Мониторы-6. "Последнее путешествие или секрет племени Боро-Роро" Борис Батыршин Закончились войны. Отгремели сражения, морские и сухопутные, высохли чернила на договорах и трактатах - в мире наступило, наконец, долгожданное затишье. Одни зализывают раны после поражений, другие строят планы грядущей экспансии. На окраинах великих империй и, в первую очередь, на Чёрном Континенте, где сталкиваются интересы великих держав, неспокойно. Тем более, что в игру вступили новые участники - Российская Империя готова сказать веское слово - и так, что остальным придётся к нему прислушаться. А пока - троица бывших лихих мичманов снова пускается на поиски приключений. Неутомимый авантюрист барон Греве в компании с самим Жюлем Верном решается повторить путешествие героев одного из романов великого литератора и пересечь африканский континент по воздуху; Вениамин Остелецкий, сотрудник одной из самых засекреченных служб Империи, начинает рискованную игру на пару с тайным агентом британской разведки Бёртоном, а Сергей Казанков ведёт к далёким берегам корвет под Андреевским Флагом. ==================== Глава первая ГЛАВА ПЕРВАЯ в которой Пьер-Жорж Ледьюк радуется новому назначению, знаменитый литератор избегает смертельной опасности, а барон Греве получает предложение. Лощёный, похожий на премьер-министра швейцар распахнул дверь и обозначил поклон, выпуская посетителя на улицу. Мог бы и пониже склониться, злобно подумал Пьер-Жорж Ледьюк, но кто он такой, чтобы перед ним заискивала такая важная особа, как швейцар при парадном подъезде Морского министерства Пятой Республики? Всего лишь отставной капитан второго ранга — сколько таких же, как он, уставших, изверившихся, растерявших надежду, обивают пороги ведомства в поисках вспомоществования, надбавки к пенсии, а то должности — пусть мелкой, незначительной, но дававшей возможность хоть как-то сводить концы с концами. Он пополнил эту инвалидную армию года полтора назад — когда вернулся из Индокитая после недолгого пребывания в русском Владивостоке. После аннамитского восстания в Сайгоне, где Ледьюк потерял оба вверенных ему боевых корабля и сам едва не сложил голову, его и уцелевших французских моряков спрятали от ярости повстанцев на борту русского фрегата. Тогда эскадра адмирала Копытова очень вовремя нанесла визит в столицу Французской Кохинхины, и русские моряки не позволили мятежникам-аннамитам расправиться с остатками европейского населения города. Спасители всячески подчёркивали, что французские моряки не в плену, а в гостях, предоставляли им всё необходимое, выплачивали даже денежное содержание от казны, что позволяло французским офицерам поддерживать вполне сносный образ жизни на съёмных городских квартирах. И даже не препятствовали переписке с оставшимися во Франции близкими и родственниками, не забывая всякий раз вскрывать письма — и это, вместе с запретом отдаляться от города более, чем на двадцать миль и необходимостью раз в три дня отмечаться в военной комендатуре, не давало Ледьюку забыть, что он на самом деле в плену, пусть и весьма благоустроенном. По возвращении во Францию его, как начальника, не сохранившего вверенные ему боевые корабли, но всем законам ожидал суд, заключение, возможно расстрел — офицеров в Третьей Республике не гильотинировали даже за самые тяжкие преступления. Ледьюк уже подумывал о том, что пора покончить с этой тягомотиной самому, и даже взял в привычку таскать собой пистолетик редкой системы Дельвиня — благо, эта плоская штучка почти не занимала места в кармане. Но ему всё же удалось выкрутиться, отделаться отставкой с сохранением чина пенсии — неслыханная удача на фоне участи товарищей по несчастью! Не последнюю роль в этом сыграло и то обстоятельство, что отряд Ледьюка поднялся по реке в Сайгон, где и оказался в ловушке, по прямому распоряжению адмирала Курбэ — против которого он возражал, что и было надлежащим образом зафиксировано в бортовом журнале «Ахерона». Но всё же потеря двух новейших броненосных канонерских лодок (их иногда называли малыми броненосцами береговой обороны) не могла остаться безнаказанной. После мирных переговоров с новым аннамитским правительством, французам удалось добиться разрешения поднять затопленные на фарватере Меконга корабли и увести их для ремонта. Договоренность так и осталась на бумаге; местные власти чинили столько препятствий попыткам наладить судоподъёмные работы, что в Морском министерстве подсчитали затраты — и плюнули на эту затею. Полузатопленные у самого берега корабли (у «Ахерона» вода едва-едва покрывала верхнюю палубу) были проданы русскому военно-морскому ведомству. Коварные славяне, чьи позиции в Индокитае после недавно закончившейся войны были более, чем прочными, быстренько сделали то, чего не удалось французам — подняли обе канонерские лодки (искалеченный крейсер «Д’Эстен» аннамиты успели к тому времени разобрать на железный лом), наскоро залатали и утащили в Люйшунь для ремонта. Там их отремонтировали и ввели в строй, но уже под Андреевскими флагами — и это, конечно, не могло не сказаться самым губительным образом на карьере капитана второго ранга Пьера-Жоржа Ледьюка. Площадь Согласия, на которой стоял Дворец Морского Министерства, в это время дня была битком забита пешеходами, фиакрами, экипажами. За полторы сотни шагов, что разделяли подъезд с неучтивым швейцаром от угла улицы Руаяль, Ледьюка успели трижды толкнуть, дважды обругать, а один раз даже наступить на ногу. Но он не стал возмущаться или прибегать к рукоприкладству, как, несомненно, поступил бы в иное время. Душа его пела — всё, вынужденная отставка подошла к концу, он снова в упряжке! Третьей Республике понадобился его опыт, накопленный в Индокитае и Абиссинии. На этот раз предстоит отправиться ещё дальше на юг, к самой оконечности африканского континента, к берегам острова Мадагаскар, где какой-то местный царёк — или царица, кто их разберёт? — решил, что может безнаказанно пойти наперекор Франции. А значит, снова жара, нездоровый климат, туземцы, нехватка угля, пресной воды и провианта — словом, все те трудности, что сопровождают обыкновенно службу в колониях. И если на этот раз всё пройдёт без сучка, без задоринки, можно будет подумать и о восстановлении карьеры. Тем более, что имеется и благоприятный знак — он снова получает под команду крейсер «Вольта», который сумел уберечь во время инцидента в заливе Таджура[1]. Да и после, в дальневосточных водах, этому кораблю сопутствовала удача — крейсер целым и невредимым ушёл из китайского Люйшуня, избежав горестной участи других боевых кораблей, входивших в эскадру адмирала Курбэ[2]. Глядишь и на этот раз изящный, остроносый, похожий на яхту крейсер не подведёт своего командира, принесёт удачу, в которой капитан второго ранга Пьер-Жорж Ледьюк сейчас так нуждается… — В газетах пишут, будто бы инженер Эйфель собирается возвести в центре Парижа железную башню каких-то немыслимых размеров. — сказал барон Греве. — Мне любопытно, как вы, истинный парижанин, к этому относитесь? Его собеседник покачал головой. — Ну, во-первых, друг мой, я вовсе не истинный парижанин. Мой родной город — Нант, там же провёл детство и большую часть юности, а в Париж перебрался лишь в возрасте двадцати лет. Дело было в год революции, когда Луи-Наполеон возглавил Вторую Республику… — Ну, с тех пор больше трёх с половиной десятков лет утекло. — заметил барон. — А что же во-вторых? — А во вторых, друг мой, я пользуюсь устойчивой репутацией провозвестника технического прогресса в любом его виде. Как же я могу дурно отнестись к такому замечательному инженерному сооружению? Хотя — многие коренные парижане со мной не согласятся. Они считают, что башня изуродует облик города, и уповают на то, что по окончании Всемирной Выставки её разберут на части. Барон пожал плечами. — Что ж, может, они и правы. — Люди, даже парижане, консервативны по своей сути и склонны сохранять привычное окружение неизменным. Но в этом вопросе я скорее на вашей стороне — прогресс науки и инженерного дела не остановить никакими привычками. Мне всегда импонировала позиция северных американцев — вот кто истинные поклонники всего нового! Двое мужчин медленно шли по улице, ведущей от площади Отель-де-Виль — там, в здании ратуши Французское Географическое общество давало благотворительный обед для сбора средств в пользу ветеранов войны в Индокитае. Пригласительный билет барону прислали в номер отеля — видимо, этой участи не избег ни один знатный иностранец, оказавшийся в этот момент в столице Третьей республики. Что до его собеседника, то присутствие того на мероприятии было столь же естественно, как и маленький позолоченный глобус, оттиснутый на меню благотворительного обеда — ни один из присутствующих не понял бы, если бы организаторы не удосужились позвать того, кто сделал географию по настоящему популярной и любимой среди широкой публики. Особую же иронию Греве видел в том, что он сам получил приглашение — хотя не так давно отправил немало тех самых «ветеранов Индокитая» кормить рыб на дне гавани Люйшуня, ныне русской военно-морской базы Порт-Артур. Впрочем, он не удивился бы, узнай, что организаторы благотворительного сборища в курсе его китайских подвигов — французы легкомысленны, что с них взять… — Ну, хорошо, прогресс прогрессом, — сказал Греве шагал, заложив руки за спину, и ео спутник заметил, что он сжимает трость только правой рукой — польцы левой, затянутые в чёрную перчатку, пребывали в неподвижности. — Но как, скажите на милость, тогда быть с путешествиями? В своё время был изрядно удивлён, узнав, что вы и Европу-то толком никогда не покидали. Помнится, когда мы в Морском Корпусе обсуждали ваших «Детей капитана Гранта», мы с Серёжкой Казанковым поспорили на эту тему. Я говорил, что вы самолично проделали весь путь «Дункана», а он доказывал, что ничего подобного. Помнится, мы тогда подрались и я даже расквасил ему нос. — Не то чтобы совсем не покидал… — собеседник барона покачал головой. — Покидал, и даже через океан разок перебрался — в шестьдесят седьмом, на пароходе «Грейт Истерн», рейсом из Ливерпуля в Нью-Йорк… — … а потом написали «Плавучий остров» — подхватил Греве. — Знаю, читал, и сам роман, и большой очерк в «Ниве», ему посвящённый… — Недавно я задумал другой роман, с похожим названием. Только там действие будет происходить не на пароходе,, а на самом настоящем плавучем острове, площадью несколько квадратных миль, собранном из двухсот пятидесяти тысяч стальных понтонов — размеры пять на семь километров, шестнадцать метров высоту, из них десять скрыты под водой! Можете представить себе нечто подобное? — Не могу. — признался Греве. — то есть, может, когда-нибудь инженерное дело и достигнет подобных высот, собираются же возвести трёхсотметровую ажурную башню и железных балок — но это случится не завтра. — Вероятно, вы правы. Но вернёмся к моим путешествиям. Через десять лет после этого я приобрёл железную парусно-паровую яхту «Сен-Мишель III» — она обошлась в пятьдесят пять тысяч франков, но в ту пору я мог себе это позволить, — и совершил большое плаванье по Средиземному морю… Он мечтательно закатил глаза, и Греве встревожился — как бы не споткнулся на брусчатке, которой был вымощен бульвар и не разбил бы нос, — Мы посетили Марокко, Тунис, наши колонии в Северной Африке. Планировали пройти Суэцким каналом — он тогда всего девять лет, как открылся для судоходства, — в Красное море и дальше, в Аденский залив. Но увы, не сложилось. Пришлось ограничиться посещениями Греции и Италии, а два года спустя предпринять вояж по северным морям, с заходами в порты Шотландии и Англии, а ещё через два года — в Голландию и Данию. Я даже до вашего Петербурга собирался дойти, но погода помешала… — Да, Балтика способна подкинуть неприятные сюрпризы. — согласился барон. — Не пролив Дрейка, конечно, не ревущие сороковые, но и там случаются серьёзные шторма. Вот, помнится, в семьдесят шестом, во время практического плавания мы угодили возле Готланда в самый настоящий девятибалльный шторм, как только целы остались… — Ну, мне до вас далеко, друг мой. — вздохнул собеседник. — И яхты у меня уже нет, пришлось продать, слишком дорого обходится её содержание, даже когда судно стоит у причала — а это, увы, происходит чаще, чем хотелось бы… Они остановились у низкой кованой калитки. За ней, за узким палисадником, стоял двухэтажный особняк. От калитки к крыльцу вела короткая, полдюжины шагов, дорожка, вымощенная терракотовыми плитами. — Вот мы и пришли, друг мой. — сообщил спутник Барона. — Может, заглянете? Мой слуга превосходно варит грог — посидим, продолжим нашу беседу? Греве собрался согласиться и даже открыл для этого рот, когда сзади раздался голос — высокий, возбуждённый, дрожащий от переполняющих говорившего эмоций. — Это вы, дядюшка Жюль? А я уж решил, что так и не дождусь! «Journal des débats» Париж. 'Провидение уберегло гордость Франции! Вчера вечером возле своего парижского дома был ранен прославленный, известный всему миру писатель мсье Жюль Верн. В него стрелял любимый племянник Гастон, сын родного брата литератора Поля Верна. Покушавшийся успел произвести два выстрела; одна из пуль нанесла писателю незначительное ранение в бедро. В полицейском департаменте округа Бельвиль, куда был доставлен злоумышленник, нам сообщили, что он находится в состоянии умственного помрачения и ожидает врачебного осмотра… Le Petit Journal, Париж '…Париж взбудоражен попыткой покушения на писателя Жюля Верна. В департаменте полиции нашему корреспонденту сообщили имя спасителя — им оказался крупный бельгийский судовладелец, русский флотский офицер в отставке барон Карл фон Греве. Известно, что этот храбрец обезоружил злоумышленника, действуя одной рукой, поскольку второй он лишился в морском бою в ходе победоносной для Российской Империи войны с Англией, за который был удостоен одной из высших русских военных наград, ордена Святого Георгия. Кроме того, упомянутый барон участвовал в военном конфликте между республикой Чили с одной стороны и Перу и Боливией с другой, и был отмечен за свои подвиги высшей наградой Перуанской Республики. Согласно полученным нами сведениям, мсье Жюль Верн и барон возвращались с благотворительного обеда, устроенного Французским Географическим Обществом; увлёкшись беседой; они дошли до дома писателя, расположенного в округе Бельвиль (по настоянию полиции мы не публикуем более точного адреса) где их и дожидался Гастон Верн, племянник нашего великого литератора. Мсье Жюль Верн, души не чаявший в своём молодом родственнике — на момент покушения тому исполнилось 25 лет — не заподозрил дурного и шагнул навстречу, намереваясь заключить племянника в объятия. И каково же было его удивление, когда Гастон выхватил из-под полы сюртука револьвер — между прочим, подаренный самим же литератором на недавний юбилей! — и надавил на спусковой крючок! К счастью, молодой человек оказался скверным стрелком: первая пуля прошла мимо, вторая же, пробив рукав сюртука писателя, угодила в кованую калитку, отскочила и слегка царапнула ему бедро мсье. Однако, в барабане «бульдога» оставалось ещё три патрона — и если бы не умелые действия спутника литератора, дело могло закончиться далеко не так счастливо. Тот, ловко орудуя тростью, выбил револьвер из рук Гастона, после чего сильным ударом сбил его с ног и продержал на земле до появления полиции. Тогда же выяснилось, что отставной русский моряк повёл себя в отношении неудавшегося убийцы весьма человеколюбиво — в его трости скрывался острейший клинок, и барону ничего не стоило попросту проткнуть злоумышленника насквозь. Отметим, что наверняка найдутся и те, кто осудит его за неоправданный с их точки зрения гуманизм… Позже стало известно, что несостоявшийся убийца находится в крайней степени умственного помрачения. В данный момент он содержится под стражей, ожидая медицинского осмотра на предмет установления вменяемости. После чего будет принято решение — содержать ли его в доме предварительного заключения, или же передать в закрытую лечебницу для душевнобольных преступников. А пока — можем заверить читателей, что наши корреспонденты внимательно следят за развитием событий и сообщат, как только появиться что-то заслуживающее внимания…' — Вы, я вижу, совсем не хромаете? — Греве протянул для приветствия ладонь, широкую, ещё хранящую следы мозолей, оставленных корабельными снастями. Хозяин дома покосился на вторую руку, вернее протез, затянутый в чёрную кожаную перчатку. А ведь барон совсем молод, подумал он, но сколько всего ему пришлось пережить… — Простите, друг мой, что не навестил вас вчера! — продолжил меж тем гость. — Собирался, но не смог — не было ни единой лишней минутки! — И правильно сделали. — ответил писатель, пропуская гостя в дом. Рукопожатиями они обменялись на крыльце, всего в нескольких шагах от места, где случилась недавно стрельба. — Вчера тут было сущее столпотворение: полицейские чиновники, репортёры… право же, ещё немного, и они довели до конца то, что не удалось несчастному безумцу Гастону! — Да, мне сразу привиделось в его взгляде что-то такое… — кивнул барон. — Потому, наверное, и помедлил, позволил ему выстрелить, за что прошу великодушно меня извинить. — Что вы, что вы! — хозяин дома поднял перед собой ладони. — Ни о каких извинениях и речи быть не может! Если бы не вы — он наверняка бы меня прикончил. А так, дело обошлось пустяковой царапиной, мне даже наступать не больно! И в доказательство своих слов несколько раз топнул ногой. — А всё же, нехорошо получилось. — гость покачал головой. — Поверьте, в пулевых ранениях я разбираюсь, пришлось повидать. Отклонись пуля хоть четверть дюйма — раздробила бы вам голень, и тогда прощайте, мечты о путешествиях! Литератор невесело усмехнулся. — Да уж, не хотелось бы… но что это мы на пороге беседуем? Проходите в дом, друг мой, я велю подать кофе. Или вы предпочитаете на английский манер чай? — Да, если можно. — согласился Греве. — Я, хоть и повоевал в своё время с господами альбионцами, но некоторые островные привычки вполне разделяю… — Я ещё много где собираюсь побывать. — сказал хозяин дома. Беседа продолжалась уже полчаса, и высокий, китайского фарфора, чайник, поданный пожилым слугой, успел наполовину опустеть. — Да вот, хотя бы у вас, в России… — Успеете ещё, какие ваши годы! — улыбнулся гость. — Кстати, о России — я слышал, что капитан Немо должен был стать поляком? — Была такая мысль. — ответил писатель после почти незаметной, но не ускользнувшей от внимания барона паузы. — Я понимаю, вам, как русскому подданному, это может быть неприятно, но тогда французы, все, как один, сочувствовали борьбе поляков. Я действительно собирался сделать его польским графом, участником восстания шестьдесят третьего года, потерявшего во время кровавого подавления беспорядков своих близких. Но мсье Этцель, мой издатель, категорически этому воспротивился — он, видите ли, опасался, что это помешает продажам романа у вас, в России. В результате капитан Немо стал индийским принцем Даккаром, одним из предводителей сипаев, выступивших против британского владычества. Барон покачал головой. — Плохо же вы, мон шер, поляков знаете… Впрочем, не будем об этом — дело давнее, с тех пор, слава богу, многое изменилось. — Да, Россия добилась прямо-таки невероятных успехов. Хотя, не уверен, что это пойдёт на пользу старушке Европе. Поражение Британии многими воспринимается, как торжество тирании над свободой и демократией. — Это в Англии-то демократия? — Греве усмехнулся, не скрывая иронии. — Полно, мсье Верн, у них там даже конституции нет — не то, что у вас, во Франции или, скажем, Североамериканских Штатах! — Так и в России её нет! — Будет, дайте время. А может, уже была бы, не грохни агенты вашей любимой Британии нашего Царя-Освободителя. Литератор поморщился — видно было, что тема ему не слишком приятна. — Но, пожалуй, довольно о политике… Расскажите лучше о ваших путешествиях — вы же, как я понимаю, изъездили весь мир? — Почти. — согласился Греве. — И в Северной Америке побывал, и в Южной, и в Китае и даже в Индии, когда высаживали индусов, освобождённых с английской каторги. Между прочим, там были и сипаи — несчастные почти четверть века гнили на Андаманских островах, пока наш «Крейсер» туда не явился… В Африке вот толком не случилось, разве что в паре средиземноморских портов, да ещё на Занзибаре. Там, кстати, и я и лишился руки…[3] И продемонстрировал собеседнику протез. — Искренне завидую вам, мой друг! — хозяин дома невесело вздохнул. — Мои-то плавания иначе, как развлекательными не назовёшь. Да и что за плавание в средиземноморской луже… — Ну, ну, мсье! — улыбнулся барон. — Герои «Детей капитана Гранта» тоже, помнится, затевали развлекательное плавание — а оно вон как обернулось! Миллионы людей путешествовали по всей планете с героями ваших книг, а это дорогого стоит! — Вы правы, разумеется. — ещё один вздох, ничуть не веселее предыдущего. — Но я-то всегда мечтал сам отправиться в далёкие, по-настоящему далёкие края! Увы, такие путешествия — дело затратное, и даже гонорары моих романов не смогли бы покрыть расходы. Да и опыта мореплавателя мне прямо скажем, недостаёт… — Опыт — дело наживное. — возразил барон. — Как вспомню себя в первом океанском походе — зелёный новичок, салага, мальчишка… Но ничего, справился, и если бы не это, — он снова поднял затянутую в чёрную кожу искусственную кисть — наверняка уже вышел бы в кавторанги! — А что же, потеря руки не позволила вам продолжить карьеру? Мне казалось, что для толкового, да ещё и с боевым опытом офицера, всегда найдётся место! — Мне предлагали. И на береговой службе, и даже в Адмиралтействе. Но я предпочёл поддать в отставку — не хотел перебирать бумажки, меня в море тянуло. А нынешнее положение как раз и позволяет совмещать приятное с полезным — страсть к путешествиям и заботы об интересах принадлежащей нам с супругой пароходной компании. Камилла — так её зовут, — унаследовала это предприятие от своего первого мужа, скончавшегося от тяжёлой болезни — и, овдовев, не захотела сидеть в своём бельгийском поместье, свалив заботы по руководству компанией на управляющего. К тому же, она не чужда некоторого авантюризма и подобно вашему покорному слуге обожает путешествия. Мы и познакомились с ней, когда «Крейсер» перехватил в Индийском океане пароход, принадлежащий её компании, с грузом военной контрабанды. К счастью, я убедил тогда командира не топить «Луизу-Марию», а забрать в качестве приза. В результате, оружие — на борту были винтовки, пушки и амуниция для вновь формируемых в Индии туземных частей — досталось повстанцам-сипаям, о которых я уже имел удовольствие упоминать, а на «Луизе-Марии» мы с Камиллой с тех пор путешествуем по всему свету.[4] Литератор в восхищении покачал головой. — Положительно, барон, ваша жизнь — готовый сюжет для приключенческого романа! — Скорее уж авантюрного. — усмехнулся в ответ Греве. — Расскажу как-нибудь, как её похитили однажды в Александрии и переправили в Басру, где она и освободилась, заколов одного из похитителей дамской шпилькой…[5] А что до путешествий — у меня есть к вам любопытное предложение. Дело в том, что в Бресте сейчас стоит корвет «Рында», зашёл после визита в североамериканский Нью-Йорк. Командует им мой давний друг, Серёжа Казанков. «Рында» пробудет в Бресте ещё неделю — не хотите ли, воспользовавшись оказией, составить мне компанию и посетить Россию? Уверен, Серж отыщет для вас приличную каюту, а я, со своей стороны, буду рад, если вы окажете мне честь и погостите в нашем петербургском особняке. — Соблазнительное предложение… — литератор покачал головой. — А ваша супруга — она что же, отправится в Россию вместе с вами? — Нет, она после рождения нашего первенца не покидает бельгийского поместья. Когда мальчику исполнится три года, мы решили перевезти его в Петербург и воспитывать там — пока не придёт время отдать в Пажеский или Морской Корпус. Но сейчас… — барон широко улыбнулся, — сейчас я предлагаю вам, мсье, путешествие в сугубо мужском обществе. [1] Подробнее об этом в четвёртой книге цикла, «Флот решает всё». [2] Подробнее об этом в пятой книге цикла, «Здесь водятся драконы». [3] Эти события подробно описаны во второй книге цикла, «Следовать новым курсом!» [4] Эти события подробно описаны во второй книге цикла, «Следовать новым курсом!» [5] [5] Эти события подробно описаны в пятой книге цикла, «Здесь водятся драконы». ---------- Глава вторая в которой корвет «Рында» проходит Датские Проливы, высокопоставленный вельможа беседует со помощником, а узник Александровского равелина отправляется на допрос. — Ты же, вроде, получил назначение в эскадру Проливов? — спросил Греве. — они стояли на правом крыле мостика, рассматривая желтовато-серую, украшенную замысловатыми готическими башенками громаду замка Кронборг, бессменного часового, стерегущего западный вход в пролив Зунд. «Рында» двигалась по нему под парами, на восьми узлах, и пассажиры корвета могли вдоволь любоваться средневековыми бастионами, пёстрыми, словно игрушечными фермами по берегам и бесчисленными лоскутками парусов — рыбаки выходили на промысел. — Так и есть. — подтвердил Казанков. — И даже успел прослужить там полтора года, командуя новеньким крейсером, только-только достроенным на германских верфях. — И дом на Мармаре купил? Помню, ты собирался… — А как же! Там сейчас большое строительство, острова не узнать — заложили военно-морскую базу, береговые батареи, мастерские, сухой док… Я подобрал чудесное местечко: крошечная бухточка с синей водой, скалы по берегам, оливковые рощи… Ачива в восторге — она недолюбливает сырой, слякотный Петербург, и рада была переехать поближе к солнцу, фруктам и тёплому морю. — Напоминает родные края? — понимающе кивнул барон. — Скорее уж Италию. Мы там побывали во время свадебного путешествия, так она прямо заболела тамошними местами. Даже уговаривала меня перебраться на Сицилию, но я отказался подавать в отставку. А теперь, после рождения сына, и думать забыла об Италии и занимается устройством семейного гнёздышка. — Тогда объясни, Серж, как тебя занесло с твоего Мармара на «Рынду»? Корвет, если мне память не изменяет, был приписан к Сибирской флотилии? — Пришёл на Дальний Восток с отрядом адмирала Копытова вместе с «Мининым» и «Герцогом Эдинбургским». — подтвердил Казанков. — Мы видели его в Люйшуне — тогда «Рынду» отправили в Кронштадт с консульскими депешами по поводу мирных переговоров в Сайгоне. Кстати, и Венечка наш отправился в Россию[1] на «Рынде». — Да, было дело. — согласился Греве. — Люйшунь переименовали в Порт-Артур и строят там базу для вновь создаваемого Тихоокеанского Флота. Тебя что же, туда переводят? Если так, то поздравляю: океан это не Мраморная лужа, простор! Дома только жалко — едва успел устроиться, и снова перебирайся с места на место! — Не угадал. — улыбнулся Казанков. — Меня послали в Североамериканские Штаты в Бостон, на верфи, инспектировать строящийся для нашего флота таранный броненосец — вроде того, на котором ты геройствовал при Люйшуне. У меня, если помнишь, имеется опыт работы с американскими судостроителями — вот и вспомнили… А в Нью-Йорке как раз была с визитом эскадра адмирала Бутакова, и в её составе «Рында». У них приключилась неприятность — командир корвета слёг с малярией, вот меня и высвистали из Бостона в Нью-Йорк, принимать командование. Но это, надеюсь, ненадолго — сдам корвет в Кронштадте новому командиру и назад, на Мармару. А там и отпуск возьму, долгий, на полгода. Отправимся с Ачивой в Южную Америку, навестим её чилийскую родню, а заодно и Повалишина на его острове. Кстати, планирую воспользоваться услугами твоей пароходной компании! — Дай знать, когда соберёшься, прикажу выделить вам королевские апартаменты на лучшем пароходе. — сказал Греве. — В Петербурге, значит, не задержишься? — Что мне там делать? Отчитаюсь в Техническом комитете Адмиралтейства за бостонскую командировку, и домой. А ты что же, собираешься стать гидом при нашем госте? Оба перевели взгляд на полубак — там, возле шестидюймовки носового плутонга маячила фигура в сером плаще. Прославленный беллетрист стоял у лееров, не отрывая взгляда от проплывающего берега. — Да вот, рассчитываю показать ему Петербург. А там, глядишь, и по России отправимся, сперва в Москву, а потом и в Крым, в Севастополь. — Инкогнито, разумеется? — Мсье Верн не хочет афишировать своего появления. Говорит: устал от своей популярности, и я ему верю. Видел бы ты, как его приветствовали на обеде во Французском Географическом обществе! — Да, а после обеда едва не пристрелили! — усмехнулся Казанков. — По мне, так даром не надо такой популярности… — Зря, между прочим, насмехаешься! Гастон, его племянник, заявил врачам, что стрелял в дядюшку, чтобы обеспечить тому вечную жизнь в признание литературных заслуг! — Сумасшедший. — вынес вердикт Казанков. — И что с ним сделали, судили? — Нет, заперли в доме скорби, предназначенном для опасных преступников. И, надеюсь, продержат там до конца жизни — такой тип, к гадалке не ходи, снова схватиться за револьвер, только выйдет на волю. Зачем мсье Жюлю Верну такая головная боль? Пусть уж живёт и здравствует — и радует нас новыми романами! — А всё же в Петербурге вам не удастся избежать внимания. — заметил Казанков. — Уж больно много в России его поклонников. Да вот, хотя бы — помнишь того гимназиста, Матвея Анисимова, что был с нами в Индокитае? — А как же! — подтвердил барон. — Он ведь спас баронессу в Сайгоне от верной смерти. Малый сейчас в Технологическом училище на втором курсе, учится на инженера. Мы с Камиллой назначили ему ежемесячное содержание, а когда закончит учёбу — думаю пригласить его в свою пароходную компанию. — Не выйдет, Гревочка. — Сергей покачал головой. — Такие толковые молодые люди и в России пригодятся. Вениамин — он тоже следит за успехами Матвея, — писал мне как-то, что молодой человек всерьёз увлёкся воздухоплаванием и прямо-таки фонтанирует изобретениями, вдохновляясь в том числе и произведениями нашего гостя… И Казанков кивнул на стоящего на полубаке литератора. — Смотри, чтобы Матвей или кто-нибудь из его приятелей-студентов не прослышал, что мсье Жюль Верн в Петербурге — то-то вы тогда побегаете от толп поклонников и почитателей… — Эй, любезный! Подавай! Швейцар махнул рукой, подзывая извозчика. Тот немедленно подкатил к парадному крыльцу — лаковая коляска, ухоженный гнедой мерин, упряжь красной кожи с начищенными латунными пряжками, номерная бляха на груди, ещё одна, размером побольше, сбоку, на козлах. Суконный, простёганный на спине ватой кафтан и черная широковерхая, напоминающая цилиндр, шляпа — не какой-нибудь Ванька в драном армяке, на ветхой бричке, запряжённой полудохлым от бескормицы одром и с упряжью из верёвочек и ремешков, перетянутых узелками. Нет, это был солидный труженик столичного извоза, другому и не позволят стоять возле «Донона» — известнейшего питерского ресторана, в котором граф Юлдашев взял обыкновение назначать встречи особо доверенным сотрудникам. Таким, как Вениамин Остелецкий, который как раз и попросил швейцара этого заведения вызвать извозчика — и теперь не торопясь пересекал неширокий тротуар, направляясь к поданному экипажу. Что касается его патрона — то граф уехал четверть часа назад, оставив Вениамина обдумывать услышанное. Обдумывать, делать выводы — и, разумеется, предпринимать необходимые действия. А зачем, иначе, они потратили почти час на беседу — не только ведь ради знаменитой на весь Санкт-Петербург дононовской кухни, которая, как всегда, выше всяких похвал? — Куды ехать, барин? — осведомился извозчик. Обычно эта публика с первого взгляда определяет статус пассажира. Ошибиться тут никак нельзя — правильно, со всей обходительностью и пониманием выбранное обращение подразумевает приличные чаевые, а излишнее подобострастие наоборот, может повредить, выставив обращающегося болваном и неучем. В любом случае, человек, вышедший из «Донона», заслуживал никак не меньше, чем «ваше высокородие» — если бы был облачён в военный мундир, — или гражданское «ваше степенство». Однако, последнее не слишком подходило Вениамину в силу возраста; принадлежность к военной касте так же не была очевидна (барон требовал от своих сотрудников по возможности скрывать офицерскую выправку), так что извозчик, предположив в седоке богатого студента, каких в столице немало, ограничился неопределённым «барин». — Сапёрный, угол Знаменки. — ответил Остелецкий. Там, неподалёку от казарм Сапёрного лейб-гвардии батальона, в неприметном трёхэтажном доме, располагалась конспиративная квартира, используемая для бесед с агентами, не относящимися к категории важных персон. Вообще-то, ведомство графа Юлдашева снимало в этом доме две квартиры, расположенные на одной лестничной клетке; во второй поселился неприметный таможенный чин, в гости к которому при случае приходили ещё двое — такие же плечистые, хмурые и неразговорчивые. Случай наступал каждый раз, когда требовалось использовать квартиру для допроса человека, содержащегося под стражей — а таможенник и его приятели при этом выполняли обязанности охраны, способной скрутить кого угодно и, главное, умеющей держать язык за зубами. А ещё в квартире был телефон — большая редкость для столицы Империи, где имелось на текущий момент немногим более двух с половиной тысяч абонентов и единственная телефонная станция в доме номер 26 по Невскому. Роскошь эта была, однако, необходима для работы тех, кто занимал квартиру — вот и Вениамин, оказавшись там, намеревался воспользоваться этим техническим новшеством. А пока — он откинулся на мягкую спинку сиденья и стал прокручивать в памяти детали только что состоявшейся беседы. — Вчера на заседании Комитета министров зашла речь об африканских делах. — сказал Юлдашев. — Так после Николай Карлович прямо меня спросил — как у нас дела на этом направлении? Тайный советник Николай Карлович Гирс занимал пост министра иностранных дел с 1881-го года — и, насколько было известно Вениамину, весьма плотно сотрудничал с департаментом графа Юлдашева. Особенно после известного инцидента в заливе Таджура, когда графу вопреки франкофильским настроениям министра и немалой части двора удалось отстоять свою позицию. В результате Россия получила форпост на берегах Абиссинии, флот обзавёлся военно-морской базой на главном морском торговом маршруте мира, а сам Гирс изрядно охладел к Третьей Республике. — Я ответил, что дела, в общем, недурны. — продолжил граф. — После того, как турки с нашей помощью вышвырнули англичан из Египта[2], позиции России там только укрепляются. Безумный суданский фанатик Мухаммад ибн Абдалла, тот, что объявил себя «Махди» и поднял джихад против египетской администрации, вроде, унялся — опять-таки стараниями наших эмиссаров, сумевших убедить османов предоставить суданцев их собственным заботам. В результате и турецкие и наши купцы, особенно из числа природных мусульман, постепенно проникают в Судан и приспосабливаются вести там дела. — И что же министр? — осведомился Вениамин. Африканские дела не входили в область его текущих интересов, но если уж патрон заговорил о них — значит оно того стоило. — Ответил, что в курсе происходящего в Египте. Оно и неудивительно — наш консул в Александрии человек толковый, сведения, поступающие оттуда на Мойку порой куда подробнее и своевременнее той, что получает наш департамент. На набережную Мойки выходило фасадом здание Министерства Иностранных дел, составляющее восточное крыло величественного архитектурного ансамбля Дворцовой площади, в котором, кроме МИДа располагались и другие высшие органы власти Российской Империи — Главный штаб, министерство финансов и иностранных дел, военное министерство, Сенат и Синод. — Однако, Николай Карлович добавил, что если в египетских и отчасти суданских делах мы более-менее ориентируемся — как и в том, что происходит в Абиссинии — то центральная Африка и район Великих Африканских озёр — Танганьика, Виктория, Ньяса, — как и территории, лежащие к западу и юго-западу, для нас сплошное белое пятно. А ещё — посетовал, что среди многочисленных исследователей тех земель, всех этих Стэнли, Ливингстонов и Бёртонов нет ни одного подданного Российской Империи. Последнюю фамилию Юлдашев произнёс с особым нажимом. Вениамин немедленно насторожился — её обладатель содержался сейчас в секретной камере Алексеевского равелина, и именно Остелецкий приложил в своё время руку к тому, чтобы он оказался за решёткой. С тех пор прошло не меньше полутора лет, материалы допросов легли в папки тайного архива юлдашевского департамента, а сам подследственный сидел в одиночной камере, куда ему исправно доставляли книги и пищу из лучших столичных трактиров — граф высоко ценил важного пленника и не собирался морить его в заточении. О суде, разумеется, речи не заходило — даже министр иностранных дел не знал, что Ричард Фрэнсис Бёртон, знаменитый путешественник, литератор и учёный, прославившийся поисками истоков Нила, предпринятыми вместе с Джоном Спиком, содержится в двух с половиной верстах от его кабинета на другом берегу Невы, за крепкими стенами Петропавловской крепости. — Должен отметить, что министр не совсем прав. — сказал Остелецкий. — Разумеется, главные достижения в исследовании Центральной Африки принадлежат упомянутым личностям, однако наш след там тоже есть. Василий Васильевич Юнкер давно исследует африканский континент, побывал в Ливийской пустыне, в Судане, в экваториальной Африке. Сейчас он где-то возле Великих озёр; правда, сведений от него давно не поступало. — Что вы говорите? — Юлдашев удивлённо поднял бровь. — У меня как-то из головы вылетело. Действительно, припоминаю что-то такое… Вениамин усмехнулся — про себя, разумеется. Была у его патрона такая привычка: он как бы между делом упоминал какое-нибудь обстоятельство, факт, фамилию, после чего некоторое время к ним не возвращался. А потом снова поднимал эту тему с тем же сотрудником, выясняя, насколько понятлив тот оказался, сумел ли потратить отпущенное время на то, чтобы овладеть информацией о предмете во всей её полноте? Вот и на этот раз — дней десять назад Юлдашев вскользь упомянул о британских, немецких и прочих экспедициях в Чёрную Африку, ожидая, что умница Остелецкий подхватит мысль на лету и предпримет необходимые действия. — Да, насчёт Юнкера — это любопытно. — повторил граф. — Не сочтите за труд, Вениамин Палыч, составьте для меня небольшой докладец на сей счёт… скажем, до послезавтра, управитесь? И вот ещё что… Он слегка помедлил. — Поинтересуйтесь нашим гостем — как он там, не раскис в своей одиночке? Побеседуйте о жизни, выясните, чем он дышит. Это не слишком срочно, но и откладывать не стоит. Несмотря на последнее замечание, указание было недвусмысленным. А потому, едва переступив порог «секретной» квартиры, Вениамин подошёл к аппарату, назвал барышне-телефонистке номер и распорядился доставить узника на Сапёрный — втайне, с соблюдением всех предосторожностей. Конечно, жандармы, сопровождающие узника, знают своё дело и перевезли за время службы немало государственных преступников — но даже им нечасто приходилось иметь дело с такими матёрыми волчарами. Ведь рядом с человеком, который содержится сейчас в Алексеевском равелине, любой террорист, бомбист-народоволец или, скажем, польский мятежник, не более, чем кутёнок рядом с волкодавом… Арестантская карета имела одно-единственное узкое окошко, в задней двери и к тому же, зарешёченное. Узника впихнули внутрь; следом в карету втиснулись двое конвойных, и ещё один встал на широкую подножку сзади, держась за поручень. Серьёзная охрана, что и говорить — трое в полной амуниции, включая карабины за спиной и сабли в блестящих ножнах. Грозный вид дополняли мерлушковые с алым верхом шапки с кокардами и закрученные до уголков глаз усы. Однако, пленник глядел на это, пряча усмешку. Дойди дело до схватки — неуклюжие карабины и сабли будут только мешаться. Правда, у каждого на боку кобура с огромным револьвером системы Смит-и-Вессон, но его ещё надо выхватить… Остальные меры предосторожности тоже не внушали уважения — если бы он сам организовывал такую перевозку, то приказал бы надеть на голову арестанта холщовый мешок, и запретил бы снимать, пока его не усадят на стул перед допрашивающим. И уж конечно, узника везли бы в кандалах, на руках, и на ногах, причём цепи были бы скреплены между собой, так что тому пришлось бы поддерживать из руками. Хотя — может, русские не хотят лишний раз привлекать к нему внимание? В прошлый раз — и в позапрошлый, и бог ещё знает в какой — его возили на допросы не в полицейский департамент, а в некий городской дом. Но ведь сама арестантская карета, унылый обитый листовым железом ящик в сопровождении вооружённых до зубов жандармов сама по себе притягивает взгляды зевак… Ладно, к чему гадать впустую? Даже если удастся справиться с конвоем и бежать — куда он денется в чужом городе? Да, русский он знает в совершенстве, говорит почти без акцента, чему не раз удивлялись допрашивающие его чины —, но одного языка мало. Ему незнакомы местные обычаи, нравы — да что там, он даже не знает, сколько стоят товары на рынке, как обращаться к приказчику в лавке или нанимать извозчика! Здесь — что на центральных улицах, что в городских трущобах — он будет белой вороной, и вряд ли продержится на свободе хотя бы сутки… Увы, восполнить пробелы в знаниях за время заключения не было ни малейшей возможности. Надзирателям было настрого запрещено разговаривать с особо важным узником, и даже распоряжения они отдавали, прибегая к языку жестов. Среди книг, которые ему приносили, не было ни одной, описывающий местную жизнь и административное устройство России, а так же её географию. С последней он был немного знаком и, обдумывая планы побега, давно решил, что если повезёт, уходить не на север, через Финляндию, к границе Швеции, и не на запад, в Польшу. Нет, он направится на юг — постарается добраться до Бессарабии или Кавказа, а там его внешность, знание румынского, турецкого и арабского языков помогут покинуть пределы Империи. Но туда надо ещё попасть — а как это сделать без денег, без нормальной одежды, и главное, без единого знакомого? В своё время пленник изучал историю самых известных побегов и знал, что при некотором везении можно выбраться откуда угодно. При одном-единственном условии: если на воле беглеца ждут сообщники, готовые спрятать его в надёжном месте, снабдить всем необходимым хотя бы на первое время. Но, увы, в этой варварской стране рассчитывать ему не на кого, и менее всего — на своих земляков, которых в Петербурге, несмотря на испортившиеся отношения между двумя Империями, по-прежнему хватает. Допрашивающий его господин сообщил, что на родине его тоже ждёт тюремная камера, а скорее всего, смертный приговор, петля. Подобных провалов разведчикам не прощают — как и тех сведений, которые он вынужден был выдать. На последнем допросе узнику продемонстрировали копии протоколов, переданные негласно его бывшему руководству — так что иллюзий он не питал, с этой стороны поддержки ждать не приходится. Наоборот, его, скорее всего, пристукнут, как только до соответствующего ведомства дойдёт, кто именно просит о помощи… А всё же он не позволял себе терять надежды — как не терял её, во время несчастливой сомалийской экспедиции, когда погибли почти все его спутники, а сам он был вынужден выбираться из безводной пустыни с торчащим из щеки обломком туземного дротика. Или в Крыму, во время мятежа турецких башибузуков, к которым его приставили, чтобы обеспечить лояльность этих диких воинов. Или — после недавней войны, в Порт-Суэце, в Чили, а потом и в Басре, когда его безупречно составленные планы раз за разом рассыпались в прах, натыкаясь на противодействие русских агентов. Один из тех, кому он обязан своими поражениями его и допрашивал, явно наслаждаясь ситуацией… Так что — прочь тягостные мысли. Главное не падать духом, а подходящий случай обязательно подвернётся. И тогда надо быть готовым воспользоваться им, не упуская ни единого, даже крохотного шанса… Карета замелила ход и повернула — слышно было, как бока, обитые железными листами, проскребли по углу подворотни. Ещё несколько футов, и экипаж замер. Дверь распахнулась, и сидящий рядом с арестантом жандарм подтолкнул его к выходу. При этом рукоятка Смит-Вессона оказалась менее, чем в трёх дюймах от ладони арестанта. Он непроизвольно дёрнулся — но же сдержал себя и, подчиняясь тычку в спину, полез из кареты на мощёный булыжником двор, похожий на узкий колодец. Рано. Пока ещё — рано. [1] Подробнее об этом — в пятой книге цикла, «Здесь водятся драконы». [2] Подробнее эти события описаны во второй книге цикла, «Следовать новым курсом». ---------- Глава третья в которой барон и его спутник гуляют по Петербургу, столичные студенты устраивают литературный вечер, а капитан второго ранга Казанков получает новое назначение. — Знаете, барон, Нант, где я вырос — в сущности, совсем небольшой город. — говорил литератор. Они с Греве не спеша шагали вдоль набережной Мойки, от Певческого моста в сторону Зелёного. — Родители перебрались туда из Парижа. Они, будучи католиками, людьми старого воспитания, полагали, что в столице слишком уж часто случаются революции. Купили дом на острове Фейдо — это в самом центре города, где Луара делится на два рукава — каменный, двухэтажный, с садом. Фасадом дом выходил на набережную, где торговали рыбой, разгружались баржи с солью из Геранды и швартовались каботажные суда. По отцовской линии почти все предки мужского пола были адвокатами, хотя случались среди них и моряки. А вот предки со стороны матери, если верить семейным преданиям, вели свой род от шотландского стрелка, поступившего в пятнадцатом веке году на службу в гвардию французского короля Людовика Одиннадцатого — в точности, как в романе сэра Вальтера Скотта «Квентин Дорвард», приходилось читать? Греве кивнул. Романами знаменитого шотландца он зачитывался ещё в Морском Корпусе. В библиотеке имелось полное собрание его сочинений на русском и английском языках, но офицер-воспитатель их роты требовал, чтобы будущие мичмана читали их исключительно на языке оригинала. Англичанка, конечно, гадит, — поучал он, — но не следует забывать, что именно британцы — лучшие моряки в мире, и без знания их языка в океан лучше и не высовываться…' Двенадцатилетнему Карлуше Греве это казалось ужасной несправедливостью, и лишь со временем он понял, насколько прав был их наставник. Особенно когда сам пролил немало пота и крови, своей и чужой, чтобы сбросить Владычицу Морей с её пьедестала. — Видимо, от предков матери я и унаследовал тягу к приключениям. — продолжал меж тем его спутник. — А детство пропитанное запахами моря, предопределило всё остальное. Знаете, в портовых городах всегда ощущается дыхание чего-то иного — далекого, огромного, таинственного, неведомого мира. Мальчишки, выросшие в подобных местах, всем своим существом чувствуют множество самых невероятных событий, что происходят где-то за чудесной линией горизонта, куда уходят отшвартовавшиеся от набережных под окнами их домов парусники. Наверное, это и повлияло на мой выбор литературной карьеры — и куда сильнее, чем годы, проведённые в Париже! Он остановился и поковырял кончиком трости тротуар, выложенный плотно пригнанными одна к другой дубовыми шестиугольными плашками. — Никогда не видел такие вот мостовые! В Европе вообще не принято использовать для этих целей дерево, предпочитают камень… — На булыжной мостовой тряско, колёса экипажей быстро разваливаются, да и тёсаный камень куда дороже. — отозвался барон. — Его кладут на Невском, на Литейном, на площадях, ну и на набережных, конечно. А дерево — что ж, Россия лесная страна, этого добра у нас вдоволь. К тому же, дуб, а паче того, лиственница, мало подвержены гниению, мостовые получаются долговечные. Они прошли ещё примерно квартал. Литератор всё время озирался по сторонам — на фасады домов, на фланирующую публику, но толчею лодок и барж по Мойке. — Должен сказать, Петербург меня поразил. Вот уж воистину — Северная Венеция, только без итальянской тесноты. Такого сочетания великолепной архитектуры и открытых пространств в самом центре города я, пожалуй, нигде больше не видел! — У нас предпочитают говорить «Северная Пальмира» — улыбнулся Греве. — Но вы правы: град Петров умеет удивить гостей. Вот преимущества строительства по заранее составленному плану! Хотя, конечно, и у тут хватает бестолковщины, особенно, на окраинах. А уж Москва — и вовсе большая деревня, правильно её так прозвали… — В Париже стараниями барона Османа тоже прибавилось открытых пространств. После того, как он закончил прокладку бульваров, по городу стало возможно фланировать в своё удовольствие — не то, что раньше! — А заодно и выкатывать пушки. — добавил Греве. — Или это всё выдумки недоброжелателей, что барон Осман составлял свои градостроительные планы с учётом возможных городских боёв? — Официально это никогда не объявлялось, но события семьдесят первого года продемонстрировали обоснованность такого подхода. Чем шире улицы — тем труднее перекрыть их баррикадами, и наоборот, тем проще перемещать войска и, разумеется, пускать в ход артиллерию, что губительно для восставших! — Да, великий Бонапарт знал, что делал, когда во время вандемьерских событий разогнал повстанцев-роялистов картечью. До него ни одному тирану не приходило в голову устроить орудийную канонаду в собственной столице! Спутник барона пожал плечами. — Что ж, у него нашлись подражатели, в том числе и в этом городе. Если я ничего не путаю, ваш царь Николай рассеял мятежные гвардейские полки именно картечью? — Было дело. — не стал спорить Греве. Нелюбовь европейцев, и особенно французов к императору Николаю Первому была общеизвестна. — Но давайте лучше оставим политику. Мир, увы, несовершенен, идеальное устройство государства люди отыщут, надо полагать, никак не раньше, чем доберутся до Луны — уж не знаю, из пушки или каким-либо иным способом?.. — Соглашусь с вами, дражайший барон! — собеседник Греве обозначил учтивый поклон. — Будем пока наслаждаться красотами вашей Северной Пальмиры. Право же, я хотел бы описать их в своём новом романе! Правда, подходящего сюжета пока нет, но это дело наживное… — Между прочим, о сюжетах… — Греве остановился возле афишной тумбы. — Обратите внимание, вам наверняка будет любопытно! Надпись на самой большой афише гласила: «Литературное студенческое общество Санкт-Петербурга проводит публичные чтения „Писатели-футуровидцы в современной литературе“. Чтения состоятся в 4 часа пополудни, в большом зале Практического Технологического института, Московский проспект, 26. Входной билет 5 копеек, малоимущим студентам и гимназистам вход бесплатный». — Футуровидцы? — удивился литератор. — Впервые слышу. Это кто же такие? — Да вы и есть, мсье с вашими «научными» романами — так вы их, кажется, называете? Как видите, у нас, в России этот жанр настолько популярен, что для него придумали даже специальный термин! Греве извлёк из жиленого карманчика часы, звякнул крышкой. — Начало через два с половиной часа. — сообщил он своему спутнику. Может, заглянем, послушаем? А пока суд да дело, зайдём в «Палкин», пообедаем — там подают изумительные расстегаи к ухе, пальчики оближете! — Говоря о жанре вымышленных путешествий — в последнее время используется непривычный для русского слуха термин «фантастика», — начать стоит с Сирано де Бержерака, его романов «Иной свет, или государства и империи Луны» и «Иной свет, или государства и империи Солнца». Увидевшие свет после смерти автора, они, по сути, стали первыми в этом жанре — хотя, это более философское, нежели приключенческое произведение, в котором автор откровенно издевается над системой Птолемея, отрицает бессмертие души и глумится над верой в чудеса. В романах ощущается влияние романа идей гностицизма, алхимии, теософии, натурфилософии и средневековых мистиков, а так же аллюзии на творчества Рабле, утопии Томаса Мора и Кампанеллы — последний даже выведен в качестве одного из персонажей «Государств и империи Солнца»… Занявший кафедру студент в форменном сюртуке Горного института говорил резко, помогая себе для убедительности жестами. Аудитория, состоящая по большей части, из студентов же, внимала — и только на галёрке, почти сплошь заполненной гимназистами, время от времени раздавался шум. — Стоит заметить, что у этих необыкновенных путешествий был предшественник, некий Фрэнсис Годвин, автор романа «Человек на Луне». — продолжал докладчик. — Главный герой этого произведения так же появляется на страницах «Государств и империи Луны». Но куда больше можно сказать о последователях Сирано: Свифт с его «Путешествиями Гулливера», «Микромегас» Вольтера, «Путешествие на Луну» Фонтенеля — увы, это произведение не блещет ни учёностью, ни своеобразным стилем… — А что же Россия? — выкрикнули с пятого ряда. — Неужели в наших литературных пенатах нет ничего подобного? — В нашей литературе первым произведением такого рода стала повесть Николая Карамзина «Остров Борнгольм», увидевшая свет в тысяча семьсот девяносто четвёртом году. Она до некоторой степени задала традицию фантастического (если мне будет позволено и далее использовать этот термин) жанра — мистические, таинственные истории вроде появившейся пятнадцатью годами спустя повести Василия Жуковского «Марьина роща», в которой автор использует каноны ставшего тогда модным готического романа. Публика отозвалась сдержанным гулом. Похоже, за почти век, миновавший со времени написания повести, готические романы не растеряли своей популярности. — К этим же приёмам обращается и Михаил Загоскин в романе «Юрий Милославский или русские в 1612 году», где так же прослеживаются мистические мотивы: пророчество, вещий сон, колдовство, пленение, заточение в подземелье, возмездие за грехи, запретная любовь. Позже он публикует цикл рассказов «Вечер на Хопре», объединяет которые обсуждение сверхъестественных явлений, событий далекого прошлого, страшных историй и суеверий, не имеющих рационального с точки зрения рассказчика объяснений. В середине двадцатых в русской прозе окончательно формируется жанр романтической повести с фантастическим уклоном. Одним из первых произведений подобного рода стала «Лафертовская маковница» Алексея Перовского, опубликованная в двадцать пятом году, получившая весьма высокую оценку самого Пушкина. Позже мистические мотивы он сам использует в повести «Гробовщик» и, разумеется, в «Пиковой даме. Стоит так же упомянуть о Владимире Одоевском и его повестях 'Косморама», «Город без имени» и «4338-й год». И, разумеется, Гоголь — здесь пояснения излишни, это и так всем известно… Галёрка опять отозвалась весёлым гомоном — да, мол, известно, и ещё как! Докладчик дождался тишины и продолжил: — Как вы можете заключить, отечественная фантастическая литература обращается ко всему мистическому, загадочному, таинственному. Из общего ряда выбивается, разве что, «Четвёртый сон Веры Павловны» из известного всем присутствующим произведения. Смело можно сказать, что это чуть ли не первый в российской литературе пример жанра, вынесенного в название нашего собрания, а именно — футуровидения, рассуждения о будущем… На этот раз загудела не только галёрка. Автор романа «Что делать» заслуженно считался возмутителем общественной мысли и смутьяном; номера «Современника», в которых он был опубликован, изъяли, что не помешало тексту разойтись в рукописных копиях, не считая нескольких зарубежных изданий. В студенческой, захваченной фрондой среде он пользовался неизменной популярностью уже третий десяток лет. — Никогда не слышал об этом писателе. — шепнул литератор своему спутнику. Им с бароном не досталось сидячих мест, так что выступления пришлось слушать, стоя между колонн в конце зала. — Неудивительно, мсье. — отозвался Греве. — Это сугубо наше, русское, иностранцам не слишком интересно. Хотя, насколько мне известно, книга переводилась на многие европейские языки, включая и французский. — … но даже этот роман, где говорится, в том числе, и о некоторых научных чудесах будущего, посвящён в основном, преобразованию общества и государства. — докладчику пришлось повысить голос, поскольку гул в зале не утихал. — Прочие детали намечены лишь в самых общих чертах, вдаваться в подробности автор не счёл нужным. Чего никак не скажешь о рассказе американца Эдгара Алана По «Необыкновенное приключение некоего Ганса Пфааля». В нём, немало внимания уделено именно техническим подробностям — конструкции построенного главным героем гигантского воздушного шара и способах получения лёгкого газа, неизвестного никому, кроме таинственного гражданина города Нант… Барон при этих словах усмехнулся. — Может, это о вас, мсье? — прошептал он, обращаясь к спутнику. — Вы ведь тоже родом из Нанта, и к тому же так замечательно описали путешествие на воздушном шаре через Африку… — Я знаком с этим рассказом По, как и с другими его произведениями. — так же шёпотом отозвался француз. — И, безусловно, отдаю должное его таланту. Но должен вас разочаровать друг мой: в тридцать пятом, когда он увидел свет, мне было всего семь лет — я не помышлял ни о воздушных шарах, ни о лёгком газе, а если и путешествовал, то лишь пешком под стол, да изредка на соседний двор! — И теперь от творений Эдгара По мы переходим к жанру научного романа, созданному Жюлем Верном. — докладчик приосанился, всем своим видом показывая, что приступает к главной части своего выступления. — Именно этот жанр и составляет тему нашего сегодняшнего собрания, и именно ему будут посвящены несколько следующих выступлений. Но прежде я хочу дать слово нашему товарищу, студенту Технологички, который, подобно доктору Фергюсону, Импи Бабрикену, Робуру-Завоевателю и прочим персонажам, порождённым талантом великого футуровидца, собирается воплотить свои инженерные идеи в действительность. Прошу вас, господин Анисимов! Сидящие в зале зашумели, заозирались, высматривая молодого человека, спешащего из задних рядов к кафедре. Те, кто сидел поближе, могли разглядеть гражданский знак ордена святой Анны, прикреплённый к лацкану форменного сюртука. — Это же Матвей Анисимов! — удивился барон. — Мой протеже и знакомый ещё по Индокитаю, я о нём давеча упоминал… Вот уж не думал, что он тоже увлечён футуровидением! — Насколько я понимаю, этот молодой человек занимается более техникой, нежели литературой. — ответил собеседник барона. — Хотя, тема его доклада меня заинтересовала — так что, если вы не против, давайте послушаем. Греве кивнул. — Как вам будет угодно, мсье! А когда собрание закончится, я вас познакомлю. Уверен, вам найдётся, о чём побеседовать! От Сенатской площади до пересечения Московского и Загородного проспектов, где стоит здание Технологического института, под крышей которого состоялось вышеописанное литературное мероприятие, рукой подать — версты полторы, не больше. Но… мало ли в столице Империи ежедневно проходит разнообразных литературных вечеров, публичных чтений, выставок и прочих событий культурной жизни? Возможно, среди столичных репортёров нашёлся бы такой, кто был в курсе их всех — но к капитану второго ранга Сергею Казанкову, только что вышедшему из-под шпица (так среди флотских офицеров было принято именовать здание Адмиралтейства, чей восточный фасад как раз и выходит на Сенатскую), это не относилось. Он понятия не имел о сборище футуровидцев, более того — расскажи ему кто-то об этом, несомненно, любопытном мероприятии, рассеянно кивнул бы в ответ и выбросил полученные сведения из головы. У него хватало забот, из-за которых немудрено забыть и о вещах куда более важных, чем студенческие споры о техническом прогрессе и его отражении в беллетристике. Начать с того, что все его планы на ближайшие год-полтора только что пошли крахом. Вместо того, чтобы, сдав «Рынду» с рук на руки преемнику и отправиться на остров Мармара, где дожидались молодая жена и сын, ему предстояла миссия — нет, Миссия, с большой буквы, если судить по интонации адмиралтейского чиновника, вручавшего ему облепленный гербовыми печатями пакет с предписанием. Этот пакет, до сих пор не распечатанный, помещался сейчас за отворотом форменного сюртука. Серёжа был осведомлён о его содержании и не испытывал по этому поводу ни малейшего энтузиазма — хотя можно было с ходу назвать пару дюжин таких же как он, капитанов второго ранга, которые многое отдали бы, чтобы получить такой же пакет… Итак, «Рынде» предстояло отправиться в Индийский океан. Маршрут известный, по которому не раз приходилось хаживать — из Кронштадта вокруг Европы, на Средиземное море; оттуда Суэцким каналом в море Красное и дальше, вдоль восточных берегов африканского континента, к острову Занзибар. Корвет будет сопровождать доброфлотовский пароход «Казань», который должен был доставить на остров имущество и персонал создаваемого там российского консульства, включая посла, стайку дипломатических чиновников, дюжину человек обслуги и полувзвод Гвардейского Морского Экипажа, охрану будущего консульства. Вместе с российскими судами, на Занзибар отправится ещё один корабль — германская канонерская лодка «Адлер». Канонерка присоединится к отряду в Киле, имея на борту Фридриха-Вильгельма Прусского, сына кронпринца Фридриха. Узнав о столь важном назначении, Казанков удивился — за что это ему такой почёт? Оказалось, что всё в событиях, имевших место в ходе недавней войны с Британией — тогда вспомогательный крейсер «Москва», которым он командовал, утопил парой самодвижущихся мин английский корвет «Баккант», чем спас от верной гибели не только команду русского клипера «Крейсер», но и султана Занзибара Баргаша ибн Саида аль-Бусаида, не побоявшегося вступить в бой с британской эскадрой на стороне русских гостей.