясь продолжения, я осторожно заглянул в кабинет.
Внутри, кроме сидящего за своим массивным столом хозяина, народа набилось порядочно. Василич у окна, рядом седой, как лунь, бородатый казак с орлиным носом — с которым глава иногда советовался. Две женщины сидели за вторым столом, заваленным бумагами, и что-то быстро записывали, перешептываясь. Парень-компьютерщик, худой и бледный, занял место в углу с ноутбуком на коленях, лишь изредка щелкая клавиатурой, его лицо освещал мерцающий экран. Все поглощены своими делами, атмосфера была напряженно-деловой. На мое появление никто не обратил внимания, кроме самого Сергея Алексеевича, который лишь мельком кивнул.
О том чтобы незаметно подойти к вешалке и осмотреть куртку, не могло быть и речи. Не найдя возможности, я прошел к столу, сдвинул свободный стул и уселся напротив окна, откуда был виден двор и часть улицы.
— Как там кукурузник? — не поднимая головы от пухлой тетради, в которую что-то быстро вписывал, спросил Сергей Алексеевич. — Закончили переделки? Люк поставили?
— Ставят как раз, — ответил я, косясь на вешалку в углу. Куртка висела пуговицами к стене, разглядеть их отсюда было невозможно. — Думаю, к ночи управятся. Гагарин с ребятами стараются. — Говорить о поднятых из колодца телах и злополучной пуговице я пока не решался. Чем глубже влезал в эту историю, тем более подозрительной и взрывоопасной она мне казалась.
— Главное, чтобы к утру доделали, — он отложил ручку, потянулся. Лицо было усталым. — Хоть и не хочется рисковать машиной и людьми, а лететь по-любому надо. Иначе никак.
— Согласен, — покивал я, не отрывая глаз от вешалки. — Лишь бы погода не подвела… — Надо подойти к куртке! Но как?
— Слушай, будь другом, — неожиданно обратился ко мне глава. Он показал рукой на вешалку. — Достань из кармана блокнот, пожалуйста. Синий такой. Кажется, в правом…
— Что? — от неожиданности я тупо переспросил, потом спохватился: — Да, конечно! Сейчас!
Вот вроде бы пустяк — протянуть руку, достать блокнот. А внутри все сжалось. Ноги стали ватными. Подойдя к вешалке, я развернул куртку, чтобы добраться до правого кармана. И едва сдержал вздох облегчения, смешанный с разочарованием.
Пуговицы. Такие же желтые, латунные, с рельефным кленовым листом. Но они были другие. У этих четкий, темный, почти черный контур по краю листа, как бы окантовка. А на той, что лежала у меня в кармане, лист был просто гладким, без окантовки. Оттенок желтого тоже казался чуть иным — более тусклым. Разница небольшая, но для моего напряженного взгляда — очевидная!
— Не нашёл? — спросил глава, видя, что я замешкался.
— Нашел, нашел! — поспешно ответил я, похлопав по карману и вытащив синий блокнот. Положил его на стол перед ним. — Вот.
Настолько уверившись, что желтая пуговица именно от этой куртки, сейчас я испытывал странную смесь стыда за свои подозрения и огромного, почти физического облегчения. Не нужно никого подозревать! Не нужно лихорадочно искать объяснений! Пуговица — просто пуговица, не связанная с главой. Я даже внутренне посмеялся над собой: вот до чего нервы довели — везде врагов ищу.
На радостях я попытался узнать у главы, как продвигается расшифровка записей из найденного блокнота — может, там есть ключи к другим загадкам? Но тот лишь отмахнулся, устало:
— Работа идет, Василий. Работа идет. Но о чем-то конкретном рано пока говорить, тем более делать выводы. Много сокращений, схем… Разбираем.
— Там должны пулемёт подвести, — сменил он тему, откатившись к стоящему справа сейфу. — На складе был?
— Был, но, видимо, до того, как привезли, — ответил я. — Еще раз сходить?
— Не надо, — покачал головой глава. — Как обслужат, сами подвезут. Ты спланировал, как завтра полетишь? Маршрут? Может, людей тебе дать?
Судя по тону, сам лететь он уже передумал — порыв прошел, уступив место обычной осторожности и пониманию своих физических ограничений. Что ж, так даже лучше.
Планы у меня, конечно, были, только за всеми последними событиями как-то замылились, потеряли четкость. Первым делом — долететь до отмеченного на карте чужого лагеря, попытаться разглядеть его с безопасной высоты, оценить масштаб, активность. На обратном пути — пройтись над местом нашей вынужденной посадки, посмотреть, что стало с кочевниками, и поискать потерянное в суматохе оружие. Надежд особых не питал, но крюк получался небольшой, так почему бы и не попробовать.
— Людей не надо, — ответил я. — Полетим с Василичем, он в навигации лучше меня сечет. Если что, охрану сниму на время. Только с оружием решить бы… Пулемет — это хорошо, но к автомату у меня всего рожок патронов, а на складе, говорят, голяк.
— Мой можешь на время взять, — предложил глава без раздумий. Он откатился к массивному шкафу, стоявшему справа от стола, открыл нижнюю дверцу и вытащил оттуда укороченный АКС-74У со сложенным вбок прикладом. Оружие выглядело ухоженным, смазанным. — Вот. — положил он его на край стола. — Только своего динозавра мне оставь.
Я не стал спорить. Оставив «динозавра» прислоненным к стене рядом со шкафом, я взял предложенный «коротыш», почувствовав его непривычную легкость и компактность.
— Спасибо. До завтра.
Дальше задерживаться не стал. Выйдя из кабинета, вздохнул полной грудью, насколько это было возможно в прокуренном коридоре. Пуговица в кармане больше не жгла. Теперь оставалось доделать дела.
А их было невпроворот. Сначала заехал на аэродром — дождался, пока окончательно затянули последние болты на люке. Даже примерил себя в роли пулеметчика, попробовал повращать турель, оценил сектор обстрела — вроде удобно. Потом рванул в мастерскую — посмотрел, как идут дела у Гагарина с каркасом его «орла». Застал момент, когда привезли алюминиевые профили. Отправил людей с телегой за телами из колодца (теперь это можно было делать без нервов). Проехался по периметру станицы, проверил посты, поговорил с начальником караула. И только глубокой ночью, когда луна уже высоко висела в небе, добрался, наконец, домой. Усталость валила с ног.
Пока загонял машину в сарай, пока шел к дому по темному двору, скрипя гравием под ногами, в голове крутились планы: перед сном хоть немного поговорить с Аней, узнать последние новости, обсудить, попытаться осмыслить вчерашний сон и завтрашний полет… Но едва голова коснулась подушки, сознание провалилось в бездну. Вырубился намертво.
Утром меня разбудил легкий толчок в плечо. Я открыл глаза, увидел лицо жены, освещенное первым, еще слабым светом из окна.
— Шесть часов, — прошептала она, прикладывая палец к губам, чтобы не разбудить спящих в соседней комнате детей. — Или еще поспишь?
— Не… — с трудом разлепил я слипшиеся веки. В глазах будто песка насыпали, всё тело ломило. — Встаю… — Силком заставил себя подняться, ощущая, как ноют все мышцы. Потянулся, кое-как сполз с койки и поплелся умываться.
Умывальник в доме был один — над раковиной в ванной. Второй, совмещенный с летним душем, стоял во дворе. Сегодня, чтобы хорошенько взбодриться и смыть остатки сна, я решил воспользоваться уличным. За ночь вода в большом баке, стоявшем на козлах под навесом, остыла до ледяной свежести. Я щедро полил голову, шею, растер грудь. Холодная вода обожгла кожу, заставила резко вдохнуть, но зато мгновенно прогнала остатки дремоты. Я почувствовал себя хоть и усталым, но более-менее живым.
Вернулся в дом уже к столу. Аня поставила передо мной миску с несколькими кусками холодной вчерашней баранины, ломоть твердого сыра собственного приготовления и половинку подсушенной на сковороде лепешки. Ел молча, механически пережевывая, пытаясь привести в порядок мысли, выстроить план дня. Мясо, сыр, хлеб — простая, но сытная еда — постепенно наполняли силой, слегка поднимая настроение.
«Заморив червячка», принялся за горячий чай. Аромат разлился по кухне. Отхлебнув глоток обжигающей жидкости, спросил:
— Как там со вскрытием? Закончили?
— Да, — кивнула Аня, присаживаясь напротив. Пока я ел, она куда-то выходила. — Даже тела уже родственникам отдали.
— А тех… что вечером привезли? Из колодца? Не смотрели еще? — Обоих «утопленников» доставили в морг уже затемно, но была слабая надежда, что их хотя бы предварительно осмотрели.
— Нет, не успели, — покачала головой Аня. Лицо ее выражало сочувствие и усталость. — Весь вчерашний день на ногах, устали как собаки. Да еще пациентов как назло привалило — целая очередь.
Толпа, которую я видел вчера вечером у входа в медпункт, состояла не только из родственников погибших парней. Большинство были теми, кого отправили на тяжелые работы по укреплению периметра станицы. Люди приходили с болями в спине, вывихнутыми суставами, растяжениями, ушибами, стоптанными в кровь мозолями. Работы у наших немногочисленных медиков хватало с избытком.
— Не пойму, — неожиданно замерла Аня, приложив палец к губам. Ее глаза расширились, она прислушалась, повернув голову к окну. — Это самолет что ли?..
Я тоже замер, прислушиваясь. Сначала ничего, кроме утренней тишины и щебета птиц. Потом… да! Еле слышный, но нарастающий, низкий гул. Знакомый гул поршневого авиамотора. Но он звучал не с аэродрома, а откуда-то со стороны степи. И слишком близко.
Сердце упало. Бросив недопитую чашку, я вскочил из-за стола и побежал к выходу. К машине.

----------

Глава 19

Пока я добирался до аэродрома, едва различимый гул окончательно стих. Я так и не смог определить, с какой стороны он доносился — звук словно растворялся в утренней прохладе и безоблачной синеве. На КПП у въезда на летное поле сонная охрана только недоуменно пожимала плечами на мои расспросы. «Не слыхали. Тишь да гладь». Их лица, помятые недосыпом, выражали лишь одно желание — дотянуть до смены.
Бросить всё и лететь на поиски источника этого звука? Чистейшее безумие. Будь у нас неограниченные запасы горючего и времени — тогда, может, и можно было бы рискнуть потратить полдня на воздушные «змейки» над степью. Шанс того, что к станице подбирается та самая, почти мифическая армада, рос с каждой минутой. Чем быстрее мы узнаем реальную обстановку, тем скорее перейдем от гаданий к конкретным действиям: эвакуация, подготовка к обороне или… что там еще.
Технически взлететь можно было хоть сию секунду. Бензин давно залит в баки, аккумуляторы установлены и заряжены, стойки шасси проверить, но это мелочь. Единственное, что задерживало старт — отсутствие экипажа.
Вопреки первоначальным уговорам Сергея Алексеевича взять побольше народу «на всякий пожарный», летели мы компанией более чем скромной. Я, Василич, Леоник, парнишка-пулемётчик Антон, и двое парней из охраны аэродрома. Правда их участие пока было под вопросом, — воевать на земле я не планировал, а для потенциального воздушного боя у нас был заготовлен пулемёт.
Изначально мечтали впихнуть что-нибудь посерьезнее — тот же ДШК. Но его габариты и отдача оказались несовместимы с нашим «кукурузником». Установить станину, надежно закрепить монстра на фюзеляже — задача не на пару часов. Пришлось выбирать из того, что было под рукой и что можно было хоть как-то приспособить: проверенный, но не слишком скорострельный Дегтярев (ДП-27) и трофейный немецкий «универсал» — MG-42, печально знаменитая «циркулярная пила».
Выбор, естественно, пал на «эмгэшку». Для наших целей — отбиваться от преследователей в воздухе — он был почти идеален. Скорострельность — та самая, за которую его прозвали «пилой» и «косторезкой» — имела решающее значение. В воздушной стычке, где цели мелькают на долю секунды, важно выплеснуть как можно больше свинца в единицу времени. Ленточное питание (по 50 патронов, но можно сращивать) тоже плюс — не надо возиться со сменой магазинов или дисков.
По точности и кучности на дистанции я не мог сказать, что MG-42 сильно превосходил наш ДП. Но тут играла роль та же скорострельность: пока «дегтярь» выдаст 8–10 выстрелов, немец успеет выпустить очередь в 20–30 пуль, заметно увеличивая шанс хотя бы одного попадания, особенно на встречных курсах или при стрельбе по быстро маневрирующей цели.
С точки зрения расхода патронов картина, конечно, была менее радужной. Идеально было бы иметь MG-3 под 7,62×51 — патронов к нему у нас было больше. Но, пошарив по сусекам склада, нам выдали то, что было: четыре ленты по 250 патронов калибра 7,92×57 мм Mauser и три короткие ленты по 50 штук с трассирующими пулями. Не густо. Практически весь запас боеприпасов к этому оружию в станице теперь был у нас на борту.
Время… Я посмотрел на часы с потрескавшимся стеклом. Семь двадцать две. Тридцать восемь минут до запланированного вылета нужно было чем-то занять. Можно было пойти в сторожку — там наверняка остался термос с чаем и пара бутербродов. А можно было еще раз проверить вчерашнее ноу-хау — врезанный в потолок кабины люк и импровизированную установку для стрелка.
Конструкция до гениальности проста, а значит, потенциально надежна. Квадратный люк откидывался вперед, по ходу полета. Внутри, в пазы по краям проема, вставлялась П-образная металлическая рама — «лесенка», на которую стрелок ставил ноги. С противоположной стороны крепилась подковообразная подпорка для поясницы. Получалось, что стрелок стоял, упираясь ногами в раму, а спиной — в подпорку, торча наполовину из люка, как моряк из башенного орудия.
Крепление для самого пулемета тоже предусмотрели — шарнирная вилка, куда вставлялись сошки MG-42. Но у нее был огромный минус: угол обстрела по вертикали был сильно ограничен. Опустить ствол ниже определенной линии или поднять выше можно было, лишь вынимая пулемет из вилки и держа его на весу, без упора. Кучность при такой стрельбе падала катастрофически.
Конечно, при наличии времени можно было сварганить что-то получше — с шаровой установкой или хотя бы большим сектором вертикального наведения. Но времени не было. Любая возможность стрелять не только через дверь, но и вверх-назад, была уже прорывом. Оставалось прорезать такой же люк в полу для стрельбы вниз… Но это уже потом.
Не без усилий я открыл люк. Примерился: встал на «лесенку», уперся спиной в подпорку. Жестко. Очень жестко. Спину приходилось постоянно напрягать, чтобы не соскользнуть назад. Попробовал немного поерзать, имитируя прицеливание. Представить, что в таком положении придется не просто держаться, а еще и управляться с тяжелым, бьющимся пулеметом под напором ветра… Честно? Сомнительное удовольствие.
Спустившись вниз, я достал из чехла свой старый добрый «энзешный» дробовик — ИЖ-18. Снова залез в люк. Встал поудобнее, уперся пятой точкой в подпорку, напряг спину и поводил дробовиком из стороны в сторону, представляя, что это пулемет. Вес, конечно, несопоставим — MG-42 тянет килограммов на 12–13 с лентой, ИЖ гораздо легче. Но даже с дробовиком было некомфортно: постоянно нужно было балансировать, напрягать мышцы, чтобы не потерять равновесие. Я бы в таком положении долго не выстоял. Понимаю, что в бою, когда жизнь на волоске, не до удобств — «жить захочешь, не так раскорячишься». Но в идеале стрелок должен думать о цели, а не о том, что у него сводит спину, немеют ноги, а подпорка впивается в поясницу.
Пока я экспериментировал, в воротах аэродрома показалась знакомая «буханка» Василича. Она проехала мимо самолета и резко остановилась, скрипнув тормозами, прямо под окном сторожки. Двери захлопали. Первым вылез Василич, за ним — Леонид, без оружия, но таща за собой какую-то тележку. Замыкал шествие молодой паренек с длинным, зачехленным предметом через плечо — несомненно, MG-42.
Ну что ж, сборная команда в сборе. Похоже, этим составом и ограничимся.
— Что-то ты раненько поднялся? Не спится? — первым доковылял до самолета Леонид. Его лицо было серым от усталости, но глаза блестели знакомым азартом. Василич и пулеметчик зашли в сторожку и почти сразу вышли, держа в руках стаканы.
— Если бы, — буркнул я. — Поспишь тут… Ты, кстати, ничего необычного не слышал?
— Например?
— Да вроде самолет где-то летел. Высоко. Пожужжал на грани слышимости и затих.
— Может, показалось? — Леонид приставил руку козырьком ко лбу, бесцельно оглядывая небо. — Голова трещит, не спал почти… Может, и гудело что-то, да я не вслушивался.
— Если так, то это были групповые галлюцинации, — заметил я. — Аня тоже слышала.
Леонид наконец опустил взгляд, подтянул свою «телегу» и опять пожал плечами.
— Да хрен его знает… Ладно. Всё равно искать не будем? — Это тебе харчей с собой положили? — я кивнул на его ношу.
— Типа того, — вздохнул Леонид, ухватившись за ручку. — Помоги закинуть, а? Бери за низ. Только аккуратнее, там… хрупкое кое-что есть.
Загрузив сначала самого Леонида в кабину (он устроился на месте второго пилота), а потом и его увесистую ношу, я быстренько обошел самолет. Пнул резину — давление в стойках норме, за ночь почти не упало. Осмотрел плоскости, рули. Убедившись, что все в порядке, вышел встречать Василича и пулеметчика.
Антон. Так звали парнишку. Вчера, когда монтировали люк и он примеривался к месту стрелка, он показался мне не просто серьезным, а… отстраненным. Мрачным. Говорил односложно, только по делу. Когда не был занят, стоял в сторонке, уставившись куда-то вдаль пустым взглядом. Позже мужики пояснили: одним из погибших разведчиков был его родной брат. Я специально доехал до Василича, чтобы попросить найти замену. Тот вроде кивнул, понимающе. Но, судя по тому, что Антон снова здесь, с нами, Василич или не нашел никого, или решил, что парню нужна отвлечься.
Он выглядел так же, как вчера: хмурый, бледный, с темными кругами под глазами. Только теперь в них читалась какая-то лихорадочная решимость. Коротко кивнув мне, он снял тяжелый пулемет в чехле с плеча и молча полез в кабину, протискиваясь мимо сумки Леонида.
— Никого другого не нашлось? — дождавшись, когда Антон скрылся внутри, тихо спросил я Василича, отвечая в тон его же вчерашнему вопросу.
— Переживаешь? — Василич прищурился.
— Конечно! Ты погляди на него. Он же как ходячий призрак. А если стрелять придется? Нужна холодная голова, а не… — сказав это, я машинально постучал костяшками пальцев себе по лбу и сплюнул через левое плечо. В приметы верил постольку-поскольку, но на всякий случай — не помешает.
— Не парься, — махнул рукой Василич. — Парень опытный. С техникой давно знаком. Говорят, как со снайперки с него лупит — белку в глаз, практически!
Про «белку в глаз» это было понятно — у нас все в душе снайперы. Но я-то знал по себе: чтобы уверенно стрелять из любого оружия, тем более непривычного, как этот MG-42, нужны не слова, а часы практики. Выпустить пару магазинов из автомата — это лишь привыкнуть к звуку и отдаче. Чтобы эффективно работать с пулеметом, особенно в нестандартных условиях (а люк самолета — это очень нестандартно!), нужно набить руку. Вот только боеприпасов для этого у нас просто не было.
Но спорить сейчас было поздно. Экипаж собрался, время поджимало. Я лишь тяжело вздохнул и полез в кабину за Василичем. Дверь захлопнулась с глухим стуком.
Леонид уже сидел на своем месте, его дорожная сумка-телега надежно забаррикадировала проход в салон. Василич, видимо рассчитывавший занять кресло второго пилота, поначалу возмутился.
— Ленька, ты куда это влез?
— А ты сзади сядь, начальник! — парировал Леонид, улыбаясь во весь рот. — Там вид лучше! Я тут понаблюдаю за полетом поближе, поучусь у молодого!
Василич поначалу попытался ворчать, но быстро понял, что Леонид непоколебим. Махнув рукой, он устроился в кресле у крайнего правого иллюминатора. Я занял командирское место, привычно пробежавшись руками по штурвалу, рычагам и тумблерам.
Быстро щелкнул нужными выключателями. Проверил основные системы: напряжение в сети, давление в пневмосистеме, гидравлику. Мысленно проговорил чек-лист перед запуском: топливные краны, магнето, стартер… Убедившись, что все в порядке, взял микрофон гарнитуры.
— Запускаю!
Рычаг стартера. Двигатель закономерно кашлянул раз, другой, потом с ревом ожил, заставив весь самолет содрогаться. Пропеллер слился в сплошной серый диск.
— Я, наверное, в прошлой жизни лётчиком был… — голос Леонида в наушниках звучал радостно. — Чем больше летаю, тем больше нравится! — Но тут же его тон изменился, стал серьезнее: — Главное, чтобы не как в тот раз…
Я тоже не хотел повторения прошлого. Но сегодня все должно было быть иначе. Самолет перебран, погода — идеальная, видимость — на десятки километров. Задачи ясны, цели известны.
Дождавшись, когда стрелка температуры масла доползет до рабочей зоны, и еще раз глянув на приборы, я отпустил тормоза. Увеличил обороты. «Кукурузник» тронулся с места, быстро набирая скорость по укатанному грунту ВПП. Разбег получился на удивление коротким и легким — машина послушно оторвалась от земли почти сразу, едва я потянул штурвал на себя.
Не знаю, от чего это зависело — то ли от распределения веса, то ли от плотности воздуха, то ли от настроения самолета, но бывало по-разному. Иногда и погода отличная, а машина будто нехотя разгоняется и отрывается в самом конце полосы. Дядя Саша взлетал всегда филигранно — казалось, ему и полоса не нужна, взлетит хоть с огорода. Я же часто мучился. Сегодня повезло.
Развернувшись на заданный курс и набрав высоту в тысячу метров, я немного убавил обороты. Экономия топлива — прежде всего. Пять минут задержки в обнаружении цели погоды не сделают, а лишние литры в баках — на вес золота.
— Тебе карту дать? — спросил Василич, когда полет стабилизировался, и шум двигателя стал ровным гулом. — А то мало ли…
Ориентиров внизу было предостаточно — знакомые холмы, извилистая лента пересыхающей речки, темная полоска далекого леса. Да и летали мы по этому маршруту уже не раз. Если бы он предложил GPS-навигатор, хоть самый простенький — другое дело. А бумажная карта… я ее и так знал почти наизусть.
— Не надо, не заблужусь, — ответил я.
— Точно не потеряемся? — усомнился Василич.
— Ну ты открой свою карту, и контролируй, если сомневаешься, — парировал я. — Можешь даже стрелочками маршрут нарисовать и на лобовое стекло приклеить скотчем. Для наглядности.
— Херней не страдай, Пал Василич, — обернулся к нему Леонид, смеясь. — Если тебе заняться нечем — люк проверь! Мало ли, заклинит в самый ответственный момент! Или ветром сорвет!
Хотя проблем с открытием люка я не ожидал, Леонид был прав. Всякое случается. А в воздухе, да еще под огнем, каждая секунда на счету.
— Точно, Василич, — поддержал я. — Надо попробовать, мало ли что… Заодно Антона проинструктируй.
Тот что-то недовольно буркнул, но спорить не стал. Я услышал, как он ковыляет в хвост салона, следом хлопнула дверь в кабину.
Я же сосредоточился на пилотировании, автоматически прикидывая расстояние и время. От станицы до цели по прямой — около 85 километров. Наша крейсерская скорость — 140–150 км/ч. Значит, лететь чуть больше получаса. Вылетели без пяти восемь. Сейчас — семь минут девятого. В воздухе уже двенадцать минут. Значит, до точки рандеву — минут пятнадцать. Подходить вплотную не планировали, хотели понаблюдать с дистанции.
— Может, повыше поднимемся? — предложил Леонид, отрываясь от бинокля, который он уже достал.
— А так тебе что не нравится? Видимость отличная.
— С высоты обзор лучше, — пояснил он. — И шансов, что достанут снизу из чего попало — меньше. С двух тысяч хоть как-то прикрыты будем.
Логично. Я кивнул, добавил оборотов и плавно потянул штурвал на себя. «Кукурузник» послушно пошел в набор высоты.
Пока мы поднимались, вернулся Василич. Его голос в наушниках перекрывал нарастающий вой ветра из открытого люка.
— Люк нормально! Открывается-закрывается. Стрелок на позицию выводится быстро, минута максимум! Антон уже торчит, присматривается. Говорит, ветерок бодрящий!
Поднявшись до 2000 метров, я выровнял самолет и скорректировал курс по солнцу и ориентирам. До цели оставалось совсем немного, но горизонт пока был чист — во всяком случае, невооруженным глазом ничего подозрительного не просматривалось. Леонид и Василич вновь уткнулись в бинокли.
Я добавил еще немного высоты, набрав 2300 метров. Каждую секунду ожидал крика: «Вижу!»
— По-моему, что-то есть… — наконец негромко произнес Леонид, не отрываясь от окуляров.
— Вроде бы… — подтвердил Василич через пару секунд. — Дымок? Или пыль? Прямо по курсу, чуть левее… Не понятно пока…
Я прибавил газу, стремясь быстрее сократить дистанцию. Очертания становились четче.
— Шатры… — замер Леонид. — Много шатров… Сотни! И люди… Лошади целые табуны…
— А вон, с краю, за той ложбинкой… Машины! — воскликнул Василич. — Грузовики, джипы… Деревья мешают разглядеть, сколько точно…
— А вот и самолёты!.. — голос Леонида вдруг сорвался на визгливый шепот. — Охренеть!.. Сколько их⁈ Целая эскадрилья!
Тут я не выдержал. Отпустив штурвал на секунду (самолет послушно держал курс), я буквально вырвал бинокль из рук Василича.
— Правее бери! — торопливо проинструктировал он. — Сразу за автопарком, чуть в сторонке, на открытом месте!
С трудом поймал в дрожащие линзы размытое изображение и сфокусировался. Нашел лагерь — море брезентовых палаток, копошащиеся точки людей, табуны лошадей. Пропустил это все и двинул бинокль правее, следуя указаниям Василича.
Первым в поле зрения вплыл пузатый, ярко-красный самолет — вылитый «наш», попавший в грозу! Те же формы, тот же огненно-красный цвет, те же черные ромбы на крыльях и хвосте. Но… целый? Я отчетливо помнил, как видел оторванное крыло в том шторме! Или это был другой? Или… починили?
Чуть поодаль, развернутый к нам боком, стоял крошечный биплан. Серо-зеленый камуфляж, открытые кабины — две тандемом. Очень похож на легкий ночной бомбардировщик времен Великой Отечественной. Не У-2, но что-то из той же оперы. На хвосте — все тот же ромб и номер «36». Рядом с ним — еще один самолет, тоже небольшой, но явно посовременнее. Высокоплан с закрытой кабиной и характерными распашными дверями (верхняя — вверх, нижняя — вниз, как у старого «виллиса»). Белый цвет, ромб на хвосте, бортовой — «2х» (вторая цифра не видна).
Дальше — два близнеца: двухмоторные бипланы солиднее предыдущих. Закрытые кабины пилотов, явно пассажирский отсек с иллюминаторами. Никаких ромбов, только бортовые номера и мелкие надписи по фюзеляжу. И наконец, под навесом из камуфляжной сети — еще одна машина. Виден только угол крыла и часть хвостового оперения. Похоже на легкий транспортник, типа нашего Ан-2, но помельче.
В самом конце импровизированной стоянки, в тени чахлых кустов, громоздились штабеля железных двухсотлитровых бочек. Рядом — небольшой двухосный прицеп с блестящей алюминиевой цистерной — точь-в-точь те, на которых фермеры возили молоко или воду.
Взлетная полоса была одна, но длинная и явно подготовленная: отсыпана светлым, вероятно, известняковым щебнем, хорошо выделявшимся на фоне темной глинистой почвы вокруг небольшого озера. По краям — аккуратные столбики с оранжевыми светоотражателями. Видимо, местный грунт после дождя превращался в болото, вот и пришлось везти камень.
Переведя бинокль на сам лагерь, я увидел, что он визуально разделен на две неравные части. Первая — компактная, примыкающая к ВПП и стоянке машин. Десяток аккуратных армейских палаток, огороженных колючей проволокой, с КПП у входа (настоящая будка!). Машины были частично скрыты в редком леске на берегу озера, но даже по тому, что виднелось, было понятно: их много. Внедорожники, грузовики… и что-то крупное, похожее на БТР или БРДМ, замаскированное сеткой под деревьями.
Вторая часть — гигантская. Десятки, если не сотни, более простых, походных шатров, раскиданных хаотично. Толпы людей в пестрой, невоенной одежде. Табуны лошадей на приколе. Повсюду дымят костры, над которыми висят котлы. Картина как из прошлого — типичный лагерь кочевников, каких мы уже видели не раз. Только соседство с аэродромом и современной (относительно) техникой било по мозгам.
— Странный симбиоз… — оторвавшись от бинокля, пробормотал Леонид, его голос в наушниках звучал ошеломленно.
— Да вообще… — я не нашел слов. Абсурд.