[1] «Москва» сняла чудом уцелевшего владыку острова и ещё два десятка занзибарских моряков с обломков яхты «Глазго», за что Серёжа был обласкан султаном — и теперь здравый смысл требовал поставить командиром отряда, отправленного с дипломатической миссией, именно его. Восток крайне чувствителен к подобным знакам, объяснил адмиралтейский чиновник, вокруг Занзибара завязывается сейчас нешуточный клубок — и упускать лишнюю возможность обеспечить расположение султана, конечно, не стоит. Что ж надо, значит надо — Серёжа, изобразил приличествующий случаю энтузиазм и поспешил покинуть начальственный кабинет. Похоже, Гревочка-таки напророчил, уныло думал он, шагая по набережной вдоль бесконечного фасада Зимнего дворца — после этой миссии командирское место на мостике одной из императорских яхт вырисовывается перед ним с удручающей отчётливостью… [1] Эти события подробно описаны во второй книге цикла, «Следовать новым курсом». ---------- Глава четвертая в которой Матвей говорит о своём замысле, барон Греве и его гость дегустируют портвейн, а Вениамин Остелецкий предаётся раздумьям. — Допустим, ваш новый паровик — достаточно лёгкий, чтобы его можно было разместить на вашем аппарате. — задумчиво произнёс Греве. — Могу так же допустить, что он при этом развивает достаточную мощность. Но как, скажите мне, вы сумеете запасти достаточно угля, для котла? Корзина аэростата — это всё же не паровозный тендер, много туда не навалишь. Да и вес… — Ну, во-первых, корзины тут, как я понимаю, нет. — ответил вместо Матвея литератор. — Вместо неё — решётчатая гондола, изготовленная из бамбука и этого, как его… — Арборита. — с готовностью подсказал юноша. — Это особый материал, изобретение Огнеслава Костовича, начальника Воздухоплавательного бюро. Я с ним работаю… — Вот именно, из арборита, спасибо. — литератор низко склонился к расстеленным на столе чертежам. — К тому же, запасы топлива можно пополнять во время полёта, попросту напилить деревянных чурок. Он Беседовали они в гостинице петербургского особняка Греве, куда отправились по окончании футуровидческих чтений. Матвей был настолько потрясён, что кумир его юношеских мечтаний заинтересовался представленным им докладом, что вернул себе способность ясно изъясняться только трёх стаканов чая, слегка сдобренного коньяком. — Деревянные чурки и уголь — это не все виды доступного топлива. — добавил молодой человек. — Топка котла новой конструкции, снабжена особым приспособлением, горелкой, питаемой жидким маслом, неважно, минеральным, животным или растительного происхождения. Жители земель, над которыми будет проложен маршрут перелёта, наверняка получают масло из дикорастущих растений или масличных культур — так что можно будет приобретать его по дороге. Но главное соображение иное — я полагаю, что нам понадобится для этого перелёта не так уж много топлива! — Каким образом? — Греве удивлённо вздёрнул брови. — Воздушный рейс через континент — это, знаете ли, не полёт по замкнутому маршруту длиной в пару десятков вёрст, которыми насколько мне известно, пока только и могут похвастать коллеги мсье Ренара! Шарль Ренар, французский аэронавт и воздухоплаватель, создатель дирижабля с электрическим двигателем, имел неосторожность предложить своё изобретение французской армии. В результате он вместе с воздухоплавательным отрядом отправился в Индокитай, в Тонкин — где и угодил в плен к аннамитам, разгромившим французский военный лагерь, где этот отряд и базировался. Аннамиты передали инженера своим русским союзникам, и с тех пор он занимается любимым делом, постройкой управляемых аэростатов, на деньги военного ведомства Российской Империи. — Ну, мсье Ренар сильно обогнал своих коллег во Франции и других странах. — заметил Матвей. — Он вместе с сербским изобретателем Костовичем работают сейчас в Воздухоплавательном Бюро, организованном здесь, в Петербурге. — И вы вместе с ними, как я понимаю? — Писатель оторвался от чертежей и рассматривал теперь гимназический атлас с картой Африки. На ней красным карандашом была нанесена ломаная линия — маршрут перелёта героев романа. — Да, и я многому у них научился. Что же касается длительности полёта — то я предполагаю последовать примеру героев вашего, мсье, романа, и пересечь африканский континент с пассатами, ветрами, постоянно дующими с востока на запад. Таким образом, пары мы будем разводить для того, чтобы исправлять курс, да ещё для кое-каких вспомогательных нужд, вроде работы нагнетательных насосов. — Вот как? Что ж, рад что моя умозрительная, в сущности, идея вдохновила вас на создание этого замечательного проекта. Но не могу не заметить вот что… Он снова склонился к чертежу. — Видите ли, доктор Фергюсон, герой моего романа, пользуется своим изобретением, позволяющим изменять высоту полёта своего шара не прибегая к балласту и выпуску газа. Выглядящее достаточно убедительно на бумаге, оно, увы, едва ли реализуемо на практике — насколько мне известно, до сих пор никому не удавалось ничего подобного. Неужели вы и здесь решились пойти его по стопам? — Вовсе нет, мсье! — Матвей решительно помотал головой. — Ваш Фергюсон, если мне память не изменяет, использовал электролизный аппарат, получая из подсоленной воды водород, который потом сжигал в газовой горелке, нагревая газ в оболочке шара и меняя, таким образом, создаваемую им подъёмную силу. Реализовать такую конструкцию не слишком сложно технически, однако чрезвычайно рискованно. По сути, это куда опаснее, чем высекать искры огнивом, сидя на бочке с порохом — причём бочке открытой. Дело в том, что в процессе получения водорода из воды выделяется ещё и кислород — а смесь этих газов является, по сути, самой эффективной взрывчаткой на свете. Малейшая искра, неизбежная при использовании гальванических элементов — и шар вспыхнет, обеспечив экипажу грандиозное поднебесное аутодафе! В течение нескольких минут собеседники хранили молчание, изучая расстеленные на столе чертежи. — Да, по всей видимости, вы правы. — признал литератор. — Но как же в таком случае вы собираетесь менять высоту вашего дирижабля? Неужели по старинке, при помощи мешочков с песком и выпускного клапана? — Ни в коем случае, мсье. — Матвей широко улыбнулся. — Предлагается иное решение, отличное и от традиционного метода, и от того, что описан у вас в романе. И, если вы не против, я буду рад посвятить вас в детали… Каминные часы, большие, из тёмной бронзы, изображающие Лаокоона с сыновьями и змеями, мягко пробили полночь. Греве глянул за окно — газовые фонари тускло светились по проспекту, и под тем, что стоял на тротуаре возле баронова особняка, неспешно прохаживался туда-сюда городовой. Пора бы на боковую, подумал Греве — вон, Матвей уже третий сон досматривает. Заметив, что юноша притомился от переполнявших его эмоций и клюёт носом, барон уложил его в гостиной на диване, а своего знаменитого гостя увёл в кабинет под предлогом дегустации портвейна, присланного прямиком из Португалии. Сейчас они сидели в кабинете, потягивали из хрустальных бокалов ароматную тёмно-красную жидкость и неспешно беседовали. — Знаете, барон, когда мне было лет двадцать, и я вернулся домой из Парижа, где пытался изучать юриспруденцию — и не нашёл ничего лучшего, как влюбиться в Рози Гроссетьер, дочь наших нантских соседей. Представьте, я даже стихи ей сочинял — но оставался при том изрядным шалопаем, так что родители девицы предпочли выдать её не за студиозуса с туманными жизненными перспективами, а за богатого сорокалетнего землевладельца. Он посмотрел на пляшущие в камине язычки пламени сквозь бокал, отчего его содержимое засветилось, подобно колдовскому рубину из неведомых стран. — Представьте, какой удар это был для моей романтической натуры! Я пытался искать утешения в вине, предпочитая всем прочим маркам именно портвейн — тот, прежний, который выделывали в долине Дору, добавляя бренди к сухому красному вину. Это потом, они придумывали прерывать брожение виноградного сусла ради сохранения в нём остаточного сахара… — Я не такой тонкий знаток вин, как вы, мсье. — покладисто заметил Греве. — Однако портвейн, на мой вкус очень неплох, особенно, если употреблять его по методу Портоса. — Это что за метод такой? — удивился литератор. — Никогда не слышал, хотя и неплохо знаком с романом Дюма… — Ну как же? Неужели вы не помните, как Портом обмакивал в сладкий херес песочное печенье и удивлялся, сколько оно впитывает вина? Попробуйте, не пожалеете… Барон покопался в ящиках стола, извлёк жестяную коробку и поставил перед гостем. Надпись на боку гласила: «Французское печенье к чаю. 'А. Сиу и Ко». — Лучший столичный кондитер! — похвастал он. — Да вы попробуйте, не стесняйтесь… Гость не без некоторой опаски последовал совету. — Действительно, ощущение любопытное… так о чём это я говорил? — О ваших молодых годах в Нанте. — напомнил Греве, выуживая из коробки печенину и опуская её в бокал. — О, да! — оживился гость. — Прошу прощения, если утомил вас своими воспоминаниями — но, право же, это было чудесная пора! Время фонарей-рефлекторов, штрипок, национальной гвардии, сигар и огнива. Фосфорные спички появились уже при мне, как и пристегивающиеся воротнички, манжеты, почтовая бумага, почтовые марки, брюки с широкими штанинами, складывающиеся цилиндры, метрическая система, пароходики на Луаре — их называли «невзрывающимися», потому что они взлетали в воздух несколько реже, чем другие им подобные… Литератор сделал глоток и мечтательно поднял глаза к потолку — вернее, к укреплённой под самым потолком широкой полке, уставленной глобусами, амиллярными сферами и большими, старинной работы, бронзовыми секстанами. — Омнибусы, железная дорога, трамваи, газ, электричество, телеграф, телефон, фонограф… — продолжал он, не забывая в паузах между фразами отхлёбывать из бокала. — Можно сказать, что я принадлежу к поколению, жившему между двумя гениями — Стефенсоном и Эдисоном! И продолжаю жить среди удивительных открытий, совершаемых прежде всего в Америке: необыкновенные гостиницы, машины для выпечки тартинок, движущиеся тротуары, газеты из слоеного теста, пропитанного шоколадными чернилами, — пожалуйста, читайте, потом можете съесть… [1] — Ну, интересные изобретения делаются не только за океаном. — возразил барон — И живое доказательство тому наш юный гость и его проект. Литератор покачал головой. — Жаль только, этому проекту суждено остаться на бумаге. Вы же понимаете, что вопрос тут… — … как всегда, в деньгах. — Греве согласно кивнул. — А в чём же ещё? — Верно. Даже обычный воздушный шар, неважно, монгольфьер, или наполненный лёгким газом — крайне дорогая игрушка, а уж управляемый аэростат…. Боюсь, мало кто сможет выложить такие средства ради удовлетворения научного любопытства! — Да, такое по карману только государству. — согласился барон. — И, знаете что, мсье? У меня возникли кое-какие мысли на этот счёт. Пока, правда, говорить об этом рано… Он поднял бутылку — портвейна в ней оставалось пальца на два. Барон вздохнул и разлил остатки по обоим бокалам. — Вы ведь задержитесь в Петербурге ещё на пару недель? — Да, если позволите и дальше пользоваться вашим гостеприимством. — Да сколько душе будет угодно, мсье! Мой дом в полном вашем распоряжении. Развлекайтесь, осматривайте город, посещайте музеи, театры. В Михайловском дают оперетку Оффенбаха «Какаду» — милая вещица и на французском, вам будет понятно… А недели, скажем, через полторы мы, с вашего позволения, вернёмся к этой теме. Вениамин вышел из кабинета Юлдашева, аккуратно затворив за собой дверь. Задание графа выполнено, доклад об экспедициях Юнкера лёг на стол начальника департамента военно-морской разведки. Документ получился не слишком обширным, около пяти страниц убористого рукописного текста — Остелецкий хоть и умел пользоваться печатной машинкой «Ремингтон №1» (такие недавно появились в кабинетах ведущих сотрудников департамента), но предпочитал писать подобные бумаги от руки. Почерк у него был каллиграфический, а железное полуторапудовое чудище, слишком грохотало своими рычагами и клавишами, мешая обдумывать написанное. Юлдашев же не настаивал на использовании иностранной диковинки — он слишком высоко ценил результаты, показываемые Вениамином, чтобы донимать того мелочными придирками. Одним из ценных качеств Остелецкого граф считал умение в сжатом виде излагать самый обширный материал, сохраняя при этом самое существенное. Вот и сейчас доклад вышел совсем небольшим — хотя свободно мог быть раздут и втрое, впятеро и вообще, до объёмов солидного тома. Василий Васильевич Юнкер, младший сын основателя Московского и Санкт-Петербургского банкирского дома «И. В. Юнкер и К°», стал первым русским исследователем Африки. Он участвовал в этнографических экспедициях Русского географического общества; вместе с Эмин-пашой, тогдашним губернатором египетской Экваториальной провинции поднимался к верховьям Белого Нила, посещал район Великих Озёр. Путешествия Юнкера по Чёрному Континенту продолжались с семьдесят пятого года, принеся ему заслуженную известность в научных кругах, звание Почётного члена Императорского русского географического общества и золотую медаль Королевского Географического общества Великобритании. Менее известна была другая сторона карьеры географа. Как и многие его коллеги, Юнкер сотрудничал с военно-картографической службой и, хотя до недавних пор интерес этого департамента к Африканскому континенту был весьма ограниченным, стоявшая за его спиной разведка Империи старалась не выпускать путешественника из виду. Получалось это не всегда — около года назад, Юнкер пропал где-то в Судане и лишь недавно объявился в Буганде, к западу от озера Виктория, или Виктория-Ньяза, как именовал его в своих записках русский путешественник. Но, так или иначе — доклад закончен, передан по назначению, и теперь следовало дожидаться, когда граф, ознакомившись с ним, примет меры, которые сочтёт необходимым. Какими они могут быть, Вениамин мог только гадать, а пока — у него имелось ещё одно незаконченное дело. Юлдашев, в принципе не делавший ничего случайно, не зря упомянул о Бёртоне — и Остелецкий, не дожидаясь предметных указаний, занялся петропавловским узником всерьёз. И вот, кажется, подошло время обобщить накопленные материалы, — и те, что были добыты полтора года назад, когда англичанина доставили на допрос и свежие, полученные совсем недавно, на днях, на конспиративной квартире, куда Бёртона возили в арестантской карете под охраной жандармов. Юлдашев, упомянув о своём интересе к узнику больше о нём не вспоминал. Но интуиция, шестое чувство, чуйка опытного аналитика говорили Вениамину: количество в полном соответствии с законами диалектики, сформулированными немцем Гегелем, вот-вот перейдёт в качество — и если не упустить этот момент, можно, как говорят игроки, сорвать банк. Иначе — недели, месяцы копания в мелочах без особой надежды на результат. И был ещё момент, который Остелецкий сознательно отодвигал на задний план. Случайная оговорка англичанина о некоем таинственном месте в самом сердце Чёрной Африки, которое он обнаружил во время одного из своих путешествий. Обнаружил — и скрыл от всех. Почему? Что там было такого, о чём узник не говорил, сразу замыкаясь в себе? И почему во время единственной оговорки он чуть ли не выкрикнул: «вы не понимаете! Это не для людей. И уж конечно — не для Британии, мне страшно подумать, как наши политики им распорядятся…» Тогда Вениамин отнёс эту странную откровенность на счёт нервного срыва, последовавшим за провалом в Басре и заключением в тюрьму, и более к ней не возвращался, откладывая на потом. Что ж, пожалуй, пришло время навести в этом вопросе ясность? Ладно, об этом он подумает завтра, а сейчас — можно отправиться домой, сварить глинтвейн, посидеть возле камина с книгой. Неделю назад из Англии прислали вышедшую недавно в лондонском издательстве повесть Роберта Стивенсона '«Странная история доктора Джекила и мистера Хайда», и Вениамину никак не удавалось выкроить для неё время. Книжица так и лежала неразрезанной на письменном столе рядом с чернильным прибором и серебряным, с рукояткой из слоновой кости, ножиком для бумаги. Предвкушая удовольствие от знакомства с новым творением знаменитого шотландца, Вениамин не заметил, как добрался домой — он снимал квартиру в доходном доме на Литейном, — и уже на лестнице столкнулся с посыльным в малиновой форменной фуражке. В полученном от него конверте была записка от Карла Греве — старый друг сообщал, что он уже несколько дней, как в Петербурге и предлагал встретиться для обсуждения некоего «прелюбопытного дельца»… [1] Из «Воспоминаний» Жюля Верна, 80-е годы XIX века. ---------- Глава пятая в которой барон Греве и его гость посещают зоосад, Вениамин Остелецкий обещает подумать, а узник Александровского равелина пытается не упасть духом. Слон взмахнул просторными лопухами ушей, поднял хобот, изогнутый на манер латинской буквы «S», и затрубил. Звук отразился от дощатых стен павильона тропических птиц и улетел в противоположную сторону, где над купами деревьев высился украшенный ангелом шпиль собора Петра и Павла. Зрители — а их перед слоновьим загоном набралось не меньше двух дюжин, — захлопали в ладоши, зазвенели восторженные детские крики. Мальчуган в коротеньких штанишках и матроске швырнул животному половину сдобной булки. Гостинец не долетел, зацепился за железные пики, увенчивающие решётку, но умное животное сняло его кончиком хобота и отправило в широченную розовую пасть. Толпа снова разразилась аплодисментами. — Бобо — так зовут слона — исключительно умён. — сообщил служитель зоосада, коренастый, рыжеволосый тип в форменной фуражке. — От роду ему два десятка лет — для слонов, можно сказать, молодость. Слона преподнёс в дар императору Александру Второму персидский эмир. Покойный государь отдал его в наш зоосад, а заодно и придумал ему имя. Так что, Бобо, можно сказать, царский крестник. А ещё — говорят, баснописец Крылов как раз про Бобо сочинил «Слона и моську»! — Лишний раз убеждаюсь, барон, какой замечательный город Санкт-Петербург. — заметил литератор. — такой прекрасный парк, да ещё и с зоосадом — чуть ли не в самом центре города! — Верно, Александровский парк разбит на бывшем гласисе Петропавловской крепости. — согласился Греве. — Правда, зоосад появился сравнительно недавно, около двадцати лет назад, и с тех пор это одно из любимых мест для прогулок петербуржцев, тех, что попроще. Знатная публика традиционно предпочитает Летний сад. С утра, отвезя Матвея (молодой человек квартировал в доходном доме на Екатерингофском, напротив казарм Гвардейского Флотского Экипажа), они решили побродить по городу. Пообедали в «Дононе», после чего, взяв извозчика, направились на Петербургский остров, в Александровский парк. — В Париже тоже есть зоосад. — сказал спутник барона. — Расположен он в городском ботаническом саду, который разбили в первой половине семнадцатого века лекари короля Людовика Тринадцатого. Сам зверинец открылся уже после Революции, в девяносто четвёртом, а обустроен в нынешнем виде уже при Императоре. Уточнять, что речь идёт о Наполеоне Бонапарте, он не стал — для истинного француза существует только один Император… — Но обитателям парижского зоосада очень не повезло. — продолжал свой рассказ литератор. — Когда пруссаки осадили столицу и подошли к концу запасы провианта, руководство зверинца объявило, что не в состоянии прокормить животных и стало предлагать их на мясо. В итоге в кастрюли парижан попали почти все звери, в том числе и два слона, Кастор и Поллукс. Владелец мясной лавки на бульваре Осман, приобрёл их за двадцать семь тысяч франков и недурно на этом заработал. За мясо со слоновьего тулова брали по сорок-сорок пять франков за фунт, а с других частей — от десяти до четырнадцати. — Солидно… — Греве обозначил ироническую усмешку. — А публика победнее ела бифштексы из обезьян и фрикасе из выдр и морских свинок? — Блюда из обитателей зоопарка подавались только в ресторанах для богатой публики. Парижская беднота ловила кошек, крыс и голубей. — Между прочим, офицеры «Рынды», на котором мы пришли в Кронштадт, тоже поучаствовали в пополнении этого зоосада, подарив ему белого медведя. — сообщил барон. — Случилось это года два назад — тогда наш общий знакомец Казанков ещё не командовал корветом. А сейчас… — он звякнул крышкой карманных часов. — простите, я ненадолго вас покину. Не успел вам сказать, у меня здесь назначена встреча. Это ненадолго, вряд ли больше четверти часа — а вы пока посмотрите на белого медведя, в Парижском зверинце таких нет… Вот, кстати, и мой друг — он, как всегда, точен, минута в минуту! И приветственно помахал свёрнутой в трубку газетой мужчине в форме флотского офицера, возникшему в противоположном конце аллеи. — Я в курсе, конечно, что наш с тобой, Гревочка, протеже увлёкся воздухоплаванием, и даже поспособствовал тому, чтобы он попал в Воздухоплавательное бюро к Ренару и Костовичу. Но я не представлял, что дело зашло так далеко! Двое друзей прогуливались по аллее вдоль загонов с антилопами и африканскими буйволами. Народу здесь было поменьше, чем на соседней аллее с обезьяньими вольерами, так что говорить можно было, не перекрикивая детский галдёж и верещание мартышек, выпрашивающих посетителей подачки. — А вот представь себе! — ответил барон. — Насколько я понял из его объяснений, довольно, надо сказать путаных — впрочем, я не виню его за это, парень был потрясён встречей с самим Жюлем Верном, — он сумел связать воедино изобретения двух своих наставников и добавить кое-что своё. Изюминку, деталь, которая как раз и позволяет рассчитывать на успех предприятия. А уж я постараюсь, чтобы сей прожект не остался на бумаге! Греве, как и Остелецкий ещё со времён восточного вояжа внимательно следили за судьбой Матвея. И не просто следили — Остелецкий помог молодому человеку поступить на механическое отделение Технологического института императора Николая Первого. Греве выплачивал ему стипендию от имени супруги, которую Матвей спас во время мятеж — тогда Камилла вместе с остатками экипажа французской канонерки оказалась заперта в горящем пакгаузе, окружённом осатаневшими от ярости аннамитами. Вчерашний гимназист на руках вынес беременную баронессу из здания, чем и заслужил вечную признательность четы Греве. Барон рассчитывал, что Матвей, закончив учёбу, поступит на службу в его пароходную компанию и сделает блестящую карьеру корабельного инженера, но Остелецкий поставил на этих замыслах крест, заявив, что талантливые инженеры нужны в России, и не только во флоте. И, похоже, не ошибся в оценке — добиться признания у таких мэтров воздухоплавания как Шарль Ренар и Огнеслав Костович (оба, помимо инженерных талантов отличались неуживчивыми характерами) было, ох, как непросто… — Да, именно это я и намерен сделать. — ответил на вопрос Вениамина барон. — Сколько превосходных идей так и остались на бумаге, поскольку не нашлось ни средств для их реализации, ни влиятельных покровителей, что в нашем благословенном отечестве ничуть не менее важно! Что касается денег — часть выделю я, ещё сколько-нибудь можно собрать по подписке. «Русский изобретатель и всемирно известный французский литератор собираются повторить путешествие, описанное в одном из его романов!» — на такое наша публика клюнет! Но всё же без поддержки военного ведомства не обойтись, это ты, надеюсь, понимаешь? — Конечно, понимаю. — согласился Остелецкий. — Тем более, что охтинское Воздухоплавательное бюро подчинено им, использовать его наработки, не получив на это официального разрешения не получится. Но тут я сложностей не предвижу. Меня волнует другое… Он умолк, и некоторое время друзья шли молча. Греве терпеливо ждал. — Хотелось бы убедиться, что это действительно серьёзный проект, а не фантазии вчерашнего гимназиста, начитавшегося мсье Жюля Верна? — заговорил наконец Вениамин. — Не подумай, я высоко ценю Матвея — он парень толковый, трудолюбивый, голова варит, дай бог всякому но… увлекающийся чересчур, что ли? — Это вообще свойственно молодости. — не стал спорить барон. — Вспомни себя в его возрасте. — Так-то оно так, только ты, Гревочка, конечно, человек опытный, много повидавший, но, уж извини, не инженер! Я тоже не силён в технике и инженерном деле. Как правильно оценить — толковая это идея или обыкновенное прожектёрство восторженного неофита от воздухоплавания? Если дело закончится пшиком — мы с тобой выставим себя форменными болванами. И для Матвея будет удар, после такого он может сломаться и забросить инженерное дело! Греве пожал плечами. — Думаю, ты его недооцениваешь — парень крепкий, не из тех, кто сдаётся после первой неудачи. Но ты прав: в воздухоплавательной науке мы с тобой профаны. А вот Серёжка Казанков, как я слышал, неплохо в ней разбирается, да и с техникой дружит, в отличие от нас, грешных. Кстати, он сейчас в Петербурге… — Да, я в курсе. — кивнул Остелецкий. — На днях встречались в Адмиралтействе, он приходил за новым назначением. Давай-ка, Гревочка, попросим Серёжку ознакомиться с проектом Матвея. Сугубо неофициально, разумеется — вроде как услышал что-то такое от тебя, и стало ему любопытно… Ну а по результатам этой, с позволения сказать, инспекции и будем решать. А я пока наведу кое-какие справки — наметилось тут некое совпадение интересов, надо всё хорошенько взвесить, обмозговать… Гомон на аллее усилился. Зеваки, посетители зоосада оторвались от клеток и вольер и смотрели в небо — там, на высоте сотни саженей над шпилем собора Петра и Павла выписывал широкую дугу аэростат. Под его бледно-жёлтым веретенообразным баллоном на едва видимых с такого расстояния сетках висела решётчатая балка, на конце которой неторопливо перемалывал воздух пропеллер с широкими лопастями. На боку баллона большими церковнославянскими буквами была сделана надпись: «Черномор». За аэростатом тянулся лёгкий дымок — он выходил их загнутой вниз и назад трубы и быстро таял в прозрачном петербургском воздухе. — Ну вот, дюша мой, и аргумент в пользу нашего с тобой протеже. — сказал Греве. — Это, конечно, далеко не тот аппарат, на котором он собирается перелететь через Африку — но паровая машина, как ты сам можешь убедиться, в наличии. Хочешь пари? Ставлю наилучшую гавану против пахитоски петербургской фабрики «Лафем», что Матвей сейчас на его борту? — Не хочу, жаль пахитоски. — отозвался с усмешкой Вениамин. — Умеешь ты, Гревочка, настоять на своём!.. Ключ проскрежетал, поворачиваясь в замке. Дверь камеры — низкая, дубовая, вся усаженная шляпками кованых железных гвоздей, распахнулась. — Проходи, номер семнадцатый! …и с таким же скрежетом захлопнулась за спиной. Получасовая прогулка во внутреннем дворике равелина осталась позади; на дощатом привинченном к полу столе дымил обед. Арестант номер семнадцать присел к столу, но есть не стал — отодвинул оловянную миску в сторону, поднялся и шагнул на середину камеры. Выпрямился, сделал несколько наклонов, отвёл назад до хруста в плечах согнутые в локтях руки — и несколько раз повторил эти движения, сопровождая их резкими поворотами торса. Вправо-влево. Вправо-влево. Потом — семь шагов от окна до двери и ещё семь от двери до окна. И снова — вправо-влево, семь к двери, семь к окну… И снова. И опять. И ещё. Он остановился, помотал головой из стороны в сторону, потом тряхнул снизу вверх, зажмурился и открыл глаза: перед взглядом ними расплывались красные, синие, зеленые круги. Гимнастика освежила, рассеяла, но напряжение, словно гвоздь, вбитое в макушку, никак не хотело отпустить. Лёг, закрыв глаза, глубоко, ровно дыша, пробовал даже считать до ста — нет, сон не шёл. Он вставал, ходил по камере, возвращался на койку, накрывался с головой тощим суконным одеялом, ворочался, вздыхал, порой забывался на мгновение, но тут же, вскидывался, растревоженный каким-то непереносимым видением, пытался вспомнить детали увиденного — и не мог, цепляя памятью мостовую в зарешеченном окошке арестантской кареты, кожаную с острием на макушке каску жандарма-конвоира, давящие, обитые снаружи железом стенки… Потом отходил от полусонных видений — и обнаруживал себя в той же глухой замкнутости, каменной, сводчатой, давящей тяжестью низкого потолка — словно на дне огромного потайного сундука, закрытого на сотню замков, заколоченного тысячей гвоздей и обмотанного для верности ржавыми цепями со звеньями, разменом с суповую тарелку. Шальная мысль о побеге, пришедшая в голову во время недавней поездки на допрос, никак не отпускала — не давала покоя, сушила мозг, сосала, подобно поселившейся под порогом кикиморе (чуждый, не вполне понятный образ, позаимствованный из прочитанной недавно книжицы на русском языке), сердце. Разумом арестант понимал и тысячу раз повторил себе, что затея эта обречена на провал, и даже в том невозможном случае, если он сумет вырваться на волю — бежать всё равно некуда. Он смог бы затеряться на Востоке, в Индии, даже в Африке — особенно в Африке! — но не в этой огромной северной стране, где всё незнакомо, всё чуждо, всё враждебно… Он сел на койке, выпрямился, помотал головой. Несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, уселся, сложив ноги по-турецки, закрыл глаза и принялся повторять про себя слова: «… можно ли мысленно измерить ширь пустоты восточного пространства? — Нет, о Превосходнейший в мире. — А ширь пустоты южного, западного, северного пространства, пустоты пространства со всех четырёх промежуточных сторон, пространства верхнего и нижнего — можно ли мысленно измерить? — Нет, о Превосходнейший в мире. — А можно ли распознать Так Приходящего по телесному образу? — Нет, о Превосходнейший в мире, нельзя по телесному образу распознать Так Приходящего. — И по какой причине? — То, о чем Так Приходящий проповедовал как о телесном образе, не есть телесный образ…» Он не был буддистом, как не был мусульманином, христианином или приверженцем любого религиозного учения, — но именно алмазная сутра всегда приносила ему если не утешение, то хотя бы успокоение… в котором он сейчас нуждался сильнее всего. Ведь беспокойство, которому нельзя дать выход вовне, есть первый шаг к отчаянию; отчаяние же подтачивает волю, лишает надежды, губя узника вернее, чем любые тяготы заключения. И если он действительно намерен вырваться из этих опостылевших стен — нельзя позволить себе раскисать. Шанс обязательно представится, а уж сумеет ли он его распознать, обратить к своей пользе — зависит только от него самого. ---------- Глава шестая в которой Матвей даёт пояснения, барон Греве испытывает неловкость, а граф Юлдашев принимает решение. Охтинские Адмиралтейские верфи размешались на левом берегу Большой Невы, в самом устье, со времён Петра Великого. Позже, при Александре Благословенном их перенесли на Галерный двор, продав освободившуюся землю под застройку. Из прежних сооружений сохранились лишь три старых эллинга, самый большой из которых и выделили вновь созданному Воздухоплавательному Бюро. Перед этим эллингом и вылез из извозчичьей пролётки капитан второго ранга Казанков, приехавший сюда по просьбе своего старинного друга барона Греве — с инспекцией, как тот выразился, сопроводив это казённое словечко многозначительной ухмылкой. Ну что ж, с инспекцией так с инспекцией — Серёже не впервой было осматривать строящиеся суда. Смущало, что на этот раз судно воздушное — с подобными диковинками он имел дело один-единственный раз, когда в джунглях Тонкина поднял на воздух ангар с управляемым аэростатом французского инженера Поля Ренара. Точнее, сделал это его подопечный, московский гимназист Матвей Анисимов, который сейчас встречал своего бывшего командира у ворот эллинга. Что касается инженера Ренара, то он, будучи одним из руководителей Воздухоплавательного бюро, наверняка пребывал где-то поблизости. Стоящий на часах усатый кондуктор в бескозырке с ленточкой Гвардейского Экипажа посмотрел на визитёра с подозрением, но пропуск спрашивать не стал: во-первых, цельный капитан второго ранга с Георгиевским крестом на шинели, а во вторых — раз встречает его здешний сотрудник в форменном кителе, то, значит, так и нужно. Так что часовой браво взял под караул и проводил гостя настороженным взглядом. Оно конечно, начальству виднее — но вдруг визитёр вздумает курить в эллинге? На этот счёт у кондуктора имелось строжайшее предписание от инженера Костовича, начальника бюро: выталкивать нарушителя взашей, невзирая на чины и звания. Эллинг, отведённый для постройки воздушных судов был изнутри пуст, огромен и гулок. Помещавшийся здесь ранее постройки «Черномор» сейчас висел над лётным полем, в четверти версты от эллинга, болтаясь у причальной мачты на сыром балтийском ветру, словно жестяной флюгер на крыше лютеранской кирхи. Освободившийся после его постройки стапель был уже наполовину разобран; в глубине ангара громоздились какие-то бочки, трубы, железные ящики и огромные, на семь вёдер, стеклянные бутыли, помещённые в плетёные высокие корзины — от всей этой свалки остро пахло кислотой. 'Газодобывательная станция, — догадался Казанков. — здесь, надо полагать, получали водород для наполнения аэростата, для чего обрабатывали разбавленной серной кислотой железные опилки. Реакция протекала в особых ящиках, выложенных изнутри керамическим кирпичом — такой процесс использовал ещё в шестнадцатом веке великий Парацельс, первым выделивший водород, а подробно описал эту реакцию столетием спустя английский химик Роберт Бойль. Сергей, интересовавшийся химией ещё в Морском Корпусе, хорошо представлял себе процесс производства лёгкого газа. И теперь удивлялся: как руководство Воздухоплавательного Бюро решилось разместить взрывоопасное производство в эллинге, где и без того много горючих материалов? Вот, к примеру, балки, выгнутые по шаблону шпангоуты — явно части некоей конструкции изготовленные из… нет, не из обычной древесины, а из какого-то странного, похожего на дерево материала, обладающего ярко выраженной слоистой структурой. — Это арборит. — пояснил Матвей, перехвативший взгляд гостя. — Он состоит из слоёв шпона, проклеенных под прессом клеем особого состава. Изобретение серба Огнеслава Костовича, начальника Воздухоплавательного бюро. Арборит он придумал несколько лет назад, даже фабрику открыл здесь, в Петербурге — на ней делают из арборита бочки, ящики, сундуки, разборные домики, части рангоута для морских судов. Для воздухоплавания просто находка: лёгкий, прочный, практически не гниёт, да и деталь можно изготовить любой, самой сложной формы. Сейчас мы делаем из арборита станину паровика для «Охтинского сокола» — там пока стоит обычная, из клёпаного железа. Да, забыл сказать — арборит почти не горюч, это тоже важно… — И что же, вы собираетесь сделать из этого арборита гондолу своего дирижабля? — Да, в форме лодки. — подтвердил догадку моряка Матвей. — Если придётся садиться на воду — достаточно будет обрубить сетки, крепящие гондолу, и можно плыть! Гондола-лодка состоит из двух частей: в передней команда с пассажирами, припасы, приборы и инструменты, а в задней — паровая машина и топливо. При аварийной посадке на воду эти части можно отделить одну от другой, чтобы избавиться от мертвого груза, в который с этого момента превратится паровик. Конструкция воздушного корабля вообще такова, что во время полёта можно избавляться от отдельных его частей. К этой мере придётся прибегнуть в случае непредвиденно высоких потерь водорода — сбросить, к примеру, паровик и продолжить полёт по воле ветра, полагаясь на балласт и выпускной клапан. — Как это делали доктор Фергюсон и его спутники. — сказал Казанков. — Или герои другого романа мсье Жюля Верна, «Таинственный остров», там тоже фигурирует воздушный шар, Там, помнится, когда закончился балласт, воздухоплаватели обрезали сетки и сбросили в океан корзину своего шара… — Именно так, Сергей Ильич. — подтвердил Матвей. — Только в нашем случае, подобные меры, хотя и являются крайними, но всё же предусмотрены конструкцией — а значит, и связаны с куда меньшим риском. Казанков подошёл к большим листам, развешанным на одной из стен эллинга. Листы были покрыты чертежами и схемами, испещрены карандашными пометками — видно было, что здесь много работают, обсуждают новые идеи, отбрасывают негодные и переходят к следующим, тоже испытывая их на прочность. — Значит, ваш аэростат будет оснащён паровым двигателем? — Мы предпочитаем пользоваться термином «дирижабль» — французский термин, с подачи мсье Ренара. Что до двигателя — да, мой проект подразумевает именно паровую установку. — Насколько мне известно, аппарат Ренара под названием «La France», тот, что впервые в истории воздухоплавания совершил полёт по замкнутому маршруту, был оснащён электрическим мотором. И на том, корабле, который мы с вами сожгли в Тонкине, тоже стоял электромотор, питающийся от гальванических батарей. Почему же вы отказались от проверенного решения? Молодой человек пожал плечами. — Ну, не я один. На «Охтинском соколе» тоже стоит паровик — пока опытная установка, с массой конструктивных недочётов, над ней ещё работать и работать… Что до электрических моторов — то тут два соображения, одно главное, другое… тоже главное. — Тяжесть батарей? — понимающе сощурился Казанков. — Да, весят они изрядно да и заряда хватает ненадолго. Можно, конечно, взять с собой химикаты для перезарядки — но такого запаса надолго не хватит. Собственно, это и есть первое соображение; второе же заключается в том, что я намереваюсь использовать водорода, а не светильный газ, как в дирижабле мсье Ренара или «Охтинском соколе». Водород в смеси с воздухом крайне взрывоопасен, а где электричество — там и искры! — Можно подумать, от топки котла нет искр! — моряк покачал головой. — Видели, как по ночам из пароходной трубы искры летят? Чисто фейерверк! — Ну, это, Сергей Ильич, вопрос решаемый. — Матвей явно ожидал этого вопроса. — Трубу можно вывести под гондолу и назад, чтобы набегающий поток воздуха сносил искры, поставить гаситель… Эти способы опробованы на «Охтинском соколе» — он ведь тоже наполнен водородом, но, как видите, пока что не сгорел. А паровик, хоть и весит изрядно, позволяет использовать подножное, так сказать, топливо. — Да-да, деревянные чурки и масло. — кивнул Казанков. — Помню, читал ваш доклад. — Но вы вот что скажите, Матвей: составляя этот проект, вы вдохновлялись романом «Пять недель на воздушном шаре»? Матвей насупился. — Я этого и не скрывал, наоборот… — Нет-нет, я не имею в виду, что вы заимствовали чужую идею! — поспешил добавить Сергей. В самом деле, а вдруг парень решит, что его подозревают в банальном плагиате? — Если память мне не изменяет, книжный доктор Фергюсон изобрёл приспособление, избавлявшее его от необходимости выпускать газ или сбрасывать балласт при изменении высоты, что и позволило совершить такой дальний перелёт. А ещё у его воздушного шара была двойная оболочка, уж не помню, зачем… Объясните — как вы намерены избежать потерь лёгкого газа? Ведь не тащить же, подобно героям романа, газодобывательную установку с собой? — О нет, разумеется, нет! — Матвей замотал головой. — Здесь своя система управления по высоте. Вот, изволите видеть… Он подвёл собеседника к одному из листов с чертежами. — Вы давеча упомянули, что в воздушном шаре, описанном в романе, двойная оболочка — одна внутри другой. Так вот, в моём дирижабле внутри общей оболочки — я называю её несущей — помещается не одна, а целых шесть емкостей с водородом. Именно они создают подъёмную силу; несущая же оболочка натянута на лёгкий каркас из бамбука и арборита. Но есть один нюанс: при движении воздушный корабль встречает сопротивление воздуха, и чтобы нормально управляться, должен сохранять неизменною свою форму. Но наполняющий его газ от перемен температуры и давления окружающего воздуха изменяет свой объем, и поэтому при уменьшении температуры и снижении аппарата аэростата газ сжимается, а на оболочке появляются складки. А теперь взгляните сюда… И он ткнул карандашом в чертёж. — При испытании «Охтинского сокола» мы столкнулись с тем что даже такая каркасная конструкция не вполне обеспечивает неизменность формы. И решили разместить внутри несущей оболочки дополнительные газовые мешки, но не с водородом, а с обычным воздухом. Нагнетая в них давление, несколько превышающее давление в водородных мешках, мы как бы поддавливаем последние, вынуждая оболочку сохранять форму. Но оказалось, что таким образом можно менять и подъёмную силу! Уменьшая объём мешков с водородом на некоторую величину… — … вы тем самым уменьшаете и подъёмную силу, как если бы выпустили наружу тот же объём газа! — закончил Казанков. — Корабль пойдёт вниз, но вы при этом не потеряете ни единой молекулы водорода! А чтобы прекратить спуск и зависнуть на одной высоте, или даже начать подъём — достаточно просто сбросить давление из воздушных баллонов. — Мы называем их «баллонеты». Баллоны — это мешки с водородом, а эти, вспомогательные — баллонеты. — Превосходное изобретение! — Казанков изучал чертёж с откровенным восхищением — Хотел бы я знать, кто его автор? Матвей скромно потупился. «Значит, это его… — понял моряк. — Решительно, не ошиблись мы в этом парне, нет, не ошиблись…» — Но это ещё не всё. — добавил молодой человек, справившись со смущением. — Мы пропускем подаваемый в баллонеты воздух через трубы, вмонтированные в паровой котёл; таким образом, он поступает в баллонеты нагретым. От него, в свою очередь, нагревается и газ в несущих баллонах, что так же добавляет подъёмной силы. В общем, — закончил он, — всё в точности, как описано в романе мсье Жюля Верна, только без опасных и ненадёжных водородных горелок и гальванических газодобывательных устройств. Ну и воздушные рули, вот эти… — он указал карандашом на перепончатые плавники по бокам от корпуса, — позволяют до некоторой степени менять высоту. Правда, для этого корабль должен двигаться с определённой скоростью, а это расход топлива… Таким образом, у экипажа дирижабля будет достаточно инструментов, чтобы изменять высоту полёта, не прибегая к сбросу балласта и потере газа. Хотя и балласт предусмотрен — он вот в этих мешках, по бокам гондолы. — Песок? — спросил Казанков. Замысел Матвея нравился ему всё больше. — Можно и песок. Но я полагаю, что лучше использовать обыкновенную воду. Набрать её можно будет в любом водоёме, и использовать как для парового котла, так и для питья, приготовления пищи и нужд гигиены. Дирижабль ведь будет подолгу находиться в воздухе, а значит, следует подумать об удобствах для экипажа! — Да, это разумно. — согласился Казанков. — Вижу, вы всё предусмотрели. Тогда ещё вопрос — вы сказали, что водородных баллонов в вашем корабле будет семь? — Шесть. — … и ещё шесть баллонетов? Матвей мотнул головой. — Нет, только четыре. Те баллоны, что расположены в заострённых оконечностях, без них. — Хорошо, значит шесть баллонов, четыре баллонета — моряк перечислял, загибая пальцы на руках. — Всего, значит, десять, плюс внешняя оболочка. Если не секрет, из какого материала вы собираетесь всё это изготавливать? — О, это самое простое! — молодой человек явно обрадовался вопросу. — Для газовых мешков «Охтинского сокола» мы взяли материал, называемый бодрюш — его получают из обработанных особым способом коровьих кишок. Бодрюш обладает незаменимыми для воздухоплавания свойствами: он слабо проницаем для газов, прочен, эластичен и при этом чрезвычайно лёгок. Будучи увлажнёнными и прижатыми друг к другу, слои бодрюша слипаются намертво без всякого клея — да так, что стык не уступает целому ни по прочности, ни по газонепроницаемости. Газовые мешки 'Охтинского склеены из семи слоёв бодрюша и до сих пор утечек газа из разрывов не наблюдалось! — Откуда же вы взяли этот бодрюш? — спросил Казанков. — Только не говорите, что тоже изобрели, как эти ваши баллонеты, всё равно не поверю! — Не буду. — улыбнулся Матвей. — На самом деле он известен давным-давно, чуть ли не со времён древнего Рима. До сих пор бодрюш применялся в производстве тончайшей золотой фольги, так называемого сусального золота. Тонко раскатанное листовое золото нарезалось на прямоугольные кусочки, каждый из которых прокладывался слоем бодрюша Получившиеся «листки» собирали в своего рода книжки, заворачивали в ткань и подолгу колотили по ней молотком. Плёнки бодрюша смягчали удары, не давали золоту рваться — и в итоге получалось то самое сусальное золото, которое применяют в своём ремесле ювелиры и иконописцы. Кроме того, бодрюш используют парфюмеры — его животная мембрана служит превосходным уплотнением для крышечек флаконов, не позволяя духам выветриваться, теряя аромат, и подолгу сохранять свежесть… — Право же? — удивился Казанков. — Не знал, не знал… Но бог с ними, с парфюмерами, тем более, что им и нужны-то крошечные кусочки. У вас же дело совсем другое — к примеру, сколько бурёнок надо забить, чтобы выклеить из их кишок один-единственный баллон? — Полагаю, не меньше нескольких тысяч голов. — Матвей вздохнул, словно сожалея, что ради его проекта придётся погубить столько ни в чём не повинных животных. — Но ведь их так и так отправят на мясо? — Несомненно. — подтвердил с усмешкой моряк. — Так что тут ваша совесть может быть спокойна, юноша. Тогда ещё вопрос: как устроен гаситель искр на трубе паровика? Ведь это, согласитесь, весьма важная часть конструкции?.. Греве нечасто приходилось встречаться с графом Юлдашевым — разве что на сугубо официальных мероприятиях. Зато заочно они были знакомы давным-давно: барон участвовал в нескольких головоломных операциях департамента военно-морской разведки; граф же в свою очередь изучил его настолько хорошо, насколько это вообще возможно без личного знакомства. Но вот так, лицом к лицу, в одном помещении — в данном случае это был кабинет Юлдашева на втором этаже левого крыла здания Адмиралтейства — они сталкивались впервые. Кроме Греве и хозяина кабинета, здесь присутствовал и Остелецкий, облачённый, по случаю визита в родной департамент в форму капитана по Адмиралтейству. Все трое сидели вокруг круглого столика, на котором исходил паром самовар, окружённый блюдцами с бубликами и бисквитами. Граф налил в чашку китайского фарфора кипятка, добавил заварки из пузатого чайника и пододвинул гостю. — Прошу, Карл Вильгельмыч, угощайтесь. Бублики свежайшие, только от Флиппова, с Невского, ещё горячие… Греве благодарно кивнул и завладел большим, действительно, горячим бубликом. Он давно привык, к тому, как русские собеседники и сослуживцы коверкают его имя-отчество — отца его звали Вильгельм, а второе имя, «Густав», добавили, как это принято в Германии, в честь одного из близких родственников. А вот Юлдашев такой ошибки не сделал, и это приятно удивило барона. Надо сказать, что чувствовал он себя… не то, что неловко, но слегка не в своей тарелке. Привыкший к общению с родовой бельгийской, французской, латиноамериканской и всякой иной аристократией, Греве робел в присутствии руководителя одной из самых закрытых в мире секретных служб. К тому же, он чувствовал себя до некоторой степени обязанным Юлдашеву — это по его приказу Остелецкий с напарником вырвали беременную баронессу из лап похитителей. То, что Камилла сама устроила этот побег, заколов одного из тюремщиков китайской шпилькой для волос, роли не играло[1]. Сейчас ситуация была иной — не граф использовал Греве в своих комбинациях, а сам он рассчитывал на поддержку Юлдашева в реализации своих идей. Тем не менее, барона не отпускала мысль, что это лишь часть некоего хитроумного замысла, где ему самому отведена в роль — и далеко не факт, что главная. Остелецкий — он сидел напротив барона, сбоку от Юлдашева — сделал глоток из чашки. — По нашей с бароном просьбе капитан второго ранга Казанков изучил проект Анисимова. И уверяет, что тот составлен грамотно и вполне может быть реализован имеющимися средствами. — Казанков? — Юлдашев озадаченно нахмурился. — Да, припоминаю…. Это ведь он должен возглавить отряд кораблей, отправляющийся с дипломатической миссией на Занзибар? Вениамин едва успел спрятать усмешку — чтобы Юлдашев забыл фамилию человека, игравшего столь значительную роль в нескольких его операциях? Впрочем, если патрону угодно изображать забывчивость — что ж, наверняка к этому имеются веские основания… — Да, он самый. Исключительно грамотный офицер, и в технике, в отличие от нас с бароном разбирается превосходно. — Поэтому мы его и попросили ознакомиться с проектом. — добавил Греве. — А что же не пригласили его сюда? Сам бы всё и изложил… — Я хотел, но не вышло. Серёжа… — Вениамин бросил взгляд на кабинетные часы в дубовом футляре в виде готической башенки, — Сергей Ильич сегодня утром отбыл в Кронштадт — какие-то неотложные дела на корвете. — Ясно. — Юлдашев кивнул. — Что ж, может оно и к лучшему. На первоначальном этапе не стоит предавать эту затею широкой огласке. Позже и он, конечно, всё узнает, но пока воздержимся. Приятели обменялись короткими взглядами. — Это значит, граф, что вы готовы поддержать наше начинание? — осторожно осведомился Греве. — Да, пожалуй, что и готов. — Юлдашев согласно кивнул. — Надо, конечно, ещё раз всё проверить, обдумать хорошенько, спланировать, но мне уже теперь ясно, что для России это чрезвычайно полезно — особенно, если военное ведомство останется в стороне. Флотское, кстати, тоже. Вообще, неплохо, чтобы всё это выглядело как частная, сугубо гражданская инициатива. Остелецкий удивлённо выпрямился в кресле. Греве отреагировал живее — поперхнулся и едва не пролил на стол кипяток, которым доливал из самовара свою чашку. — Но как же это возможно? — спросил Вениамин. — Единственное место, где можно построить дирижабль — охтинская воздухоплавательная верфь, а она числится за Адмиралтейством. — С Адмиралтейство я вопрос улажу. — сказал граф.- Организуем продажу эллинга вместе с оборудованием частному лицу. А ещё лучше создать общество по реализации проекта — я помогу подобрать для него высокопоставленных покровителей. Это общество и выкупит у Адмиралтейство имущество, а заодно, наймёт на работу всех, кого нужно. — Полагаю, стоит ограничиться автором проекта Матвеем Анисимовым и мсье Ренаром — он лучше других справится с организацией строительства. Господин Костович пусть остаётся на своей нынешней должности. Юлдашев, подумав немного, кивнул. — Согласен с вами, Вениамин Палыч. До завершения работ Воздухоплавательное бюро можно перевести в другое место, а позже веронёте ему и верфь, и эллинг. Флот, таким образом, получает готовое подразделение с подготовленными работниками, и сможет на этой основе развивать воздухоплавательное направление. — Если всё пройдёт как задумано, и барон со своими спутниками добьются цели. — добавил Остелецкий. Греве поглядел на друга с недоумением — мол, неужели сомневаешься? — Разумеется, если всё пройдёт, как задумано. — повторил за Вениамином граф. — Что ж, господа, будем считать, что мы пришли к согласию. Остаётся вопрос денег — насколько я понимаю, затея весьма дорогостоящая? Греве снова покосился на Остелецкого. Тот ободряюще улыбнулся в ответ. — Я готов покрыть часть суммы из собственных средств. — осторожно сказал барон. — Скажем, треть. Но целиком её мне не потянуть. Юлдашев пожал плечами. — Не вижу сложностей. Вновь созданное общество объявит о сборе денег по подписке. Советую сделать это в каком-нибудь известном месте — скажем, в Императорском Географическом обществе. Наверняка это вызовет повышенный интерес к вашему начинанию, а я со своей стороны позабочусь, чтобы жертвователей было побольше. — Мсье Жюль Верн может устроить сбор средств и во Франции. Не сомневаюсь, когда будет объявлено о цели нашего начинания, деньги потекут рекой! — Не могу разделить вашей уверенности, Карл Вильгельмович. Французы — народ скуповатый, прижимистый. И вообще, желательно, чтобы проект был чисто русским — и дирижабль, и деньги и всё остальное. Греве растерялся. — Но как же мсье Жюль Верн? Я рассчитывал, что он полетит с нами… — Без него, конечно, не обойтись. — согласился граф. — Скажу больше: хорошо бы подобрать ещё одного француза, желательно, живущего у нас или тесно связанного с Россией. — Смешанный франко-русский экипаж? — уточнил Вениамин. — Вот именно. Тем самым мы, с одной стороны, продемонстрируем уважение к Франции, а с другой — покажем, что такие предприятия по плечу только России, раз уж иностранных денег в проекте не будет ни сантима… Остелецкий помолчал, что-то про себя прикидывая. — Что ж, граф, пожалуй, у меня есть вариант. Обдумаю. — Тогда можно считать, что мы обо всём договорились, господа. — Юлдашев встал, давая понять, что разговор подошёл к концу. Его собеседники торопливо повскакивали с кресел, причём барон едва не опрокинул своё. Юлдашев слегка усмехнулся — правой стороной лица, обращённой к Вениамину. — А сейчас — извините, барон, у нас с вашим другом Павловичем есть ещё несколько вопросов…. — Да-да, разумеется…. — заторопился Греве. — Венеч… господин капитан, встретимся за ужином у «Палкина», как договаривались… Когда дверь за бароном затворилась — было слышно, как щёлкнул в приёмной каблуками провожавший его адъютант, — Юлдашев повернулся к Остелецкому. — Скажите, Вениамин Павлович, вам когда в последний раз говорили, что вы сумасшедший? Если давно — то я, так и быть, восполню это упущение. — Сумасшедший? — Остелецкий, прекрасно понявший, что имеет в виду его патрон, состроил недоумённую физиономию. — Вы, вероятно, о перелёте через Африку? Согласен, идея несколько экстравагантная, но вы же, как я понял, её поддержали? — Не валяйте дурака, прошу вас! — граф поморщился. — Конечно, поддержал, и буду поддерживать впредь! Я говорю сейчас не о перелёте, а о вашей идиотской затее с Бёртоном! Давайте-ка прямо сейчас излагайте всё по пунктам, в подробностях — и постарайтесь быть поубедительнее, а то мне, в самом деле, придётся отправить вас в дом скорби прямо из этого кабинета! [1] Это события подробно описаны в пятой книге цикла, «Здесь водятся драконы». ---------- Глава седьмая в которой «Рында» покидает Кронштадт, барон Греве прогуливается по Елисейским полям, а ротмистр Кухарев получает телеграмму. От Моонзундского архипелага, с далёкого Готланда, со стороны Датских проливов наползали на Финский залив серо-свинцовые тучи. Задувающий с зюйд-веста ветер то и дело приносил дождевые шквалы — погода портилась, но это, похоже, ничуть не мешало шеренге низких кораблей, маячащих на фоне далёкого берега. Короткая, злая волна, обычная для Финского залива, барабанила в правую скулу «Рынды» — корвет, покинув Кронштадт, шёл к весту на экономических семи с половиной узлах, имея на правом траверзе скалистые острова, называемые «Волчьими шхерами». Оттуда, с серых гранитных верков Свеаборгской морской крепости глядели в залив тяжёлые крупповские пушки. — Отряд мониторов. — определил Казанков, опустив бинокль. — всю зиму простояли в Гельсингфорсе и вот, вышли на учения. — Вы ведь, Сергей Ильич, когда-то служили на одном из них? — осведомился стоящий рядом на мостике офицер. Его плечи, как и плечи командира, украшали погоны капитана второго ранга. — Да, на «Стрельце». — подтвердил Сергей. — Он там, в ордере отсюда не разобрать… Знаете, у меня служба началась с такого вот весеннего выхода, чуть ли не первого в навигацию семьдесят седьмого года. Помнится, я тогда прямо с поезда взял извозчика и поспешил в гавань. Едва успел — 'Стрелец уже собрался отваливать, даже сходни убрали. В кармане у меня лежало назначение на монитор и я, зелёный мичманец, только что из Морского Корпуса, ужасно переживал, что уйдут без меня. Стыдно было до слёз, что опоздаю, как гимназист, проспавший начало уроков… От башни корабля, возглавлявшего колонну, отделилось облако плотного белого дыма; спустя несколько секунд до мостика корвета донёсся гулкий сдвоенный удар. Сергей вскинул бинокль — возле щита-мишени, едва заметного в низких волнах, вскинулись два пенных водяных столба. — Практическими кроют — прокомментировал он. — А хорошо легло, считай, накрытие… Сейчас и другие подключатся! Подтверждая его слова, громыхнул башенным калибром второй монитор, за ним третий. Между залпами следовали полуминутные интервалы — артиллеристам нужно было рассмотреть, как легли снаряды и внести поправки в прицел. — Головным «Единорог»! — крикнул стоящий на крыле мостика сигнальный кондуктор. За ним мателотами «Перун», «Тифон», «Латник», «Колдун». Замыкает ордер «Стрелец»! Канонада не стихала — девятидюймовые чугунные болванки практических снарядов раз за разом поднимали фонтаны грязной, смешанной с илом воды — глубины под берегом, где покачивался на якоре плот с парусиновым щитом-мишенью, были невелики. Последним отзалпировал «Стрелец», но вместо того, чтобы продолжать стрельбу, мониторная шеренга умолкла. На мачты поползли сигнальные флажки — отряд приветствовал полоскавшийся под гафелем «Рынды» вымпел члена царствующего дома, того самого капитана второго ранга, что беседовал с Казанковым. Великий князь состоял на корвете в должности вахтенного начальника, что должно было до некоторой степени замаскировать его участие в предстоящей дипломатической миссии. Впрочем, особых иллюзий на этот счёт никто не испытывал — газетчики, что наши, российские, что заграничные народ ушлый и наверняка уже обо всём пронюхали. — Вы ведь были в бою при Свеаборге? — осведомился Великий князь. — Я изучил рапорты всех участников, читал даже показания пленных англичан с захваченных кораблей. Славное было дело! — Вам тоже есть, чем похвастаться. — заметил Казанков. Мы всю кампанию семьдесят седьмого года простояли в Гельсингфорсе, в ожидании событий — а вы-то были в самом пекле! Это же вы у Силистрии, препятствуя переправе османов через Дунай, пустили брандеры на турецкий пароход? — Да, было такое. — Великий князь кивнул. Было видно, что упоминание о былых подвигах ему польстило. — Крепко мы тогда крепко всыпали османам… И скосил взгляд на левую сторону груди, где на чёрно-оранжевой колодке красовался белый эмалевый крестик — знак ордена Святого Георгия четвёртой степени, пожалованный за дунайское дело. Награда была вполне заслуженной, и это было хорошо известно Казанкову, как и всем флотским офицерам. — В кампанию семьдесят седьмого балтийцам и оставалось, что ждать. — продолжал Великий князь. — Зато в следующем, семьдесят восьмом, вы отличились. За полгода из мичманов в командиры корабля — не каждому такое выпадает! — Во время войны офицеры быстро растут в чинах, но это не всегда повод для радости. — кавторанг нахмурился, вспоминая что-то не слишком приятное. — В первом же бою на Северном фарватере Кронштадта нам крепко досталось. Командир «Стрельца», Иван Фёдорович Повалишин был ранен, офицеры почти все вышли из строя, вот мне и пришлось принять командование. Но мы-то ещё ничего, а «Колдун» и вовсе затонул, пришлось снимать с него экипаж. Потом монитор подняли и отремонтировали — на Южном фарватере сплошь мели, вода едва-едва палубу покрыла, — но в боевых действиях он более не участвовал. — В ту кампанию всего были потеряны два «американца»? — спросил Великий князь. «Американцами» называли десять однобашенных броненосных лодок (так официально именовались мониторы), построенных в ещё в первой половине шестидесятых по проекту американского инженера Эриксона. — Да, при Кронштадте потонул «Вещун» — в ночном бою на Южном фарватере ему всадила пару мин Уайтхеда в борт британская торпедная лодка «Везувий». А позже, при Свеаборге погибла «Лава». На отходе к крепости снаряд с британского броненосца «Нептун» сбил трубу, скорость упала. Подбитый монитор отстал от ордера и, заплутав в наступившей темноте, выскочил на минную банку. Два взрыва под днищем отправили «Лаву» на дно вместе со всей командой из пятидесяти восьми человек. — Да, свеаборгская виктория дорого встала балтийцам. — вздохнул Великий князь. — Кроме «Лавы» мы тогда потеряли «Лазарева», «Грейга», «Русалку». «Смерч» тоже сильно побило, и не выкинься он на песчаную отмель у самых крепостных верков, наверняка бы утоп. — Англичанам она обошлась гораздо дороже. — ответил Казанков, упрямо наклонив голову. — И дело даже не в потерянных броненосцах: сдача в плен целой эскадры — такого позора Королевский флот давненько не переживал! — И это было только начало! Фиаско при Александрии, захват английских броненосцев в Мраморном море, оглушительный александрийский разгром — и там, и там кроме турок, ставших в одночасье союзниками России, отличились и наши моряки![1] — Мой однокашник по Корпусу Вениамин Остелецкий был при Александрии лейтенантом на захваченном у англичан «Хотспуре». После гибели командира он принял корабль и продолжил вести бой, причём весьма успешно — протаранил и пустил на дно британский броненосец «Инфлексибл»! — Да, подобная тактика — сближение с артиллерийским огнём по курсу и завершающий таранный удар тараном с разгону, — оказалась на весьма результативной. — согласился с Казанковым Великий князь. — А ведь сколько было скептиков! Всё рассуждали: архаика, устаревший тактический приём, давно пора сдать в архив опыт Лиссы… А вот поди ж ты — и не устарело и результаты даёт превосходные! Вот и слушай тех горе-теоретиков… Он поднял к глазам бинокль, разглядывая шеренгу мониторов, дымящую на подветренной раковине «Рынды». — Я слышал, Константин Константинович, что вы намереваетесь перевестись в сухопутное ведомство? — спросил Казанков. О том, что намерения эти, если верить слухам, вызваны пошатнувшимся здоровьем, он, разумеется не упомянул. Раз уж придворные медики сочли, что дальний океанский переход не пойдёт тому во вред — что ж, значит так тому и быть. — Были такие планы. — подтвердил Великий князь. — Но вот, пришлось на некоторое время сохранить верность морской службе. Честно говоря, я даже рад этому обстоятельству — я ведь давно уже не был в океане. В последний раз ещё перед войной, когда я на фрегате «Светлана» посетил Североамериканские Штаты в составе отряда адмирала Бутакова. Помнится, тогда президент Хейс дал торжественный обед в честь нас с кузеном Алексеем… Великий Князь Алексей Александрович, четвёртый сын Александра Второго и императрицы Марии Фёдоровны, возглавлял в чине генерал-адмирала Морское ведомство Российской Империи. — Что ж, теперь вы сможете наверстать это упущение. — сказал Казанков. — А сейчас — давайте-ка поторопимся. Сами видите: ветер заходит к зюйду, крепчает, прижимая нас к финскому берегу. Хорошо бы уйти подальше от здешних узостей и мелей, пока не заштормило всерьёз… Он выдернул кожаную заглушку из амбушюра переговорной трубы. — Машинное? Поднимите обороты до десяти узлов и держите так два часа. Пройдём траверз Наргена — возьмём на полтора румба к весту, ещё добавим оборотов и побежим с Богом! Четырёхгранная каменная игла, вся испещрённая египетскими иероглифами — изображениями змей, ибисов, людей с шакальими головами — вонзалась в синее парижское небо. Когда-то две таких же иглы, возведённые при фараоне Рамзесе Втором, высились перед храмом в древнем Луксоре, но 1829-м году вали Египта Мухаммед Али преподнёс их в дар Франции. Вали (так назывался наместник-губернатор провинции Оттоманской империи) поднял мятеж против турецкого владычества, провозгласив себя хедивом, независимым правителем Египта. Подарок же стал жестом благодарности за помощь, оказанную в борьбе против Оттоманской Порты и, спустя несколько лет по указу короля Луи-Филиппа был установлен на одной из парижских площадей. Греве неторопливо обошёл постамент, рассматривая украшающие цоколь гравировки. Вырезанные в сером граните, они демонстрировали досужим зевакам, как французские инженеры снимали обелиск с постамента в Египте, и как потом его устанавливали здесь на площади Согласия — «Конкорд» на языке Мольера и Руссо. Что и говорить, громоздкое и крайне непростое предприятие — недаром второй обелиск до сих пор стоит на прежнем своём месте, карауля вход в храм, как караулил его последние три с лишним тысячи лет. Налюбовавшись вдоволь обелиском, Греве направился по Елисейским полям в сторону площади Этуаль. Можно было, конечно, взять фиакр — они во множестве стояли возле тротуаров и проезжали мимо в поисках седоков, редких в это время дня — но барон никуда не торопился. До встречи с Жюлем Верном оставалось три четверти часа, и он ещё успевал посидеть за уличным столиком кафе, выпить чашечку горячего шоколада и просмотреть купленный у мальчишки-газетчика утренний номер «Монитьёр». Броский заголовок на первой странице сообщал о предстоящей встрече сына германского кронпринца Фридриха и Великого князя Константина Константиновича, второго сына наместника Константинополя и номинального правителя Южной Славии. После рандеву на рейде Киля, особы голубых кровей (оба прибывают к точке рандеву на военных кораблях) отправятся на остров Занзибар, в гости к тамошнему султану, и дальше — в Южное полушарие, к берегам Мадагаскара. Газеты наперебой повторяли слухи о том, что королева Мадагаскара Ранавалуна III-я обратилась к Германии с просьбой о посредничестве в урегулировании конфликта между туземным правительством острова и Францией, полагающей Мадагаскар своим протекторатом — и это, конечно, не могло не беспокоить власти Третьей Республики. Тем более, что в посредничестве, похоже, готова поучаствовать и Россия — иначе зачем Великому Князю сопровождать Вильгельма? — а отношения Парижа и Москвы были недавно омрачены. Нет, до обмена угрозами дело пока не дошло — однако роль русских в печальном для Франции Таджурском инциденте и позже, в разрешении франко-китайского и франко-аннамского споров, наводила на невесёлые мысли. Греве обернулся для того, чтобы бросить ещё один взгляд на Луксорский обелиск. Воистину, французские инженеры проделали огромную работу, переместив каменную махину в четырнадцать без малого тысяч пудов весом из Египта в Париж — для этого пришлось построить специальную баржу с отъёмной для погрузки обелиска носовой частью — эту баржу с драгоценным грузом на борту буксировал по морю колёсный корвет «Сфинкс». Что ж, ему предстояла не столь громоздкая задача — однако технически даже более сложная. Европейские издания наперебой твердили о перелёте через Африку, затеянную бельгийским судовладельцем русского происхождения и знаменитым романистом Жюлем Верном — однако подробности предстоящего путешествия никому не были известны. Газетные и журнальные страницы пестрели фотографическими снимками и рисунками существующих управляемых аэростатов, выдуманными схемами, якобы полученными от безымянных информаторов. Настоящий же дирижабль в это время достраивался в эллинге воздухоплавательной верфи на Охте, подальше от чужих глаз — о чём Греве и собирался поведать своему будущему спутнику на сегодняшней встрече. С тех пор как литератор, покинув Петербург, вернулся во Францию, прошло несколько чрезвычайно насыщенных месяцев; до отправления экспедиции оставалось не больше трёх недель, и пора было завершать последние приготовления. В том числе — и найти, название для воздушного корабля; о сих пор он оставался безымянным, но дальше так продолжаться не могло. Если и дальше тянуть с этим важным делом, газетчики, пожалуй, придумают для дирижабля название. Объясняй потом всему миру, что он на самом деле носит совсем другое имя! — Прошу прощения, мэм, ваш постоялец у себя? Голос был низкий, хрипловатый, владельцу, видимо, далеко за сорок. Обычное дело для Лондона — здесь в рассыльные и почтальоны часто идут отставные унтер-офицеры. Таким люди охотнее доверяют, особенно, если речь идёт о передаче чего-то важного и ценного. — Да, он у себя, но спуститься не сможет. — отозвалась квартирная хозяйка. — Он только утром вернулся из Манчестера, очень устал и просил не беспокоить до обеда. Я передам, если вы не против… Мужчина прислушивавшийся к разговору, стоя возле окна гостиной на втором этаже, хмыкнул. Почтальон, ясное дело, был против — ведь сам адресат наверняка даст на чай, а вот от квартирной хозяйки этого не дождёшься. Но — дисциплина и привычка к порядку взяли верх. Зашуршала бумага. Почтальоны всегда носят с собой клеёнчатые тетрадки, где адресаты расписываются в получении корреспонденции… — Похоже, заказных писем нет, собственноручная подпись вашего жильца не требуется, миссис Помфри. Вот, возьмите, а я пойду — ещё пять адресов обойти по вашей улице… Не повезло тебе, парень, посочувствовал ротмистр. Ну, ничего, может, другие адресаты окажутся щедрее? — Похоже, заказных писем нет, собственноручная подпись вашего жильца не требуется, миссис Помфри. Вот, возьмите, а я пойду — ещё пять адресов обойти по вашей улице… Входная дверь скрипнула, затворяясь, застучали по ступеням крыльца башмаки. Мужчина выглянул в окно, привычно держась немного сбоку, за портьерой. Да, так и есть: немолодой грузный мужчина в синей с красными выпушками на воротнике куртке и синем же, украшенном красным галуном, кепи с лаковым козырьком — обычная униформа лондонских почтальонов. Заскрипело — миссис Помфри поднималась по лестнице на второй этаж, в гостиную для жильцов. Мужчина торопливо отошёл от окна и сел в кресло, сделав, что дремлет. — Ваша почта, мистер Ковраджешш! Сегодня принесли много, и я дала почтальону на чай — если вы не возражаете, разумеется… — Что вы, мисс Помфри, никаких возражений. — Мужчина артистически изобразил пробуждение после короткого сна. Никак она не научится правильно именовать постояльца — славянские фамилии вообще непросты для англичан… — Всякий труд должен быть оплачен, не так ли? Что ж, малый всё же получил свой десятипенсовик. Теперь квартирная хозяйка включит его в ежемесячный счёт за квартиру и стол — обычное дело, так здесь заведено… Мисс Помфри положила на журнальный столик стопку конвертов, добавила книжку чистых телеграфных бланков — такие, по два десятка листов, почтовые конторы рассылали бесплатно тем, что часто прибегал к услугам телеграфа — и удалилась, бесшумно затворив дверь. Их знакомство состоялось месяца три назад, заочно. Тогда некий господин, чех по национальности, проживающий в Праге, прочёл в