----------

Глава 20

Следующие пять километров мы преодолели, затаив дыхание, буквально вжимаясь в потрескавшуюся обшивку кабины. Я провел наш «кукурузник» на предельно малой высоте, используя каждую складку местности как укрытие. Гул мотора в этот момент казался оглушительно предательским.
Ждать, пока нас заметят было чистейшим самоубийством. Сделав последний вираж, я с облегчением потянул штурвал на себя, ложась на обратный курс. Откровением увиденное не стало — чего-то подобного я и ожидал, но, как это обычно и бывает, вопросов после такой вылазки всегда оказывается в разы больше, чем ответов.
Первое, что резануло глаз и вогнало в оцепенение — это количество и разномастность крылатого стана. Выводы, конечно, нам еще предстояло сделать, обсудив всё в штабе за кружкой мутной бурды, что мы называем чаем, но главное было очевидно сразу: потенциальный противник перед нами — не шайка мародеров, а очень серьезная, организованная сила. У нас на всю округу один-единственный Ан-2, а тут — целая эскадрилья. И, черт побери, я был практически уверен, что это далеко не всё, что спрятано в капонирах под маскировочными сетками.
Вторая мысль, леденящая душу, — техническая оснащенность. Самолеты — сложные, капризные механизмы. Значит, здесь есть полноценная ремонтная база, инженеры, доступ к авиационному горючему, запчастям, инструменту. Это говорило о налаженной логистике, о тыле, о ресурсах, которые нам и не снились. А еще — машины. Десятки, если не сотни внедорожников, грузовиков и топливозаправщиков, спрятавшихся, как муравьи, под сенью высоченных тополей. Всего я с высоты разглядеть не мог, но и того, что видел, с лихвой хватало, чтобы в желудке заныла тревожная пустота.
— Если это у них всего лишь разведка такая, то я даже представить боюсь, какая у них там главная сила стоит! — проорал Василич, на мгновение отрываясь от бинокля. Его лицо, обветренное и покрытое щетиной, было бледным. Он нервно черканул что-то в своем блокноте, сжимая карандаш так, будто хотел его переломить.
Я лишь молча кивнул, с ним нельзя было не согласиться. Леонид, старательно снимавший на цифровую камеру, буркнул что-то невразумительное сквозь стиснутые зубы. По его сосредоточенно-хмурому лицу было ясно — он тоже не в восторге от открывшейся панорамы.
Тут даже стратегом быть не нужно, чтобы с абсолютной ясностью предсказать исход любого возможного нападения на нашу станицу. Если у них хватило ресурсов, чтобы выкатить в чистую степь такую армаду, то с боеприпасами у них полный ажур, чего про нас, увы, не скажешь. Патроны мы считали на пальцах, гранаты берегли как зеницу ока.
Плюс, я был практически уверен, что кроме стрелковки у этих ребят есть куда более весомые аргументы. Как минимум, минометы. А может, и полевая артиллерия, и даже установки залпового огня. — Тьфу-тьфу-тьфу, — сплевывал я через плечо, стараясь отогнать дурные мысли.
Ну а что? Наверняка таких «крепостей», как наш курмыш, в этом безумном мире осталось немало. И если у городских банд, с которыми мы то и дело сталкивались, имелось тяжелое вооружение, то у этой явно регулярной структуры его найдется в избытке. Да и не стоит сбрасывать со счетов их местных союзников — эту самую конницу. Три тысячи всадников — при серьезной огневой поддержке с воздуха сила не просто немалая, а смертоносная.
— Бежать надо… — негромко, так, что чувствительный микрофон его гарнитуры едва уловил, пробормотал Леонид, не отрывая глаз от видоискателя.
— Куда, например? — так же тихо, почти машинально, уточнил я.
— Да хоть в тот поселок…
Поселок. Вот же черт, совсем вылетело из головы. Хотя после возвращения оттуда прошло не так уж много времени, будничные заботы и постоянная угроза практически стерли память о его существовании. Следующий рейс за соляркой и плановая смена группы планировались на конец недели, но теперь было ясно как божий день — лететь нужно не просто раньше. И не менять бойцов, а срочно возвращать всех домой. Восемь подготовленных, вооруженных, а главное — уже обстрелянных парней стали бы серьезным подспорьем в намечающейся буче. Да и в любом случае, как бы дальше ни повернулось, бросать своих там, на произвол судьбы, мы не могли.
— И каким образом ты предлагаешь бежать? — вернулся я к его словам.
— Не знаю. Да и не предлагаю… — Леонид вздохнул, наконец опустив камеру. — Это я так… мысли вслух… — Он повернулся к рации и начал щелкать переключателем, сканируя частоты. Закончив съемку, он пытался что-нибудь поймать в эфире, но пока безуспешно; в наушниках шипели лишь помехи.
Покидать станицу при любом раскладе было бы чистым самоубийством, и он это прекрасно понимал. Сколько раз мы уже обсуждали гипотетические варианты, ломая голову, но так и не нашли ни одного рабочего. — Людей много — старики, дети, женщины. Транспорта — раз-два и обчелся. Передвигаться с нормальной скоростью мы не сможем, и через два дня после выхода вся округа будет знать, что мы покинули станицу.
К тому же, нормальной дороги к тому поселку нет. Летом, в сухую погоду, еще можно было бы рискнуть проселочными тропами, а сейчас? Реки разлились, земля раскисла, превратившись в сплошное месиво. Не утонешь — так намертво застрянешь где-нибудь в чистом поле, став легкой добычей.
Да и куда бежать-то, в самом деле? Одно дело — найти тот самый портал, тогда да, шанс вернуться домой стоил бы любого риска. А так… — А так только хуже будет.
Даже сама мысль о том, что придется бросить все нажитое непосильным трудом и уйти, казалась кощунственной. Какое-никакое, а электричество в домах есть, свои посадки, свой, пусть и настроенный на волоске, быт, шаткая, но все же власть и порядок. А что ждало нас в другом месте? — Правильно, ничего хорошего. Голод, холод, болезни, бесконечная война всех против всех. Поэтому хоть и страшно до дрожи в коленках, а за свой мирок, за свою крепость будем стоять. Чего бы это ни стоило.
— Ты в штабе всю ночь торчал, — сменил я тему, косясь на Леонида. Тот, внаглую наплевав на все правила техники безопасности, уже доставал свою вонючую трубку с длинным чубуком. В кабине после набора высоты хорошо так похолодало, и он, видимо, таким нехитрым способом решил погреться. — Удалось выяснить что-нибудь?
— Не особо, — выпустив струю едкого дыма в потолок, блаженно зажмурился он. — В дневнике пилота записи в основном личного характера, любовные стишки какие-то, а с картой — больше непоняток, чем путного. Одно ясно — не первый раз они шарятся по этому маршруту, больно уж меток много нанесено.
— Жаль, — пробормотал я. Оставалась последняя надежда на лётчицу, но было непонятно, когда она очнется. И очнется ли вообще. О том, ее не удастся разговорить, я даже не думал. Уж чего-чего, а специалистов по «убедительным беседам» у нас хватало. Ну а что? На кону — жизни тысяч людей. Тут уже не до сантиментов.
— Нас догоняют! — Голос Василича, едва не сорвавший с меня гарнитуру вместе с ушанкой, врезался в гул мотора. Он только что вернулся в кабину, и в его крике сквозила не просто тревога, а настоящая паника.
Я лихорадочно пробежался глазами по зеркалам заднего вида, но ничего не увидел, кроме безмятежной синевы неба. Обзор у «кукурузника» был примерно как у «уазика», то есть практически никакой.
— Кто? — крикнул я, сжимая штурвал.
— А я откуда знаю? Самолет какой-то! — Василич был явно ошарашен самим фактом погони и сейчас слегка подрастерялся от полной невозможности хоть как-то повлиять на ситуацию.
— Далеко?
— Не особо! Уже видно без бинокля!
В принципе, я мог бросить штурвал на Леонида и сбегать в салон, чтобы оценить обстановку лично, но это был уже крайний случай. Пока что куда проще было просто развернуться и посмотреть в лобовое стекло.
Скорость сто пятьдесят, высота полторы тысячи, обороты средние, давление масла в норме. — Быстро пробежавшись взглядом по приборам, я уточнил у Василича, где именно находится чужак, и, чуть помедлив — потому как никогда раньше не делал таких резких маневров, — отчаянно поддал оборотов и со снижением пошел на разворот.
Маневр, конечно, так себе, ничего сложного для опытного пилота, но не для меня. Я всегда предпочитал действовать плавно, осторожно, и любое резкое отклонение от привычного режима было серьезным испытанием.
Едва стабилизировав высоту и выровняв машину, я без труда заметил чужака. Его угольно-черный, стремительный силуэт резко и зловеще выделялся на безмятежно-голубом фоне неба.
Не знаю, может, это генетическая память так сработала из какого-то старого фильма, но мне почему-то показалось, что это немецкий «мессершмитт» или что-то очень на него похожее. Конечно же, я ошибался, но даже от этого секундного, инстинктивного «узнавания» по спине побежали мурашки, а волосы на затылке встали дыбом.
Небольшой, юркий и на редкость быстрый, явно спортивного происхождения — особенно если судить по тому, как резво он нас догнал, самолетик уверенно приближался. И по той наглой, хищной уверенности, с которой он шел на сближение, ждать от этой встречи чего-то хорошего не приходилось.
— Что делать-то⁈ — Василич явно не был готов к такому повороту событий, вращая круглыми от ужаса глазами.
— У него под крыльями пулеметы, — негромко, прямо в микрофон гарнитуры, сообщил Леонид, не отрывая от глаз бинокль.
Но я уже и сам видел короткие, толстые срезы стволов. На встречных курсах мы сближались стремительно, и от осознания этого факта под ложечкой неприятно засосало, а в горле встал ком.
— Тарань его на хрен… — мрачно буркнул Леонид, но, не дождавшись ответной реакции, почти сразу же добавил: — Шутка, не вздумай…
Не знаю. Даже если бы и возникло дикое желание протаранить этот аппарат, на нашем тихоходном аппарате можно было разве что подвиг капитана Гастелло повторить, «посадив» его на какую-нибудь наземную цель. Но даже на это я, конечно, не был готов.
Пока соображал, псевдо-мессершмитт резко отвернул, грациозно крутанулся в воздухе и с поразительной скоростью зашел нам прямо под хвост, в мертвую зону.
— В люк пока не суйтесь, а еще лучше — вообще закройте его! — крикнул я Василичу, отчаянно надеясь, что пилот чужака не разглядел деталей нашего кустарного апгрейда и не заметил зияющего отверстия в полу.
Василич лишь молча кивнул и выскочил из кабины, чтобы выполнить приказ.
— Что делать-то будем? — теперь уже спросил Леонид, и в его голосе впервые зазвучала неуверенность.
Вот только ответа у меня не было. Я бы и сам с огромным удовольствием спросил бы у кого-нибудь. Наверное, будь сейчас за штурвалом дядя Саша, он бы нашел какой-нибудь нестандартный выход. Но и он не сделал бы из мирного биплана истребитель.
— Погоди! — Леонид вдруг потянулся к рации и включил общий прием на нашу гарнитуру.
«Атеншин! Фоллоу ми! Сид даун! Атеншин! Фоллоу ми, сит даун!» — захрипело в наушниках на английском.
— Че он хочет-то? — растерянно спросил вернувшийся Василич.
Мой английский был на уровне «Лондон из зе кэпитал оф Грейт Британ», но здесь переводить было не нужно. Хватило и знаний из третьего класса начальной школы.
— Говорит, чтобы мы следовали за ним и садились на их аэродром, — объяснил я Леониду, чувствуя, как по спине ползет ледяной пот.
— Типа, перехват? — уточнил штурман.
— Ага, — мрачно кивнул я, буквально физически ощущая, как закипают мозги от полной безвыходности ситуации.
Первая, животная мысль была, конечно, — сбить этого урода. Но за штурвалом «истребителя» явно сидел не дурак. Он ушел вниз, в слепую зону, где никак его не достать, тогда как ему стрелять по нашей уязвимой брюшине было очень удобно. Чертовски удобно.
Вот не зря я всё собирался прорезать в полу еще один люк, для обороны нижней полусферы. Сейчас бы жахнули из пулемета — делов-то…
«Фоллоу ми! Сид даун! Опен фаер!» — снова забубнило в динамиках. И почти сразу из-под крыла самолета-преследователя вырвались две короткие, ядовито-красные трассирующие струи. Видимо, не надеясь на рацию, он решил визуально проиллюстрировать серьезность своих намерений.
— Что ему отвечать-то? — тут же напрягся Леонид. — Может, крыльями покачать? Типа, понял-принял?
— Дай рацию, — протянул я руку. Зажав кнопку передачи, я отчеканил по-русски, стараясь говорить максимально четко и покровительственно: — Понял. Снижаюсь. Иду на аэродром.
— Крыльями покачай, все-таки! — настаивал Леонид.
Я уже и так начал раскачивать из стороны в сторону наш неуклюжий самолет, отчаянно надеясь, что чужой пилот правильно поймет этот универсальный сигнал и не расстреляет нас прямо здесь, в небе.
— Давай я его через иллюминатор жахну⁈ — предложил Василич, мечась между кабиной и салоном.
— Не достанешь. Он внизу, под нами, в хвосте идет.
План — нет, даже не план, а единственное сумасшедшее решение — родилось у меня в голове еще до того, как этот тип начал стрелять. Но чтобы его провернуть, действовать нужно было очень четко, слаженно и без права на ошибку.
— Тогда что? Садимся? — почти одновременно воскликнули оба моих спутника, и в их голосах прозвучала одна и та же нота обреченности.
— Нет, — твердо сказал я. — Сделаем вид. А потом…
Коротко, скупыми фразами, я объяснил, что требуется сделать каждому. После этого полностью ушел в пилотирование, а мужики заняли свои места. Леонид зачем-то потащил в салон свою тяжелую сумку.
— Зачем? — крикнул я ему вдогонку.
Он что-то буркнул в ответ, но я не расслышал — гарнитуру Леонид уже снял.
Скорость — сто двадцать, высота — пятьсот, и стрелка альтиметра неумолимо ползет вниз.
Чужой самолет, словно приклеенный, держится в самой что ни на есть мертвой зоне. И от того, как он себя поведет, когда я пойду непосредственно на посадку, зависело абсолютно все. По всем канонам, он должен был проводить нас до полосы, убедиться, что мы идем на касание, и только тогда подняться выше, освобождая воздушное пространство над аэродромом. Любое другое развитие событий отправляло весь наш авантюрный план прямиком в тартарары.
Высота — двести, скорость — сто.
До лагеря оставались какие-то жалкие пару километров. Я продолжал убирать обороты, внутренне сжимаясь в комок и впиваясь глазами в зеркала, стараясь не пропустить тот самый, решающий момент, когда он выйдет из-под нашего брюха и рванет вверх.
«Сноу даун энд гоу зе лэндинг!» — снова донеслось из наушников. Я уже не понимал половины слов, но все равно ответил, стараясь, чтобы в голосе звучала покорность:
— Понял. Принял. Выполняю.
Лагерь был уже прямо по курсу, и вблизи он выглядел еще более внушительно и пугающе. Я отчаянно надеялся, что камера в креплении не заглючила в самый ответственный момент, как это с ней частенько бывало, и сейчас исправно пишет, собирая бесценную информацию.
Массивные туши бензовозов, прячущиеся под кронами старых тополей. Выстроенные ровными рядами, словно на параде, внедорожники, выкрашенные в одинаковый хаки. Самолеты, вытянувшиеся вдоль взлетной полосы. Собранная на скорую руку, но высоченная радиомачта. Укрытые маскировочными сетками ящики с надписями на непонятном языке. Бочки, тюки, палатки, дымки костров и толпы людей в одинаковой форме. Причем никакой особой суеты, вызванной нашим появлением, я не заметил — видимо, прилеты и вылеты здесь были делом обыденным. Что, конечно, нам сейчас только на руку.
До полосы оставались считанные метры. Я смотрел вперед, на полосу, и одновременно — в зеркала. Пропустить момент, когда он пойдет наверх, — нельзя. Второго шанса не будет.
Высота — пятьдесят, скорость — девяносто.
В правом зеркале что-то мелькнуло — темная тень рванула вверх! Я резко, почти инстинктивно, взмахнул рукой, подавая условный сигнал мужикам.
Почти сразу же в кабину, с воем и свистом, ворвался ледяной поток воздуха — это Василич распахнул верхний люк. А позади меня, в салоне, противно, с сухим треском взвыла «циркулярная пила».
Отсчитав в уме три секунды — ровно столько, чтобы не мешать пулеметчику целиться, — я до упора толкнул вперед ручку газа и со всей силы потянул штурвал на себя. Мотор взревел, протестуя против такого грубого обращения, а перегрузка вдавила меня в кресло.
Теперь все зависело от меткости и хладнокровия парнишки, а также от того, как быстро мне удастся вырваться из зоны поражения. Прямо за полосой виднелся невысокий лесок и поросший кустарником взгорок. Перелетев через него, мы оказывались в относительной безопасности.
Пока они там очухаются от такой наглой выходки, пока поднимут другой перехватчик, пока он разберется, что к чему, я успею увести нашу «рабочую пчелку» километров на десять как минимум. Лететь, правда, придется на предельной скорости, буквально стелясь по земле, и желательно — петляя, чтобы затруднить обнаружение и прицеливание. Но другого способа уйти отсюда живым у меня просто не имелось. Я собрал волю в кулак, вжался в кресло и сосредоточился на управлении, отсекая все лишнее.
Пулемет в салоне умолк — видимо, кончилась лента. И почти сразу же где-то позади, на территории лагеря, раздался первый, оглушительный «бабах!», от которого содрогнулся воздух.
Разглядывать, где и что именно взорвалось, было некогда — я вел самолет буквально в метре от верхушек деревьев, но в зеркалах видел яркие, багровые вспышки и отчаянно надеялся что упавший самолет угодил прямиком в склад ГСМ или в штабель ящиков с боеприпасами. Чтобы им уж точно было не до погони за нами.
Скорость — сто двадцать, высота — тридцать метров. Ниже опускаться смертельно опасно. Я прибавил оборотов, чувствуя, как старая машина вся дрожит от напряжения. Еще несколько сотен метров — и мы будем недостижимы для огня с земли.
Сзади грянул еще один, более мощный взрыв, а в салоне самолёта кто-то дико, исступленно заревел от радости.
Дико хотелось обернуться, посмотреть, что там творится, но отвлекаться нельзя ни на секунду. Любое неверное движение, малейшая ошибка — и мы не успеем даже понять, что произошло, как воткнемся в землю. Вокруг меня все гудело, трещало и тряслось, по кабине гулял ветер, заставляя слезиться глаза, но я, стиснув зубы, смотрел только вперед, на приближающийся спасительный холм, и продолжал давить на газ.
Еще чуть-чуть. Какие-то секунды — и мы спасены.
Скорость — сто семьдесят, самолет, натужно рыча, поднялся до сорока метров. Три, два, один! Пересекая редкую рощицу на самом краю лагеря и перелетев через взгорок, мы словно нырнули в безопасное измерение, уходя из сектора прямого обстрела.
Внизу всё ещё копошились люди, но это была часть лагеря, отведенная под каких-то туземцев. Я не видел у них на поясах оружия. Они в недоумении и страхе смотрели то в сторону грохочущих взрывов, то на наш стремительно удирающий самолет, но никаких активных действий не предпринимали, продолжая в панике метаться меж коновязей и своих убогих шатров.
Скорость — сто восемьдесят, высота — сорок. Даже если прямо сейчас какой-нибудь дежурный пилот кинется к своему истребителю и заведет мотор, к моменту его взлета мы успеем уйти на семь-восемь километров. А если еще и курс сменить, то будет вообще замечательно.
Я начал плавно, очень осторожно забирать вправо, стараясь не делать резких движений. Когда стрелка спидометра перевалила за двести, я на четверть сбросил обороты, давая изможденному мотору передохнуть.
— Это просто жесть! — плюхнувшись в правое кресло и натянув гарнитуру, восторженно выдохнул Леонид. С ним я был готов согласиться всем сердцем, но пока радоваться было рано — боялся сглазить.
— Ты бы видел, как там рвануло! Прямо праздник какой-то, салют в нашу честь! — продолжал делиться впечатлениями штурман, его голос дрожал от адреналина.
Скорость постепенно упала до ста семидесяти, и управлять машиной стало заметно легче. Штурвал перестал быть тугим и «острым», отзываясь на мои команды куда более уверенно и предсказуемо.
— Не зря я их с собой прихватил! Чутьем чувствовал, что пригодятся!
Я на секунду задумался, но не уловил смысла его последней фразы.
— Кого прихватил?
— Взрывпакеты! Одиннадцать штук из последней партии! Доработанные! — с гордостью отрапортовал Леонид.
Эти «доработанные» взрывпакеты были его личным изобретением и предметом особой гордости. По сути — небольшая бомбочка, размером с крупный апельсин. В отличие от гранаты, она имела совсем небольшой радиус разлета осколков, но тот же самый механизм подрыва — с чекой и задержкой в несколько секунд. Набитая самодельной смесью из пороха, селитры и марганцовки, при детонации она производила чудовищно громкий хлопок и ослепительную вспышку, но убить ею было практически невозможно — разве что оглушить или сильно обжечь незадачливого «дегустатора».
Как в дальнейшем, уже на земле, объяснил довольный собой Леонид, взял он их с собой исключительно для острастки — попугать аборигенов в том месте, где мы оставили наше оружие и звереныша. А когда мы проносились над самым лагерем, он отбомбился всей своей сумкой, швыряя импровизированные «подарки» в щель открытого люка. Один из них, по счастливой случайности, угодил прямиком в накрытые сеткой бочки с горючим, черный дым от которых мы видели еще очень долго. Сам же псевдо-мессершмитт, прошитый очередью из крупнокалиберного пулемета, рухнул где-то за территорией аэродрома и, взорвавшись, еще долго весело коптил небо, озаряя наше бегство заревами далекого пожара.