лондонской «Дейли Телеграф» объявление следующего содержания: «Комнаты меблированные Бейкер стрит, Портман-сквер, для одного или двух джентльменов. Две спальни, гостиная, хорошая кухня. Обращаться на месте или писать на имя м. Помфри.» Ознакомившись с объявлением, он отправил по указанному адресу телеграмму, извещающую о намерении снять обе комнаты с выплатой положенного аванса через лондонскую адвокатскую контору «Ридлинг и сыновья». А ещё через неделю тот же господин погрузился на паром в Кале. На английский берег он сошёл в Дувре, предъявив таможеннику паспорт подданного императора Франца-Иосифа Воцлава Ковражича, на поезде добрался до Лондона, где и поселился по упомянутому адресу. С тех пор пан Ковражич проживал в доме 208 по Бейкер Стрит. Днём он пропадал в Сити, наносил деловые визиты, посещал представительства фирм, производящих сельскохозяйственные машины. Вечера же неизменно проводил у камина в гостиной, за газетами и журналами, которые выписал сразу по прибытии в столицу Англии в великом множестве. Несколько раз постоялец покидал Лондон на день или два — как он сообщил миссис Помфри, для того, чтобы посетить в Манчестере и Бирмингеме фабрики, производящие интересующее его оборудование. И, разумеется, вёл обширную переписку, адресуя корреспонденцию как за границу, по большей части, в Прагу, так и своим контрагентам в Британии. В ответ в дом 208 по Бейкер стрит ежедневно приносили пухлые пачки писем и телеграмм. Постоялец просмотрел корреспонденцию, отобрал один из конвертов — судя по почтовому штемпелю, отправленный из Германии — и вскрыл. Прочёл извлечённый из конверта листок, раз, потом другой, взял с полки небольшой томик на английском языке, раскрыл и положил перед собой на стол рядом с письмом. Текст послания был вполне нейтральным — некий торговец сельхозинвентарём сообщал своему деловому партнёру об интересе к запасным частям для механических сеялок, производимым небольшой фабрикой в Бирмингеме. В конце письма аккуратным столбцом были перечислены номера деталей по фирменному каталогу, требуемое количество для заказа, а так же желаемые сроки поставки. Чех принялся листать книгу, сверяясь с цифрами в столбце и выписывая на полях письма ряд букв. Закончив, он несколько раз прочёл получившийся текст, после чего скомкал письмо вместе с конвертом и бросил в камин. Бумажки упали на тлеющие угли, ярко вспыхнули и мгновенно превратились в прозрачные хлопья пепла. Мужчина поворошил в камине кочергой, смешивая пепел с золой, после чего вернул томик на полку. Стань миссис Помфри свидетельницей этой странной процедуры — несомненно встревожилась, а то и отказала бы подозрительному иностранцу от квартиры. А вот автора письма (и, главное, таинственной таблицы) подобное зрелище ничуть бы не удивило. Наоборот, он был бы доволен, что адресат поступил в полном соответствии с полученными инструкциями. А вот чему бы он удивился наверняка — это виду получателя письма. Исчезли пышные усы, некогда украшавшие его физиономию; густую пшеничного цвета шевелюру заменил ёжик коротко стриженных волос. Сама физиономия, простоватая, круглая, словно усохло, сделав ротмистра Кухарева (это он скрывался под личиной Воцлава Ковражича) неузнаваемым даже для близко знавших его людей. К числу каковых, несомненно, относился и Вениамин Остелецкий, сотрудник департамента военно-морской разведки Российской Империи, по чьему поручению загадочный конверт четыре дня назад был брошен в почтовый ящик в немецком Штеттине. Кухарев, разумеется, понятия не имел о разговоре, состоявшемся несколько месяцев назад в кабинете Юлдашева. По результатам этой беседы (стоит отметить, что вопрос о вменяемости Остелецкого более не поднимался), ротмистр получил предписание отправиться в Варшаву. Оттуда, обзаведясь, документами подданного империи Габсбургов — для этого пришлось воспользоваться связями в польских криминальных кругах — он через Австро-Венгрию, Швейцарию и Францию перебрался в Англию, в Лондон, поселился на Бейкер-стрит и стал дожидаться дальнейших распоряжений. Они не заставили себя ждать. Не прошло и недели, как в письме из Вены, отправленном одним из деловых партнёров, пана Воцлава, оказалась неприметная таблица, заполненная ценами, номенклатурой товаров и сроками поставок. Расшифровав её при помощи всё того же неприметного томика, Кухарев задумался, после чего спустился вниз, в столовую и попросил у миссис Помфри отправить рассыльного за расписанием поездов, уходящих с вокзала Чардинг-Кросс. А ещё через пять часов он садился в вагон экспресса Лондон-Бирмингем. В этом втором по величине городе Англии, центре графства Уэст-Мидлендс, ротмистру предстояло разыскать нечто, тщательно спрятанное их с Остелецким общим знакомым, ныне — обитателем тюремной камеры Алексеевского равелина. Поиски затянулись. Прошло уже больше месяца, а Кухарев был всё так же далеко от своей цели, как в тот день, когда ступил на пирс в Дувре. Несколько отброшенных вариантов, два-три пустых следа, имена, не имевшие, как выяснилось, отношения к предмету поиска — вот и всё, чем он мог похвастаться на данный момент. И это никуда не годилось — послание, зашифрованное в полученной таблице, настойчиво требовало предоставить результат как можно скорее, самое позднее, чрез неделю. Кухарев сел к столу и задумался. Похоже, остался один-единственный вариант, который он берёг на самый крайний, распоследний случай. Онажды этот вариант уже сработал — старый недобрый знакомый, к которому он тогда обратился, помог отыскать нужного человека в обмен на солидную сумму в полновесных золотых гинеях. Ротмистр и сейчас располагал средствами, но беспокоило его отнюдь не это. Ирония заключалась в том, что предмет нынешних поисков имел самое прямое отношение к тому, за кем он охотился в прошлый раз — а вот преимущество это или, наоборот, помеха, предстояло ещё понять… [1] Эти события подробно описаны в первой и второй книгах цикла, «К повороту стоять!» и «Следовать новым курсом!». ---------- Глава восьмая в которой барон Греве насмехается над флотом Третьей Республики, а будущие воздухоплаватели наслаждаются морским путешествием, не забывая о делах. — А ваши судостроители верны себе. — с ухмылкой произнёс Греве. — Их творения отличаются, мягко говоря, своеобразным обликом. Да вот вполне характерный пример… И кивнул на судно, мимо которого проходил катер. Похожий на калошу корпус с высоченными, очень сильно заваленными внутрь бортами, громадный таран, две сплюснутые с боков трубы, располагающиеся не одна за другой, а рядом, бок-о-бок, как на американских пароходах-заднеколёсниках, курсирующих по Миссисипи — да, «Адмираль Дюпере» (такое имя носил броненосец) мудрено было спутать с 'одноклассниками британской или, скажем, германской постройки. — А бронированный сундук, что достраивают сейчас в Тулоне, на верфи Ла-Сен-сюр-Мер? — барон откровенно насмешничал. — Он едва-едва спущен на воду, а уже удостоился прозвища «Плавучий гранд-отель». И, должен сказать, за дело — более нелепой конструкции я в жизни не видел! — Полагаю, вы преувеличиваете, друг мой. — собеседник Греве нахмурился. — Этот корабль, конечно, не назовёшь идеалом, но всё же он отличается хорошей мореходностью и способен развить четырнадцать узлов — согласитесь, очень недурно для броненосца! К тому же «Адмираль Дюппере» прекрасно вооружён, в особенности с учётом его многочисленной вспомогательной батареи, подобной которой нет на британских и итальянских аналогах! — Вы, как я погляжу, разбираетесь в военном кораблестроении? — осведомился Греве. — Вот уж не предполагал, мсье, что ваши познания столь обширны! — Я стараюсь следить за всем, что связано с морем. — отпарировал литератор, от которого не укрылась ирония в словах спутника. — Но до вас мне, конечно, далеко. Вы ведь в прошлом военный моряк? Барон проводил взглядом уплывающий назад броненосец. «Адмираль Дюппере» стоял у пирса, тянущегося вдоль высокого левого берега бухты, над которым высились серые каменные стены и башни Брестского замка, старинной цитадели, строительство которой начали ещё римляне, а перестроил полтора столетия назад сам Вобан. В Брест барон и его спутник приехали из Парижа через неделю после встречи на Елисейских полях. В городе они не задержались — с вокзала отправились в порт, где и погрузились вместе с багажом на поджидавший паровой катер. Сейчас это судёнышко (нарядное, ярко-белое, палисандр и надраенная ло ослепительного блеска бронза) торопилось, попыхивая дымом из тонкой трубы, к выходу из гавани — мимо пирсов Военного порта со стоящими на приколе броненосцами и крейсерами, мимо облепивших их борта угольных барж и буксиров — на внешний рейд, где третьи сутки дожидалась на бочке «Луиза-Мария». Спущенное на воду как грузовой пароход, это судно могло похвастать отличными мореходными качествами, имея парадные тринадцать узлов хода — показатель, ещё улучшенный после недавней модернизации на верфях в американском Бостоне. Прежний владелец, первый супруг нынешней баронессы Греве, перестроил «Луизу-Марию», снабдив роскошными салонами, комфортабельными пассажирскими каютами и прочим, потребным для длительных морских путешествий. После его смерти судно вместе с принадлежавшей покойному пароходной компанией досталось вдове. А когда та вновь вышла замуж — продолжало использоваться по прежнему назначению, в качестве яхты, способной совершать долгие океанские путешествия. Случалось «Луизе-Марии» выступать и не в столь безобидном качестве — несколько лет назад на судне установили морские орудия, и барон вместе с Вениамином Остелецким отправился на нем к берегам Южной Америки, где им пришлось принять участие в морских боях. Сейчас о тех баталиях напоминали, разве что, подкрепления на палубе под пушечные тумбы — нынешнее путешествие носило сугубо мирный научный характер. В трюмах «Луизы-Марии» ждали своего часа разобранный на части дирижабль, газодобывательная станция с запасом кислоты и железных опилок и прочее оборудование и припасы, потребные для предстоящего перелёта. Всё это было погружено на судно в Петербурге — и вот теперь двое путешественников торопились на борт, чтобы отправиться, наконец, в путь. — Да, вы правы, мсье, я начинал, как военный моряк. — подтвердил барон. — Хотя, с французскими военными кораблями дела не имел — разве что, наблюдал вот так, со стороны. В бою же мне приходилось сталкиваться только с Королевским Флотом, да ещё с чилийцами, во время их недавней войны с Перу и Боливией. Греве кривил душой — кто, как не он, командуя при Люйшйне китайским «Динъюанем», таранным ударом пустил на дно французский броненосец «Ля Глиссоньер»? В этом сражении, поставившем точку во франко-китайской войне, погибла целиком эскадра адмирала Курбэ, включая броненосец «Тюренн», прямой потомок «Адмирала Дюперре», мимо которого только что прошёл их катер. Близнец же «Тюррена», «Байярд» — «систершип», как говорят англичане, — достался китайцам как трофей, а город Люйшунь, в гавани которого состоялся тот бой, циньское правительство передало в аренду Российской Империи[1]. Сейчас там ударными темпами достраивается база Тихоокеанского Флота Порт-Артур, и это тоже непреложный факт. Но — зачем лишний раз расстраивать человека, с которым предстоит провести ближайшие несколько недель в гондоле воздушного корабля? Тем более, что сам Жюль Верн всегда старался держаться подальше от политики и, насколько было известно барону, не одобрял дальневосточной авантюры французских властей, столь печально завершившейся для флота Третьей Республики. — Чилийцы — это понятно. — согласился литератор. — А Королевский Флот — это англичане? — А что, разве есть ещё какой-нибудь Королевский Флот? — улыбнулся барон. Ещё во времена учёбы в Морском Корпусе он накрепко запомнил: Королевский Флот один, его корабли ходят под «Юнион Джеком». Хотя — с тех пор слава «Владычицы морей» несколько потускнела. — Да, вы правы, разумеется… — собеседник согласно наклонил голову. — Какими бы унизительными не были их поражения в ходе недавней войны, британцы всё ещё необыкновенно сильны на море. Греве пожал плечами, но отвечать не стал, не желая ввязываться в спор. Зачем? Их нынешнее предприятие имеет мало отношения к политике… или, во всяком случае, выглядит таковым. И чем дольше удастся сохранить эту видимость, тем будет лучше для самих участников — «отчаянных и бесстрашных аэронавтов», как их наперебой называли европейские газеты. Капитан «Луизы-Марии», бельгиец Девилль держал котлы под парами в ожидании прибытия особо важных персон — каковыми, несомненно, были судовладелец и его знаменитый гость. И стоило тем подняться на палубу, как заскрипели тали, поднимая катер, прокатился над рейдом прощальный гудок, и пароход, провернув винт, описал широкую дугу и двинулся к весту. Предстояло, оставив за кормой берега Бретани, миновать траверз острова Сен повернуть к зюйду, пересечь вечно неспокойный Бискайский залив и, обогнув Пиренейский полуостров, пройти Гибралтаром, воды которого в течение уже полутора веков неусыпно стерегут калибры британских крепостных орудий. Далее следовало пересечь Средиземное море, оставив по борту Мальту, и после короткой стоянке в Александрии, где барона должна ожидать корреспонденция, направиться дальше — на восток, к Порт-Суэцу, к северному входу в Суэцкий канал. Оттуда предстояло идти почти всё время на юг — в Красное море, через ворота Баб-эль-Мандебского пролива. Зайти ненадолго в залив Таджура ради пополнения запасов на новой русской угольной станции возле древней крепости Сагалло, где вырос не так давно городок Новая Москва, форпост Российской Империи на Чёрном континенте. Планируя путешествие, барон и его спутник рассматривали вариант старта именно отсюда, с берегов Абиссинии — но по здравому размышлению решили всё же остановиться на первоначальном варианте с Занзибаром. Кроме иных соображений, этому способствовала устойчивая роза ветров, поскольку пассаты, берущие разбег над просторами Индийского океана, способны перенести воздушный корабль через огромный массив суши так же уверенно, как сделал бы это караван верблюдов, тронувшийся в путь где-нибудь в Дакаре или Марракеше. С тем только исключением, что аэронавты собирались пересечь континент не с запада на восток, а в обратном направлении. А пока — для барона и его спутников наступили недолгие дни отдыха и спокойствия. Белоснежная красавица «Луиза-Мария», более напоминающая своими элегантными, почти гоночными обводами и сильно наклонёнными к корме мачтами, роскошную океанскую яхту, нежели коммерческий пароход, наматывала на гребной винт милю за милей. Шкипер Девилль с мостика обозревал морские просторы и палубу, особо следя, чтобы никто из команды ни на миг не оставался без дела. На борту всё было в порядке — нет, в идеальном порядке! Тиковые доски палубного настила выскоблены до белизны, медяшка надраена и блестит так, что на неё больно смотреть. Жёлтые сизалевые канаты уложены аккуратными бухтами, грузовые тали, свисают, как положено с нижних реев, шлюпки затянуты белоснежными парусиновыми чехлами. Такие же чехлы, только размерами побольше, укрывают крышки люков, под которыми в темноте трюмов («Луиза-Мария», несмотря на роскошное обрамление, всё же, оставалась грузовым судном) ждали своего часа части воздушного корабля и прочее воздухоплавательное оборудование. Матвей, лично отвечавший за техническую сторону подготовки, готов был безвылазно, сутками торчать в трюме, проверяя механизмы, пересчитывая в сотый раз бочки с серной кислотой и ящики с оборудованием — но барон Греве, капитан воздушного судна, категорически это запретил. «Вот встанем под погрузку угля в Новой Москве, всё и проверишь. — говорил он. — А сейчас отдыхай, приходи в себя, набирайся сил. Скоро они тебе понадобятся, как и всем нам, а измождённый, вымотанный, бледный, словно привидение, ты мне на борту ни к чему!» Спорить было бесполезно, и после нескольких безуспешных попыток проникнуть в трюм, Матвей смирился и принялся выполнять распоряжение барона — отдыхать. Вместе с ним наслаждались морским путешествием и другие члены экипажа «Капитана Немо» — такое название после долгих раздумий и споров дали дирижаблю. А раз в сутки, после седьмой склянки будущие покорители воздушного океана собирались в пассажирском салоне, где обсуждали детали предстоящего путешествия. Для этого Греве с помощью литератора развешивал на стенах салона большие карты с нанесённым на них маршрутом, рисунки и дагерротипы, изображающие африканские ландшафты и их обитателей, туземцев и диких животных. И с теми и с другими им предстояло встретиться в самое ближайшее время. Было и ещё кое-что. Время от времени другой член экипажа «Капитана Немо», отвечавший за вооружение экспедиции, расстилал на столах парусиновые полотнища и раскладывал на них охотничьи двустволки, револьверы, карабины и даже небольшую картечницу системы Гатлинга под револьверный патрон сорок четвёртого калибра. — такие, объяснял он, производятся в Североамериканских Штатах для вооружения полиции. Всё это следовало тщательно изучить, научиться поддерживать смертоносный металл в исправности и полнейшей боевой готовности. Матвей получал от этого процесса истинное удовольствие — он вообще любил оружие и не упускал случая освоить новый образец, будь то приобретённый на рынке в Маниле малайский крис с волнистым лезвием, самодвижущаяся мина Уайтхеда, или винтовка с телескопом для точного прицеливания — вроде той, что подарил ему Вениамин Остелецкий во время путешествия в Абиссинию. Этой винтовкой — магазинным 'Винчестером, снабжённым скобой Генри — Матвей недурно овладел искусством меткой стрельбы, и этот навык не раз с тех пор ему пригодился. Ему и с картечницами приходилось иметь дело –когда он вместе с казаками-ашиновцами отражал нападение французской эскадры на форт Сагалло[2]. В тонкости обращения со смертоносным металлом воздухоплавателей посвящал Игнат Осадчий — отставной унтер морских пластунов, участник множества рискованных операций в разных концах света и четвёртый член команды «Капитана Немо». Матвею уже приходилось действовать с ним плечом к плечу — и у форта Сагалло, и в джунглях Тонкина, и на улицах мятежного Сайгона. Многим из команды «Капитана Немо» пришлось в своё время повоевать (литератор Жюль Верн составлял в этом плане исключение), и все признавали: во владении оружием Осадчему равных нет. Как и в плане жизненного опыта, весьма, надо заметить, специфического свойства… Много лет назад его, артиллерийского кондуктора с клипера Яхонт' затащили, напоив, в одном иностранном порту на борт американского китобойца из Нантакета — «зашанхаили», как называют такой метод вербовки. В результате новоиспечённый гарпунёр два года бороздил Южные Моря, пока однажды не встретил в каком-то порту русский корвет и не сбежал вплавь с опостылевшей посудины. Из этого приключения Осадчий вынес массу полезного опыта: при необходимости он мог объясниться с матросом любой национальности, превосходно знал повадки портового жулья, а заодно и овладел владел «пиджином» — дикой смесью из английского, испанского и французского языков, на котором изъясняются моряки по всему миру. Хитрый и находчивый от природы, он был взят Остелецким в морские пластуны, где так же приобрёл массу полезных навыков — например, научился пользоваться приспособлениями для подводного плавания и устанавливать адские машинки под днища стоящих в гавани кораблей. И хоть большая часть этих навыков вряд ли могла пригодиться в предстоящем перелёте — никто не сомневался, что боевой опыт, отвага и огромная физическая сила бравого унтера станет залогом безопасности его спутников. То же самое можно было сказать и о навыках пятого и последнего члена маленькой команды — судового механика, знатока паровых машин Клода Мишона, для друзей — «Шассёра». Прозвище это, означающее «башмак», он получил на службе во флоте Третьей Республики за характерную форму носа, в самом деле, напоминающего тупой носок матросского ботинка. Несколько лет назад в сражении при китайском Фунчжоу (там он в чине премьер-старшины командовал сорокатонной железной миноноской) Шассёр попал в плен и после множества перипетий оказался в составе отряда, которым командовал капитан второго ранга Казанков. Отряд этот, составленный из русских добровольцев, помогал повстанцам-аннамитам в действиях против французских колонизаторов, и Шассёр, оказавшись перед выбором — сдохнуть от голода и лихорадки в гнилой яме, накрытой бамбуковой решёткой, или перейти на другую сторону — принял верное решение. И — не разочаровал ни кавторанга, ни новых своих сослуживцев, унтера Осадчего ни Матвея Анисимова, превосходно управляясь с механизмами катеров и трофейных французских канонерок. Когда дело доходило до боя, бывший премьер-старшина не отсиживался за спинами своих новых товарищей, а на вопросы же — не мучает ли его совесть из-за «смены флага» — отвечал, что раз уж бывшие сослуживцы пальцем не пошевелили, чтобы вытащить его из плена, то и он больше ничем им не обязан. Словом, Шассёр повёл себя истинным французом — как прокомментировал это Вениамин Остелецкий, который по завершении кампании взял француза под своё крыло. Он же устроил его в воздухоплавательное бюро механиком, где бывший премьер-старшина и трудился, пока не получил предложение войти в экипаж «Капитана Немо», став, таким образом, четвёртым и последним из спутников барона Греве. Сейчас он вместе с остальными ковырялся с разобранными на части винтовками и револьверами в пассажирском салоне «Луизы-Марии», добродушно переругиваясь с Осадчим. Эти двое ещё в Индокитае успели присмотреться друг к другу и с тех пор между ними установились уважительные отношения — как и подобает профессионалам, способным оценить по достоинству чужое мастерство. Матвей, узнав, что эти двое войдут в команду дирижабля, не на шутку обрадовался — лучших товарищей для рискованного предприятия сыскать было трудно. — Ну что, подельнички, авралу конец? — прогудел Осадчий. — Всё, зашабашили? На своих занятиях бравый унтер прибегал к своеобразной манере речи, вворачивая словечки и обороты из казачьего, матросского, арестантского и бог ещё знает каких жаргонов. Греве, единственный среди присутствующих офицер, не возражал и даже посмеивался над пассажами Осадчего бравого унтера; что касается французского литератора, то он ни слова не понимал, догадываясь о смысле слов «инструктора» лишь по ухмылкам прочих слушателей. — Ежели все — выкладывайте стволы на стол и грабки, ручонки то есть, приберите! — продолжал разливаться бывший унтер. — Проверять буду, а ежели кто забыл прикрутить какую пумпочку — ещё сто раз будет заново собирать и разбирать, пока остальные на палубе груши известно чем околачивают. Самолично прослежу безо всякого снисхождения! [1] Эти события подробно описаны в пятой книге цикла, «Здесь водятся драконы». [2] Подробнее эти события описаны в четвёртой книге цикла, «Флот решает всё». ---------- Глава девятая в которой ротмистр Кухарев встречается со старым знакомым, узник Алексеевского равелина решается на отчаянный шаг, а Вениамин Остелецкий появляется ниоткуда. Кухарев вышел из вагона поезда на станции Клэпхэм-Джанкшен, в Уондсуэрте, графство Суррей. Сюда можно было добраться и на кэбе, истратив ненамного больше времени, зато избегнув духоты и толкотни в железнодорожном вагоне — но ротмистр рассудил, что подобный способ передвижения скорее позволит избежать непрошенного внимания. Личность человека, в гости к которому он направлялся, делала его весьма вероятными. Кухарев оказался прав — и в то же время ошибался, причём дважды. Стоило покинуть дом на Бейкер стрит, как к нему прилепился неприметный тип. Слежку ротмистр так и не сумел обнаружить, хотя не раз проверялся по дороге — несмотря на то, что собаку съел в деле негласного наблюдения (как и уклонения от оного) ещё во времена службы в криминальном сыске Варшавы. Так что, оставшийся незамеченным соглядатай последовал за мнимым чешским коммерсантом до вокзала Ватерлоо, где — опять-таки незаметно для подопечного — передал эстафету своему коллеге, столь же безликому и неприметному. Тот доехал вместе с Кухаревым до пункта назначения и, выбравшись на платформу, направился за ним следом, что, несомненно, демонстрировало высокий профессиональный уровень местных «топтунов» — ротмистр не знал, как называют подобных типов в лондонской полиции. И это стало ещё одной ошибкой — он-то был уверен, что интерес к нему проявят власти, в то время, как нынешние соглядатаи стояли по другую сторону баррикад в непрекращающейся войне сыщиков и преступников. Но поскольку Кухарев слежки, повторимся, не заметил — то так и остался в благословенном неведении. Часы на башенке станции отзвонили три пополудни. На этот раз пришлось взять кэб — хотя ротмистр, отправляясь на встречу, внимательно изучил карту графства Суррей, он не очень хорошо представлял себе, куда нужно ехать. Соглядатай кэб брать не стал — подал незаметный для посторонних знак кэбмену и, дождавшись ответного кивка, повернул восвояси. Да, если бы ротмистр заметил эту пантомиму — он вряд ли сохранил бы спокойствие… Впрочем, у него и без того хватало поводов для волнения. Однажды Кухареву приходилось обращаться к человеку, ожидавшему его сейчас, за услугой. Тогда их сотрудничество было вполне успешным, но лично они так и не встретились, прибегая к услугам посредников. На этот раз контрагент ротмистра, сочтя, что имеет дело с проверенным партнёром, настоял на личной встрече — и состояться она должна была на его территории и под присмотром его людей. Ротмистр же, принуждённый обстоятельствами действовать в одиночку и в чужой стране вынужден был ограничиться единственной мерой предосторожности в виде бельгийского «бульдога» в заднем кармане брюк да узкого стилета, скрытого в тяжёлой, чёрного дерева трости с бронзовым набалдашником в форме шара — при необходимости таким можно было с одинаковой лёгкостью расколоть и кирпич, и череп супостата. И, конечно, навыки опытного секретного агента, отточенные во множестве головоломных операций — это ведь чего-нибудь, да стоит? Станционные часы едва отбили половину четвёртого пополудни, а ротмистр уже стоял на перроне в ожидании лондонского поезда. Таким образом, весь визит, считая поездку туда и обратно через весь парк Кэпхэм-Коммон занял не более полутора часов. Что ж, его недавний собеседник не любил терять время даром — сухо поздоровавшись, он предложил гостю присесть и в нескольких словах изложил то, ради чего ротмистр сюда и явился. Получил в ответ глухо звякнувший мешочек с гинеями — и встал, давая понять, что встреча закончена. Что ж, подумал Кухарев, те лучше, у него тоже не было никакой охоты задерживаться. Хотя — нельзя не признать, что владелец особняка на Уэст-Лодж был личностью во всех отношениях незаурядной. Внешностью типичный американец, с волевым, широким лицом, украшенным пышными усами и бакенбардами, во время Гражданской Войны сражался на стороне северян, получил ранение, попал в госпиталь. А выйдя оттуда, решил поправить свои финансы, вербуясь под вымышленными именами в разные полки и получая за это положенные добровольцам денежные выплаты. Когда же на его след вышли ищейки из бюро Пинкертона, занимавшиеся розыском дезертиров, он сбежал в Нью-Йорк, сколотил там шайку из таких же, как он отчаянных парней и стал промышлять грабежами банков и контор ростовщиков. Примечательно, что при этом Адам Уорт (такое имя носил этот предприимчивый джентльмен) обходился без оружия. «Человеку с мозгами — повторял он, — незачем таскать в кармане револьвер. Всегда можно найти способ добиться своего, хорошенько подумав…» После нескольких крупных дел, Уорд с компаньоном бежали за океан, унося с собой около миллиона долларов наличности и в ценных бумагах. В Британии Уорт назвался редактором «Нью-Йорк таймс» Генри Раймондом (тот к тому времени скончался и не мог предъявить самозванцу претензии) и быстро сделался некоронованным королём преступного мира, создав в Лондоне настоящую уголовную империю. Рядовые уголовники, которых подбирали для очередного дела через цепочку посредников, ничего о нём не знали и, даже попавшись с поличным, не могли выдать ни самого Уорта ни его ближайших помощников. А ещё — Уорт, опять-таки через цепочку посредников оказывал разного рода щекотливые услуги тем, кто в них нуждался и мог заплатить за помощь. Кухарев однажды обращался к нему — и вот, пришлось повторить этот опыт. Впрочем, пока пожаловаться было не на что. Уорт ясно и точно изложил план действий: мнимому торговцу сельскохозяйственными машинами требовалось отправиться в Бирмингем и там, в вокзальном ресторане, строго в назначенное время (опоздание хотя бы на пять минут приведёт к расторжению договоренности, подчеркнул Уорт, причём деньги при этом возвращены не будут) встретиться с неким джентльменом, способным помочь в решении проблемы… Станционный колокол звякнул раз, другой — прибытие! Состав, влекомый попыхивающим паром локомотивом, подполз к дебаркадеру и замер. Услужливые кондукторы побежали вдоль перрона, распахивая дверки отдельных, на четыре сидячих места, купе. Кухарев ещё раз оглянулся, помахал на прощание тростью провожатому (очередной невзрачный тип, сопровождавший его от особняка на Уэст-Лодж до станции) и вошёл в вагон. Что ж, если так и дальше пойдёт — он уже завтра выполнит задание Остелецкого и отправится в Ливерпуль, откуда на пароходе поплывёт в Марсель. В дом 208 по Бейкер стрит он больше не вернётся, и квартирной хозяйке, милейшей миссис Помфри придётся гадать, что делать с корреспонденцией, исправно приходящей на имя Воцлава Ковражича, пражского торговца сельскохозяйственными машинами. Не приходится сомневаться, что поступит она именно так, как поступил бы на её месте любой законопослушный подданный королевы Виктории: отошлёт письма и телеграммы обратно в почтовую контору. И, конечно, посетует явившемуся за ними почтальону на невоспитанность иностранцев — взять хотя бы её пропавшего постояльца, этого сомнительного типа с невыговариваемой фамилией «Ковраджешш», не удосужившегося не то, что предупредить о своём отъезде, но хотя бы оставить адрес для пересылки корреспонденции — как, несомненно, поступил бы всякий истинный джентльмен и англичанин… — … ах ты… мать его… через семь гробов… поперёк!.. — Ну, ты и… увалень! Вроде тверёзый, а на ровном месте,… спотыкаешься, аки…! Нога-то цела,…? — А хто ж… знает её, клятую! К дохтуру бы!.. — Ща, дохтура тебе,… храпоидолу! А арестанта ентого куды девать, чтоб его…? — Ну не дохтура, так хоть водки налейте,… Христом-богом…прошу! Мочи моей нету,… болит, чтоб… прям… страсть! Реплики густо перемежались словечками из числа тех, которые не звучат в оксфордских аудиториях на лекциях русской лингвистике — причём до такой степени, что человеку, изучавшему язык Державина и Пушкина на упомянутых лекциях, непросто было бы ухватить суть диалога. Однако мужчина, прислушивавшийся к ним из нутра обитого железом ящика на четырёх высоких колёсах, недаром считался полиглотом. Увлёкшись изучением языков ещё в колледже, он мог говорить или хотя бы изъясняться на двадцати девяти языках — причём не менее десятка знал так, что мог легко сойти за местного жителя. К их числу относился непростой для европейца арабский, и его он знал настолько, что в свои тридцать два года совершил под видом паломника путешествие в Мекку, наглухо закрытую от европейцев — и сумел избежать разоблачения, находясь среди толп паломников. В своё время он выучил и русский язык, а позже, проведя полтора года в российской тюрьме, овладел в совершенстве местным бранным лексиконом — как и особым тюремным жаргоном, именуемым «феней». Так что разговоры, доносящиеся из-за зарешёченного окошка в задней двери кареты, он вполне понимал. Сидящий напротив арестанта жандарм в шинели, круглой чёрной с алым верхом мерлушковой шапке прислушивался к происходящему снаружи с не меньшим интересом. Вообще-то по инструкции с важным арестантом внутри кареты должны находиться двое, ещё один — снаружи, стоя на подножке и держась за поручень, и четвёртый, начальник караула, на козлах, рядом с кучером. Но вот незадача: один из жандармов оскользнулся, забираясь в карету и до того неудачно приложился голенью о подножку, что сломал кость, и теперь нужно было решать — оставить пострадавшего здесь, на «секретной» квартире, куда узника регулярно возили на допросы, или же засунуть в карету и увезти с собой? После недолгого, но бурного обсуждения был избран первый вариант. Кучер и старший караула отволокли охающего товарища наверх и, вернувшись, устроились на козлах. Третий жандарм взгромоздился, как и предписывала инструкция, на подножку, кучер тряхнул поводьями, карета тронулась и, обдирая железными боками углы подворотни, со двора. Дорога от дома с «секретной» квартирой до Петропавловской крепости занимала не больше тридцати минут, но жандармы со своим подопечным порой тратили на неё больше часа — а всё из-за того, что маршрут был проложен так, чтобы избегать центральных улиц и не пугать лишний раз петербургских обывателей видом тюремного экипажа. Вот и сейчас — вместо того, чтобы вывернуть на прямой, как стрела Невский, кучер направился в объезд, то и дело сворачивая и придерживая лошадей на самых узких участках. Карета немилосердно тряслась на скверных мостовых, жандарм, сидевший с зажатым между коленей палашом в ножнах, ругался по-чёрному при каждом толчке. Арестант делал вид, что поглощён тем, чтобы не приложиться головой о стенку кареты — а на самом деле исподволь наблюдал за конвоиром. Пока жандармов внутри кареты было двое, о побеге нечего было и думать — здоровенные, плечистые, они задавили бы узника массой, и не помогли бы даже приёмы рукопашной схватки, освоенные им в путешествиях по Востоку. А вот с одним появлялся шанс — но что толку от него, если дверца кареты заперта на ключ, а снаружи на подножке трясётся ещё один усатый цербер с карабином на плече? Толчок, на этот раз особенно сильный, громкий треск — и экипаж замер, перекосившись на левый бок. Снаружи донеслись матерные пассажи — «густопсовые», припомнил характерное словечка арестант, — и звуки щедро раздаваемых тумаков. — Эй, Митяй, что… там… стряслось? — заорал жандарм в окошко. К арестанту он повернулся спиной, и тот увидел висящий на поясе, рядом с кобурой, из которой выглядывала рукоять револьвера, ключи на железном обруче. — Ломовая подвода, чтоб её… проулок напрочь… перегородила! — отозвался невидимый Митяй. — Кучер,… стал объезжать по тротуару да… зацепил осью… тумбу, колесо-то и слетело на…! Ты погоди, посиди там — сейчас мы карету… эту подважим и… колесо… на ось наденем! Послышался глухой удар и бряканье. Арестант понял, что жандарм, весящий на глаз никак не меньше шести пудов, спрыгнул, лязгнув амуницией, с подножки и двинулся на помощь товарищам. Тот, что сидел внутри, притиснулся щекой к дверной решётке и стал давать советы, обильно сдабривая их нецензурщиной. Ключи при этом болтались у него на поясе — и арестант понял, что другой возможности судьба ему не даст. Раздался долгий, пронзительный скрип, карета качнулась. Толчок, ещё толчок, снова скрип — и оглушительный треск. Подсунутая под днище оглобля, на которую налегли сразу трое здоровенных детин, не выдержала и переломилась пополам, угол обитого железом ящика с грохотом ударился о мостовую. Отчаянные вопли человека, придавленного тяжёлым экипажем, перекрыли взрыв матерщины, и арестант понял — пора! Он схватил за ворот прильнувшего к решётке жандарма и с размаху приложил усатой физиономией о железо. Раз, другой, третий — после четвёртого удара конвоир обвис на его руках, по железу растеклось кровавое пятно. Арестант сорвал с пояса кольцо с ключами, выдернул из кобуры Смит-Вессон. В карете было темно, скудный свет, проникавший сквозь решётку, не освещал замочную скважину, пришлось действовать наощупь. Матерщина, топот, крики снаружи не утихали, сквозь них пробивались оханья и стоны придавленного, так что скрежета ключа в замке, никто не услышал. Арестант приоткрыл дверь, с трудом справившись с первым порывом — выскочить и кинуться прочь без оглядки. Позади кареты никого, все возятся с другой стороны… Как у него хватило хладнокровия на то, чтобы стянуть с валяющегося без чувств стражника шинель, накинуть её на плечи, прихватив заодно жандармскую шапку — оставалось только удивляться. На поспешное преображение ушло не больше пяти секунд — один раз арестант покрылся холодным потом, когда один из жандармов обежал вокруг кареты, таща на плече половину сломанной оглобли. По счастью, цепной пёс самодержавия ничего не заметил — узник, затаив дыхание досчитал по пяти и осторожно толкнул дверь. Та медленно приоткрылась и он, выскользнув на мостовую, поспешил прочь. Сердце в груди колотилось гулко — казалось, звуки ударов должны барабанным боем отражаться от стен, привлекая внимание столпившихся вокруг зевак. Он, едва сдерживаясь, чтобы не побежать со всех ног, дошагал до подворотни и нырнул в её спасительную темень. Остановился, прислушался — криков «держи! Лови!» по-прежнему не слышно…. Беглец содрал с шинели унтер-офицерские нашивки, засунул их вместе с шапкой в стоящую неподалёку бочку. Саму шинель швырнул на землю, потоптал, так чтобы она запылилась и украсилась разводами грязи, натянул на себя. Оглядел себя, оставшись удовлетворённым новым обликом — вылитый оборванец из городских трущоб! — и скорым шагом направился через проходной двор на параллельную улицу. Что делать дальше — он представлял плохо. Без денег, без нормальной «штатской» одежды, без сколько-нибудь ясного представления где он находится… Некоторую уверенность придавал револьвер. Беглец на миг остановился, переломил его пополам — барабан полон, медные донца патронов выглядывают из зарядных камор. Ладно, сейчас главное — уйти подальше от места побега, а там будет видно… Он обогнул стоящую посреди узкого двора-колодца телегу без передних колёс, и совсем было собрался нырнуть в следующую подворотню, как за спиной раздался знакомый, сочащийся насмешливым ядом голос: — И куда же вы, позвольте поинтересоваться, собрались, сэр Ричард? Беглец крутанулся на месте и прижался спиной к кирпичной стене. Слух его не обманул — человек действительно был ему знаком. Вениамин Остелецкий, сотрудник русской секретной службы, не раз срывавший операции британской разведки — его собственные, тщательно подготовленные и продуманные операции! — в разных концах мира, от Порт-Суэца до Вальпараисо. И кто, как не он допрашивал его после заключения в Алексеевский равелин? Именно к Остелецкому его возили на ту самую секретную квартиру, которую они покинули полчаса назад. Теперь этот человек стоял перед ним с иронической усмешкой, и неяркое петербургское солнце, едва проникавшее в колодец двора, играло на стволе его «бульдога». Что ж, не вышло — значит не вышло, терять больше нечего. Беглец качнулся в сторону, уходя с линии выстрела, рванул из-под полы Смит-Вессон. Ствол взлетел вверх, ударник щёлкнул — раз, другой, но выстрелов не последовало. Он грязно, по-арабски выругался, надавил на спуск в третий раз — с тем же результатом. Остелецкий брезгливо поморщился. — Ну-ну, сэр Ричард, вы же культурный человек, хоть и англичанин… К чему поганить язык великого Ибн Абд Раббихи и сладкоголосого Меджнуна черной бранью? Предлагаю успокоиться и продолжить беседу в другом месте, поукромнее и поуютнее — если вы, конечно, не собираетесь вернуться назад, к вашим провожатым… но вы ведь не собираетесь, не так ли? Да, а револьвер бросьте, патроны в нём холостые, сам заряжал… Он помолчал, дав своему визави до дна испить чашу унижения — и только после этого шагнул в сторону, указав на приоткрытую дверь в стене по соседству с давешней подворотней. ---------- Глава десятая в которой барон Греве слишком много болтает, корвет «Рында» борется со штормовым ветром, Великий князь сообщает новости, а капитан Ледьюк командует «Пли!» — Ну как, профессор, раскопали вы ваш вожделенный храм? Тот, что, как вы предполагали, между лапами Большого Сфинкса? — Увы… — француз сокрушённо развёл руками. — Египетские власти категорически запрещают раскопки. Заявляют, что смещение грунта может вызвать разрушение монумента. Это полнейшая ерунда, но сделать ничего нельзя — с тех пор, как англичан выгнали из Египта, а турки так и не сумели толком здесь закрепиться, местные власти почувствовали самостоятельность и закрутили гайки в области археологических раскопок. А как хорошо было раньше работать — особенно тем, кто подобно вашему покорному слуге сотрудничал с каирскими музеями! Греве подал плечами. — Какая разница — получать разрешение у египетского смотрителя древностей, или у британского консула? Так или иначе, для любого соискателя, если он только не англичанин, это сопряжено с массой трудностей,а порой и унижений! — Ваша правда, барон. — вздохнул учёный. — Но тогда серьёзный исследователь мог хотя бы попытаться раздобыть рекомендацию Лондонского Королевского Исторического общества, и это открывало перед ним все двери. А сейчас… И он безнадёжно махнул рукой. Греве сочувственно покивал. С известным французским археологом Эженом Габо, директором Булакского музея в Каире, он был знаком не один год. В своё время барон испытал кратковременное увлечение археологией, грезил о славе Шлимана и даже напросился на раскопки в сюда, в Египет. Тогда Габо, пользуясь записками, составленными другим французским египтологом Эженом Лефебюром, нанёсшим на карты гробницы фараонов Сети Первого и Рамсеса Четвёртого (а так же полудюжины других, чьих имён барон запомнить так и не смог) обнаружил и раскопал несколько захоронений, и среди них — одну нетронутую гробницу. Греве помнил, как наблюдал за рабочими, готовившимися сдвинуть каменную плиту, прикрывающую вход, как хрустел под подошвами песок и мелкие камешки, когда он вслед за французом спускался в пахнущий нагретым камнем и сухим песком тоннель, как грезил поразительными находками, которые откроются им там, внизу, в полумраке древних склепов… Но жизнь грубо вмешалась в эти мечты. Доставленное в лагерь экспедиции письмо сообщало о похищении Камиллы прямо с борта отстаивавшейся в Александрии «Луизы-Марии». И барону разом стало не до гробниц, пирамид, склепов, и вообще не до археологии. Последовавшая за этим череда событий, завершившаяся на уходящей в воду палубе броненосца «Динъюань» выветрила из головы Греве это случайное в общем-то увлечение.[1] Правы всё же англичане, называющие подобные вещи «хобби», что по смыслу созвучно с русским «дураковаляние». Однако совсем об археологии он не забыл — и вот теперь, когда «Луиза-Мария» задержалась в Александрии из-за мелкой поломки (потекли трубки холодильников, на замену требовалось не меньше трёх дней), вспомнил о прежнем увлечении и предложил спутникам посетить раскопки египетских древностей. Правда, ни унтер Осадчий, ни механик Шассёр интереса к этой экскурсии не проявили, чего нельзя сказать о литераторе и Матвее Анисимове. Сейчас оба в сопровождении одного из сотрудников экспедиции осматривали пирамиды Гизы. Барон же предавался воспоминаниям в компании французского археолога в тени, под туго натянутым полотняным тентом, потягивая из стеклянных бокалов ледяной сидр — одна из заброшенных, пустых гробниц по соседству была превращена в ледник, для чего из Каира сюда доставили три подводы ледяных брусков, пересыпанных соломой и опилками. — Жаль, что ваша очаровательная супруга опять не смогла нас посетить. — сказал Габо. — Она что же, на яхте, как и в прошлый раз? — Нет, на этот раз она осталась в нашем бельгийском поместье. — покачал головой барон. — Занята воспитанием наследника. Я, правда, имел в мыслях взять его с собой — пусть привыкает к путешествиям с ранних лет! — но баронесса решительно воспротивилась. Заявила, что когда мальчику исполнится пять — я могу делать всё, что захочу, а пока рано. — Что ж, разумный подход к воспитанию. — согласился археолог. — Вы же, как я погляжу, решили изменить чистой науке ради путешествий? Барон покачал головой. — Нисколько не сомневаюсь, что наш с мсье Верном перелёт через Африканский континент принесёт науке немалую пользу. И, вполне возможно, археологии тоже — в конце концов, слухи о заброшенных городах допотопных цивилизаций, скрывающихся в самом сердце Чёрной Африки на чём-то, да основаны! Габо при этих словах пустился в многословные рассуждения, а барон слушал и клял себя последними словами. Ведь именно об этом — при любых обстоятельствах держать язык за зубами! — просил молчать Остелецкий, чьё письмо Греве получил из рук русского консула в Александрии, и с тех пор прочёл не меньше десяти раз. Письмо и сейчас лежало во внутреннем кармане дорожной куртки — несмотря на то, что в приписке Вениамин категорически требовал его сжечь, а пепел, для верности, ещё и развеять по ветру. А он — расхвастался, как мальчишка, гимназист, отправившийся в первое в жизни путешествие и совершенно потерявший из-за этого голову. Стыдно, стыдно — такое пристало бы Матвею Анисимову, который карабкается сейчас по древним каменным блокам пирамиды Хеопса — но никак не ему, человеку опытному, много повидавшему и хорошо знающему цену неосторожно брошенного слова… Археолог тем временем допил свой сидр, водрузил опустевший бокал на стол и зашуршал газетой. Греве покосился на шапку, набранную готическим шрифтом — ну, разумеется, александрийский ежедневный листок, выходящий на трёх, языках, арабском, турецком и немецком. Экземпляр, который изучал француз, относился к числу последних. — Вам, друг мой, случалось бывать на Занзибаре? — осведомился он. — Случалось, а как же. — барон продемонстрировал собеседнику обтянутую чёрной кожей кисть левой руки. — И даже оставил там изрядный кусок своей плоти! О том, что под искусно изготовленным протезом скрывается огнестрельное устройство подобие карманного револьвера-пепербокса он, разумеется, умолчал. К чему беспокоить человека? — Вот, изволите видеть: «Пирамиды» пишут, что Фридрих Вильгельм Прусский, сын германского кронпринца, нанёс визит султану Занзибара по пути на юг, к берегам Мадагаскара. — сказал француз. — Сообщают, что в Париже обеспокоены. На острове вовсю идут военные действия между французскими экспедиционными силами и мальгашами, и на Кэ д’Орсэ боятся военного вмешательства Берлина — недаром же они послали туда наследника кронпринца Фридриха, а какого-нибудь мидовского чиновника! — Дайте-ка взглянуть. — попросил барон. Археолог с готовностью протянул сложенную вдвое газету. — Ну, если бы Берлин был настроен всерьёз, он прислал бы не канонерку, а пару броненосцев. — резюмировал Греве после минутного изучения статьи. — Да и кайзер в этом случае отправил бы самого кронпринца, а не его наследника… Археолог скептически хмыкнул и покачал головой. — Насколько мне известно, Фридрих тяжело болен и, как говорят, долго не протянет. Император потому и послал своего внука, что рассматривает его, как очевидного наследника. Кстати, вы знаете, этот молодой человек тоже интересуется археологией! Увлёкся этой наукой во время учёбы в Боннском университете, и с тех пор мечтает отправиться на Крит или ещё какой-нибудь остров Средиземноморья, и заняться археологическим раскопками всерьёз. Но не думаю, что он найдёт время, чтобы осуществить свою мечту — мир вступает в эпоху перемен, и визит Вильгельма на Мадагаскар тому подтверждение. В газете пишут, что судно принца сопровождает и русский военный корабль — вы об этом ничего не слышали? — Да, корвет «Рында». — подтвердил Греве. — Им командует мой старинный друг, Серёжка Казанков, мы вместе заканчивали Морской Корпус. Кстати, это ведь он в семьдесят восьмом спас остатки экипажа нашего «Крейсера» у берегов Занзибара — не выскочи тогда его «Москва» из-за горизонта, словно чёртик из табакерки, я бы сейчас с вами не беседовал! — Да, повидали вы немало. — согласился несколько невпопад археолог. — А всё же, не хотелось бы, чтобы между Германией, Францией и, не приведи бог, Россией, случилось что-то… неприятное. Довольно уже с нашего поколения, да и с вашего тоже, европейских войн… Палуба качнулась — очередная волна нагнала корвет и чувствительно поддала под корму. Сергей покрепче вцепился одной рукой в леер, а другой поднял к глазам бинокль. Где-то на наветренной раковине мелькала в штормовой пелене мачты «Адлера», а дальше, в провалах между волнами, угадывался ныряющий в волнах силуэт парохода «Казань». — Смотреть в оба! — крикнул он. В ответ раздалось зычное «слушшвашсокобродь!», срузу унесённое порывом ветра. Смотреть и правда, следовало во все шесть глаз, что имелись в наличии у трёх сигнальщиков, стоящих на мостике — не считая ещё шести глаз вахтенного офицера, штурманского помощника и самого, капитана второго ранга Сергея Ильича Казанкова. Ветер крепчает, дождевые заряды идут один за другим — и если пропустить момент, когда подгоняемый крепким бакштагом «Адлер» навалится на раковину «Рынды» — может получиться весьма неприятно. Погода испортилась сразу после того, как возглавляемый «Рындой» отряд миновал Аденский залив и, обогнув мыс мыс Рас-Хафун, самую восточную точку Африканского континента, лежащего на пятидесяти одном градусе двадцати двух минутах восточной долготы, свернули к зюйду. Дальше, через экватор, к Занзибару, приходилось пробиваться через сплошные шторма. Здесь, на траверзе острова Маэ, входящего в Сейшельский архипелаг, лежащий немного южнее экватора, волны были, хоть и высокие, не менее десяти футов, — но довольно пологие. Разгонявший их экваториальный пассат брал разбег от огромной дугообразной гряды Зондских островов, к востоку от Сейшелов, у африканских берегов превращался в настоящий тропический шторм. Поэтому Сергей, посоветовавшись со своим штурманским офицером, лейтенантом Сутягиным, предпочёл, уклонившись к востоку, спуститься по пятидесятому меридиану до широты Занзибара и уже там повернуть на запад. Решение казалось разумным, однако расплачиваться за него пришлось выматывающей качкой, от которого даже опытные матросы, имеющие за плечами не одну «русскую кругосветку», порой сваливались в жесточайших приступах морской болезни. Имелось и ещё одно обстоятельство, тоже неблагоприятное — сочетание сильнейшей качки с постоянным шести- а то и семибалльным ветром вынудило Казанкова позаботиться о сохранности рангоута. Уже на второй день, когда мачты стали угрожающе раскачиваться, едва удерживаемые ослабленными от непрерывной болтанки штагами и вантами, пришлось отдать приказ «рубить стеньги». Возвышенные части рангоута — стеньги, брамстеньги, марса- и брам-реи спустили вдоль мачт и пользуясь предназначенными для этого снастями, надёжно закрепили, понизив центр тяжести судна и сделав ещё не столь чувствительным к опасным размахам качки. Из парусов оставили малый штормовой стаксель, фор- и грот марселя, а так же контр-бизань, взяв на всех по три рифами. Но и этих скромных по сравнению с обычным убранством клочков парусины было достаточно, чтобы корвет в полный бакштаг разгонялся до девяти узлов. Напор ветра заставлял рангоут угрожающе поскрипывать, но команда корвета не унывала — обычное дело, и не такое случалось! И лишь судовой плотник хмурился и ворчал, предсказывая треснувшие от непомерной нагрузки реи, проломленные ударами волн фальшборта да расшатанные непрерывной болтанкой вант-путенсы. Однако, командира предсказания плотника не слишком тревожили. За время стоянки в Новой Москве — так уже официально именовалось русское поселение, основанное возле древнего форта Сагалло, переданного России абиссинским негусом в аренду, — он, пока команда была занята угольной погрузкой, самолично проверил состояние рангоута и такелажа судна, и остался вполне довольным результатами. Конечно, мелкие поломки имели место, без этого никак — но ничего такого, с чем нельзя было бы справиться даже и в море, не нашлось. Так что у Сергея нашлось время для прогулок по окрестностям форта — в том числе, и по извилистой песчаной косе, отделявшей от берега узкую бухточку, куда он собственноручно загнал канонерку «Бобр», избитую французскими снарядами после боя с эскадрой адмирала Ольри. С тех пор прошло несколько лет; незадачливый адмирал, проигравший своё последнее сражение, навеки упокоился на дне гавани Люйшуня, «Бобр» же сдёрнули с отмели и, наскоро подлатав пробоины, и отбуксировали в Аден, в сухой док. Теперь канонерка, уже отремонтированная, входит в состав Тихоокеанской эскадры, базирующейся в том самом Люйшуне, ныне именуемом Порт-Артур. А капитан второго ранга Сергей Казанков направляется совсем в другую сторону света — на юг, к оконечности африканского континента. Об этом он узнал тогда же, в Новой Москве, вскрыв пакет, доставленный из Адена вместе с остальной почтой, предназначенной для отряда. Содержащиеся в пакете распоряжения занимали все мысли кавторанга, едва оставляя место для забот, связанных с навигацией и состоянием вверенного ему судна. Очередная волна подкралась с норд-оста и боднула в левую раковину. Корвет вздрогнул, захрустел деревом рангоутом, скрипнул стальными сочленениями набора корпуса. Фонтан брызг долетел до мостика, обильно окропив всех, кто там находился, и Казанков решил, что хватит с него на сегодня водных процедур. Старший офицер корвета, капитан-лейтенант Амбросимов (сейчас его вахта) знает своё дело, корвет в порядке, барометр идёт в рост, обещая улучшение погоды. Горизонт, насколько позволяло видеть дождевое марево, чист –ни паруса, ни дымка из пароходной трубы, — так почему бы не урвать часок-другой заслуженного сна? За спиной скрипнуло, и Сергей обернулся. На мостик поднимался Великий князь. — Константин Константинович? — обратился Казанков к особе императорских кровей. — Вы когда принимаете вахту? Он и сам знал ответ — капитан-лейтенант Константин Романов, состоящий на «Рынде» в должности вахтенного начальника, должен заступить на вахту, если верить стрелкам карманного «Лонжина», через сорок три минуты. Что ж, времени достаточно… — Если вы не против, давайте-ка спустимся в салон. У меня к вам разговор. — Командир покидает мостик! — гаркнул старший офицер. Все, кроме сигнальщиков, не отрывавших взглядов от выделенных им секторов горизонта, щёлкнули каблуками. Казанков кивнул в ответ, повесил на шею бинокль и вслед за Великим князем спустился на палубу. — Вы, как я понимаю, получили такое же сообщение? — Сергей постучал пальцами по вскрытому конверту, лежащему на столе. Содержимое, лист плотной коричневатой бумаги, изучал сейчас его собеседник. — Такое же, да не совсем. — кивнул Константин. — Вас информируют об обострении ситуации на Мадагаскаре в самых общих чертах, предписывая принимать решения по обстоятельствам. В депеше, доставленной из нашего консульства в Адене на моё имя, содержатся более подробные сведения. Если вкратце, то контр-адмирал Мио, командующий французскими экспедиционными силами, решился высадить десант на побережье острова. Французы сравнительно легко разгромили выдвинувшийся навстречу отряд королевской гвардии и двинулись вглубь суши. За полторы недели «летучий» отряд', сформированный из алжирских солдат и морских пехотинцев, с обозом из мулов добрался до столицы острова, города Антананариву и осадили его. Премьер-министр Райнилайаривуни, он же по совместительству супруг королевы Ранавалуны Третьей, попытался уговорить её покинуть столицу и укрыться в горах. Но та неожиданно заупрямилась и объявила, что собирается разделить тяготы войны со своими подданными. Сам премьер-министр вскоре погиб при артиллерийском обстреле города. Осада же затянулась — на помощь осаждённым подошли подкрепления из других районов острова. В результате Антананариву пока держится, обе стороны несут потери — а в Берлине в полном согласии с Петербургом, решили, что сейчас самое время вмешаться в происходящее. — Но ведь, насколько мне известно, эта миссия возложена на принца Вильгельма? — Казанков указал на задраенный иллюминатор, за которым десятифутовые валы швыряли с борта на борт канонерку «Адлер». — А вам предписано лишь сопровождать его высочество до Занзибара… — Формально — да, всё так. — согласился Великий князь. — Однако дядюшка решил, что в сопровождении «Рынды» миссия кузена Вилли будет выглядеть убедительнее. Так что нам с вами, Сергей Ильич, предстоит, не задерживаясь в гостях у султана, на всех парах идти побережью Мадагаскара. «Дядюшкой» Константин по-семейному называл императора Александра Третьего. — Не вижу сложностей. — Казанков пожал плечами. — Сопроводим «Казань» ещё миль триста, и расстанемся. Пароход доставит консульских чиновников с их грузами и охраной по назначению, а мы тем временем пойдём дальше, на юг. А султану скажут, что «Адлер» получил повреждения во время шторма и следует в Кейптаун для ремонта в сопровождении «Рынды». Их мусульманское величество ведь до сих пор тянет с разрешением на строительство сухого дока и мастерских порту Занзибара — вот пускай и поторопится, чтобы в другой раз не пришлось ожидать! — Залпо-о-ом — пли! Р-рах! Р-рах! Р-рах! Пятисполовинойдюймовые снаряды, выпущенные орудиями правого плутонга, ушли, вереща сорванными свинцовыми поясками, в сторону берега. Секундой спустя ударило единственное орудие калибром шесть и четыре дюйма. Ледьюк поднял к глазам бинокль — две длинные медные трубки с гуттаперчевыми наглазниками — и полюбовался дымными столбами, вскинувшимися за песчаными дюнами. Деревни, по которой били пушки «Вольты», с мостика видно не было, но он не сомневался, что снаряды легли точно в цель. — Задробить стрельбу! Стволы банить! Орудия дрогнули и поползли, возвращаясь в диаметральную плоскость. Прислуга уже суетилась у лафетов, вооружившись длинными, снабжёнными проволочными щётками, банниками — ими предстояло удалить с нарезов пороховой нагар и свинец. На это уйдёт около четверти часа, а потом пушки словно развернуться на цель и обрушат чугун и пламя на дикарей, посмевших бунтовать против власти Третьей Республики. Другим будет наука — и здесь, на Мадагаскаре, и в других концах света, где развивается французский триколор. Какие это уже по счёту туземцы, на которых ему приходится обрушивать гром с небес в виде снарядов корабельных пушек? Третьи? Аннамиты, китайцы, абиссинцы… Пожалуй, четвёртые, если считать казаков безумного атамана Ашинова, по которым им пришлось пострелять при форте Сагалло… а вот команду появившейся в разгар сражения канонерки «Бобр» туземцами уж никак не назовёшь. Он вообще изменил отношение к русским — с тех самых пор, как он вытащили его вместе с горсткой уцелевших французских моряков из горящего пакгауза в Сайгоне. Ледьюк помнил растерзанные тела своих людей, окровавленных, мечущихся в ужасе гражданских — чиновников и коммерсантов, женщин и детей — всех тех европейцев, кому не посчастливилось оказаться в проклятом богом Сайгоне во время охватившего Кохинхину мятежа. И это только добавило масла в огонь сжигавшей Ледьюка ненависти к туземцам всех мастей, по которым сейчас бьют орудия его «Вольты». Приказ контр-адмирала Мио ясен и недвусмысленен: рано утром подойти к указанной точке побережья (вот она, узкий песчаный мыс, далеко вдающийся в море!), и когда предутренний туман рассеется, обстрелять из корабельных пушек расположенную неподалёку деревню. Согласно донесениям лазутчиков-мальгашей (деньги любят все, а дикари — в особенности) там остановился на ночь большой вооружённый отряд креолов, потомков поселенцев-французов, обосновавшихся на острове Реюньон, и позже перебравшихся на Мадагаскар. В разгоревшемся конфликте реюньонцы заняли сторону королевы и её присных, доставив немало проблем действующим на острове французским войскам. Теперь им предстояло за это заплатить — пальмовые листья и тростник, покрывающие крыши туземных хижин, неважная защита от снарядов, а их капитан второго ранга Пьер-Жорж Ледьюк жалеть не собирался. — Заряжай! Сверкающие полированной сталью затворы масляно чавкнули, глотая тупоносые фугасные бомбы и зашитые в шёлк картузы с метательными зарядами. — Залпо-о-ом — пли! Р-рах! Р-рах! Р-рах! Небо обрушивается над мачтами «Вольты», над ласковыми тёплыми волнами, над песчаным пляжем и возвышающейся за ним цепочкой низких дюн. И снова: Р-рах! Р-рах! Р-рах! …Господь Всеблагой и Всепрощающий, смилостивься над несчастными, имевшими неосторожность призвать на свои головы гнев Франции! [1] Подробно эти события описаны в пятой книге цикла, «Здесь водятся драконы». ---------- Глава одиннадцатая в которой ротмистр Кухарев торопится на пароход, бывший узник Алексеевского равелина получает назад своё имущество, а Вениамин Остелецкий позволяет себе иронизировать. Над пирсом поплыл протяжный пароходный гудок — один, потом другой. Кухарев заторопился, подгоняя турка–носильщика — поезд пришёл с опозданием, до отхода судна оставалось меньше часа и ротмистру никак не улыбалось опоздать. Пришлось отказаться от намеченной прогулки по городу, которую он предвкушал всю дорогу от самого Парижа. Но, увы — непредвиденные задержки случаются даже у «Восточного экспресса» (на этот раз причиной послужил сход с путей товарняка на перегоне после румынского Бухареста) и, как ни старались путейцы восстановить график движения этого знаменитейшего и самого шикарного из поездов — в полной мере это им так и не удалось. В результате, пассажиру классного вагона пражскому коммерсанту Воцлаву Ковражичу (сельскохозяйственные машины и запасные части к ним) пришлось любоваться красотами столицы Южной Славии (Юго-Славии, как прозвали новое государство журналисты) с тряской двуколки, доставившей его с городского вокзала прямиком на пристань. Ротмистру случалось бывать в Константинополе, ещё в те времена, когда он именовался Стамбул и был столицей Османской Империи. Тогда он оказался в Вене по делам, связанным с розыском крупного варшавского фальшивомонетчика, пытавшегося найти убежище на территории империи Габсбургов. Мошенника изловили неожиданно быстро — спасибо венской полиции, — и Кухарев, получив внезапно неделю свободного времени, предпринял развлекательную поездку из Вены через Бухарест, и дальше в Стамбул, где неплохо провёл три дня. С тех пор город разительно изменился — он стал строже, просторнее и заметно чище. Турецкое население сократилось чуть ли не втрое против прежнего; бесчисленные чиновники, подвизавшиеся на службе Оттоманской Порты, перебрались на азиатский берег Босфора. За ними последовали их семьи, слуги, торговцы, полицейские, таможенники, и почий мусульманский люд, населявший ранее европейскую часть города. Их место заняли другие чиновники и торговцы, приехавшие из России со своими семьями. А ещё греки, сербы и прочие представители балканских славян, по большей части, православных — ведь над бывшей мечетью Айя-София, вернувшей себе прежнее имя «Святая София», снова красуется православный крест, попирающий перевёрнутый рогами вверх полумесяц. Крест водрузили на купол собора саперы Вятского пехотного полка в триумфальном для России январе 1878-го от Рождества Христова года. Тогда он не сиял на балканском солнце позолотой; на спешное изготовление креста пошли брусья, позаимствованные в стамбульских доках — почерневший выдержанный дуб, спиленный где-нибудь на берегах Оки и переправленный в Турцию с грузом корабельного леса. Колокола же, которых не нашлось в бывшей турецкой столице, пришлось срочным порядком доставлять из болгарского Пловдива. Газеты писали, что тамошние священники, узнав, где предстоит звонить этим колоколам, выдирали один у другого бороды, споря, требуя, чтобы колокола взяли непременно в их церквях…[1] Раздался ещё один гудок, громче и длиннее прежнего. Двуколка остановилась; возница-грек в тёмно-синей феске слез, кряхтя, на мостовую, вытащил багаж и подал его пассажиру, махнув рукой вдоль пирса, где в окружении греческих фелюг, пароходиков и парусных шхун, совершавших каботажные рейсы по Мраморному морю, высился чёрный борт парохода. На корме облезлыми золочёными буквами была выведена надпись «ЧИХАЧЁВЪ», а выше, на флагштоке, колыхался на морском ветерке флаг Российского Общества пароходства и торговли — трёхцветное полотнище с золотым почтовым рожком и императорской короной по углам верхней, белой полосы. Этот пароход — трёхпалубный, с высокой надстройкой, предназначенной для размещений пассажирских кают, вместительными грузовыми трюмами, двумя мачтами, способными нести парусное вооружение и острым так называемым «клиперским» форштевнем — был заложен по заказу РОПиТ в 1867 году на судоверфи «C. Mitchell С"» в английском Ньюкасле, в том же году был спущен на воду и вскоре вошел в строй. Если бы здесь оказался барон Греве (с которым ротмистр был шапочно знаком) то он непременно отметил бы, что судно до чрезвычайности напоминает его возлюбленную «Луизу-Марию» — разве что, побольше размерами. И действительно, назначение у них было схожим — дальние океанские грузо-пассажирские рейсы. «Чихачёв» поначалу курсировал между российскими портами Чёрного моря и портами Англии, Франции и Бельгии. Однако, с завершением в 1869-м году строительства Суэцкого канала его перевели на другую, куда более протяжённую линию — в 71-м году «Чихачёв» вышел пробным рейсом в Шанхай за грузом чая, каковой и доставил в Одессу. Рейс оказался чрезвычайно выгодным, и в результате пароход прочно прописался на дальневосточных линиях, совершая регулярные рейсы с заходами в порты Индии, Китая и дальше, во Владивосток. В последние годы к списку прибавились Порт-Артур и Камранг — военно-морские базы, арендованные Россией у Китая и недавно образованного королевства Вьетнам. Но будущий пассажир «Чихачёва» был далёк от того чтобы восхищаться элегантными обводами и славной историей судна. Кухарев не любил моря — то есть, он не был прочь полюбоваться морскими видами и подышать напоенным солёной свежестью воздухом — но только с открытой террасы прибрежной кофейни, а никак не с палубы. Морских путешествий