----------

Глава 21

— Ох и хорошо горит, мать его так! — возбужденно зыркая по сторонам, Леонид злорадно рассмеялся, и его смех прозвучал хрипло и нервически. После удачного, почти фантастического «бомбометания» он чувствовал себя настоящим героем-мстителем, и теперь, довольный и распираемый адреналином, делился своей ликующей радостью со всеми вокруг, даже с бездушными приборами на панели.
— Ага. Весело… — не мог я не согласиться с очевидным. На душе было и горько, и сладко одновременно. Курс мы сменили, и сейчас в правом окне, как грозное предупреждение, отчётливо виднелся мощный, маслянисто-чёрный столб дыма, уходящий в небо и растекающийся на высоте гигантской поганкой. Что бы там конкретно ни горело — бензовоз, склад боеприпасов или просто палаточный городок, — зрелище было по-настоящему впечатляющим.
С другого ракурса, с высоты, наверное, можно было бы разглядеть всё подробнее, оценить масштабы нанесенного урона, но я, успев отлететь от чужого лагеря всего километров на десять, выше подниматься пока не планировал. Хотя «пассажиры» уже начали нервно интересоваться, тыча пальцами в потолок: «Долго ли мы будем переть на брюхе?». Видимо, наша нынешняя высота, в сочетании с бешено мелькавшими под крылом пучками чилиги, их изрядно нервировала. Земля бежала под нами слишком уж стремительно и опасно близко.
Поначалу я и сам волновался, было непривычно и страшно — одно неверное движение, малейшая ошибка, и мы врежемся в какой-нибудь холм. Но постепенно я вжился в этот режим, почувствовал машину, и даже чутка добавил оборотов, стараясь выжать из старого «кукурузника» максимум. Это как на машине: чем она ниже к земле, тем острее чувствуется скорость. Когда летишь в облаках, и вокруг — лишь белая вата, глазу не за что зацепиться, не от чего оттолкнуться. Поэтому на высоте непонятно, как быстро ты движешься — это может быть и пятьдесят, и все двести пятьдесят километров в час.
А вот когда воочию наблюдаешь, как под тобой со свистом проносятся отдельные деревья, кочки, и промоины, — тогда да, становится слегка не по себе. Словно мчишься на огромной скорости по краю пропасти.
— Ох ты ж! Гляди! Снова рвануло! — от избытка эмоций Леонид привстал в кресле, и врезавшись в стекло головой, плюхнулся обратно, не выпуская из рук бинокль.
На фоне общего черного дыма вдруг вырос и лопнул ослепительно-белый огненный шар, затем еще один. Чёрный гриб дыма раздулся, набух, как нарыв, и тут же был разорван изнутри новыми вспышками. Создавалось полное ощущение, что в эпицентре пожара взорвалось еще что-то очень мощное и капризное — может, ящики с патронами, а может, и снаряды.
Чем больше там сгорит и взорвется, тем лучше для нас, так что я был совсем не против продолжения этого вынужденного фейерверка. Один взгляд на дело рук наших, и на душе даже как-то теплело, просыпалось щемящее, злое чувство удовлетворения. Мы им показали, что с нами не так-то просто. Мы не овцы на заклание.
Да и вообще, вроде бы всего ничего времени прошло с момента, как я мысленно прощался с жизнью под прицелом пулеметов того «мессера», — а как всё кардинально изменилось! Из загнанной дичи мы в мгновение ока превратились в грозных охотников.
С сухим, металлическим лязгом выбив свою вонючую трубку прямо о металлический поручень возле кресла, Леонид с торжествующим видом достал засаленный кисет и, радостно ухмыляясь, принялся набивать ее свежим табаком.
В салоне Василич, перекрикивая всепоглощающий рев мотора и свист ветра в люке, так же радостно, с матерщиной и ухарскими воплями, комментировал каждый новый взрыв. Даже наш угрюмый пулеметчик, сидевший сзади, заметно посвежел и выглядел помолодевшим; казалось, вместе с той самой счастливой очередью, что скосила псевдо-мессершмитт, он выплеснул наружу всю сжиравшую его изнутри тоску и апатию.
Наверное, я бы тоже порадовался, а может, и закурил за компанию — нервы-то надо успокоить, — но пока всё мое внимание, вся воля была сосредоточена на пилотировании. Я не мог позволить себе ни на секунду отвлечься.
Подорвать пару бочек с топливом — это уже большая удача. А если эти новые, цепочные взрывы говорили о том, что огонь перекинулся на стоящие неподалеку полные бензовозы или склад ГСМ… Тут я вообще молчу. Столько техники, она, конечно, выглядит грозно и впечатляюще, но когда тебе нечем ее заправить, она вмиг превращается в самый обычный, бесполезный хлам. Тяжелый, никому не нужный и совершенно бестолковый. Гора металлолома.
Не надо быть великим стратегом, чтобы понять всю болезненность и эффективность ударов по тыловым складам вообще, и уж тем более — по складам с горюче-смазочными материалами. Это бьет в самую основу, в возможность передвигаться. Но, в то же время, было бы наивно полагать, что этот пожар как-то кардинально повлияет на их ближайшие планы относительно нас. Чтобы добраться до станицы, тем же внедорожникам топлива хватит с лихвой. Скорее всего, им даже не придется дозаправляться в пути.
Восемьдесят километров по прямой, с учётом неизбежной извилистости маршрута и не самой высокой скорости движения, для прожорливого уазика или джипа — это всего-то двадцать-тридцать литров. Плюс-минус. Капля в море для такой группировки.
Поэтому уповать на то, что они до нас не доберутся из-за нехватки бензина, — самообман и глупость. А после нашей «нечаянной» бомбардировки и потери уже двух самолётов (я был почти уверен, что первый тоже не спасся), их рвение стереть нас с лица земли только усилится, перейдя в категорию личной мести.
Но, как ни цинично это звучало, я всё равно был чертовски рад тому, что нам удалось так лихо выкрутиться. Попадать в плен к непонятно кому и терять наш единственный кукурузник, этот краеугольный камень обороны и связи, никак не входило в мои планы. Теперь у нас был шанс.
«Ваю бастар! Вил ансе фо хил! Бастар!» — внезапно ожила рация, и тот же голос, что и прежде, принялся повторять одну и ту же фразу, пока его не перебило мощное шипение и треск. Затем другой, более хриплый и злой голос проскрипел на ломаном русском: — «Здокните, рюссхие свыни! Здохкните все!»
Потом ещё что-то пощелкало, похрустело, и на канале вновь установился привычный, ровный и безжизненный трек помех.
— Что, переговоров не будет? — едко хмыкнул Леонид, с наслаждением затягиваясь набитой трубкой.
Я лишь молча кивнул, крепче сжимая штурвал.
— Типа того.
— Ну и хер с ними. Не очень-то и хотелось… Фашисты, млять… — Глядя на Леонида, мне показалось, что он реально, по-настоящему обиделся на это примитивное оскорбление. Когда я спросил его об этом, он возмущенно выдал, выпуская дым колечками: — Не, ну а чё они⁈
Действительно, чё это они? Мы прилетели к ним на базу без спроса, сбили их самолёт, взорвали пол-лагеря, подбили «мессер», и теперь обижаемся на в сердцах брошенное оскорбление? Абсурд.
Естественно, доказывать Леониду всю нелепость такой обиды я не стал. Но понимал, что эти слова — даже не цветочки. Так, легкий запах от них, доносящийся издалека. А вот настоящие «цветочки», не говоря уже о «ягодках», будут совсем другого свойства, горькие и кровавые. Меня куда больше волновало другое: откуда тут, в этой глуши, взялись англоговорящие? Ну или кто там еще? Американцы? Но где мы, а где Америка? Британия и вовсе — остров, оттуда еще нужно как-то доплыть или долететь. Сплошные странности и нестыковки. Впрочем, думаю, скоро мы узнаем, что означают эти ромбы на крыльях, и кого мы так лихо и бесповоротно разозлили.
Отдалившись от места побоища еще километров на двадцать и убедившись, что небеса чисты, я чуть добрал на себя штурвал, подняв стрелку высотомера до ста метров, сбавил обороты, и стал плавно забирать в сторону, намереваясь по большому радиусу облететь дымящийся лагерь.
Проверять то место, где нас на днях основательно нашпиговали стрелами, уже не получалось — сейчас главнейшей задачей было как можно быстрее добраться до станицы и предупредить своих. А с этим крюком наш и без того неблизкий путь удлинялся и затягивался.
— Тебе не показалось, что у того хрена, который нас свиньями обозвал, акцент уж больно странный? — неожиданно, сквозь дрему, спросил Леонид, протирая запыленное стекло иллюминатора рукавом.
Я нахмурился, перебирая в памяти ту фразу. Кроме того, что она была жутко, карикатурно исковеркана, ничего особенного в голову не приходило.
— Не знаю. Просто плохо говорит и все.
— Не-е, — задумчиво протянул Леонид. — Англоязычные, они слова проглатывают, говорят сквозь зубы. Французы хрюкают, немцы — гавкают, отрывисто так. А этот… этот словно нарочно, утрированно коверкал слова, тянул их. Как пономарь в церкви.
— Не знаю, Лёнь. Может, араб какой? Или из тех краев.
— Нет, — уверенно покачал головой штурман. — Арабы гортанные, горловые звуки издают. А этот тянул и «ыкал», что ближе к эстонцам или финнам. Но у тех с ударениями беда, фразы рваные, а здесь — с ударениями полный порядок, просто произношение дикое.
Вот если кто и мог меня удивить в этот день, так это Леня. Я даже предположить не мог, что он, человек сугубо технический и далекий от лингвистики, разбирается в таких нюансах. Тем более что кроме родного русского, других языков он, на моей памяти, не знал.
— Да пришлось на таможне потрудиться в молодости, в Калининграде, — объяснил он, поймав мой удивленный взгляд. — Как раз когда наши войска из Германии выводили. Со всякими говорил, наслушался.
— И что, любого так можешь опознать? — по-прежнему не верил я.
— Нет, конечно, не любого. Но тут прям резануло ухо… Знакомый акцент, но до ужаса исковерканный.
— И что это значит? — лично мне не было ровным счетом никакой разницы, кто назвал нас свиньями — англичанин, латыш или марсианин. Этот мелкий, словесный эпизод совершенно терялся на фоне всего пережитого и увиденного. Если бы не Лёня с его чутким ухом, я бы о нем тут же и забыл.
— Да пёс его знает, — махнул рукой Леонид, снова углубляясь в созерцание проплывающих под нами степей и перелесков. — Так, наблюдение озвучил… Шероховатость.
Вот что-то действительно полезное бы заметил — образцы техники, знаки отличия, — я бы понял. А это… Даже не знаю, к какому месту такое наблюдение можно приложить и какую из него извлечь пользу. Решил пока отложить эту информацию в дальний угол памяти.
Дальше летели молча. Я прикидывал в уме, как лучше проложить маршрут, чтобы с одной стороны — максимально избежать возможной встречи с погоней (а в том, что она будет, у меня не было никаких сомнений), а с другой — не слишком удлинять путь. Леонид же взялся за свою камеру, с интересом пересматривая то, что удалось наснимать во время нашего лихого рейда.
Уже потом, когда мы благополучно посадии птицу на нашем аэродроме, он с расстройством объявит, что камера в самый ответственный момент заглючила и записала лишь небольшую, самую начальную часть пролёта над лагерем, да и то так криво и с помехами, что разобрать на записи что-либо внятное было практически невозможно.
Бесспорно, это была досадная потеря. Видеоматериалы могли бы стать бесценным источником информации. Но, по большому счёту, основное мы и так видели своими глазами и запечатлели в памяти. Поэтому потеря записи была неприятна, но не катастрофична.
Не задерживаясь ни на минуту, сразу после приземления и краткого осмотра самолета, мы втроем, запыленные, пропахшие дымом и порохом, рванули в штаб. Сейчас дорога была каждая секунда.
— Чего-то такого я и ожидал… — мрачно произнес Сергей Алексеевич, выслушав наш сбивчивый, перебивающий друг друга отчет. Он сидел за своим массивным столом, сцепленные руки лежали перед ним, и он медленно перебирал пальцами, убеждаясь в собственной прозорливости и одновременно — в том, что худшие его опасения сбываются. Он тяжело хмыкнул и подкатился к большой карте, висевшей на стене.
— Вот, — произнёс он, берясь за указку, — пока вы летали, кое-что удалось прояснить и здесь. Посмотрите.
Я прошел к столу, отодвинул стул, развернул его спинкой вперед и уселся, смотря на карту. Василич пристроился рядом, а Леонид, хромая, прислонился к косяку двери.
Пока Сергей Алексеевич говорил, мы внимательно слушали, почти не перебивая. Картина, которую он обрисовал, складывалась тревожная и масштабная.
После тщательной проработки трофейных карт, найденных у сбитой летчицы, и анализа всей поступающей информации от разведгрупп и дозоров, выходило, что кроме известных нам крупных групп кочевников, есть и другие, о которых мы раньше лишь догадывались. Точное их количество и вооружение оставались загадкой, но, судя по маршрутам и пометкам, все они, как реки, стекающиеся в море, двигались в одном направлении — к Городу.
От озера к озеру, от укрытия к укрытию, медленно, но неотвратимо, сразу с трёх направлений, бессчётные тысячи этих дикарей в конечном итоге должны были добраться до цели. И, наткнувшись там на «белых» — тех, кого они, судя по всему, считали виновниками всех своих бед, устроили бы им такую «кузькину мать», что про городские банды, или кланы — как они сами себя высокопарно называли, можно было бы забыть навсегда.
— Выходит, они могли пройти мимо нас? — озадаченно сощурился Василич, почесывая щетину. — Не заметить?
— Не знаю, — покачал головой глава. — Если такой шанс и был, то крайне призрачный. Мы — чужеродный элемент, белое пятно на их картах. Рано или поздно нас бы обнаружили.
— А теперь, — продолжил Василич, хмуро покосившись на Леонида, — после того как мы оставили их без части топлива и двух самолетов, они захотят не просто пройти, а снести нас, чтобы пополнить запасы и обеспечить себе безопасный тыл. И нападут обязательно.
— Да эти черти и так бы напали! — резко, как от пружины, дернулся Леонид, и схватился за ногу. — Ай, чтоб тебя!.. — скривившись от боли, сквозь зубы выругался он. — Они же фашисты, я тебе говорю! Ты же слышал, как он назвал нас? Скажи, Вась!
— «Сдохнытэ, русскые свынъи», — как мог, передал я услышанные акцент и интонации, стараясь скопировать эту утрированную, почти театральную злобу.
— Что, прямо так и сказал? — удивлённо, даже с некоторым любопытством поднял бровь Сергей Алексеевич, откладывая указку.
— Именно так! — хлопнул кулаком по столу Леонид. — Я хоть генетически и не совсем русский, но мне, понимаешь, всё равно обидно стало! Как-то за душу взяло.
— Вот те раз. А кто ж тогда ты? — улыбнулся глава, разливая по кружкам остывший чай.
— Не знаю точно, — Леонид потянулся за кисетом, пошарил по карманам, нашел его и добавил: — Мама у меня наполовину татарка, папа — украинец. Тоже, кстати, наполовину, бабушка его молдаванкой была, дед еврей.
— Ну тогда, выходит, ты чистокровный русский, — усмехнулся Сергей Алексеевич, протягивая ему кружку. — Там половинка, тут половинка. Как раз и выходит стопроцентный русский человек. У нас в России таких большинство.
— Точно, — грубовато подтвердил Василич, допивая свой чай залпом. — На Руси таких — три четверти, если не больше. И все они — русские. У нас такая земля — всех в один котел, да перемешает.
— Вот-вот… — затягиваясь, Леонид с наслаждением выдохнул плотную струю дыма в сторону приоткрытого окна. — Говорю же, — еще раз затянулся он, — фашисты они, идейные. По голосу слышно.
Утверждение, конечно, было спорным и голословным. Понятно, что методы, какими действуют эти товарищи, мягко говоря, далеки от гуманизма, но конкретно нам они лично ничего плохого до этого момента не делали. Мы сами первыми «навестили» их лагерь.
— Фашисты они, или просто жестокие завоеватели — дело, в общем-то, десятое, — подытожил Сергей Алексеевич, снова подходя к карте. — А вот то, что теперь они постараются нас на ноль помножить, чтобы больше никто и никогда не смел вот так вот в их тылу хозяйничать, — это уже факт. И наша задача — не допустить такого развития событий.
Посидев еще с полчаса и поучаствовав в своеобразной «переписи» — всё, что мы говорили, Алексеич старательно, по старинке, своим убористым почерком, записывал в толстую, засаленную тетрадь, — я поднялся, сославшись на кучу неотложных дел, и покинул душный кабинет.
День, можно сказать, только начинался, но солнце уже перевалило за зенит и начало клониться к западу, отбрасывая длинные тени. Его свет, пробивавшийся сквозь пыльные стекла окон клуба, почему-то принес с собой не тепло, а какую-то новую, леденящую ясность. Мы — здесь. Они — там. Между нами — восемьдесят километров степи и взаимной ненависти. И скоро случится большая драка.
Хотя как именно это будет происходить, я не мог себе представить даже примерно.
Наше главное и единственное преимущество — воздух — можно было сразу отметать. Один тихоходный, неповоротливый кукурузник против почти полной эскадрильи — это даже не смешно, это самоубийственно. Самое умное, что мы могли сделать, — это получше укрыть его, замаскировать, раскидать ложные цели, чтобы его не разбомбили в первые же минуты конфликта.
Опять же, их самолёты, скорее всего, заточены под борьбу с нерегулярными, плохо вооруженными отрядами туземцев. А против нас, засевших в укрепленной станице, кроме как забраться повыше и оттуда, с пяти тысяч метров, наобум сбросить какую-нибудь гадость, — ничего особого сделать не смогут. Хотя, конечно же, и в этой «гадости» ничего хорошего для нас не было.
Противодействовать в этом случае мы не могли никак. Зенитных орудий у нас не было в принципе. Сбить же летящий на большой высоте небольшой и быстрый самолёт можно было только из чего-то крупнокалиберного и дальнобойного, да еще и стрелять надо было бы трассерами, чтобы корректировать огонь, которых у нас тоже кот наплакал.
Но и у них не всё гладко. Отбомбиться прицельно с такой высоты — задача архисложная. То есть, по территории самой станицы попасть можно, но это будут удары по площадям. Выбить точечно наши доты, окопы или другие укрепления — практически нереально. Нужны пикирующие бомбардировщики или штурмовики, работающие на бреющем полете.
Так что, если их авиация и будет участвовать в штурме, то только в качестве воздушных разведчиков и корректировщиков огня — если у них есть артиллерия. Ну еще, может, на доставку боеприпасов, или для переброски небольших диверсионных групп в наш тыл.
Тяжелой техники у них, судя по увиденному, не было. Во всяком случае, среди того, что удалось разглядеть с воздуха, я ничего похожего не заметил. А на одних только внедорожниках, хоть и зашитых в самодельную броню, много не навоюешь. Разве что сосредоточить все усилия на одном, самом слабом участке нашей обороны, и, наплевав на потери, пробить в ней брешь, тут же запустив в нее толпы своих туземцев. Как один из вариантов.
По сути, не зная толком, какое у них на вооружении стрелковое оружие, есть ли у них минометы, артиллерия, планировать что-либо было сложно, если не сказать — бесполезно. Может, у них есть пара десятков минометов и три грузовика снарядов к ним — тогда они просто перепашут нашу оборону, не подходя к ней ближе километра, и прихлопнут нас как мух, даже не заморачиваясь с лобовой атакой.
Предположение же о том, что разгромленный нами лагерь — это всего лишь передовой разведотряд, я даже рассматривать не хотел. Потому что тогда, против целой армии, нам никакая тактика и никакие укрепления не помогут. Только бежать. Если успеем.
Но, в любом случае, нападут они не сегодня и не завтра. Сейчас у них дел и так по горло: нужно разобраться с последствиями пожара, похоронить погибших, привести себя в порядок. Пока они там разберутся, потушат остатки или просто дождутся, пока всё догорит, — наступит ночь. Лагерь, скорее всего, снимать не станут, просто выдвинут оттуда самые боеспособные силы для штурма, оставив на месте обслугу, раненых и обоз с туземцами.
Ну а если у них всё получится, то просто перенесут свою основную базу поближе, в нашу станицу. В готовые, более-менее целые дома.
Обдумывая в таком мрачном ключе возможные варианты развития событий, я покинул прохладу клуба, доехал до своего дома, наскоро перекусил тем, что было — куском черствой лепешки и салом, — и выдвинулся дальше, в мастерскую к Гагарину.
Машину в этот раз решил не гонять, а прогуляться пешочком. Спешить уже некуда, можно спокойно пройтись, подумать, тем более мастерская, если огородами, совсем недалеко.
Вышел из дома, щелкнул щеколдой на калитке, поправил за спиной автомат — меняться обратно на своего трофейного «немца» пока не стал, глава не спрашивал, а сам я не предложил, — и двинулся вверх по пустынной улице, не переставая размышлять о насущном.
Вот почему так всегда — всё одно к одному? Нет, чтобы дать нам немного времени, передышки. Тут и надо-то всего ничего, казалось бы: найти, наконец, тот чертов портал, собрать народ, подготовить его к переходу, и полным составом, с техникой и скарбом, вернуться домой. В свой, настоящий мир.
Но, как назло, если не отсюда, так оттуда обязательно вылезет какая-нибудь новая херня, которая рушит все планы. Поэтому теперь только и остаётся, что стиснуть зубы и булки, и ждать, когда эта лавина накроет нас с головой.
Нет, я не переживал, что нас застанут врасплох. Наша разведка и система наблюдения работали исправно. Мимо постов, выставленных на всех высотках и на дальних подступах, незамеченным не пройдешь. Все дороги и тропы, все броды на реках под постоянным контролем, на периметре — усиленное дежурство. Плюс, со стороны самого вероятного подхода этих «иностранцев», еще и растянута цепь простейших, но эффективных сигнализаций — растяжек с пустыми банками и колокольчиками.
Но даже если предположить, что у них каким-то невероятным образом получится подойти скрытно и обойти наши дозоры, — сработает первая, внешняя линия обороны.
За эти дни ее доработали очень серьезно. Помимо уже имевшихся рвов и эскарпов, отрыли дополнительные противотанковые рвы (пусть танков и не ожидали, но против внедорожников и толп пехоты — тоже действенно), максимально опутали все подступы колючей проволокой в несколько рядов, а на всех прямых, удобных для атаки участках набросали бетонных блоков, нарыли «волчьих ям», ловушек и даже установили самодельные фугасы.
Кроме того, серьезно укрепили внутреннее кольцо — сами огневые позиции. Теперь каждый окоп представлял собой не просто канаву в земле. Это был целый комплекс: стрелковые ячейки, соединенные ходами сообщения, пулеметные гнезда, усиленные мешками с песком и броневыми плитами, и, главное, — глубокие, надежные убежища. Теперь боец мог в случае минометного или артиллерийского обстрела спрятаться в специально прорытую в стенке окопа нишу, перекрытую накатом из бревен и земли, и иметь хорошие шансы уцелеть даже при прямом попадании.
Будь у нас в достаточном количестве пулеметы и патроны к ним, можно было бы вообще через каждые пятьдесят метров понатыкать капитальные доты, посадить в них опытных пулеметчиков, и тогда хоть трава не расти. Но пулеметов катастрофически не хватало, да и обученных людей было в обрез, поэтому основную ставку делали на максимальную труднопреодолимость первой линии обороны и на мобильность резервов.
Обороняться, кроме стационарных огневых точек и бойцов в окопах, планировали с помощью мобильных групп, быстро выдвигающихся туда, где возникала наибольшая угроза прорыва.
Таких мобильных групп у нас было семь, по числу основных секторов обороны. В каждой — два внедорожника (как правило, трофейные японские пикапы) с установленным на одном из них крупнокалиберным пулеметом, и по десятку бойцов со стрелковым оружием, частично автоматическим.
Так же имелись мобильные снайперские пары — семь или восемь, — точно я не помнил, но по количеству снайперских винтовок и оптики должно было быть где-то так. И, наконец, наша «тяжелая артиллерия» — два КамАЗа с минометными расчётами. С минами, правда, беда — их оставалось в обрез, поэтому минометы были чем-то вроде оружия последней надежды, или, как у нас говорили, «оружия возмездия». Воспользоваться ими можно было лишь один раз, в самый критический момент боя, и то с огромной осторожностью.
Ну и, конечно же, наша гордость, наш «танковый корпус», состоящий из вооруженной пулемётом «мотолыги» и пары доработанных, обшитых стальными листами гусеничных тракторов ДТ-150.
Эти монстры, с приваренными к «лопатам» чудовищными шипами и с пулеметными турелями на крышах, одним своим видом должны были внушать ужас нападающим. А когда они с ревом и лязгом начинали двигаться, ломая кусты и мелкие деревья, даже мне становилось не по себе. Единственный, но огромный минус — скорость. Если в штатном состоянии «дэтэшка» могла выдавать километров тридцать в час, то после утяжеления броней и без того небыстрая машина стала похожа на ползающую крепость. Но зато подбить такого монстра было задачей почти невыполнимой — пули из автоматов и даже крупнокалиберных пулеметов от его брони просто отскакивали, оставляя лишь вмятины.
Упиваясь этими невеселыми мыслями, я наконец-то добрался до знакомых ворот гагаринской мастерской.

----------

Глава 22

Задумавшись о мрачных перспективах, я почти машинально добрел до знакомых ворот мастерской, и уже было сделал шаг мимо, как окликнули из приоткрытых створок.
— Василий? — голос прозвучал из темноты, а железные створки ворот, подхваченные порывом ветра, противно брякнули, словно саблей по щиту, и эхо прокатилось по пустынной улице.
Я остановился, заставив себя выйти из ступора, и развернулся на голос.
— Смотрю, мимо чешешь, думаю, ты, не ты? — из затемнённого проёма, куря самокрутку, на свет божий вышел бригадир. Чумазый, в драных спецовочных штанах, распахнутой на пузе телогрейке и с нашитым прямо поверх брезентовым широким карманом, туго набитым какими-то железками, он напомнил мне какого-то мультяшного гнома-кузнеца, но я никак не мог вспомнить, из какой именно сказки.
— Чуть не промазал, — неуверенно улыбнулся я, — к вам шёл, да вот, замечтался что-то. В облаках витаю.
— Бывает, — флегматично выдохнул он струю едкого дыма. — Я тут сам давеча по привычке чуть на рудник не упёрся, всё забываю… Бывает… — повторил он, вытирая ладонь о замасленный бок и протягивая ее для рукопожатия.
Я пожал его твердую, шершавую руку, чувствуя под пальцами въевшуюся солярку и металлическую стружку, и заглянул в ангар. Оттуда пахло дымом, свежей сваркой и машинным маслом.
— Как там мой подопечный поживает? — поинтересовался я, имея в виду Гагарина.
— Да капец… — бригадир мотнул головой в сторону ангара. — Шустрый как электровеник, и сам не ложился ещё, и мужиков замотал в усмерть. — Утирая со лба пот грязным рукавом, он недовольно ощерился, показывая желтые зубы. — Смена у нас уже третья пошла, а он всё пашет. Мотор у него, видать, атомный.
— Ну хоть с пользой-то? — попытался я найти позитив.
— Дак иди, сам посмотри… Вон она, красота… — освобождая проход, бригадир развернулся и махнул рукой куда-то вглубь помещения, заваленного металлоломом, станками и непонятными заготовками.
Я подошел ближе, щурясь от контраста яркого уличного света и полумрака цеха. В воздухе висела мелкая металлическая пыль. Темно, самого Гагарина не видно, а возле «красоты», как назвал её бригадир, копались двое моих коренастых знакомцев, молчаливые и неулыбчивые, как два бульдога.
— Здорова, мужики! — поприветствовал их я, стараясь звучать бодро.
— Здоровей видали… — сипло буркнул тот что пошире и пониже ростом, не отрываясь от шлифовальной машинки, от которой во все стороны летели искры. Второй же, по обыкновению промолчал, лишь бросив на меня короткий, тяжелый взгляд, всем своим видом показывая, что я им категорически мешаю и отвлекаю от важного дела.
Настаивать на общении я не стал, а бегло осмотрел каркас дельтаплана. Пока это был лишь скелет, причудливое переплетение труб, больше похожее на гигантского доисторического насекомого, попавшего в паутину. Пройдя мимо, я направился в выделенную Гагарину каморку-кандейку, отгороженную от основного пространства.
— Работаешь? — отвлекая его от разложенных на грубом деревянном столе альбомных листов, на которых он что-то кропотливо вычерчивал тонким карандашом, поинтересовался я.
— О! Привет! — он вздрогнул, но не отрываясь от карандаша, вполоборота повернулся ко мне. Глаза у него были красные, воспаленные от недосыпа, но горели одержимостью. — Да вот, пытаюсь соединить не соединяемое. Убедился, что теория без практики — сирота.
На каждом из листов была нарисована часть одной большой конструкции, и, складывая их вместе, он соединял недостающие линии, что-то постоянно стирая и перерисовывая заново.
— И впихнуть невпихуемое, — пошутил я, глядя на его осунувшееся, почерневшее от усталости лицо.
— Практически, — без тени улыбки кивнул он. — Когда планировал, не учёл некоторых деталей. А точнее, не учёл того, что материалы будут не новые и идеальные, а что придётся, буквально с помойки. Теперь переделываю весь расчёт под имеющийся в наличии хлам и его реальные размеры.
— Например? — присел я на ящик из-под инструментов.
— Ну вот здесь, — он ткнул карандашом в сложный узел, — хотел соединить алюминиевой трубой на двадцать миллиметров, но такой нету в природе, зато есть титановая тонкостенная «десятка». Её, к счастью, много, поэтому можно смело вносить изменения в конструкцию, штук на десять таких элементов точно хватит. Прочность даже выше будет, да и вес, по сути, не особо больше.
Я попытался вникнуть в нагромождение линий, но сходу разобраться не смог — не хватало ни образования, ни пространственного воображения. Для меня это была магия.
— Если не свалюсь от усталости, к вечеру закончу с расчётами каркаса, потом мотор поставить останется, к нему крепления подогнать, колёса воткнуть, обтянуть этой чёртовой тканью, и можно испытывать… — продолжал объяснять Гагарин, говоря скорее с самим собой, чем со мной. Даже уставший и не выспавшийся, он сейчас выглядел куда живее и целеустремленнее, чем в то время, когда сидел в своей келье.
— Поспать-то всё равно надо, Сань. А то еще ласты склеишь от недосыпа, и кому этот твой дельтаплан тогда будет нужен? — посетовал я.
— Да я против что ли? — горько усмехнулся он, потирая переносицу. — Доделаю здесь этот узел, указания только раздам, что и как варить, и завалюсь на пару часиков. Как тебе аппарат, кстати? — в его голосе прозвучала тревожная ноточка.
— Да пока непонятно, — честно признался я. — Я ж в этом полный дилетант. Но выглядит… солидно. Внушительно даже. — Я соврал. То, что я успел увидеть — груду сваренных труб, — меня пока не впечатлило, но говорить об этом я не стал, дабы не расстраивать человека, вложившего в это всю душу.
— Ну подожди немного, — он явно ожидал другого, более восторженного ответа и почти обиженно отреагировал. — Думаю, завтра к вечеру уже будет на что посмотреть. Будет настоящая птица, а не это… — он мотнул головой на свои чертежи.
— Вы тут что ли? — в приоткрытую дверь, держа в руке ещё парящий эмалированный чайник с отбитым носиком, заглянул бригадир. — Чайку хапнем? Пока перекур у мужиков? — заполняя собой всё свободное пространство, он протиснулся в тесную каморку, сдвинув с табуретки какую-то деталь.
— Типа того, — не поднимая головы, отозвался Гагарин.
Пить не хотелось, тем более их знаменитый «чай» — подкрашенный травами кипяток, который они на полном серьезе называли «наркоманским отваром», но из вежливости отказываться я не стал.
— Как там с басурманами дела? — разливая темную жидкость по железным, в зазубринах и вмятинах кружкам, как бы невзначай поинтересовался бригадир.
Предполагая, что всё сказанное тут же разлетится по селу со скоростью спутникового интернета, я всё же решил ввести своих товарищей в курс дела. Они имели право знать.
Пока я говорил, они молча, сосредоточенно слушали, и, то и дело отхлебывая обжигающий, горький взвар, многозначительно переглядывались. В их глазах читалась не тревога, а скорее мрачная решимость.
— Вот как-то так, дела наши и обстоят, — через пару минут закончил я свой невеселый монолог, тоже берясь за ещё не остывшую кружку.
Какое-то время они продолжали молчать, видимо, переваривая информацию и ожидая продолжения, потом бригадир тяжело вздохнул, как бы прощаясь с чем-то, и, выплескивая остатки кипятка на земляной пол, вынес свой вердикт.
— Ну а что, нормальный вариант. Отобьёмся как-нить… Не впервой.
— Как думаешь, когда нападут? — по-деловому, как инженер, оценивающий сроки проекта, спросил Гагарин, откладывая карандаш.
— Да кто ж их знает?.. — развел я руками. — Может, завтра на рассвете, а может, и через три дня.
— Или через неделю, — со слабой надеждой в голосе добавил бригадир.
— Вряд ли, — покачал я головой. — Неделю ждать не станут, какой им в этом смысл? Степь подсыхает на глазах, день-два, и можно будет без проблем передвигаться хоть куда. Судя по их технике, они на это и рассчитывают.
При желании, конечно, можно было попытаться проехать и по раскисшей степи, но это долго, муторно, постоянно низинки объезжать, машины из грязи вытаскивать. По времени не факт, что выиграешь. А так, подует пару дней степной ветер, подсушит, и — вперёд, на всех парах.
— Мне, главное, дельтаплан доделать, и я в строю считай, помогу, — Гагарин отвлёкся от бумажек и, взяв в руки подостывший уже чай, принялся дуть на него. — С воздуха всё видно. Буду вам глазами.
— Три раза ха, — едко усмехнулся бригадир. — И как ты на этой этажерке воевать-то будешь? На бреющем их пугать? — Он сделал рукой красноречивый жест, имитируя падение.
Гагарин снисходительно посмотрел на него, хотел что-то резко ответить, но потом лишь махнул рукой — мол, бесполезно объяснять, — и, махом опрокинув кружку, выплеснул остатки на пол. Брызги черной жидкости окрасили землю. Он молча вернулся к своим чертежам, всем видом показывая, что разговор окончен.
Не разделяя иронии бригадира, я прекрасно понимал, что эта хрупкая, на первый взгляд, «этажерка» не годится для войны в прямом смысле этого слова — для таранов, штурмовок и воздушных боев. Но я допускал, что кроме лобовых столкновений, существовали и другие плоскости, где тихий и незаметный дельтаплан мог бы быть весьма и весьма полезен.
Слишком медленный и беззащитный по сравнению с тем же «кукурузником», он мог достаточно высоко подниматься — почти до пяти тысяч метров, а за счёт негромкого двигателя и малых размеров, подолгу оставаться незаметным наблюдателем на такой высоте. Идеальный корректировщик артиллерийского огня или воздушный разведчик. А если решить проблему с точностью бомбометания и хоть с какой-то грузоподъемностью, то ещё и диверсант-бомбардировщик.
Ну а что, поднялся под самые облака, завис там, как коршун, и торчи, на землю поглядывай, цели намечай. Потеплее только одеться, и порядок. Конечно, пока это всё было лишь в теории, в мечтах и на бумаге. Глядя на только что собранный, голый каркас, сложно было представить, что из этого получится в итоге. Но я нисколько не сомневался, что у Гагарина всё получится. В конце концов, это же всего лишь дельтаплан, а не полноценный реактивный истребитель.
— Слушай, Вась… — бригадир поднялся со своего обрубка бревна, служившего ему табуреткой, отошёл к двери, чиркнул о коробок спичку и закурил, глядя в серое небо. — Слушай…
Когда он замолчал и задумался, я напомнил о себе. — Слушаю. В чём дело?
— Тут мужики… — он мотнул головой в сторону цеха, — про пуговку интересную давеча говорили… Выяснилось что-то по ней? Чья?
— Выяснилось, — кивнул я. — Не та это пуговица. У Алексеича, нашего главы, похожие на куртке, но не совсем такие, и все на месте. Хочешь, сам сходи посмотри, она у него в гардеробе висит.
— Ну слава тебе, Господи… — бригадир выдохнул с таким облегчением, будто с него сняли мешок картошки. — А то не знаю, что и думать. Они мне все уши прожужжали, — «мол, делать надо что-то, народ поднимать, обыски устраивать…» Хотели уже к участковому идти, по старой памяти, мент всё ж, хоть и бывший, пусть разбирается… — не скрывая облегчения, скороговоркой протараторил он и затянулся так сильно, что тут же закашлялся, и лицо его побагровело.
Бывшего участкового, который поначалу честно работал по профилю, но потом, после всех известных событий, перешёл в охотничью артель, местные хоть и не любили — и это ещё мягко говоря, — но уважали. Выполняя свои обязанности слишком рьяно, он многим успел насолить, но как специалист, как человек с аналитическим складом ума и железной волей, по-прежнему пользовался авторитетом.
Нелюбовь к сотрудникам милиции у сельчан, да и, наверное, вообще у всех «простых людей» в целом, была в крови. Мент, мусор, краснопузый, легавый — как только не называли представителей органов правопорядка. Но когда случалась настоящая беда, тут же забывали о своей нелюбви и бежали к ним за помощью. Не скажу, что я сам был в восторге от нашей, российской милиции — люди там, как и везде, всякие служили, — но откровенных упырей, как их частенько описывали в либеральных СМИ, я лично не встречал.
С нашим же участковым, особый случай. Сам он местный, вырос в этой станице, и его здесь все знали с детства. Поэтому, когда его после училища по распределению поставили сюда «шерифом», народ поначалу обрадовался. Своя, практически родная, власть — что может быть лучше?
Вот только он оказался человеком принципиальным и неподкупным до мозга костей. Чётко разделяя работу и личное, надевая мундир, он переставал быть всем знакомым Серёгой, становясь беспристрастным служителем Закона в капитанских погонах. Карал пьяных дебоширов, штрафовал дачников за самозахват земли, забирал в отделение деревенских драчунов, ловил несунов с колхозного поля, не жалея даже вчерашних своих одноклассников. А особенно нетерпим был к самогонщикам, пресекая их незаконный, но всеми любимый бизнес на корню.
Поначалу его терпели, списывая на молодость и запал, надеясь, что перегорит, поостынет. Но время шло, а Сергей не остывал, а, наоборот, всё больше входил в раж, становясь настоящим стражем порядка.
Поэтому, не дождавшись, когда он образумится, обиженные «предприниматели» и их родственники решили проучить ретивого капитана, и, подкараулив как-то вечерком на глухой околице, попытались устроить ему «тёмную». Воспитать, так сказать, по-свойски.
Вот только Сергей оказался при оружии и, вместо того чтобы покорно принять побои, сам основательно попортил «учителям» шкуры и физиономии, применив табельный пистолет и приемы рукопашного боя.
По идее, после такого, вражда должна была вспыхнуть с новой силой, но произошло ещё что-то, что-то очень серьезное и негласное, о чем не говорили вслух, после чего участкового окончательно зауважали даже местные «авторитеты» и самые отпетые хулиганы.
Деталей я не знал, лишь слышал обрывки разговоров о какой-то перестрелке на окраине, вроде бы даже кого-то убили, но в общем, после этого случая, в селе надолго установилось негласное перемирие. Жители не особо наглели, а участковый не напирал по мелочам, сосредоточившись на крупных нарушениях.
— Надеюсь, не растрындели, по секрету всему свету? — спросил я, заметив проблеск какого-то сожаления в глазах бригадира.
— Надеюсь, — тем же тоном, уклончиво, повторил он за мной и, под моим вопросительным взглядом, добавил: — Я-то точно никому не болтал, а вот за мужиков не ручаюсь… Те ещё трещотки, когда разговорятся.
— Понятно всё с вами, — вздохнул я. — То-то я смотрю, они на меня сегодня волком смотрят, чуть ли не как на шпиона.
— Ну так… — хмыкнул он, выпуская дым кольцами. — Но ты не переживай, Василий. Я с ними потом побеседую, разъясню позицию партии и правительства. Чтобы не рыпались.
— Да толку-то уже… — махнул я рукой. — Слово не воробей. Вы уж лучше Гагарину помогите побыстрее работу закончить. Чем скорее он свой тарантас в воздух поднимет, тем лучше для всех.
Понятно, что как бы «конструктор» ни стучал себя в грудь, и как бы я ни торопил, реальных результатов могло и не быть. Мало ли что — запара, ошибка в расчетах, нехватка материалов. Тем более что кроме самого Гагарина, летать на этих аппаратах никто не умел. Но, по его уверениям, управление там несложное, и даже самого «приземлённого» человека основным вещам он сможет обучить буквально за полдня.
— Поможем, конечно, — уверенно сказал бригадир, туша о подошву свой окурок. — Дело-то не хитрое, лишь бы руки росли откуда надо. Ну и, чтобы в чертежах ошибки не было, а то хуже нет, чем свои же косяки потом переделывать. — Он подкрутил ус, важно кивнул и удалился вглубь цеха, покрикивая на рабочих.
Я тоже задерживаться не стал. С ходом работы ознакомился, неприятные моменты обговорили, теперь надо срочно думать, куда пристроить наш «кукурузник», чтобы спрятать его от любопытных глаз и возможных бомбежек. Причём желательно так, чтобы, в случае чего, он был под рукой и готов к вылету.
Задача та еще: пять метров высота, двенадцать длина, восемнадцать размах крыльев. Укрыть от посторонних глаз такую махину — это надо очень постараться.
Первое, что пришло в голову, — пустое зернохранилище на окраине. Огромное, туда свободно заходит зерновоз, и вокруг него ещё трактор катается. Сейчас оно пустовало, но проём ворот в любом случае был меньше восемнадцати метров, поэтому надо было срочно что-то придумывать — то ли разбирать часть стены, то ли пристраивать какой-то тамбур.
Свернув в узкий переулок, я пошел по протоптанной в грязи тропинке, погруженный в эти невеселые мысли, и, выйдя на главную дорогу, едва не столкнулся с шагающей навстречу женщиной.
— Василий! — звонко окликнула меня она.
Передо мной стояла молодая, но уже внушительно-тучных размеров женщина в ярком нарядном платье в горошек, с огромной шляпой а-ля Лондон и в больших круглых солнечных очках. Это была Татьяна Борисовна, наша неунывающая директриса сельского клуба.
— Вы не хотите с женой принять участие в конкурсе семейных пар? — с искренним, лучезарным энтузиазмом спросила она.
— Что? Простите… — мне показалось, я ослышался. Война на носу, а она про какие-то конкурсы.
— У нас, на следующей неделе, состоится большой праздник — конкурс на лучшую семейную пару! — с жаром принялась она объяснять, поправляя сбившуюся от ветра шляпку. — Планируются различные, очень интересные состязания, хорошие призы, музыка, угощение… Будет очень весело, обязательно приходите!
Честно говоря, я даже не нашёлся, что ответить. Может, тетя с ума сошла от всего происходящего? От растерянности я, кажется, сказал это вслух, потому что Татьяна Борисовна лишь снисходительно улыбнулась и, ничуть не смутившись, ответила на мои «мысли».
— Да что вы, я совсем не сумасшедшая! — рассмеялась она. — Просто мы этот конкурс давно планировали, готовились, народ ждет, не отменять же теперь всё из-за каких-то слухов? Жизнь продолжается!
Ну да, действительно. Тут со дня на день трындец намечается, а у нас конкурс красоты… Будто в параллельной вселенной живем.
— Ваши бы старания, да на благие цели… — тихонько, сам себе, пробормотал я.
— Что-что?.. — не расслышала она, ухватившись за чуть не улетевшую от очередного порыва ветра шляпку. — Ветер шумит, так что вы сказали?
— Говорю, не получится у меня, Татьяна Борисовна, — повысил я голос. — Дела, времени в обрез, не успеваю ничего… Да и жена, наверное, не сможет.
И пока она не предложила ещё чего-нибудь эдакого, я торопливо попрощался и, едва сдерживаясь, чтобы не пуститься бегом, зашагал прочь быстрым шагом.
Придумают же, конкурс… Хотя, если вдуматься, может быть, она и права. Если раньше, в нормальном мире, устраиваемые клубной администрацией мероприятия посещали в основном старики да дети, то сейчас ситуация изменилась кардинально. Хор, самодеятельность, детский театр, показ редких уцелевших фильмов на стареньком проекторе — всё это пользовалось такой бешеной популярностью, что в зале на сто пятьдесят мест яблоку негде было упасть, и люди стояли даже в проходах и на улице у открытых окон.
Наверное, такой невероятный успех местной самодеятельности можно было сравнить разве что с тридцатыми годами двадцатого века, когда, не имея телевизора, вся деревня собиралась на просмотрах привезённых из района фильмов и на устраиваемых по субботам спектаклях.
Так что, может быть, не так уж и не права директорша, и это я слишком драматизирую. Может, конкурс как раз сейчас-то и к месту — чтобы люди отвлеклись, повеселились, перед решающей схваткой дух подняли.
Но как бы там ни было, принимать личное участие в этом маскараде я не собирался. Так только, из зала поглядеть, отвлечься на часок. Если, конечно, к тому времени это ещё будет актуально.
Срезав угол переулка, и свернув на шестую, — я хотел пройтись до больницы, но тут снизу, со стороны речки, выехал Камаз, и поравнявшись со мной, притормозил, пыхнув черным дымом из выхлопной трубы.
— Здорово, Василий! Подвести куда? — открыв дверь, выглянул водитель — немолодой уже мужичок с типичной рязанской широкой костью, но совсем не русским именем — Ерболат. Не знаю, как так получилось, но когда мы познакомились, я даже переспросил, думал, ослышался. Но нет, никакой ошибки — по паспорту казах, Ерболат Алибекович, фамилию, правда, я так и не запомнил, что-то длинное и восточное.
— Здоров, Ербол! — перекрикивая гул мотора, ответил я на приветствие. — Я до больнички, по пути тебе?
— Так точно! — шутливо козырнул он, широко улыбаясь. — Садись, подброшу. Мне как раз на склад, в оружейку, мины получить надо. Боезапас подвозят.
Обойдя машину спереди, я запрыгнул на высокую ступеньку, открыл обшитую листовым железом, а поэтому невероятно тяжелую дверь, и уселся в продавленное, неудобное камазовское кресло.
— Вооружаешься, значит? — уточнил я, захлопывая дверь с характерным металлическим лязгом.
— Типа того, — кивнул Ербол, трогаясь с места и переключая передачи с привычным скрежетом. — Велено получить мины, забрать ребят из расчёта и ждать команды. А ты чего в больничку? К жене что ль? — с искренним участием спросил он.
— И к ней тоже, — кивнул я, не вдаваясь в подробности.
— Понятно… — протянул камазист, ловко объезжая яму посреди дороги. — Говорят, серьёзное что-то намечается? — его лицо стало серьезным.
— А у нас разве бывает иначе? — усмехнулся я без веселья.
— И то верно… — вздохнул он, и, покопавшись в глубоком кармане двери, достал оттуда огромный, старый, совсем не игрушечный маузер в потертой кобуре. — У тебя случайно патронов на такой раритет нет? А то он у меня без дела болтается, а вдруг пригодится?
Я взял тяжелое, массивное оружие в руки, покрутил, ощутил его солидный вес, взвел со скрежетом курок. Ствол был чистый, ухоженный.
— Откуда такой раритет?
— От дедушки остался, — хитро усмехнулся Ербол. — Веришь? По отцовской линии. Он у меня, оказывается, в НКВД служил в свое время.
— Верю, — кивнул я, понимая, что в наше время любая, даже самая невероятная история, может оказаться правдой.
— Да шучу я, шучу! — вдруг осклабился Ербол, его лицо снова расплылось в доброй улыбке. — Это ж напарника пушка, он её в кабине постоянно держит, для солидности. А свой ствол он дома держит.
— А калибр-то у этого монстра какой? — поинтересовался я, возвращая маузер. — Есть образец? Может, в оружейке найдутся.
— Гильза вроде осталась… — Ербол наклонился к тому же карману. — Вон, за тобой бушлат висит, в правом кармане посмотри, должна быть.
Я обернулся, потянулся к висящему на вешалке затертому до дыр брезентовому бушлату, и на мгновение опешил. Рядом с ним, на той же вешалке, висела поношенная, но добротная кожаная куртка, и на ней были пришиты точно такие же пуговицы, как та, что лежала у меня в кармане. Золотистые, с рельефным изображением кленового листа и выпуклой окантовкой. Сердце у меня екнуло. Совпадение? Или…