он старался избегать, а когда это не удавалось — становился мрачен и неразговорчив, предвкушая массу раздражающих неудобств. Вот, к примеру, переход из португальского Лиссабона в Ливерпуль черезБискайский залив — это сравнительно недолгое путешествие на пароходе «Ютландия» в компании Вениамина Остелецкого ротмистр запомнил на всю жизнь. Непрекращающаяся качка, выматывающая дурнота, из-за которой он несколько дней пролежал пластом, тазики, полные рвотных масс, которые по многу раз на дню выносил из каюты стюард, куриный бульон с сухариками из судового буфета… Ротмистра передёрнуло от отвращения — но ничего не поделать, придётся пережить и эту напасть. Слава богу, от Константинополя до Порт-Суэца не так уж далеко, а там — пересадка на колёсный пароходик каботажных линий, который доставит их до конечной точки морского путешествия, в египетский порт Александрия. Матрос — босоногий, чернявый, с медной серьгой в ухе, похожий то ли на турка, то ли на грека — подхватил кухаревский саквояж и поспешил к пароходу. У самого трапа он затормозил, и, оглянувшись, сунул в руку ротмистру сложенную бумажку и с заговорщицким видом мотнул головой в сторону полубака — «господа из первого класса передать велели-с, только непременно чтоб не видал никто. Оне на полубаке прохлаждаются, подойтить вас просили…» Сунул за щеку полученный от пассажира пятиалтынный, ещё шире ухмыльнулся щербатым ртом и бодро застучал пятками вверх по трапу. Кухарев направился за ним, на ходу разворачивая послание. На клочке тонкой папиросной бумаги (судя по тонюсенькой золотой кайме и буквам «Р. О. П. иТ.» в уголке, позаимствованной в курительном салоне парохода) было написано карандашом: «С прибытием, ротмистр!» Кухарев улыбнулся — с души словно камень свалился. Всё идет по плану. Его ждут. Радовался ротмистр зря. То ли он слишком рано позволил себе расслабиться под ласковым балканским солнцем, то ли сказалось утомление от путешествия через половину Европы — а только обычная для него бдительность и внимание к любым, самым мелким деталям дала сбой и на этот раз. Неприметный господин, следовавший за ним на некотором отдалении от самого вокзала, так и остался незамеченным; не видел Кухарев и того, как тот подозвал чернявого матроса, сказал ему что-то и вскоре уже вместе с ним поднимался на борт «Чихачёва» по другому трапу, предназначенному для трюмных пассажиров. Сопровождавший весело улыбался, ощупывая языком спрятанный за щеку серебряный двухрублёвик с двуглавым орлом, прикидывая, как выполнить следующее задание — проследить, с кем будет общаться на пароходе некий пассажир. Поручение не представлялось сложным — ведь чернявый матрос не далее, как четверть часа назад сам передал указанному пассажиру сложенную записку и отлично запомнил, из чьих рук её получил… — Если вас не затруднит, пан Воцлав, обращайтесь к нашему другу по имени, под которым он внесён в списки пассажиров. — попросил Остелецкий. Они беседовали, стоя на полубаке, у лееров, откуда открывался великолепный вид на бухту Золотой Рог. Пароходы, парусные барки, фелюги, шхуны, бесчисленные лодки, лодочки, лодчонки — и посреди этого столпотворения, словно слоны в гуще антилоп и быков, чёрным махины броненосцев Эскадры Проливов, совершающих практический переход из базы на Мармаре в Севастополь. разговор шёл на немецком, однако Вениамин предпочёл использовать традиционную чешскую форму обращения. — Рекомендую: Пауль Руденау, уроженец Штеттина и подданный Кайзеррайха, проживает в Киеве, служит инженером-механиком в мастерских Киевского арсенала. В настоящий момент в отпуске, предпринимает вояж в Сирию, Палестину и Египет с развлекательными целями. Бёртон опустил подбородок, что должно было обозначать лёгкий поклон. Ротмистр ответил не слишком любезным кивком. — Однако же вы, герр Остелецкий, предпочитаете использовать своё имя. Вениамин пожал плечами. — Я не исключаю, что на судне — как и в Одессе, где мы поднялись на борт, или в Порт-Суэце, где нам предстоит провести несколько дней, и даже в Александрии — могут встретиться люди, знавшие меня раньше. Так стоит ли возбуждать без необходимости подозрения? То же самое относится, кстати, и к вам, друг мой — среди тех, кто сел на «Чихачёв» в Константинополе, могут найтись и пассажиры «Восточного экспресса», пересекшие вместе с вами половину Европы — и они удивятся, с чего это пражскому коммерсанту пришло в голову назваться новым именем? — Что ж, разумно. — согласился ротмистр. — Просто я несколько удивлён, встретив здесь герра… э-э-э… Руденау. Я-то полагал, что он пребывает в совсем другом месте… — Как видите, он счёл возможным изменить свои планы и присоединиться к нам в нашем путешествии. — В нашем? — Кухарев приподнял бровь. Бёртон, скривившийся при намёке на тюремные камеры Алексеевского равелина, продемонстрировал собеседникам ироническую ухмылку. — Конечно. — подтвердил Остелецкий. — Разве вы забыли? Мы отправляемся в Африку. Кстати, я осмелился приобрести для вас кое-какие дорожные вещи. Боюсь, в Александрии магазины сильно уступают тем, к которые вы привыкли в Лондоне… Услыхав, что «пан Воцлав» успел побывать в Англии, Бёртон сразу подобрался. — Покупки у вас в каюте, вместе с вашим багажом. — продолжил меж тем Вениамин. — Можно продолжить нашу беседу там, но я бы предпочёл прогулочную палубу. Погода замечательная, прикажем принести шезлонги и что-нибудь прохладительное… — И вы не опасаетесь чужих ушей? — осведомился англичанин. Это были его первые сова, сказанные в присутствии Кухарева. Он вообще старался игнорировать нового спутника — видимо, не мог (или не хотел?) забыть об их совместном путешествии из Басры в Петербург, когда ротмистр сопровождал его, пленённого, скованного, потерявшего всякую надежду, держа наготове заряженный револьвер. Что ж, револьверы и сейчас наверняка прячутся в карманах обоих русских — а вот надежды у него, пожалуй, прибавилось… — Сразу видно, что вы не моряк, герр Руденау. — ответил Остелецкий. — Как, впрочем, и вы, пан Воцлав. Это в каюте вас может услышать кто угодно, а на прогулочной палубе всё открыто. И если не пытаться забиться за шлюпку или раструб вентилятора, как, несомненно, поступит человек, впервые оказавшийся на судне, то никто не сможет подобраться к вам незаметно, чтобы подслушать, о чём идёт речь. — Вы начальство, вам виднее. — не стал спорить Кухарев. — Целиком полагаюсь на ваш опыт. Встретимся на прогулочной палубе через четверть часа — мне надо переодеться и принять, наконец, душ! — Кстати, вы ведь при оружии? — спросил Остелецкий. Ротмистр в ответ развёл руками. — В Англии обходился, а по прибытии на континент не нашлось времени обзавестись. Я с парохода в Кале сразу пересел на поезд до Парижа, а там — прямиком на «Восточный экспресс». Не самое криминальное место в мире, как вы понимаете… — Тогда держите. — Вениамин выложил на столешницу увесисто брякнувший свёрток. — Помня ваши вкусы, приобрёл вместе с остальным. Кухарев зашуршал бумагой. Остелецкий действительно не забыл его оружейные предпочтения — в свёртке имели место сицилийский складной нож, тупорылый бельгийский бульдог с барабаном на пять камор и ещё один предмет, завёрнутый в кусок шёлковой ткани с восточным узором. Не требовалось разворачивать, чтобы понять, что внутри — китайский карманный стреломёт-«сюцзянь». Имеющее вид короткой, как раз спрятать в рукаве, бронзовой трубки, это старинное оружие китайских наёмных убийц метало небольшие стальные стрелки на расстояние в полтора-два десятка шагов. Выстрел производился практически бесшумно при помощи скрытой внутри мощной пружины; стрелки заряжались в короткий ствол по одной и хранились отдельно, в кожаном футляре, который тоже прощупывался сквозь пёструю ткань. Кухарев ни на миг не сомневался, что если открыть его и понюхать стрелки, то можно уловить характерный запах, свойственный смертоносному яду «кураре», получаемому из сока южноамериканских растений. С помощью такого вот — нет, именно этого! — приспособления был убит когда-то напарник Кухарева Симагин, бывший кавалергард и ещё один сотрудник графа Юлдашева. А убил его не кто иной, как человек, сидящий напротив ротмистра за низким столиком и с отстранённым видом разглядывающий выложенные на столешницу смертоубойные игрушки[2]. Кухарев рассовал револьвер и нож по карманам, свёрток же с «сюцзянем» отодвинул в сторону. С ним он разберётся позже, в своей каюте, когда «герр Руденау» не сможет этого видеть, Хотя — может и стоило бы продемонстрировать смертоносную штучку — как намёк на то, что его спутники ничего не забыли и в любой момент готовы предъявить счёт за все злодеяния… Впрочем, это ещё успеется. Кухарев извлёк из-за отворота куртки (парусиновой, белой, специально для морских прогулок) другой свёрток, поменьше и выложил на столешницу, прибавив к нему толстый, обмотанный бечёвкой и залепленный сургучными печатями конверт. При виде этих предметов «герр Руденау» не смог сохранить хладнокровия — вздрогнул от неожиданности и выпрямился в плетёном кресле. Ладонь его непроизвольно дёрнулась к доставленным Кухаревым предметам, но он взял себя в руки и прервал движение, когда до них оставалось не более дюйма. — Что же вы остановились, герр Руденау? — подбодрил его с любезной улыбкой Остелецкий. — Ведь это ваше имущество, не так ли? — Не думал, что вы сумеете до него добраться. — произнёс мнимый инженер. Говорил он глухо, так, что собеседники едва его слышали. — Запоры сейфа в моём бирмингемском доме исключительно надёжны и не поддаются усилиям взломщиков. Сам сейф вмурован в стену так, что вынести его, чтобы вскрыть в безопасном месте, невозможно. Так меня, во всяком случае, уверял представитель фирмы, которая его устанавливала. — Возможно, вам следовало лучше выбирать подрядчиков. — сухо заметил Кухарев. — Человек, которого послал со мной Уорт, справился со всеми тремя замками — их же было три, не так ли? — за полчаса и ещё минут сорок потратил на четвёртый, секретный. — Значит, вы опять обратились к этому мерзавцу? — англичанин покачал головой. — Ну конечно, однажды он уже помог вам выйти на мой след… Должен отметить, мистер Остелецкий, что подобная неразборчивость не делает чести ни вам, ни службе, которую вы представляете. — Насчёт неразборчивости — кто бы говорил! — ухмыльнулся в ответ Вениамин. — Дело своё мистер Уорт знает, как и его люди — так почему бы и не обратиться к ним при случае? Тем более он, как говорят, старается всячески избегать кровопролития в своих… хм… операциях. Но, должен отметить, что с вашей стороны было весьма неосторожно выбрать в качестве кода для замка именно такое сочетание цифр. — Восемнадцать, шесть, снова восемнадцать и сорок два.– перечислил Кухарев. — И почему люди, пользующиеся подобными устройствами, упорно выбирают в качестве кодов памятные даты из своей жизни? Я понимаю, так легче запомнить — но ведь и догадаться тоже проще! — Восемнадцатого июня тысяча восемьсот сорок второго года я, поступив на службу в войска Ост-Индской Кампании, впервые покинул Англию и отплыл в Индию. Мне и в голову не могло прийти, что кому-то, кроме меня, памятна эта дата! Знаете, тогда я всерьёз полагал, что годен лишь на то, чтобы служить мишенью для пуль за шесть пенсов в день… Кухарев отметил, что голос англичанина сделался на миг… мечтательным, что ли? Неужели воспоминания собственной молодости доставляют ему такое удовольствие? — Как видите, мы неплохо изучили вашу биографию. — усмехнулся Остелецкий. — Но об этом, с вашего позволения, в другой раз. А сейчас — не будете ли вы любезны объяснить, что это за предмет, и чем он так важен, что вы спрятали его в сейф вместе с вашими записями и указаниями по поиску затерянного в африканских джунглях поселения — чем мы трое будем заняты в ближайшие несколько месяцев? И пододвинул свёрток Бёртону. [1] Подробнее эти события описаны в первой книге цикла «К повороту стоять» [2] Подробнее эти события описаны в пятой книге цикла «Здесь водятся драконы» ---------- Глава двенадцатая в которой «Капитан Немо» покидает Занзибар, барон Греве осваивает чашечный анемометр, а Матвей чувствует себя совершенно счастливым. — Право три! Матвей закрутил полированные рукояти штурвала –из драгоценного палисандра, украшенный бронзовыми накладками, он составлял главное украшение «мостика», как воздухоплаватели называли носовую часть гондолы, подвешенной под огромным веретенообразным несущим корпусом. В отличие от гондол других дирижаблей, её решётчатый каркас был целиком обшит не парусиной, а тонкими листами арборита. Заострённый нос «Капитана Немо» поплыл влево, туда, где белела в изумрудных океанских волнах элегантная «Луиза-Мария». Отсюда, сверху, было видно, как разбегаются от форштевня белопенные полосы — судно шло полным ходом, стараясь не отстать от своего летучего спутника. А впереди и чуть в стороне море рябило крошечными бурунами, играющими на солнце блёстками, и чёрными пятнышками — это большая стая дельфинов играла, сопровождая судно в его неудержимом беге. Греве помахал пароходу биноклем — в этом полёте он выполнял обязанности капитана и, по совместительству, штурмана — арборитовый, обитый от сырости промасленной кожей ящик, стоящий за спиной Матвея, был его хозяйством. А ещё — узкий облегчённый нактоуз с компасом, установленный в носовой оконечности гондолы, как можно дальше от железного массива котла и паровой машины. Отойдя на десяток миль от береговой черты острова, барон приказал выполнять запланированную череду маневров– для проверки поворотливости воздушного корабля, способности наращивать и сбрасывать скорость, изменять высоту полёта. Пока чьл технические новинки, заложенные в конструкцию «Капитана Немо» действовали именно так, как и было задумано его создателями — новость, способная добавить новоявленным воздухоплавателям корабля изрядную толику оптимизма. На Занзибаре они провели около двух недель, и всё это время Матвей не вылезал из специально сооружённого для «Капитана Немо» эллинга, спал по три-четыре часа в сутки, питался урывками, поглощая сэндвичи, которые стюард с «Луизы-Марии» таскал прямо на рабочее место и запивал их крепчайшим турецким кофе из больших термосов. Единственный «выходной» был бездарно потрачен на парадный приём у султана, правителя острова — Матвей, как ни старался, так и не запомнил его имени. Молодой человек с радостью предпочёл бы этой варварски-великолепной церемонии несколько лишних часов сна — но барон Греве настаивал, пришлось уступить. Во время официальной части приёма каждому из воздухоплавателей вручили по здоровенному, с чайное блюдце размером, ордену — из золота, покрытому цветной эмалью и россыпью жемчуга и выложенными золотом же надписями из Корана. Российский консул, так же присутствовавший на церемонии, произнёс прочувствованную речь, а Матвей усмехался — про себя, разумеется, — представляя, как будет смотреться занзибарская цацка на его студенческом сюртуке. А что? Вот вернутся они в Россию, получат полагающиеся почести и награды, наденет он вицмундир — нет, пошьёт новый, чего уж мелочиться! — нацепит все регалии и явится в родную «техноложку». Вот смеху-то будет! — Ещё два вправо! — скомандовал барон. — Пройдём точно над «Луизой-Марией». Шассёр, добавить оборотов! Мсье, постарайтесь бросить вымпел точно им на палубу! Воздушный корабль описал длинную дугу, нацеливаясь в борт судна, и Матвею вдруг пришло в голову, что точно так действовали минные катера на реке Меконг, заходя в минную атаку на французские бронированные канонерки. Не подлежит сомнению, что рано или поздно (скорее рано, чем поздно) воздушные корабли приспособят и для таких задач, и это станет переворотом в морской войне. Или не станет — наверняка ведь и морские суда снабдят специальными орудиями для стрельбы по воздушным целям, а огромный несущий корпус дирижабля, наполненный взрывоопасным газом неизмеримо более лёгкая цель, чем покрытый бронёй боевой корабль. Но прогресс не стоит на месте, наверняка придумают что-то и для защиты воздушных миноносцев — так, например, могут называться новые боевые летучие корабли. Нет, лучше звучит «бомбоносцы» — ведь вместо безобидного вымпела можно сбросить на вражеское судно бомбу, способную проломить броневые палубы современных крейсеров и крыши башен мониторов? Собирался же инженер Ренар, один из создателей «Капитана Немо», использовать свои дирижабль не только для разведки, но и для бомбардирования скрытых в джунглях лагерей аннамитов? И использовал бы — не взорви Матвей этот дирижабль при помощи подведённого под эллинг минного подкопа… Машина в противоположной оконечности гондолы застучала чаще. Шассёр, голый по пояс, лоснящийся от пота, перемазанный угольной пылью, кидал в топку кота измельчённый уголь а потом ковырялся в её адском жерле длинной железной кочергой, вороша спёкшийся в ноздреватые глыбы шлак и распределяя его равномерно по колосниковой решётке. — Ещё правее! — гаркнул Греве, и Матвей послушно завертел штурвал. Высота была невелика — футов триста, не больше, — и он ясно видел, как уплывает под носовую оконечность гондолы «Луиза-Мария». Быстрый взгляд вправо — Жюль Верн перегнулся через борт, правая рука сжимает обшитый кожей канат, прицепленный к крючку, на котором висит цилиндр из жёсткой провощённой кожи — пресловутый вымпел, которым предстояло угодить точно в середину пароходной палубы. — Сброс! Писатель, закусив губу, рванул канат. И замер, не отрывая взгляда от летящего вниз цилиндра, за которым развивалась яркая, красного шёлка, лента. «…один… два…» — шёпотом отсчитывал Матвей. Сердце у него, казалось, перестало биться. На счёт «три» вымпел нырнул в волны у самого борта парохода. — Мимо! — с досадой крикнул барон, так же наблюдавший за бомбардировкой. Литератор с досадой развёл руками и пробормотал что-то извинительное по-французски. — Ну, ничего-ничего, мсье, дело житейское. — Греве, в отличие от незадачливого «бомбардира», нисколько не был огорчён промахом. — Не так уж сильно вы и промазали, футов на десять всего! Стреляй мы, скажем, из шестидюймовки — вышло бы чистое накрытие. А сейчас — Матвей, ворочай на новый заход, попробуем ещё раз! Попасть в цель удалось только с четвёртого захода. Во время второго литератор припозднился со сбросом и положил вымпел в нескольких саженях по другому борту. С третьим вообще вышло обидно — вымпел, сброшенный в самый центр палубы, задел в падении грота-штаг, отлетел далеко в сторону и бесследно канул в волнах. Матвей, успевший набраться от Шассёра специфических французских оборотов, был несколько шокирован, услыхав их из уст «бомбардира». Сохранивс гимназических времён идеализированное отношение к людям творческим, в особенности, знаменитостям, юноша никак не ожидал, что автор «Таинственного острова» прибегнет к чёрной брани! Но всё когда-то, да заканчивается — закончились и эти небесные экзерциции. Барон помахал сигнальными флажками (Матвей в который уже раз дал себе слово обучиться этой премудрости) и скомандовал набор высоты. Осадчий потянул шнуры, идущие к клапанам баллонетов; избыточный воздух с шипением покинул ёмкости, мешки с лёгким газом, избавленные от внешнего давления, стали раздуваться. Одновременно Шассёр отвернул вентили, подававшие горячий пар в змеевики, проложенные между газовыми мешками, нагревая их содержимое — что так же добавило воздушному кораблю толику подъёмной силы. Литератор, в чьи обязанности входило управление горизонтальными рулями, закрутил рукоятку приводной лебёдки, и большие перепончатые плоскости, расположенные позади воздушных пропеллеров, изменили угол установки, так же увеличивая скорость набора высоты. Можно было обойтись без этих операций, попросту сбросив несколько мешков с балластом, но Греве запретил — пока, во всяком случае. Конечно, пополнить балласт не проблема, — говорил он, — это можно сделать в любой момент, просто набрав песка или земли в предназначенные для этого мешки. Но если мы намерены завершить перелёт успешно, следует освоить все способы управления воздушным кораблём…' Пока что всё складывалось удачно — набор высоты при посредстве изменения объёма газовых мешков и нагрева газа проходило лишь вполовину медленнее, нежели за счёт сброса балласта. Маневрирование в горизонтальной плоскости так же оказалось совсем несложным — даже при остановленных пропеллерах барону удавалось удерживать воздушный корабль кормой к ветру, и вторую половину перелёта через пролив они проделали при недействующей машине. Шассёр, правда, поддерживал давление пара в котле, но это была всего лишь мера предосторожности. Воздухоплавателям предстояло ещё только поверить в возможности своего корабля, а спешка в этом деле была противопоказана категорически… Ветер, подгонявший «капитана Немо» в направлении африканского берега, достигал полутора футов в секунду — нормально для пассата, несколько сбрасывающего скорость в приэкваториальных широтах. Для её измерения Греве воспользовался четырёхчашечным анемометром, показывающим скорость ветра при помощи механического счётчика оборотов — изобретение ирландского астронома Джона Робинсона, сделанное около сорока лет назад. ещё в первой половине века. Барон обзавёлся этим хитроумным прибором в Париже, и осваивал его во время плавания на «Луизе-Марии». Матвей охотно в этом участвовал, и был немало удивлён тем, что их спутник-литератор отнёсся к новинке скептически. Он заявил, что это устройство, несомненно, полезное при наблюдении за погодой на поверхности земли, на воздушном корабле теряет всякий смысл — ведь дирижабль будет передвигаться вместе с воздушным потоком, что не может не сказаться на показаниях. Барон, услыхав этот довод, задумался, но сдаваться отказался — вот и сейчас он колдовал возле закреплённого на ограждении гондолы анемометра, делая записи в блокноте. — Швартоваться к «Луизе-Марии» не будем? — осведомился Матвей. Бизань-мачта парохода, оголённая, лишившаяся гафеля и брам-стеньги, с закреплённой на салинге площадкой, была приспособлена для причаливания воздушного корабля. Сейчас там дежурили двое матросов с боцманом. Им уже приходилось швартовать «Капитана Немо» — правда, не к мачте, а к сооружённой на суше вышке — и Греве планировал повторить эту процедуру в открытом море. Барон задумался. — Пожалуй, обойдёмся. Ещё будет случай это сделать, а сейчас лишний риск ни к чему. Стоит неожиданному шквалу швырнуть корабль на мачты — оболочка разорвётся, и на всех дальнейших планах можно будет ставить крест. Матвей торопливо закивал в знак согласия. Конечно, «капитан Немо», да ещё и под его управлением способен и не на такое — но лучше, в самом деле, обойтись без лишнего риска. Правильно говорит барон — успеется, если не во время перелёта, то после уж наверняка. Не последний же это дирижабль, которым ему предстоит управлять! — Штирборт за девятым шпангоутом полощется! — крикнул Греве. — Осадчий, глянь, что там?.. Матвей вывернул шею так, чтобы, не отрывая рук от рукоятей штурвала, видеть правый бок дирижабля. Ближе к корме полотняная обшивка заметно пузырилась, шла продольными волнами, обрисовывая «ребро», распирающее ткань изнутри. Это и был тот самый девятый шпангоут, о котором говорил барон — тонкое, узкое кольцо, выклеенное из арборита (спасибо сербу Костовичу, придумавшему этот превосходный материал!) одно из дюжины, составляющих поперечный набор корабля. — Сей же час, Карл Вильгельмыч, будет сделано! — раздалось сверху. Матвей вскинул голову — из прямоугольного отверстия в оболочке высовывалась голова Осадчего. Бывалый моряк, превосходно разбирающийся во всех хитростях стоячего и бегучего такелажа, рангоута и прочих дельных вещей, выполнял на «Капитане Немо» обязанности такелажмейстера. Эта должность на воздушном корабле означает не совсем то, что на паруснике — в обязанности такелажмейстера входит, прежде всего, наблюдение за исправностью газовых баллонов и баллонетов, но так же и поддержание в рабочем состоянии многочисленных растяжек, расчалок и несущих ферм, которые и составляют конструкцию корпуса. Бывший унтер под руководством Матвея старательно изучил все хитрости устройства «Капитана Немо», принимал участие в его сборке и испытаниях ещё на Охтинской верфи. Он самолично проверил крепление стальных тросов и проволочных растяжек, с помощью хитроумного пружинного устройства, именуемого «динамометр», контролировал степень их натяжения. И сейчас, когда дирижабль неторопливо плыл через пролив, отделяющий остров Занзибар от континента, Осадчий не оставлял своего поста — ползал, словно огромный паук, в паутинах растяжек, что-то подтягивал, подкручивал, искал возможные утечки газа. Сейчас он собирался исполнить распоряжение Греве и выяснить — почему это каркас воздушного корабля заколыхался, словно порция сливочного пудинга на праздничном блюде, отчего и образовались волны и пузыри позади девятого шпангоута? Скорее всего, подумал Матвей, ничего страшного не произошло. Растяжка цела, просто разболталась, и Осадчий, пользуясь приспособлением, смахивающим на воровскую фомку, подтянет её, восстанавливая жёсткость несущего корпуса. Впрочем, это ненадолго — переменчивый напор ветра на огромную поверхность, возникающие переменные нагрузки и свойства материалов, из которых изготавливаются растяжки, не дадут такелажмейстру расслабиться в течение всего перелёта. Может случиться, что треснет шпангоут — и тогда в ход пойдут заготовленные заранее арборитовые дуги, которыми, подобно шинам, наложенным на сломанную конечность, надо будет зафиксировать пострадавший элемент, укрепив его для надёжности проволочными стяжками. Матвей и сам с удовольствием помог бы Осадчему в этом деле — ему нравилось ползать по паутинам растяжек в нутре дирижабля, протискиваться между газовых мешков, возиться с устранением течей. Но сперва надо передать кому-то штурвал, и тут выбор невелик. Барон единственный обладает достаточным для этого навыком — но вот справится ли он с управлением одной рукой? Что до пятого члена их экипажа, то этот вариант Матвей даже не рассматривал. Мсье Жюль Верн, конечно, замечательный писатель и гениальный, без преувеличения выдумщик, но доверять ему штурвал — благодарю покорно, есть и другие, не столь изощрённые способы покончить и с воздушным кораблём и со всей его командой! Но это всё ничего. Главное — Матвей здесь, на борту «Капитана Немо», совершающего беспримерный перелёт, который наверняка войдёт в учебники географии — как вошли путешествия Стэнли и Ливингстона, Кука и Лаперуза. И он, сын московского тюремного надзирателя, стоит за штурвалом этого чудо-корабля (построенного, между прочим, по его же проекту!) и, подобно книжному Робуру-Завоевателю, воплощает свою задумку в жизнь, да ещё и в обществе самого Жюля Верна, о встрече с которым полгода назад даже и мечтать не смел! Рядом с видом первооткрывателя опирается на фальшборт, великолепный барон Греве, позади швыряет в топку уголь механик Шассёр — ещё один боевой товарищ, с которым они прошли огонь и воду. Где-то наверху ползает по растяжкам Осадчий, непревзойдённый знаток оружия и штатный такелажмейстер «Капитана Немо». А у ног Матвея повизгивает Жужа — рыжий, кудлатый пёс неопределённой породы, прибившийся к Матвею на время стоянки на Занзибаре и включённый по его просьбе в состав команды. Положительно — что ещё нужно человеку для счастья? ---------- Глава тринадцатая в которой Казанков устраивает официальный обед, августейшие особы рассуждают о политике, а Игнат Осадчий упражняется в стрельбе. Капитанский салон «Рынды» был на момент спуска на воду довольно-таки тесным помещением — корвет вообще не мог похвастать избытком свободного места, это вам не броненосный фрегат. Однако перед отбытием из Кронштадта он был перестроен и расширен в расчёте на мероприятия, подобные тому, что проходило в нём сегодня. Ранее пор на судах отряда состоялся единственный официальный приём — в Средиземном море, по случаю тезоименитства императрицы Марии Фёдоровны, урождённой датской принцессы Марии Софии Фредерики Дагмар. Приём устроил назначенный на Занзибар русский консул — на борту парохода «Казань», где он путешествовал вместе со своими сотрудниками и имуществом консульства. Сегодняшний обед был куда скромнее — из приглашённых, кроме двух августейших особ, присутствовал консул, капитан «Адлера» и старший офицер «Рынды». Его германский коллега остался замещать своего командира — хотя и был зван вместе с ним. Это была своего рода игра, ритуальные пляски в угоду строгому военно-морскому этикету — Казанков, передавая приглашения (флажными сигналами, как и любой обмен сообщениями между судами отряда) знал, что адресат откажется и именно по упомянутой причине. Впрочем, особой необходимости в его присутствии и не было; после третьей перемены блюд старший офицер «Рынды» предложил германскому моряку осмотреть корвет, после чего оба покинули салон, оставив Казанкова с принцем и Великим князем. — На верфях Англии сейчас спешно достраиваются новые броненосцы и быстроходные броненосные крейсера для защиты заморской торговли, но эти боевые единицы только начинают входить в строй. — говорил Вильгельм. — Надо признать, ваши соотечественники, князь, хорошенько проредили боевые порядки Королевского Флота! — Ну, не мы одни… — Константин Константинович не стал скрывать лёгкую усмешку. — Тут и турки приложили руку, и североамериканцы, и даже французы не остались в стороне… — Не скромничайте! — Вильгельм поднял ладонь. — Я знаком со статистикой: две трети боевых единиц, потерянных Британией начиная с семьдесят седьмого года — на счету Российского Императорского Флота, и наш любезный хозяин принял в этом живейшее участие! Принц обозначил кивок в сторону Казанкова. Сергей ответил любезной улыбкой и полупоклоном — хоть разговор и шёл «без чинов», вовсе забывать об этикете не стоило. — Тем не менее, Вилли, вы правы. — сказал Константин. — Флоту вашей бабки явно не хватает бронированных сундуков — вот и в Кейптауне они вынуждены держать один старый крейсер вместо обычной эскадры из трёх-четырёх вымпелов. И это в самый разгар войны, которую Британия ведёт с мятежными бурскими провинциями! «Бабкой» Великий князь назвал королеву Викторию — действительно, германский принц по линии матери приходился королеве Британии старшим из сорока двух её внуков и внучек. Обращение же «Вилли» было между этими двоими обычным, по-семейному непринуждённым. Константин и Вильгельм сблизились за время плавания; правда, до сих пор лишь Великий князь гостил на «Адлере» сколько-нибудь продолжительное время, сам же принц посетил «Рынду» во второй раз — считая краткий визит на рейде Киля, где отряд впервые собрался в полном составе. — Меня сейчас больше беспокоят не англичане, а французы. — покачал головой Вильгельм. — По нашим сведениям, у берегов Мадагаскара оперирует эскадра адмирала Мио — а это два колониальных крейсера, пара авизо и канонерская лодка «Диамант». — Нашли, что вспомнить, «Диамант»! — фыркнул Константин. — Деревянный хлам, дульнозарядные орудия, вашему «Адлеру» в подмётки не годятся. Да и авизо сплошь старьё, построены ещё при Второй Империи… — Недавно к эскадре Мио присоединился пришедший из Тулона крейсер «Вольта». — заметил принц. — Правда, он далеко не первой молодости, с деревянным корпусом, зато пушки, насколько мне известно, новые, только что установлены взамен старых, изготовленных в конце шестидесятых. Ещё одна боевая единица крейсер, пусть и не самая современная — это обстоятельство не стоит сбрасывать со счетов! Услыхав название французского крейсера, Казанков невольно вздрогнул. Он хорошо знал этот корабль — он входил в состав эскадры адмирала Ольри, с которой он принял бой у форта Сагалло, в заливе Таджура. «Вольта», чуть ли не единственный из всей эскадры, не получила тогда ни малейших повреждений и ушла восвояси, в порт Обок, имея на борту команды погибших французских кораблей. Второй раз он едва не встретился с французским крейсером несколько лет назад, в Индокитае. Тогда, правда, дело обошлось без стрельбы — «Вольта», вовремя унесший ноги от Люйшуня, преследовал русский транспорт «Байкал» после того, как тот, доставив отряд, которым командовал капитан второго ранга Казанков, к устью реки Меконг. Самого Сергея во время той достопамятной погони на борту уже не было — но всё же пути их тогда пересеклись, хотя и не столь явственно, как в заливе Таджура. Что же, теперь его ждёт третья встреча? Казанков, суеверный, как и всякий моряк, не верил в совпадения и готов был увидеть в появлении старого знакомца знак судьбы. — Не думаю всё же, что дело дойдёт до прямого столкновения. — покачал головой Великий князь. — Не безумец же этот французский адмирал, чтобы открывать огонь по российскому и германскому кораблям — да ещё и когда на борту такие… хм… пассажиры! Уверен, он не то, что пушки на нас навести — даже посмотреть в нашу сторону не посмеет без прямого и недвусмысленного указания из Парижа. А пока он будет его дожидаться — мы с вами, Вилли, не будем терять времени! Вошёл стюард, одетый в безупречную фрачную пару. В руках у него был серебряный поднос, на котором исходил пахучим дымом кофейник. Наполнил тёмно-коричневой жидкостью две чашки, и удалился так же бесшумно, как и возник. Казанков проводил его взглядом — стюарда позаимствовали на «Казани», из числа состоящих в штате консульства, но вернуть назад не успели, и он так и остался на корвете, обслуживая вместе с буфетчиком офицерскую кают-компанию. — Соглашусь с вами, кузен. — подтвердил Вильгельм. Великий князь чуть дёрнул уголком рта. Сергей, заметив это, в свою очередь сдержал усмешку — Константин, если и приходился роднёй германскому принцу, то лишь чрезвычайно отдалённой родственником, как, впрочем, и представителям большинства правящих династий Европы. — Соглашусь с вами. — повторил Вильгельм, не заметивший этой мимики. — Французская эскадра действительно слаба, и тем больше у нас причин не проявлять сдержанность, оказывая на них давление. А сделать это, боюсь, придётся — после гибели премьер-министра Райнилайаривуни счёт времени, отпущенной туземцам на сопротивление, пошёл на недели. Наш агент в Антананариву докладывал, что боеспособность армии держалась, по сути, на этом господине — он вообще занимал все сколько-нибудь значимые посты в королевстве, не исключая и места супруга Ранавалуны Третьей. — А так же второй, да и первой тоже. — добавил с усмешкой Великий князь. — Её, правда, звали как-то иначе, сейчас уж и не упомню… Забавный обычай — получать власть вместе с королевской постелью! Впрочем, как у нас говорят, о покойниках либо хорошо, либо никак. Нельзя не признать, что упомянутый господин был мудрым государственным мужем и политиком, да и храбростью не был обделён — раз уж решился лично возглавить оборону столицы… Вильгельм наклонил голову в знак согласия. — Увы, без него столица долго не продержится. Единственная надежда на то, что мы с вами всё-таки сумеем заставить адмирала Мио вернуть солдат на корабли. Великий князь покачал головой. — Не слишком-то мне в это верится. Да, корабли у него далеко не самые сильные, но ведь их много. Вот увидите, Вилли, лягушатник упрётся. Стрелять в нас, он, конечно, не станет, но постарается сколь возможно, затянуть переговоры. Войск, способных действовать на суше у нас нет, несколько десятков матросов при двух десантных пушках не в счёт — так что, пока мы будем препираться с адмиралом, его морские пехотинцы возьмут столицу и захватят в плен несчастную королеву. Что же нам тогда останется — самим открывать огонь по французской эскадре? Это, конечно, решит дело, но вот стоит ли овчинка выделки? — Надо будет — откроем. — Вильгельм рубанул воздух ребром ладони. — У меня ясные указания: любым способом заставить лягушатников уйти с острова. А там — два, много три месяца, и придут пароходы с оружием и нашими, немецкими добровольцами, готовыми вступить в королевскую армию. Вот пусть тогда французы попробуют высадиться снова! Великий князь пожал плечами. — Что ж, тем больше у них причин не уходить. Признаюсь, Вилли, меня несколько тревожит ваше… легкомыслие. Ни один план, касается ли он стратегии или тактики, не переживает первого же столкновения с неприятелем. Поверьте мне — я был на войне и знаю, о чём говорю… Да, подумал Казанков, а кайзер, похоже, взялся за дело всерьёз. Мало того, что в пику Британии накачивает мятежный Трансвааль и Республику Оранжевой реки оружием, военными советниками и добровольцами — так он теперь и на Мадагаскар нацелился! Если этим планам суждено сбыться, Германская Империя прочно сядет на этом единственном пути в Индию, который ещё остался у Владычицы Морей. И десять раз прав император Александр, послав своего племянника приглядеть за тем, что будет происходить на южной оконечности африканского континента в течение ближайших нескольких месяцев. Да и усиление наших позиций на Занзибаре лишним никак не будет — хотя бы в противовес чересчур укрепляющемуся положению германских союзников в материковых владениях занзибарского султана, что простираются между побережьем Индийского океана и Великими Африканскими озёрами и носят общее название Танганьика. Вот и старый друг барон Греве затеял свой трансафриканский перелёт не случайно и как раз в тех краях… любопытно, его «Капитан Немо» уже стартовал, или только готовится отправиться в путь? Что ж, нравится это кому-то или нет — но Российская Империя намерена прочно укорениться на Чёрном континенте, и поход к Мадагаскару — один из первых шагов на этом долгом, тернистом пути. Ду-ду-ду-дут! Матвей поправил прицел и снова крутанул приводную ручку. Стволы провернулись, оглашая окружающее пространство очередью на четыре патрона. Ду-ду-ду-дут! Ду-ду-ду-дут! От стоящего шагах в пятидесяти ящика из-под консервов полетели щепки. — Попал! — осклабился Осадчий. — Теперь бы подняться саженей на десять, поупражняться в стрельбе сверху вниз. Сейчас, погоди, отдам пару балластин… Он завозился с узлами, удерживающими наполненные песком мешки, свешивающиеся за бортом «Капитана Немо». Матвей тем временем выдернул из картечницы магазин в форме бублика. Стрельба продолжалась не меньше получаса, и это был уже шестой расстрелянный в процессе упражнений «бублик» — а переснаряжать их придётся не кому-нибудь, а ему. Конструкция магазина оставляла желать лучшего — пока наполнишь весь, до упора, толстенькими цилиндриками револьверных патронов — все пальцы в кровь собьёшь… — Трави помалу! — крикнул Осадчий дежурившим внизу, возле лебёдки матросам с «Луизы-Марии». Воздушный корабль дрогнул и неторопливо поплыл вверх. Матвей поискал глазами мишень — нашёл и стал со скрипом разворачивать на неё орудие. Изначально у митральезы не было приклада, в который приходилось упираться плечом, чтобы навести орудие на цель — из-за сравнительно скромных размеров и веса в этом не было особой необходимости, наведение осуществлялось при помощи металлического рычага. Но у Осадчего на сей счёт было своё мнение — если на твёрдой земле, при стрельбе на сотню, самое большее шагов (именно на такую дистанцию рекомендовалось вести огонь) этого и достаточно, то с воздушного корабля придётся стрелять на более серьёзные расстояния — а значит, и наводка понадобится точнее. Так что бывший унтер приспособил к митральезе импровизированный плечевой упор из стальной трубки и куска дерева, обшитого войлоком и кожей, и теперь они с Матвеем упражнялись, высаживая очередь за очередью прямо с борта «Капитана Немо» по мишеням в виде бочонков и пустых ящиков. Результат радовал — со ста пятидесяти шагов оба уверенно разносили в щепки ящики и пустые бочонки, служившие мишенями. Однако, отметил Матвей, стрелять из новинки не так удобно, чем из старого доброго «Гочкиса». И дело даже не в том, что стрелку приходилось выполнять обе операции — наводку на цель и вращение рукояти привода стволов — одному, не рассчитывая на помощь второго номера. Отдача так сотрясала сравнительно лёгкую конструкцию, что попасть из митральезы в цель было весьма непросто даже на скромной дистанции. Впрочем, это относилось к стрельбе с треноги — установленная на прикреплённом к фальшборту шкворне картечница была лишена этого недостатка. — Надо бы ещё пару шкворней поставить, ближе к корме. — сделал вывод Осадчий, когда они расстреляли последний на сегодня бублик-магазин. — Снять и перенести эту хреновину на другое место — раз плюнуть, а ежели стрелять только отсюда, то получается мёртвая зона в корме. А это не дело — мало ли в какую сторону стрелять понадобится? Матвей согласно кивнул, хотя, честно говоря, он предпочёл, чтобы стрелять им не пришлось вовсе — во всяком случае, из картечницы, предназначенной только и исключительно для защиты от нападения. Охота — другое дело, где ж ещё и охотиться, как не в Африке! На борту, кроме личного оружия воздухоплавателей, имеется целый арсенал, любовно, со вкусом отобранный тем же Осадчим. В него, кроме револьверов, нарезных карабинов и охотничьих двустволок, входил дриллинг — ружьё, имеющее кроме двух гладких дробовых стволов ещё и третий, нарезной под особо мощный патрон. Экзотическое это оружие предназначалось, как объяснил Греве, для охоты на самого крупного зверя, вроде слонов, буйволов и носорогов. Барон сам приобрёл эту дорогостоящую игрушку в лучшем оружейном магазине Санкт-Петербурга, и при всяком удобном случае расписывал его достоинства — пока Осадчий не поинтересовался, на кой ляд «ихней светлости» понадобилось бить африканское зверьё? Головы с бивнями и рогами с собой не возьмёшь — на дирижабле каждый фунт, каждый клочок свободного места на счету. Барон насупился и умолк — крыть было нечем. Позже он, правда нашёлся и заявил, что охотничьи трофеи можно прицепить к гондоле снаружи, вместо мешков с песчаным балластом, но прозвучало это не очень убедительно. Штуцер, тем не менее, занял место в оружейной пирамиде — особом, сделанном из арборитовых панелей шкафчике с кожаными дверцами. В другом таком же, на противоположном борту, хранился впечатляющий арсенал холодного оружия — охотничьи ножи, кинжалы, в том числе кавказские камы, казачьи бебуты, топоры и даже абордажные палаши. На последних настоял Осадчий; в ответ же на язвительную реплику барона: «Не знал, Игнат Егорьич, что над Африкой замечены пираты на воздушных шарах!» — он ответил, что во время перелёта не раз придётся спускаться на землю, а там эти недлинные тяжёлые клинки наверняка пригодятся. Хотя бы — рубить кустарник, подобно тому, как негры на карибских плантациях валят тростник длинными широкими тесаками, называемыми на испанский манер «мачете». — Ну, на сегодня всё. — сказал Осадчий. — Полезай вниз, рожу умой и обедать! И смотри, чтобы после обеда почистил орудию, проверю! Матвей перекинул ногу через ограждение гондолы, вцепился в канат и заскользил вниз. На чистку картечницы уйдёт часа полтора, не меньше — дотошный унтер наверняка потребует, чтобы он не просто продраил проволочным ершиком и промасленной паклей стволы, а разобрал, прочистил от пыли и смазал весь мудрёный механизм. Потом ещё час на то, чтобы забить патронами все «бублики»… так он еле-еле успеет до ужина! Того самого, к которому барон обещал подать дюжину бутылок «Вдовы Клико» — наилучшего, из погребов своего бельгийского поместья. Не слишком много для пятерых воздухоплавателей и ещё десятка провожающих — но сегодня вечером не стоит предаваться излишествам, лучше лечь пораньше. Завтра, с утренним бризом — отлёт. ---------- Глава четырнадцатая в которой граф Юлдашев рассуждает о колониальной политике, Вениамин Остелецкий любуется берегами Нила, а бывший узник обзаводится ножом. Над скаковым полем висит неумолчный гул. Дамы пышных платьях, мужчины, одевающиеся у лучших петербургских портных — и офицеры, офицеры! Редко здесь увидишь скромных армейских поручиков или штабс-капитанов — всё больше лейб-гвардейцы, моряки, палаши, кортики, флигель-адъютантские аксельбанты… Скаковое поле Царского Села — сюда не пускают букмекеров, а толпы азартной публики, понаехавшей из столице по железной дороге, оттеснена на дальние трибуны, где и сидений-то нет, отчего их пренебрежительно называют «стойлами». Поверх этого многоголосого гомона звучит дробная россыпь копыт и неслышный, но ощущаемый всем существом свист воздуха вокруг беговых колясок на высоких, тонких колёсах. Качаются над спинами тысячных рысаков длинные, тонкие удочки бичей, мелькают разноцветные круглые, с козырьками жокейские шапочки… Бега. Рысистые испытания. Всё Царское Село здесь — несмотря на то, что в Петербурге, на бывшем Семёновском плацу уже несколько лет исправно действует ипподром, детище Санкт-Петербургского общества рысистого бега и его вице-президента, графа Воронцова-Дашкова. Конечно, там всё новое, сооружённое по наилучшим европейским образцам, но… это же Царское Село! И пусть государь нечасто тут бывает, предпочитая свою любимую Гатчину — всё равно здесь одно из сердец Империи, одно из средоточий придворной великосветской жизни, и даже те, кто подобно императору равнодушен к подобным зрелищам, всё равно нет-нет, да оказываются на этих трибунах. Тем более, что и побеседовать здесь можно без помех, не опасаясь чужих ушей — как беседовали двое мужчин, устроившихся подальше от скакового поля, под полотняным навесом, за столиком, украшенным натюрмортом из хрустального графина, блюдца с горкой крошечных бутербродов-канапе да парой рюмок-лафитников. Кроме этого скромного великолепия на краю столешницы имел место нарядный, бордовой сафьяновой кожи, бювар. — Не знал, что вы любитель рысистых бегов, Евгений Петрович! — один из сидящих, сухощавый господин с высоким залысым лбом и пышными, как у предыдущего государя, бакенбардами, поднёс к губам лафитник, сделал крошечный глоток. — Да, признаться, Николай Карлыч, в этом отношении я не патриот. — согласился его собеседник. — Предпочитаю скачки, на аглицкий манер, но у нас они, к сожалению, не слишком популярны — в отличие от Берлина или, скажем, Вены. Внимательный зритель без труда узнал бы во владельце бакенбард министра иностранных дел Российской Империи Гирса — а узнав, удивился бы. Но внимание присутствующих было привлечено к тому, что творилось на скаковом поле, так что сановник остался незамеченным. Что до его собеседника — физиономия графа Юлдашева, главы секретного департамента военно-морской разведки никогда не мелькала на страницах печатных изданий, так что опасность быть узнанным грозила ему и того меньше. — В любом случае, рад, что вы предпочли встречу на свежем воздухе, а не в вашем любимом «Даноне». — сказал министр. — Время, знаете ли, поджимает. Завтра мне нужно ехать в Гатчину с докладом Государю — в том числе и по африканским делам. — Тогда не будем терять времени. — граф сделал крошечный глоток коньяка, закусил канапешкой с паюсной икрой и оливкой. — Собственно, всё, что я собираюсь рассказать, здесь… И он похлопал ладонью по бювару. — Обязательно ознакомлюсь, Евгений Петрович, обязательно. А сейчас, если вас не затруднит, самую суть, как вы это умеете. И начните, если не затруднит, с ваших африканских задумок — и той, что с аэростатом, и другой. Не скрою, Государя это особенно интересует. — Для вас, Николай Карлыч, надо полагать, не секрет, что ещё до войны европейские державы планировали собрать конференцию, посвящённую колониальному разделу Африки… Юлдашев говорил не слишком громко и не быстро, время от времени умолкая, чтобы сделать маленький глоток из лафитника. — Да, так называемая конференция «великих белых господ». — кивнул министр. — Я, правда, тогда не имел прямого касательства к делам этого континента, поскольку возглавлял департамент Азиатских дел в ведомстве моего предшественника, князя Горчакова. Но, разумеется, был в курсе… настолько, насколько нас тогда вообще интересовали африканские дела. — То есть, прямо скажем, в весьма малой степени. — граф иронически усмехнулся. — Собственно, Россию-то на конференцию и приглашать-то никто не планировал, разве что в статусе наблюдателей… — Да, как и Североамериканские Штаты, Австро-Венгрию и много ещё кого, кто не имел тогда намерения претендовать на кусок африканского пирога. — согласился Гирс. — В то время, как самих африканцев, даже тех, кто уже давно имеют свои государства — Марокко или, скажем Абиссинию, — никто позвать даже и не подумал. Их мнение никого не интересовало, более того — они рассматривались не как субъекты, а лишь как объекты международной политики. По сути дела, участники конференции их вообще за полноценных людей не считали и о чем-либо договариваться с ними на равных не собирались… Он умолк, провожая взглядом проносящиеся мимо трибуны беговые коляски. Публика взревела от восторга. Министр поморщился, переждал взрыв шума и продолжил. — Конференцию хотели собрать в Берлине году в восьмидесятом, но разгоревшаяся незадолго до этого война, как и последовавшие за ней грандиозные перемены в политической картине мира заставили пересмотреть планы. — Я бы сказал — поставить всё с ног на голову. — кивнул Юлдашев. — Коротко говоря — да. Прежде всего, пришлось поумерить свои аппетиты Британии. Лишившись бесспорного господства на море, столкнувшись с войнами в колониях — в Индии и на юге Африки, — им стало не до территориальных приобретений. Зато разгорелись аппетиты у наших новых союзников, турок, да и сама Россия не намерена больше довольствоваться ролью пассивного наблюдателя. Последовавшие в следующие несколько лет события на севере африканского континента и в Абиссинии — прямое тому доказательство. Но активнее всех рвутся на Чёрный континент французы и Второй Рейх — теперь ведь не надо при каждом шаге оглядываться на англичан. Особенно это касается Германии — они давно уже полагают себя обойдёнными при дележе колониального пирога, и вот теперь пришло их время. Французы же, наоборот, столкнувшись с несколькими досадными неудачами подряд, чувствуют себя не слишком уверенно, однако, стараются этого не показывать. — А значит — на будущей конференции, которая планируется, насколько мне известно, в Берлине, они по своему обыкновению займут откровенно наглую, даже агрессивную позицию. — Да, французы в этом плане меняются мало. — согласился с собеседником министр. — А следовало бы, поскольку меняется окружающий мир, в том числе и ситуация в их собственной стране. Ведь это вы, граф, помнится, подавали записку о возрастающей роли прессы и питаемого ею общественного мнения в Европе? — Да, и к Франции это относится в первую очередь, даже больше, чем к Англии. Доказательство тому — падение их последнего кабинета министров, под грузом неудач в Китае и Аннаме. — К которым ваше ведомство тоже приложило руку. — тонко усмехнулся Гирс. — Как и их собственная пресса, Николай Карлыч. Собственно, и нынешний проект имеет целью убедить французскую, да и вообще европейскую публику, что Россия отныне является полноправным игроком в Африке. Парижане, лондонцы и берлинцы судят о подобных вещах по эффектным очеркам в своих иллюстрированных еженедельниках — а что может быть эффектнее сообщений о беспримерном путешествии, предпринятом нашими соотечественниками? Раньше героями-исследователями были англичане Ливингстон и Стэнли; прочие же, немцы, французы и португальцы пребывали в их тени. Но теперь, когда вся европейская пресса только и твердит, что о перелёте, затеянном бароном Греве вместе с литератором Жюлем Верном — на построенном, отмечу, в России, аэростате! — Британия может лишиться безусловного приоритета и в этой области!. — Поэтому Государь и распорядился оказать этому начинанию всю возможную поддержку. Но я заметил, что при перечислении знаменитых исследователей Африки вы не упомянули одного имени — Ричарда Бёртона… Собеседники обменялись понимающими взглядами. — С вашего позволения, Николай Карлович, я предпочёл бы, чтобы и вы его не упоминали, ни здесь, ни завтра в Гатчине, ни вообще где бы то ни было. — граф остро прищурился. — Предприятие барона рассчитано как раз на широкую огласку, на публичный эффект — тогда как всё, что связано с упомянутым господином требует тишины. И если в случае с перелётом для нас важен не столько конечный результат, сколько сам процесс и подача его публике, то во втором случае ситуация прямо противоположная. Надеюсь, вы меня понимаете? — Меньше, чем хотелось бы. — министр покачал головой. — Вы ведь и меня отказались посвящать в детали. Но я не в претензии, Евгений Петрович. Поговорим об этом потом, когда дело будет завершено… тем или иным способом. — До следующих порогов, тех, что возле Вади Хальфа, вблизи границе Верхней и Нижней Нубии, на самом севере суданских земель ещё сутки против течения. — сообщил рулевой. — Это, значит, будет второй порог. Дальше — третий, он вблизи местечка Томос, до него от Вади Хальфа сутки хода против течения. миль. Ну и четвёртый, самый подлый, в пустыне Дар ал-Маназир — вот уж где намаемся… Рулевой, он же лоцман, говорил с южнорусским акцентом, свойственным уроженцам Новороссии. Боцман с грузового парохода, ходившего из Одессы в Константинополь в турецкие и адриатические порты, он покинул судно в Александрии и нанялся к купцу-греку, выходцу из Таврии, возившему товары вверх по Нилу. Вместе с ним он совершил несколько рейсов, добравшись во время последнего из них до самого Хартума, однако на обратном пути удача им изменила. Караван гружёных ценным товаром барж был атакован береговыми пиратами, разграблен, а незадачливый грек и почти все его спутники был безжалостно вырезаны кривыми кинжалами «джамбия», которые так любят тамошние арабы. Бывшему боцману, одному из немногих, повезло — вовремя сообразив, к чему идёт дело, он выбросил за борт пустой бочонок и, спрятав за ним голову, сплавился по течению на безопасное расстояние. Оказавшись снова в Александрии, он некоторое время мыкался без гроша в кармане, пока не попался на глаза Остелецкому, подбиравшему людей для предстоящей экспедиции. Русский, соотечественник, умелый моряк, отлично знающий местную обстановку и знакомый с Нилом, стал для Вениамина настоящей находкой. Ермей (такое имя носил новый сотрудник) не разочаровал нанимателя — посодействовал в подборе гребцов-разнорабочих, проследил за закупками необходимого снаряжения и припасов, и даже присоветовал нанять паровой катер — без него, по словам бывшего боцмана, добираться до Хартума придётся не меньше полутора месяцев. Если им вообще удастся добраться до цели своего путешествия. Да, в Хатруме больше не убивали купцов-европейцев, особенно тех, кто имел охранную грамоту-фирман от новых египетских властей, но опасностей хватало и без того. И главная из них — повстанцы-дервиши, разбежавшиеся по стране после того, как их вождь, называвший себя «махди», одержав с помощью турок сокрушительную победу над англо-египетским экспедиционным корпусом, распустил свою дикую армию. Хотя война, терзавшая север Судана в течение десяти без малого лет, вроде и закончилась, земли вдоль верхнего течения Белого Нила спокойнее не стали. До сих пор речным караванам приходилось опасаться в этих краях внезапных нападений разбойничьих шаек, порой весьма многочисленных — и тут паровой катер, способный буксировать гружёные лодки против течения без необходимости приставать часто к берегу, чтобы дать отдых гребцам, давал путешественникам хоть какой-то шанс на успех. А ещё — винтовки и револьверы, которыми были увешаны белые участники экспедиции. Остелецкий хотел вооружить и носильщиков, но Ермей категорически отсоветовал. 'Подлый тут народец, — убеждал нанимателя бывший боцман. — Дать им винтари, того гляди в спину нам стрельнут! По уму надо бы обыскать и отобрать даже ножи — но и тогда за ними глаз да глаз нужен, сбегут ведь к разбойникам, храпоидолы, как только возможность представится! Бёртон, чьим мнением Вениамин тоже поинтересовался (как-никак, знаток этих мест, да и арабов понимает, как никто другой!) с Ермеем согласился. Сам англичанин тоже остался безоружным. Не тот уровень доверия был между ним и его русскими спутниками — да, признаться, вовсе никаким доверием там и не пахло… Того же мнения придерживался и другой европеец, присоединившийся к экспедиции в Александрии. Уроженец Гамбурга, отставший от своего парохода в Порт-Суэце, болтался некоторое время без дела по всему Египту, а когда просадил остатки сбережений и распродал весь свой невеликий скарб — нанялся к Остелецкому кочегаром на паровой катер. Своё дело Ганс (так звали «рекрута») знал туго, одинаково ловко управляясь и лопатой для угля, и с мерным шестом, становясь при необходимости и за штурвал судёнышка. Он, в отличие от бывшего боцмана (тот, как всякий русский человек, инородцев жалел и без нужды не обижал), негров и арабов ненавидел от души, шпынял при всяком удобном случае, и постоянно повторял, что поворачиваться к ним спиной нельзя ни в коем случае — если, конечно, собираешься остаться в живых. Остелецкий, заметив за ним такую привычку, хотел даже немца выгнать, но передумал — где было найти перед самым отправлением замену? К тому же, Ганс брал на себя львиную долю забот по обустройству стоянок и лагерей, и, вдобавок, недурно играл на банджо, развлекая по вечерам своих спутников. И Ганс, и Ермей, и шестеро гребцов, выполнявших заодно обязанности носильщиков и подсобных рабочих, были наняты только до Хартума. Оттуда тем, кто захочет, предстояло вернуться в Египет, воспользовавшись для этого паровым катером, который после этого переходил в собственность бывшего боцмана — такова была обещанная Остелецким плата за непростую, рискованную службу. Кухарев сгоряча предложил договориться, чтобы Ермей через два-три месяца ожидал их в Хартуме, но Вениамин предложение отверг. «Возвращаться будем другим путём, Дмитрий Афанасьич, — заявил он, — и транспорт нам понадобится совсем другой. Не волнуйтесь, я позаботился чтобы он дожидался нас в назначенном месте и в назначенное время…» Какое именно место было выбрано для встречи с загадочным «транспортом», и когда это должно произойти, Остелецкий не уточнил. Кухарев и не спрашивал — служба в департаменте графа Юлдашева накрепко приучила его «знать только то, что нужно для дела», Придёт время — сам расскажет, никуда не денется. — Что это там? — крикнул Бёртон. Багром, которым он отпихивал плывущие по течению коряги, англичанин указывал на левый берег. Вениамин пригляделся. Под невысоким обрывом, спускавшимся к реке, на каменистой отмели из-за густо торчащих стеблей папируса высовывалось нечто, напоминающее крышу дома — прохудившуюся, ощетинившуюся торчащими стропилами, и к тому же перекошенную, словно сам дом изрядно осел на один бок. Справа и слева тянулись всё те же папирусные заросли — над ними взлетали ибисы и мелкие аисты, гнездящиеся по берегам великой реки ещё со времён фараонов. Нил нес свои бурые от ила воды неторопливо, закручиваясь возле береговых отмелей водоворотами. В гуще папируса иногда мелькали погрузившиеся в воду брёвна с неровной, гребенчатой корой — Вениамин знал, что это вовсе не брёвна, а крокодилы, терпеливо поджидающие добычу. — А, это «Абу Клеа», канонерка британская. — отозвался от штурвала Ермей. — Сидит туточки с семьдесят восьмого года. Дервиши, будь они неладны, команду подчистую вырезали, но судно увести не смогли — разграбили и бросили тут догнивать. — Я слышал об этой истории. — сказал Бёртон. — Последняя из трёх канонерок экспедиционного корпуса генерала Гордона. Вот докуда, значит, они, значит, сумели добраться… — Местные жители болтали, турки эту засаду и устроили — сообщил бывший боцман. — Переодели несколько своих в мундиры гвардейцев хедива, а когда, англичане, обрадовавшись, пустили их на борт, всех и перерезали. Между прочим, такая же посудина лежит выше по течению, верстах в тридцати отсюда. Та, правда, не на мели — затонула, из воды только часть надстройки торчит да труба. И дальше по реке ещё то ли одна, то ли две, но эти я не видал, врать не буду. А вообще, место тут нехорошее, опасное. Фарватер под самым берегом проходит, справа — сплошь илистые мели, не свернёшь. Самое дело для засады! Вениамин поднял к глазам бинокль и в его линзах увидел, как из-за покосившейся туши канонерки скользнули на открытую воду узкие тени. — К оружию! — он швырнул бинокль на сложенный в кокпите брезент и потянулся за карабином. — Накаркали вы, боцман, засада! Две лодки, полные народу — человек тридцать, а то и больше! В ответ с лодок ударил нестройный залп. Стрелками нападавшие оказались неважными, да и вооружены они были длинноствольными арабскими самопалами с кремнёвыми замками, так что ни одна из пуль не попала не то, что в людей, но даже в катер и волокущуюся на буксире барку. Пули впустую вспенивали воду возле бортов, свистели над головами; ответный перестук трёх карабинов (кочегар отбросил лопату и тоже взялся за оружие) произвёл в рядах атакующих страшные опустошения. Остелецкий передёргивал скобу своего винчестера и стрелял, снова передёргивал и снова стрелял. Дистанция была всего ничего, шагов с полсотни и сокращалась, так что редкая пуля пропадала даром. Вот рухнул, схватившись за грудь, араб в драной куфии, вот полетел за борт другой, размахивавший саблей, вот брызнул кровью из простреленной головы третий… Ганс и Кухарев не отставали от начальника экспедиции, но очень уж много народу набилось в лодки. Предводитель их оказался достаточно хладнокровным и понял, что если прервать атаку и повернуть назад, уцелевших попросту расстреляют, как мишени, и единственный шанс — это сблизившись побыстрее, схватиться со своими жертвами врукопашную. А может, рассудительность и хладнокровие тут ни при чём, и бандитов гнали вперёд азарт, жажда рассчитаться за своих погибших, а так же банальная алчность — имущество экспедиции представляло для этих оборванцев немалую ценность… Несколько ударов вёсел, которыми орудовали полуголые гребцы — и передняя лодка с разгона врезалась в скулу катера. Ганс, не удержавшись на ногах (он, единственный из троих, стрелял стоя) со сдавленным воплем полетел за борт; Остелецкий отпросил в сторону винчестер и схватился за торчащий из открытой кобуры револьвер, но не успел — оборванный, до глаз заросший густой чёрной бородой араб перепрыгнул через борт и кинулся на него, размахивая кривым кинжалом. Револьвер, как назло, зацепился, и Вениамин приготовился уже расстаться с жизнью — то тут нападавший неловко взмахнул руками и повалился ничком на решётки, укрывающие дно катера. Бёртон, пробивший ему затылок остриём багра, размахивал своим грозным орудием, сбрасывая в воду других разбойников, а Кухарев, сумевший и в этой ситуации сохранить хладнокровие навскидку расстреливал из двух револьверов бандитов во второй лодке. Гребцы-арабы в барке не стали, вопреки пессимистическим прогнозам немца, нападать на нанимателей — расхватали за вёсла и принялись крушить нападавших, разбивая заодно головы тем, кто выпрыгнул за борт и спасался вплавь. Нападение было отбито за каких-то пять минут с разгромным для неприятеля счётом — до берега, на котором громоздилась британская канонерка, добрались едва ли полдюжины налётчиков. В рукопашной схватке погибли двое гребцов, ещё один получил глубокую резаную рану бедра, да кочегар Ганс ухитрился при падении за борт вывихнуть плечо. С этой неприятностью справился Бёртон — велев Кухареву и Ермею держать пострадавшего покрепче, он изо всех сил дёрнул беднягу за руку и тут же влил в распахнутый в болезненном вопле рот глоток джина из оловянной фляжки. — Не ожидали такого отпора! — англичанин проводил угрюмым взглядом уплывающие по течению трупы. — Приняли нас за египетских купцов, думали, выпалят разок, припугнут — а мы и лапки вверх. Арабов-то дервиши обычно отпускают, не то, что европейцев — тех режут сразу, без разговоров. Если, конечно, нет времени покуражиться, подвергнуть пыткам, тут они большие мастера… Остелецкий отметил, что радости в голосе Бёртона не было, будто тот не рад одержанной победе. А ещё — заметил за кушаком, намотанным вокруг пояса собеседника арабский кинжал, взятый у одного из убитых. Мелькнула мысль, что надо было забрать у Бёртона этот трофей, но… впереди ещё долгий путь, неизвестно, сколько случится нападений, а ножом — как, впрочем, и другими видами оружия, — англичанин владеет виртуозно. Вениамин уже не раз имел возможность в этом убедиться, в том числе и на собственном опыте. — Да не переживайте вы так… — Бёртон усмехнулся, перехватив взгляд Остелецкого. — Мы с вами в одной лодке, и в прямом, и в переносном смысле. К тому же, в одиночку без вашей помощи, мне не добраться до цели нашего путешествия, не так ли? ---------- Глава пятнадцатая в которой воздухоплаватели достигают озера «Виктория», Матвей восхищается африканской фауной, а барон Греве собирается исполнить свою давнюю мечту. — Смотрите, парус! — крикнул Матвей, указывая на крохотный белый завиток, украшающий полосу голубой воды. «Капитан Немо» подходил к озеру на полутора тысячах футов, и с этой высоты водный простор представлялся воздухоплавателям в виде узкой полосы воды между западным, покрытым тростниками берегом, и высящимися на горизонте горами массива Рувензори. Это невысокое плоскогорье ограничивало с северо-запада равнинную территорию, населённую племенами буниоро, торо и нкоре и другими, обитающими на просторах между Великими африканскими озёрами, Лунными горами и дождевыми джунглями восточного Конго. Эти ценные сведения Матвей почерпнул из университетской брошюры по этнографии Африки, проштудированной при подготовке к путешествию, но в-основном, со слов Жюля Верна, который взял за обыкновение устраивать для спутников ежевечерние лекции по истории и географии стран, над которыми пролегал их маршрут. Сейчас литератор стоял рядом с Матвеем, на носу гондолы и разглядывал через подзорную трубу парус на горизонте. Этот оптический инструмент всякий раз вызывал у Матвея усмешку — уж очень он походил на трубу географа Паганеля из «Детей капитана Гранта», и юноша подозревал, что писатель, собираясь в путешествие, нарочно обзавёлся именно таким (изрядно, надо сказать, устаревшим) приспособлением. — Это, наверное, «Элеонора». — сообщил писатель, не отрываясь от кожаного наглазника. — Лодка принадлежит английскому миссионерскому обществу и совершает каботажные рейсы между заливом Спик на юго-восточной оконечности Виктории и селением Рубаги на северо-западе озера. — Юнкер когда-то перебрался на ней через озеро. — поддакнул Греве, стоявший тут же с большим апризматическим биноклем в руках. — Я изучал его дневники, переданные через арабских купцов, в них Василий Васильевич детально описывает и этот рейс и саму «Элеонору». Видите, на корме возвышается помост с навесом? Он как раз про такой и писал, не ошибёшься… — В посудине энтой битком народу, и все чёрные, что твоё голенище! — сообщил бывший унтер, тоже не сводивший с лодки бинокля. Наверняка у них там самопалы кремнёвые, которые купцы сбывают здешним неграм в обмен на слоновую кость и золотой песок. Как бы сдуру не пальнули в нас, нехристи! Матвей, ну их к псам, обойди лучше лодку по дуге. Нам дырья в баллонах ни к чему…. — А на лодке точно нет европейцев? — осведомился юноша, на чью долю бинокля не хватило.