----------

Глава 23

Я вертел в пальцах гильзу, и боялся даже вздохнуть, чтобы не спугнуть удачу. Такого везения на ровном месте, просто не бывает.
— Хорошая куртка. Фирма… — прокомментировал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул и не выдал внутренней дрожи. Шутка ли, найти вещественное доказательство, возможно, единственную зацепку…
— Какая? — Ерболат, притушив «Беломор» о рулевую колонку, непонимающе вытаращился на меня. Его широкое, обветренное лицо выражало искреннее недоумение. — Бушлат мой, что ли?
— Ну, дак… — я кивнул на вещь, болтавшуюся на крючке за его спиной.
Лицо Ерболата расплылось в ухмылке, от которой топорщились усы. — Вот ты, Васёк, смешной! Этому бушлату, лет уже, поди, сорок, в нём ещё отец мой на рыбалку бегал! Какая, нахрен, фирма? Он воняет как скунс! Фирма «Деды-внуки», называется!
— Да не… — я кашлянул. — Вот эта, с жёлтыми пуговицами… — Я ткнул пальцем в сторону темно-синей куртки, брошенной на сиденье между нами.
— Ах ты ж!.. — в глазах Ерболата мелькнуло понимание, и он тяжело, по-медвежьи, покачал головой. — Понятно теперь. А то я уж думаю, с чего это тебе мой драный бушлат так приглянулся? Нет, это не моё. Кто-то из парней оставил, они частенько тут шмотьё своё бросают, как на свалке. Таскать им лень.
В груди что-то ёкнуло, холодный комок тревоги начал стремительно нарастать.
— Давно? — спросил я, и голос прозвучал чуть хриплее, чем хотелось бы.
— Что давно?
— Куртку эту давно оставили?
Ерболат нахмурился, вглядываясь в дорогу, словно ответ был написан на разбой колее.
— Да давеча, вроде… — пробурчал он невнятно и, наморщив лоб, уже увереннее добавил: — Ну, точно, вчера. Утром, когда за руль садился, её не было. А потом, ближе к вечеру, когда машину ставил, обратил внимание — висела уже.
— Чья именно? Знаешь? — я впился в него взглядом, стараясь не пропустить ни одной эмоции на его простодушном лице.
— Не-а… Говорю же, парни оставили, миномётчики, наверное. А тебе-то зачем? — в его голосе впервые прозвучал оттенок любопытства.
Я развернул куртку к себе, сердце заколотилось чаще. Ну точно, на месте верхней пуговицы торчали лишь нитки, рваные и серые. Видать, как схватился за ворот тот, кто её срывал, так и выдрал с мясом. Картина проступила перед глазами чётко и ясно: борьба, паника, отчаянный хват…
Упускать шанс выйти на убийцу — или убийц — я не хотел ни за что на свете. Адреналин кричал «вперёд!», требовал немедленно действовать. Но внутри, в самой глубине, холодный голос разума призывал не рубить сплеча. Спешка хороша при ловле блох. Здесь же нужно было думать, взвешивать, вычислять. Если это действительно кто-то из миномётчиков, то Олег, их командир, наверняка должен знать хозяина такой приметной вещицы. Надо было ехать к нему, сейчас же. Он вроде очухался, толком не встаёт, правда, но до горшка от койки уже ковыляет. И говорить, естественно, может.
— Так зачем тебе куртка-то? — Ерболат, отвлекаясь от управления грохочущим КамАЗом, повторил вопрос, и в его взгляде читалась уже не просто праздная заинтересованность.
— Да так, не бери в голову. Понравилась просто, — отмахнулся я, делая вид, что снова увлёкся видом за окном, где мимо проплывали покосившиеся заборы.
— Купить что ль хотел? — хохотнул он, и звук этот был неприятно громким в тесной кабине.
— Да брось ты, — я постарался вложить в голос максимум равнодушия, будто речь шла о последней странице прочитанной газеты. — Жена у меня одежду шьёт, вот, думал, как образец показать, чтобы такую же пошила. И мне, и сыну. Солидно смотрится.
Не знаю, поверил ли Ерболат в эту скороспелую ложь, но расспрашивать больше не стал. Вскоре он притормозил напротив больнички, добродушно улыбнулся и попрощался.
— Ну, давай, Василий, будь здоров! — махнул он рукой, когда я спрыгнул на землю.
Я стоял и смотрел, как КамАЗ, бряцая железяками, удаляется, пока не скрылся за поворотом. Только тогда я повернулся и медленно, чувствуя тяжесть в ногах, подошёл к крыльцу.
В коридоре, выложенном потрескавшейся плиткой, на удивление, никого не было. Тишина стояла гулкая, звенящая, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов где-то в конце и приглушёнными голосами за дверью крайней палаты. Если бы не эти звуки, я бы, наверное, даже напрягся. Тишину я вообще не люблю, а сейчас, когда за каждой тенью мерещилась какая-то хрень, и подавно.
— А где Аня? — пройдя до сестринской, я заглянул внутрь. Помещение было залито холодным светом люминесцентных ламп, за столами — ни души.
Из-за шкафа с бумагами возникла знакомая медсестра, та самая, вечно хмурая. Мельком глянув на меня, она негромко, словно боясь нарушить больничную тишину, ответила:
— На вызов ушла.
Уточнять, к кому и когда, я не стал. Стариков в селе много, вызовы на дом — дело обычное. Но не спросить про нашу загадочную пациентку-лётчицу я не мог.
— Как девушка? — спросил я, понизив голос.
Медсестра отвела взгляд, перебирая стопку бумаг. — Пока так же. Не лучше, но и не хуже. Стабильно, — ответила она как-то неуверенно, и это насторожило.
— Парней сменили уже? — возле палаты должны были дежурить по трое, меняясь каждые восемь часов.
— Не знаю, — резко мотнула она головой и, после паузы, так же не поднимая глаз, добавила: — Может, и сменили. Мне не докладывают.
Обычно она была хоть и строгой, но приветливой. Сегодня же была явно не в духе, говорила сквозь зубы, и расспрашивать дальше я не решился. Просто кивнул и, аккуратно прикрыв за собой дверь, вышел в коридор.
Палата лётчицы — или, правильнее сказать, камера — находилась в самом конце, в бывшем помещении для хозинвентаря. Маленькая комнатушка без окон, с глухой дверью, подходила для этих целей идеально. Снаружи не подберёшься, только изнутри, мимо охраны.
Вот только, пройдя до конца коридора и свернув направо, я никого не обнаружил. Ни дежурных парней, ни следов их пребывания — ни окурков, ни стаканов с остывшим чаем. Пустота и тишина.
Я подёргал за ручку — тяжёлый замок щёлкнул, но дверь не поддалась. Заперто.
— Её перевели, — раздался тихий голос прямо за спиной.
Я резко обернулся. Передо мной стояла та самая молчаливая медсестра. Она смотрела куда-то мне в грудь, руки были спрятаны в карманах халата.
— Могу открыть, если не верите, — предложила она без всякой интонации и, достав из кармана длинный ключ с крупной биркой, покрутила его на пальце.
— Будьте так любезны, — я отступил на шаг, инстинктивно перекинув автомат так, чтобы контролировать и её, и коридор.
Замок щёлкнул, дверь приоткрылась, и женщина, толкнув её, посторонилась.
— Вот, — сказала она плоским голосом. — Никого здесь нет. Смотрите…
Я заглянул внутрь. Комната была пуста. Койка заправлена стерильно ровно, тумбочка вымыта, ни единой личной вещи. Словно здесь никого и не было.
— И как это понимать? Где девушка?
— Говорю же, перевели.
— Но она хоть здесь, в больнице? — я окинул взглядом пустое помещение, чувствуя, как нарастает раздражение, смешанное с лёгкой паникой.
— Не знаю. Я сама только что заступила. Должна быть, по идее.
Что-то здесь было не так. Совсем не так. Только утром лётчица была здесь, под охраной, и вот теперь — испарилась. Прямо чертовщина какая-то.
— А сменщица ваша? Ничего не сказала?
— Да я и не спрашивала, — ответила медсестра, и это прозвучало окончательно нелепо.
Это было уж слишком странно. Чем больше она мямлила и уходила от ответов, тем сильнее во мне разгоралось подозрение. Но давить было бесполезно — только спугнёшь. Решив найти кого-нибудь более сведущего, я развернулся и направился в другое крыло, где находились общие палаты. Всё равно к Олегу нужно зайти.
Пройдя по длинному коридору, я заглянул в нужную дверь. Десять коек, заняты только три. Возле окна, накрывшись книгой, тихонько похрапывал Олег. Напротив, у тумбочки, двое дедов — один совсем древний, с паутиной морщин на лице, второй помоложе, но тоже под семьдесят — сосредоточенно разглядывали шахматную доску, застыв, как изваяния.
— Добрый вечер, уважаемые, — поприветствовал я их.
Деды синхронно кивнули, не отрывая глаз от фигур, и погрузились обратно в молчаливую битву. Зато Олег зашевелился, широко зевнул и удивлённо уставился на меня.
— Здорово. Вот уж кого не ждал, — он слабо улыбнулся, и на его осунувшемся лице эта улыбка выглядела усталой. — Присаживайся, стул бери, возле стола стоит.
Я придвинул скрипучий деревянный стул и уселся напротив. Пошутил про что-то, а затем, понизив голос, перешёл к делу, вкратце пересказав все последние события, начиная с находки в кабине Ерболата.
— Да бред, — пока я говорил, Олег не перебивал, лишь хмурился всё сильнее. Выслушав, он отрезал это коротко и ясно.
— Почему же?
— Не могли они такое сотворить, уж поверь. Я этих ребят как облупленных знаю. Нет там таких подлецов. И быть не может. — Он с усилием приподнялся, опершись на тумбочку, и принял полусидячее положение. Лицо его было серьёзным и уверенным.
— Если ты так уверен, значит, водила врёт? — вывод напрашивался сам собой.
— Абсолютно точное наблюдение, капитан.
— Но зачем ему это? Он же не может не понимать, что я всё равно правду узнаю?
— Растерялся, время тянет, боится, — перечислил Олег, потирая переносицу. — Причин миллион. Но, скорее всего, это тупо подстава. Болтанули кореши твои про пуговку, вот тебе и бросили кость, грызи, мол…
— Не знаю… Как-то просто всё слишком выходит.
— А зачем усложнять? Всё гениальное — просто. Вот сам подумай: этот Ербол, он тебе что, друг великий? Ехал бы себе и ехал. А тут вдруг остановился, подвез. С чего такая внезапная забота? А?
Олег был прав. Выходило действительно подозрительно. По-хорошему, взять этого хитрожопого за шкирку да вытрясти из него всё, что он знает, — самое логичное.
— Не стоит, — когда я озвучил эту мысль, Олег скривился, будто укусил лимон. — Бьюсь об заклад, сам он толком ничего не знает. И сейчас главное — не дёргаться. Лучше сделать вид, что ничего не произошло. Пусть те, кто за ним стоит, тоже напрягаются, гадают. Вон, как в шахматах, — кивнул он на дедов. — Ты сам-то, кстати, играешь?
— Не-а. Я больше по картам специалист… в дурака, пульку расписать… в покер могу…
— Ну, вот. Почти то же самое. Все блефуют — и ты блефуй. А я пока своих ребят напрягу. Они с другой стороны зайдут, присмотрятся. Если что-то заметят — сообщат. Так вернее будет. Аккуратненько, без спешки.
Да, как ни крути, а он был прав. Спешка могла всё испортить. Лучше десять раз перепроверить, чем один раз напороться.
— Обед! — громко, нарушая тишину, прокричала за дверью медсестра и, закатывая перед собой громыхающую тележку с кастрюлями, шумно ввалилась в палату. Она была не такая сумрачная, как первая, но тоже какая-то нервная, взвинченная. Наверное сегодня вспышки на солнце, вот людей и корёжит.
— Ну, ладно. Ждать, так ждать, — согласился я и, чтобы не мешать трапезе, вышел из палаты.
Не знаю почему, но теперь мне всё вокруг казалось подозрительным. Каждый шорох, каждый шаг за спиной заставлял вздрагивать и оборачиваться. Спиной к пустым коридорам поворачиваться не хотелось категорически. Нервы были совсем ни к чёрту. Наверное, надо было попить какой-нибудь успокоительной травки или просто напиться в стельку.
С такими невесёлыми мыслями и полным раздраем в голове я покинул больницу. Планы снова поменялись. Вместо клуба я направился прямиком на аэродром. Вопрос с местом стоянки кукурузника никуда не делся, и если в других делах могли обойтись без меня, то здесь — никак. Самолёт — не машина, на нём даже по земле кататься — та ещё задача, тут нужен навык.
Проблема была в том, что спрятать такую махину было практически нереально. Ангаров, кроме огромного зернохранилища — идея использовать которое теперь казалась совсем призрачной, — у нас не было. В лес не загонишь, под навес не залезет. Закрыть маскировочной сетью? Вариант, конечно, но сеть таких размеров ещё сделать нужно, а это работы — не на один день. В общем, проторчав на аэродроме до самого вечера, я так ничего толкового и не придумал. Зашёл в штаб, послушал что говорят — новостей, по сути, не было, — и, наконец, измождённый, добрался до дома.
— Не к столу будет сказано, но твоих утопленников отравили, — вернувшаясь за полночь Аня, за ужином сообщила эту новость без предисловий. Она выглядела усталой, под глазами залегли тёмные тени.
Я отложил вилку.
— Так же, как и тех парней?
— Не совсем. Там яд был другой, и способ попадания в организм. У тех — через желудок, с водой или пищей. А здесь — внутримышечно, инъекционно. Иголкой. Причём мужчину всего искололи — видимо, сопротивлялся отчаянно. А женщину — аккуратненько, один укол. Или неожиданно получилось, или её держали. На ней следов борьбы нет. Сам яд почти мгновенного действия, парализует сердечную мышцу — выглядит как инфаркт, — её голос был ровным, профессиональным, но в глазах читалась тревога.
Чего-то подобного я, пожалуй, ожидал. Если с мотивом для сторожа всё было понятно — видел лишнее, то с его женой — как со свидетельницей — тоже вроде бы ясно. Но сам способ убийства выглядел излишне сложным, вычурным. Куда проще — поленом по голове или ножом под рёбра. Зачем такие сложности? Тем более, возвращался он затемно, шёл дождь… Логичнее было бы подкараулить у дома и пристрелить из того же арбалета, что и собаку.
— Меня сейчас беспокоит другое, — нахмурилась Аня, когда я поделился с ней этими соображениями. Она отодвинула тарелку и сложила руки на столе.
— И что же?
— Яд.
— А что с ним не так?
— Да всё не так. Очень уж всё… нелогично выстроено. Чем больше я думаю, тем больше убеждаюсь, что целью был не сторож, а именно его жена.
— Жена? — я чуть не поперхнулся куском хлеба. — Не может быть!
— Может. Ты не спорь, а просто представь всю картину, если я права.
— А смысл?
— Пока без смысла, просто представь, как это могло быть.
— Ну, хорошо, представил, — согласился я, не особо понимая, к чему она ведёт.
— Теперь смотри, — чтобы не сбиться, Аня стала загибать пальцы. Её тон стал лекционным, чётким. — Если предположить, что целью убийц была именно эта женщина, и они пришли специально за ней… то всё сходится.
— Что сходится?
— Всё. Проникнув на участок — возможно, даже снаружи, из-за забора, — убийца сначала пристрелил собаку (она лежала мордой к дверям, значит, лаяла на улицу). Потом зашёл внутрь, уколол хозяйку, дождался, когда яд подействует… Но на выходе столкнулся с не вовремя вернувшимся мужем. Из-за шума дождя его приближения не услышал. Перезарядить арбалет не успел — и в качестве оружия применил то, что было под рукой: второй шприц с ядом. Впопыхах, в борьбе, вколол куда попало, несколько раз.
Я слушал, и мороз пробегал по коже. Она описывала это с такой уверенностью, словно сама была там. Сторож действительно был весь в синяках и ссадинах, а его жена — почти нет. Собака лежала мордой к калитке…
— Ну, так-то складно, — медленно проговорил я. — Но если по моей версии сторожа убили за то, что он видел лишнее, то при чём тут вообще его жена? Какая её вина?
— А ты вспомни про яды, которые использовались против наших ребят, и подумай, что будет, если отравить пищу, которую трижды в день развозят по периметру и которой кормят половину тех, кто там постоянно торчит?
В голове у меня что-то щёлкнуло, и мир перевернулся.
— Да ёлки-палки!.. — вырвалось у меня. — Теперь я совсем запутался! Обеды-то тут при чём⁈
— А при том, — твёрдо сказала Аня, — что жена твоего сторожа работает в той самой столовой. Работала, то есть, — поправилась она. — И вполне могла чему-то мешать. Или что-то знать. Или просто оказаться тем звеном, через которое проще всего было нанести удар.
— Он не мой сторож, — машинально буркнул я, мозг отказывался воспринимать масштаб этого замысла.
— Да какая разница! Главное, что это вполне реально. И лично я, имей я возможность отравить пищу своему врагу перед нападением, так бы и поступила. Тут даже убивать сразу не обязательно — обычного, массового расстройства желудка на полдня хватит, чтобы деморализовать и ослабить охрану.
— Постой-постой… — я поднял руку. — Но тогда зачем меня по башке огрели? Чтобы я не полез на склад?
— Может быть совпадение, а может специально так всё спланировали, в расчёте на то что её исчезновение пройдет незамеченным, и тема со столовой не всплывёт. — Аня говорила очень уверенно, чувствовалось что версию эту она очень хорошо обдумала и перепроверила.
— Ладно, допустим, так оно и было, — я с трудом заставил себя отрешиться от хаоса в голове и попытался взглянуть на всё трезво, без эмоций. — Пусть меня вырубили чтобы отвлечь, но тогда каким боком здесь пропавшая флешка?
— Не знаю, — развела руками Аня. — Я тебе озвучила своё видение. Остальное — твоя работа.
— Мда… Не было печали, — тяжело вздохнул я. Хоть мне в это и не особо верилось, но звучало всё чересчур логично и потому — особенно зловеще. Значит, надо было принимать меры. Срочно.
— Но если ты права, выходит, нас и вправду могут травануть? Прямо здесь?
— Выходит, что так, — тихо подтвердила супруга.
— Значит, нужно придумать, как проверять еду перед развозом. Не знаю, на кошках, собаках…
— Если бы всё было так просто, — покачала головой Аня. — Концентрация яда может быть небольшой, и он не подействует мгновенно. Дал ты кошке кусочек, подождал пятнадцать минут — жива. И ты спокойно повёз обед дальше. А яд сработает через три часа. Такое вполне вероятно. Плюс возможен вариант с постепенным накопительным отравлением. Каждый день по чуть-чуть. И людей, быть может, травят уже прямо сейчас, в эту самую минуту.
— Как это? — у меня похолодело внутри.
— Теоретически — несложно. Подсыпают яд понемногу, он накапливается в организме, и через какое-то время его концентрация достигает критической отметки. Человек умирает, и это выглядит как болезнь или внезапная смерть.
— Теоретически? — переспросил я, чувствуя, как по спине ползут мурашки.
— Ну, да. На практике, конечно, сложнее: нужен точный расчёт дозы, учёт веса, здоровья… С одним человеком или маленькой группой — без проблем. Но когда нужно отравить много людей… Один не съел, другой съел двойную порцию… В общем, если я права, то травить будут всех скопом, одномоментно. Это самый простой и надёжный способ.
Поговорив ещё немного и кое-как закончив ужин, мы не стали засиживаться и разошлись спать. Но уснуть я не мог. Ворочался, в голове прокручивал жуткие сценарии, прислушивался к ночным звукам. Эта новая, отравленная реальность, в которой еда могла стать оружием, а доверие — смертельной ловушкой, казалась кошмарным сном. Уснул я уже под утро, когда за окном начал разливаться холодный серый свет, так ничего и не решив и не придумав. Только тяжёлое, давящее предчувствие беды не отпускало ни на секунду.

----------

Глава 24

Вопреки всем ожиданиям и давящему предчувствию беды, несколько следующих дней потянулись удивительно спокойно, почти идиллически. Это затишье было обманчивым, тягучим, как смола, и оттого еще более тревожным. Каждое утро начиналось с немого вопроса в глазах: «Не сегодня ли?». Но день за днем приносил лишь пыльную жару, стрекот кузнечиков в побуревшей траве и лихорадочную работу.
Мы продолжали готовиться, вгрызаясь в землю и возводя укрепления. Самолеты противника пару раз пролетали где-то далеко, на самом пределе слышимости — лишь навязчивый, низкий гул, заставлявший замирать и вглядываться в ослепительную синеву неба. Но визуально их так никто и не увидел, и этот факт будоражил нервы сильнее, чем открытая угроза.
Кто-то из новичков нервничал по этому поводу, не находя себе места от неопределенности. Кто-то, особенно из бывших горожан, откровенно мандражировал. Но большинство стариков, уже хлебнувших лиха, считало, что это как раз тот редкий случай, когда время работает на нас. И это единственно верное мнение претворялось в жизнь лопатами, кирками и потом.
Периметр не просто укреплялся — он мужал на глазах, обрастая новыми линиями рвов и траншей, щетинясь колючей проволокой, словно паутиной, сигнальными ракетницами. В ключевых точках вырастали всё новые и новые бетонные блоки, наспех залитые цементом. Возводились дополнительные огневые точки, тщательно замаскированные под холмы и кустарники. Окопы углублялись, соединялись между собой узкими ходами сообщения, обрастали нишами для боеприпасов и скрадками для снайперов. Работа не останавливалась ни на минуту, ни днем под палящим солнцем, ни ночью, при тусклом свете фонарей и фар. Люди видели осязаемый результат своих трудов — выросшую из земли крепость, — и это придавало им не столько сил, сколько уверенности, столь же необходимой, как вода и паек.
Глядя на это почти инфернальное рвение, на этих покрытых пылью и потом людей, я не мог не вспомнить один случай из прошлой, «нормальной» жизни. Лет, наверное, пару назад — еще там, в мире, где главной проблемой была цена на бензин, — у нашей сельской управы появилась небольшая сумма свободных денег. И наши уважаемые депутаты, предварительно переругавшись меж собой до хрипоты, с огромным трудом решили построить новую детскую площадку.
Дальше начался привычный ад: месяц не могли выбрать место, еще два — саму конструкцию. Вариантов было мало — для официальных закупок существовали чудовищные ограничения по цене и качеству. В итоге, выбрав самый убогий и дешевый вариант, героически решили сэкономить на установке и собрать ее всем миром.
Клич кинули в местной группе в мессенджере. Там активно пообсуждали, покидали эмодзи, назначили время. Но в назначенный день пришло человек пять, от силы. Не то что ставить — выгрузить хлипкие конструкции с фуры смогли с огромным трудом. В итоге площадку, конечно, собрали, но делали это так медленно, с таким скрипом и нежеланием, что когда закрутили последний болт, уже ложился первый снег. Помню, как кто-то всё норовил улизнуть под благовидным предлогом, кто-то чурался запачкать новые штаны, а дамы боялись сломать нарощенные ногти.
Те же самые люди сейчас, черные от загара, с жилами, набухшими на руках, с молотками и лопатами, показывали просто небывалые результаты. Они не просто работали — они вкладывали в каждый удар киркой, в каждый заброс грунта лопатой всю свою ярость, весь страх, всю отчаянную надежду выжить. Это был идеальный двигатель, топливом для которого служил инстинкт самосохранения.
И поэтому, в том числе благодаря этому всеобщему порыву, с каждым часом наш периметр все больше походил не на импровизированное укрытие, а на настоящее фортификационное сооружение. При наличии достаточного количества оружия и решительных защитников, он мог стать непробиваемым щитом для нашего маленького, хрупкого мирка.
Но жизнь, конечно, не ограничивалась одним периметром. Новости приходили и из других точек.
Гагарин, сияя от счастья, наконец-то закончил постройку первого дельтаплана.
Он его уже испытал — тайком, на рассвете, и теперь, параллельно обучая двоих смельчаков-добровольцев, собирал уже второй аппарат. Этот был куда более серьезной машиной: размах крыльев превышал десять метров, а под ними подвешивалась двухместная «люлька»-кабина. На фоне первого, больше похожего на этажерку, новый дельтаплан выглядел почти настоящим самолетом, одним своим стремительным силуэтом внушая осторожный оптимизм.
Сам я летать пока не рисковал, присутствовал лишь на первом полете. Со стороны это выглядело просто: разбег — и вот он уже в воздухе. Из плюсов — простота управления и тишина. Из минусов — длинный разбег, метров двести как минимум, смехотворная грузоподъемность и полное отсутствие защиты от ветра и непогоды. Но для разведки — самое то. Теоретически, на нем даже сейчас можно было добраться до города и обратно, потратив лишь пару десятков литров бензина.
А вот со столовой пока глухо. И я не знал, радоваться этому или огорчаться. Жена сторожа работала поваром, и на ее место поставили другую женщину. Которую, естественно, сразу же проверили — насколько это было возможно, не привлекая лишнего внимания. Внешне — все чисто, простая, уставшая сельская баба. Не обошел вниманием и остальных, особенно тех, кто был в одной смене с погибшей. Но и тут — ни единого подозрительного жеста, ни одного странного взгляда.
«А их и не будет, — устало говорила Аня. — Угрозы больше нет. Им незачем дёргаться. Сработают только тогда, когда придёт время.»
Я прекрасно понимал, что даже окажись на моем месте полноценный следственный отдел, проверить такое количество людей в столь сжатые сроки было бы архисложно. В каждой смене работало по девять человек, плюс разносчики обедов, плюс трое кочегаров, поддерживавших жар в печах. А смен было три. Выходило почти пятьдесят душ, и каждый из них, теоретически, мог быть причастен. Как выявить предателя, не раскрыв при этом себя и не посеяв панику, — я не знал. Полагался в этом вопросе исключительно на слепой случай и на свою изрядно пошатнувшуюся интуицию.
Радикальное решение — отправить всех работников столовой на периметр и набрать новых — отпадало сразу. Толку было бы ноль. Убийца просто узнал бы, что его план раскрыт, залег на дно и стал ждать нового шанса. А следующий мог оказаться куда более удачным.
Так что я ходил и подозревал всех подряд. Моя подозрительность порой заходила так далеко, что я ловил себя на мысли: скоро начну подозревать и самого себя.
Вот даже сейчас, зайдя в душную, пропахшую щами и потом столовую, я получил поднос с едой из рук сестры Леонида — и мозг услужливо проложил дорожку к новой, абсурдной версии. А почему бы и нет? Идеальный кандидат. В отличие от поваров, привязанных к сменам, она появлялась здесь каждый день и могла подсыпать яд безо всякой привязки ко времени. Прикрытие — железное: своя, местная, все ее знают и уважают, да еще и брат — один из ключевых и авторитетных людей в общине.
Но, с другой стороны, кроме технической возможности, должен же быть мотив! Как я ни напрягал воображение, предпосылок, которые могли бы заставить эту спокойную, всегда улыбчивую женщину пойти на массовое убийство, я не видел.
С силой отмахнувшись от этих навязчивых, ядовитых мыслей, я молча, почти не чувствуя вкуса, выхлебал пресный суп, допил кисловатый компот из сухофруктов и с облегчением вырвался на улицу, подставив лицо обдувающему ветерку. Несмотря на то что столбик термометра упрямо держался у отметки в тридцать градусов, на свежем воздухе дышалось куда легче, чем в этом аду у печей.
Обычно в столовой так не работали — в таком бешеном, адском темпе. Но сейчас, когда девяносто процентов трудоспособных сельчан с утра до ночи торчали на периметре, огонь не гасился ни на минуту. Ведь даже дома, чтобы приготовить еду на семью в такую жару, нужно растопить печь и простоять у нее полдня. А тут требовалось накормить две тысячи человек — завтраком, обедом и ужином. Стандартная порция: пол-литра супа, триста граммов каши, кусок вареного мяса и стакан компота или травяного чая. В сумме, считая по весу, это выходило около трех тонн готовой еды в сутки. Каждый час столовая должна была выдавать больше ста килограммов борщей, каш и тушенки. Настоящий конвейер.
— Всё утро тебя ищу, — внезапно возник из-за угла Леонид. Он почти полностью оправился от ранения, во всяком случае, уже не хромал и вновь стал правой рукой во всех делах.
— Ну вот, нашел. Поздравляю, — без особой радости пробурчал я, не желая разгонять настигшую после еды апатичную негу. Его появление всегда означало, что сейчас потребуется куда-то идти и что-то делать.
— Установку пулемёта на самолет закончили. Надо бы работу принять, — ожидаемо «обрадовал» он.
В прошлый раз, Антону, нашему стрелку, пришлось отбиваться с рук, и, по его словам, попасть он смог лишь чудом — так било и мотало ствол. Поэтому работу над созданием полноценной турели продолжили, и теперь, по словам Леонида, успешно завершили.
— А сам не можешь проверить? — спросил я без особой надежды. Не то чтобы я отлынивал, просто на вторую половину дня у меня были другие, пусть и скучные, планы.
Леонид хмыкнул, шмыгнул носом и после паузы недовольно произнес:
— Я и проверил. Да только слесаря тебя требуют. Мол, кто задание давал, тот пусть и принимает.
А вот с этими двумя ребятами отношения у меня как-то сразу не сложились. Их бригадир — нормальный, общительный мужик, с ним всегда можно было договориться. Но его подчиненные — те еще фрукты. Если выражаться без мата. Хамить в лицо побаивались, но при каждом удобном случае старались вставить палки в колеса, сделать что-то назло. Чем я заслужил такое отношение — загадка. Но факт оставался фактом: они меня явно недолюбливали.
— Ладно, пошли, — сдался я.
Мы дошлепали до запряженной в простую деревянную телегу лошади — тощей, серой в яблоках клячи по кличке Буря. Я уселся позади Леонида, плюхнувшись в раскиданное по «салону» душистое сено.
— Ты не забыл, что летим завтра? — тронув поводья, крякнув и гикнув на унылую скотину, осведомился Леонид.
Необходимость забрать ребят из соседнего поселка висела в воздухе уже давно, но полет раз за разом откладывался то из-за погоды, то из-за неготовности самолета. В принципе, дело это недолгое, и за время нашего отсутствия вряд ли что-то случится. Но, во-первых, был вполне реальный риск нарваться на засаду — хоть с земли, хоть с воздуха. А во-вторых, топлива для кукурузника оставалось в обрез, буквально на один полноценный вылет.
— Не забыл, — кивнул я. — Но надо бы слух пустить, что летим в город, а не в поселок. Сам понимаешь…
В этом вопросе мою паранойю Леонид полностью разделял. Он сухо кивнул, успокоив: «Уже занялся этим». Мы немного проехали молча, под мерный стук копыт и скрип колес, лишь изредка он покрикивал на лошадь. Потом он поднял совсем уж нехорошую тему.
— Там еще дед тебя заждался. Думаю, опять проситься будет с нами.
После своего сердечного приступа дядя Саша, наш главный авиатор, совсем озлобился. Еще не оправившись как следует, он лишь изредка заглядывал в больницу — поесть и принять таблетки. Все остальное время проводил либо на аэродроме, либо в мастерской у Гагарина, ворча и ко всем придираясь. Его присутствие одним своим видом отравляло атмосферу.
— А что, он не может работу принять? — наивно поинтересовался я.
Леонид скривился и саркастически усмехнулся:
— Ты сам-то понял, что сказал?
— А чего такого? Его же проект… — начал я, но тут же вспомнил. Изначально турель делали по чертежам и под надзором дяди Саши. Но слесаря, люди дела, нашли в конструкциях кучу недоработок, поправили их и, совершив роковую ошибку, указали на них автору. Тот, естественно, страшно оскорбился, усмотрев в этом покушение на свой авторитет, и в привычной манере со всеми разругался.
— Наверняка, думают, что заставит все переделывать под свой изначальный ущербный вариант. Вот и очкуют, — пожал плечами Леонид и, щелкнув вожжами, придал Буре немного бодрости.
— Может быть, — согласился я, сам порой не понимая этого сложного человека. Вроде бы мужик нормальный, рассудительный, с ясной головой, местами даже героический. Но стоило ему в чем-то усомниться или почувствовать ущемление своего достоинства — «шлея под хвост попадала», и начиналось: «Это не так, то не эдак, туда не ходи, здесь не стой!». Задолбать мог кого угодно. Видимо, старость. Вряд ли он всегда был таким. Переход в этот мир, постоянная борьба за выживание, которая свалилась на него в возрасте, когда хочется покоя, а теперь еще и сердечный приступ, после которого врачи настрого запретили подниматься в воздух… От такого, пожалуй, вообще свихнуться можно.
Мы проехали по второй улице до самого низа, свернули направо, на проселок, и, оставив телегу с лошадью в тени раскидистого одинокого дуба на краю небольшого лесочка, дальше двинулись пешком по узкой, едва заметной тропинке.
Метров триста — и мы вышли на опушку, на краю которой, полностью укрытый срезанными ветками и маскировочной сетью, стоял наш «кукурузник». Место для его укрытия искали долго. Перебрали кучу вариантов, пока кто-то не вспомнил про эту заброшенную, заросшую поляну. Под покровом ночи мы отбуксировали сюда самолет. А так как знали о его местонахождении очень немногие, была слабая надежда, что на какое-то время это останется в тайне.
Укрыли просто и без затей: носовую часть и кабину впихнули под сень низко растущих деревьев, для чего пришлось обрубить нижние ветки. Фюзеляж и крылья накрыли этими же ветками и сетью. Пока мы шли к опушке, мы никого не встретили, но это не значило, что охраны нет. Я точно знал, что вокруг самолета было расставлено не менее пяти скрытых постов. Шансов подойти незамеченными у нас не было никаких. Просто нас узнали и не стали окликать.
Оба коренастых слесаря сидели прямо под крылом самолета, на брошенном тут же ящике из-под патронов, и лениво отмахивались от назойливых слепней.
— Ну? — подошел я ближе, стараясь говорить ровно, без вызова. — Хвалитесь.
Тот, что был помолчаливее, лишь кивнул. Его более разговорчивый напарник буркнул что-то невнятное себе под нос, поднялся и двинулся к самолету.
— Вот, — коротко бросил он, останавливаясь перед открытой дверью грузовой кабины.
Я вскарабкался на борт, дал глазам привыкнуть к полумраку внутри и, отодвинув тяжелый пулемет, занял место в новом кресле стрелка. Оно было сварено из старых труб и обшито грубым брезентом. Я уперся коленом в массивный поручень поворотного механизма.
— Жмешь лево-право, куда нужно, ищешь цель и стреляешь, — зачем-то пояснил Леонид, хотя я и так все это уже десяток раз видел и даже пробовал в «полусыром» виде, когда механизм постоянно заедало.
Сейчас же, отжав тяжелый, туго ходящий рычаг влево, я дождался глухого щелчка сцепления. И вся турель вместе со мной и куполом из плексигласа плавно, со скрипом, поехала в заданном направлении. Скорость поворота была небыстрой, но вполне достаточной для сопровождения цели. Все удобно, эргономично, разве что сидеть чуть низковато, но кресло регулировалось по высоте. Обзор из прозрачного колпака был просто отличный на все триста шестьдесят градусов.
— Ну, как тебе? — дождавшись, когда я вдоволь поорал «тра-та-та» и повращал турелью, спросил Леонид.
— Неплохо. Только вот ограничитель бы какой поставили, чтобы по своему же хвосту не лупануть по неосторожности.
— А смысл? Так-то она на все триста шестьдесят свободно крутится. С ограничителем придется лишний оборот делать, время терять.
— А если не механический, а чтобы пулемет блокировался, когда ствол смотрит на хвост?
— Думали уже. Но тогда его придется сюда намертво вваривать, чтобы шестерни совместить. Овчинка выделки не стоит. Проще и надежнее оставить как есть. Внимательнее просто быть.
— Понял. Не дурак. Дурак бы не понял, — слезая с кресла, пошутил я. — А со вторым люком, в полу, не придумали ничего?
Мы как-то обсуждали идею сделать небольшой люк в хвосте, чтобы хоть как-то прикрывать нижнюю полусферу — если не отстреливаться, то хотя бы сбрасывать гранаты.
— Нет, пока в процессе, не горит, — махнул рукой Леонид. — Сам же знаешь. Слетаем в поселок, ребят заберем — и бензину всё, каюк. Надо будет думать, где ещё достать. Сейчас не до доработок.
С точки зрения логики он был прав. Тратить силы и ресурсы на нелетающий самолет глупо. Но что-то внутри меня упрямо твердило, что мы ещё поднимем его в воздух. Обязательно.
Закончив с осмотром турели, я подключил аккумуляторы и, опасаясь, что их могли подсадить во время настроек, пощелкал тумблерами, проверяя приборы. Стрелки ожили.
— Ну как? Нормально? — внимательно следя за моими действиями, поинтересовался Леонид.
— Похоже на то. Заряда хватает. С утра заводиться должен без проблем, — облегченно выдохнул я.
— Вот и славно. Тебя до дома подкинуть? Или на периметр со мной поедешь? — он уже поставил ногу на ступеньку, готовясь спрыгнуть на землю.
По первоначальному плану у меня на день была рутина: проверка складов, нудные разговоры… Заниматься этим сейчас совсем не хотелось. Здесь дело уже сделано, самолет готов, баки заправлены. Утром оставалось лишь закинуть немного провизии, взять в оружейке «пилораму» — и в путь. Так что я с удовольствием принял предложение проехаться на периметр.
Не знаю почему, но меня давно не покидало стойкое, почти мистическое ощущение, что скоро нам всем придется осваивать новый транспорт. Бензин и солярка — исчерпаемые ресурсы. Они обязательно кончатся. А трава для скотины, как и сама скотина, будут всегда. Развести табун побольше, понаделать телег, бричек, тарантасов — и пожалуйста. Никакого гула моторов, никакой копоти. Чистая, зеленая экология. Наверное, в чем-то я утрировал. Мне, человеку, познавшему всю прелесть цивилизации, мучительно трудно представить себе отказ от ее благ. Но ведь как-то жили же люди веками до нас? Значит, и мы сможем.
— Как думаешь, они вообще нападут? — уже выехав из леса на проселочную дорогу, словно невзначай, спросил Леонид, не оборачиваясь.
Ничего нового я сказать не мог. Все возможные и невозможные варианты мы уже сто раз обсуждали в штабе, перебирая их снова и снова, как четки. Моей фантазии не хватало, чтобы придумать что-то принципиально новое.
Я просто молча пожал плечами, глядя, как пыльный рыжий кот с полным равнодушием наблюдает за нашей телегой с обочины. Он был единственным, кого не волновали ни турели, ни враги, ни наше хрупкое завтра.

----------

Глава 25

Ответ на этот вопрос пришёл откуда не ждали, нарушив спокойный, почти убаюкивающий ритм нашей поездки.
Мы только-только выбрались из прохладной, пахнущей прелой листвой и хвоей тени лесочка на открытое пространство, залитое слепящим послеполуденным солнцем, как взгляд мой автоматически выхватил одинокую фигуру на обочине.
Невысокий, сухощавый мужик, одетый в выцветший, цвета пожухлой осенней травы камуфляж, стоял спиной к нам, облокотившись на корявую, низкорослую березку. Он, казалось, был погружен в созерцание окрестностей и что-то тихо, почти неслышно насвистывал — простенький, заевший в голове мотив.
Само по себе это зрелище не было из ряда вон выходящим — мало ли людей бродит по нашим землям? Но место это было не просто глухим — оно было тайным. Сюда не вели тропы, здесь не было ни покосов, ни пастбищ. Случайному путнику делать здесь было решительно нечего. Каждая травинка, каждый кустик здесь дышал запретом.
— Может, из наших кто? — не оборачиваясь, через плечо, тихо и без всякой надежды спросил Леонид, его спина тоже напряглась.
— Может, и из наших… — машинально согласился я, правой рукой уже скидывая с плеча автомат и переводя его в более удобное для быстрой стрельбы положение. Пальцы сами нашли шершавую, прохладную рукоятку.
Встретить кого-нибудь в лесу — обычное дело. Внутри нашего периметра народ перемещался достаточно свободно. Но сейчас стояла весна — самая что ни на есть голодная и бесприютная пора. Ни грибов, ни ягод, охота и рыбалка под запретом из-за угрозы. Листья на деревьях только-только распустились, хлипкие и светло-зеленые, не дающие ни тени, ни укрытия. Поэтому эта «случайная» встреча отдавала откровенно бутафорским предзнаменованием.
Я не то чтобы напрягся до дрожи в коленях — нас было двое, да и оружие в руках придавало уверенности. Но внутри поднялась та самая, знакомая по прошлым переделкам, липкая, холодная волна озабоченности, чувство ловушки, которая вот-вот захлопнется.
Почти поравнявшись с незнакомцем, Леонид громко, с вызовом крикнул: «Эй, друг! Не подскажешь, который час?».
Мужик обернулся. И я едва не нажал на спуск, едва не всадил в него всю обойму сгоряча. Это был Клаус.
— Тпру-у-у!.. — зычно, с неподдельным удивлением скомандовал Леонид, и Буря, послушная окрику и натяжению вожжей, покорно замерла на месте, фыркнув и беспомощно задрав кляп уздечки.
Наступила тягучая, звенящая тишина, нарушаемая лишь жужжанием первых шмелей и фырканьем лошади. Первым ее разорвал Клаус.
— Ну, здравствуйте, — произнес он с той самой, знакомой по прошлым встречам, язвительной усмешкой, отрываясь от ствола березы и делая неспешный шаг вперед. Его глаза, холодные и насмешливые, скользнули по моему автомату, потом по лицу Леонида. — Неожиданно, не правда ли?
— Вроде того, — хрипло ответил Леонид. Я лишь молча кивнул, сжимая пальцами шейку приклада.
Само появление этого человека здесь и сейчас уже было многоточием, за которым скрывался целый том угроз. А если учесть контекст — секретную стоянку нашего последнего самолета, — то ситуация и вовсе пахла предательством.
— Я присяду? — сделав еще пару шагов к телеге, он остановился в паре метров, демонстрируя отсутствие враждебных намерений. Его руки были на виду, пустые.
— Конечно, — разрешил Леонид. Я продолжал молчать, пытаясь понять его игру.
Клаус снял со спины потертый армейский рюкзак, забросил его в телегу с легким металлическим лязгом и, пошуршав в сене, уселся на край, с наслаждением вытянув вперед ноги в стоптанных, покрытых дорожной пылью кирзовых сапогах.
— Гудят… Ходил много, — перехватил он мой изучающий взгляд.
То, что он измотан до предела, было видно невооруженным глазом. Камуфляж в разводах пота и пыли, на коленях темные пятна, многодневная щетина серебрилась на его впалых щеках, а под глазами залегла густая, фиолетовая тень бессонных ночей.
Леонид тронул вожжи, негромко «крякнул», и лошадь, нехотя вздохнув, сдвинулась с места. И — о странность! — когда телега вновь закачалась на ухабах, мне стало почти физически легче. Словно кто-то выключил давивший на уши неслышный гул. Я даже ослабил хватку на автомате, окончательно убедившись, что прямой угрозы прямо сейчас нет. Была другая — тонкая, паутинная, куда более опасная.
Клаус тоже словно расслабился. Он устроился поудобнее, подоткнул под спину рюкзак и, порывшись в глубоком кармане брюк, извлек початую пачку сигарет «Camel». Желтый верблюд ухмылялся с бумаги.
— Будешь? — предложил он Леониду, а потом перевел взгляд на меня: — Тебе не предлагаю, ты ж не куришь?
— Не курю, — ответил я. — Но от сигаретки не откажусь. Пусть будет.
— Понял, — ухмыльнулся Клаус, и, дождавшись, пока Леонид возьмет одну, протянул пачку мне.
Сигарет внутри было много, пачка была почти полная. Не скромничая, я вытащил сразу три штуки и сунул их в нагрудный карман куртки.
Клаус фыркнул, но промолчал. Тем временем лес окончательно остался позади, и мы свернули с наезженной дороги в сторону реки, на целину. Здесь никогда не было нормальных путей, лишь редкие колеи от тракторов во время сенокоса. Телега заскрипела, закачалась на кочках, погружая колеса в мягкую прошлогоднюю траву.
— Как тут у вас? — спросил Клаус, сделав глубокую затяжку и выпустив струйку дыма в воздух. — Гостей ждете?
— Есть такое дело, — осторожно ответил я, подразумевая наших невидимых врагов, «отравителей».
— Незваный гость хуже татарина. Ждём — не то слово… — обернулся Леонид. Он тоже закурил, и, заметив, как я прячу сигареты, протянул руку: — Дай сюда, поломаешь еще…
Но я не стал делиться. У него своя была. Эти пусть полежат про запас.
Проехав таким образом почти до самого обрывистого берега реки — дальше густой кустарник и молодая поросль не пускали, — мы остановились. Я первым спрыгнул на упругую, пружинящую под ногами землю, стряхнул с себя солому. Автомат оставил в телеге, но отошел недалеко, чтобы в случае чего можно было бы мгновенно его схватить.
— Да не нервничай ты, Василий, — снова усмехнулся Клаус, следя за моими движениями. Его улыбка была холодной и неуместной. — Не сделаю я вам ничего плохого. Даже наоборот, помогу.
— Как Андрюхе? — брякнул я наугад, пытаясь вывести его на чистую воду.
— А почему нет? — метнул на меня быстрый, оценивающий взгляд Клаус. В его глазах мелькнуло неподдельное удивление, но он тут же поймал себя и парировал уже абсолютно спокойно: — Рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше.
— Как он, кстати? — с сожалением разглядывая почти добравшийся до фильтра окурок, поинтересовался Леонид.
— Лучше всех. Жив, здоров, — развел руками Клаус. — Привет вам передавал.
— Обратно не хочет?
— Не думаю. Мне, во всяком случае, об этом не говорил, — он тоже слез с телеги, расстегнул рюкзак и стал выкладывать: две банки тушенки, половинку буханки серого, мякотью наружу хлеба, смятую луковицу и большую, на полтора литра, алюминиевую, поблескивающую на солнце армейскую фляжку.
— Стакан, правда, один, не побрезгуете? — спросил он, поочередно посмотрев то на меня, то на Леонида.
— Смотря что пить будем, — уставившись на флягу, ответил Леонид, и в его голосе послышалась неподдельная жажда.
— Виски. Настоящий, односолодовый. Шестнадцатилетней выдержки, да еще лет пятнадцать в бутылке простоял, — Клаус отвинтил крышку, и резкий, сладковато-дубовый запах ударил в нос даже мне. Он протянул флягу Леониду. — Понюхай, как пахнет…
Леонид с благоговением втянул воздух, отчего его ноздри трепетно задрожали, на несколько секунд прикрыл глаза и выдохнул с придыханием:
— Нектар… Просто нектар…
Клаус протянул фляжку мне. Не будучи ни ценителем, ни даже любителем, я лишь почувствовал все тот же дуб и крепкий, резкий спирт.
— Нормально, — кивнул я, возвращая ее. — Только пить сейчас не время, да и не место.
— А мы пить и не будем, продегустируем чуток, для настроения. Ну и за встречу, конечно, — наливая в жестяной, ободранный стакан, размером с хорошую кружку, ответил Клаус.
— Да ладно тебе, Вась, как не попробовать-то, такую амброзию? Я ж потом всю жизнь мучаться буду! — поддержал его Леонид, с ловкостью опытного плотника вскрывая ножом банку тушенки.
Не принимая участия в подготовке этого странного пикника, я лишь искоса наблюдал за Клаусом, ощущая нарастающий сюрреализм происходящего. Где-то на задворках сознания теплилась мысль, что все это ненормально, неправильно, что надо быть настороже. Но я не мог воспротивиться, буквально физически чувствуя, как какая-то посторонняя, тяжелая воля давит на мозги, усыпляя бдительность. И что самое страшное — обычно недоверчивый и осторожный Леонид вел себя как ребенок, которому показали новую игрушку. Он забыл обо всем на свете.
— Ну, давайте, за встречу! — произнес первый тост Клаус и опрокинул стаканчик одним махом. Потом налил снова.
— За знакомство! — подхватил Леонид и передал посудину мне.
Плеснув себе на донышке, я сделал вид, что пью, и, демонстративно перевернув стакан, уставился на Клауса.
— Отдохнуть на природе — это, конечно, хорошо. Но ты ж не за этим пришел?
Тот помолчал, усмехнулся куда-то в сторону, в пространство, и его лицо на мгновение стало чужим, каменным.
— Да, ты прав. Не за этим.
— Тогда за чем же?
— Помочь, — на миг его глаза потемнели, стали абсолютно черными, бездонными, и я почувствовал, как затылок обдало ледяным, пронизывающим до костей холодом. Это было не то покалывание, что исходило от твареныша, а нечто иное, мертвенное и враждебное. Так смотрит хищник, уже знающий вкус твоей крови.
Пытаясь сбросить это чужое, липкое влияние, я внутренне напрягся, но давление только усилилось, стало нестерпимым, готовым раздавить череп. И в тот момент, когда темнота уже начала затягивать сознание, раздался низкий, грудной, вибрирующий рык где-то совсем рядом.
И давление исчезло. Словно руку убрали. Ледяной холод сменился знакомым, почти родным энергетическим покалыванием.
— Опачки… — медленно, очень медленно привставая, потянулся к кобуре на бедре Клаус. Его самоуверенность испарилась без следа. Он извлек огромный, массивный револьвер системы «Магнум», и начал пятясь отходить к лесу. — Не ожидал такого сюрприза…
Я мигнул, пытаясь стряхнуть остатки тумана в голове. Посмотрел на «стол» — и он был пуст. Ни тушенки, ни хлеба, ни фляги. И даже запаха виски не было. Лишь телега и пожухлая трава.
— Че-то я не понял? — очнулся и Леонид, озираясь с пустым, глупым выражением лица. — А где вискарик? А тушенка?
— Я думал, ты не такой большой… — сжимая в потной ладони рукоять «Магнума», едва слышно пробормотал Клаус, его взгляд был прикован к чему-то позади меня. Он был бледен, и рука с оружием дрожала. — Собачку свою успокой как-нибудь… — он обратился ко мне, и в его голосе впервые зазвучала не наигранная, а самая настоящая тревога.
— Это не собачка, — холодно ответил я. — И меня не слушает.
— Тогда я буду стрелять, — прозвучало уже совсем не уверенно.
— Попробуй, — теперь уже усмехнулся я, злорадно наблюдая, как из ловкого и опасного манипулятора он превратился в загнанного, испуганного зверька. — Только навряд ли у тебя получится. Ты даже на курок нажать не успеешь. А если и успеешь — бестолку. Броню не пробьешь.
Твареныш тем временем поравнялся со мной, его массивная, покрытая наростами голова была на уровне моего плеча. Он издал еще один тихий, предупреждающий рык, обнажив клыки, и неожиданно уселся на землю, уткнувшись могучим боком в мою ногу. Но его глаза, горящие изумрудным огнем, не отрывались от Клауса.
— Значит, правы были аборигены… — всё ещё не опуская револьвер, но уже без всякой надежды, выдохнул Клаус. Весь его гипнотический блеск, вся уверенность испарились, оставив лишь усталую, испуганную оболочку.
— В чем правы? Фляжка-то куда пропала? — с детским упрямством повторил Леонид, встал, отряхнул штаны и, совершенно не смущаясь, подошел к тваренышу и ласково потрепал того по толстой, могучей шее.
— Мы же пили? — Леонид пожамкал губами, потом поднес ко рту руку и дыхнул в кулак. — Или нет? — потряс он головой, окончательно приходя в себя.
— Не пили. Это было внушение, — не отрывая взгляда от морды твареныша, Клаус наконец медленно, с видимым облегчением, опустил револьвер и вложил его в кобуру. Его руки тряслись. — Откуда ОН у вас? — в его голосе прозвучало неподдельное, почти мистическое любопытство, смешанное со страхом.
— Твареныш-то? Да прибился, наведывается иногда, мы его подкармливаем, — не стал я распространяться. — А что ты про него знаешь?
— Немного. Только то, что местные считают его духом-хранителем этих мест, божеством, и поклоняются ему. Но я думал, что они, как обычно, несут ахинею, придумывают легенды…
— Так ты не из-за него пришел? — пристально посмотрел я на него.
— Нет, — ответил Клаус, но я кожей почувствовал слабый, едва уловимый всплеск лжи. Он соврал. Или недоговорил. Цель его визита была именно в этом существе. Все остальное — лишь ширма. — Я здесь, чтобы помочь вам, — добавил он, уже пытаясь вернуть себе утерянный контроль над ситуацией.
— Понятно. Помочь — это хорошо. Помощи мы всегда рады, — сделал я вид, что поверил.
Клаус снова полез в рюкзак и на этот раз действительно достал оттуда и настоящую, с вмятиной на боку, фляжку, и две банки тушенки, и тот самый серый хлеб, и луковицу.
— И стакан один? — уже полностью оправившись от наваждения, с подозрением уточнил Леонид.
Клаус кивнул, и в его глазах мелькнула тень былой насмешки.
— Один.
Я наблюдал за этой немой сценой, понимая, что прямо сейчас, в двух шагах от нас, происходит еще что-то, невидимое глазу, какая-то титаническая борьба воли и инстинктов. И мне отчаянно хотелось понять ее правила.
— Слушай, а как ты так определил, что он — это ОН? На нем же не написано? — это был самый насущный вопрос. Несмотря на свои размеры и очевидную силу, твареныш все же выглядел как очень крупный, мутировавший хищник, а не как божество.
— Не надо видеть, надо чувствовать, — Клаус покосился на неподвижного, как скала, монстра и, отвинтив крышку с фляги, сделал несколько глубоких, жадных глотков прямо из горлышка. Сейчас он был жалок и совершенно не походил на того самоуверенного манипулятора, что встретил нас у леса. Казалось, одно присутствие твареныша аннигилировало все его силы и способности.
— В смысле?
— Тебе не понять. Но сил у этого существа… — он сглотнул, — хватит, чтобы сжечь мозги любому, кто посмеет ему перечить, в радиусе километра. Уж поверь мне, я знаю, о чем говорю.
— Понятно. И он что, прямо сейчас может это продемонстрировать на тебе?
Клаус молча кивнул и снова приложился к фляжке, делая короткие, судорожные глотки. Он пытался залить стресс, снять чудовищное напряжение.
— Успокоил нервы? — едко спросил я, когда он закончил.
— Не особо. Но пойдет, — он выглядел постаревшим на десять лет. Лишенный своего главного оружия — гипноза, он очень старался казаться естественным, но получалось это у него плохо, с надрывом.
— Ну тогда, может, объяснишь, что тебя привело к нам? — вежливо, но настойчиво повторил я свой вопрос.
— Говорю же… Помочь хочу… — его слова повисли в воздухе, неуверенные, лживые.
Мы молча ждали, давя его своим молчанием.
В итоге он сдался не сразу, начав плести что-то запутанное про общие цели и взаимную выгоду, но под тяжелым, не моргающим взглядом твареныша его речи становились все короче и бессвязнее. В конце концов он выдохнул и выдал ту версию, которую, видимо, изначально и готовил: простой и циничный обмен. Он нам — оружие и боеприпасы. Мы ему — доставку к порталу.
— Оборону вы выстроили грамотно, — начал он, уже немного оправившись и подобрав нужные слова. Его голос вновь обрел твердость, но прежней магии в нем уже не было. — Но без достаточного количества боеприпасов вам все равно не выстоять. Это вопрос времени.
— Так на нас пока никто и не нападает, — парировал Леонид.
— Нападут. Не сегодня, так завтра. Вы здесь — как кость в горле. И даже ОН, — Клаус снова почтительно кивнул в сторону твареныша, — не спасет, если они решат выжечь все дотла.
— Но кто они вообще такие? Откуда? — я понимал, что полной правды не добьюсь, но надеялся выудить хоть крупицу.
— Не знаю. Мир велик, вариантов много… — он отвел взгляд, и я поймал себя на мысли, что он врет. Он знал. И знал точно.
— А чего им надо? — не сдержался Леонид.
— Цель всегда одна, — Клаус нахмурился, его пальцы нервно постучали по фляге. — Нажива. В данном случае — Город. Самый лакомый кусок на этой части континента. Он буквально нашпигован техникой, ресурсами, людьми… — даже лишенный силы внушения, он мастерски владел полуправдой. Город, возможно, и был целью, но явно не единственной и, возможно, не главной.
— Тогда и шли бы туда! Где мы, а где город? Чего их сюда занесло!
— Не все так просто, — покачал головой Клаус, и его взгляд снова стал тяжелым, пронзительным. Он попытался давить по-старому, но это уже не работало. — Чтобы понять ситуацию, надо начинать очень издалека. А это время, которого ни у вас, ни у меня нет.
— Ну, допустим, мы согласимся, — перебил я его. — Как произойдет обмен? И что именно ты можешь предложить?
— Автоматов у нас самих немного, — он сделал вид, что задумался, разыгрывая спектакль. — Но есть «мосинки». Пятьдесят стволов могу выделить. И патронов к ним — прилично. Тысяч пять, может, чуть больше.
Пять тысяч патронов. По сотне на ствол. При наличии пороха и свинца гильзы можно перезаряжать. Это был серьезный куш. На целый укрепрайон.
— Да что мне твои патроны, — продолжил я торг, уже понимая, что это всего лишь игра. — У нас у самих этого добра навалом. Ты лучше по существу.
— И чего же ты хочешь? — тяжело вздохнул Клаус, поддерживая игру.
— Автоматов сотню. Пулеметов — десяток. И боеприпасов соответственно. Гранат, мин… — я намеренно заломил цену, глядя, как он будет выкручиваться.
И он подтвердил мои худшие подозрения.
— Ну, хорошо. Наберем. Ты только к порталу меня докинь, — он сказал это слишком легко, слишком поспешно. Обмен был ему не нужен. Нужен был лишь предлог.
— Докинуть — не проблема. Полтора часа, и ты на месте. Но ты расскажи, как меняться-то будем? Где твой склад? — я нажимал, вынуждая его врать дальше.
— Найдем портал — рассчитаемся. Все честно, — последовал ожидаемый, бредовый ответ. Где-то в чистом поле ему, видимо, должен был приземлиться грузовик с оружием.
— Ну, хорошо, тогда по рукам! — я широко, неестественно улыбнулся, делая вид, что поверил в этот бред.
Но Клаус снова удивил. Едва мои слова прозвучали, он тут же, резко и безапелляционно, поставил новое условие. Его голос потерял всякую игривость, в нем зазвучала сталь.
— Лететь надо прямо сейчас. Иначе — не договоримся.
— Что, вот прямо все бросить и полететь? — ехидно фыркнул Леонид. — С дуба рухнул?
Клаус посмотрел на массивные армейские часы на запястьье, покосился на неподвижного твареныша, и его взгляд, холодный и безжалостный, снова уперся в меня.
— Ну… Минут тридцать, даже чуть больше… У нас еще есть. Но я бы посоветовал не затягивать с решением.
Его наглость была ошеломляющей. Но за ней скрывалась не блеф, а абсолютная, леденящая душу уверенность. У него были козыри. И он был готов их разыграть.
— Надо поговорить, — он встал и жестом показал мне отойти в сторону. — Тет-а-тет.
— Говори здесь! — тут же взорвался Леонид.
— Все нормально, Лёнь, — осадил я его и, поднявшись, проследовал за Клаусом метров на десять, на край небольшого пригорка.
Там он остановился, достал из внутреннего кармана куртки небольшую, но современную видеокамеру, развернул ее ко мне экраном и нажал кнопку воспроизведения. Его лицо было каменной маской.
— Если через полчаса самолет не поднимется в воздух, они умрут. Все.
Я не ответил, впиваясь взглядом в маленький, но четкий экран. Камера медленно плыла по тесному, полутемному помещению, похожему на подвал или бункер. Оно было битком набито детьми и молодыми женщинами. Лица испуганные, заплаканные. Тот, кто снимал, медленно вел камеру вдоль стены, а потом резко приблизил изображение. Крупным планом. Жена Леонида. Она прижимала к груди его маленького сына. Ее глаза были полны ужаса. За ее спиной я узнал еще несколько знакомых лиц — женщин со второй улицы.
— Дети хорошо спрятаны, — совершенно бесстрастно, как констатацию факта, произнес Клаус. — Если самолет не взлетит — взлетят они. На воздух.
Слов у меня не было. Перехватило дыхание. Единственное, чего я хотел в этот миг, — это вцепиться этому ублюдку в глотку и не разжимать рук, пока не хрустнут хрящи. Но я стоял, как вкопанный, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Он не блефовал. Он пойдет до конца.
— Неужели для тебя так важен этот портал? — с огромным усилием выровняв дыхание, спросил я. В горле стоял ком ярости и бессилия.
— Даже больше, чем ты можешь себе представить, — в его глазах не было ни капли сомнения или жалости. Только холодная, отточенная цель.
— И тебя никак не переубедить?
— Абсолютно, — глядя мне прямо в глаза, подтвердил он. И в этом взгляде была вся бездна того нового мира — жестокого, беспощадного и безумного.