- Вы же, мсье, говорили, что она принадлежит миссионерам, англичанам? — Юнкер писал, что шкипером на «Элеоноре» ходит немец, бывший моряк, обосновавшийся в миссии. — ответил вместо литератора барон. — Ну а гребцы, конечно, негры. Представляю, как они перепугались, увидав «Капитана Немо»! Стрелять они, конечно, не станут, а вот за борт попрыгать — это запросто, а в озере, между прочим, полно крокодилов. Так что и правда, давай-ка обогнём их, незачем зря пугать… Матвей скептически хмыкнул. — Как обогнуть-то, Карл Вильгельмыч? Хода у нас сейчас нет, плывём по ветру, рули не действуют, крути штурвал — не крути. Пары разводить из-за них, что ли? — Нет, пары разводить не надо. — подумав, отозвался Греве. — Лучше забраться повыше. Отдать немного балласта… — Повыше — это можно. — согласился Матвей. Хоть Греве был начальником экспедиции и капитаном воздушного корабля, последнее слово касаемо разного рода манёвров оставалось за ним. — Игнат Егорьич, вытрусите песок из трёх мешков. Думаю, в самый раз будет, а на ближайшей стоянке снова наберём. Чего-чего, а песка тут хватает… Осадчий отложил бинокль и принялся распускать узлы на парусиновых мешках с балластом, висящим по бортам гондолы. Один из узлов закусило; после нескольких попыток развязать его, унтер выругался, извлёк из кармана складной боцманский нож со свайкой и принялся орудовать этим инструментом, напоминающим изогнутый железный коготь. После нескольких попыток узел уступил; песок золотистыми струйками посыпался вниз и «Капитан Немо», едва заметно дрогнув, пошёл вверх. Матвей же, завладев, наконец, биноклем, принялся изучать низкий, заросший тростником берег — дирижабль набирал высоту медленно, и можно было во всех подробностях разглядеть разнообразных представителей африканской фауны, кишевших там, словно лягушки в камышах с кувшинками, что покрывают берега Яузы. Только очень уж не походила «Элеонора» с её помостом на корме и косым парусом на кургузой наклонной мачте на те плоты и лодки-дощанки, на которых Матвейка Анисимов катался с такими же как он малолетними сорванцами по этой московской речке… Юноша тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Вот будет чего рассказать, когда вернёмся в Россию — не бывшим приятелям по детским играм, конечно. В Москве он уже давно не был, и не собирается — родительский дом его не тянет, и уж тем более, не хочется видеть отца, тюремного надзирателя, который теперь смотрит на выбившегося в люди сына с опаской. Да и встреча с матерью особой радости ему не доставила — та по-деревенски обращалась к сыну на «вы», а от заискивающего её тона Матвею делалось мучительно неловко, так, что он только и думал, как под каким-нибудь предлогом убраться из родного гнезда. Взгляд на шкалу барометра — проградуированная в футах, она показывала, хотя и не слишком точно, высоту полёта. Матвей неплохо разбирался в естественных науках и понимал, что атмосферное давление с подъёмом вверх падает, и это неизбежно отражается на показаниях прибора. Сейчас, если верить барометру, они поднялись на две с половиной тысячи футов — купы деревьев превратились в кусты, мелкая живность — ибисы, чёрные цапли, прячущиеся в тростниках робкие болотные антилопы сиатаунга, — вообще стали неразличимы, разве что в бинокль. Ну вот, подумал Матвей, опять не удалось вдоволь насладиться, разглядывая африканское зверьё — а как он предвкушал это, листая (разумеется, в порядке подготовки к путешествию) тома «Жизни животных» Брэма… Но действительность неумолимо внесла свои коррективы. Территорию Танганьики, равнины Серенгети и Масаи, лежащие между океанским побережьем и озером Виктория, они пересекли на большой высоте, ни разу не опустившись ниже шести тысяч футов. Господствовавшие здесь воздушные потоки несли «Капитана Немо» как раз в нужном направлении, и воздухоплаватели ограничивались тем, что рассматривали в оптику огромные стада антилоп и слонов, да изучали деревеньки аборигенов, состоящие из круглых хижин с конусообразными тростниковыми крышами. Оттуда при приближении «Капитана Немо» взлетали крошечные белые дымки ружейных выстрелов, доносился глухой гул барабанов, которыми негры старались отпугнуть невесть откуда взявшееся летучее чудище. Один раз попалась и европейская фактория, построенная из брёвен и обнесённая высокими бревенчатым же частоколом — её обитатели тоже палили в воздух, но уже в знак приветствия, размахивали флагами и трубили в охотничьи рожки. С недавних пор подданные германского кайзера стали проникать вглубь континента — разумеется, с позволения султана Занзибара, формального хозяина этих земель, — и собирались даже строить железную дорогу, которая соединила бы побережье с озером Виктория, где, на другом конце нитки рельс германцы планировали заложить городок, будущий свой форпост для продвижения вглубь Чёрного Континента. Воистину, подумал Матвей, Африка меняется стремительными темпами — и то, что сейчас предстаёт их взорам, всё меньше и меньше напоминает ту страну, над которой пролетали герои Жюля Верна. Жаль только, зверей не удалось рассмотреть хорошенько… но это ничего, это ещё успеется. Путешествие только началось, а разнообразного зверья здесь видимо-невидимо… Обойтись одним только попутным ветром на этот раз не удалось. Воздушный поток, обнаруженный на высоте около четырёх с половиной тысяч футов, нёс дирижабль на норд-вест-тень-вест, что соответствовало отметке в триста тридцать градусов на картушке компаса. Поскольку «Капитан Немо» вышел к озеру Виктория у его юго-восточной оконечности, то путешественникам предстояло сперва миновать вытянутый к востоку залив Спика, а потом, двигаясь тем же курсом достигнуть противоположного берега, миновав группу островов Сесе. В первоначальных же планах воздухоплавателей было перелететь через озеро с востока на запад и пересечь границу воды и суши гораздо южнее, возле другого крупного острова, Рубонго. Недалеко оттуда находилось большое поселение буниоро, описанное в дневниках Юнкера; там же располагалась английская евангелистская миссия, где Греве планировал задержаться и пополнить припасы, прежде всего, запастись углём. Так что пришлось разводить пары и запускать машину; дирижабль шевельнул полупрозрачными перепонками рулей (пропитанное лаком полотно на лёгких бамбуковых рамах) и сила ветра, складываясь с тягой, создаваемой парой больших пропеллеров, направили его в нужную сторону. Греве скомандовал снизиться и Матвей, за время полёта изрядно поднаторевший в вертикальных маневрах, принялся то подавать в баллонеты напор воздуха, чтобы поддавив несущие баллоны, уменьшить их подъёмную силу, то наоборот, подавать отработанный горячий пар в смонтированные внутри корпуса змеевики, отчего, наоборот, возрастала. — Что ж, расчёты на использование пассатных ветров пока оправдываются. — заметил Греве, помогавший в манипуляциях с воздушными трубами и перепускными клапанами. — На перелёт от океанского побережья до озера Виктория мы затратили всего раза в полтора больше времени, чем если бы всё это время шли на паровой тяге, тогда как топлива потратили вдесятеро меньше! — Дальше будет гораздо труднее. — сказал Матвей. Ладони его лежали на рукоятках штурвала, хотя теперь особой необходимости в этом и не было. — До сих пор мы пролетали над равнинными пространствами, где направления ветров в общем, предсказуемы и не слишком переменчивы. Но когда придётся перебираться через горы — ситуация резко поменяется, и прежде всего, с расходом топлива. — Ну, до гор ещё долететь надо… — Греве покачал головой. — В любом случае, то, что мы сумели сделать, навсегда войдёт в историю воздухоплавания. Таких перелётов никто до сих пор не то, что не совершал — да что там, даже думать о них боялись! — Если не считать нашего спутника. — Матвей кивнул на литератора, устроившегося на носовой оконечности гондолы. — Ведь мы, по сути, летим по маршруту, который он наметил для героев своего романа, не так ли? Барон покачал головой. — Так-то оно так, кто ж спорит? Но всё же, книжное описание путешествия — это совсем не то же самое, что реальный полёт на реальном аэростате. Там мсье Жюль Верн рисковал, разве что, неудовольствием читателей, а тут и шею запросто можно свернуть… Береговую черту «Капитан Немо» миновал на высоте около семисот футов с попутным воздушным потоком, идущим примерно в нужную сторону — в направлении возвышающейся над далёким горизонтом конуса вулкана Карисимби, за которым простирались джунгли Конго, — когда Жюль Верн, вскрикнул и ткнул своей «паганелевой» трубой вниз и влево по курсу. Дирижабль в этот момент двигался на небольшой высоте, поэтому Матвей, вытянувший шею в попытке заглянуть через борт, отлично разглядел то, что привлекло внимание литератора. Секунду спустя до гондолы долетел и звук — трубный рёв африканского слона, разъярённого до последней крайности. Пыхтенье паровика и перестук шатунов заглушали дробот слоновьих ног — животное неслось во весь опор, не уступая призовому жеребцу на Царскосельском скаковом поле. Матвей заозирался. В саванне редко увидишь одинокого слона, обычно эти гиганты держатся группами, порой в несколько сотен особей — но сейчас он, как ни старался, не мог найти сородичей серого гиганта. Зато отлично видел группку из полутора десятков негров, в панике бегущих от несущегося на них животного. Матвей прищурился — в руках у негров отблёскивал на солнце металл — то ли ружейные стволы, то ли широкие листовидные наконечники копий (здешние обитатели называют их «ассагаи», и используют на войне и охоте) — однако, ни один из бегущих не делал попытки обернуться и пустить оружие в ход. — Что-то не похожи они на охотников! — прокомментировал барон. — Не знай я, что слоны — животные сугубо травоядные, я бы сказал, что это он охотится на людей, а не наоборот! До гондолы снова донёсся трубный рёв — похоже, слон разозлился ещё сильнее. — Думаю, это именно охота. — сказал литератор. — Видимо, негры ранили животное, вот оно и взбесилось — и теперь пытается свести счёты с обидчиками. Африканские слоны вообще крайне злопамятны и нередко нападают на охотников. К тому же они, в отличие от их индийских сородичей, совершенно не поддаются дрессировке! Писатель перегнулся через борт, стараясь получше рассмотреть разыгрывающуюся внизу драму. Как бы не свалился, забеспокоился Матвей и прикинул, стоит ли прямо сейчас ухватить его за поясной ремень, или лучше подождать? — А я слышал, что и африканских слонов когда-то приручали. — сказал Греве. — Скажем, Ганнибал — у него в армии были слоны, и именно африканские! Жюль Верн пожал плечами. — Может и так, только со времён Пунических войн никто больше эдакой штуки не проделывал. Считается, что африканские слоны совершенно дикие, приручить их невозможно! Матвей ушам своим не верил — как можно предаваться умозрительной беседе, когда внизу взбесившийся слон вот-вот растопчет живых людей? — Они что, совсем дурачьё, негритянцы эти? — не выдержал Осадчий. Он, единственный из всех, наблюдал за происходящим с карабином в руках. — Удирают толпой, нет, чтобы по одному, да в разные стороны! Позвольте, вашсокородие, я его стрельну, пока он их не догнал? И не дожидаясь ответа, вскинул карабин к плечу. Т-дах — кланг! Т-дах — кланг! Т-дах — кланг! Три выстрела слились в один звук с клацаньем зарядной скобы. Расстояние до цели было невелико, тем более, для такого умелого стрелка, как бывший унтер — но на слона три угодившие в бок пули произвели не большее впечатления, чем укус москитов. Он вскинул хобот, издал протяжный рёв, сделавший бы честь паровозу, и наддал. Преследуемые негры догадались, наконец, кинуться врассыпную, но помогло это не всем — слон настиг одного, отбросил в сторону ударом хобота так, что несчастный взлетел фута на четыре над землёй, перекувырнулся через голову и влепился в гущу низких акаций. Второму повезло меньше — слон, сбив беднягу с ног, наступил на него огромной ступнёй, и Матвею показалось, что он услыхал тошнотворный хруст и короткий предсмертный вопль. Т-дах — кланг! Т-дах — кланг! Т-дах — кланг! Осадчий продолжал опустошать подствольный магазин своего «винчестера». На этот раз слон заметил, что происходит что-то неладное — остановился, оставив в покое свои жертвы, повернулся к обидчику и вскинулся, подобно коню-тяжеловозу на дыбы, мотая в воздухе башкой, украшенной изогнутыми бивнями. Отреагировали и негры — увидев снижающийся дирижабль, они дружно издали вопль ужаса и попадали в траву, прикрывая головы руками. Слон же, казалось, потерял к прежним жертвам интерес — он снова приподнялся на задние ноги и яростно затрубил. Он вызывал врага на бой — и вызов этот был принят. — Шассёр, обороты до самого малого. — скомандовал Греве. — Матвей, ворочай к нему бортом и зависни на месте, так лучше целиться… Игнат Егорьич, задроби пока стрельбу, мешаешь! Юноша обернулся — барон стоял у борта и вытаскивал из кожаного чехла свой дриллинг. Осадчий послушно опустил «винчестер»; барон переломил ружьё, дунул зачем-то на медные донца гильз, выглядывающие из казённика, и снова щёлкнул затвором. — В лоб не бейте, мсье… — подсказал литератор. — У слонов там кость толстенная, ни одна пуля не возь… Договорить он не успел. Ружьё в руках барона дважды громыхнуло верхними, гладкими стволами. Пробили пули слоновий череп, или расплющились о костяную броню, Матвей не знал — он увидел, как огромное животное качнулось назад, словно с разгона налетело на кирпичную стену, и снова попыталось вскинуться на дыбы, но на этот раз как-то неуверенно, кособоко. И тут ударил третий, нарезной ствол — тяжёлая пуля, вытолкнутая зарядом хлопчатого бездымного пороха, попала в грудь африканского гиганта, и тот издав напоследок протяжный, затухающий рёв, медленно осел, заваливаясь на бок. — Добрать, вашсокородь? — осведомился Осадчий, снова поднимая карабин. Вроде, живой ещё, дергается… — Добери, чего ж… — милостиво разрешил барон. — Незачем животине мучиться… Негры тем временем поднялись из травы. Некоторое время они рассматривали дирижабль а потом, сообразив, что непосредственной опасности от него не исходит, принялись орать и размахивать ассагаями. — Осмелели, нехристи.- прокомментировал Осадчий. — Как бы не напали… — Ни в коем случае! — литератор замахал руками. — Они напуганы до смерти, а что верещат — так это они себя подбадривают, ну и от досады. Добыча-то от них ускользнула! Греве посмотрел на него с удивлением. — Да пусть себе забирают! На кой нам слонятина, да ещё и в таком количестве? Ну, разве что кусок хобота отхватим, говорят — самая вкусная часть… Ну, ещё бивень возьмём… — Ну вот, а говорите — не ускользнула! — литератор улыбнулся. — Они в-основном, из-за бивней слонов и бьют. А потом продают арабским купцам, либо на германские фактории. Греве посмотрел на тушу слона (животное больше не шевелилось, добивать («добирать», как по-охотничьи выразился Осадчий) не требовалось, перевёл взгляд на кучку вопящих негров. — Ничего, обойдутся одним бивнем. Нужен же мне трофей! — Зачем, барон? — удивился француз. — Да понимаете… — Греве слегка помялся. — Я давно мечтаю о большой африканской пятёрке — знаете, так знаменитые европейские охотники называют набор из самых опасных африканских зверей, слона, льва, носорога, буйвола и леопарда. Но вот незадача: джентльмены из лондонского «Хантер-клуба», где я имею честь состоять, непременно потребуют охотничий трофей в качестве доказательства — а что я им покажу? — Самые знаменитые и богатые, разумеется… — Жюль Верн поморщился. — Как хотите, барон, а убивать таких великолепных зверей ради пустого тщеславия — это недостойно такого человека как вы! — Ну, шотландец Кеннеди, из вашего романа тоже охотился не только ради пропитания! — отпарировал Греве. Матвей заметил, что слова литератора слегка его обескуражили. — И потом, имею я право на небольшую сумасшедшинку? Нет уж, Матвей, давай-ка снижайся! Раз уж ухлопали мы слона — самолично отпилю бивень… — Что ж, раз уж слона мы всё равно ухлопали… — литератор пожал плечами. — Пилите, что с вами поделать! А я, и правда, раздобуду вырезку из хобота — надо попробовать, раз уж выпал такой случай! — А помните, как в вашем романе слон буксирует воздушный шар? — осведомился Греве, убирая дриллинг обратно в чехол. — Жаль, мы не можем произвести такой опыт! — Насчёт дирижабля знаю, я бы не рискнул… — встрял Матвей, обрадованный переменой темы, не слишком приятной для обоих собеседников. — А как баржи по речкам слоны таскают — это я видел. И не только баржи, но и лодки канонерские, правда, небольшие… — Это где же вы такое могли видеть, молодой человек? — удивлённо вскинулся писатель, и Матвей, сообразив, что едва не сболтнул лишнего, забормотал что-то об картинках к очерку о бирманской, кажется, кампании, который ему довелось прочитать в «Ниве». А ведь юноша сказал чистую правду — он собственными глазами видел, как слоны таскают по речкам и ручьям барки с солдатамии даже речные канонерки с пушками и митральезами! Дело в Индокитае; канонерки были французские, как и солдаты в барках — а сам Матвей вместе с другим членом команды «Капитана Немо», унтером Осадчим, делали всё, чтобы превратить их жизнь в сущий кошмар. Жюль Верн же — француз, и это его соотечественников они укладывали тогда в болотистую, почву провинции Тонкин. А раз так — зачем лишний раз расстраивать хорошего человека? ---------- Глава шестнадцатая в которой джентльмен из Кэпхэма избавляется от мешка на голове, Вениамин Остелецкий обсуждает со спутником ближайшие планы, а тот рассуждает о некоторых особенностях африканских наречий. — Сесть! — распорядился грубый голос. Грубые, твёрдые как дерево ладони надавили на плечи. Колени подкосились — больше от неожиданности, нежели от чужого усилия — и мужчина плюхнулся на стул. Это стало облегчением — пол под ногами ощутимо раскачивался, и сохранять равновесие с завязанными глазами было непросто. — Пора поговорить с нашим гостем. — сообщил другой голос, в отличие от первого, не грубый, и не вежливый — безликий, никакой. — Снимите с него мешок. С головы мужчины содрали шуршащий пакет из коричневой бумаги — в такие кондитеры насыпают конфеты и прочие сладости. Жёсткие пальцы распустили узел на затылке и сорвали с глаз платок. Наконец-то он мог видеть — впервые с того момента, как его в полубессознательном состоянии засунули в экипаж и напялили на голову эту мерзость. От духоты и тряски пленник снова потерял сознание, и очнулся от резкого запаха, исходившего от подсунутого под нос пузырька. После этого его бесцеремонно выволокли из экипажа и на руках затащили по крутой лестнице. Чутьё опытного пассажира не обмануло — это была не просто лестница, а трап, пассажирский трап большого парохода. А вот обязательных в таком случае портовых ароматов — угля, машинного масла, смолы, прелых пеньковых канатов — он не почуял, помешал пакет на голове. Зато теперь они ощущались в полной мере, вливаясь вместе с сырым морским воздухом в распахнутый иллюминатор. Как он и ожидал, в каюте кроме него самого, оказались ещё три человека. Двое — типичные громилы в тёмных, безликих, как и их физиономии, сюртуках и котелках, надвинутых на низкие лбы. Один из громил занял позицию возле двери, другой отошёл к иллюминатору. В затянутых чёрной кожей руках поблёскивали «бульдоги», и пленник без труда узнал продукцию бельгийской фирмы «Варнан» — новейшую модель, с откидывающимся вправо для перезарядки барабаном. Стоявший возле двери, кроме револьвера был вооружён короткой дубинкой в виде узкого кожаного мешочка длиной в ладонь. Пленнику были знакомы подобные орудия, весьма популярные как у уголовников, так и у сыщиков по всей Европе. В мешочек засыпали песок, дробь или даже мелкую медную монету; одним ударом такого «слеппера» его и вырубили на пороге собственного дома в Кэпхэме — известного всем преступникам Лондона особняка, поблизости от которого ни один воришка, карманник или налётчик не смели не то, что проворачивать свои делишки — даже чихнуть лишний раз боялись… Потом его швырнули в экипаж… и в итоге он здесь, в каюте на каком-то судне в окружении типов, которых при всём желании трудно заподозрить в чистоте намерений. Однако — всё это ещё не повод, чтобы терять лицо, как говорят жители Востока. Во всяком случае, для него, известного всей криминальной Европе как некоронованный король преступного мира Британии. Мужчина откашлялся и демонстративно сплюнул на пол. Нет, не на пол — на палубу. Они же на корабле, не так ли? — Вы хоть понимаете, убогие, с кем связались? Пожалеете ведь, кровью будете харкать… Двое громил никак не прореагировали на эту реплику. Третий же, куда более интеллигентной наружности, одетый в дорогой макинтош и узкие, в мелкую полоску, брюки (такие недавно вошли в моду) усмехнулся, отодвинул стул и уселся напротив узника. В пальцах он крутил тонкую трость чёрного дерева с шариком из слоновой кости. Узник покосился на трость с некоторой опаской — в отличие от мягких «дубинок» громил, таким орудием можно нанести серьёзные увечья. — Я был бы признателен, мистер Уорт, если вы воздержитесь от подобного тона. Мне не хуже вас известно, что вы, как бывший редактор «Нью-Йорк таймс», вполне владеете нормальной речью. Мужчина поморщился — в своё время, прибыв в Англию после бегства из Америки, где по пятам за ним шли ищейки из бюро Пинкертона, он взял имя покойного редактора этого издания Генри Раймонда, и в этом качестве был принят в лучших лондонских клубах. — Вот и хорошо. — джентльмен с тростью удовлетворённо кивнул. — Тогда, с вашего позволения, не будем терять времени. Организации, которую я представляю, стало известно, что недавно вы оказали услугу вот этому человеку. И положил на стол лист бумаги с карандашным рисунком. По некоторым признакам пленник определил, что автор — полицейский художник, специализирующийся на портретах людей по словесным описаниям. Рисунок был сделан весьма искусно и, попадись он на глаза кому-то, лично знавшему человека, проживавшего на Бейкер Стрит 208 под именем Вроцлава Ковражича, коммерсанта из Праги, он несомненно его узнал бы. — Этот джентльмен очень нас интересует, как и всё, что относится к вашей с ним сделке. — продолжил владелец макинтоша. — Так что, мистер Уорт — вы же не против, чтобы я называл вас этим именем? — если хотите выйти из этой каюты живым, то самое время начать говорить. — Видите во-он тот белый дом? — Бёртон указал на двухэтажное строение, возвышающееся у самого берега. — Английская постройка, возведён ещё до мятежа Махди. В нём поселился генерал Горацио Гордон, после того, как прибыл в Хартум со своим экспедиционным корпусом. Генерала отправили сюда, чтобы организовать эвакуацию британских подданных, но египетские власти настояли, чтобы он дал отпор повстанцам… — … что он и попытался проделать с известным исходом. — закончил за собеседника Остелецкий. — После кровавой резни, учинённой махдистами близ деревни Омдурман, от двадцатипятитысячного англо-египетского экспедиционного корпуса уцелела жалкая горстка — и то, лишь для того, чтобы погибнуть парой недель позже, при отступлении вниз по Нилу. Мы с вами имели удовольствие видеть то, что от них осталось. — Махдисты победили только из-за вероломства османов. — буркнул Бёртон. — Если бы те не прислали им офицеров-инструкторов и современные пушки — сражение закончилось бы с прямо противоположным результатом.[1] Остелецкий улыбнулся, не скрывая иронии. — Как метко выразился один молодой немецкий историк — «Die Geschichte kennt kein Wenn…» — «История не терпит слова 'если»…[2] — повторил по-русски его собеседник. Оба, оказавшись в Судане, избегали говорить по-английски — слишком хорошо этот язык был известен местным обитателям и слишком сильную ненависть вызывали у них те, кто на нём говорит. Сражение закончилось именно так, а не иначе — и какой теперь смысл гадать, что могло бы произойти при ином развитии событий? Важно, что после Омдурмана англичане, как и их ставленник, египетский хедив, окончательно утратили свои позиции в Судане, да и по всей Северной Африке. Впрочем, извините — вам, как подданному британской короны это должно быть неприятно… — Бывшему подданному. — отозвался Бёртон. — К тому же вы постоянно напоминаете, что ждёт меня, окажись я в руках моих бывших работодателей — так имеет ли смысл ожидать, что я буду огорчаться по поводу их неудач? Остелецкий снова скрыл усмешку. В этом был весь Бёртон — он даже не делал вид, что испытывает патриотические чувства, предпочитая думать исключительно о своих собственных интересах. Европейцы, что с них взять… Они стояли на дощатом пирсе, возле которого во множестве теснились лодки, барки, рыбачьи скорлупки и большие баржи, доверху гружёные тюками и связками брёвен. В отличие от своего спутника, одетого по-европейски (бежевая парусиновая куртка военного кроя, бриджи и высокие, до середины икры, шнурованные ботинки) англичанин был облачён в арабское платье — накидка-аба поверх перетянутой кушаком длиннополой рубахи и с платком-куфией на голове. За кушаком торчала рукоять ножа — того самого, трофейного, взятого после стычки у нильских порогов. — Да, англичан, что торговцев, что миссионеров, в Хартуме днём с огнём не сыщешь. — Бёртон проводил взглядом ползущий вниз по реке караван из полудюжины барок, которые волок маленький колёсный буксир — знак того, что при новых властях торговля с Суданом развивается невиданными темпами, а прежние войны и смуты наоборот, уходят в прошлое. Сейчас труба буксира — длинная, тонкая, чёрная, как голенище сапога, — не дымила, команда экономила уголь, предоставив работать течению. — Опустевшее место английских торговцев поторопились занять турки, немцы и ваши, Вениамин, соотечественники. — продолжал рассуждать Бёртон. — Русский купец в Судане — где это видано, скажите на милость? — Ну, русский-то он лишь по своему подданству. — Остелецкий покачал головой. — Татарин, родом из Крыма, мусульманин по вероисповеданию, а христианам вести тут дела ещё долго будет непросто. — Бросьте! — Бёртон поморщился. — Мы оба понимаем, о чём идёт речь. До недавних пор ваших соотечественников, что татар, что природных русских, что каких-нибудь казаков в Африке и духу не было — и вот, сперва Абиссиния, потом Египет, а теперь вот ещё и Судан! Что же будет через каких-нибудь три-четыре года — русская фактория в Конго? — А вы чего хотели? — Вениамин развёл руками. — Место-то какое благодатное — слияние Белого и Голубого Нила, пересечение караванных троп! Да, пока суданцы не слишком жалуют европейцев, да и на турок поглядывают искоса, не снимая ладоней с кинжалов — но это ненадолго. Здешний торговый оборот растёт с каждым годом. Медь, ценные породы дерева, шкуры диких животных, шерсть, даже золотой песок. А главное — слоновая кость, которую хартумские купцы скупают у племён, обитающих к югу, и сбывают египетским купцам с огромной для себя выгодой. — Вы не упомянули в этом списке рабов. — добавил с кривой ухмылкой Бёртон. — Невольничий рынок Хартума самый большой во всей Северной и Центральной Африке, и египетские купцы делают на нём обороты меньше, чем на слоновой кости! Вениамин поморщился. — Торговля живым товаром — гнусность, которую поддерживали прежде всего, власти хедива и его покровители, англичане. Новое правительство Египта борется с этим отвратительным явлением — или, по крайней мере, делает вид, что борется. После того, как ваши соотечественники ушли отсюда — перемены уже не остановить… Вот увидите, не пройдёт и пяти лет, и Хартума будет не узнать! — По мне — так и вовсе никогда больше не видеть эту гнусную дыру. — с неожиданной злобой отозвался Бёртон. — Не могу понять вашего русского — добровольно остаться здесь, отказавшись от возвращения к цивилизации… Ермей, как и остальные, нанятые сопровождать маленькую экспедицию по реке, не стал возвращаться в Александрию, а нанялся к торговцу, третьего дня прибывшему в Хартум с большим караваном — тому самому татарину, о котором давеча упомянул Бёртон. Остальные, арабы-гребцы и немецкий кочегар, предпочли присоединиться к уходящему каравану, который Остелецкий с Бёртоном провожали сейчас. Неподалёку, у дальней оконечности пристани стоял укрытый парусиновым чехлом катер — его Вениамин продал за горсть золотых суданских монет всё тому же татарскому коммерсанту. Обратно мы вернёмся другой дорогой, пояснил он в ответ на вопросы спутников, так что эта посудина нам не понадобится. В отличие от золота — нам ведь ещё лошадей покупать, и верблюдов, да и погонщиков надо нанять, а всё это стоит денег, и немалых! — Кстати, о крымском купце… — Остелецкий протянул спутнику сложенную газету. — Вот, выпросил, когда передавал ему катер. Бёртон развернул потрёпанные, местами порванные страницы, нашёл набранный готическим шрифтом заголовок «Norddeutsche Allgemeine Zeitung» и на дату выхода. — «Северонемецкая всеобщая газета», печатается в Александрии с гранок, доставленных из Берлина. — прокомментировал он. — Вышла через пять дней после того, как мы отбыли из Александрии. Уже почти три недели… — Что поделать, почта здесь работает крайне нерегулярно. — На третьей полосе, полюбопытствуйте… Англичанин снова зашуршал газетой. — Вы о перелёте этого безумца через Африку? — Этих безумцев. — уточнил Вениамин. — В заметке говорится о пятерых — трёх русских и двух французах. — Причём один из них знаменитый писатель Жюль Верн. — Бёртон пробежал глазами заметку, потом ещё раз, сложил газету и вернул собеседнику. — Не терпится человеку свернуть себе шею — и непременно, чтобы поэффектнее, с широким распубликованием в прессе! — От вас ли я это слышу? — усмехнулся Остелецкий. — Не вы ли описывали свои странствия по арабскому Востоку так, что образованная английская публика захлёбывалась от восторга, а экзальтированные дамочки кинулись изучать искусство индийской любви по составленному вами иллюстрированному пособию? — Которое немедленно объявили гнуснейшим проявлением безнравственности. — усмехнулся англичанин. — И, надо признаться, не без основания. Каюсь, когда-то я был я не чужд тщеславия… Но зачем вы мне дали эту, прямо скажем, не самую свежую газетёнку? Или… постойте, дайте угадать… — он прищурился. — Ах, вот как вы собрались выбраться оттуда?.. Остелецкий бросил на собеседника короткий взгляд и дёрнул щекой. Со времени побега Бёртона из арестантской кареты и последовавших за этим встречи в подворотне и приватной беседы они более не возвращались к цели путешествия. Да и зачем? Главное было сказано на «секретной» даче в одном из пригородов Петербурга, куда Вениамин отвёз беглеца и где продержал его без малого неделю, прежде чем они — под чужими документами, изменив с помощью грима внешность — отправились на юг, в Одессу. Бёртон всю дорогу удивлялся авантюризму этого русского, поверившего на слово непримиримому врагу, с которым не раз сходился в смертельных поединках. Что ж, выясняется, что англичанин даже недооценил степень безумия своего спутника. Или же… да, похоже, пора признать — мистер Остелецкий разбирается в людях гораздо лучше его самого, несмотря на весь опыт, накопленный за три с лишним десятка лет авантюр, странствий и тайных операций. — Приятно иметь дело с умным человеком. — Вениамин удовлетворённо кивнул. — Когда вы поведали мне о том своём путешествии, то особо отметили, что главная трудность была не в том, как попасть в скрытую долину, а в том, как оттуда выбраться. Вы это сделали, проплыв по руслу подземного потока… — … и при этом едва при этом не утонул. Будь у меня хоть малая ноша помимо обсидианового ножа и небольшой безделушки, или одежда, кроме набедренной повязки — непременно утоп бы. Так что этот путь для нас закрыт… если мы, разумеется, собираемся выбраться оттуда не с пустыми руками. — Как видите, я нашёл другой способ, сэр Ричард. Он, вероятно, кажется вам несколько безумным, но поверьте — прежде чем решиться, я не раз и не два всё взвесил. — Этот барон Греве — уж не тот ли тип, что вставлял мне палки в колёса в Южной Америке? — осведомился Бёртон. — Если да, то нисколько не удивлён. Такого нетрудно подбить на любую авантюру… — Он самый, сэр Ричард, он самый. А так же — тот, чью супругу вы похитили в Александрии. На ваше счастье барон давно простил вам эту вольность — тем более, что мадам Камилла ничуть не пострадала и вспоминает то приключение с удовольствием. Однако сердить барона я бы не советовал — но, может, и не злопамятен, но и в избыточном альтруизме до сих пор замечен не был… Буксир издал протяжный гудок и зашлёпал по нильской воде плицами больших выкрашенных в ярко-красный цвет колёс. Из трубы повалили густые клубы чёрного дыма — немец-кочегар шуровал в топке котла, поднимая пары, на корме суетились двое арабов, принимая с барок буксирные концы. — Да, барона вам опасаться не стоит. — повторил Остелецкий. — А вот африканское племя, во владения которого нам предстоит проникнуть — не расскажете ли о нём поподробнее? И, кстати — вы уверены, что документы, которые наш ротмистр так ловко раздобыл в Англии, существуют в единственном экземпляре? Не хотелось бы обнаружить, что у нас появились конкуренты! — Не волнуйтесь на этот счёт. Даже если кто-то и доберётся до другого моего тайника, в Шотландии — проку от этого будет немного. — Значит, дубликаты всё-таки были? — Вениамин покачал головой. — Крайне неосторожно, как и то, что вы скрыли от меня это обстоятельство… — Не волнуйтесь, говорю же вам! — усмешка Бёртона напоминала волчий оскал. — Даже если гипотетические конкуренты до них доберутся, они не смогут использовать мои записи. Тут мало знать место — надо иметь ещё и ключик от него! Бёртон извлёк из кармана предмет, размерами и формой напоминающий курительную трубку. Вырезанный из слоновой кости, он имел ряд отверстий с обеих сторон чубука, а чашечка, куда у трубки набивают табак, имела сложное устройство из нескольких разделённых изогнутыми перегородками камер. — Это ротмистр взял из сейфа в Бирмингеме вместе с вашими бумагами. — сказал Вениамин. — А вы так и не объяснили, что это такое! — Ключ, говорю же вам. — англичанин скривился в усмешке. — В скрытую долину, где обитает племя Боро-Роро, ведёт одна-единственная тропа, проходящая сначала по лабиринту ущелий, а потом по сложнейшей, крайне запутанной системе карстовых пещер. Любой пришелец, даже имея карту — которой, к слову сказать, я в глаза не видел, и сомневаюсь, что она вообще существует — не сможет пройти по ней, не заблудившись, или не угодив в одну из ловушек, которые обитатели долины поддерживают в исправности много сотен лет. Единственный способ — прибегнуть к помощи проводников, но для того, чтобы убедить, понадобится вот это. Остелецкий с интересом посмотрел на трубку. — То есть правильнее говорить не о ключе, а о чём-то вроде пароля, пропуска? — Не совсем. Дело в том, что боророро исключительно мирный, по-своему очень наивный народ. Чтобы они провели путника в свою долину, достаточно просто попросить. Но просить надо на их языке, другого боророро попросту не поймут. — И что тут сложного? — Вениамин недоумённо нахмурился. — Я в курсе, что африканские языки сложны для европейцев — но выучить-то фразу вроде «Отведите меня к вашему вождю» не так уж и трудно на любом наречии! — Вы полагаете? — Бёртон снова усмехнулся, на этот раз снисходительно. — Попробуйте в таком случае повторить вот это… Он поднял чубук к губам, обхватив его ладонями, как делают это курильщики, раскуривая трубку на сильном ветру, — и вдохнул через неё воздух, отчего щёки втянулись, и украшающий щёку шрам уродливо исказился. Но вместо ожидаемого шипения или свиста раздался ни на что не похожий звук — что-то вроде бульканья, горлового клокотания, вибрирующего жужжания. — Примерно так на языке племени Боро-Роро звучит приведённая вами фраза. Ну что, сумеете? Вениамин покачал головой. — Даже пробовать не буду. Не представляю, какие голосовые связки могут извлечь такой звук — Разве что, какого-нибудь животного, тропической птицы… Но вы же говорили, что это их язык? — Именно так. — Бёртон кивнул. — Мы с вами, как и любой человек, произносим звуки на выдохе. То же самое делают практически все известные млекопитающие — но только не боророро! Дело в том, что это племя долгие века, возможно тысячелетия, обитало в своей долине, не общаясь с другими людьми — и за это время их голосовые связки, претерпели значительные изменения. И заключаются они в том, что боророро способны издавать звуки только на вдохе, а эта штука — единственный способ, с помощью которого обыкновенный человек может их воспроизвести. Но овладеть этим искусством можно, только подражая звукам, издаваемым боророро, так что даже если это попадёт в руки к кому-то, кроме меня — он подбросил «трубку» на ладони' — научиться самостоятельно он не сможет. — А вы как научились? — У самих боророро, как же ещё? Я прожил в их долине около года, и решился на побег, только когда сумел раздобыть эту штуковину. И протянул «трубку» собеседнику. Вениамин повертел её в пальцах, взял чубук в губы, дунул. Получившийся звук даже близко не напоминал те, что извлекал Бёртон. — Я же говорю: надо не дуть в неё а втягивать воздух. — англичанин завладел приспособлением и ещё раз продемонстрировал странные щебечуще-клокочущие звуки. — Я мог сбежать и раньше, но понимал, что обратно вернуться не смогу, а это меня никак не устраивало. — Загадка племени Боро-Роро? — кивнул Остелецкий покачал головой. Звучит, как заглавие из какого-нибудь приключенческого романа… — И как я решился поверить вам и отправиться к чёрту на куличики, не зная толком, ради чего?.. — Вы просто не понимаете. — в голосе Бёртона прорезались нотки упрямства. — Если бы хоть единая живая душа узнала, что скрывают боророро в своей долине — сейчас европейские армии сражались бы, оспаривая подступы к ней, а инженеры тянули бы вглубь африканского континента железные дороги, чтобы доставить машины, способные пробить проход через скалы. — Звучит интригующе. — Вениамин покачал головой. — Даже слишком интригующе. Впору задуматься о ваших истинных намерениях, уж извините… — Полагаете, я затеял всё это ради побега? — очередная усмешка вышла не слишком жизнерадостной. — Терпения, мой русский друг, осталось совсем немного, и тогда все ваши сомнения отпадут сами собой. Остелецкий помолчал. — Может, вы всё же расскажете, что спрятано в этой долине? Только не надо баек о подземельях, забитых сокровищами допотопных цивилизаций — они годились, чтобы убедить руководство моего департамента, что я и сделал — но меня-то вы не обманете. Я уже понял, что слава африканского Шлимана вас не привлекает. Вениамин не кривил душой — убеждая Юлдашева дать согласие на экспедицию, он ни словом не упомянул о зловещих намёках Бёртона, ограничившись рассуждениями о том, как археологические открытия укрепят репутацию России в глазах европейской публики. И вот теперь задумывался — а не ошибся ли он тогда?.. — Пока рано. — англичанин набычился. — Но вы правы, сокровищ в обычном понимании этого слова, там нет. И чем позже вы узнаете, что именно нам предстоит найти — тем лучше, уж поверьте. Остелецкий не стал напоминать о странной оговорке, допущенной англичанином ещё в Петербурге, когда они только-то прикоснулись к этой теме. «Это не для людей, — сказал тогда Бёртон, — страшно даже подумать, как политики распорядятся этим…» Теперь, с приближением к цели их путешествия, эта фраза приобретала новый смысл. — Полагаете, мы с ротмистром настолько алчны, что примемся убивать друг друга, чтобы единолично завладеть добычей -чем бы она не оказалась? — Не удивлюсь, если так оно и будет. — кивнул англичанин. — И первым нож в спину — или пулю в затылок, это уж на ваш выбор — получу, разумеется, я. На этот раз усмехнулся Остелецкий. — Не слишком умно, уж простите. Как вам без нас не добраться до цели, так и нам не обойтись без вашей помощи, чтобы проникнуть в эту таинственную долину. К тому же вы не раз имели случай убедиться, что если русский офицер даёт слово, то на это можно положиться! — Только не в этом случае. — Бёртон упрямо наклонил голову. — Вы просто не понимаете, что стоит на кону… Похоже, большего от него сейчас не добиться, понял Вениамин. Что ж, англичанин, в сущности, прав — очень скоро всё так или иначе выяснится, стоит проявить немного терпения. — Предлагаю на время забыть о взаимных подозрениях. — он постарался добавить в голос бодрости. — Расскажите, откуда взялось такое название — Боро-Роро? Это напоминает названия других африканских племён, а ведь вы боророро не в состоянии издавать подобные звуки? — Ну, это проще всего. — Бёртон приободрился. — «Боро-Роро» их прозвали соседи, но и у них это слово сохранилось лишь в мифах и легенда. Сами же бророро называют себя так… И он, поднеся «трубку» к губам, извлёк из неё очередной клекочущий звук, повторить который — даже при помощи этого хитроумного приспособления — Остелецкий не взялся бы даже под страхом виселицы. [1] Эти события подробно описаны во второй книге цикла, «Следовать новым курсом!» [2] Это выражение, знакомое нам, как «история не знает сослагательного наклонения», приписывают немецкому историку Карлу Хампе. ---------- Глава семнадцатая в которой Сергей Казанков читает газеты, принц Вильгельм из двух зол выбирает меньшее, а капитан Ледьюк тревожится о своей карьере. Сергей развернул газетный лист. Ниже набранного готическим шрифтом заголовка красовалась дата выхода номера — четыре дня назад. Это была самая свежая газета из тех, что видели на судах маленького отряда за прошедшие недели две — предыдущие были получены с португальского пакетбота, курсирующего между Лоренсу-Маркишем[1] и турецким Аденом, датировались. Что поделать, сложности со свежей прессой на юго-восточной оконечности африканского континента будут иметь место ещё долго — разве что англичане дотянут-таки атлантический телеграфный провод до своей Капской колонии. Но надежды на это мало — к 1879-му году телеграф добрался только до Островов Зелёного Мыса, а потом дело застопорилось, и на обмен сообщений между Лондоном и Кейптауном по-прежнему уходило не меньше месяца. Правда немцы, прилагающие немало усилий на то, чтобы занять место англичан в этом регионе Африки, планировали проложить подводный провод от Занзибара до Дурбана — но это было делом будущего, не слишком, впрочем, отдалённого. Сергей посмотрел на заголовок. «Дурбан дахблад» — «Дурбанский ежедневный листок», на немецком языке. Газета выходила и на африкаанс, и на голландском языках — приезжих из этих стран в Дурбане, как и во всем Трансваале, было предостаточно. Амстердамские, ганноверские и берлинские коммерсанты вели дела, наживаясь на поставках оружия, боеприпасов и военного снаряжения, на торговле слоновой костью, шерстью, кожами и прочей продукцией, производимой с этом богатейшем регионе. Дурбан, назад занятый бурами четыре года после долгой, кровопролитной осады, с тех пор разросся втрое, став важнейшим транспортным узлом воюющих республик. В порту появились новые пирсы, пакгаузы, сухой док и грузовые причалы, снабжённые новейшими паровыми кранами. Через этот порт шло снабжение из Европы; сюда же на судах германских и голландских пароходных компаний прибывали волонтёры. Этот людской поток не иссякал с самого начала военной кампании, причём в числе желающих повоевать за свободу Трансвааля и Оранжевой республики хватало и добровольцев из России. Отсюда же, из Дурбана отправлялись в Европу раненые нуждающиеся в длительном лечении, которого не могли обеспечить местная медицина, пребывающая до сих пор в зачаточном состоянии. Англичане несколько раз предпринимали попытки блокировать Друбан с моря и даже бомбардировать порт и город из тяжёлых корабельных орудий. Но времена изменились — Королевский Флот уже не правил морями безраздельно, в Дурбане стояли германские и голландские стационеры, а военный флот Трансвааля — появился и такой! — получил три канонерские лодки голландской постройки и малый крейсер, всего год назад сошедший со стапелей верфи «Вулкан» в германском Штеттине. Сейчас эти корабли заодно с полудюжиной вооружённых паровых шхун несли патрульную службу, добираясь на севере до Мозамбикского пролива и Коморских островов. У Казанкова имелись сильнейшие сомнения, что буры, умелые бойцы на суше, но не имеющие опыта войны на море, сумеют оказать достойное сопротивление Королевскому Флоту. Тем не менее, англичане смирились с тем, что они не в состоянии прервать эту линию снабжения, жизненно важную для сражающихся за свободу и независимость республик, и до сих пор стычек между их кораблями и боевыми единицами Королевского Флота отмечено не было. В военных действиях на суше уже несколько месяцев наблюдалось затишье; противники через посредников обменивались намёками, что неплохо бы сесть, наконец, за стол переговоров, а буры тем временем старательно берегли подступы к своему единственному порту — и как раз с их патрульного судна корвет получил пачку свежих газеты. Сергей знал немецкий не так хорошо, как французский, испанский и английский языки и жалел, что не имеет возможности попрактиковаться в разговорной речи во время похода — несмотря на то, что «Рынду» от самого Киля сопровождала германская канонерка, пообщаться с её офицерами толком не удавалось. Тем не менее, знакомства с языком Гёте и Шиллера оказалось у Казанкова достаточно, чтобы изучить передовицу, целиком посвящённую международной конференции по Африке, которая должна была вскоре начаться в Александрии. Автор статьи делал упор на то, что состав участников разительно отличается от того, который планировался несколько лет назад, ещё до войны. Так, ведущие роли предстояло играть теперь Германии, Турции и России, Франции и Бельгии, чей король Леопольд имеет в единоличном владении огромные территории в экваториальном Конго. Голландия и Италия сохраняли прежние позиции, а вот Великобритания, чей представитель, министр Индии сэр Рэндольф Черчилль так же собирался приехать на конференцию, вынуждена оставаться в тени — непривычное положение для державы, над которой никогда не заходит солнце. В списке участников конференции без права решающего голоса значились Североамериканские Штаты, Испания и даже Австро-Венгрия; кроме того, Казанков с удивлением обнаружил здесь Абиссинию, Египет, Занзибар и даже Судан. Ещё несколько государств помельче присутствовали в статусе приглашённых наблюдателей, и среди них — республики Трансвааль и соседствовавшее с ним Свободное Оранжевое государство, чью независимость года три назад вслед за Берлином и Амстердамом признали Париж и Санкт-Петербург. Найдя их в самом конце списка участников, Сергей подумал, что британские дипломаты, должно быть, скрипят зубами в бессильной ярости, когда видят представителей бурских республик за столом. Что ж, поделом — слишком уж долго «просвещённые мореплаватели» полагали своё слово последним и окончательным во всех мировых делах, пора бы и отвыкать… Самое главное было изложено в нескольких абзацах после списка участников. В отличие от предыдущей конференции, так и не состоявшейся, целью этой было не столько закрепление состоявшегося колониального раздела Африки, сколько выработка «разумного и справедливого подхода к устройству континента, учитывающего, помимо интересов колониальных держав, чаяния народов, его населяющих». Формулировка эта принадлежала министру иностранных дел Гирсу, представлявшему на конференции Российскую Империю, и была воспринята европейцами с тягостным недоумением — за исключением так же собиравшегося в Александрию министра иностранных дел королевства Пруссия (входящего, как известно, в состав кайзеровской Германии) Отто фон Бисмарка. Похоже, заключал автор статьи, две самые могущественные державы Европы объединились, чтобы установить новый порядок на Чёрном континенте — и если это действительно так, то противостоять им не сможет никто. Можно, конечно, предположить, что совместные усилия Англии и Франции вынудят их отказаться от своих намерений, но вероятность этого крайне мала — особенно, если вспомнить недавний англо-французский конфликт у берегов Гвианы и те палки в колёса, которые британцы вставляли французам во время китайской войны. Дойдя до этого пассажа, Казанков усмехнулся — он-то хорошо знал, кого на самом деле следует благодарить за те затруднения, с которыми Третья Республика столкнулась на Дальнем Востоке… В общем, мир меняется, и меняется необратимо, заключал голландский журналист, и Сергей ещё раз улыбнулся своим мыслям — статья помогла ему сложить воедино кусочки мозаики. Русская военно-морская станция в заливе Таджура, крепнущие год от года торговые и военные связи с королевством Абиссиния, необычайно разросшийся русский квартал в египетской Александрии, наконец, доставленные на Занзибар сотрудники русского консульства и даже поход «Рынды» к берегам Мадагаскара — всё это и были части той самой картинки. А завершал её перелёт, затеянный бароном Греве и литератором Жюлем Верном, назначение которого — в этом Казанков нисколько не сомневался — призвано продемонстрировать всему миру, что Россия пришла в Африку всерьёз и надолго. Имелся ещё один кусочек этой мозаики — крошечный, незаметный прочим наблюдателям, вроде автора давешней статьи. Вениамин Остелецкий и ведомство, в котором он служит — недаром они проявили такой интерес к предприятию, затеянному бароном, и с такой готовностью ему содействовали. Из собственного опыта Сергей усвоил, что там, где мелькает за кулисами тень департамента графа Юлдашева — там жди событий, не всегда видимых со стороны, но обязательно важных, способных перевернуть с ног на голову сложившийся порядок вещей. Вроде двух новейших броненосцев германской постройки, так вовремя появившихся при китайском Люйшуне и переменивших ход морского сражения. Или столь же вовремя оказавшихся у берегов Перу боевых кораблей уже американской постройки которые вместе с русскими броненосными фрегатами не оставили чилийскому флоту ни единого шанса на победу. Казанков был в том бою и знал, кто спланировал и осуществивших эту головоломную операцию, итогом которой стала утрата Британией позиций на южноамериканском континенте — и наоборот, небывалое усиление влияния Российской империи в этом важнейшем регионе.[2] В дверь постучали, на пороге возник вестовой. Казанков выслушал торопливый доклад, сунул сложенную вчетверо газету на полку, поправил фуражку — командир должен выглядеть безупречно при любых обстоятельствах! — и, затворив дверь каюты, направился на мостик. Погода портилась, низкие тучи, заполонившие треть горизонта наливались дождевой чернотой — с норд-оста шёл шторм, и чтобы не испытать на себе его ярость, следовало поскорее укрыться в одном из заливов, которыми изобилует северная оконечность Мадагаскара. — Могу предположить, что эскадра адмирала Мио сейчас здесь. — командир «Адлера», корветтен-капитан Фридрих фон Витерсхайм, крупный, грузный мужчина с красным лицом и мясистым апоплексическим затылком. Остро отточенный карандаш, который он сжимал в трёх пальцах правой руки, словно щепоть соли из солонки, уткнулся в большой кружок на карте восточного побережья острова. — Это Туамасина, третий по величине город Мадагаскара. Гавань его, довольно просторна и имеет два удобных выхода. Она прикрыта от океанских ветров длинным коралловым рифом и является одним из самых удобных мест для стоянки больших кораблей. В городе располагается множество колониальных учреждений и консульства иностранных государств. В последнее время активность французов на море поослабла, что, несомненно, связано с наступлением периода циклонов — так что их эскадра сейчас, несомненно, отстаивается в этой бухте. Вильгельм поморщился. Отряд крепко потрепало недавним штормом; с палубы (совещание шло в кают-компании корабля) и сейчас доносился перестук молотков и визг пил — команда торопилась устранять повреждения. Особенно сильно досталось германской канонерке — свирепыми ударами волн ему раздолбило дейдвуд и сильно повредило перо руля, так что теперь «Адлер», недурной вообще-то ходок, вряд ли смог бы дать более девяти узлов. Хуже всего было то, что все повреждения не получится исправить собственными силами — нужен доковый ремонт, а пока скорость отряда будет ограничена всё теми же девятью узлами. Это ставило крест на тактических построениях Вильгельма, которыми он был занят несколько прошедших дней, с тех пор как отряд миновал Занзибар. Германский принц рассчитывал в случае столкновения (весьма, надо сказать, вероятного) именно на превосходство в скорости. И вот, пожалуйста: теперь французские допотопные посудины, самая «молодая» из которых спущена на воду лет двадцать назад превосходят их на верных три узла! Есть от чего выйти из себя и человеку более хладнокровному, нежели принц Прусский… Вильгельм в раздражении дёрнул усом. Чёртов фон Витерсхайм наверняка воспользуется этим предлогом, чтобы вынудить его воздержаться от прямого столкновения с лягушатниками. Впрочем, он и сам испытывал по этому поводу двойственные чувства: обычно принц выбирал из всех возможных крайний вариант, если только это не угрожало лично ему. В этом случае, даже если риск предполагался незначительный, он предпочитал отказываться от любых действий — а превосходство неприятеля в скорости, не говоря уж о численном перевесе, делали угрозу его особе отнюдь не иллюзорной. И всё же Вильгельм никак не мог решить, что для него хуже — подвергнуться непосредственной опасности, которую несёт бой, или же не выполнить поручения венценосного родича? Пожалуй, решил он, второе всё же хуже. Смерть от французского снаряда или гибель в пучине быстрые, а вот о последствиях иного решения придётся потом долго и мучительно сожалеть. С дядюшки, состарившегося на троне, но сохранившего свои представления о том, что подобает и что не подобает будущему императору, станется изменить порядок наследования. И тогда власть над империей Гогенцоллернов достанется младшему брату Вильгельма, Генриху, который недавно закончил Военно-морскую Академию в Берлине и готовился делать блестящую карьеру. Нет, такого он снести не в силах — а значит, придётся рисковать. И для начала, поставить на место этого надутого индюка фон Витерсхайма, чтобы тот не вздумал помешать его планам. А чтобы хоть отвлечься ненадолго от тягостных мыслей — взять в руки молоток и поработать, подобно русскому царю Петру, часок-другой, исправляя повреждения, нанесённые штормом рангоуту канонерки. Глядишь, эти бездельники пристыдятся и закончат, наконец, затянувшийся до неприличия ремонт… Четырёхбалльный ветер задувал с зюйд-оста, с просторов южной части Индийского океана, от стороны островов Реюньон и Маврикий, где в это — да и во всякое другое — время года не встретишь судов, кроме, разве что, американских китобоев из Нантакета, давно облюбовавших эти неспокойные широты. Ветер поднял десятифутовую волну, валявшую деревянный корпус «Вольты» как ребёнок валяет по ковру гостиной игрушку. Порой гребни валов скрывали идущий мателотом «Шамплен» так, что видны были только раскачивающиеся подобно маятнику, мачты с реями, да уносились прочь рваные, мгновенно тающие на ветру клочья угольно-чёрного дыма. Кочегары на всех судах выбивались из сил — приказ адмирала Мио предписывал держать эскадренный ход в десять узлов — а как это сделать, если гирями на ногах спринтеров виснут на крейсерах пароходы с войсками? Ледьюк поёжился, представив себе, каково сейчас солдатам, запертым в тесных трюмах, терзаемым непрерывной качкой, духотой, вонью, измученным долгим переходом от Дакара вокруг Мыса Доброй Надежды сюда, к берегам Мадагаскара, во время которого их лишь ненадолго выпускали на палубы размяться, глотнуть свежего морского воздуха… Впрочем, сенегальцы народ неприхотливый, к удобствам не приученный — потерпят, куда денутся, не хватало ещё сочувствовать чернокожим… Пароходы прибыли в Туамасину сутки назад, и адмирал Мио сразу, не позволив никому сойти на берег, отправил их дальше, на север, вдоль побережья. Это была серьёзная сила — полк сенегальских стрелков и эскадрон спаги, которым для усиления были приданы две полевые батареи и сапёрная рота Иностранного Легиона. Париж, принимая решение о переброске их на Мадагаскар, рассчитывал, что чернокожие солдаты, известные своей свирепостью и безжалостностью, смогут поставить точку в затянувшейся войне. Кроме «Вольты» и «Шамплена», пароходы сопровождал авизо «Дюшаффо». Сам адмирал, державший флаг на крейсере второго ранга «Санэ» остался в Туамасине; пятый корабль эскадры, авизо «Дайо», он отправил на разведку, к северной оконечности Мадагаскара с заданием проверить о появлении у тамошних берегов неизвестных военных кораблей. Что это за корабли, сколько их, под какими флагами — сведения поступали самые противоречивые, но Ледьюк, как и остальные офицеры, подозревал, что речь идёт о русском корвете и германской канонерской лодке, замеченных недавно у Занзибара. В случае конфликта эти два боевых корабля с их стальными корпусами и новейшими орудиями, произведёнными на заводах Круппа, представляли для французов нешуточную угрозу — но не это волновало сейчас Ледьюка. Дело было в тех, кто находился на самих кораблях — и речь шла отнюдь не о рядовых матросах и даже не об офицерах Кайзермарине и Русского Императорского Флота. Принц Вильгельм Прусский и великий князь Константин, сын и наследник правителя Южной Славии — вот кто не давал Ледьюку покоя! Со старого дурака Мио вполне станется ввязаться в перестрелку здесь, на краю света — а ну, как один из выпущенных «Вольтой» снарядов ухлопает кого-то из августейших пассажиров? Правда, говорят, что оба они морские офицеры и несут службу подобно остальным — но что это меняет? Гибель любого их этой парочки станет несомненным «казус белли», и высока вероятность, что Париж, испугавшись гибельной для Третьей Республики войны сразу с Российской Империей и Кайзеррайхом, пойдёт на попятный, выставив случившееся, как трагическое недоразумение, следствие ошибки, а то и самоуправства. И, значит, виноватыми сделают его, капитана второго ранга Ледьюка и прочих командиров кораблей, и никого не будет волновать, кто именно сделал первый выстрел — а то, что первым под суд (а возможно, и под нож гильотины) пойдёт адмирал Мио, было слабым утешением. Но и не подчиниться, когда упомянутый адмирал скомандует «пли», он тоже не сможет — в этом случае его попросту расстреляют за неисполнение приказа в боевой обстановке, не утруждаясь доставкой в Париж. Так и так выходило, что карьере капитана второго ранга Пьера-Жоржа Ледьюка пришёл конец, теперь уже неотвратимый. Оставалась надежда, что «Дайо» никого не найдёт, и слухи о неизвестных кораблях окажутся пустой болтовнёй — но в такой исход почему-то не слишком верилось. Жизнь с завидной регулярностью подкидывавшая Ледьюку разного рода пакости, давно приучила его, что из всех возможных вариантов на поверку истинным оказывается самый нежелательный и зловредный. В скулу ударила особенно большая волна, и капитан сквозь подошвы башмаков ощутил, как захрустел деревянный набор старичка-крейсера. — Право три! Штурвальный завертел отполированные ладонями рукояти своего колеса и бушприт послушно пополз влево. Волны, хоть и продолжали долбить в скулу, но тяжесть этих ударов заметно уменьшилась. — Передать — судам в ордере поворот к осту, последовательно, на четверть румба! Матрос-сигнальщик принялся вытаскивать из гнёзд туго свёрнутые флажки и, не сверяясь с таблицей сигналов, стал цеплять их к фалам. Ледьюк удовлетворённо кивнул — хоть тут полный порядок. Команда у него обученная, расторопная, люди знают своё дело. Вот бы они действовали так же умело и решительно, когда дойдёт дело до боя, который теперь казался неизбежным. [1] Ныне Мапуту, столица и крупнейший порт Мозамбика [2] Эти события подробно описаны в третьей книге цикла, «Курс на Юг» ---------- Глава восемнадцатая в которой путешественники наслаждаются заслуженным отдыхом, бывший узник рассуждает о суевериях, а Остелецкий изучает африканские пейзажи. — А что, герр Руденау, эти ньям-ньямы в самом деле грешат людоедством? — спросил Кухарев. Ротмистр взял за обыкновение обращаться к англичанину по фальшивому имени, которым Остелецкий назвал того при встрече на «Чихачёве». — Обитающие в этих краях племена азанте, как и их соседи идио и бомбе, известные арабам и прочим пришельцам с севера как «ньям-ньям», носят общее наименование «макарара», что на местном наречии означает «пожиратели людей» — отозвался Бёртон. — Но людоедство их носит сугубо ритуальный характер — недостатка животной пищи, как, к примеру, в Новой Зеландии нет, в деревнях полно коз, да и джунгли кишат дичью. — Да, зверья тут хватает. — согласился ротмистр. — А вот охотники из негров никудышные, да и ружей у них почти нет, дикую свинью копьями запыряют — и счастливы. А вот змеюку сожрать, ящерицу или лесную крысу — это запросто, это они в охотку… Говорил он не торопясь, поскольку занят был важным делом: чистил, разложив на покрытой тряпицей колоде карабин, с подозрением косясь поглядывая на толпившихся вокруг чернокожих пацанят — как бы не спёрли чего! До селения азанте они добрались спустя две недели после того, как экспедиция, оставив Хартум и присоединившись к торговому каравану, двинулась на юго-запад, в земли народа фур. На картах этот регион отмечен, как султанат Дарфур, богатое государство, владыки которого расширяют свои владения, воюя с соседями. Сейчас как раз шла очередная война, поэтому при приближении к границе (весьма условной в этих диких краях) путешественникам пришлось оставить караван и свернуть к югу, через Радомское всхолмье, обозначающее водораздел Нила и реки Конго. Путешественники прикидывались арабскими купцами с севера, причём главным представляли Бёртона, а Остелецкого и Кухарева выдавали за рабов-европейцев. Сколько раз Вениамин хвалил себя за то, что решился довериться Бёртону — англичанин выглядел и вёл себя, как настоящий уроженец арабского Востока, и ни один из встреченных ими обитателей этих мест ни на миг не заподозрил в нём выходца из цивилизованной Европы. Впрочем, особого риска разоблачения не было — чернокожие обитатели земель к югу от Дарфура слабо различали египтян, турок, арабов и суданских последователей Магомета, а о европейцах даже слышали не все. Здесь говорили на своих языках, поклонялись своим богам, а рабов любой национальности, хотя бы и белокожих, воспринимали как нечто само собой разумеющееся. Переправившись через реку Умбелаша, ограничивающую регион Радом с юга, они отпустили нанятых в Хартуме носильщиков (те наотрез отказывались идти в опасные южные земли), купили в негритянской деревеньке полдюжины ослов и наняли четверых погонщиков и нового проводника — разбитного малого по имени Мбили Кобэ что на суахили означает «две черепахи». Кроме родного языка он знал ещё несколько наречий южных племён азанте, и к тому же сносно болтал по-арабски. Всем им было объявлено, что цель экспедиции — форт Банги, основанный бельгийцами в среднем течении реки Убанга; однако, когда треть пути осталась позади, Бёртон распорядился свернуть к югу. Негры-погонщики пытались протестовать, но после того, как Бёртон собственноручно перерезал горло самому горластому своим кривым арабским ножом, поутихли. Мбили, впечатлённый безжалостной расправой, смотрел на англичанина с суеверным ужасом не смея слова вымолвить поперёк. Но даже свирепая жестокость англичанина в итоге не помогла. На вторую ночь оставшиеся трое негров сбежали, уведя с собой двух ослов с большей частью продовольственных запасов. Бёртон впал в неистовую ярость, требовал от Остелецкого пойти по следам беглецов и, догнав, перебить их, как собак, но Вениамин и слушать об этом не хотел. Тем более, что Мбили клялся и божился, что всего в трёх днях пути к югу находится большое поселение племени азанте, где можно будет отдохнуть, пополнить припасы и нанять новых носильщиков взамен сбежавших. Проводник не обманул — селение действительно оказалось именно там, где он и говорил; добравшись туда, члены маленькой экспедиции почувствовали, что у них камень с души свалился. Они задержались в гостях у азанте на три дня, и пока Вениамин вёл со старейшинами переговоры о закупке припасов и найма носильщиков и погонщиков, его спутники предавались блаженному ничегонеделанью. Вот как сейчас — устроившись вокруг костра, на котором в медном котелке закипала вода для чая, убивали время разговорами о нравах аборигенов и дегустируя блюда местной кухни. За спиной хрустнула ветка. Ротмистр обернулся — к костру подходил Остелецкий. Вид у начальника экспедиции был утомлённый. — Завтра будут носильщики. — сообщил он, усаживаясь на стоящую торчком колоду. — Богани обещал шестерых, и ещё женщину, готовить пищу на привалах. — А так же для удовольствий иного рода. — хмыкнул, не оборачиваясь, Бёртон. — Здесь