----------

Глава 26

Но не успели мы закончить этот леденящий душу торг, как тишину разорвал низкий, грудной рык твареныша. Звук был негромким, но таким плотным и весомым, что, казалось, он вдавил в землю сам воздух, заставив вибрировать ребра.
Леонид вздрогнул, как от удара током. Его плечи дёрнулись, голова резко запрокинулась, а потом так же внезапно обмякла, тяжело и безвольно шлёпнувшись подбородком на грудь. Он застыл на секунду, а потом его тело вдруг затряслось мелкой, противной дрожью, словно по нему пропустили ток. Словно невидимый кукловод дёргал за ниточки, он неестественно, судорожно поднялся на ноги. Суставы хрустели с сухим, костяным треском.
Мне захотелось крикнуть, броситься к нему, оттащить, встряхнуть — но я не мог. Абсолютно. Это был полный, тотальный паралич. Я стоял, вкопанный в землю, не в силах пошевелить ни пальцем, ни веком. Даже дыхание застряло где-то в верхней части груди, короткое и прерывистое. Я мог только смотреть, заворожённый этим жутким зрелищем, чувствуя, как ледяная волна ужаса поднимается от копчика к затылку.
Леонид, двигаясь мелкими, шаркающими шажками, словно на ходулях, медленно приближался к нам с Клаусом. Его ноги волочились по пожухлой траве, оставляя две ровные борозды. Он остановился в паре шагов, и с нечеловеческим усилием начал поднимать голову. Шея его напряглась, выступили толстые, налившиеся кровью вены.
Я ужаснулся. Его лицо было мертвенно-бледным, восковым. Глаза закатились так, что были видны только белки, испещрённые кровавыми прожилками. Жевательные мышцы на скулах мелко и бешено дёргались, выписывая под кожей сумасшедший танец. Из горла вырвался хриплый, клокочущий звук, не то стон, не то предсмертный хрип. Он поднял руку, движением робота-манипулятора, и ткнул толстым, грязным пальцем в грудь Клауса.
— Я… знаю… я знаю… ты… — слова давились, вылезали наружу, медленно и невероятно невнятно, будто кто-то говорил им из глубины колодца, используя его гортань как рупор.
Клаус дёрнулся, инстинктивно попытался отскочить назад. Ему даже удалось сделать один шаг, отчего он чуть не поскользнулся на влажной земле. Но затем его тело сковала та же невидимая сила. Он застыл в неестественной, почти картинной позе — одна нога отставлена назад, корпус отклонён, рот приоткрыт в беззвучном крике. Только глаза бешено метались, полные животного, неприкрытого страха.
— Этот… — палец Леонида, дрожа, развернулся и ткнул теперь в меня. Он продолжал «озвучивать» чужую волю, но если первые слова еще можно было разобрать, то теперь это превратилось в сплошное, горловое мычание, прерываемое хлюпающими всхлипами. Казалось, его гортань вот-вот разорвётся от непосильного напряжения.
Так прошло ещё секунд тридцать — вечность в том кошмаре. Я уже думал, он просто рухнет замертво, не выдержав пытки. Но вдруг судорога, искажавшая его лицо, разом спала. Черты смягчились, взгляд, хоть и остекленевший, стал чуть осмысленнее. И он произнёс абсолютно чётко, ледяным, безжизненным тоном, не оставляющим никаких сомнений:
— Умрёшь…
После этого он просто постоял, безмолвный и пустой, как расстрелянная гильза. Потом, под пристальным, горящим изумрудным взглядом твареныша, медленно, все так же машинально развернулся и зашёл обратно к телеге, к фляжке, к нашей несостоявшейся выпивке, будто отправляясь досматривать прерванный сон.
А мы с Клаусом всё так же молчали, скованные невидимыми оковами. Меня будто вморозили в глыбу льда — не чувствовалось ни тела, ни его веса, только бешеный стук сердца в висках и холодный пот, стекающий по спине. Клаус же, судя по всему, был на грани. Он дышал шумно и прерывисто, с хриплым присвистом на вдохе, словно рыба, выброшенная на берег. Его лицо посерело, а на лбу и верхней губе выступили крупные капли пота.
И лишь когда Леонид, добравшись до телеги, бесцельно толкнул ногой ту самую фляжку, и она с глухим стуком покатилась по земле, чары рассеялись. Давление отпустило одномоментно, как будто обрезали верёвку.
К телу вернулась чувствительность, и это было мучительно — будто всё мышцы отсидел, и их пронзило тысячами иголок. Веки наконец-то смогли сомкнуться, смачивая пересохшие роговицы. Ноги же, наоборот, подкосились, и я едва удержался на ногах, сделав неуклюжий шаг, чтобы сохранить равновесие.
Клаус тоже «отмер». Он упёрся руками в колени, его спина судорожно вздымалась, и он издавал хриплые, лающие звуки, пытаясь продышаться, откашлять перехваченное горло.
— Двадцать три минуты… — просипел он, наконец выпрямляясь. Его лицо было испещрено красными прожилками лопнувших капилляров. — Я не могу это остановить… — он снова закашлялся, сгибаясь пополам. — Кхе-кхе… Надо взлетать… Сейчас же…
С трудом заставив себя собраться, подавив остаточную дрожь в коленях, я подошёл к Леониду. Он стоял, растерянно оглядываясь, будто только что проснулся на незнакомом месте. Я не стал вдаваться в подробности — не стал говорить о его жене и сыне, заложниках в том тесном подвале. Просто в двух словах, сжато и без эмоций, объяснил ситуацию: летим сейчас, иного выхода нет.
Не знаю, что сработало — может, всё ещё бледное, искажённое остаточным ужасом лицо, может, стальная интонация, не терпящая возражений, но он не задал ни единого вопроса. Лишь его глаза сузились, в них мелькнула привычная злоба, и он зло, по-хозяйски зыркнул на Клауса, который всё ещё отходил у телеги.
— Фляжку не забудь, — уже на ходу бросил он ледяным тоном и, не дожидаясь, пока мы усядемся, от души стеганул лошадь плёткой. Бедная Буря фыркнула от неожиданности и рванула с места, едва не вывалив нас всех из телеги.
Доехали быстро. По пути Клаус несколько раз порывался заговорить, его вопросы были одинаковыми, навязчивыми, словно заевшая пластинка: «А куда он подевался?», «А он полетит с нами?». Он вглядывался в кромку леса, в каждую тень, ища знакомый силуэт.
Что интересно, я не мог понять, хочет он этого или боится до паники. Его страх был почти осязаем, от него тянуло холодком, как из открытого погреба. Но была в нём и какая-то лихорадочная, нездоровая надежда. Логика, треща по швам, подсказывала: игра, если это можно так назвать, шла с почти открытыми картами. Вот только наш противник был не обычным игроком, а многоопытным шулером, привыкшим передёргивать саму колоду реальности.
Добравшись до самолета, наскоро забрали дежурный сухпаёк и рюкзак с тёплой одеждой — стандартный набор на случай непредвиденной зимовки. Обменявшись парой ничего не значащих фраз с охраной, мы поднялись на борт. Твареныш за нами сначала не пошёл — он замер на опушке, сливаясь с тенями, и только его глаза горели двумя зелёными углями.
Клаус при этом занервничал, его пальцы принялись барабанить по обшивке, а взгляд беспокойно метался между дверью и лесом. Но когда я уже взялся за ручку, чтобы захлопнуть створку, из чащи метнулась едва различимая тень. Воздух сгустился, пахнуло шерстью и диким мхом, и могучий зверь втиснулся в проём, заняв своё место в хвосте, свернувшись клубком.
Леонид коротко ухмыльнулся, будто говорил: «Я же знал». Я почувствовал глухой, иррациональный прилив облегчения. И только с Клаусом творилось нечто непонятное. Он застыл, вжавшись в кресло, и выглядел так, словно боялся дышать — то ли чтобы не сглазить долгожданный момент, то ли от животного, первобытного страха перед тем, кто теперь находился с ним в одной железной клетке.
— Когда взлетим, свяжешься со штабом, скажешь, что полетел в посёлок, — его голос вновь приобрёл ту самую, привычную, словно надтреснутую фарфоровую гладкость. Он снова надел свою маску хладнокровного стратега. — Высоко не поднимайся. По пути надо будет забрать кое-кого, я скажу когда.
Мне снова, остро и ясно, захотелось схватить монтировку и размозжить ему голову. Но я лишь стиснул зубы и молча кивнул, глядя на часы. До означенного им «момента» оставалось семь минут. Семь коротких, ничего не значащих минут до точки невозврата.
Не знаю почему, хоть всё и шло наперекосяк, привыкший доверять своей интуиции, я в этот момент чувствовал, что поступаю правильно. Возможно, даже без этого нажима, без этого грязного шантажа, я в итоге согласился бы лететь с Клаусом. Перспектива найти портал, наконец-то увидеть, что там, за ним, щекотала нервы, будоражила кровь, манила сильнее любого страха.
Не говоря больше ни слова, Клаус поднялся и, по-стариковски шаркая ногами по металлическому полу, вышел из кабины в грузовой отсек, оставив меня наедине с гулом мотора и тяжёлыми мыслями.
Взлетели на удивление легко и гладко. Мотор урчал сыто и ровно, будто гигантский довольный кот. Стрелки на потрескавшихся циферблатах приборной панели замерли в идеальном положении. Мелькнула даже крамольная мысль: а не соскучилась ли эта железная птица по небу? Не демонстрирует ли она сейчас свою лучшую форму в пику всем нашим тревогам?
Поднявшись на сотню метров, я сделал широкий, неспешный круг над спящей станицей. С высоты она казалась игрушечной, беззащитной — разноцветные пятна домов, прорехи улиц, бледная лента реки. Связался со штабом, нажал тангенту:
— «Заря», я «Орёл». Вылетаю в посёлок, как и планировали. Приём.
В наушниках щёлкнуло, послышался лёгкий фон эфира и голос дежурного радиста, спокойный и сонный:
— «Орёл», «Заря». Вас понял. Когда ждать возвращения?
— К утру.
— Понял. Счастливого пути.
Связь прервалась. Эфир снова зашипел пустотой.
— На пересохшее озеро правь, туда, где «раньше» карьер был, — его голос прозвучал прямо у моего уха, заставив вздрогнуть. Я не слышал, как он подошёл.
— Понял, — буркнул я, беря курс.
Карьер был километрах в тридцати, хорошо заметный ориентир на любой карте. Его осведомлённость не удивляла. Но я заметил кое-что другое: едва мы оторвались от земли и станица скрылась из виду, я почувствовал знакомое, тошнотворное давление на сознание. Клаус снова попытался «включить» свои способности, прощупать мою волю. Но на этот раз его попытка была тщетной, слабой, словно сигнал глушился мощным помехами. Помехами, которые исходили из хвоста самолёта. С его лица в этот момент можно было писать картину — «Разочарование алхимика». Он злился, я видел, как напряглись его скулы, как сузились глаза, но терпел. Сжимал и разжимал кулаки. Стало очевидно: попасть к цели можно было только по воздуху. И даже добившись своего, он панически боялся того, кто был его ключом.
До озера долетели быстро. Небольшое, почти высохшее, оно лежало внизу плоским, глинистым пятном, по форме напоминавшим кривое футбольное поле. Ничто не напоминало тот грандиозный, многоуровневый карьер, который я помнил из своего времени.
— Вон, с правой стороны скошено, туда садись.
Снизившись до пятидесяти метров, я развернулся против слабого ветерка, сбросил обороты и, чутко чувствуя ручку, аккуратно приткнул машину к земле. Шасси мягко побежали по ровной, на удивление аккуратно выкошенной площадке прямо напротив группы деревьев, откуда уже выходили люди.
— Заранее подготовились… — недовольно хмыкнул Леонид, кивнув на идеальную полосу для посадки.
— Не глуши! — резко скомандовал Клаус и бросился к двери, чтобы открыть её.
Пассажиров было четверо. Двое — наши, сельчане, которые в последнее время постоянно крутились при штабе, вертлявые и подобострастные. И двое чужих. Но по описанию, которое когда-то дал мой сын, это были точь-в-точь те самые типы, что приходили ко мне домой в тот день, когда меня «отоварили» в клубе. Все четверо старательно отводили глаза, воротники курток были подняты, но пока они шли к самолёту, я успел их хорошо рассмотреть. Запомнить эти лица.
— Узнаёшь? — сквозь зубы прошипел Леонид.
Я молча кивнул и, приложив палец к губам, посмотрел на него — мол, пока тихо. Акцентировать внимание на этом сейчас было не к месту.
В салон они зашли смело, но, едва переступив порог и заметив в полумраке грузового отсека мощный бок спящего твареныша, разом замерли, будто вкопанные. Один из «наших» даже инстинктивно отшатнулся, ударившись спиной о косяк. И только после того как Клаус, шикнув на них, что-то коротко и зло прошептал, они нехотя расселись по креслам, всё равно поминутно оборачиваясь назад, на этот живой, дышащий бастион.
Вещей у них почти не было — один потрёпанный свёрток, похожий на спальник, и оружие. У чужаков — новенькие, ухоженные автоматы с рожками. Наши же скромно теснились с обычными двустволками.
Едва захлопнулась дверь, я вырулил на старт, дал полный газ, и самолёт, послушно разбежавшись, снова рванул в небо, набирая высоту.
В полёте царило гробовое молчание. Только гул мотора и редкое позвякивание какой-то незакрепленной гайки. Лишь когда на горизонте, словно мираж, начали проступать тёмные силуэты городских многоэтажек, Клаус нарушил его, сказав, что сначала нужно заскочить на их старую базу.
— Помнишь, где это? — уточнил он, и в его голосе снова зазвучали стальные нотки.
Я кивнул. С последнего посещения этого проклятого места прошло не так много времени, чтобы забыть дорогу. Вскоре я уже заходил на посадку на знакомую, утоптанную площадку прямо напротив одного из обгорелых, пустых глазниц окон зданий.
И словно по волшебству, из-за груды битого кирпича, словно паук из норы, выскочила аляповатая, собранная на живую нитку машинка-франкенштейн. Нечто среднее между пикапом и газелью, на огромных, внедорожных колёсах, с высокими, свареными из листов железа бортами и драным брезентовым тентом. На крыше её кабины красовалась самодельная пулемётная турель. Она подпрыгивала на кочках, ловко объезжая хлам, и резко затормозила буквально в пяти метрах от нашего крыла.
Я ещё не успел заглушить мотор, как пассажиры — так и не привыкшие за время полёта к близости твареныша — разом поднялись и, не глядя на нас, бросились к выходу. Один из них что-то крикнул водителю, тот ловко развернул свой уродец, подъехав вплотную к борту, и они принялись лихорадочно перегружать из кузова в салон какие-то одинаковые, тяжёлые на вид ящики из тёмного дерева.
Из кузова их подавал водитель — немолодой, субтильный мужичок с испитым, усталым лицом. Один из наших принимал, передавал дальше, а в салон уже затаскивал сам Клаус, кряхтя от натуги.
— Куда ставить? — его голос прозвучал сдавленно.
— Ящиков много? — спросил я, обернувшись.
— Штук пятнадцать. Полтонны, примерно.
Распихать полтонны в пустом самолёте — не проблема. Но хвост был занят спящим исполином. Оставалось укладывать груз вдоль бортов, тщательно уравновешивая центр тяжести.
— А что в них? — поинтересовался я.
— Часть того, что я тебе обещал, — без тени смущения солгал он. — Всё как договаривались.
Сделав вид, что поверил, я показал жестом, как лучше расположить ящики, и вернулся на своё место.
— Мне одному кажется, что происходит какая-то херня? — Леонид сдвинул гарнитуру вместе со шлемом и придвинулся ко мне, почти упёршись лбом в плечо. Он молчал почти весь полёт, но по его лицу было видно, что происходящее вызывает у него дикое отторжение.
— Нет, Лёнь, не одному, — устало ответил я.
— Может, ну их нахрен? Дать по газам и до дома?
Меня тоже не раз посещала эта мысль, предательски щекоча пальцы, лежавшие на рычагах управления. Но наличие у «пассажиров» Клауса автоматов делало эту авантюру самоубийственной. Пока я буду разворачиваться, пока наберу скорость — они успеют прошить борт вдоль и поперёк. Да и портал хотелось посмотреть. Сами бы мы его вряд ли нашли.
— Собьют. Даже взлететь не успеем, — безжалостно констатировал я.
Леонид насупился, ответ ему явно не понравился, но спорить не стал. Он лишь с силой сжал свой автомат, висевший на груди, и, прильнув к иллюминатору, принялся через бинокль изучать мёртвые окрестности.
Загрузились быстро, с какой-то лихорадочной поспешностью. Но когда последний ящик оказался на борту, выяснилось, что наши и не-наши остаются на земле.
— Они не летят? — уточнил я.
Клаус лишь хмуро кивнул и с силой захлопнул дверь. Может, мне показалось, но чем больше он проводил времени в замкнутом пространстве с тваренышем, тем хуже он выглядел — осунувшийся, посеревший, на висках у него выступила испарина.
Вот и сейчас, выслушав мои указания по перераспределению веса, он, по-стариковски кряхтя и спотыкаясь о неровности пола, кое-как сдвинул тяжёлые ящики. Потом, вытирая пот со лба, объяснил курс — место расположения портала оказалось, по иронии судьбы, совсем рядом с нашим старым зимним убежищем. Не сказав больше ни слова, он плюхнулся в кресло по правому борту, уставившись в запылённое стекло.
Летели снова недолго. От бывшего логова охотников до цели — около пятидесяти километров. Уже через двадцать с небольшим минут я нарезал круги над указанным квадратом, высматривая с воздуха подходящее место для посадки.
Сердце ёкало знакомым, тревожным ритмом. Лезть на территорию того самого завода, откуда мы когда-то еле унесли ноги, категорически не хотелось — до сих пор иногда во сне снились его ржавые, заснеженные корпуса. Поэтому я ориентировался на дороги, выискивая те, что пошире и почище от завалов.
Казалось бы, всё просто: сесть, найти портал, посмотреть, что да как, возможно, даже попробовать, как он работает, и вернуться обратно. Но интуиция, до этого молчаливо соглашавшаяся со мной, теперь начинала бить в набат. Внутри всё сжималось в холодный, тревожный комок.
Не знаю, не будь с нами твареныша, я бы, возможно, прислушался к этому внутреннему голосу, развернулся бы и дал по газам. Но он был тут, за моей спиной, его могучее, ровное дыхание слышалось даже сквозь гул мотора. Эта мысль — что мы не одни, что у нас есть такой козырь — усыпляла бдительность, заставляя отмахиваться от предчувствий. Я был уверен, почти нагло уверен в нашей неуязвимости.
И, как оказалось, напрасно.
Мотор чихнул всего один раз — сухо, кашлянув, словко подавившись. Стрелка тахометра дёрнулась и поползла вниз. Я инстинктивно потянул на себя штурвал, пытаясь поймать уже теряющую скорость машину, выжать из неё последние метры планирования. Ещё одно хриплое, предсмертное всхлипывание — и наступила оглушительная, давящая тишина. Свист ветра в расчалках, скрежет шасси о неровности асфальта — и я уже сажал почти неуправляемую развалину, полагаясь на удачу и остатки скорости.
Хорошо ещё, что место успел подобрать — длинный, относительно прямой участок дороги между двумя рядами пятиэтажек.
— Ты специально? — едва колёса с скрежетом коснулись земли, выдавил Леонид, его пальцы белыми от напряжения впились в подлокотник.
— А что, похоже? — сквозь стиснутые зубы бросил я, выруливая на последних остатках инерции, стараясь избежать столкновения с ржавым каркасом автобусной остановки.
— Нет. Не похоже, — он хмыкнул, но не отпускал штурвал, словно всё ещё пытаясь помочь мне удержать неподвижную машину.
— Вот и я думаю, что непохоже…
Гадать, сидя в кабине, о причинах поломки, бессмысленно. Ни дыма, ни запаха гари. Просто тихая, мёртвая тишина. Дела наши, прямо скажем, весьма незавидны.
Тем временем Клаус, ни о чём не спрашивая, резко дёрнул ручку двери и выскочил наружу, как ошпаренный. Его движения были резкими, лихорадочными. Твареныш, потянувшись и лениво зевнув, так же неспешно последовал за ним, его мощное тело легко скользнуло в проём.
— Ну что, пойдём? — глядя на эту стремительную эвакуацию, мрачно поднялся Леонид. Он передёрнул затвор своего автомата, с громким, зловещим щелчком досылая патрон в патронник, и решительно шагнул к двери.
Я, преодолевая внезапно накатившую слабость, поспешил следом.
Обычное мёртвое место. Такие же, как и везде в городе, разбитые временем и людьми пятиэтажки. Где-то обрушились балконы, где-то зияли чёрными дырами оконные проёмы. Во дворе, вдоль которого мы двигались, валялась перевёрнутая и обгоревшая скамейка, торчал погнутый, одинокий стержень от детского грибка и лежал проржавевший до дыр остов какого-то маленького автомобиля. Всё густо поросло бурьяном и молодыми деревцами, пробивающими асфальт. Стандартный, унылый пейзаж апокалипсиса.
— Ну и куда? — растерянно озираясь, спросил Леонид, переводя ствол с одной тени на другую.
Ответил за меня Клаус, уже успевший отойти на приличное расстояние.
— Это там! — крикнул он, не оборачиваясь, и сам резко свернул за угол одного из домов, будто его туда потянула невидимая нить.
Мы переглянулись с Леонидом — и пошли за ним, держа дистанцию. Твареныш же, выйдя на дорогу, издал негромкий, похожий на одобрение рык, но остался на месте. Он вёл себя словно пастушья собака, охраняющая стадо. Взобрался на груду битого кирпича и шлакоблоков, сложенную кем-то когда-то для ремонта дороги, и с высоты своего импровизированного наблюдательного пункта стал спокойно, властно оглядывать окрестности. Его спокойствие было заразительным.
Пройдя метров триста, мы уже почти догнали Клауса. Вокруг царила гробовая тишина, нарушаемая лишь шелестом травы под ногами и нашим тяжёлым дыханием. Я уже начал думать, что, несмотря на поломку, всё идёт более-менее нормально, как внезапно почувствовал странную, накатывающую волной усталость. Ноги стали ватными, в глазах поплыли тёмные пятна. Сделав ещё несколько шагов, я услышал, как позади меня споткнулся и ругнулся Леонид. Моя рука с автоматом стала неимоверно тяжёлой. Последнее, что я успел подумать, — «опять какая-то дрянь…» — и мир провалился в чёрную, бездонную яму.
— Никак не могу привыкнуть к людской глупости… — голос пробивался сквозь вату, обволакивающую сознание. Перед глазами плясали багровые круги, и в их центре медленно проявлялось расплывчатое, искажённое лицо Клауса. Только что я шёл, и вдруг — эта темнота, и он, маячащий в ней, как ночной кошмар.
— Неужели ты действительно думал, что для меня есть какая-то сложность попасть сюда? К этому месту?
Я с трудом приподнял тяжёлую, словно налитую свинцом голову и попытался осмотреться. Боли не было, было полное, тотальное отчуждение от собственного тела.
Слева и справа, словно мрачные изваяния, стояли охотники. И так же, как и их шеф, их лица казались расплывчатыми, нечёткими, искажёнными какими-то странными, нечеловеческими ухмылками. Причём здесь были не только боевики — в полумраке я различал и детей, и женщин. И судя по тому, как их было много, сгрудившихся в этом замкнутом пространстве, можно было предположить, что здесь собралось всё его племя.
«Странный какой-то сон…» — пронеслось в затуманенном сознании. Но вместе с медленно возвращающейся чувствительностью, с тупой болью в висках и тошнотой подкатывающей к горлу, до меня начало доходить, что это вовсе не сон. Всё это — жуткая, отвратительная правда.
Лица поначалу двоились — видимо, та дрянь, которой нас опоили (а иначе и быть не могло), жестоко ударила по зрению. Я промаргивался, пытаясь сфокусироваться, и на мгновение меня охватил дикий страх — а вдруг это навсегда? Вдруг я ослеп?
— Вот она, главная ошибка людей, — всё больше распаляясь, повысил голос Клаус, обращаясь уже не ко мне, а к окружающей нас толпе. Он работал на публику. — Каждый считает себя центром мироздания и не понимает, что на самом деле — не более чем бесполезная песчинка на его задворках!..
— Хорош базарить! — негромко, но с какой-то дикой, первобытной силой, прорвавшейся сквозь наркотический туман, перебил его Леонид. Его голос был хриплым, но ясным. — Достал уже своими воплями… Голова раскалывается…
Клаус замолчал. Он медленно, очень медленно развернулся к «нарушителю» своего триумфа — который, так же как и я, сидел на земле со скрученными за спиной руками — и буквально «впился» в него взглядом. Тишина стала звенящей, давящей.