с этим просто, так что можете попользоваться, если возникнет желание. — А у вас не возникнет? — осведомился Остелецкий. — Вы же, насколько мне известно, весьма подкованы именно по этой части? Циничный тон англичанина раздражал его несказанно. — Хватит с меня чернокожих, арабских и иных экзотических красоток. — ответил тот. И, кстати, имейте в виду, что Богани — вовсе не имя старейшины. На суахили это слово означает «Благородный», Мбили назвал его так в знак уважения. Своё истинное имя ни один азанте ни за что не откроет незнакомцам, тем более — чужеземцам. У них даже для соплеменников есть второе имя, а первое, потаённое и самое важное, известно лишь родичам да самым близким друзьям. — Боятся, что порчу наведут? — понимающе кивнул Кухарев. — Слыхал я про подобные суеверия… — Здесь это не суеверия. И вообще, лучше бы вам обоим запомнить: всё, что в Европе вы полагали суевериями и бессмыслицами, годными лишь для страшилок на День Всех Святых, в Чёрной Африке, приобретает особый, порой зловещий смысл. — И даже имена? — Остелецкий сардоническую ухмыльнулся. — В особенности имена. Чтобы вам было известно: любой африканский колдун, прежде чем наслать на свою жертву какую-нибудь напасть, постарается выяснить её истинное имя. В нашем случае это имена, данные при крещении — так что я рекомендую и впредь не называть их даже в приватных беседах. Лучше ограничиться псевдонимами — во всяком случае, пока не покинем Африку. — Непонятно изъясняетесь, герр Руденау. — покачал головой Кухарев. — Ну да бог с вами, тем более, что мы уже привыкли. — Не надо делать мне одолжений! — в голосе англичанина мелькнуло раздражение. — Раз уж мы, как говорят в России, стянуты одной петлёй… — Повязаны одной верёвочкой. — поправил Вениамин. — Это совсем одно и то же. Вы, конечно, блестяще знаете русский, но есть ещё куда учиться… — Хорошо, пусть так. Поскольку мы с вами повязаны одной верёвочкой, я заинтересован в том, чтобы и вы и пан Ковражич — он намеренно выделил чешский псевдоним Кухарева, — добрались до места назначения живыми и, желательно, в здравом рассудке. Последнее особенно важно, ведь жертвами африканских колдунов нередко становятся люди впечатлительные, даже мнительные, прячущие эту черту своей натуры за нарочито скептическими высказываниями. И бросил на ротмистра мстительный взгляд. Тот в ответ пожал плечами — уж в чём-чём, а в мнительности его никто пока не обвинял. — Мне известно, что вы великий знаток не только искусства плотской любви, но и тайных уголков человеческой натуры. — сказал Остелецкий. — Что до вашего предупреждения — согласен, воздержимся от употребления наших природных имён и фамилий, тем более, что мы и так это делаем. — Да бог с ними, с именами и колдунами всякими… — проворчал Кухарев, которому тема становилась уже в тягость. — Лучше скажите, сколько старый хрен Богани запросил за носильщиков? Видел я, как у него глазки горели, когда вы перечисляли наши надобности… — Да уж не упустил случая содрать побольше… — с усмешкой отозвался Вениамин. — Дюжина серебряных дирхамов за каждого и двустволка с двумя десятками патронов сверху, за всех. Плюс ещё по шесть дирхамов каждому при расчёте. — А за бабу? Небось, втрое содрал? — Прилагается бесплатно, тут этого добра полно. Ну и как господа решат, сколько ей дать… потом. — Вполне терпимо. — оценил сделку Бёртон. — А сейчас, джентльмены, не забраться ли нам во-он на тот холмик? — и он указал на поросшую лесом возвышенность в полутора милях от селения. — Ужин будет готов часа через три, за это время свободно обернёмся туда и обратно. — А что мы там забыли? — сварливо осведомился ротмистр. — Вы-то может, и ничего, пан Ковражич. А вот нашему предводителю, уверен, будет любопытно. Дело в том, что с этого холмика можно разглядеть долину, где обитает племя Боро-Роро — вернее, не саму долину, а горную гряду, её опоясывающую, — а так же прикинуть, каким путём туда добираться. По моим прикидкам на это уйдёт около недели — если, конечно, не случится чего-нибудь непредвиденного. — Например, испортится погода. — предположил Остелецкий. — Представляю, как тяжко пробираться по этим джунглям во время дождей! — Этого можете не опасаться. До сезона дождей ещё далеко, почва сейчас сухая. Говоря о непредвиденном, я имел в виду другие опасности. — Какие же? — ротмистр с подозрением сощурился. — Опять колдуны? — Пророческий дар — не моя сильная сторона. — отпарировал англичанин. — Но могу посоветовать вот что: ничему не удивляйтесь и зарядите двустволку серебряными пулями. Их можно перелить из вашего портсигара, на полдюжины выстрелов хватит, а больше и не понадобится. Не факт, что это поможет, — добавил он, наслаждаясь изумлением собеседника, — но хотя бы попробуете… — Ну, хватит, довольно морочить нам головы! — Остелецкий сообразил, что Бёртон, действительно тонкий психолог, нащупал чувствительную струнку Кухарева (ротмистр по собственному его признанию с детства опасался всякой чертовщины) и теперь пытается на ней играть. — Давайте-ка собираться, а то и впрямь, опоздаем к ужину. Схарчат без нас бородавочника, придётся обходиться лепёшками да сушёным мясом! Он встал и принялся подтягивать ремни патронташа-бандольера, боковым зрением уловив, как ротмистр, прежде чем взяться за свою амуницию, перекрестился и трижды сплюнул через левое плечо. — Я подошёл к гряде, опоясывающей долину, с северо-востока. Вон там, видите, там, где высокая скала? К тому времени я остался один — проводник и носильщики сбежали, узнав, куда я пробираюсь, а осёл, на котором были навьючены остатки моих припасов, пал от укуса ядовитой змеи. Вениамин поднёс к глазам бинокль. С расстояния в два десятка миль, невозможно было разглядеть отдельные детали, однако сам северо-восточный отрог, увенчанный высокой, похожей на башню, скалой, был виден отчётливо. — Да, вижу. — подтвердил он. — И что же, лабиринт ущелий начинается там? — Надо обогнуть скалу и спуститься немного к югу. — ответил англичанин. — Там с гор течёт ручей, и если пройти по течению около двух миль, то выйдешь к узкому ущелью. Поначалу оно кажется очень глубокой пещерой, но стены наверху не смыкаются, образуя узкую щель. Я углубился в ущелье шагов на триста, потом повернул, упёрся в тупик и попытался вернуться к входу. Но ничего из этого не вышло — ущелье густо заросло колючим кустарником и, не желая изодрать одежду шипами, я стал искать просветы в кустах и пропустил нужную развилку. Двое мужчин стояли у самой вершины, на большой прогалине, по пояс в высокой траве. По краям этой длинной, как язык, сбегающей к подошве холма безлесной полосы высились редкие деревья окуме, Их высоченные, порой в полтораста футов стволы имели у основания толщину до восьми футов. Стволы эти, редко усаженные длинными горизонтальными ветвями, были странно искривлены, образуя нечто вроде коленцев — нечто вроде того, что в морском деле именуется коордонат, когда корабль делает поворот и сразу ложится на прежний курс. Окуме произрастали по всей Экваториальной Африке; из них аборигены получали камедь, а древесину использовали для поделок, в том числе, и для изготовления музыкальных инструментов. Но сейчас полезные свойства окуме мало интересовали путешественников — с них было довольно того, что редкие крупные листья этих деревьев почти не заслоняли открывающиеся пейзажи. — И долго вы проплутали в этих ущельях? — спросил Остелецкий. — Трое или четверо суток. Воды там достаточно, она стекает со скал, да и от голода не умрёшь — всегда можно раздобыть птичьи яйца, поймать ящерицу или змею или, на самый крайний случай, угоститься крупными личинками, которые негры жарят на палочках над угольями и охотно поедают. Однако, невозможность выбраться из лабиринта стала меня угнетать, и к концу третьих суток я стал задумываться о том, чтобы забраться по скале вверх. К счастью, до этого не дошло, а то наверняка свернул бы шею… — И когда вы встретили боророро? Бёртон пожал плечами. — Я их не встречал. Это они наткнулись на следы и некоторое время шли за мной незамеченными. А когда я прилёг отдохнуть — бессмысленные скитания вымотали меня окончательно — то, проснувшись, увидел уставленные в лицо каменные наконечники стрел. К счастью, у меня хватило ума не хвататься за револьвер, иначе я бы с вами сейчас не разговаривал… Остелецкий подумал, что это было бы не самый плохой выход — описываемые англичанином события происходили задолго до их знакомства в Порт-Суэце, и одно неосторожное движение могло бы избавить и его самого, и его друзей от массы неприятностей. Но — тогда не случилось бы и многое из того, что, собственно, и составило изрядную часть его, Вениаминовой жизни?.. — Эти боророро, что вас нашли — они что же, охотились в лабиринте, или охраняли его от чужаков? — Ни то и ни другое. Дело в том, большая часть боророро никогда не покидают своей долины, однако у нескольких семей есть нечто вроде наследственного промысла — от отца к сыну передаётся знание лабиринта, и они время от времени совершают вылазки наружу, для меновой торговли с близлежащими племенами. — Вы же, помнится, говорили, что они не поддерживают отношений с боророро? — спросил молчавший до сих пор Кухарев. Ротмистр слушал беседу спутников, усевшись на скрытый в траве валун; карабин при этом он пристроил на колени. С тех пор, как экспедиция покинула Хартум, он забросил бритьё, и теперь лицо его украшали борода и пышные усы. — Так и есть. — кивнул англичанин. — Более того: никто из соседей боророро в глаза не видел никого из них. Но торговать всё же торгуют — оставляют в некоем месте товар, в основном, ткани и железные изделия, ножи и наконечники копий, а потом возвращаются и забирают плату, золотой песок. — Неужели никто не додумался спрятаться и проследить, откуда появляются боророро и куда потом уходят? — удивился ротмистр. В ответ Бёртон пожал плечами. — Зачем? Стоит хоть раз нарушить сложившееся положение –торговля сразу прекратится. Насколько я понимаю, это продолжается уже много веков, и устраивает обе стороны. Нелюбопытные они какие-то… — проворчал ротмистр. — Я бы на их месте обязательно покараулил и дождался этих боророро… — И зря потратили бы время. По джунглям они ходят беззвучно, производя не больше шума, чем ползущая змея. Боророро отличаются очень малым ростом, ниже даже пигмеев, и вследствие этого, чрезвычайно ловки. А ещё — соседи боророро считают, что они умеют разговаривать с птицами, которые всегда предупредят их о чужаках. — Неудивительно, коли сами щебечут, как птахи… — буркнул Кухарев. — А всё же золотой песок — ценность немалая. Неужели ни одно из окрестных племён до сих пор не попыталось заполучить прииски для себя? — Золотой песок в этих краях не такая уж и редкость — ответил Остелецкий. — Его моют на многих ручьях, стекающих с гор к долине реки Конго, и продают арабским и египетским купцам. Собственно, песок вместе со слоновьими бивнями и камедью составляет главный предмет здешней торговли. — Наш друг прав. — подтвердил англичанин. — Что до попыток проникнуть в долину — то страх перед неведомыми злыми силами бережёт её лучше чем луки и ассагаи, которыми боророро, поверьте, очень неплохо владеют. — Верю. — кивнул Остелецкий. — Наверняка научились, коли прожили там столько времени. Но не отвлекайтесь, прошу вас — что было, когда вас захватили в плен? И вот ещё что… — он чуть помедлил, — как я понимаю, то, ради чего вы так жаждете навестить Боро-Роро, не имеет никакого отношения к золотому песку, о которому так страдает пан Ковражич? Бёртон покосился на Кухарева — тот, ухмыляясь в усы, поигрывал винчестером — и приготовился рассказывать, но Остелецкий прервал его нетерпеливым жестом. — Ладно, герр Руденау, это ещё успеется. Я увидел всё, что нужно, пора возвращаться. Завтра, как только придут носильщики, переберёмся к подножию этого холма и разобьём тут новый лагерь. Думаю, придётся провести в нём недели две, так что надо будет закупить в селении кое-какие припасы. Вы ведь обеспечите нас свежим мясом, пан Ковражич? — спросил он ротмистра. — Куда ж я денусь! — согласно кивнул Кухарев. — Только зачем новый лагерь? Вы давеча говорили, что до места меньше недели пути, или я что-то не так понял? — Вы всё поняли правильно. Добраться до долины племени Боро-Роро недолго, да и проход внутрь мы в итоге найдём. Но основная сложность не в этом. Как растолковал наш спутник, выбраться из долины можно только по воздуху — а для этого следует дождаться «Капитана Немо». По моим подсчётам на это понадобится недели полторы-две, может, немного больше. Сами понимаете, достоверных карт этой местности не существует в природе, поэтому воздушный корабль выйдет в намеченную точку по примерным координатами будет барражировать, описывая круги диаметром в несколько десятков миль на высоте не менее полутора-двух миль — чтобы не встревожить боророро раньше времени зрелищем кружащего над их долиной дирижабля. Мы с бароном условились, что с полуночи до трёх часов ночи с «Капитана Немо» будут запускать с интервалом в четверть часа сигнальные ракеты. В это время темень тут хоть глаз выколи, и даже при полной луне ракеты будут заметны издалека. — А как мы дадим знать, что видим их? — поинтересовался Кухарев. Видно было, что он уже принялся обдумывать предстоящие действия. — Докричаться не получится, да и платками махать смысла нет. Разве что из ружей пострелять? — Тоже с помощью ракет. У меня их полный ящик, сотня штук, разных цветов. От нас требуется, заметив ракету, сразу же подать ответные сигналы; для этого каждую ночь. в указанный промежуток времени мы будем дежурить на вершине холма. Ну а дальше, начнётся следующий этап путешествия — я и герр Руденау, взяв с собой носильщиков, отправимся к долине, а вы с Мбили останетесь здесь. — Хотите, чтобы я передал барону указания, что делать дальше? — сообразил Кухарев. Вениамин кивнул. — Носильщики, при виде спускающегося с неба чудища разбегутся, и никакими силами их не удержать. Что касается Мбили — вряд ли он испугается дирижабля сильнее, чем азанте, которых полагает людоедами. Так что вы вдвоём подождёте «Капитана Немо», а дальше останется дождаться следующей порции сигнальных ракет, которые мы запустим уже из долины — разумеется, после того, как добудем… то, за чем идём туда. — Если доберёмся, если добудем, если боророро не ограбят нас до нитки, если сможете подать сигнал, если, если, если… –пробормотал Бёртон. — Слишком много предположений, не находите? Стоит не сбыться лишь одному из них и тогда… — И тогда вы отыщете русло подземной реки, по которой сбежали в прошлый раз.– Вениамин безмятежно улыбнулся. — В противном придётся провести в гостях у боророро остаток дней. Переженимся на негритянках, давно мечтал попробовать… — Лучше пробуйте, пока мы у азанте. — посоветовал англичанин. Я не успел вам рассказать, но и в плане отношений полов вообще и семейной жизни в частности у боророро всё очень и очень непросто. И, кстати, о женщинах — от спутницы, которую предлагает этот мошенник Богани, я бы советовал отказаться. Еду приготовить мы и сами можем, а вот хлопот не оберёшься, попомните моё слово… ---------- Глава девятнадцатая в которой Матвей любуется закатом, барон Греве собирается заняться навигацией, а механик Шассёр берётся за музыкальный инструмент. Над джунглями догорал закат. Багрово-алая полоса, отсекавшая небо от тонущей во мраке земли, чем выше, тем гуще наливалась золотом и охрой. На этом фоне редко темнели перья облаков, окаймленные по краям золотистым, подсвеченным закатными лучами, кружевом. Выше они расплывались, тускнели и незаметно истаивали, сливаясь с лиловеющей пустотой, в которой уже проявлялись первые тусклые точки — звёзды. На противоположной же, восточной стороне, над саванной, над Великими Озёрами небосклон наливался чернильной темнотой — со стороны Индийского океана подступала ночь. Матвей любовался этим великолепием, стоя на носовой оконечности гондолы. Механизмы за его спиной не работали, возле штурвала клевал носом Осадчий, время от времени бросая взгляд на картушку компаса. Смысла в дежурстве на рулевом посту не было совершенно — но было время его вахты, а порядок есть порядок, что на винтовом клипере Российского Флота, что на воздушном корабле… Настил под ногами, сплетённый из полос бамбука слегка раскачивался под порывами ветра — обычно, когда работал паровик, он мелко дрожал в такт непрекращающейся механической пляске шатунов. Но сейчас механизмы спали, оба пропеллера повисли бессильно — корабль уже много часов двигался вместе с воздушным течением. Механик Шассёр время от времени приоткрывал заслонку топки и шуровал в её багровом нутре железным прутом — давление пара держалось на минимальной отметке, нагретый воздух из обвивавшего котёл змеевика поступал в баллонеты, позволяя, хоть и весьма ограниченно, маневрировать по высоте. Около суток назад Греве, улучив момент, открыл молодому человеку дальнейшие планы. 'Я не могу посвящать мсье Жюля Верна, — сказал барон, — но без вашего, Матвей, содействия мне не обойтись. Сейчас для нас особенно важно именно время — надо оказаться в намеченном районе не позже, чем через неделю, а значит, следует использовать любую возможность оседлать попутные воздушные потоки. Топливо же надо экономить, пока есть возможность. По прибытии на место, придётся вести поиски, а значит — часто менять курс, двигаясь, в том числе, и против ветра. И не забывайте, что наши друзья — вы ведь знакомы с Венечкой, не так ли? — надеются на наше своевременное появление, подвести их мы не можем… Ещё бы Матвей не был знаком со штабс-капитаном, которого барон фамильярно назвал «Венечкой»! Если бы тот в своё время не поверил попавшему в скверную историю гимназисту, не увёз его в Абиссинию, подальше от приятелей-революционеров с их бомбами и агитацией, неизвестно, как сложилась бы его судьба[1]. То есть, как раз известно — в лучшем случае арест, суд, каторга, ну а в худшем… об этом даже думать не хотелось. За несколько месяцев до старта экспедиции Матвей узнал, что Аристарх, возглавлявший группу студентов-народовольцев, бывший его кумир, отправился этапом на Сахалин — и это, как сказал всё тот же штабс-капитан, ему ещё повезло. В конце концов, и на Сахалине люди живут, а вот после эшафота рассчитывать действительно не на что — кромесомнительной славы, выпавшей на долю Пестеля, Рылеева и прочих смутьянов, которых российская интеллигентная публика возводит едва ли не в святые мученики… К счастью, всё это уже позади — и даст Бог, навсегда. При любом финале перелёта ему, как и остальным его спутникам, обеспечены, как минимум, несколько строк во «Всемирной истории воздухоплавания» — разумеется, когда такая книга будет написана. А может и в учебниках географии — говорил же мсье Жюль Верн, что часть их маршрута лежит над землями, где ещё не ступала нога европейца? Матвей поплотнее закутался в байковую куртку — было зябко. «Капитан Немо» уже двое суток не спускался ниже отметки в семь тысяч футов — на этой высоте, куда аэростаты забираются редко, удалось поймать воздушный поток, с завидным постоянством придерживающийся нужного направления, и Греве, посоветовавшись с Матвеем, решил отдаться на его волю. Ближе к точке назначения можно будет, запустив паровик, поискать другие небесные течения — а пока приходится терпеть холод. Можно, конечно, сесть, прислонившись спиной к тёплой стенке котла или закутаться в спальный мешок — приметно четверть объёма гондолы, отгороженная парусиновыми обвесами, служила своего рода каютой, где можно было поспать — но когда ещё увидишь такое? Матвей поднял воротник куртки, обхватил себя за плечи, и вернулся к созерцанию закатного великолепия. Возле колена раздалось тихое повизгивание и закопошилось что-то тёплое и мохнатое. Он бросил взгляд вниз — Жужа, кто же ещё? Пёс, с тех пор, как его взяли на борт «Капитана Немо», признал в Матвее хозяина и ходил за ним верёвочкой, куда бы он не направился — к машине, на рулевой пост, даже в корму, где в кормовой оконечности был устроен гальюн. А когда юноша стоял, любуясь окружающими видами, Жужа клал передние лапы на ограждение и вместе с ним обозревал окружающие пейзажи. Матвей отрепал пса по лохматому загривку, но тот, к его удивлению, не ответил на ласку, не завилял радостно хвостом — он был как натянутая струна, мускулы дрожали под шкурой, а повизгивание стало громче. Проследив направление собачьего взгляда, Матвей обнаружил, что в окружающем мире кое-что изменилось. На северо-западе, в закатной части горизонта быстро набухало тревожной синевой облако. Пока оно было только одно, но молодой человек по опыту знал: скоро облако расползётся, а за ним потянутся другие такие же — напитанные дождевой влагой, быстро чернеющие в закатной мгле. Они затянут половину горизонта, а вместе с этим переменится и направление ветра. И если не набрать высоту, не подняться над дождевым фронтом, воздухоплавателей ожидают неприятности. И медлить нельзя — если зацепить хотя бы край облаков, оболочка корпуса, гондола, всё, что в ней находится, пропитаются влагой, а когда корабль всплывёт выше — начнётся самое скверное, что может случиться с ними здесь, на высоте. Обледенение. Придётся сбрасывать балласт, чтобы скомпенсировать возросший вес корабля и не дай бог, не оказаться снова в облаках! Там ледяная корка начнёт расти быстрее и быстрее, «Капитан Немо» пойдёт вниз, и останется единственный способ справиться с напастью — запускать паровик, давать обороты на винты, одновременно подогревая воздух в баллонетах, чтобы уйти-таки на спасительную высоту… В облачной пелене полыхнуло — словно магний во вспышке фотографа. Осадчий уже не клевал носом — он тревожно всматривался во вспышки молний, и буки его, большие, корявые, покрытые редким жёстким волосом, дрожали на рукоятях штурвала. Далёкий раскат долетел до «Капитана Немо» и молодой человек, стряхнув с себя оцепенение — оказывается, все эти несколько минут он стоял, замерев, не отрывая глаз от накатывающегося облачного фронта, — бросился к «каюте», едва не споткнувшись о ящик с припасами, один из тех, которыми была заставлена гондола. — Карл Вильгельмыч, просыпайтесь! Гроза идёт с норд-оста, надо что-то делать, пока она нас не накрыла! Ему было стыдно — как же, заметил опасность позже собаки! — но сейчас было не до переживаний. Греве уже лез наружу, недовольный, невыспавшийся, а за ним из-под парусинового полога показалась измятая со сна физиономия литератора. — Вашсокородие! — заорал от штурвала Осадчий. — Кажись, пора машину запускать и уходить вверх. Вона как полыхает, как бы не… Снова сверкнуло, и громовой раскат заглушил остаток фразы. Дирижабль ощутимо тряхнуло. Матвей нашарил взглядом колдунчики, привязанные к тросам — так и есть, корабль дрейфует боком, и Осадчий уже закрутил штурвал в попытке развернуться носом по ветру. — Надо поднимать пары!– крикнул он, перекрывая очередной раскат. И, не дожидаясь ответа Греве, кинулся к котлу, где Шассёр уже забрасывал в открытую топку первую лопату угля. Шторм не утихал всю ночь. Попытка подняться выше грозового шторма не принесла ничего хорошего — воздушные потоки здесь непрерывно меняли направление, швыряя «Капитана Немо» из стороны в сторону, то затягивая вниз, в дождевые облака, то унося вверх, где и гондола и оболочка покрывались коркой льда. Запас балласта истратили за несколько часов, котёл поглощал уголь с пугающей скоростью — но пропеллеры вращались, перепончатые рули позволяли менять курс и высоту, ловя воздушные потоки, способные увлечь корабль прочь от неистовства стихий. Вскоре воздухоплаватели потеряли всякое представление о том, куда, с какой скоростью их несёт. Внизу всё тонуло в чернильной мгле, и невозможно было понять, что там — ночные джунгли или всего лишь верхняя кромка облаков? Но всё когда-нибудь кончается — закончилась и длинная ночь. Облачный фронт поредел, растаял в лучах солнца, и вымотанные до последней степени воздухоплаватели — никто, включая пса Жужу, миг не сомкнул глаз, — дремали, развесив для просушки свои вещи. Всё было пропитано влагой — и одежда, и оболочка воздушного корабля, и канаты, из которых была сплетена сетка, удерживающая гондолу — не один десяток пудов, которые дирижабль тащил на себе. Но жаркое африканское солнце быстро испаряло влагу, и Матвею казалось, что «Капитан Немо» плывёт по ветру, волоча за собой лёгкий, мгновенно тающий в солнечных лучах шлейф пара. Машину остановили, поддерживая лишь минимальное давление пара в котле. Шассёр недовольно бурчал, что за ночь они сожгли не меньше половины запасов угля, и теперь придётся запастись дровами. Конечно, как топливо они в подмётки не годится отличному кардиффу, которыми воздухоплаватели запаслись ещё на Занзибаре, но, как заметил барон Греве — за неимением гербовой пишут и на простой. Конечно, переход на дрова сам по себе создавал массу проблем и помимо падения эффективности котла — но всё же позволяло двигаться, снижая зависимость от ветра, менять высоту полёта, что необходимо для поиска попутных воздушных потоков. Были ещё две причины, достаточно веские, чтобы решиться на приземление. Во-первых, следовало срочно пополнить запас балласта, наполнив опустевшие парусиновые мешки землёй или песком, а во вторых барон собирался определить текущие координаты. Переменчивые воздушные потоки отнесли «Капитана Немо» далеко к югу, и чтобы продолжать полёт, следовало уточнить где они находятся в настоящий момент. Сделать это из гондолы дирижабля затруднительно — огромный несущий корпус загораживает большую часть небосвода, затрудняя использование секстана, а вскарабкаться по сеткам наверх Греве с его искусственной рукой не мог. Астрономические наблюдения решили производить с поверхности — пока члены команды будут наполнять балластные мешки, барон, выполняющий вдобавок к капитанским, обязанности штурмана, займётся этим ответственным делом. Время шло к девяти утра, а наблюдения следовало производить точно в полдень — измерив высоту солнца над горизонтом, барон сверившись с имеющимися на борту навигационными таблицами, мог получить точную широту. Долгота же — то, насколько западнее или восточнее относительно нулевого меридиана находится корабль — определяется ещё проще. Для этого следовало взять хронометр, выставленный по времени Гринвичского меридиана, и по разнице в показаниях определить угловое расстояние между ним и тем меридианом, на котором находится наблюдатель. Что ж, сказано — сделано: Шассёр раскочегарил котёл, подняв давление пара, пропеллеры заворочались, перемалывая утренний воздух, перепонки рулей дрогнули, и задвигались, подобно плавникам огромной рыбины, невесть каким способом сменившей морскую стихию на воздушную. Греве разглядел милях в трёх по курсу и немного к зюйду подходящий холм с тремя высокими деревьями на самой макушке — туда и направился воздушный корабль, подчиняясь движениям штурвала в ладонях опытного рулевого Осадчего. На манипуляции с навигационными приборами ушло около часа. Всё это время Матвей крутился возле Греве, старательно не обращая внимания на укоризненные взгляды, которые бросали на него остальные. Конечно, следовало помочь товарищам, Осадчий и литератор изрядно утомились, орудуя лопатами — но как упустить случай приобрести новый полезный навык? Барон даже позволил юноше взять в руки секстан и самостоятельно произвести серию замеров, которые к восторгу Матвея совпали с теми, что Греве занёс в судовой журнал. Мешки к тому времени были наполнены; оставалось поднять их в гондолу при помощи ручной лебёдки и закрепить вдоль бортов при помощи особых быстрораспускаемых узлов. Шассёр, оставшийся на корабле, в одиночку не справился бы с этими операциями, и Матвей, не дожидаясь распоряжений, вскарабкался в гондолу по верёвочной лестнице. Он уже взялся за рукоятку лебёдки, собираясь поднять первый балластный мешок, когда Жужа внезапно подал голос. Это был не тревожный скулёж и повизгивание, которыми сутки назад умный пёс предупреждал воздухоплавателей о появлении на горизонте грозового фронта. Жужа громко, злобно лаял и рычал, угрожающе оскалив клыки. Матвей задрал голову — и едва увернулся от бурой струи, летевшей ему прямо на макушку. Струя с влажным хлюпаньем размазалась по палубе — судя по смраду, это был самый обыкновенный помёт. Те, кто изверг эту неаппетитную субстанцию, прыгали и скакали по тросам, сеткам и проволочным растяжкам над головой, оглашая окрестности пронзительным верещаньем. — Это обезьяны! — заорал механик, добавив замысловатое французское ругательство. — Гоните их прочь, мсье, пока они нам всё тут не испакостили! Действительно, незваные гости относились к отряду приматов. Удивившись мимоходом, как они попали на дирижабль, Матвей подхватил отпорный крюк и попытался сбить с растяжки особенно крупную обезьяну, которая повисла на канате вниз головой и изогнулась, собираясь обдать его новой порцией жидкого кала. Увы, хвостатая тварь ловко увернулась от железного наконечника, однако Матвею удалось сбить ей прицел — заряд нечистот пропал даром, угодив, судя по прилетевшему снизу мату, в Осадчего. «Ну, будет вам теперь, — мстительно подумал молодой человек, снова замахиваясь своим орудием. — дайте только унтеру добраться до ружей, пожалеете, что сунулись сюда!» Но пока Осадчий находился внизу, а от Матвеева отпорного крюка и железного прута, которым вооружился Шассёр, было не слишком много. При каждом замахе обезьяноборцы цеплялись за тросы и растяжки, и обезьяны с издевательской лёгкостью уворачивались от ударов. Их становилось всё больше — шустрые создания градом сыпались с сеток, удерживающих гондолу и, громко вереща, карабкались сверху по тросам. Не меньше дюжины хвостатых бандитов уже хозяйничало в гондоле, стараясь увернуться от зубов Жужи — пёс, возмущённый наглым вторжением на свою территорию, успел придушить двух обезьян, и сейчас трепал третью. Животное визжало и пыталось выдраться из захвата, но Жужа держал крепко. Шассёр, которому надоело впустую размахивать неуклюжей железякой, швырнул её, подобно копью, в особенно крупную обезьяну, а сам выдернул из-под полога «каюты» предмет, напоминающий сковороду на длинной ручке. Перехватив её обеими руками он взмахнул своим орудием, словно игрок в лаун-теннис с его ракеткой — и словно по мячу, ударил по ближайшей обезьяне. «Сковорода» издала нестройный звук, будто кто-то изо всех сил дёрнул за гитарные струны; что касается обезьяны, то несчастное создание пулей улетело за борт. Шассёр издал торжествующий вопль и продолжил орудовать «сковородкой», одного за другим отправляя животных в полёт — его грозное орудие отзывалось на удары нестройными музыкальными аккордами. Часть обезьян пытались укрыться от ярости механика в гондоле, но попадали в зубы к Жуже — так что не прошло и пяти минут, как «Капитан Немо» был очищен от непрошеных гостей. Полдюжины уцелевших тварей убрались по сеткам вверх, и оттуда неслось испуганное цвирканье. — Ружьецо-то оставь, Игнат Егорьич! — попросил Греве. Он вслед за Осадчим перевалился через борт гондолы и теперь рассматривал мельтешащих вверху обезьян. — Неровён час, прострелишь баллоны — как потом латать-то? — Ничо, как-нибудь… — отозвался унтер, но двустволку опустил. — экая, право же, пакость, облизьяны енти! — Это так называемые зелёные мартышки. — сообщил Жюль Верн. Литератор влез в гондолу последним и несколько запыхался — бессонная ночь и возраст давали о себе знать. — Обезьяны этой породы широко распространены к югу от Сахары от Сенегала и Эфиопии до самой пустыни Намиб и Трансвааля. Для человека они не опасны, однако при больших скоплениях способны нанести вред — истреблять посевы, обдирать фруктовые деревья и вообще, портить всё, что попадётся им в лапы. За последние несколько веков работорговцы, державшие этих забавных зверков для развлечения, перевезли их через Атлантический океан, и теперь зелёные мартышки встречаются в дикой природе по всей Вест Индии — на островах Барбадос, Ангилья, Сент-Китс и Сент-Мартен и даже, как говорят, во Флориде. — Тоже нашли забаву… — Осадчий с отвращением сплюнул за борт. — Верно в народе говорят: немцы и всякие иностранцы придумывают разную дрянь, а русскому человеку майся! Вот и облизьянов, слыхал, немец придумал — будто от ентой погани люди произошли… Матвей хотел сказать, что Чарльз Дарвин, создавший теорию происхождения видов, вовсе не немец, а англичанин, но воздержался — неприветливый вид обляпанного обезьяньим помётом унтера не располагал к научной дискуссии. — Но как же с ними быть? — спросил Жюль Верн, разглядывавший мартышек. Те успокоились, расселись на канатах и переговаривались щёлкающими трелями. — С собой, что ли, тащить? — Посидят-посидят, проголодаются и сами уберутся прочь. — ответил Греве. — Это каким же путём? — удивился литератор. — Тем же, как им сюда попали. По тросу, которым 'Капитан Немо зачален за верхушку дерева. Для обезьян он — всё одно, что для нас тротуар на Невском. А ежили решатся снова полезть в гондолу, то Жужа задаст им по первое число. Да и мсье Шассёр уже знает, какой музыкой встречать непрошеных гостей! И подмигнул механику, чрезвычайно довольному собой. Матвею оставалось только вздохнуть — «сковородка», которой орудовал бывший премьер-старшина, оказалась вовсе не предметом утвари, а имела несколько более возвышенное предназначение. «Банджо» — так называлось грозное орудие, — происходило, как поведал всезнающий литератор, от африканского музыкального инструмента «энконтинг», распространённого у народа диола, обитающего в Сенегале и Гамбии, и с некоторых пор приобрело чрезвычайную популярность в Северной Америке и на Карибах. Матвей купил банджо на Занзибаре, у пропившегося матроса с голландского парохода, рассчитывая на досуге поупражняться в музыке. Прежний владелец, всучивая ему банджо, уверял, что оно крайне неприхотливо, не боится ни сырости, ни пыли, ни сотрясений и даже ударов, потому как изготовлено не из проклеенного шпона, подобно скрипкам и балалайкам, а из массива красного дерева с мембраной, вроде барабанной, натянутой вместе верхней деки. Голландец не соврал — даже от использования в качестве палицы банджо почти не пострадало — разорванная пергаментная мембрана да две порванные струны из четырёх легко поддавались замене. — Да починю я тебе твою балалайку… — посулил Осадчий, заметивший огорчение юного спутника. — Небось, невелик труд, только со струнами придётся повременить — где их здесь взять? Разве что задержимся в какой-нибудь деревеньке, да выменяем у негров — у них есть такие штуки, со струнами поверх половинки калебаса и палкой вместо грифа. — Этот музыкальный инструмент называется «кора» — литератор не упустил случая блеснуть знанием африканских реалий. — Он, правда, распространён скорее в Западной Африке, к югу от Сенегала, но встречается и в этих краях. — Вижу, мсье, вы основательно подготовились к путешествию. — с лёгкой иронией заметил Греве. — Даже в балалайках африканских разбираетесь! — Собирая материалы для романа «Пять недель на воздушном шаре» я много чего узнал об Африке и её обитателях. — объяснил литератор. — Но увы, это не избавило меня от досадных ошибок. К примеру, описывая в одной из глав нападение стаи кондоров на воздушный шар, я упустил из виду, что эти птицы обитают только в Южной Америке, в Андах — от мыса Горн до границ Венесуэлы и Колумбии, где, правда, встречаются крайне редко. И, уж конечно, кондоры не могли атаковать «Викторию» стаей в семнадцать птиц. Дело в том, что эти огромные создания, как и прочие представители семейства американских грифов, предпочитают образ жизни одиночек — хотя порой и охотятся группами по две-три особи. Но тогда я ничего этого не знал, на что мне не раз указывали в своих письмах дотошные читатели. И, признаюсь честно, я ни разу не встречал упоминаний о нападении птиц на аэростаты! Многие воздухоплаватели отмечали, что птицы проявляли к воздушным шарам интерес, подолгу кружась возле них, но чтобы набрасывались, пытаясь порвать оболочку — нет, это исключительно плод моего воображения! — Зато в главном угадали. — усмехнулся в ответ на это признание барон. — Наш воздушный корабль действительно подвергся нападению диких животных, а мартышки или кондоры, хвостатые или крылатые — какая, в сущности, разница? Выдав эту изрядно всех развеселившую сентенцию, барон добавил: — А сейчас, друзья, займёмся наведением порядка — «прибиркой», как говорят на флоте. Матвей, Игнат Егорьич, спускайтесь вниз да натаскайте-ка воды — у подножия холма имеется ручеёк, — а мы втроём тут всё отмоем дочиста. Не хочется, знаете ли, всю дорогу обезьяний помёт нюхать… [1] Подробнее об этом в четвёртой книге цикла, «Флот решает всё». ---------- Глава двадцатая в которой Матвей мечтает о военной карьере, капитан Ледьюк недоволен, а принц Вильгельм вскрывает секретный пакет. — А всё же, Карл Вильгельмыч, путешествие наше не столь увлекательно, как в романе мсье Жюля Верна. — Матвей кивнул на «каюту», откуда доносилось негромкое похрапывание литератора, заглушаемое богатырскими руладами, которые издавал Осадчий. — Там что ни глава — то приключение, а мы только и знаем, что любуемся пейзажами с высоты птичьего полёта! — Ну, так на то он и роман. — рассудительно заметил Греве. — Пишешь что-то вроде «после пяти суток, не отмеченных ничем примечательным…» а после переходишь к описанию очередного приключения. К тому же мы, в отличие от доктора Фергюсона и его спутников, довольно редко спускаемся на твёрдую землю — а наверху, кроме непогоды да механических поломок, ничего не происходит. — Да и тех пока не было. — кивнул юноша. — Шассёр — механик от бога, поддерживает технику в исправности. А вот на «Виктории» и поддерживать-то было нечего — единственный аппарат для выделения водорода из воды, да и тот без движущихся частей… — Да, у нас механика похитрее. — согласился барон. — Между прочим, не скромничайте, друг мой — то, что она до сих пор работает, как часы — это и твоя заслуга, ведь ты всё и разрабатывал! — Ну, положим, далеко не всё. — Матвею были приятны эти слова, но природная скромность взяла верх. — Я проектировал несущий корпус, систему подогрева и нагнетания воздуха, ну и ещё кое-что. А паровик, котёл — я к ним и не прикасался… — Всё равно, «Капитан Немо» — минимально на треть ваше детище. Между прочим, не думал, что делать после завершения перелёта? — Думал, конечно, а как же? — Матвей помедлил, не решаясь на откровение. — Знаете, Карл Вильгельмыч, я ещё никому не говорил, но… может, мне пойти на воинскую службу? — Сапёром, военным инженером? — Греве сощурился. — Помнится, Серёжка Казанков говорил, что у тебя в Тонкине были в этом плане успехи… Матвей помотал головой. — Нет. То есть да, успехи были — это когда мы подводили подземную мину под французский укреплённый лагерь, — но я думал о другом. — Значит, военное воздухоплавание? Что ж, роазумный выбор, кому ж, как не тебе! Сапёров и специалистов по минным работам в армии хоть пруд пруди, а вот воздухоплавателей, да ещё и с таким опытом, днём с огнём не сыщешь! — Ну почему же? — удивился молодой человек. — Ещё перед Балканской войной производились опыты с воздушными шарами… — Ну да, читывал я о тех опытах… — Греве пренебрежительно скривился. — Возились год без малого, уйму денег ухлопали, а в отчёте записали… он задумался, вспоминая, и дальше цитировал, словно по книге: записали, что «опыты, на основании которых комиссия, производившая испытания, положила что воздушные шары не могут быть отнесены к полевым военным средствам, но представляют возможность обширного их применения при крепостной войне». Правда, приобрели на казённые средства пять крупных аэростатов и дюжину поменьше, да ещё три конные лебёдки для них. Но на войне, которая случилась двумя годами позже, от них почти не было проку. В итоге воздухоплавательные команды и распустили, имущество продали за копейки, а все материалы комиссии сдали в архив. А те же французы времени не теряли — они ещё во время войны с пруссаками активно применяли воздушные шары для сообщения с осаждённым Парижем. Да и позже, в Индокитае их воздухоплавательные команды отметились. Впрочем, тебе это лучше других известно — кто аэростат нашего доброго знакомца Шарля Ренара на воздух взорвал? А без него, между прочим, и наш «Капитан Немо» не появился бы на свет! И он похлопал ладонью, по борту гондолы — ласково, как кавалерист хлопает по шее любимую лошадь. — У меня над кроватью висела картинка из «Нивы», «Воздушный шар над Плевной». — припомнил Матвей. — Мне тогда всего семь годков от роду было. Сами мы «Ниву» не выписывали — в доме вообще ни газет, ни книг не водилось, отец считал любое печатное слово кроме официальных распоряжений развратом и вольнодумством. А тот номер я стянул в москательной лавочке, куда зашёл с матерью. Приказчик как раз его читал, а когда отвлёкся, налить в склянку льняного масла — я сунул журнал под рубашонку, и был таков! — Значит, ты ещё тогда ступил на кривую дорожку? — ухмыльнулся барон. — Сперва «Ниву» у приказчика спёр, потом химикаты для бомбы, а там и подземными минами французов взрывать — а они, между прочим, цивилизованные европейцы, не нам чета! Ладно-ладно, не обижайся! — добавил он, увидев, как вскинулся собеседник. — Отчего бы и не взорвать, коли для пользы дела? А с военной службой, думаю, сложностей не будет. Ещё до нашего отбытия из Петербурга шли разговоры о создании двух аэростатных команд для нужд флота. Да ты и сам наверняка в курсе — недаром ведь испытывал дирижабль ещё в вохтинском Воздухоплавательном бюро… — Да, разумеется, в курсе. — подтвердил Матвей. — А теперь, если наш перелёт закончится благополучно, то дела пойдут ещё быстрее. — Да как бы он не закончился — всё одно пойдут. — согласился барон. — Уже тот путь, что мы проделали, перекрывает все мировые рекорды в этой области! Но не в рекордах дело — главное, военные, в особенности, важные господа из-под шпица убедились, что управляемые аэростаты, такие, как наш «Капитан Немо», незаменимы для дальней разведки. Ну а ты у нас студент, учишься в Императорском Технологическом, опыта в воздухоплавании побольше, чем у кого другого, да ещё и участвовал в строительстве дирижаблей — кому ж, как не тебе? Вот увидишь, ты ещё Серёжку и Вениамина в чинах обгонишь… — Да разве в чинах дело? — Матвей вздохнул. — И потом — вы трое в скольких кампаниях были, звезды заслужили, ордена иностранные, куда мне с вами тягаться… — Не беда, какие твои годы? — барон усмехнулся в ответ. — Вот увидишь — вернёмся, и полугода не пройдёт, как наденешь погоны прапорщика. А там — где и делать карьеру, как не в новом виде войск? Матвей умолк — он представил видимые с высоты птичьего полёта форты Кронштадта, лежащие на свинцово-серой воде Финского залива чёрные, с высокими мачтами и жёлтыми трубами броненосцы, от бортов окутанные дымом салютационных залпов. Гулкие удары долетают, приглушённые расстоянием, до гондолы воздушного корабля, и он машет кораблям рукой, затянутой в белую перчатку, которая так хорошо подходит к новенькому морскому мундиру с погонами мичмана — нет, лучше капитана второго ранга! В руках у него бинокль, а позади — ровный строй первой воздушной эскадры Балтийского Флота, новая мощь России, созданная и его руками! Юноша помотал головой, отгоняя соблазнительное видение. — Ладно, Карл Вильгельмыч, когда оно будет… а сейчас — пойду, разбужу Шассёра, хватит ему дрыхнуть. Сдаётся, мы потихоньку теряем высоту, надо запустить насос и тёплый воздух подать в баллонеты… Шестибалльный ветер рвал кроны пальм, там и сям торчащих на низких дюнах. Длинные, тонкие стволы до самой земли гнулись под его порывами, похожие на огромные перья листья вытягивались по ветру словно бельё, развешанное на бечёвках в каком-нибудь монмартрском дворике. Под пальмами, между палатками суетились фигурки — сенегальские стрелки пытались спасти свои походные обиталища от ударов стихии. Получалось так себе — то одно, то другое полотнище срывалось с растяжек и уносилось в сторону пляжа огромной неопрятной птицей. Ледьюк опустил бинокль, ощущая сильнейшее раздражение. Это кем надо быть, чтобы разбить лагерь вдоль гребня прибрежных дюн, на самом ветродуе! Умом он понимал, что сделано это не от хорошей жизни — дальше, шагах в пятистах за дюнами начинались джунгли, а в них хозяйничают мальгаши и шайки креолов-реюньонцев. Только за первый день сингалезы недосчитались от их наскоков не менее дюжины солдат… Конечно, солдатам, да ещё и с поддержкой артиллерии не составило бы труда зачистить прибрежную полосу на пару миль вглубь — но тут вмешалась стихия. Погода стала портиться через два часа после того, как пароходы подошли к берегу и начали спускать шлюпки. А когда они, совершив один рейс, вернулись со второй партией стрелков и сапёрами-зуавами — шторм ударил в полную силу. По счастью обошлось без жертв (несколько сломанных на прибрежных валунах ног не в счёт), но половина шлюпок были разбито в щепки, а заодно отправилось на дно имущество сапёров. Хуже того: один из пароходов, рискнувший приблизиться к берегу, сел на камни. Там он и стоял теперь, покосившись на левый борт, и большое, с красными лопастями колесо висело, едва касаясь воды — неприятность случилась в самый пик прилива, и теперь предстояла долгая возня по вызволению судна из ловушки — иначе первый же пришедший со стороны океана шквал разнесёт его в щепки. Десант, отрезанный от кораблей, кое-как закрепился на линии дюн и лишь спустя двое суток сингалезы смогли отодвинул аванпосты на полмили вглубь суши. Шторм к тому времени стих; с военных кораблей спустили все наличные шлюпки и худо-бедно возобновили выгрузку. Удалось извлечь из воды потопленный шанцевый инструмент и прочее имущество сапёров, а вот с пушками дело обстояло хуже — перевозивший их плот разбило о камни, и пытаться извлечь их из воды, борясь с яростью прибоя значило лишь множить список потерь, уже достигший трёх десятков человек. Когда ветер стих и переменил направление, превратившись в лёгкий береговой бриз, командующий десантом офицер приказал развернуть и поднять в воздух доставленный с одного из пароходов аэростат. Наблюдение с воздуха действительно помогло — прибрежные джунгли были не такими непроницаемо-густыми, как в Тонкине, и помещающиеся в корзине наблюдатели, замечая скапливающиеся на опушке отряды мальгашей, наводили на них огонь корабельных орудий. К тому же что летучее диво одним своим видом отпугивало туземцев, заставляя их держаться от лагеря подальше. Это дало сингалезам ещё сутки передышки. За это время на берег переправили ещё одну стрелковую роту и половину доставленных пароходами запасов — и тут погода испортилась снова. Теперь ветер задувал со стороны суши, и сенегальские стрелки, и без того вымотанные разгрузкой, принуждены были спасать свой лагерь. — Улетает! — заорал с марсовой площадки наблюдатель. Но люди, стоящие на мостике крейсера уже и сами видели, как из-за дюн словно гигантский полосатый мяч, подброшенный пинком великана, вылетел воздушный шар. Он ударился о гребень дюны, отскочил и понёсся, увлекаемый шквалом, в сторону океана. Зато хорошо было видно, что мяч, собственно, и не мяч вовсе, а груша, и штормовой ветер выгибал внутрь её морщинистые бока. — Сорвало с привязи. — прокомментировал стоящий рядом лейтенант. На «Вольте» он исполнял обязанности штурманского офицера. — Неудивительно, на таком-то ветру… — Не могу понять, в корзине есть кто-нибудь? — проворчал Ледьюк снова поднял к глазам бинокль. — Вроде, мелькает что-то… Словно в ответ раздался крик старшины — «Там люди, двое!» — а спустя мгновение от корзины оторвалось и тут же растаяло крошечное ватное облачко. — Сигналы подают. — сказал лейтенант. — Только проку-то — пока пары разведём, пока с якоря снимемся, шар будет уже неизвестно где. — Если вообще не упадёт в воду. — добавил Ледьюк. — Они, когда стали притягивать аэростат к земле, частично стравили лёгкий газ. Сами видите: шар полупустой, летит низко, над самыми волнами… От корзины оторвались и полетели вниз несколько тёмных точек. Сердце у Ледьюка на миг замерло — показалось, что воздухоплаватели, отчаявшись, сами бросились в волны, — но тут же он понял, что ошибся. — Балласт сбрасывают. — прокомментировал штурман. — Только вряд ли это поможет — у привязного аэростата балласта обычно мало, высоту изменяют при помощи стоящей на земле лебёдки. Скорее всего, просто швыряют за борт всё, что под руку попадётся… И в самом деле, шар не набирал высоту — наоборот, спустился ещё ниже и теперь чиркал корзиной по гребням волн. Ещё несколько минут — и огромный пузырь скрылся в штормовой мгле — Конец. — подвёл неутешительный итог лейтенант. — Дурная была затея поднимать аэростат на морском берегу. Людей только жаль — не сингалезы какие-нибудь и даже не зуавы — молодые, образованные, выпускники парижской Инженерной Школы… Ледьюк согласно опустил подбородок. Ему и самому было до слёз жаль обречённых воздухоплавателей, однако сделать ничего было нельзя. Как верно заметил штурман, сняться с якоря «Вольта» сможет не раньше, чем через час, а отправлять вдогонку за терпящими бедствие катер — означало угробить понапрасну трёх человек. Утлая скорлупка не имеет ни единого шанса при таком волнении… — Может, когда шторм утихнет, послать авизо на поиски? — неуверенно предложил лейтенант. — Бессмысленно. Если шар удержится к тому времени в воздухе, мы их всё равно не отыщем. А если упадёт в воду — тогда и вовсе пиши пропало, в таких волнах самый лучший пловец не продержится и пяти минут. Это ведь только в романе Жюля Верна терпящим бедствие воздухоплавателям в последний момент подворачивается спасительный островок, а в реальной жизни такого не бывает. Ближайшая суша на юге — побережье Антарктиды, и я искренне желаю этим несчастным погибнуть в волнах, избежав мучительной смерти от холода и голода, а ничего другого их там не ждёт…. — Могли бы догадаться и сбросить плавучий якорь. — сказал лейтенант. — Тогда скорость аэростата резко уменьшится, и у судна будет шанс догнать их и спасти. Ледьюк секунд десять обдумывал предложение подчинённого, потом покачал готовой. — Нет, не поможет. Аэростат — не судно, не плот, это их можно таким способом поставить лагом, избежав опрокидывания. Воздушный шар натянутый якорный канат попросту бросит к поверхности, в волны — и всё, до прибытия помощи аэронавты не продержатся. Да и не додумаются они — перепуганы, паникуют, ничего не соображают… — Кстати, мсье Жюль Верн сейчас тоже на аэростате, где-то над Африкой. — заметил штурманский офицер, желая переменить тему. — Любопытно, он напишет книгу об этом путешествии? — Хотелось бы. — отозвался Ледьюк. Он в своё время тоже зачитывался романами знаменитого литератора. — Но нам с вами сейчас надо думать о другом. Шторм скоро пойдёт на убыль, и надо поскорее закончить с выгрузкой. Вынужденные задержки раздражали его несказанно. Две трети сингалезов до сих пор сидят в трюмах пароходов, медленно, но верно сатанея от безделья, тесноты и нехватки пресной воды. Если не высадить их в самое ближайшее время на сушу– могут начаться беспорядки, а они у горячих африканцев заканчиваются, как правило, поножовщиной Была и другая причина для беспокойства. «Дайо». Четверо суток прошло, как Ледьюк отослал его обыскивать бухты на северной оконечности острова — и авизо не появится ещё хотя бы сутки, придётся посылать на поиски корабль, а лучше два, оставив пароходы без прикрытия в самый разгар выгрузки войск! И не только пароходы –лагерь не сможет больше рассчитывать на корабельные орудия, и если туземцы всё же накопили в окрестных джунглях силы для внезапного нападения — может выйти совсем скверно. Ледьюк не забыл ночные налёты аннамитов, о которых рассказывали офицеры экспедиционного корпуса в Индокитае. Конечно, мальгаши, как вояки в подмётки не годятся туземцам Тонкина, а всё же, недооценивать их не стоит. Предыдущая попытка взять Мадагаскар под контроль провалилась с треском — и если они не хотят испить в очередной раз горечь поражения (что-то много их стало случаться в последнее время у доблестных защитников Третьей Республики!) следует быть осмотрительнее. — Сидит, кажется, прочно. — Казанков опустил бинокль. — Прилив сейчас на пике, сняться они смогут нескоро — если вообще смогут… Предмет его интереса стоял в полутора милях по правому борту корвета, за низким, почти незаметным со стороны океана песчаным островком. Авизо замер, сильно накренившись на левый борт, задрав носовую часть настолько, что обнажил весь форштевень — против обыкновения, не украшенный огромным шпироном, которые так любят французские кораблестроители. Флаг Третьей Республики бессильно свисал с кормового флагштока, касаясь воды. Мелкие волны (вход в бухту укрывала от разгула стихии гряда песчаных островков) плескались возле самого фальшборта — крен составлял градусов тридцать, и Казанков подумал, что даже перемещаться по палубе сейчас затруднительно. — Вопрос — что делать дальше? — Великий Князь рукой в перчатке потёр подбородок. — Может, оставить тут? На кой они нам сдались, в самом-то деле? Вопрос был отнюдь не праздный. Авизо «Дайо» вошёл в бухту, где отряд отстаивался после долгого перехода, часа три назад. Над водой висел густой вечерний туман, и французские наблюдатели не сразу заметил на фоне высокого южного берега силуэты «Адлера» и «Рынды». А когда заметили, было уже поздно — корвет двинулся к проливу, соединяющую бухточку с океаном, а спустя несколько минут сдвинулся с места и «Адлер». Германская канонерка, (она по-прежнему не могла развивать полную скорость, но сейчас этого и не требовалось) уставив прямо по курсу оба баковых орудия, пошла на авизо. Там разглядели полощущийся под гафелем брейд-вымпел Вильгельма, а вслед за ним и великокняжеский, с голубыми косицами, поднятый на «Рынде», запаниковали и принялись разворачиваться. На «Адлере» тем временем взвилась гирлянда сигнальных флажков — французам приказывали остановиться и принять досмотровую группу. Требование это было по любым понятиям наглым и ничем не обоснованным. Что «Дайо», что корвет с канонеркой находились в ничейных водах; состояния войны между КайзерРайхом и Российской Империей с одной стороны и Третьей Республикой с другой не было — а потому командир авизо, как бы не был он ошарашен такой концентрацией особ голубых кровей в бухточке на краю света, ответил ожидаемо: «Выполнять отказываюсь, следую своим курсом». После чего, завершив, наконец, поворот заторопился к выходу из бухты. Но не тут-то было — там уже стоял, перекрывая пути отступления русский корвет, и его новенькие шестидюймовки бортового плутонга недобро смотрели на французов. Пока они молчали, однако на «Дайо» намёк поняли правильно — канонерка взяла влево, целя в узкий, не более четырёх кабельтовых, проливчик между берегом и узким песчаным островком. Ни пролив, ни островок не были обозначены на картах, однако, Казанков, успевший за время вынужденной стоянки, произвести промеры, рассчитывал именно на такое развитие событий. И не обманулся в своих расчётах. Посредине пролива пряталась под водой песчаная мель, и на неё-то «Дайо» и выскочил на полном ходу — кочегары не жалели сил, швыряя в топки полные лопаты угля, командир с мостика орал на механиков, требуя поднять обороты до предела, и когда под форштевнем заскрежетал песок, предпринимать что-то было уже поздно. Авизо с разгону выполз на мель и замер, перекосившись на левый борт; корвет же стронулся с места и встал на якорь по другую сторону отмели, в пяти с четвертью кабельтовых от «Дайо»; со стороны бухты подошёл «Адлер» и тоже загремел якорными цепями. Ловушка захлопнулась — и теперь предстояло решить, как следует поступить с угодившей в неё жертвой. — Возможно, это поможет нам принять верное решение. — сказал по-немецки Вильгельм. Он прибыл на «Рынду» с намерением ознакомить русских с содержимым секретного пакета, полученного в Германии из рук венценосного дядюшки, однако внезапное появление «Дайо» спутало его планы. — Вот, извольте… И достал из пакета — большого, из плотной коричневой бумаги, украшенного по углам большими, вишнёвого сургуча печатями с прусскими орлами. — Как вам обоим известно, господа, — принц говорил сухим, официальным тоном, — мой дядя договорился с вашим императором о том, что миссия по установлению мира и порядка на Мадагаскаре будет совместной, российско-германской. Прямо сейчас время послы обеих держав ведут в Париже переговоры, однако, чтобы упрочить нашу совместную позицию, требуются определённые действия здесь, на острове — и именно их успеху мы должны содействовать в меру своих сил. Вот, прошу, ознакомьтесь… И протянул извлечённый из пакета лист Великому Князю. Тот прочитал, покачал головой и передал Казанкову. — Здесь сказано, что нам надлежит обеспечить безопасную высадку войск, присланных на помощь королеве королевы Ранавалуне III-й и по возможности не допускать стычек между туземцами и французскими экспедиционными силами. — заговорил Константин. — Но как это возможно — нашими-то силами? Ну, хорошо, мы выделим полсотни вооружённых матросов… пусть даже сотню! С 'Адлера можно взять ещё два-три десятка, так разве этого хватит для выполнения такой задачи? Тут нужен, по меньшей мере, батальон, а лучше два… — Батальон будет. — ответил германский принц. — Из Дурбана идут пароходы с голландскими и немецкими добровольцами, ранее сражавшимися на стороне буров. Боевые действия в последнее время стихли, дело идёт к мирным переговорам, и военные власти Трансвааля и республики Оранжевая согласились выделить некоторое количество войск для этой операции. — И на какие силы мы сможем рассчитывать? — спросил Казанков, успевший дважды прочитать письмо и не нашедший в нём ни слова о добровольцах. — Константин Константинович прав, нужно не меньше батальона и, желательно, с артиллерией. — Семьсот человек при восьми полевых орудиях. — ответил Вильгельм. — Все имеют боевой опыт, прекрасно вооружены и экипированы, и готовы выполнить любой приказ. Наша же с вами задача — обеспечить по возможности скрытую высадку на берег Мадагаскара и в дальнейшем прикрывать их со стороны моря. Кроме того, вместе с пароходами подойдут две канонерские лодки из числа тех, что были в своё время переданы военному флоту буров. На них снова поднимут флаги Кайзермарине, так что численный перевес эскадры адмирала Мио до некоторой степени будет сглажен. — Что ж, это отличная новость. — сказал Казанков. Тогда ещё вопрос: кто командует всей операцией? — Я. — сухо отозвался принц. — Вот распоряжения на этот счёт. И протянул ещё один лист бумаги, а вслед за ним конверт, потоньше. На украшавших его печатях, на этот раз целых, Сергей разглядел орлов — на этот раз двуглавых. — Это для вас, от императора Александра. Я знаком с содержанием, но будет лучше, если вы вскроете послание и сами во всём убедитесь… Великий князь кивнул, принял пакет, надломил одну за другой печати и извлёк бумагу. — Что ж, всё ясно. — сказал Константин, дважды пробежав глазами текст послания. — Нам предписано оказывать германским союзникам помощь там и тогда, где это будет соответствовать интересам Российской Империи. При этом право принимать политические решения император оставляет за мной, а всё, что касается военно-морской стороны всей — подчёркиваю всей! — операции, как и всех участвующих в ней боевых кораблей, неважно российских или германских, остаётся за Сергеем Ильичом. Это решение утверждено так же и кайзером, на этот счёт имеется приписка с его собственноручной подписью… И передал бумагу Вильгельму. Тот быстро пробежал составленный по-немецки текст и чуть заметно скривился, когда дошёл до росчерка кайзера. «А ведь он недоволен… — сообразил Казанков. — И это можно понять — из рук только что уплыла власть над главным военным ресурсом, боевыми кораблями. Впрочем, германский принц производил впечатление человека разумного, а значит есть надежда, что он примет решение двух императоров и не будет создавать дополнительных сложностей. Вот, кстати, прямо сейчас и проверим…» — В таком случае, не будем терять времени. — сказал он, как только Константин умолк. — И для начала надо разобраться с французами. Предлагаю связаться с капитаном авизо и дать понять, чтобы сидел и не высовывался, пока мы не покинем бухту. Как я понимаю, пароходы с войсками должны прибыть уже скоро? — Самое позднее, завтра к полудню. — ответил Вильгельм. — Но вы что же, собираетесь так и оставить «Дайо» здесь? — Так и собираюсь. Дождёмся пароходов и двинемся на юг, вдоль побережья, искать место для высадки. Что до авизо — не думаю, что они смогут сняться с мели и выйти в море раньше, чем через неделю. — Но, может разоружить или хотя бы вывести из строя машину? — неуверенно предложил Великий Князь. — Всё же, лишняя боевая единица, да ещё и у нас за спиной… — Тогда придётся захватить авизо, а это, как ни крути, уже акт войны. Вы уверены, Константин Константинович, что следует начинать именно с этого? — Ну, это как сказать… — Великий Князь с сомнением покачал головой. — Инцидент в заливе Таджура — ведь вы принимали в нём участие, не так ли? — тоже вполне тянул на казус белли, однако, никакой войны за ним не последовало, уладили ко всеобщему удовольствию. — Простите, Ваше Высочество, но я не думаю, что это будет разумно. — твёрдо сказал Сергей, уже принявший решение. — До сих пор мы не предпринимали в отношении французов никаких враждебных действий, даже на отмель они выскочили по собственной, можно сказать, инициативе. Вот пусть и дальше так останется, а там — всё в руках божиих. Придётся — примем бой, не придётся — решим вопрос как-нибудь кулуарно, без стрельбы. Ведь именно этого, как я понимаю, от нас и хотят? ---------- Глава двадцать первая в которой бывший узник отыскивает тайную тропу, Остелецкий узнаёт кое-что об обычаях племени Боро-Роро, а ротмистр Кухарев пускает потешные огни. Ш-ширх — х-хрясь! Нож мелькнул в воздухе и вошёл бегущему между лопаток по самую рукоять. Удар был настолько силён, что несчастного отбросило шага на три вперёд и он, нелепо взмахнув руками, рухнул лицом на землю. Это уже второй носильщик, которого он отправил на тот свет — как ни боялись те «белого бвану», но то один, то другой осмеливался протестовать, а то и предпринимать попытки к бегству, как сделал это убитый только что негр. Особенно после того, как маленький отряд миновал «торговое дерево», куда окрестные племена приносили товары, предназначенные для обмена, и сделал остановку перед тем, как углубиться в область болот. Они, как объяснял Бёртон, тянутся до самого подножия скальной гряды, окаймляющей таинственную долину, и на той стороне топей вполне можно встретить и её обитателей. Вероятность этого невелика, но сама мысль об этом повергает носильщиков азанте в ужас — бедняги уверены, что всякий, встретивший боророро, обречён на мучительную смерть — причём души погибших убийцы заберут с собой и отдадут своим колдунам для дальнейшего мучительства… — И вы, значит, решили запугать их настолько, чтобы они боялись вас сильнее, чем броророро? Бёртон пожал плечами. — А с неграми иначе нельзя. Если черномазые не будут трястись от одного вашего взгляда, пиши пропало — либо выберут момент и сунут нож в спину, либо — и это в лучшем случае! — на первой же ночёвке ограбят и ищи их, свищи! Вы же, друг мой, не хотите остаться здесь без припасов и крепких спин, на которые их можно навьючить? Он спрятал метательный нож в ножны пристёгнутые ремешком к левому предплечью. Всего таких ножей у него было три, приобретённых ещё в Хартуме — надо признать, подумал Остелецкий, англичанин владеет ими виртуозно, куда там цирковым метателям ножей и томагавков! Как-то раз, желая произвести впечатление на спутников (а заодно и на носильщиков) Бёртон броском такого ножа убил обезьяну, строившую им рожи шагах в десяти на дереве — при этом узкий, формой напоминающий наконечник стрелы нож вошёл зверьку точно в левую глазницу. Англичанин тем временем извлёк из-за кушака арабский кинжал, и Вениамин поспешно отвернулся, догадываясь, что за этим последует. И не ошибся, доказательством чему стал полный ужаса вой лежащих на земле носильщиков и тошнотворный хруст тканей и костей под кривым йеменским клинком. Бёртон выкрикнул что-то на местном наречии — что-то явно зловещее, поскольку скулёж негров стал громче, — и закончил тремя громкими выкриками, каждый выше и пронзительнее предыдущего. Когда смолк последний — лежащие носильщики стали на четвереньках отползать к сваленной неподалёку поклаже. Их, как заметил Остелецкий, била крупная дрожь. Мёртвый негр лежал на спине. Кровь из вспоротой кинжалом грудины не успевала собраться в лужу, впитываясь в покрывающий его слой прелой листвы. И так тут всюду, не ко времени подумал Вениамин — нормального, привычного по средней полосе подлеска днём с огнём не сыщешь. Раскинувшийся над головой зелёный полог поглощает солнечные лучи без остатка, так что у земли царит вечный зеленоватый полумрак. Джунгли, джунгли… век бы их не видеть… Бёртон тем временем занимался делом, от которого Вениамина едва не вывернуло наизнанку — длинными шипами, срезанными с ближайшего куста, он прикалывал вырезанное из груди мертвеца сердце к коре дерева. — Что вы им сказали? — спросил Остелецкий, справившись с приступом тошноты. — И… неужели так уж необходимо устраивать… это? И он кивнул на сердце, с которого по бугристой коре стекала чёрная кровь. — Совершенно необходимо, уверяю вас. — ответил англичанин. — Я сказал носильщикам, что убитый и после смерти, останется моим пленником, и я буду терзать его душу в отместку за непослушание. — И что же, они поверили? А куда бы они делись? Всё в полном соответствии с местной мифологией, включая, кстати, и сердце. Завтра я брошу его в болото, чтобы его призрак показывал дорогу через топи. Видеть его, как вы понимаете, буду только я один, а любой, кто попробует сойти с тропы, ждёт смерть в трясине. Остелецкий озадаченно хмыкнул. Ему казалось, что он уже начал привыкать к диким обычаям местных аборигенов, но англичанин всякий раз демонстрировал, что до этого ещё далеко. — А на самом деле — как вы найдёте тропу? Бёртон вытер кинжал о набедренную повязку мертвеца и принялся засовывать его в ножны. — Да вот как вам сейчас и сказал — пойду за призраком убитого носильщика. Можете, конечно, сомневаться, и даже попробовать искать другую дорогу, но я бы не советовал. Из этих болот чужаку живым не выбраться. После этого разговора прошли сутки. Англичанин вёл отряд через болота, пользуясь какими-то только ему понятными знаками. Остелецкий внимательно присматривался к англичанину, и порой казалось, что тот не ищет ориентиры в окружающем пейзаже — кривое дерево, приметный бугорок, груду полусгнивших древесных стволов — а ловит взглядом нечто, идущее (или летящее?) впереди, и послушно следует за этим «нечто». Вениамин старательно гнал от себя эти мысли, но бесполезно. Показалось даже, что он заметил что-то впереди — то ли блик на мокрой листве, то ли клочок тумана, запутавшийся в ветвях кустарника. Носильщики себе подобных вольностей не позволяли. Англичанин то и дело злобно орал на них, заставляя глядеть исключительно под ноги; тому, кто осмеливался поднять взгляд и оглядеться по сторонам, немедленно прилетал удар палкой по спине. Бёртон внушал неграм, что караулящие по сторонам от тропы болотные духи, стоит им встретиться взглядами с жертвой, отнимут у неё волю и затянут к себе, в трясину, на погибель — и в результате запугал несчастных настолько, что те предпочитали идти зажмурившись, то и дело спотыкаясь и плюхаясь в грязь вместе с поклажей. Одному и вовсе не повезло — оскользнувшись на кочке, он сошёл с тропы и провалился в скрытый под слоем мха грязевой омут. Вытащить удалось только тюк с припасами, и Бёртон разделил их между остальными носильщиками, добавив, что теперь несчастного заживо сожрут обитатели трясины — выгрызут внутренности, обсосут плоть с костей, причём жертва будет чувствовать боль до самого последнего момента, когда в челюстях болотного монстра треснет череп… Остелецкого с души воротило от того, как его спутник обращался с чернокожими носильщиками. Тем не менее, он понимал, что теперь не время для гуманизма — и сдерживался, не вмешиваясь в происходящее. Да, Бёртон, истинный представитель своей нации, с молоком матери впитавший презрение к людям другого цвета кожи, прибегает к методам, использовавшимся многими поколениями работорговцев и рабовладельцев — но нельзя не признать, что методы эти, жестокие и бесчеловечные, тем не менее, достаточно действенны. Сам Вениамин не смог бы держать носильщиков в таких ежовых рукавицах, и ему приходилось стыдливо отводить глаза, рассматривая окружающие пейзажи — если можно, конечно, назвать так сплошные заболоченные чащобы, по которым, кажется, можно плестись сутками, не увидев клочка чистого неба над головой. А ещё — тут было полно всякой живности. Над головой то и дело хлопали крыльями, издавали трели и просто отрывистые звуки птицы; по болотной грязи и полузатопленным стволам шныряли ящерицы, в траве разражались звучными руладами лягушки — крупные, покрытые красными и фиолетовыми пятнами, не похожие на обитательниц российских прудов и болотин. Встречались и крокодилы — буро-зелёные твари с узкими рылами, заметно, впрочем, уступающие размерами своим нильским сородичам. Особенно много было змей. Они свешивались с ветвей над тропой, мелькали в листве деревьев и кустарников, шуршали в траве, извиваясь, плавали в редких зеркальцах чистой воды. Одна из этих тварей укусила носильщика — несчастный, которому змея свалилась на голову с низкой ветки, завопил и повалился на землю в судорогах — изо рта у него шла пена, глаза закатились. Остальные носильщики пытались ему помочь, один даже пытался высосать кровь из ранок, оставленный зубами ядовитой гадины. Тщетно — не прошло и трёх минут, как бедняга скончался в жесточайших корчах. Змею убил Бёртон ударом палки и, осмотрев, заявил, что это зелёная мамба, ближайшая родня самой ядовитой змеи в мире, смертоносной чёрной мамбы. Та, правда, обитает по большей части в саваннах и редколесьях, а вот зелёная мамба предпочитает влажные тропические джунгли, вроде тех, что их сейчас окружают. Поклажу погибшего разделили между оставшимися тремя носильщиками; таким образом, каждому пришлось нести больший груз. Но негры не смели роптать — настолько запугал их жестокий «белый бвана». Наконец болото осталось позади. На последней стоянке, откуда до входа в лабиринт ущелий, ведущем в долину боророро оставалось не более пары вёрст, Бёртон отпустил троих оставшихся в живых носильщиков, заявив Вениамину, что дальше они не пойдут, хоть их огнём жги. И действительно: получив расчёт в виде горсти серебряной мелочи, негры, не медля лишней секунды, рванули прочь, прихватив с собой по маленькому узелку с кое-каким тряпьём, горстью сухарей и калебасом (так здесь называли фляги, сделанные из выдолбленной тыквы), полным чистой воды — пить болотную не решились бы даже эти обитатели джунглей. Бёртон напоследок сжалился и вернул неграм ножи — без этих жалких орудий у тех не оставалось ни единого шанса добраться до родной деревни… — Не опасаетесь, что они расскажут в своей деревне, как с ними тут обходились? — спросил Остелецкий. — Наслушаются их остальные азанте, да и встретят нас ассагаями! Бёртон презрительно скривился. — Нет, не опасаюсь. Через болото им живыми не перебраться, не зря же я всю дорогу заставлял их глядеть исключительно под ноги. Так что не беспокойтесь — собьются с тропы, заблудятся, сгинут в трясине. Змеи опять же, ядовитые, крокодилы… И потом, даже если и повезёт кому-нибудь, выберется, расскажет — пусть его, возвращаться этим путём мы точно не собираемся. Ну, а если азанте сорвут злобу на тех белых, кто явится следом за нами — я нисколько не огорчусь. Что до вас, мой друг — он покосился на собеседника, — если вы вернётесь сюда, то во главе сильного воинского отряда, отношение азанте уже не будет играть никакой роли. — Так вы полагаете, что я сюда вернусь? — удивился Вениамин. — Интересно, зачем? Англичанин пожал плечами. — Это не моё дело. Я точно не вернусь, а вы — разбирайтесь сами. Как у вас в России говорят: «хозяин-барин, хочет — живёт, хочет — удавится…» — А вы всё лучше владеете русским языком. — признал Остелецкому. — Вижу, общение с паном Ковражичем пошло вам на пользу. Бёртон угрюмо усмехнулся, вспомнив, видимо, ротмистра. — Мне не впервые приходится с ним путешествовать. Опять же, как говорят в России — с кем поведёшься, от того и наберёшься, не так ли? — Именно так. — подтвердил Вениамин. — ладно, бог с ними, с азанте. Показывайте, где это ваше ущелье? По моим расчётам до прибытия "Капитана Немо' не больше недели, а дел у нас — начать и кончить… в чём бы эти дела ни заключались. Кстати… — он испытующе посмотрел на собеседника, — может, расскажете, наконец, за какими такими сокровищами нас туда несёт? Бёртон ответил не сразу. — Теперь, наверное, уже можно. Давайте так — потерпите ещё немного. Тут неподалёку есть приметная поляна, за ней как раз начинается тропа, ведущая в нужное там ущелье. Вот там, на поляне, я всё и объясню. — А почему не сейчас? — удивился Вениамин. — Посидим, перекусим, я и послушаю… Англичанин ухмыльнулся. — Всё-то вам не терпится… Просто поверьте, что там будет доходчивее. А что до еды — то да, пожалуй, стоит перекусить сейчас. А то, боюсь, та полянка отобьёт у вас всякий аппетит… Поначалу Вениамину показалось, что поляна сплошь усеяна белыми округлыми камнями — они проглядывали сквозь траву, кучками были свалены у корней окружающих поляну деревьев, — но разглядев полдюжины шестов, на которых красовались такие же «камни», понял, что ошибся. Человеческие черепа — целые, треснувшие, расколотые, давно превратившиеся в черепки — вперемешку с костями покрывали почву сплошным пологом, и не было свободного клочка земли, чтобы поставить ногу, не наступив на чьи-то бренные останки. — А вы говорили — боророро мирное племя… — только и сумел он выдавить из себя, потрясённый зрелищем этой гекатомбы. Попытка прикинуть, сколько мертвецов оставили тут свои кости и черепа ничего не дала. Много. Очень много, тысячи. — И сейчас повторю. — отозвался англичанин. — То, что вы видите –не выставка военных трофеев, обычных для иных африканских племён, трофеев, а кладбище, где покоятся сотни поколений боророро. Обратите внимание на размеры костей — покойники были чрезвычайно маленького роста, фута четыре с половиной, и головы тоже имели маленькие, что типично для представителей этого племени. Действительно, размеры костяков были таковы, словно они принадлежали детям не старше лет двенадцати. — Согласно поверьям боророро, в их долине не место смерти. Поэтому любого умирающего, не дожидаясь рокового исхода, относят сюда и ждут, когда тот испустит дух. После чего — отсекают у трупа голову и втыкают на шест, такой, как эти. Дальше шесты подгнивают и черепа падают, но сородичи к ним не притрагиваются. Считается, что чем дольше такой шест простоит, тем больше недовольства покойный вызывает у духов предков — вот те и не торопятся забирать грешную душу в себе. А вообще-то, в среднем шест способен простоять лет пять-шесть, но отдельные дотягивают и до десяти. Вениамин пересчитал шесты с черепами и недоумённо нахмурился. — А сколько в долине обитает народу? Шестов тут, всего десятка полтора — это что же, вся смертность за столько-то лет? Физиономию англичанина исказила улыбка. — Долина боророро — правильнее было бы назвать её плоскогорьем, поскольку уровень почвы внутри скального кольца футов на двести выше того, что вокруг — тянется к югу на несколько десятков миль, и попасть туда её можно в одном-единственном месте, здесь. Я не знаю точно, сколько там обитает дикарей, но в одном уверен: ни один из обитателей долины, чьи кости покоятся здесь, не умер естественной смертью. — Это ещё почему? — удивился Вениамин. — В этом и состоит главная тайна племени Боро-Роро. Они могут погибнуть от несчастного случая вроде нападения дикого зверя и падения со скалы, или, скажем, в результате ссору со своим соплеменником, хотя это случается чрезвычайно редко — но только не умереть от старости или болезни. В своей долине боророро бессмертны. Эту способность они обрели, если верить наскальному календарю, которые аккуратно ведут колдуны, около тысячи лет назад, и с тех пор всех своих мертвецов племя хоронит на этой поляне. Бёртон выдержал паузу, давая собеседнику переварить сообщение, и продолжил: — Мы с вами здесь для того, чтобы похитить секрет бессмертия, секрет племени Боро-Роро. В прошлое посещение долины я сумел выяснить кое-что на этот счёт, так что осталась самая малость: взять то, что нужно и потом выбраться из долины. Только не думайте что это легко — будь это так, я бы и сам справился, не прибегая к вашей помощи. И, кстати…– и опять похожая на оскал ухмылка, — надеюсь, теперь вы понимаете, почему я упорно отказывался сообщить вам об истинной цели нашего путешествия? Ракетный станок — тренога из железных прутьев, снабжённая латунной дугой механизма вертикальной наводки — была уменьшенной копией станка для запуска боевых ракет. Сами же сигнальные и осветительные ракеты образца 1880-го года выглядывали из ячеек деревянного ящика. Кухарев привычно пересчитал — две дюжины трёх цветов (белый, зелёный, красный) в каждом из четырёх ящиков. Толстостенные картонные цилиндры ракет с одной стороны были запечатаны и залиты краской, обозначающей цвет сигнального огня, а с другой под жестяной крышкой прятались фитили — их следовало поджигать, после того, как ракеты при помощи деревянного штыря устанавливали на станок и направляли в нужную сторону. Разобранный на части станок и ящики с ракетами они получили в Александрии, с минного крейсера «Лейтенант Ильин», зашедшего туда при переходе из Кронштадта к новому месту службы на остров Мармара, где базировалась Эскадра Проливов, а потом волокли на лодках, на верблюдах, на ослах, спинах негров-носильщиков через пол-Африки. Пригодились они лишь теперь, спустя две недели после отбытия Остелецкого и Бёртона; всё это время Кухарев проторчал в лагере на вершине холма, карауля ценный инвентарь. Мбили торчал тут же — «Две черепахи» (именно это означало его имя на языке суахили) соорудил на краю полянки шалаш, где и проводил с приятностью время в обществе чернокожей нимфы, в промежутках между плотскими утехами ходил в деревню за продовольствием, занимаясь заготовкой дров, и прочими хозяйственными делами. Мбили, верный слуга, выражал готовность поделиться прелестями своей подруги с «белым бваной», и Кухарев даже подумывал согласиться — в конце концов, он не женат, да и девица не против, — но пока ограничивался дегустацией приготовленных ею блюд. Поначалу ротмистр опасался, что азанте, обитающие по соседству, испугаются, увидев взлетающие к небу хвостатые огни, и даже подумывал перенести «пусковую площадку» подальше. Но опасения оказались напрасны — еженощные ракетные пуски стали для туземцев развлечением. Каждый вечер из деревеньки тянулись толпы азанте — с корзинками снеди, калебасами, полными местным крепким пивом, которое гонят из каких-то плодов, циновками, женщинами, детьми. Публика рассаживалась у подножия холма (к «пусковой площадке» ротмистр никого не подпускал), танцевала, пела, и угощалась в ожидали начала представления. А когда Кухарев запускал первую ракету — все вскакивали, принимались плясать, оглашая окрестности восторженными воплями. Каждую ночь он запускал по пять ракет — первую ровно в полночь, по карманному хронометру, выставленному по времени Гринвичского меридиана, далее, с десятиминутными интервалами ещё четыре, а в промежутках между пусками обозревал горизонт в бинокль. Цвет ракет не имел значения — главное, чтобы их заметили с борта «Капитана Немо», прибытия которого и ждал ротмистр. Греве, как поведал Остелецкий, должен выйти в точку с заданными координатами, после чего примется описывать круги диаметром в десяток миль, пуская, начиная с полуночи, сигнальные ракеты. Предполагалось, что Кухарев и воздухоплаватели увидят друг друга, после чего воздушный корабль, ориентируясь по ракетам и сигнальным кострам на вершине холма (топливо для него заготавливал исполнительный Мбили) заберёт ротмистра на борт и вместе они отправятся дальше, чтобы подобрать Остелецкого и его спутника. Эта часть плана представлялась Кухареву достаточно туманной –отыскать нужную точку в самом сердце Африки, в местности, на которую не то, что карт, но и простейших кроков нет это вам не жук чихнул! — однако он старательно, из ночи в ночь поднимался на вершину, устанавливал на станок очередную ракету и запускал её к восторгам собравшихся у подножия холма аборигенов. Вот смеху-то будет, предвкушал он, когда вместо рассыпающих искры огней они обнаружат над своей головой летающее чудовище размерами не уступающее всей их деревеньке! Разбегутся, небось, и ещё долго носу не будут казать возле страшного холма… ---------- Глава двадцать вторая в которой воздухоплаватели обсуждают планы на будущее, Сергей Казанков получает новую депешу, а капитан Ледьюк принимает самое важное в своей жизни решение. — Христом-Богом молю, поосторожнее, Игнат Егорьич! — попросил Матвей. — Баллоны не подожгите! — Поучи жену щи варить! — буркнул в ответ бывший унтер. — Я, пока ходил на мириканском китобое, знаешь, сколько таких ракет запустил? Несчитано! — А зачем они на китовом промысле? — осведомился Жюль Верн. Литератор при своей громадной эрудиции во всём, что касается морской жизни, никогда не упускал возможности узнать что-то новое. — Да, действительно! — поддакнул Матвей. — Что-то не складывается! Вы что, ракеты к гарпунам прикручивали, чтобы те летели дальше? И-и-и, дярёвня! — отозвался Осадчий. — Тоже скажешь — к гарпуну… А без ракет в этом деле никуда. С китом, особливо кашалотом, ведь как: сперва берут на гарпун, а после он тянет вельботы, порой сутки или двое, пока не выдохнется. А судно следом идёт, чтобы после того, как кита добьют, взять вельботы на борт, ну и добычу разделать. Только за крупным кашалотом поди, угонись — он и с вельботами на привязи любому кораблю даст фору, даже при попутном ветре. А ежели ветер противный, да ещё туман, али дождевая полоса? Вот и приходится обшаривать огроменный кусок моря, а чтобы заметнее было — пускают время от времени ракеты, осветительные и сигнальные. А люди в вельботах цепляют на багры масляные фонари и поднимают повыше — ракет-то у них нетути… Матвей представил себя на месте матроса, сидящего в вельботе посреди Южного Океана. Рядом, на волнах покачивается туша кашалота, холодный ветер порывами задувает от берегов Антарктиды, но не может разогнать стылый туман, от которого и бушлат, и канаты и остальное имущество мгновенно пропитывается влагой. И не видать ни зги — всё съедает непроницаемая молочная пелена, ни мачт родного китобойца, ни тусклых огоньков взлетающей ракеты. Только дрожит над головой в такт раскачивающемуся вельботу тусклый огонёк фонаря, в котором сгорает китовый жир, и пальцы костенеют на древке багра, поддерживающего эту единственную надежду снова увидеть родное судно… Он зябко повёл плечами: нет уж, спасибо, это не для меня… _ А всё же вы, дядя Игнат, полегче бы! — снова попросил он. — Одно дело на судне, там парус ещё поди, прожги — и совсем другое тут, на дирижабле! Одна-единственная искра попадёт на ёмкость с водородом — и будет нам небесное самосожжение! — Не учи учёного, говорю же! — буркнул унтер, но подправил направляющую раму ракетного станка. Склонился, чиркнул спичкой — фитиль затрещал, и снаряд, волоча за собой дымно-огненный хвост, устремился под углом примерно в пятьдесят градусов к горизонту, и лопнул вдали веером ярко-красных искр. Матвей взглядом провожал спускающуюся на парашютике ракету, пока та не погасла. Стоящий на носу гондолы Греве опустил бинокль. — Ничего. Давай, Егорьич, готовь следующую… — Унтер полез в ящик за очередной ракетой (на этот раз он выбрал зелёную), а литератор тем временем обратился к барону. — Как полагаете, мсье, мы далеко от назначенной точки? Греве пожал плечами. — Полагаю, не слишком. На юго-западе, милях в двадцати отсюда, — он ткнул пальцем туда, где в чернильной темноте скрывалась указанная часть горизонта, — лежит большое скалистое плато, я днём его хорошо рассмотрел. Полагаю, именно об этом плато и шла речь в депеше нашего друга Остелецкого. Несколько дней назад, когда «Капитан Немо» миновал границы саванны, перевалил горный хребет с непроизносимым названием и углубился в воздушное пространство над дождевыми джунглями, Барон открыл литератору их ближайшую цель — встреча с экспедицией Остелецкого. Жюль Верн несколько растерялся — как это, его, главного вдохновителя перелёта, ине поставили в известность? — но вскоре оценил, какие повороты сюжета это сулит ему, как как автору приключенческих романов. Что касается депеши, о которой упомянул барон –то её Греве получил ещё в Александрии, и с тех пор только и думал о том, как бы поточнее выйти в точку рандеву. Ивот, когда до места встречи рукой подать, он до рези в глазах всматривался в горизонт, ища красный, зелёный или белый отсвет ракеты. — Ну, хорошо, заберём мы ваших друзей на борт… — литератор опустил «паганелевскую» трубу. — Что дальше-то? Направимся, как и собирались, к побережью? — Я рассчитываю выйти к береговой линии в районе устья реки Камерун. — ответил барон. Она впадает в воды залива Биафра, который свою очередь является частью огромного Гвинейского залива. В устье Камеруна стоит фактория Дуала, принадлежащая Гамбургской торговой компании. Германские коммерсанты приобретают у местных вождей обширные земли под плантации, так что мы, несомненно, найдём там помощь. — И оттуда — морем в Европу? — Между Гамбургом и Дуалой курсируют, хотя и нерегулярно, пароходы и коммерческие парусники. Но я предпочёл перестраховаться, и вскоре в Камерунский залив прибудет «Луиза-Мария». — Вот как? — удивился Жюль Верн. — К берегам Конго — из Занзибара, вокруг южной оконечности Африки? Неблизкий путь… — Судно должно было покинуть остров сразу после нашего отбытия. Обогнёт Мыс Доброй Надежды с остановкой в Кейптауне, и, поднявшись к северу, окажется в устье Камеруна примерно к тому времени, как «Капитан Немо» достигнет западного побережья континента. Там мы должны встретиться, а чтобы не разминуться — капитан «Луизы-Марии» организует с помощью обитателей германских факторий патрулирование береговой линии и прибрежных районов океана. На этот счёт у него имеется письмо из Берлина с предписанием оказывать содействие. Литератор покачал головой. — Помнится, ещё в бытность нашу на Занзибаре, во время подготовки к перелёту мне попалась в руки немецкая газета с сообщением, что в Дуалу для защиты германских колонистов направлена канонерская лодка «Мёве». — Да, и надеюсь, «Луиза-Мария» с ней встретиться. — кивнул Греве. — В этом случае канонерка так же включится в поиски «Капитана Немо». Командир «Мёве» получил от своего Адмиралтейства недвусмысленные указания на этот счёт. Писатель посмотрел на барона с удивлением. — Знаете, друг мой, чем дальше — тем сильнее я удивляюсь, как основательно вы подготовились к этому путешествию! Куда там герою моего романа доктору Фергюсону… — А как иначе, мсье? — барон широко улыбнулся. — Не хотелось бы сгинуть безвестно. И не забудьте, вам ещё книгу писать о нашем перелёте!… — Не забуду, разумеется, и напишу, дайте срок. Но, должен заметить, что те времена, когда разворачиваются события «Пяти недель на воздушном шаре» Африка не успела стать центром притяжения политических амбиций европейских держав, а вот сейчас… — Вот именно, сейчас.– Греве снова усмехнулся. — Предприятие вашего доктора Фергюсона сильные мира сего, считайте, не заметили. Но теперь всё иначе — Российская Империя и Второй Рейх ведут на африканском континенте согласованную политику, и мы вполне можем рассчитывать получить от немцев помощь. Литератор нахмурился. — Позвольте, но где же здесь место Франции? Признаться, меня беспокоит, что интересы трёх этих держав могут столкнуться здесь, в Африке… — Будем надеяться, мсье Верн, что ваши соотечественники благоразумие. Ссориться одновременно с и Москвой, и с Берлином — не самая лучшая политика. Особенно сейчас, когда Франция не вполне оправилась как от унижения семьдесят первого года, так и от недавних неудач в Юго-Восточной Азии. Да и на Мадагаскаре, насколько мне известно, вашим соотечественникам похвастать особо нечем… Жюль Верн пожал плечами. Матвей отметил, что в этом жесте не было ни тени оптимизма — наоборот, сплошные дурные предчувствия. — Это меня и беспокоит сильнее всего, барон. — сказал литератор. Многие французы, особенно молодёжь, теперь бредит понятием «élan vital» — жизненный порыв, интуитивная сила, способная вывести человека из тупика рационализма и осторожности. Возобладало мнение, что отказ от наступательного порыва, увлечение оборонительной тактикой и стало причиной поражений в войне с Пруссией, военные, особенно военная молодёжь, младшие офицеры, все, как один, жаждут реванша. Это относится и к морякам, сполна испившим чашу унижения у берегов Французской Гвианы и позднее, при Люйшуне. — И всё же я надеюсь на благоразумие французов, как нации. — ответил Греве. — Не хотелось бы стать свидетелем новой большой войны в Европе, знаете ли… Он умолк. Замолчал и Жюль Верн, которого явственно тяготила эта тема. — «Мёве», «Мёве»… — Матвей сделал попытку отвлечь собеседников от неприятного разговора. — Не близнец ли это того «Адлера», что сопровождает «Рынду» а берегам Мадагаскара? О том, что отряд под командой Казанкова, миновав Занзибар, ушёл к югу, воздухоплаватели узнали ещё в бытность свою на острове, когда готовили к отлёту «Капитан Немо». Там же они узнали и об особах голубых кровей, на борту. — Может и так. — Греве пожал плечами, без особого, впрочем, интереса. — «Мёве» по-немецки «Ласточка», «Адлер» — «Орёл». Оба судна из новой серии колониальных канонерок Кайзерлихмарине. Там ещё одна была, «Хабихт», «Ястреб» по-русски, тоже птичье имя… Так что да, вполне могут оказаться и систершипами. Только нам-то с того что за корысть? Казанков стоял на мостике. Рядом кутался в клеёнчатый плащ Великий Князь — южный ветер третий день подряд нагонял от берегов Антарктиды воздух, напоенный стылой сыростью, и команды кораблей облачились в дождевики поверх суконных шинелей, бушлатов и матросские блуз-фланелек. Хуже всех приходилось командам бурских канонерок, у которых тёплой одежды не было вовсе. Другое дело добровольцы, сутки назад высадившиеся с германских пароходов на берег — гряда прибрежных холмов укрывала их от стылого дыхания океана. — Позвольте узнать, что за распоряжение вы получили? — спросил Константин Константинович. — «Рынду», насколько я понимаю, отзывают… а что в этом случае делать мне? Броненосный батарейный фрегат «Князь Пожарский» (четыре тысячи семьсот тонн водоизмещения, двенадцать узлов парадного хода, броневой пояс три с половиной дюйма и восемь крупповских десятидюймовок в бронированных казематах) прибыл к берегам Мадагаскара вместе с пароходами. Как объяснил командир «Пожарского», капитан 1-го ранга Мессер, «Пожарский» возвращался с Тихого Океана после двухгодичного пребывание в бывшем китайском Люйшуне, ныне базе российского флота Порт-Артур — но в Адене, куда они зашли для пополнения припасов после перехода через Индийский океан, русский консул передал ему пачку депеш. Согласно одной из них, следовало немедленно следовать на Занзибар, а оттуда — в Дурбан, на усиление отправляющегося к берегам Мадагаскара отряда. Распоряжения Адмиралтейства были выполнено в точности. В результате, принц Вильгельм, воодушевившийся после прибытия столь значительного «довеска» к обещанным подкреплениям, предложил снять с мели многострадальный «Дайо» (эскадра по-прежнему остстаивалась в бухте, пережидая непогоду) и отослать его назад, с посланием к французскому адмиралу. Казанков не возражал; той же депешей ему предписывалось передать командование объединённой русско-германо-бурской эскадрой Мессеру, чему Сергей, не имевший опыта командования крупными соединениями, несказанно обрадовался. В отправленном с «Дайо» послании (вернее было бы назвать его ультиматумом) содержалось предложение как можно скорее забрать на борт высаженные войска и убираться подобру-поздорову, не доводя дело до стрельбы. Совокупная огневая мощь, имеющаяся в распоряжении Мессера далеко превосходила всё, что мог противопоставить им адмирал Мио. Броненосных судов у французов не имелось вовсе, результат боевого столкновения сомнений ни у кого не вызывал. Что касается действий на суше, то к прибывшим из Дурбана добровольцам присоединилась десантная рота с «Пожарского» при двух десантных пушках; из внутренних районов острова подошли на помощь три тысячи креолов-реюньонцев с отрядами королевской гвардии, и теперь лишённые снабжения и поддержки с моря сингалезы рисковали оказаться в крайне неприятном положении. Кроме распоряжений из-под шпица командир фрегата передал Казанкову ещё одну депешу. Среди скреплявших её подписей имелся и автограф начальника департамента военно-морской разведки графа Юлдашева. Великий князь, краем глаза увидевший этот пакет, сгорал от любопытства, однако продемонстрировать его не мог — положение, будь оно неладно, требовало хранить невозмутимый вид. Приходилось скрывать свой интерес за небрежно, как бы между делом заданным вопросом — тем более, что в таинственной депеше содержалось распоряжение относительно действий «Рынды», одним из офицеров Константин Константинович по-прежнему состоял. — Конечно. — Казанков кивнул. — Собственно, мне следовало сразу показать его вам. Вот, прошу… И передал извлечённый из-за обшлага пакет Великому Князю. Тот, с трудом скрывая нетерпение, извлёк бумагу и пробежал её глазами — сначала наскоро, а потом внимательно, подолгу задерживаясь на каждом пункте. — «Рынде» предписано возвращаться в Кронштадт? — удивился он. — Но не тем путём, каким мы пришли сюда, а вокруг Мыса Доброй Надежды, вдоль западного побережья Африки? Что это вдруг пришло в голову господам из-под шпица? И почему распоряжение передаёт глава разведывательного департамента? — Это и для меня загадка. — Казанков развёл руками. — Однако распоряжение подписано не только графом Юлдашевым, но и адмиралом Бутаковым, так что моё дело — исполнять всё в точности. — Но только после того, как разрешится ситуация здесь, у берегов Мадагаскара. — заметил Константин. — До тех пор, как я понимаю, «Рында» останется в подчинении у Мессера? — Да, разумеется. — подтвердил Сергей. — Уверен, Владимир Павлович справится наилучшим образом. А когда ситуация всё-таки разрешится, то вам следует перейти на «Пожарский». Дальше корвет пойдёт уже без вас. — Да, разумеется… — кивнул Великий князь. — А всё же обидно — привык я к нашей команде, да и штуковину эту секретную мы так ни разу и не испробовали, а мне так хотелось поприсутствовать… «Секретной штуковиной», о которой упомянул Константин, была новейшая разработка Технического комитета Адмиралтейства — буксируемый за кораблём воздушный наблюдательный змей, недавно испытанный на охтинской Воздухоплавательной станции — той же, где строился дирижабль «Капитан Немо». Замысловатая многоярусная конструкция, способная поднять в воздух плетёную корзину с наблюдателем была навязана Казанкову перед самым отплытием — для произведения испытаний в условиях океанского похода, как объяснил адмиралтейский чин, подписавший распоряжение. С этой целью к корвету был прикомандирован мичман Радзиевич, и вся команда корвета, от командира до последнего матроса гадала, расшибётся ли отчаянный малый сразу, или успеет поболтаться немного воздухе и только потом свалится в воду? Но жизнь неумолимо внесла свои коррективы — до испытаний в открытом море дело так и дошло. Мичмана, чтобы не маялся от безделья, включили в расписание вахт, сам же змей всю дорогу от Кронштадта до берегов Мадагаскара пролежал разобранный на части в одной из подшкиперских, под круглосуточной охраной матроса с карабином. Зачем, от каких шпионов требуется охранять хитроумное изобретение на борту корвета, было решительно непонятно, но оспаривать приказ никто не собирался. Казанкову пришлось покривить душой и скрыть от августейшего собеседника содержимое другого конверта, вложенного в первый. В нём содержалось собственноручно написанное Юлдашевым письмо с предписание следовать в Камерунский залив для рандеву с «Луизой-Марией» и заняться поисками барона Греве и его спутников. По расчётам, писал Юлдашев, «Капитан Немо» должен выйти к западному побережью африканского континента примерно в том районе, и если поторопиться, то «Рында» поспеет туда вовремя и окажет «Луизе-Марии» посильную помощь. В письме имелась приписка с просьбой скрыть это распоряжение от всех, включая офицеров корвета и, о особенности, от Великого князя. Это Сергей понять мог: не то, чтобы граф не доверял Константину, просто не желал рисковать важнейшей операцией, если тот случайно проговорится о ней в компании, скажем, Вильгельма. Семейные отношения — это, конечно, важно, особенно когда речь идёт о царствующих фамилиях (хотя, родство между этими двумя не такое уж и близкое), но и секретности забывать не стоит… — Мне доложили, командир «Дайо» и вам передал письмо от русских? — осведомился адмирал. Он был мрачен — неудивительно, продумал Ледьюк, при таких-то обстоятельствах… — У вас что же, нашёлся знакомый на одном из их кораблей? — Да, мой адмирал. Командир корвета «Рында» спас меня и остатки моих людей во время печального инцидента в Сайгоне. — Это когда вы проспали две новенькие канонерки? — язвительно осведомился флотоводец. Ледьюк скрипнул зубами — ну конечно, старый хрен, конечно, не упустил случая ткнуть его в носом в ту неудачу. Хорошо хоть он не знает об участии русского капитана в другом прискорбном инциденте, в заливе Таджура. Тогда Ледьюк, единственный из всех, сумел сохранить свой крейсер — но кого это сейчас волнует? Уж точно не этого кичливого недоумка с адмиральскими эполетами, который готов сложить свою пустую голову здесь, на краю света, под градом русских и германских снарядов — а заодно утянуть за собой на дно несколько сотен моряков, виновных только в том, что они служат под его началом. То-то он порвал послание принца Вильгельма в клочья, прочтя один-единственный раз… — Вы по-прежнему считаете, что нам не следует принимать бой? — спросил адмирал. Ледьюк сдержал вздох. — «Пожарскому» и в одиночку не составит особого труда справиться с нашей эскадрой. — сказал он. — А уж все вместе они нас попросту сожрут и не подавятся! Адмирал фыркнул — точь в точь недовольный кот, подумал Ледьюк. Вот и усы, даром, что седые, торчат по кошачьи, в стороны… — Вы не преувеличиваете? — Нисколько, мой адмирал. «Пожарский» хоть и спущен на воду ещё в шестидесятых, но это всё же броненосный крейсер — если брать по нашей или британской классификации. К тому же он прошёл модернизацию с заменой артиллерии на современные крупповские орудия, да и русский корвет с его броневой палубой и новейшими шестидюймовками — грозная сила. Чёрт возьми, его одного хватило бы, чтобы мы умылись кровью, а уж при поддержке «Адлера» и бурских лоханок… Если бы они стояли в бухте, а мы ещё могли бы что-нибудь придумать. Например, предпринять ночную атаку, пустив перед собой минные катера — но при свете дня, в эскадренном бою… — Вот вы и определили наши действия мсье! — адмирал высокомерно вздёрнул подбородок, отчего монокль, который он носил на прусский манер, выпал из глазницы и повис, раскачиваясь, на чёрном шнурке. — Сейчас же отправляйтесь на русский флагман. Говорите что угодно, но добейтесь отсрочки до завтрашнего утра — ваше знакомство с командиром русского корвета должно в этом помочь. А я пока подготовлю минные катера для ночной атаки. За катерами пойдут большие корабли — мы покажем и русским и немцам, что такое истинно галльский «élan vital»! И могу вас поздравить — вы возглавите атаку и первым нанесёте удар по неприятелю! «Да он окончательно спятил, — понял Ледьюк. — Когда в подобной манере рассуждает юный су-лейтенант в красных шароварах и синем кителе или расфуфыренный, наподобие наполеоновских кавалеристов, кирасир — это ещё можно понять. Но чтобы адмирал, плоть от плоти флота, который всегда был прибежищем здравого смысла… И убеждать адмирала его бесполезно — старик принял решение и от своего не отступится…» — Я вынужден потребовать письменное распоряжение. — твёрдо сказал он. — Поймите правильно, адмирал: выполнение вашего приказа может привести к большой войне с Россией и Германией, а я не хочу, чтобы по возвращении домой меня обвинили, что я сделал в ней первый выстрел! — Да вы, как я погляжу, оптимист, если рассчитываете остаться в живых! — ухмылка адмирала напоминала гримасу на обтянутом пергаментной кожей лице древней египетской мумии. — Ну, хорошо, будет вам бумага… Он сел к столу, едва не запутавшись при этом в ножнах палаша, и извлёк из ящика несессер с письменными принадлежностями. Достал из бювара лист очень белой шёлковой бумаги с вытесненным в углу гербом Третьей Республики, и принялся писать мелким бисерным почерком. Ледьюк подошёл ближе, делая вид, что читает, заглядывая адмиралу через плечо. Сцепленные руки он держал за спиной, и даже самый внимательный наблюдатель, случись он сейчас в капитанском салоне «Вольты», не разглядел бы, что он сжимал в обтянутых тонкой белой тканью перчаток пальцах. Адмирал дописал последнюю строку, перечитал написанное — раз, другой, — поставил замысловатую подпись. Промакнул текст бюварной бумагой, подул на него и повернулся к Ледьюку. — Держите вашу бумажку, капитан, раз уж вы настолько осторо… Договорить он не успел. Ледьюк выпростал правую ладонь из-за спины и ткнул зажатым в ладони предметом в грудь собеседника, точно напротив сердца. Выстрел прозвучал глухо, и он мог бы поручиться, что снаружи его никто не услышал — негромкий хлопок был поглощён сукном мундира, да и на палубе было шумно. Адмирал, так и не успевший понять, что произошло, дёрнулся и осел на кресло — глаза его, уже начавшие стекленеть, смотрели в лицо убийце. Ледьюк вложил похожий на замысловатой формы портсигар со стволом пистолет системы Дельвиня в ладонь мертвеца, сжал его пальцы, чтобы оружие не выпало. Снял перчатки, осмотрел — белый шёлк весь был в чёрных точках сгоревшего пороха, — и выбросил в открытый иллюминатор. И только после этого позвонил в колокольчик, вызывая вестового. К лежащей на столе бумаге с адмиральской подписью Ледьюк не прикоснулся. Формулировка «Действия капитана второго ранга Пьера-Жоржа Ледьюка, командира крейсера „Вольта“ полностью соответствуют моим распоряжениям и интересам Франции» вполне его устраивала — хотя и отдавала мелодрамой, напоминая письмо кардинала Ришелье из романа Дюма-отца. А может, мелькнула мысль, адмирал сделал это нарочно, в насмешку над чересчур осторожным подчинённым? Что ж, таком случае, последняя шутка бедняги Мио, удалась — хоть он сам и не успел об этом узнать… — Итак, мсье, с прискорбием вынужден сообщить, что наш командующий покончил с собой, не снеся тяжести решений, которые предстоит теперь принять нам. — Ледьюк указал на остывающее в кресле тело в мундире. На левой стороне груди красовалось отверстие с опалёнными дочерна краями, оставленное девятимиллиметровой пулей. — В соответствии с последним приказом адмирала и являясь командиром сильнейшего корабля, я принимаю командование эскадрой. И первое моё распоряжение будет таково: зачехлить все орудия и передать войскам на берегу приготовиться к амбаркации[1]. Мы возвращаемся домой. Что ж, подумал Ледьюк, когда дверь каюты закрылась за последним из посетителей — чем бы ни закончилась эта история, ему этого не простят. Даже если судьи неизбежного трибунала и поверят в самоубийство, его карьера во флоте на этом закончена. Не беда — ведь ничто не помешает продолжить её под другим флагом. Скажем, под перуанским –республика после победы в войне с Чили наращивает свой военный флот и перуанцы не откажутся от услуг опытного офицера. Тем более, что можно обратиться за протекцией к командиру «Рынды». Серж Казанкофф у перуанцев в фаворе, награждён их высшим орденом — он наверняка он не откажет давнему знакомому. В особенности — после того, как тот избавил всех от необходимости устраивать никому не нужную кровавую бойню, к которой только и могло привести ослиное упрямство покойного адмирала Миа… [1] (от франц. embarguement), посадка войск и погрузка снаряжения и техники на суда для доставки их морским путём к новому месту дислокации. ---------- Глава двадцать третья в которой на крейсере Её Величества «Карисфорт» играют ударную тревогу, кептен Гарри Стивенсон предвкушает повышение в чине, а его собеседник делится кое-какими секретами. Дзанн! Динги-белл! Дзанн! Динги-белл! Часто, медно забил судовой колокол, и люди на палубе крейсера — офицеры, кондукторы, матросы — повалились на палубу у орудий, возле люков, через которые подают наверх из погребов снаряды и зарядные картузы, на крыльях мостика. Прикрывали головы руками, выбирали места, поудобнее, втискивались между надстройками и хватались за что попало, вроде леерных стоек, канатов и рымов. Между лежащими ходили, переступая через тела, вахтенный офицер с боцманами — наклонялись, проверяли, всё ли сделано в соответствии с инструкцией. — Ударная тревога. — прокомментировал кептен Гарри Стивенсон. Он и ещё один офицер стояли на мостике и наблюдали за происходящим. — С тех пор, как таран стал общепризнанным приёмом морского боя, мы внесли дополнение в устав корабельной службы. Теперь этот сигнал подаётся перед столкновением, неважно, сам корабль наносит удар или готовится получить его от противника. Особенно важно это в низах, в машинном и котельном отделениях, на камбузе, в артиллерийских погребах. Там есть, где искалечиться всерьёз, если внезапно полетишь с ног. Его собеседник кивнул. Хоть он и был облачён в морской мундир с нашивками и погонами коммандера, что в Российском Императорском флоте соответствовало чину капитана второго ранга, он, по мнению командира крейсера, нуждался в подобных пояснениях. Дело в том, что служба этого джентльмена проходила не на палубах и в броневых казематах, а в кабинетах и за письменным столом. Хотя, случались и исключения — не далее, как два месяца назад этот самый коммандер с тремя спутниками неприметной наружности в штатском платье доставили на крейсер, человека с полотняным мешком на голове. Крейсер стоял в устье Темзы, ниже Дартфорда, и его командиру уже не раз случалось оказывать негласно услуги ведомству, которое представлял коммандер. В тот раз его попросили принять нежданных визитёров, предоставить им всё, что они потребуют — и, разумеется, не проявлять неуместного интереса к происходящему. Так и получилось. Визитёр попросил выделить им каюту, поставить возле неё караул и проследить, чтобы никто к каюте не приближался, пока они не закончат свои дела. На всё про всё гостям понадобилось часа четыре, после чего трое спутников коммандера вынесли четвёртого на руках, завёрнутым в кусок парусины, спустили в паровой катер и отчалили. Стивенсон не отказал себе в удовольствии проследить за катером в бинокль, и видел, как, отойдя на шесть кабельтовых свёрток выбросили за борт, причём он сразу же пошёл ко дну. Разумеется, лишних вопросов никто задавать не стал; лейтенант Райли, старший офицер «Карисфорта» (такое имя носил крейсер) настрого предупредил офицеров и матросов держать язык за зубами, посулив в противном случае крупные неприятности вплоть до военного суда. Сейчас крейсер стоял на бочке не родном для всякого британского моряка устье Темзы, а на рейде в виду Гибралтарской скалы, давным-давно ставшем привычным местом стоянки для кораблей и судов Королевского Флота. Гость из военно-морской разведки (именно этот департамент представлял коммандер) явился на борт всего несколько часов назад и заявил, что покинуть Гибралтар нужно не позже, чем в четыре часа пополуночи. Что ж, приказ есть приказ — «Карисфорт» готов выйти в море в любой момент, угольные ямы, провиантские и артиллерийские погреба полны, цистерны под завязку залиты свежей водой, и кептен Стивенсон решил использовать оставшееся время для учений. Ничем не занятый, праздный матрос — потенциальный преступник, и командир крейсера не упускал случая занять свою команду чем-нибудь полезным. Кроме крейсера, здесь, под Гибралтарской скалой, стояло ещё несколько кораблей, поскромнее. Все они готовились отправиться в Кейптаун — лордов Адмиралтейства беспокоила обозначившаяся в последнее время активность флотов иностранных держав у берегов Мадагаскара. Кептен собирался убедить гостя присоединиться к этой эскадре. Проигрыш по времени при этом будет незначителен, зато обеспечит скрытность; а когда эскадра окажется в водах гвинейского залива, «Карисфорт» покинет её и отправится предписанным секретным распоряжением курсом. Командир крейсера надеялся, что возражений у разведчика не будет — тогда до отхода эскадры у него будет ещё один день, который можно посвятить подготовке к предстоящему плаванию. Что-то подсказывало Стивенсону, что оно будет долгим. Впрочем, это не слишком его беспокоило. Гарри Стивенсон был уверен в своей команде, как и в своём корабле. Заложенный в 1878 году «Карисфорт» относился к последней серии парусно-паровых корветов, построенных для Королевского Флота, и после недавней войны был переквалифицирован в класс бронепалубных крейсеров. Новоиспечённый крейсер имел две тысячи триста семьдесят стандартных тонн водоизмещения, карапасную, выпуклую на манер черепахового панциря полуторадюймовую стальную палубу и был вооружён парой новейших армстронговских орудий калибра сто семьдесят восемь миллиметров в дополнение к двенадцати шестидюймовкам Армстронга. В оснащение крейсера входили пара подводных аппаратов для пуска самодвижущихся мин Уайтхеда, а так же новейшие электрические прожектора; горизонтальная машина типа «компаунд», питавшаяся от шести паровых котлов выдавала на вал до двух тысяч шестисот индикаторных сил, и это обеспечивало «Карисфорту» тринадцатиузловой парадный ход. На десяти же экономических узлах он способен был совершить без пополнения угольных ям переход в шесть тысяч миль, а полное парусное вооружение позволяло при необходимости увеличить этот показатель чуть ли не вдвое. Кроме самого «Карисфорта», в серию входило ещё пять крейсеров. Один из них, «Клеопатра», разделил участь эскадры Специальной Службы покойного адмирала Купера Ки, нашедшей бесславный конец в серо-свинцовых водах Финского залива. К его близнецам судьба оказалась благосклоннее — они и по сей день несли службу в Королевском флоте, а родоначальник серии, «Комюс» даже отличился, потопив в Аденском заливе русский клипер «Джигит». Что до самого «Карисфорта», то на его долю выпало плавание в составе отдельной эскадры, которая, помимо прочего, должна была обучать молодого принца Георга морскому делу. Тогда крейсер под командой Гарри Стивенсона, только что получившего это назначение, вышел из Ширнесса в октябре 1880 года, на Фолклендские острова, затем в Кейптаун и далее в Австралию, Японию, Сингапур, и снова в Кейптаун, для того, чтобы, посетив остров Святой Елены и Гибралтар, вернуться в Англию. После этого похода Стивенсон и стал регулярно выполнять негласные поручения военно-морской разведки. Он не жаловался — сотрудничество в могущественной секретной службой благотворно сказывалось на карьере. Что до нового задания, то кептен не предвидел тут особых сложностей. Дойти до Гвинейского залива и вернуться обратно — для превосходного корабля с опытной командой это не сложнее, чем обитателю Дувра или Ливерпуля сходить в соседнюю лавку за табаком. Несколько смущала цель операции, о которой поведал гость. Перехватить в море бельгийское торговое судно и снять с него Ричарда Бёртона, знаменитого путешественника, писателя, авантюриста и автора скандально известных книг — узнав об этом, Стивенсон был изрядно озадачен. Королевство Бельгия с момента его образования в 1830-м году сохраняло наилучшие отношения с Англией, второй сын их короля Альберт Саксен-Кобург-Готский, супруг королевы Виктории, отец её девяти детей, сохранял положение принца-консорта до самой своей кончины в 1861-м году. Задерживать в открытом море судно под бельгийским флагом угрожая оружием, вот так, без видимого повода — слишком уж это смахивало на пиратство! Но когда гость сообщил (сопроводив рассказ строжайшим предупреждением о неразглашении), что Бёртон был когда-то тайным агентом, но предал Британскую Империю, пойдя на сотрудничество с её злейшим врагом, Россией — всё стало на свои места. 'Помните того типа, для допроса которого вы выделяли каюту? — говорил гость. — Через него мы вышли на след тайной операции, которую Бёртон проводит по наущению русских, и теперь, пусть и с некоторым опозданием, имеем шанс перехватить и обезвредить предателя. И, раз уж эта история до некоторой степени началась на вашем крейсере — ведь мы именно тогда получили первые, самые важные сведения! — то будет логично, если и закончится она тоже здесь. А мы уж проследим, чтобы вас не обошли в чинах! В этом кептен Стивенсон не сомневался — военно-морская разведка, хоть и подкидывала порой головоломные задания, но всегда выполняла свои обещания. Звание кептена, когда его однокашникам по дартмурскому Королевскому Военно-морскому колледжу в Дартмуре ещё долго придётся довольствоваться чинами поскромнее — неплохо для вполне рядового на первый взгляд, похода! — Надеюсь, мне не придётся участвовать в допросе? — неприязненно осведомился Стивенсон. — Вы этот раз не взяли с собой своих громил, справитесь ли? Они стояли на шканцах, возле кормовой девятидюймовки. Лишних ушей тут не было — матросы, увидев его Стивенсона и его собеседника, делали крюк, огибая опасную парочку по противоположному борту. Прошли сутки с того момента, как эскадра покинула Гибралтар. Слева, в туманной дымке лежали берега Африки; ветер задувал попутный, и с флагманского корабля скомандовали ставить паруса. Командир «Карисфорта», не видел особого смысла в подобной экономии угля — вскоре предстояла стоянка на Тенерифе, на Островах Зелёного мыса для бункеровки. Но приказ есть приказ, и белая громада парусов сменила стелющийся над водой чёрный дым. — Обещаю избавить вас от этой малоприятной обязанности. — ответил разведчик. — Будет достаточно, если вы выделите парочку парней покрепче, из числа тех, что не станут задавать вопросы. Бёртон, насколько мне известно, очень силён, и. вдобавок, владеет какими-то хитрыми приёмами боя, которым обучился на Востоке. — Слышал я про эти штучки, и в Японии, и в Китае. — проворчал Стивенсон. — Даже видеть приходилось, в бродячем цирке, в Шанхае. Ну, ничего, у чифа[1] Хоскинса кулаки размером с дыню, а пальцы — что твои железные прутья. Не завидую вашему подопечному, если тот вздумает дёргаться! На самом деле кептен испытал немалое облегчение — меньше всего ему хотелось самому принимать участие в возне с человеком, которого предстояло снять с бельгийского парохода. Секретная миссия дело, конечно, важное, но всему есть предел. Негоже превращать морского офицера — настоящего, а не того, кто напялил мундир для прикрытия своих сомнительных делишек, — в полицейского, а то и в тюремщика! Но вслух Стивенсон, разумеется этого не сказал, а задал вопрос, не дававший ему покоя с того самого дня, как гость поднялся на борт вверенного ему корабля. — Я понимаю, что ваше ведомство специализируется на чужих тайнах, однако… если не секрет — как вы сумели узнать, где мы сможем перехватить вашего… хм… клиента? А заодно — что он воспользуется таким, прямо скажем, экзотическим видом транспорта? Воля ваша, но поиски в самом сердце Африки, приуроченный к ним перелёт, о котором твердят все европейские газеты — не слишком ли сложно? — Задайте этот вопрос Бёртону, когда он окажется у нас на борту. — собеседник Стивенсона тонко улыбнулся. — Дело в том, что мы вычислили всю эту схему буквально в последний момент, и едва успели принять необходимые меры. После того допроса, — кивок в сторону надстройки, — мы выяснили, что русские друзья Бёртона сумели завладеть документами, которые он спрятал в своём доме, в Бирмингеме. Казалось бы — всё было потеряно, единственная ниточка оборвалась, до самого Бёртона добраться не представляется возможным, но… Последовала недолгая пауза. Кептен терпеливо ждал продолжения. — Я предположил, — снова заговорил коммандер, — что этот джентльмен, будучи прожжённым авантюристом мог предусмотреть подобное развитие события и сохранить копию бумаг. Мы под увеличительным стеклом изучили несколько лет, проведённые им в Англии, просеяли как песок, минута за минутой — и добились-таки успеха! Оказалось, что несколько лет назад Бёртон приобрёл домик на юге Шотландии, в округе Саут-Эршир, но побывал там всего дважды — один раз, когда оформлял купчую, а второй незадолго до исчезновения из Англии. Мы перерыли здание сверху донизу, разобрали по дощечкам мебель, перекопали погреб и палисадник — и нашли-таки, что искали! Новая пауза, и снова без видимой реакции собеседника. Стивенсон, которого сослуживцы считали не слишком сдержанным, умел, если надо, проявить терпение. Сейчас был как раз такой случай. — Но этого, как выяснилось, было недостаточно. — со вздохом заговорил коммандер. — Бёртон, прожжённый хитрец и опытный, матёрый шпион, зашифровал свои записи сложным, лично им разработанным кодом, о который сломали зубы наши криптографы — а они, поверьте, лучшие в своём деле. После месяца бесплодных усилий им удалось выяснить, что шифр это использует в качестве ключа какой-то текст, а, следовательно, принципиально не поддаётся расшифровке. И снова пауза — для того, чтобы дать собеседнику переварить услышанное. Стивенсон и на этот раз отделался многозначительным кивком. Всё, связанное с искусством криптографии было для него сродни магии, доступной лишь избранным, к числу которых он себя не относил. — Сэра Ричарда подвело его собственное тщеславие. — продолжил разведчик. — На полях дневника нашлась незашифрованная надпись, сделанная на санскрите, и один из наших сотрудников предположил, что и текст, служащий ключом к документу, так же составлен на этом языке. Бёртон, как вам, должно быть известно, полиглот и знаток древних наречий, так что нам осталось только перелопатить обе его библиотеки — основную, которую он собирал долгие годы и хранил в своём доме в Бирмингеме, и маленькую, всего в пару десятков томов, найденную в Саут-Эршире. И тут нам улыбнулась удача: Бёртон, выбирая ключ для шифра, использовал старинный индуистский манускрипт, переведённый им в своё время на английский, копия которого имелась в обеих библиотеках! — Держать ключ к шифру рядом с зашифрованным документом? — Стивенсон озадаченно хмыкнул. — Вы, кажется, называли этого джентльмена опытным шпионом? Сдаётся, вы ему польстили… — Как я уже говорил, всё дело в тщеславии. Вернее сказать, в глубочайшем презрении, которое он испытывает ко всем, чьи знания и интеллект уступают его собственным. Бёртон попросту допустить не мог, что кто-то сумеет разобраться в столь искусно составленной головоломке! — И ошибся. — пробормотал кептен. — Скажу одно: вам повезло, что ваш визави, несмотря на весь свой интеллект, оказался таким высокомерным ослом! Коммандер кивнул, соглашаясь с оценкой. — Остальное было делом техники. Криптографам понадобилась ещё неделя чтобы всё прочесть… Трижды звякнул колокол — три склянки, половина второго пополудни. Гость подождал, когда Стивенсон примет рапорт у подошедшего вахтенного офицера, и заговорил снова. — Я, кажется, сказал, что в руки к нам попала копия записей? Так вот, выяснилось, что это не совсем так. Часть текста дублировала тот, что достался русским, но примерно треть была оригинальной, существующей в единственном экземпляре. И далеко не случайность то, что Бёртон передал своим новым друзьям неполный текст. Чем это в итоге обернулось — или ещё обернётся, ведь история далека от завершения! — пока неясно. Теперь мы располагаем полным текстом записей Бёртона, и совершенно точно знаем, ради чего он пустился в эту авантюру. — И ради чего же? — спросил Стивенсон. Он не собирался этого говорить — очевидно было, что от него именно этого и ждут, — но не удержался. Почему? Он и сам не знал. — Скажите, кептен, вы крепко стоите на ногах? — без тени усмешки осведомился разведчик. — Если нет, то советую ухватиться за леер. Поверьте, вам это понадобится. И заговорил, прежде чем моряк успел возмутиться. «Чёрт возьми, а ведь он прав! После такого не всякий устоит на ногах, будь то самый опытный марсофлот… — ошарашенно подумал Стивенсон. — Это как мешком по голове — тяжёлым таким, битком набитым кусками сырых канатов, да ещё и с размаху, чтобы дух вон…» На рассказ потребовалось минут пять, и за всё это время кептен ни разу не перебил собеседника, ловя каждое слово и чувствуя, как всё ниже отвисает челюсть, а спина покрывается холодным потом. Не веря, не желая верить, боясь поверить, что слышит именно то… что слышит. — В бумагах Бёртона подробно описано, как он добрался до тайной долины. — говорил коммандер. — Говорится там и об обычаях боророро, которые почти все вытекают из поразительного факта их бессмертия. Есть там и о том, как Бёртон спланировал и осуществил побег. Известно, что члены племени принимают примерно по половине унции эликсира за раз; упоминается, что одного-единственного раза довольно, чтобы избавить организм от любых имеющихся на момент приёма болезней, однако для того, чтобы полностью предотвратить старение, надо принимать эликсир регулярно, раз в три-четыре года. Одного там, к сожалению, нет — описания источника эликсира. Не вызывает сомнений, что Бёртон о нём, знает, и полагает, что сумеет с помощью русских спутников завладеть им, для чего, собственно, и затеяна экспедиция. Однако описать таинственный Грааль — мы называем его так, для удобства, к легендарной чаше с кровью Христа он не имеет никакого отношения — Бёртон не рискнул даже в зашифрованных дневниках. — Чаша Грааля — и не в руках рыцарей Круглого Стола, не у королей-священников из германских легенд, и даже не у проклятых всеми тамплиеров — у чернокожих дикарей, не способных слова произнести по-человечески… — пробормотал Стивенсон. Разведчик не забыл упомянуть о языковых особенностях обитателей загадочной долины, детально описанных Бёртоном. — Воистину, мир встал с ног на голову! Но я вот чего не пойму: откуда такая нерешительность, сэр? Вы, ваш департамент, послали один корабль наперехват экспедиции, чтобы завладеть находкой… Тысяча чертей, да в прежние времена отправили бы броненосную армаду! А то и вовсе послали по следам Бёртона десяток тысяч солдат при пушках и силой взяли бы и долину и всё, что в ней находится, включая этот источник, чем бы он не оказался! — Вот именно, в прежние! — улыбка коммандера на этот раз вышла кривоватой. — Мне крайне неприятно напоминать об этом, но с тех пор Британская Империя растеряла позиции и в Египте, и в Судане, и вообще в мире. Это раньше мы могли послать экспедиционный корпус генерала Гордона, чтобы напомнить туземцам о страхе Божием — но теперь наши возможности в Африке ограничены. Но даже будь в нашем распоряжении войска, способные добраться до цели — не уверен, что одобрил бы такое решение. А вдруг дикари предпочтут уничтожить источник эликсира бессмертия, только бы не отдавать его чужакам? — Пожалуй, тут я соглашусь. — подумав, кивнул Стивенсон. — Такие вещи лучше проворачивать тихо, без лишнего шума. — Вот именно! Я вообще предпочёл бы, чтобы об этом знало как можно меньше народу. Но, увы, сведения о находке Бёртона дошли до самого верха, — он многозначительно ткнул пальцем в небо, — и оттуда поступил приказ действовать, не останавливаясь ни перед чем. — И там, — кептен повторил жест собеседника, — вот так, сразу поверили? — А что вас удивляет? Люди, в сущности, одинаковы, что во дворце, что в хлеву — они охотно верят в то, во что им верить хочется. — Всё ясно. — Стивенсон понимающе ухмыльнулся. — Виндзорская вдовушка не хочет последовать за супругом? Что ж, её можно понять — в особенности, после смерти младшего сына, принца Леопольда… — Вы говорите о королеве Британии… — голос гостя построжел. — Прошу вас проявить больше уважения. Хотя по сути всё верно. Но дело, разумеется, не только в бессмертии для королевы и членов её семьи — заполучив это волшебное средство, Британия сможет создать касту бессмертных правителей, воинов, учёных, которые рано или поздно — причём, скорее рано, чем поздно! — станут повелителями мира. Вспомните, сколько раз случалось, когда на смену великим правителям приходили ничтожества — и пускали по ветру все ими созданное, завоёванное, построенное! Но если наша миссия увенчается успехом, то это прекратится навсегда. И вы, мой друг, можете рассчитывать на место в новой, по-настоящему бессмертной и всемогущей аристократии! И не аристократии даже — расе, да, вот именно расе подлинных сверхчеловеков! Потому, между прочим, я и рассказываю вам всё в таких подробностях — если со мной что-нибудь случится, вы должны будете довести дело до конца! Да он верит в каждое слово, понял Стивенсон. Как только что было сказано — люди верят в то, во что им верить хочется… Ещё бы, такой соблазн! Тут бы любой поверил… — Даже и не знаю, что вам сказать. — пробормотал он. Предупреждения о возложенной на него самого ответственности кептен будто и не заметил. — Звучит, конечно, захватывающе, и я понимаю тех, кого увлекла подобная перспектива. Но…. Вам не приходило в голову, что всё это нарушает замысел Божий? Коммандер поморщился. — Бросьте, что за вздор? Что христианские теологи, что католические, что приверженцы англиканской церкви, даже греческие ортодоксы, сходятся в одном: всё, что существует в этом мире создано Богом. А значит — может быть обращено человеком к своей пользе тем методом, который он, человек сочтёт наилучшим. А разве не это мы предлагаем сделать? Да, когда-нибудь бессмертие станет достоянием всех жителей нашей планеты, но прежде, чем это случится, надо подготовить для этого и сам мир, и его обитателей. — Этим и займётся новая раса сверхлюдей? — Именно так, друг мой, именно так. Так что готовьтесь — наша миссия всего лишь первый шаг по дороге длиной, может быть, в тысячи лет — и если будет на то воля Создателя, мы с вами пройдём её от начала и до конца! Некоторое время оба молчали. — Если можно, ещё вопрос. — сказал кептен. — Как вы сумели заранее узнать о том, что экспедиция Греве на аэростате должна подобрать Бёртона и его добычу? — А мы и не сумели. — усмехнулся собеседник. — Их судно обеспечения, «Луиза Мария», та самая, которую нам предстоит перехватить, по пути из Занзибара зашла в Кейптаун, чтобы пополнить запасы. Ну и… всегда ведь можно найти кого-нибудь, кто любит деньги? А дальше — спасибо телеграфу, мы успели спланировать операцию и обратиться к вам! Стивенсон покачал головой. — Действительно, всё просто. Военно-морская разведка её Величества по-прежнему на высоте. Остался пустяк — отыскать эту посудину в открытом океане и довести дело до конца. — Не сомневаюсь, вы с этим справитесь, кептен. — ответил разведчик. — А сейчас — не попросить ли буфетчика сварить грог? Что-то зябко, даже не верится, что мы в субтропиках! [1]Chief Petty Officer — унтер-офицерское звание в Королевском Флоте, соответствующее главстаршине. ---------- Глава двадцать четвертая в которой Остелецкий встречается с оборотнем, его спутник предлагает пустить в ход динамит, а ротмистр Кухарев отвечает на вопросы. Бёртон подкинул на ладони несколько шариков, каждый размером с крупную горошину. Из-под покрывавшего их слоя крови проглядывал ярко-белый металл. — Серебро? Вы всё же последовали моему совету? Любопытно, когда и каким образом? — В деревне азанте. — отозвался Остелецкий. Он был мрачен и постоянно озирался по сторонам. — Один из зятьёв старины Богани делает побрякушки из меди — льёт бусины, тянет проволоку, мастерит из неё браслеты, серьги, ожерелья. Я отнёс ему портсигар, и он перелил его на картечь. Хватило, правда, всего на четыре патрона… — К бабке не ходи, как говорят у вас в России, не меньше трети металла мошенник попросту спёр. — ухмыльнулся англичанин. — Негры, что поделать — мелкое воровство у них в крови. Значит, у вас осталось ещё два патрона? — Да, только два. — подтвердил Вениамин. — Хотя можно снарядить ещё вот этим… Он кивнул на шарики. — Разумно. — Бёртон протянул Остелецкому кинжал. — Валяйте, выковыривайте, а с меня довольно. Говорите, стреляли в упор? — Шагов с пяти, в грудь. Она у него… то есть у той твари широченная, ни одна картечина не должна была пропасть даром… — Широченная говорите? — англичанин потыкал труп носком башмака. Убитый не отличался ни ростом, ни богатырской статью — наоборот, был почти карликом, вроде тех, чьи костяки устилалипогребальную поляну. — Он кинулся на меня из кустов, но споткнулся о сук. — сказал Вениамин. — Согласитесь, это странно — мохнатое лесное чудовище вроде гигантский обезьяны — и такое неуклюжее! Это подарило мне пару секунд, чтобы сбросить с плеча двустволку и выстрелить навскидку, из обоих стволов. Повторяю — я уверен, что ни одна картечина не пролетела мимо, однако, жуткая тварь взвыла, развернулась и кинулась прочь. Ну а потом подошли вы… — … и не позволил вам пуститься в погоню. — закончил Бёртон. — Иначе я рассматривал сейчас два трупа, причём один — голый, в татуировках, а второй в нормальном европейском, хотя и изодранном в клочья, платье. — Изодранном? — Остелецкий недоумённо оглядел себя. — Вроде, всё цело… — Это сейчас цело, а вот если бы вы нарвались на его приятелей… — Да, это запросто… — Вениамин наклонился, осматривая открытый рот убитого. — С такими-то клыками… чисто волчьи! — Да и когти не хуже. — согласился спутник. — Это, чтобы вы знали, один из изгоев, своего рода жертва эликсира вечной жизни. Видите ли, на одного из примерно полусотни это магическое средство оказывает странное действие — они тоже становятся бессмертными, но превращаются во что-то вроде вервольфов, оборотней из европейских легенд. Днём это обычные люди, а ночью становятся жуткими тварями — и в таком состоянии нападают на всё, что встретится на пути, включая и сородичей. Ну, боророро не желая проливать кровь членов племени, изгоняют их из своей долины. Несчастные, как правило, не уходят далеко, остаются жить на узкой полосе сухой земли между болотами и скалами. — Так значит…. — Вениамин снова заозирался. Стволы ружья неотступно следовали за направлением взгляда. — … значит, таких, как он, тут много? Вы же говорили, что изгои тоже не умирают? — Зато охотно убивают и пожирают друг друга. Если бы не это обстоятельство, то они бы здесь кишмя кишели. А самим боророро это на пользу — изгои-оборотни отбили у всех соседей охоту приближаться к долине. Вениамина передёрнуло. — Мерзость какая… — а человеком он стал уже после смерти? Бёртон пожал плечами. — Боророро считают, что раны у изгоев заживают почти моментально, и чтобы убить себе подобного, они вынуждены буквально разорвать жертву в клочья. Рискну предположить, что серебро как-то помешало неестественно быстрой свёртываемости крови чудовища, а когда кровопотеря стала слишком большой — перекинулось обратно в человека, который и умер от смертельных ран. Остелецкий нахмурился. — Почему вы не рассказали мне об оборотнях, предпочтя невнятные намёки? Призраки какие-то, туман… — Зачем пугать вас раньше времени? — англичанин осклабился. — Тем более, что я тоже принял меры. Он продемонстрировал собеседнику горсть револьверных патронов и. Вениамин пригляделся — тупые кончики пуль были белыми, из чистого серебра. — Что до призраков — то я бы на вашем месте не расслаблялся. - There are more things in heaven and earth, Horatio, Than are dreamt of in your philosophy. — процитировал он. - Есть многое на свете друг Горацио, Что и не снилось нашим мудрецам. — повторил Остелецкий по-русски[1]. — Кстати, сэр Ричард, один из пятидесяти — это не так уж мало. Вы это собираетесь предложить людям вместе с рецептом бессмертия двухпроцентный шанс превратиться в кровожадного монстра? По-моему, это ничуть не лучше смерти! - Это личный выбор каждого. –англичанин пожал плечами. — Лично я не стану колебаться ни секунды. Обращение такого вот «изгоя» как вы изволили заметить, сродни смерти, а нам, людям, так и так умирать. Так есть ли смысл бояться? Вениамин хотел возразить, что смерть плотской оболочки далеко не то же самое, чем перспектива погубить бессмертную душу — ничем другим с точки зрения христианина, подобное «обращение» закончиться не может. Но не стал — всё равно не поймут. Не этот собеседник, во всяком случае… — Так… — Бёртон огляделся. — Кажется, это здесь. Вон та красноватая скала, как напротив неё мне надели на голову мешок. Он был сплетён из чего-то типа лыка, и немилосердно царапал кожу… Остелецкий покосился на спутника. Н-да, такую кожу, как на его физиономии — выдубленную ветрами и солнцем, покрытую глубокими уродливыми шрамами — просто так и не поцарапаешь… — Тут дальше тупик. — сказал он. — завал, причём свежий, между камнями не успела набиться земля. Я бы сказал, это случилось не больше года назад — камнепад сошёл с верхушки утёса и наглухо перекрыл проход. Да и что тут перекрывать, футов тридцати и то не будет… Действительно, в узком ущелье ширины было шагов десять. Они с самого утра бродили по каменному лабиринту. Кое-где скалы едва ли не смыкались над головами, кустарники, густо облепившие скальные полки, закрывали небо. Казалось, что они углубились в толщу скал, и солнечный свет вот-вот перестанет пробиваться сверху. Пару раз Вениамин даже предложил остановиться и наготовить факелов, потратив на это пару рубашек и пальмовое масло из имеющейся в вещмешке жестяной баклажки, но Бёртон заявлял, что это ни к чему. Вскоре, сказал он, стены ущелья раздвинутся, света будет достаточно. И вот — такой сюрприз! — Я точно помню, что здесь был проход! — повторил англичанин. — Вы правы, наверное, его завалило. И основательно-то как, поверху не перебраться… Вениамин ухватился за острые края камней и сделал попытку подтянуться — камни заскрипели, поползли под его весом. — Да, тут запросто сверзишься, шею свернёшь… — сделал он вывод. — Придётся либо рисковать, либо возвращаться, искать обходной путь. — Не хотелось бы… — Бёртон критически обозрел препятствие. — Есть другой способ, тоже, правда, рискованный… Он стащил с плеч вещмешок и вытащил пару картонных цилиндров, длиной в восемь и толщиной в полтора дюйма каждый. На жёлтых боках различалась надпись: «NOBELS EXSTRADYNAMIT». — Динамит! — определил Остелецкий. — Усиленный состав, производится с прошлого года на фабрике Нобеля в Швеции! Где раздобыли — не секрет? Ответом стала привычно искажённая шрамом ухмылка. — В Александрии можно много чего раздобыть, если знать, к кому обращаться. — Но мы с ротмистром ни на минуту с вас глаз не спускали! — Значит, спускали. Вениамин взял динамитную шашку, повертел в руках. — А запалы? — Здесь. — Бёртон похлопал ладонью по боку вещмешка. — Ну что, попробуем? — А не обвалится? — Остелецкий опасливо оглядел нависающие над ущельем скалы. — Рванём, не подумав — ещё сильнее завалим… — Тогда пойдём искать обходной путь. Чем мы рискуем, в конце концов? Зажжём шнур и отойдём… — Ладно, убедили. — Остелецкий вернул шашку владельцу и стащил с плеч свой ранец. — Давайте-ка поищем, куда их заложить… — Её. Я могу потратить только одну, вторая нам ещё понадобится. Вениамин удивлённо посмотрел на спутника. — Понадобится? Это ещё зачем? — Помните, я рассказывал о своём бегстве от боророро? — По руслу подземной реки? Да, было что-то такое… — Я подумал, что дикари могли догадаться, как я покинул их долину, и принять меры, чтобы такого больше не повторилось. Например — перекрыли русло вбитыми в дно кольями из железного дерева, его много в долине. — Собираетесь взрывать препятствие динамитом? — догадался Остелецкий. Англичанин кивнул. — Прицепить шашку к надутому воздухом бурдюку, поджечь запальный шнур и пустить по течению подземного потока. В решётке бурдюк застрянет, а когда шнур догорит — взрыв расчистит нам путь. — Если только не завалит подземное русло… — проворчал Вениамин. — Вы, помнится, говорили, что не собираетесь возвращаться тем же путём? — Да, я рассчитываю на вашего друга барона Греве с его аэростатом. — согласился англичанин. — Но мало ли как оно обернётся? Лучше заранее подготовиться к любым неожиданностям. За спиной раздался лёгкий шорох, путники обернулись — и замерли, боясь пошевелиться. Перед ними стояли четверо. Голые, даже без обычных для аборигенов Африки набедренных повязок, с кожей, сплошь покрытой замысловатыми татуировками, они были чрезвычайно низкорослыми — самый высокий не доставал Вениамину до диафрагмы, словно мальчик десяти-двенадцати лет от роду. Лук, который он держал натянутым, тоже походил на игрушку, сделанную из прутьев орешника, и только плоский, бурый, с жёлтыми прожилками наконечник остро поблёскивал зазубренными кромками. — Кремень… — отрешённо подумал Вениамин, видевший такие же в московском Манеже. Дело было давно, в апреле семьдесят девятого. Война только закончилась и он, получив месячный отпуск, отправился в гости к своей московской тётушке — и случайно заглянул на проходившую в Белокаменной Антропологическую выставку… Он помотал головой. Какие ещё, выставки, какие тётушки? Нашёл время… Владелец лука смешно наклонил голову к плечу и издал совершенно птичью трель –переливчатую, со странными, рассыпчатыми щелчками — и Остелецкий, наконец, сообразил, кто перед ними. — Боророро? — шёпотом спросил он у англичанина. Тот едва заметно качнул головой. — Они самые, кто ж ещё? Похоже, друг мой, обходную дорогу искать не придётся. Снимайте с плеча ружьё — только медленно, если не хотите получить стрелу в кишки! — и садитесь на землю. Попробуем с ним поговорить. И, опустив на землю карабин, он осторожно, двумя пальцами, потянул из нагрудного кармана шнурок с привязанной к ней костяной трубкой. — Дмитрий Афанасьич, душа моя, как я рад вас видеть! — Греве обнял ротмистра. — Не поверите — так и думал, что Венечка вас собой потащит! — Что же, Вениамин Палыч вас не предупредил? — удивился Кухарев. Говорить приходилось, судорожно глотая воздух — объятия у барона были медвежьи. — Ну, вы же его знаете! — Греве усмехнулся. — Когда доходит до секретных дел — слова лишнего не скажет… Ротмистр осторожно высвободился и привалился к плетёному борту гондолы. Подъём по раскачивающейся верёвочной лестнице с карабином, который при каждом рывке нещадно колотил по спине, совершенно его вымотал — но иного способа попасть на «Капитан Немо» не было. Деревья окуме, возвышающиеся над верхушкой холма подобно шпилям католического собора, не позволили спуститься ниже девяноста футов, и пришлось карабкаться наверх, борясь с нещадной болтанкой — ночь выдалась ветреной, и Матвей вынужден был поднять обороты, чтобы удержать воздушный корабль на одном месте. — Нет, о вас он меня не предупреждал. — продолжал Греве.