— А ты не думал, что моя речь — это самое умное и важное, что ты слышал за всю свою никчёмную жизнь? — сделав несколько театральных шагов, Клаус присел на корточки прямо перед Леонидом, чтобы быть с ним на одном уровне. Его лицо исказила гримаса презрительной жалости.
— Да пошёл ты… — Леонид с силой плюнул ему под ноги, слюна смешалась с пылью. — Тоже мне… Пророк херов…
Я замер, ожидая взрыва ярости, удара, выстрела. Но Клаус лишь медленно поднялся, его лицо было спокойно и страшно именно этой ледяной маской. Он сделал шаг в сторону, не глядя на Леонида, и бросил через плечо тихий, бесстрастный приказ:
— Заклейте ему рот.
— Ты тоже не хочешь меня слушать? — он резко развернулся ко мне, и в его глазах вспыхнули знакомые жёлтые искры гипноза, но на этот раз слабые, будто ему и правда приходилось прилагать усилия.
Спорить, сидя связанным посреди стана врага, резона не было. Да и сил не оставалось.
— Хочу, — хрипло выдохнул я, и это была чистая правда. Я хотел знать. Хотел понять, ради чего всё это.
На лице Клауса расцвела довольная, слащавая улыбка, очень похожая на ту, с которой он когда-то уплетал рафинад в нашу первую встречу. Улыбка существа, уверенного в своей полной и окончательной победе.
— Вот и отлично. Ты даже не представляешь, сколько лет я ждал этого момента. — видимо, решив не распыляться и сделать меня своим единственным «зрителем», он снизил громкость, его голос приобрёл интимные, доверительные нотки. — Двадцать? — выдавил я первое, что пришло в голову.
Клаус злорадно, почти истерично засмеялся. Его смех был резким, лающим, неприятным.
— Два-адцааать? — он прошипел это слово, изогнувшись, и его глаза снова упёрлись в меня, пытаясь просверлить, раздавить. — По-твоему, двадцать лет — это много?
Я молчал, сохраняя остатки равновесия.
— Двадцать… — он покачал головой с видимым сожалением. — Тоже мне, срок… Можно подумать…
Но что он там «мог подумать», я так и не узнал. В этот самый момент трое здоровенных верзил попытались выполнить приказ и залепить Леониду рот широкой полосой скотча. А он, отчаянно сопротивляясь, затряс головой и заорал, выкрикивая самые отборные, самые грязные ругательства, какие только знал наш богатый язык.
— … ать!…тать!…рать! Мать твою в жопу!..
Но силы были слишком неравны. Его крики быстро превратились в глухое, бессильное, унизительное мычание, а полоска серебряной ленты туго стянула его губы.
Отвлёкшись на эту возню, Клаус поднялся и, тут же забыв про меня, снова обратился к своей пастве, раскинув руки, словно распятый.
— Братья и сёстры! Этот день настал! — его голос зазвучал снова металлически и громко, напитался силой. Он приосанился, и толпа, как по команде, ответила ему одобрительным, диким рёвом. Этот звук был страшнее тишины.
— Семьдесят лет мы ждали этого момента! Семьдесят долгих лет! — он выкрикнул это, и толпа снова взревела, уже исступлённее, истеричнее.
Клаус развернулся и устремил взгляд куда-то за мою спину. И в этот момент, почти под барабанную дробь, на площадь, запряжённая парой лошадей, въехала странная конструкция — длинный прицеп, на котором красовалась огромная, сварная из толстенных железных прутьев клетка.
И всё бы ничего, но в ней, придавленный к полу, лежал наш Твареныш. Его мощное тело казалось неестественно маленьким в этой железной коробке. Голова была бессильно опущена на лапы, и только слабое, прерывистое движение бока выдавало в нём жизнь.
— Послушай… Зачем тебе всё это надо? — с того самого момента «пробуждения» я, даже связанный, подсознательно надеялся на чудо, на его появление. Но только не в таком виде. Увидев его в клетке, меня накрыло волной такого отчаяния и бессилия, что всё остальное вдруг потеряло всякий смысл.
— Надо что? — он тут же подскочил ко мне, словно только и ждал моего вопроса, моего полного поражения. Его лицо светилось неподдельным, почти детским любопытством.
— Ну это… — я бессильно дёрнул плечами, пытаясь показать на клетку, на толпу, на всё это безумие.
Но Клаус всё понял и без слов. Его выражение лица внезапно смягчилось, стало почти человеческим.
— Ничего личного… Василий… — протянул он, и в его голосе на миг прозвучала какая-то усталая, запредельная искренность. Но тут же его лицо снова исказила та самая, знакомая уже гримаса — и я понял окончательно: наш «благодетель» был под кайфом. Сильным и беспощадным. И говорить с ним теперь всё равно что пытаться достучаться до урагана.
— Ничего личного-о… — ещё раз с театральным вздохом повторил он и, поднявшись, махнул рукой, подзывая кого-то из своих людей. — В подвал их пока киньте и охрану поставьте. Думаю, дварф раньше полуночи не проснётся. — Это прозвучало уже совершенно обыденно, будто он распоряжался убрать со стола.
Нас, меня и Леонида, грубо подняли на ноги и, не церемонясь, почти пинками погнали куда-то вглубь развалин, за полуразрушенный дом, к низкой, почти незаметной в зарослях двери, ведущей в подземелье.
— Вот блядство!.. — резко выдохнул Леонид, когда за нами захлопнулась тяжелая дверь и, кое-как извернувшись, мне удалось раскрутить закрученный прямо по волосам скотч.
— Ага, Лёнь… Капут, походу, нам, — констатировал я, упираясь спиной в холодную, корявую стену.
— Ты за меня-то не говори… — в его голосе вдруг прорвалась какая-то дикая, иррациональная надежда. — Мне гадалка нагадала, что умру я в девяносто шесть лет в своей постели, в окружении внуков и правнуков. Всё сбывалось, что она ни скажет!
— Искренне рад за тебя, — пробормотал я. История с гадалкой не вызывала ничего, кроме горькой усмешки. Оптимизма она не прибавляла.
— Не раскисай! Надо думать! Анализировать! — он говорил это с такой яростной убеждённостью, что на мгновение мне показалось — он тоже под чем-то. Но нет, это были просто эмоции, последний всплеск воли к жизни, которые у меня уже почти иссякли.
— Думать… — я с силой потёр лицо о плечо, пытаясь стереть остатки дурмана. — Ну да, было бы неплохо. Только я даже не знаю, за что зацепиться. С чего начать. Твареныш в клетке, непонятно, жив ли. Мы в подвале, в говне по уши… Тоска зелёная.
— Так ты что, не слышал, про что этот педик вещал битый час? — Леонид настороженно покосился на меня в полумраке. Его глаза слабо блестели в полоске света, пробивавшейся из-под двери.
— Ну… что-то про момент, которого они очень долго ждали. Нет? — вроде бы было ещё что-то, но в голове каша, видимо, та дрянь подействовала не только на зрение.
— Про момент — это он в конце уже затирал, а с самого начала интересные вещи рассказывал, целую лекцию толкнул. Не всё я понял, мозги плохо варили, но отдельные куски уяснил.
— И? — во мне шевельнулся слабый интерес.
— Если коротко — он хочет нас всех убить. И меня, и тебя, и твоего питомца. Причём сразу, одним махом.
— Тоже мне, открытие… — я даже разочарованно вздохнул.
— Да это ещё не всё! — Леонид подался вперёд, и его шёпот стал ещё тише, почти неслышным. — Тут соль в том, что наши жизни, ну или смерти, как-то связаны с этим чёртовым порталом!
— В смысле? — я насторожился.
— Ну, вроде как ритуал какой-то должен быть… Я общий смысл уловил, но подробностей, толком, не разобрал. Или их и не было.
— Типа в жертву принести? На алтарь?
— Похоже на то… Очень похоже.
Странная получалась картина. То, что Клаус дурил нас с самого начала, — факт. Но зачем такие сложные, многоходовые схемы? К месту портала его люди прекрасно добрались бы и по земле — значит, самолёт не нужен. Тогда выходит, что нужны были мы? Я или Леонид? Но и это не сходилось — он и так мог нас взять в станице, почти без усилий. Оставался только один вариант, один единственный козырь, ради которого и затевалась вся эта адская карусель — Твареныш.
За дверью послышались осторожные, крадущиеся шаги. Щёлкнул тяжёлый замок, дверь со скрипом приоткрылась, и в щель протиснулась худая, невысокая фигура.
— Здорово, мужики, — голос прозвучал шёпотом, знакомо, но я не мог сразу его опознать в темноте.
— Ты кто? — щурясь, настороженно спросил Леонид, пытаясь разглядеть пришельца.
— Викентий. Не узнали, что ли?
Я промолчал, хотя прекрасно его помнил — одного из тех, кто встречал нас на старой базе. Леонид же только презрительно сплюнул в угол.
— Да вы не думайте, я не поддерживаю решение Клауса! — видя такую реакцию, гость тут же зашептал ещё тише, заговорщически. — Будь моя воля, я бы вас прямо сейчас выпустил!
— Так выпусти. Что тебе мешает? — после недолгой паузы, осторожно, прощупывая почву, предложил Леонид.
Викентий замялся, поёрзал на месте.
— На выходе ещё трое стражников, а сам подъезд выходит прямо в наш лагерь. Даже если предположить, что удастся разобраться с охраной… — он мотнул головой в полной темноте, — дальше хода нет. Там полно народа, и все вас в лицо знают.
— Тогда чего пришёл? — в голосе Леонида снова зазвучала неприкрытая злоба.
— Вот, поесть принёс, и сигарет… — Викентий зашуршал пакетами, и в воздухе запахло хлебом и копчёным салом.
— Ну, если выпустить не можешь, тогда просвети хоть, — попросил я, добавляя, — а то вообще ни черта не понятно. Сидим тут, как бараны на убой.
Тот снова замялся, покосился на дверь, прислушался к звукам снаружи и, наклонившись к нам совсем близко, заговорил едва слышным шёпотом.
Первое, о чём он сообщил, подтвердило мои самые худшие догадки. Причиной, по которой мы оказались здесь, был именно наш Твареныш.
Мы считали его просто тварью, пусть и очень крупной, и умной. Но, по словам Викентия, это было не так. Дварги — так называли местные этих существ. Они очень походили на привычных тварей, но не имели к ним никакого отношения. Сравнить можно было разве что человека с обезьяной. И те, и другие — приматы, но есть нюанс. Так и здесь.
Но главное заключалось не в их разумности. Ценность дваргов была в том, что они умели ходить по другим реальностям, создавая своими силами те самые порталы.
Деталей Викентий не знал, но знал, что портал, который был здесь, «потух», «уснул». И чтобы «разжечь» его снова, оживить, Клаусу был нужен живой дварг. Сильный. Очень сильный.
Описывая ситуацию и её колоссальную важность для всего племени охотников, Викентий, понизив голос до едва слышного шепота, отметил, что существ, подобных нашему Тваренышу — дваргов, — в этих краях остались буквально единицы. За всю свою не самую короткую жизнь он видел их лишь дважды. Впервые — ещё несмышлёным пацаном, когда охотники притащили в лагерь истерзанный труп древнего дварга. Тот зверь пал в схватке с чем-то невероятно сильным, и его смерть тогда отмечали как великую победу. И вот сейчас — второй раз. Живой, могучий, пойманный в железную клетку, что стояла тут же, на площади, под рокочущее гудение толпы.
— То есть, чтобы открыть или оживить портал, нужно убить дварга? — до меня постепенно доходил весь масштаб авантюры Клауса и титанические усилия, которые он приложил, чтобы заманить нас сюда, в самое сердце его владений, да ещё и с таким «ключом». Я, конечно, не одобрял его методов — подлый шантаж, наркотическое воздействие, готовность сжечь людей заживо — но начинал с холодным ужасом понимать размах его цели и её чудовищную логику.
Ведь стабильный портал в наш, «старый» мир открывал просто немыслимые, фантастические возможности. Даже если не замахиваться на что-то глобальное, а просто исправно таскать оттуда мелочёвку — сигареты, качественный спирт, батарейки, медикаменты — здесь, в этом мире-помойке, можно было бы стать настоящим королём, купаясь в роскоши и влиянии. Не нужно было бы каждый день рисковать шкурой, пробираясь через руины в поисках жалких «ништяков», не нужно выменивать последний патрон на банку бензина или горсть пороха. Не нужно хоронить друзей, подхвативших заражение из-за отсутствия банального антибиотика. Можно было бы просто жить. Или играть в бога, раздавая блага из другого измерения.
— Не совсем, — Викентий нервно облизал пересохшие губы и снова опасливо козырнул на дверь. — Его смертью ничего не добиться. Надо сделать так, чтобы дварг         сам         открыл портал. Добровольно… или под давлением.
— Интересно, как он это себе представляет? — в голосе Леонида, хриплом от сдавленной ярости, прорвался едкий скепсис. — Уговорит его, что ли? По-хорошему?
— Не знаю. В свои истинные планы Клаус никого не посвящает. Даже самых приближённых. Говорит только то, что им нужно услышать, — охотник пожал плечами, и в его жесте читалась привычная покорность судьбе и воле вожака.
Возможно, он рассказал бы нам что-то ещё, какой-нибудь намёк, обрывок слуха, но в этот момент наверху, на площади, раздался нарастающий гул голосов и чёткие, отдающие командные интонации. Викентий встрепенулся, как заяц, заслышавший лай своры, и, бросив на пол свёрток с едой, поспешно, почти бегом, ретировался из темницы, торопливо захлопнув за собой тяжёлую дверь. Замок щёлкнул с финальным, безнадёжным звуком.
— Мда-а-а… Вот это, блядь, поворот… — когда звуки его шагов затихли, Леонид с силой выдохнул, и в его голосе читалась не просто злость, а настоящая, глубокая безнадёга. До этого он, видимо, цеплялся за какую-то свою, личную соломинку — то ли надеялся на чудо, то ли верил в нашу хитрость. Но трезвый, циничный рассказ перебежчика выбил из-под него последнюю опору.
Я же, получив эту горькую «пищу» для ума, пытался заставить мозги работать, выстроить хоть какую-то схему, найти слабину. Но мысли путались, натыкаясь на глухую стену невозможности. Мы были как мухи в паутине, а паук уже приближался.
— А ведь всего несколько часов назад мы думали, что у нас всё плохо — самолёт сломался, — с горькой иронией продолжил Леонид, — а оно вон как, оказывается, бывает… хуже некуда.
— Не зря говорят, что всё познаётся в сравнении, — пробормотал я, безучастно тыча пальцем в земляной пол.
— И что делать-то будем? — в его голосе снова прозвучал слабый, последний луч надежды на то, что я что-то придумал.
— Как будто у нас есть варианты, — с горечью констатировал я. — Разве что верёвки начать перегрызать… — я, конечно, съязвил, нас связали профессионально, тугими узлами, впивающимися в запястья. Но даже если бы мы и освободились, что дальше?
Выбить дверь? Она была из толстого железа. Подкоп? В кромешной тьме, голыми руками? Бред сивой кобылы. На улице уже окончательно стемнело, и по нарастающему гулу за дверью было ясно — шоу начинается. Ритуал, или что там задумал Клаус, был уже на носу. Любая попытка сопротивления сейчас была сродни попытке убежать от снайпера по открытому полю — бессмысленная суета, после которой умрёшь ещё и уставшим.
Мы просидели в гнетущем молчании какое-то время, каждый на своей волне отчаяния. Я уже начал проваливаться в оцепенение, как вдруг «очнулся» от тяжёлого, мерного топота за дверью. Время пришло.
— Просыпайся! — я толкнул Леонида плечом, сам поднимаясь на ноги.
— Что такое? — он дёрнулся, дико вытаращив глаза в темноте, и, осознав реальность, с сожалением выдохнул: — Думал, сон приснился… тьфу ты, чёрт…
Щёлкнул массивный замок, дверь с скрипом отворилась, и в проёме возникли неясные, но внушительные силуэты стражников.
— Подъём. Пошли, — раздался короткий, не терпящий возражений приказ.
Мы поднялись, и, дабы избежать пинков и подзатыльников, которыми нас «стимулировали» по дороге сюда, покорно поплёлись вверх по грязным ступеням, везя на спине груз безысходности.
Площадь предстала перед нами в совершенно ином, жутком виде. Та же толпа, те же лица, и Клаус на своём «троне» из ящиков. Но теперь уже стемнело, и пространство освещалось трепещущим, неровным светом сотен факелов. Они отбрасывали длинные, пляшущие тени, которые сливались в единое, шевелящееся чудовище. Воздух был густым и горьким от дыма жжёной смолы и пота.
Нас грубо притащили к невысокому, наскоро сколоченному из свежих досок помосту и с чувствительным пинком в спину швырнули на землю. Пыль горьким облаком взметнулась в лицо.
— Эдорасты! — так же шлёпнувшись рядом, зло выругался Леонид, и по его сдавленному стону я понял, что вдогонку он получил ещё и удар прикладом в лицо.
Я, раскорячившись как опрокинутый жук, с трудом умудрился вывернуться и более-менее удобно усесться спиной к грубой древесине. Справа, буквально в паре метров, возвышалась сложенная пирамидой поленница, пропитанная чем-то маслянистым и легко воспламеняющимся — наш будущий костёр. А прямо напротив, всё на том же прицепе, стояла клетка с Тваренышем.
В жёлтом, неровном свете факелов он казался не живым существом, а великолепно выполненным, пугающе реалистичным чучелом. Его шкура отливала тусклой медью, глаза были закрыты. И только спустя несколько секунд я заметил едва уловимое движение — слабое, судорожное вздрагивание могучих боков при дыхании и почти незаметное, машинальное подёргивание лапы с длинными, загнутыми когтями, скребущее по железным прутьям с тихим, скрежещущим звуком.
— Пидоры… — почти беззвучно, сквозь стиснутые зубы, прошипел Леонид, выплёвывая на землю слюну с кровью. — Клык, суки, расшатали… Пидоры!..
Я не стал его утешать, бесполезно. Вместо этого продолжил с жадностью изучать обстановку, ища хоть что-то, что могло бы дать шанс. Первое, что бросилось в глаза и сжало желудок ледяным комом, — это неестественная, зловещая тишина толпы. При таком скоплении народа — а здесь было, думаю, не менее тысячи человек — обычно стоит постоянный, низкий гул: покашливания, шарканье ног, детский плач, обрывки разговоров. Здесь же только давящая, абсолютная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием горящих головешек и тяжёлым, почти хриплым дыханием множества людей. Они стояли, как загипнотизированные, уставившись в одну точку — на клетку.
— Проснулся! — крик Клауса прорвал тишину, резкий и пронзительный, как удар ножа. Я вздрогнул, сердце ёкнуло, уходя в пятки.
— Проснулся! — толпа выдохнула это слово на одном дыхании, хором, и затем гул прорвался — нестройный, истеричный, полный религиозного экстаза. — Дварф проснулся… Проснулся!.. Смотрите! Смотрите!..
Сомнений не оставалось — эти люди находились под воздействием мощнейшего психотропного препарата. Их тела дёргались в странных, конвульсивных движениях, глаза были расширены до предела, рты искривлены в нечеловеческих гримасах. Знакомый здоровяк со сломанным носом, обычно невозмутимый, сейчас трясся в лихорадочной пляске, безостановочно повторяя заветную фразу. А рядом с ним молодая девушка, скинув с себя одежду до пояса, кружилась в исступлённом танце, закинув голову и заливаясь рыданиями, выкрикивая те же два слова.
Я так увлёкся этим сюрреалистичным зрелищем, что не успел среагировать, как меня снова выдернули из загона. Двое крепких парней подхватили под руки и поволокли к той самой зловещей поленнице. Я дёрнулся, попытался упереться ногами, но их хватка была железной, а мышцы ног ватными от наркотика. Осознав полную беспомощность, я обмяк, позволив тащить себя на заклание. Внутри не было ни ярости, ни страха, лишь ледяная, пустая покорность.
Говорят, в шаге от смерти в человеке открывается второе дыхание, обостряются чувства, мозг начинает работать с невероятной скоростью. У меня не открылось ничего. Лишь тупая констатация факта: меня сейчас сожгут живьём. Где-то в глубине, на самом дне, ещё тлел холодный огонёк анализа: я понял, что Клаус использует меня как разменную монету, как спусковой крючок. Его цель — спровоцировать дварга на взрыв эмоций, на выброс той самой силы, что способна разорвать ткань реальности. Безумие толпы, этот коллективный психоз, был частью ритуала — гигантским усилителем, резонатором, направляющим энергию в нужное русло.
И вот тогда я увидел его. К нам шагал один из старших охотников. В его руке пылал факел. От этого зрелища внутри всё сжалось в один плотный, болезненный комок.
Ирония судьбы — в этот последний миг мне отчаянно захотелось, чтобы Клаус затянул свою речь, устроил ещё одно представление. Не может же всё закончиться вот так, быстро и буднично, без его пафосных тирад?
Но Клаус был глух к моим мысленным мольбам. Он стоял ко мне спиной, отстранёно созерцая происходящее как режиссёр, уверенный в финале своего спектакля.
Охотник подошёл вплотную. Лицо каменное, без единой эмоции. Он остановился, посмотрел на меня пустым взглядом, что-то прокричал — какие-то ритуальные слова, но я не разобрал, оглушённый гулом крови в ушах. Затем он медленно, почти торжественно поднял пылающий факел над головой и замер.
Секунда. Вторая. Третья. Время растянулось, стало тягучим и плотным. Я слышал, как с бешеной силой стучит собственное сердце, чувствовал, как холодеют и деревенеют ноги. Воздух стал густым, как сироп, его не хватало, грудь сдавило тисками. Я почти ослеп от ярких пятен, пляшущих в глазах — отражений пламени. Мир сузился до этого огня и до каменного лица палача.
Мне уже не было ни какого дела — ни до портала, ни до Клауса, ни до спасения. Единственное, чего я хотел, — чтобы это поскорее закончилось. Я, человек, далёкий от веры, никогда по-настоящему не молившийся, вдруг судорожно, про себя, зашептал обрывки единственной молитвы, что крутилась в голове:
— Отче наш, иже еси на небеси… — шёпот скрипел на пересохших, потрескавшихся губах.
— Да святится имя Твоё… да приидет Царствие Твоё…
— Да будет воля Твоя…
— Да…
Дальше я не помнил. Я замер, глядя, как по едва заметному кивку Клауса рука охотника плавно, почти неспешно начинает опускаться, поднося красный, жаркий уголёк факела к промасленным дровам у моих ног.
И в последнюю секунду, пронесясь мыслью, что всё это неправильно, нелепо и не должно так заканчиваться, я услышал его. Тот самый, до боли знакомый, раздирающий душу звук. Свист.
Я слышал его лишь однажды, но забыть было невозможно.
В одно мгновение сердце не то чтобы замерло — оно будто провалилось куда-то в бездну, увлекая за собой всё нутро. И этот свист — тонкий, пронзительный, нарастающий — ввинчивался в виски, в мозг, в самое нутро.
Ещё миг — и мир взорвался.
Оглушительный, всесокрушающий грохот обрушился на нас, слившись воедино с ударной волной, которая повалила людей, как траву. Факел отлетел в сторону, охранник исчез в клубах дыма и пыли. Чьи-то вопли боли, визги ужаса, рёв толпы, охваченной внезапной паникой.
Первая мина разорвалась прямо у клетки, и я краем глаза увидел, как исполинская фигура в ней вздрогнула и поднялась во весь рост, сотрясая прутья. Вторая — чуть дальше, в самой гуще обезумевших людей. Третья — рядом с загоном, где сидел Леонид, осыпая его щепками и землёй.
А последняя, та, свиста которой я уже не слышал, пришла прямо ко мне. Она угодила аккурат в основание костра, который уже начал разгораться.
Меня ударило. Не звуком, не осколками — самой плотной, раскалённой стеной воздуха. Резкая, обжигающая боль пронзила всё тело, и следующее, что я почувствовал, — это невесомость. Земля ушла из-под ног, и я, описав короткую дугу, полетел, вперемешку с головешками, землёй и обломками, в сторону, в ослепительную, огненную тьму.

----------

Nota bene

Книга предоставлена         Цокольным этажом        , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.
У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по         ссылке         и 3) сделать его админом с правом на                   «Анонимность»                .
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:
Чужие Степи – часть четвертая

----------