- Сообщил, что нужно будет взять на борт двух человек с поклажей, а кого именно — не уточнил. Вы и груз — а где ваш спутник? Внизу оставили? — Да, отказался лезть наверх. — кивнул Кухарев. — Мбили — это негр, суахеле, был нашим проводником — вообще хотел удрать, как увидал, что за чудо-юдо с небес спускается, да только корысть удержала. Я ему обещал подарить на прощанье винтовку, вот он и вытерпел. Трясся от страха, аж зубы стучали — но ждал… — Негритянцы — они такие! — хохотнул Осадчий. — Ради бусины стеклянной удавятся, но стоит припугнуть — драпают, аж пятки сверкают! И вороваты, похлеще цыган… — Ну, тем лучше, меньше тащить с собой. — Греве пропустил реплику унтера мимо ушей. — А то мы что-то стали газ терять, того гляди, не дотянем до побережья… Он не кривил душой — трое суток назад Матвей, улучив момент, когда их с бароном никто не мог слышать, сообщил, что в баллонах, вероятно, открылась течь. С тех пор пришлось избавиться от большей части балласта, а когда корабль примет на борт новых пассажиров — как бы не пришлось выбрасывать за борт всё, без чего они смогут обойтись. После происшествия со стаей обезьян, воздухоплавателям везло. Удалось поймать попутный поток на высоте около трёх тысяч футов, и преодолеть с ним больше полутора тысяч миль по прямой. Но на этом везение закончилось: несколько дней подряд они описывали огромные круги, до боли вглядываясь в ночную тьму — не взлетит ли над горизонтом сигнальная ракета? И когда это наконец произошло, топлива почти не осталось. Остатки угля сожгли двое суток назад, оставались только чурки, и пополнять их запас придётся с оглядкой — лишний вес, будь он неладен, дирижабль и так едва-едва набирает высоту… — Наших забрать-то успеем? — забеспокоился ротмистр. — Им самим из долины этой не выбраться… — Заберём, куда мы денемся! Для того сюда и летели. Лишь бы не пришлось слишком долго ждать сигнала от Остелецкого — если это затянется ещё хотя бы на три-четыре ночи, то я уж и не знаю… Вы можете уточнить, откуда их надо будет забрать? — Попробую. — Кухарев извлёк из-за отворота куртки мятый листок. — Подробной карты у нас, сами понимаете, не было — откуда ей взяться, карте-то? Спасибо англичанину, набросал схему долины, а то уж и не знаю, как мы стали бы их там искать! — Схема так схема. — покладисто согласился Греве. — Нам бы только направление засечь, а там уж зависнем будем пускать ракеты — ну и ждать ответные. Сколько их у Вениамина с собой? Ротмистр ненадолго задумался. — Полдюжины точно взяли, а может, и штук восемь. И вот ещё что: Бёртон говорил, там скала есть приметная, с двумя верхушками, Вениамин Палыч её примерное положение на схеме обозначил… Кухарев ткнул карандашом в листок, где было изображено нечто вроде перевёрнутого коренного зуба. — Вот оттуда и надо наших забирать. Они тоже будут высматривать ваши ракеты, аак заметят — дадут ответные. И тут уж вся надежда на скорость: пока дикари поймут, что к чему, пока на скалу вскарабкаются, вы их и заберёте. Барон похлопал его по плечу. — Заберём, никак нельзя не забрать! Вы, Дмитрий Афанасьич, отдыхайте, а мы прикинем, как маршрут выстроить. Ветра тут устойчивые, дуют в одном направлении — займём позицию так, чтобы нас к цели снесло ветром, без лишнего шума. Заодно и топливо сэкономим, оно нам ещё понадобится… И он вместе с Матвеем склонился над листком, скупо освещённым масляной лампой. [1] Перевод Н. Полевого, 1837 г. ---------- Глава двадцать пятая в которой путешественники беседуют об обычаях племени Боро-Роро, а Вениамин Остелецкий собирается лезть на дерево. — А я-то думал, вы пошутили насчёт мешка на голове! — пробурчал под нос Остелецкий. Тот, которому были адресованы эти слова, их не услышал. А если и услышал — то ответить не счёл нужным. Да и что тут отвечать? Сухие полоски, из которых было сплетен мешок, кололи щёки, щекотали нос, царапали уши, верёвка, стягивающая края мешка на шее, немилосердно драли кожу так, что он забывал даже о другой верёвке, которой были замотаны запястья. Но хуже всего была пыль — из-за неё Вениамин едва сдерживался от оглушительных чихов. Зачем? Он и сам не знал. Может, не хотел выглядеть глупо в глазах чирикающих по-птичьи пигмеев? Вздор — что за дело ему, образованному европейцу, до мнения каких-то дикарей, которые и говорить-то по-человечески не способны? Стоп, одёрнул он себя, это никуда не годится. Оставим такие мысли Бёртону, русскому офицеру они не подобают. Ну низкорослые, ну говоря так-то по особенному, ну ходят с голыми афедронами — так и что с того? Люди же, создания божьи… только вот натянули, поганцы, мешки на головы гостям… Ап-чхи! Апчхи! Ап-чхи! Всё-таки не выдержал! Ну и чёрт с ними, как-нибудь переживут… Маленькие, но крепкие и жёсткие, как старые древесные корни пальцы вцепились ему в локти и бесцеремонно вздёрнули на ноги. Одновременно кто-то, стоящий у Вениамина за спиной, распустил верёвку, стягивающую запястья, а заодно и стащил с головы мешок. Вениамин отреагировал на это ещё одним пушечным чихом, добавил слова, вполне подходящие для написания на заборе, и принялся озираться по сторонам. Рядом англичанин, которого тоже избавили от малоприятного украшения, растирал кисти рук — похоже, те, кто его пленил, затянули путы покрепче. То-то же, злорадно подумал Вениамин, чуют природного врага. И тут же устыдился этой мысли — сам-то он чем лучше? Явился, чтобы ограбить мирных людей, так теперь и не жалуйся… Местность вокруг сильно изменилась. Не было больше ни каменистых осыпей, ни нависающих над головой утёсов, ни отвесных стен, стискивающих незваных гостей в узостях ущелий. Скальная гряда, окаймляющая долину боророро, осталась позади — ага, догадался он, потому-то аборигены и сняли с их голов мешки, больше не считают нужным что-то от них скрывать. Или притомились поддерживать пленников (каждый из которых, между прочим, вдвое тяжелее самого рослого из них), не давая им спотыкаться на каждом шагу? Шагов этих было сделано немало — Вениамин, пытавшийся поначалу их считать, сбился на третьей тысяче. Шли они не меньше трёх часов, то и дело поворачивая то вправо, то влево. Под ногами скрипели россыпи каменной мелочи, попадались и плоские плиты, и крупные булыжники, через которые их едва ли не перетаскивали на руках. Несколько раз он падал, рассаживая колени, а один раз едва не сломал лодыжку, угодив в щель между глыбами. Через некоторое время камни под подошвами сменились мягкой землёй, зашуршала трава, послышался шорох листьев и шум ветра в древесных кронах — лабиринт ущелий остался позади, они в долине, где обитает таинственное племя, над которым не властна смерть! Под пальмами и зонтичными акациями (вездесущих окуме Остелецкий не заметил) приткнулись десятка полтора хижин обычного для Африки облика — круглых, со стенами из циновок и высокими конусообразными крышами из пальмовых листьев. На утоптанной площадке между ними курился костёр, вокруг суетилось дюжины полторы эбеново-чёрных низкорослых фигур. Кто-то возился с большим плоским горшком, что-то разбирал на расстеленной циновке плоды, кто-по поворачивал насаженные на заострённую палку куски мяса над углями. Один из конвоиров, нагруженный Вениаминовыми вещмешком и двустволкой, вскинул кремневое копьецо и громко что-то… нет не крикнул, а прощебетал, словно огромная птица. Аборигены возле костра оторвались от своих занятий и защебетали в ответ. — Ну, друг мой… — заговорил Бёртон, дождавшись, когда водопад звуков с тихнет. — Вот мы и у цели! Одна их хижин стояла на отшибе — от «площади» к ней вела дорожка, вымощенная пёстрыми камешками; по краям с равными интервалами стояли белые округлые камни размером с человеческую голову. Хижина была больше остальных; верхушку украшал шест, увешанный раскрашенными в разные цвета тыквами-калебасами, сплетённые из тростника стены покрывал слой белой глины с узорами из точек, ломаных линий, геометрических фигур. Были тут и фигуры зверей, людей, а так же существ, лишь напоминающих человека — Остелецкий не сразу понял, кого они изображают. — Это что, оборотни-изгои? — Верно — подтвердил Бёртон. — Те, что повыше, скрюченные, и с когтями на руках. — Люди раскрашены чёрным — ну, понятно, негры же! — а фигуры оборотней замазаны кармином… — заметил Вениамин. — А кто это в центре, в плаще из пальмовых листьев? Обычно боророро ходят нагишом… — Верховный колдун племени. А плащ — кстати, не из листьев, а из птичьих перьев — его ритуальный наряд. — Из перьев говорите? — Остелецкий прищурился, рассматривая фреску. — Что-то мне это напоминает… — Может, индейцев, обитателей Перу? Они, помнится, носят похожие наряды, как символы своего бога, пернатого змея Кетсалькоатля. Остелецкий насупился — уж очень явным был намёк на противостояние с англичанином, в которое ему и его друзьям пришлось вступить в Южной Америке. — Выходит, колдун умеет управлять изгоями? — спросил он, чтобы уйти от опасной темы. — Вон, как они вокруг него скачут… — Может, и умеет, мне видеть не приходилось. Если судить по этим картинкам — что-то такое может иметь место — Полезное умение… — задумчиво произнёс Вениамин. — Вот бы поглядеть на этого колдуна! Он что же, сейчас в в хижине? Вон, и очаг горит… Действительно, над крышей, выстланной пальмовыми листьями, курился лёгкий дымок. Бёртон пожал плечами. — Откуда мне знать? Может и он, может, помощник, варит какие-нибудь настои… Вообще-то, верховный колдун живёт в центральном селении — это в паре миль к востоку отсюда, а здесь жилище местного колдуна. Видели птичью голову на плечах у фигуры с рисунка на стене? Она полагается только верховному колдуну племени, прочие, рангом пониже, обходятся накидками и раскрашенными бусами и, надо полагать, к оборотням касательства не имеют. — А сколько вообще оборотней? — осведомился Вениамин, рассматривая фрески на стенах хижины. Действительно, фигура колдуна была украшена высоким головным убором с торчащим вперёд птичьим клювом. — Полагаю, не слишком много. Я же говорил– они убивают и пожирают друг друга. Вот, видите? И он указал на группу фигур в стороне от колдуна и его окружения. На этой фреске был изображён изгой, лежащий на земле — живот его был вспорот, в нём копалась один из двух склонившихся над ним соплеменников. Другой тянул лежащего за волосы, словно собираясь оторвать ему голову, а третий обгладывал отделённую от тела ногу. — Так боророро каннибалы, как и племена ньям-ньям? Бёртон помотал головой в знак отрицания. плечами. — Нет, это относится только к изгоям, да и каннибализм у них не ритуальный, как у азанте, оборотни просто пожирают своих убитых сородичей. Что до боророро, то они в этом не замечены — впрочем, я прожил в долине недостаточно долго, и знаю далеко не всё. Обычный их рацион составляют зёрна местных злаков, коренья, плоды и мясо диких животных. В некоторых селениях держат одомашненных диких свиней и птиц, род мелких индеек. Что до оборотней — то они, кроме того, что сами истребляют друг друга, так ещё и во множестве гибнут в схватках с хищниками и умирают от укусов ядовитых змей. Но несколько десятков всё же можно насчитать — на них ведь тоже не распространяется процесс старения… — Но как же так? Вы говорили, что для этого нужно принимать эликсир регулярно, раз в несколько лет — где же изгои их берут? Англичанин снова пожал плечами. — Понятия не имею. Может, колдун втайне их подпитывает, и за счёт этого получает над ними власть? Видите, у фигуры на фреске в руке калебас, а оборотни к нему тянутся? Может, это и есть сосуд с эликсиром бессмертия? Остелецкий испытующе поглядел на собеседника. — Помнится, вы упоминали, что знаете, где находится его источник… — Знаю. — подтвердил Бёртон. — Это на другом краю долины, милях в пятнадцати отсюда, в пещере у подножия скалы. Но, прежде чем мы сможем туда отправиться, придётся провести несколько дней в этом селении. Боророро должны убедиться, что мы не замышляем дурного. — И что же, они так скоро нам поверят? Снова кривая, искажённая шрамом, ухмылка. — Говорю же: боророро истинные дети природы, наивные и неиспорченные. Обмануть их несложно, а ведь нам с вами только того и надо? Вениамин недоверчиво хмыкнул. — Неужели даже присматривать за нами не будут? Когда мы гостили у азанте, вокруг постоянно крутились мальчишки — наблюдали, куда мы пойдём, что будем делать. И, кстати — почему в селении так мало детей? У тех же азанте, или, скажем, на окраинах Хартума они повсюду так и кишат! — А вы прикиньте, что было бы с боророро, если бы у них в плане деторождения дело обстояло так же, как и у остальных африканских племён? Остелецкий прикинул. Результат вышел обескураживающий. — Н-да… они бы уже лет через сто размножились так, что для них в долине перестало бы хватать места! — Вот именно! Тем не менее, в долине всего пять или шесть селения. — На глаз, здесь человек полтораста, не больше… То есть всего их меньше тысячи? — Вместе с главным, самым большим селением — как раз тысяча и будет. И ещё человек триста живут вне селений, группами по десять-пятнадцать душ. Всего получается, самое большее, тысячи полторы. Вениамин озадаченно крякнул. — И почему? У африканских народов в порядке вещей, когда в семьях по десять-пятнадцать детей, правда, и детская смертность высокая… Только не говорите, что боророро убивают новорожденных… — Можете не верить, но это именно так. Только делают они это, не дожидаясь рождения. По их обычаям если женщина забеременеет, она должна принять особый отвар из трав, от которого случается выкидыш. Причём после этой процедуры забеременеть снова женщине удаётся чрезвычайно редко. Отсюда, между прочим, вытекают своеобразные брачные и вообще сексуальные обычаи — у боророро нет устоявшихся браков, скорее семейные ячейки из шести-восьми человек обоего пола. Из-за хижины выскочил малыш лет двух от роду. Увидел чужаков, шлёпнулся от удивления на живот и заревел, издавая вместо привычного детского плача странные, булькающие звуки. Тут же из хижины выскочила молодая женщина (совершенно нагая, как и прочие её соплеменники), схватила отпрыска на руки и утащила под спасительную сень конусообразной крыши. Остелецкий проводил её задумчивым взглядом — Но дети здесь всё же рождаются? — Да, когда старейшины — это, кстати, всегда женщины, — решают, что забеременевшая должна сохранить плод. Обычно это происходит после того, как кто-то из селения погибает от несчастного случая или какой-либо другой причины. — Какой же? Они, как я понимаю, не болеют, да и вооружённые стычки здесь, надо думать, редкость? Бёртон отрицательно мотнул головой. — Ничего подобного здесь вовсе не случается. Да, боророро не стареют и не умирают, однако у тех, кто живёт в несколько раз дольше, чем ему полагается от природы, скажем, лет двести — двести пятьдесят, порой случается своего рода усталость от жизни. Выглядит это так: человек вдруг отказывается принимать эликсир, ложится на циновку и испускает дух. После этого родичи относят тело на погребальную поляну — ту самую, с черепами, помните? — свершают положенный ритуал и оставляют там. А в селении малое время спустя появляется младенец. Остелецкий задумался, потом тряхнул головой. — Что ж, учитывая особенности их жизни — вполне разумно. Вот уж не думал, что дикари проявят столько здравого смысла в плане контроля над рождаемостью! — А что им оставалось? Либо испытать все прелести перенаселения и голода, либо покинуть долину и неизбежно встретиться с не слишком мирными соседями, что вряд ли закончилось бы хорошо, учитывая крайнюю отсталость боророро — либо придумать что-то в этом роде и неукоснительно, века за веком следовать своему выбору. И, кстати, о женщинах… Он одарил собеседника очередной кривой ухмылкой. — Здесь, друг мой, можете ни в чём себя не ограничивать. Понятие супружеской неверности у боророро отсутствуют, как таковое, и даже те, кто относятся к семейной группе, не отказывают себе в связях на стороне. К тому же — ещё ухмылка, на этот раз скабрёзная, — сексуальные обычаи этого племени весьма своеобразны. Боророро, подобно жителям Востока, относятся к соитию, как искусству, и за долгие годы жизни достигают в нём немалого изощрения и мастерства. Так что — пользуйтесь, пока это возможно и выбирайте девиц помоложе и посвежее. Уверен, получите массу удовольствия… К своему стыду Вениамин не удержался и последовал совету. Бёртон не обманул — всё оказалось в точности так, как он описывал, и вот теперь, выпроваживая очередную пассию, он испытывал некоторое смущение — особенно когда англичанин замечал его грехопадение. Но… удержаться было невозможно — туземки, и совсем юные девушки, и зрелые дамы (те, как он успел оценить, подолгу сохраняли и правильность форм и упругость кожи — вероятно, из-за отказа от деторождения) выстраивались в очередь к чужеземцу. Все они независимо от возраста, были чрезвычайно искушены в плотских утехах, и при том совершенно не принимали запретов. Последнее относилось, скорее, к самому Вениамину — так, он до сих пор не позволил себе поддаться соблазну свального греха, и общался с женщинами боророро исключительно тет-а-тет, чем изрядно тех огорчал. Ещё день-другой, обречённо подумал он, и этому добровольно взятому на себя обету придёт конец. Соблазнительно оказаться на циновках сразу с двумя, а то и тремя чернокожими прелестницами, сплетаться с ними в объятиях, слушать птичье щебетание и горловой клёкот, заменяющие им человеческую речь — он быстро привык к этим звукам, и даже стал находить в них своеобразное очарование… А у что вытворяли дикарки в порыве страсти! Вениамин спрашивал себя: рискнёт ли он проделать хотя бы часть из освоенных приёмов с партнёршей из Европы? По всему выходило — нет, не рискнет, даже если это будет одна из девиц с парижского Монмартра или барышня с Бестужевских курсов, чьи взгляды по части свободной любви давно стали в Петербурге притчей во языцех. Их с Бёртоном поселили в разных хижинах, стоящих по соседству, и Вениамин, расставаясь на пороге своего обиталища с очередной чернокожей пассией, мстительностью думал, что его спутник не пользуется такой популярностью. И это странно — англичанин имел у себя на родине славу знатока искусства телесной любви, познавшего все тайны интимной жизни обитателей Индии и арабского Востока. А вот здешние представительницы прекрасного пола боятся чужака и, всякий раз, сталкиваясь с ним лицом к лицу, убегают сломя голову. То ли пугает их облик англичанина, вечно угрюмого, с лицом, украшенным корявым шрамом, то ли они инстинктивно чувствуют в нём неукротимую злобу и жестокость, до которой далеко любому африканскому каннибалу? Англичанин с ухмылкой проводил взглядом очередную Вениаминову подружку (так, как и прочие её соплеменницы, явилась на свидание в костюме Евы, но увешанной украшениями из цветных камешков, раковин древесных улиток и раскрашенных шариков из обожжённой глины), и похлопал ладонью по расстеленной перед входом в хижину циновке. — Надеюсь, она не слишком вам утомила? — осведомился он, когда Вениамин подошёл и сел. — Сегодня ночью вам придётся поднапрячься. Я-то староват, чтобы лазит по деревьям, а вот вам в самый раз… Отсветы в небе путешественники заметили на третью ночь пребывания в гостях у боророро. На следующий день, к полуночи, они поднялись на холм и часа два всматривались в кромешный мрак. Напрасно — ничего похожего на свет сигнальной ракеты увидеть не удалось. То же повторилось на вторую ночь, и на третью… и лишь под самый конец наблюдений Бёртон заявил, что кажется, заметил красный отсвет в юго-восточной части горизонта. Они провели на верхушке холма ещё час, но сигналы не повторились. Было решено, что на следующую ночь Вениамин залезет на акацию и будет вести наблюдение, а при необходимости и запускать ракеты. Он поискал глазами огромную зонтичную акацию, росшую на невысоком холмике за деревней. Что ж, место вполне подходящее для их целей… — И как туда карабкаться? — ворчливо осведомился он. — Я утром ходил на этот холмик, осматривал дерево — ствол до самой кроны лишён ветвей, чисто столб фонарный! — Никогда не видели, как монтёр залезает на столб, чтобы исправить провода? — осведомился в ответ Бёртон. — Накидывает на ремень, затягивает петлёй — и так подтягивается, сжимая столб ногами. Обычно, правда, при этом пользуются железными загогулинами, именуемыми кошки, но вы, не сомневаюсь, справитесь и без них. — Мне бы вашу уверенность… — пробурчал Остелецкий. — Надеюсь, там, на верхушке не слишком ветрено, мне ведь там долго сидеть, пока не замечу сигналы. И ракеты придётся запускать без помощи станка! — Ничего, приладите в развилку ветвей. И не забывайте: ракет у нас всего полдюжины, и истратить сегодня можно не больше половины. А лучше — вообще две! Остелецкий прикинул последовательность действий и покачал головой. — Меньше трёх не получится. — вынес он вердикт. — Может, конечно, статься, что нас засекут сразу, но я бы не рассчитывал. Так что кладём две ракеты на подачу сигнала и ещё одну после того, как я замечу ответ. — Как увидите — поточнее засеките направление. Пригодится на следующую ночь, когда будем обозначать место, откуда они нас должны будут забрать. Если ваши друзья на дирижабле почему-то нас не увидят — придётся выбираться из долины по подземной реке, а вода там ледяная. Поток течёт с гор, я в прошлый раз едва не закоченел насмерть. — Ничего, выплывем — согреемся. — жизнерадостно посулил Остелецкий. — И потом, не зря же вы тащили сюда через пол-Африки динамит? Вот и пригодится… При этих его словах англичанин вздрогнул — достаточно, чтобы Вениамин это заметил. 'Что-то не так с этим динамитом, — подумал он, — темнит сэр Ричард, ох, темнит! Надо следить за ним в оба глаза, чтобы не получить нож в спину. Хотя — ножи у них забрали, как и всё, что по представлениям дикарей могло сойти за оружие. Боророро при всей своей наивности и миролюбии не собирались оставлять пленникам возможности к сопротивлению. ---------- Глава двадцать шестая в которой «Рында» минует мыс Доброй Надежды', барон Греве снова берётся за навигационные наблюдения, а спутник Остелецкого признаётся в краже. «…00:32 по Гринвичу. 'Данциг» под парами идёт мателотом на подветренной раковине «Рынды» приблизительно на шесть румбов позади траверза, сохраняя дистанцию в семь кабельтовых. Марселя на корвете частью наглухо зарифлены, частью убраны; фок зарифлен, грот убран уже в 17:30, косых парусов не ставили. «Данциг» так же идёт без парусов. 1.48. Корвет сильно кренится на правый борт, имея ветер слева. Красный отличительный огонь «Данцига» ясно виден; дистанция сократилась по пяти кабельтовых. Поднят флажный сигнал: «увеличить дистанцию до семи». На «Данциге» сигнал не заметили, пришлось повторно дать ракетами, пока оттуда не отрепетили. Ветер около шести баллов, Шквал с дождём очень силён… К 02:15 ветер несколько стих, переменил своё направление на NW и стал дуть без шквалов; тяжелая гряда туч ушла по направлению к осту, и стали видны ясные звёзды. Месяц, дававший много света, садился, и было заметно, что «Данциг» сильно отстал, сместившись ещё на два румба под ветер, и с трудом удерживает дистанцию в десять кабельтовых по микрометру Люжоля…' Сергей убрал судовой журнал в ящик стола. Пора идти на мостик — через четверть часа смена вахты, командиру корабля следует присутствовать. А заодно, своими глазами убедиться, что дистанция до мателота сохраняется в предписанных значениях — не более пятнадцати и не менее трёх кабельтовых. «Данциг», один из пароходов, доставивших из Дурбана германских, голландских и бурских добровольцев на Мадагаскар, сопровождал «Рынду» по личному распоряжению принца Вильгельма. Дело было так: Казанков, желая в подробностях объяснить Великому Князю необходимость отбытия корвета от эскадры, сообщил о поставленной задаче — к указанному сроку прибыть в Гвинейский залив и встретиться с экспедицией барона Греве, который по расчётам примерно в то время должен, следуя по параллели, выйти к устью реки Камерун. Но, так как трудно рассчитывать, что дирижабль выйдет точно в указанное точку и в строго намеченное время, предполагалось, что корвет займётся поисками — от островка Фернандо-По[1] до побережья, а так же вдоль береговой черты и на суше. Для этого придётся высадить поисковые группы и обратиться за помощью к немецким колонистам, проживающим в окрестностях фактории Гамбургской торговой компании. Константин отнёсся к этому с полнейшим пониманием и попросил принца Вильгельма выделить в помощь один из пароходов, доставивших войска. Он, конечно, не вооружён, объяснял Великий князь своему бывшему командиру (к тому времени он уже перебрался на «Пожарского»), но ведь «Рында» не на войну собирается? А лишнее судно не помешает, ведь им предстоит обыскать обширные пространства, прежде чем удастся обнаружить дирижабль экспедиции! Сказано-сделано. Германский принц принял просьбу чрезвычайно близко к сердцу, распорядился выделить для этого лучшего ходока, пароход «Дрезден», спущенный год назад на воду на верфи «Вулкан», и даже сам порывался отправиться вместе с ними. Уж очень хотелось Вильгельму отметиться в числе спасителей отважных воздухоплавателей, в их число которых, входит знаменитый на весь мир литератор. Пришлось Великому князю деликатно напомнить «кузену», что вообще-то их миссия на Мадагаскаре далека от завершения и кайзер вряд ли обрадуется, узнав, что племянник бросил порученные ему дела и отправился на поиски приключений. Так что Вильгельм ограничился тем, что дал Казанкову письмо, адресованное германской колониальной администрации с требованием оказывать содействие в поисках. С тех пор миновало полторы недели. Маленький отряд обогнул Мыс Доброй Надежды, полюбовавшись издали на Столовую гору и мачты двух стоящих на внешнем рейде Кейптауна британских броненосцев, и поднялся к северу, следуя вдоль западного побережья Африки. Казанков рассчитывал прибыть в район поисков вовремя. Он надеялся, что «Капитан Немо» не окажется там раньше — хотя и в этом не было бы особой беды, воздухоплаватели обратятся за помощью к германскую факторию Дуала и наверняка её получат. Сергей уже предвкушал, как «Рында» отправится к берегам старушки Европы, на Балтику, в родной Кронштадт, а они с Карлушей Греве засядут в капитанский салон и будут, потягивая коньяк, беседовать о его приключениях. Что ж остался, как говорят в одном южном портовом городе, один незаметный пустячок — отыскать воздухоплавателей и принять их на борт. Казанков не сомневался в том, что сделает это точно в срок — если, конечно, не произойдёт какой-нибудь «неизбежной на море случайности». Но даже если и произойдёт — это не повод не выполнить порученное ему задание. Впервые, что ли ему и команде корвета справляться с любыми мыслимыми и немыслимыми неожиданностями? — Ещё, ещё одна! — крикнул Матвей. — Два румба по курсу, справа! Греве и сам видел ракету — она медленно поднималась над линией горизонта. Собственно, самой линии в темноте было не различить — приходилось ориентироваться по неровной кромке скал, заслоняющих усыпанное крупными, тропическими звёздами небо. Вот как раз звёзды им сейчас и нужны… — Посторонись! — скомандовал барон. Матвей послушно отодвинулся, и он поймал в стёклышки секстана звезду. Бросил взгляд на дугообразную шкалу, занёс показания в блокнот и замер, удерживая звезду в поле зрения прибора. — Бери третий пеленг! Матвей поднял второй секстан и произвёл такие же манипуляции, после чего продиктовал ряд цифр. Греве записал. — Ветер? Взгляд на колдунчики — полоски лёгкой ткани, привязанные к поддерживающим гондолу канатам. — Точно в корму, господин барон! — Хорошо, беру четвёртый! Строго говоря, трёх пеленгов было достаточно, чтобы, ориентируясь по ним, найти ту же точку, где они находятся в данный момент. Но слишком высока была цена ошибки, и барон решил подстраховаться. Ровно сутки спустя, минута в минуту по хронометру они возьмут пеленги на те же самые звёзды — и, сравнивая их с сегодняшними, скорректируют положение воздушного корабля и, тогда, остановив машину, поплывут дальше по воле ветра. Гораздо надёжнее было бы брать засечки по приметным деталям рельефа, скажем, по скале с двумя вершинами, о которой говорил Кухарев — но поди, различи её в ночном мраке! За время перелёта Греве изрядно поднаторел в обращении с секстаном и был уверен в том, что всё сделает правильно. Он убрал блокнот и аккуратно уложил прибор в деревянный футляр; Матвей проделал то же самое со своим, старательно защёлкнув маленькие бронзовые замочки. — Как у нас с топливом? — На десять часов хода при полных оборотах. — отозвался Шассёр. — Потом придётся спускаться, пилить дрова. Да, и масла почти нет, так что давление в котле хорошо, если будет половина против нормального. Барон кивнул. Питая котлы дровами вместо угольных брикетов, они поливали поленья и щепки пальмовым маслом. Увы, запас его иссяк, и где его пополнить неясно. Жители местных деревень, увидев «Капитана Немо», хватались за луки, ружья и там-тамы, отпугивая стрелами, пальбой и оглушительным грохотом летучее чудовище. Ну ничего, это не страшно — на саму спасательную операцию топлива хватит с избытком, а на том, что останется, они наберут высоту и будут ловить подходящий воздушный поток. До побережья осталось не больше тысячи миль, их они смогут преодолеть, не прибегая к механической тяге. Лишь бы с ветром повезло — а то ведь унесёт к югу, к великой реке Конго, в сплошные дождевые джунгли, или, наоборот, к северу, к границам великого моря песков, именуемого «пустыня Сахара». Ни то, ни другое воздухоплавателям не подходило категорически. Что ж, теперь придётся ждать ещё сутки — а потом, заняв позицию ожидания, высматривать над тёмным горизонтом ракету, которая и укажет воздухоплавателям место, откуда следует забрать Остелецкого и его спутника. Ракету те запустят строго вертикально, а на дирижабле, увидав её, включат электрический прожектор, получающий ток от машины динамо. Его луч, как и осветительные ракеты, которые они будут запускать с равными интервалами, помогут найти путешественников — а заодно, как заметил ротмистр Кухарев, распугают «этих чернозадых поганцев», если те попытаются вмешаться в происходящее. Тем не менее, барону было неспокойно. Конечно, на борту воздушного корабля достаточно стволов, чтобы обратить в бегство толпу дикарей — но это на открытой местности вроде саванны, над которой пролегала изрядная часть их маршрута. Кухарев упомянул, что намеченная для эвакуации площадка представляет из себя каменистое плоскогорье, на нём нападающие будут, как на ладони… но ведь действовать придётся ночью, полагаясь на прожектор и осветительные ракеты — и где гарантия, что какой-нибудь меткий стрелок не всадит стрелу в спину Вениамину или его спутнику? Аборигены Черной Африки негры не смазывают наконечники сильнодействующим ядом, как это делают дикари Амазонии и Юкатана — но всё равно, лучше этого избежать таких приключений. Пусть о них пишет Жюль Верн — читающая публика наверняка будет в восторге от такого поворота сюжета… — Держите! — Бёртон протянул спутнику руку. — Только осторожнее, заряжено! Вениамин присвистнул от удивления — на ладони англичанина лежала короткая, дюймов пяти в длину, латунная трубка. — Китайский стреломёт? Как бишь его?.. — «Сюцзянь». Как пользоваться, не забыли? Остелецкий осторожно принял опасную штучку, попробовал пальцем торчащий сбоку шпенёк. Оттянут назад до упора, пружина взведена, и стоит легонько нажать — маленькая, в два с половиной дюйма стальная стрелка вылетит с силой, достаточной, чтобы пробить дверную филёнку с пяти-семи шагов. Или вонзиться в шею жертвы, если стрелок находится на расстоянии шагов тридцати, скажем, на крыше соседнего дома… Бёртон тем временем добавил к стреломёту небольшой кожаный портсигар. Вместо «гаван» в его гнёздах прятались ещё четыре стрелки. — Все отравлены? Англичанин пожал плечами. — Тот яд, что был на них, давно пришёл в негодность. — Вы ведь, как я понимаю, ни разу его не меняли? Вениамин помотал головой. — Напрасно. За два года — столько, кажется, прошло после нашего хм… неудачного знакомства в Триесте? — выдохнется любая отрава. Но не волнуйтесь, я разжился в Александрии подходящим снадобьем. До китайского яда ему, конечно, далеко — всё же обитатели Поднебесной настоящие мастера по части быстродействующих ядов, — но надеюсь, сработает, как надо. — Значит, вы там не только динамит раздобыли? — усмехнулся Остелецкий. — Но как вам удалось уговорить ротмистра отдать вам этот «суньтянь», да ещё и не сообщать об этом мне? — «Сюцзянь» — пора бы уже выучить! И с чего вы взяли, что я его уговаривал? Ваш напарник до сих пор считает, что и стреломёт, и футляр со стрелками лежат у него в ранце. Сомневаюсь, что он хоть раз доставал их с тех пор, как получил от вас на пароходе. — Так вы всё это просто спёрли? Не могу не признать — ловко… Бёртон ухмыльнулся, на этот раз довольно — что, впрочем, не добавило его гримасе ни капли привлекательности. — Поживите с моё — научитесь массе всяких вещей, в том числе и таким, знать которые не подобает истинному джентльмену. Например — незаметно шарить по чужим карманам и багажу. Но сейчас не время обсуждать мои дурные привычки. Сегодня ночью нам предстоит действовать бесшумно, а «сюцзянь» как раз для такого и создан. Остелецкий взвесил смертоносную игрушку на ладони и протянул англичанину. — Нет уж, лучше вы. Мне и стрелять-то из него пришлось всего один раз — в Триесте, в номере гостинице, мы тогда опробовали эту штуку после убийства поручика Симагина.[2] — Ничего, справитесь. У меня есть кое-что, и тоже для тихой работы. Приходилось когда-нибудь видеть? И он продемонстрировал Вениамину кусок скрученной в кольцо металлической проволоки. На обеих её концах имелось по медному кольцу — в самый раз, чтобы продеть в них по большому пальцу. — Гаррота? — определил Остелецкий. В ведомстве Юлдашева он проходил подготовку в обращении с разными смертоносными приспособлениями, и без труда узнал орудие убийства, которое уголовники в России именуют «хевель» или «верея». — Она самая, из рояльной струны. — подтвердил его догадку англичанин. — В своё время меня неплохо научили пользоваться подобными штучками, так что оставьте «сюцзянь» у себя. Поверьте, скоро он вам пригодится. С этими словами Бёртон спрятал удавку в карман и тяжело поднялся на ноги. — У нас час на сборы. — сообщил он собеседнику. — выходим с темнотой, чтобы оказаться на месте с первыми лучами солнца. — Собираетесь пересечь долину ночью? — удивился Вениамин. — По-моему, не самое разумное решение! — Ночью боророро, как и прочие чернокожие, сидят в своих хижинах и носа наружу не кажут. У африканских племен повсеместно распространено суеверное отношение к темноте. Они даже караулов по ночам не выставляют, когда воюют -знают, что ночью никто не станет нападать. Ну а мы этим воспользуемся — даже если наше исчезновение и обнаружат, преследовать ночью никто не решится. А к утру мы будем уже далеко. — Но ведь тогда и к источнику выйдем засветло? Бёртон кивнул. — Нам того и нужно. Видите ли, по ночам это место чересчур хорошо охраняется — и охрана эта не из людей. — Изгои-оборотни? — Вениамин в сердцах матернулся, что случалось с ним нечасто. — Этого только не хватало… — Вы интересовались, подчиняются ли они верховному колдуну боророро? — Бёртон ответил ему своей зловещей ухмылкой. — Вот вам и ответ: да, подчиняются, и охраняют по его приказу источник эликсира. — Днём — в человеческом обличье, а ночью в шкурах кровожадных клыкастых тварей. А поскольку серебряных пуль у нас нет — то и соваться туда, пока на небе нет солнца, не стоит. — Вам не надоело морочить мне голову? — огрызнулся Вениамин, выбитый из колеи этим сообщением. — Сколько можно повторять этот вздор насчёт серебряных пуль! — Да ведь у нас и свинцовых-то нет. — снова ухмыльнулся англичанин. — И стрелять не из чего. Боророро отобрали всё — ружья, патроны, даже ножи. Спасибо, хоть ракеты, динамит и спички оставили — не знали, макаки, что это такое… Придётся, прежде чем отправляться в дорогу, вооружиться крепкими палками. Но приближаться ночью к источнику с таким жалким оружием нельзя. С тремя-четырьмя дикарями мы как-нибудь справимся, а вот с оборотнями мне даже пробовать не хочется. Вмиг растерзают, поганые чудища, а потом сожрут и косточки обглодают! [1] Ныне остров Биоко [2] Подробнее об этом в пятой книге цикла, «Здесь водятся драконы». ---------- Глава двадцать седьмая в которой англичанин с ног до головы перемазан в крови, Остелецкий вспоминает о матрёшках, а из тоннеля доносятся какие-то звуки. Тоннель — скорее, лаз в скале, — то расширялся настолько, что можно было идти, почти не сгибаясь, то вдруг понижался, заставляя становиться на четвереньки. Прихваченные с собой палки, длиной четыре фута и в запястье толщиной, из тяжёлого, чрезвычайно прочного дерева, в узком, низком проходе только мешались, Вениамин, было, предложил вовсе от них избавиться, но Бёртон запротестовал — неизвестно, кто встретит их возле источника, когда они туда доберутся. Если стражников будет много, то внезапного нападения не получится, и тогда без дубинок не обойтись. Не то, что у входа в пещеру, где со стражей удалось разобраться быстро, хоть и кроваво до чрезвычайности… Видит бог, Вениамин этого не хотел! Увидав двоих прохлаждающихся в тени высоченной скалы боророро, он предложил, было, напасть на них, оглушить и, связав, бросить где-нибудь по соседству. Но не успел — англичанин с неожиданной для своего возраста и комплекции ловкостью выскочил из кустов и умелым движением накинул гарроту на шею ближайшего стражника. Тонкая, витая из проволоки струна перехватила гортань, рассекла артерию и застряла в шейных позвонках — но Бёртон рванул гарроту изо всех сил, и голова несчастного, словно срезанная огромными ножницами, отделилась от туловища, обдав убийцу фонтаном алой крови. Всё это заняло не более трёх секунд; второй боророро опомнился, вскочил на ноги и, издав клёкот, заменявший, видимо, воинственный клич, швырнул в англичанина своё копьецо. Тот с лёгкостью увернулся и вскинул дубинку, но боророро уже оседал на землю. Тело его корчилось в судорогах, глаза вылезли из орбит, изо рта шла пена — яд, которым Бёртон намазал стрелки «сюцзяня», оказал своё смертоносное действие. Больше стражей возле пещеры не было. Дело, если судить по солнцу, шло к двум пополудни. Нужно было поторапливаться; Вениамин перезарядил стреломёт, Бёртон, как мог, стряхнул с себя кровь обезглавленного боророро. Путники сняли с убитых ножи, изготовленные из заострённых по краям пластин кремня, соорудили из смолистых ветвей какого-то дерева факела и вошли в пещеру, освещая путь их тусклым, дрожащим пламенем. С тех пор прошло около двух часов… а может и больше. Вениамин давно потерял счёт времени — они то шли, то карабкались на четвереньках, то ползли. Тоннель в скале то брал круто вверх, то наоборот нырял вниз, то и дело сворачивая в разные стороны. Казалось, огромный, высотой не меньше пятисот футов, утёс, у подножия которого располагался вход с пещеру, весь источен изнутри, словно старый шкаф, поражённый жучком-древоточцем. Причём жучок, как заметил Бёртон, был только один — до сих пор им не попалось ни одной развилки. Англичанину с его широкими плечами приходилось нелегко — он то и дело застревал в узостях, долго копошился там, шипя и ругаясь по-чёрному. Вениамин при всём желании не мог ему помочь и Бёртон выбирался самостоятельно, пятная стены измазанной кровью одеждой, по которым погоня сможет настичь их в два счёта. По таким отметинам найти из было проще простого, даже если бы на пути встречались развилки — но их по-прежнему не было. Но если погоня всё же появится — её есть, чем встретить. Дубинками в такой тесноте не размахнуться, но есть кремнёвые ножи, остались три отравленные стрелки к «сюцзяню», да и гарроту в такой узости можно пустить в ход. И всё же, думал Вениамин, лучше бы обойтись без схватки. Одно дело драться врукопашную с низкорослыми, не слишком сильными физически боророро, и совсем другое — сцепиться с изгоями-оборотнями, в кромешной тьме, вслепую, потому что факела сразу погаснут и дело будут решать клыки и когти… Путники миновали очередной поворот — и замерли, поражённые. Только что они пробирались по извилистому тоннелю, освещая путь коптящими смолистыми ветками, обдирая одежду о торчащие камни, сбивая в кровь колени и локти, ругаясь на русском, английском и ещё десятке других языков. И вдруг — мягкий голубоватый свет, стены тоннеля словно отпрянули в стороны, открывая взорам просторное, очень высокое помещение. На глаз Вениамину было непросто оценить размеры и форму зала — уж никак не меньше полусотни футов в поперечнике, вытянутый так, что дальний край терялся в темноте. Невидимый в темноте свод поддерживали массивные шестигранные колонны из тёмно-бордового камня, напоминающего гранит; стены позади колонн терялись в чернильном мраке. — Это не дело рук боророро! — голос англичанина звучал придушенно, слова словно тонули в вязкой мгле. — Эти примитивные дикари не способны создать такое! Может быть, древние египтяне, да и то… вы посмотрите, как искусно отполированы колонны! Действительно, отражения факелов плясали на гранях каменных столбов, превращённых неведомыми мастерами в зеркала. — Погасите факел. — попросил Вениамин и подал спутнику пример, швырнув горящую ветку на пол и придавив языки пламени подошвой. К его удивлению темнее не стало — голубоватое сияние вступило в свои права, осветив уголки зала, куда не проникал свет факелов. Теперь стало ясно, откуда оно исходит — в самом центре огромного помещения стояла группа колонн, выстроенных тесным кругом — из узких, едва протиснуться, промежутков между ними и лился свет. Он отражался в каменных зеркалах, наполняя центральную часть зала мягким сиянием, почти не распространяющимся на остальную часть огромного помещения. Вениамин обошёл один из зеркальных столбов, провёл рукой по поверхности — так и есть, тыльная сторона шершавая, ни следа полировки! Кто бы ни были создатели этого чуда, они превосходно разбирались не только в обработке камня, но и в законах оптики — зеркальные поверхности отражали свет лишь по направлению к центру, оставляя края во мраке. — Похоже, нам туда. — Бёртон указал палкой на кольцо из колонн. — Пойдёмте, что ли? А ведь он не решается сделать первый шаг, понял Вениамин. Это было настолько необычно для англичанина, обычно неколебимо уверенного в себе, что он даже испытал некоторое облегчение. — Пойдёмте, конечно. — ответил он, и двинулся вперёд, насвистывая мелодию из какой-то румынской оперетки. За спиной раздался кашель, и Бёртон, шокированный легкомысленным поведением спутника, двинулся следом. Дубинки, которые теперь снова можно было использовать, как посохи, стучали о плиты пола; звуки эти, отражаясь от каменных зеркал, наполняли зал звонким эхом. — Не знаю, как насчёт зала, а это точно сделали не боророро. — сказал Вениамин. Он говорил негромко, почти шёпотом. — Никогда не видел ничего подобного. — разве что в романах, которые почему-то называют готическими. Англичанин покачал головой. — Только вот мы с вами не на страницах такого романа. Или… уже там? Всё, что угодно ожидал здесь увидеть — неизвестное тропическое растение, чей сок способен дарить бессмертие, гигантскую змею, у которой берут яд, изготавливая из него этот самый эликсир… да хоть золотую статую дикарского божка, у которого чудодейственная жидкость сочится по капле из пупка. Но чтоб такое!.. — Машина сумасшедшего учёного, не иначе. — Остелецкий едва сдержался чтобы не уточнить, откуда ещё у статуи может сочиться эликсир. — Помните Виктора Франкенштейна, про которого писала ваша соотечественница Мэри Шелли? Он тоже сооружал всякие устройства, правда, больше гальванические или химические… — Скорее уж, наследие допотопной цивилизации вроде атлантов или жителей Гипербореи. — задумчиво произнёс англичанин. — О них в последнее время много говорят даже серьёзные учёные… Как хотите, а я не могу представить, что это творение рук человеческих — неважно, африканского дикаря, египетского жреца или выпускника Кембриджа! Вениамин покачал головой. — Скорее уж инженера-механика, вроде Джеймса Уатта или американца Эриксона, создателя броненосца «Монитор». Неужели этот агрегат не наводит вас на мысль о паровых котлах или, скажем, о пневматических механизмах? Действительно, сооружение, занимающее весь центр зала, было сплошь утыкано трубками, металлическими полусферами и выступами с вмонтированными в них разноцветными то ли стекляшками, то ли драгоценными камнями. Несколько таких «камней», по форме напоминающие птичьи яйца, лежали тут же, на низенькой скамейке между колонн. По контуру агрегата были закреплены хрустальные шары величиной с человеческую голову — именно от них исходило голубоватое сияние. — Да, пожалуй. — согласился англичанин. — Кстати, вы заметили, что его периодически чистят? Вон, в углу тряпьё, так это им… Он вытащил из груды тряпок одну, светлую, сплошь испятнанную чем-то зелёным. — Это же моя запасная сорочка! — удивлённо воскликнул он. — А я ещё подумал — зачем она боророро, которые все до одного ходят нагишом? Вот, значит, куда она попала… Вениамин провёл пальцем по тёмно-жёлтому с красноватым оттенком металлу. — Бронза. А пятна на вашей сорочке — это патина, так что эту штуку действительно очищали, причём совсем недавно. — У верховного колдуна достаточно учеников. — Бёртон брезгливо отшвырнул испакощенную сорочку. — Вот они и драют медящку — словно матросы на кораблях Её Величества. Вениамин обошёл удивительное сооружение. — Похоже на огромную матрёшку. Есть у нас такие деревянные куклы, словно составленные из двух шаров, большого и поменьше. Они с секретом — если разнять матрёшку пополам, то внутри окажется ещё одна, а в ней следующая, и ещё и ещё… — Не сомневаюсь, в этой тоже спрятан секрет. — пробурчал англичанин и осторожно притронулся к бронзовой поверхности. — Знать бы ещё, какой?.. — Это-то понятно… — Вениамин поднялся на цыпочки, пытаясь заглянуть в круглое, закрытое чем-то прозрачным оконце в боку верхнего «шара», — Эликсир бессмертия там варится, вот и весь секрет! Осталось выяснить, как нацедить немного. Поглядите, на боку — там, часом, нет краника? Знаете, как у тульского самовара?.. Краника не нашлось — видимо, подумал Остелецкий, тот, кто изготовил и установил здесь эту штуку, никогда не видел самоваров. После полутора часов, потраченных на то, чтобы тщательно, дюйм за дюймом, изучить поверхность загадочного агрегата, удалось обнаружить небольшую нишу. Нашёл её Бёртон, случайно, нажав на вставленный в бронзу прозрачный камень красного цвета. В ответ в боку «источника» с лёгким звоном отодвинулась незамеченная ранее шторка, за которой и открылась узкая ниша примерно в полфута глубиной. Нишу осмотрели. Выяснилось, что на верхней её поверхности имеет место отверстие; под ним располагалось полусферическое углубление в полдюйма диаметром. — Видимо, сюда ставят какой-то сосуд, имеющий форму шара. — предположил Вениамин. — А из отверстия сверху льётся эликсир. — Значит, мы таки отыскали ваш краник. — сделал вывод англичанин. — Осталось поставить туда сосуд. — Полагаете, этого хватит? — в голосе Остелецкого звучало сомнение. — Наверное, надо потянуть какой-нибудь рычаг или нажать кнопку — вроде той, с камнем, которая открыла нишу… — Вот сейчас и проверим. — Бёртон вытащил из-под куртки два калебаса. — Прихватил специально для эликсира — не в горсть же его набирать? Он пристроил маленький, изготовленный из выдолбленной тыквы, сосуд в углубление и сделал шаг назад. Ничего не произошло. — Не работает. — констатировал очевидное Вениамин. — Значит, всё же нужна кнопка? Ещё с полчаса они ощупывали, чуть ли не облизывали нишу и бронзовую поверхность вокруг. — Бесполезно. — заявил, наконец, англичанин. — Тут только камень, который её открыл, и больше ничего — ни щели, ни углубления… Некоторое время они уныло созерцали нишу. — Погодите… есть одна мысль! Остелецкий подошёл к «скамейке» с камнями. — Заметили, что они по форме такие же, как тот, что вмонтирован в кнопку? Бёртон наклонился и стал разглядывать крайний экспонат выставки — прозрачный камень густо-зелёного цвета. При этом он не стал к нему прикасаться, даже спрятал руки за спину. Камни лежали в два ряда — в одном ряду зелёные, во втором, под ними вишнёвые. Некоторые из камней не имели «пар», места рядом с ними оставались пустыми. Вениамин подсчитал — два вишнёвых и три зелёных оставались «непарными», и одним из них был тот, который изучал сейчас Бёртон. — Похоже, вы правы. — вынес он вердикт. — Один в один, и размером и формой. Ну-ка… Прежде, чем Вениамин успел ответить, англичанин вернулся к нише, достал из-за пояса нож боророро и узким зазубренным кончиком попробовал подцепить вмонтированную в камень кнопку. Та не поддавалась; Остелецкий наблюдал за манипуляциями спутника, затаив дыхание. Кончик ножа с хрустом обломился. — Чёрт, слишком хрупкий… дайте-ка ваш! Вениамин сунул нож рукояткой вперёд в подставленную ладонь. — Если и этот сломается — придётся ногтями… — Бёртон попытался всунуть кончик лезвия в едва заметную щёлку по контуру «кнопки» — и едва успел ухватить вывалившийся камень! — Есть! Несите скорее другой! — Какой? Снова красный или зелёный? — Давайте зелёный, тот, с краю. И скорее, ради всего святого! Вениамин метнулся к «выставке», схватил зелёный камень — он оказался неожиданно тяжёлым, словно был отлит из свинца — и протянул Бёртону. Тот зажал в зубах нож (отчего приобрёл совсем уж зловещий, разбойничий вид) и, держа камень большим и указательным пальцами, поднёс к углублению. Щёлк! Камень выпрыгнул из пальцев и со звонким щелчком влип на место предшественника — словно был из железа, а сама кнопка превратилась в сильнейший магнит. Спутники замерли от неожиданности; несколько секунд ничего не происходило, потом ниша озарилась голубоватым сиянием, и из отверстия в калебас упала тяжёлая, словно из прозрачной, ярко светящейся смолы, капля. — Сработало! — прохрипел Бёртон. Белки его глаз сделались бледно-голубыми в отсветах таинственного устройства. — Черти б меня взяли, сработало! Потянулось долгое, выматывающее ожидание. Карманный хронометр Остелецкого, переживший, в отличие от «Лонжина» англичанина, переход через джунгли, отсчитывали невыносимо долгие интервалы между ударами капель. Вениамину казалось, что всё вокруг — металл «источника», каменный пол под ногами, зеркальные колонны — содрогаются с низким колокольным гулом им в такт. Но это, конечно, только казалось — кожура высушенной тыквы, из которой был изготовлен калебас, съедала все звуки, и зал оглашало лишь звонкое тиканье часового механизма. Ритмичное падение капель эликсира навевало дрёму, и Вениамин, борясь со сном, уселся возле одной из колонн, подальше от ниши с калебасом. Англичанин сидел поблизости, шагах в трёх — его резкий, словно вырубленный топором профиль напоминал Остелецкому уродливые личины химер парижского Нотр-Дама. Время от времени Бёртон поднимался, делал несколько шагов, потом подходил к нише, заглядывая в узкое горлышко сосуда. Что он может там разглядеть? — лениво гадал Вениамин. Его самого не тянуло даже приближаться к загадочному устройству. Наполнится — и наполнится, а пока лучше сидеть вот так и ждать… Бёртон снова поднялся, заглянул в нишу, Обошёл «источник», присел позади него на корточки и принялся копаться в основании агрегата. Раздался звук чиркающей спички, запахло серой. Вениамин вытянул шею, стараясь разглядеть, что он там делает, то тут серная вонь сменилась ароматом крепкого табака. «Закурил трубку — с завистью подумал Вениамин, чей кисет опустел дня три назад. — Попросить, что ли щепотку? Хоть нервишки успокоятся, а то ожидание все жилы вытянуло…» Одалживаться у англичанина не хотелось — несмотря на всё пережитое вместе за время путешествия, Остелецкий ни на миг не забывал, что они, с сущности, остаются врагами, как и в тот день, в Петербурге, когда Бёртон предпринял свою попытку к бегству. Дым поплыл в голубоватом сиянии, исходящем от «источника». Терпеть больше не было мочи — последнюю затяжку Вениамин сделал двое суток назад, и сейчас, ощутив завораживающий запах, (Бёртон курил лучший турецкий табак, приобретённый в Хартуме), рот его наполнился горькой слюной. «Чёрт с ним, попрошу… — решился он, — небось, стыд глаза не выест…» — и тут из тёмного прохода, по которому они вошли в зал, раздались звуки. Вениамин вскочил, схватив палку. Звуки были тревожные — цоканье когтей по каменному полу, рычание, скулёж — как будто из темноты приближалась стая возбуждённых псов. Бёртон появился из-за махины «источника» — дымящуюся трубку он засунул чубуком вниз в нагрудный карман куртки, в правой руке сжимал дубинку, а в левой Вениамин с удивлением увидел заткнутый пробкой калебас. — У нас гости. — сообщил англичанин. — Стая изгоев, а привёл их верховный колдун боророро. Слышите его посох? Действительно, сквозь животные звуки, издаваемые оборотнями, прорывался деревянный стук и как будто шлепки о камень босых ног — словно кто-то торопился по тоннелю, с каждым шагом ударяя о каменные плиты пола деревянным посохом. — Скорее, прочь отсюда! — Бёртон ткнул дубинкой в темноту, в сторону, противоположную той, откуда приближались преследователи. — Таместь ещё один тоннель, он ведёт вверх. Если изгои застигнут нас здесь — конец, навалятся со всех сторон, а в узком проходе будет, по крайней мере, хоть какой-то шанс отбиться. Нож вы забрали? Вениамин сунул руку в карман — нож был там. — Забрал. Но как же мы?.. Вместо ответа англичанин схватил спутника за рукав и поволок мимо «источника», в темноту. Несущиеся вслед звуки стали громче, из тоннеля хлынула вонь, напомнившая некстати картинку из далёкого детства, когда Вениамин в компании других малолетних сорванцов, забрался на крышу амбара, спасаясь от стаи бродячих собак. Помнится, тогда шёл дождь, и мохнатые, покрытые клочковатой шерстью бока зверей источали такой же запах — «густопсовый», как говаривал старик, хозяин амбара…. Только сейчас забраться некуда — да и вряд ли этих преследователей остановит такое ничтожное препятствие… Огибая «источник», Вениамин споткнулся и полетел с ног, ударившись коленями о каменные плиты. Поднимаясь, он боковым зрением заметил тлеющий у основания агрегата огонёк. Нет, не тлеющий — быстро бегущий, рассыпающий трещащие искры, источающий пороховую вонь, перебивающую запах мокрой собачей шерсти. «Что это там?..» — хотел спросить он, уже зная ответ. И не успел — Бёртон снова рванул его за рукав. Крепкая ткань затрещала, Вениамин, едва устоявший на ногах, кинулся вслед за англичанином, и пару секунд спустя они один за другим нырнули в спасительную темноту второго тоннеля. В спины беглецам рычали и выли оборотни-изгои, и сквозь эти звуки едва пробивалось гневное цвирканье, несущееся из-под птичьей маски их предводителя. Верховный колдун вёл своих диких слуг в погоню за чужаками, посмевшими осквернить главную святыню племени Боро-Роро, и до сладостного момента расплаты оставались считанные секунды. Бёртон, видимо, понял, что схватка неизбежна — углубившись в тоннель на десяток шагов, он обернулся, прижался спиной к стене и поднял дубинку. В глазах англичанина пылала неукротимая ярость, и Вениамин подумал, что тот ничуть не уступает свирепостью настигавшим их клыкастым убийцам. Он перехватил свою палку правой рукой, сжав в левой ладони рукоять кремнёвого ножа, и приготовился к схватке не на жизнь, а на смерть. ---------- Глава двадцать восьмая в которой Матвей делает изобретение, Вениамин Остелецкий и его спутник оказываются в кромешной тьме, а бывший унтер пускает, наконец, в ход «перечницу». — Три влево! — крикнул Греве, и Матвей и завертел рукоятки штурвала. Ветер оказался не вполне попутным, пришлось воспользоваться машиной, чтобы скомпенсировать боковой снос и выйти в нужную точку в максимальной точностью. Приблизительный результат не годился — воздушному кораблю предстояло повиснуть над небольшой каменной площадкой, чтобы Остелецкий со спутником вскарабкались в гондолу по верёвочной лестнице — под ударами ветра, в кромешной тьме… Впрочем, поправил себя барон, темноты как раз и не будет — отсутствующее по случаю новолуния ночное светило вполне заметит электрический прожектор, получающий ток от бортовой динамо. Ш-ширх! Прямо по курсу, милях в пяти темноту вспорола красная ракета. — Это они! — крикнул Матвей. — А мы ближе, чем я думал… Греве посмотрел на часы. — До полуночи ещё час с четвертью. Торопятся… может, случилось чего? Они условились подавать сигналы начиная с полуночи по Гринвичу- и если Вениамин отступил от этого правила, то значит, имел к этому серьёзные причины. О том, что это могут быть за причины, Греве думать не хотелось. — Егорьич, изготовь свою перечницу! — крикнул он, не оборачиваясь. — Возможен горячий приём, ты уж не подкачай… «Перечницей», или на английский манер, «пеппербоксом», они называли митральезу — за сходство с маленькими карманными револьверами, оснащёнными вместо барабана вращающимся блоком стволов. Копия такого «дамского сверчка» пряталась у барона под искусственной кистью, но афишировать этот факт перед спутниками он не торопился. — Всё сделаю, вашсокобродие, будьте благонадёжны! — Прогудел в ответ бывший унтер. — Пущай сунуться, умоются юшкой! Он ещё на Занзибаре, при подготовке к перелёту, приладил на ограждение гондолы пару бамбуковых дуг. К ним крепился шкворень, на который как раз и устанавливалась «перечница»; при необходимости шкворень можно было перемещать по дуге, увеличивая сектор обстрела. Осадчий взгромоздил митральезу на место, затянул винты и повернул орудие, налегая на приклад стволы. Пронзительно заскрипело; он выругался и, достав из кармана маслёнку с длинным носиком, накапал в сочленение вязкого зеленоватого масла и снова поворочал митральезой из стороны в сторону. Скрипа на этот раз не было; стоящий рядом Шассёр включил прожектор и, следуя за направлением стволов, зашарил лучом по кронам проплывающих внизу деревьев. — Хорошо бы сцепить прожектор с «перечницей» — предложил Матвей, наблюдавший за этими манипуляциями. — Приладить сбоку кронштейн, так, чтобы не мешал приводную ручку крутить, и поставить на него. Очень удобно выйдет: ловишь лучом цель и стреляешь, целиться не надо! — А что, мысль! — оценил барон. — Сейчас, конечно, не успеем, а на будущее запиши, и чертёжик карандашиком набросай. Вернёмся домой– подашь заявку на изобретение. Назовём его… ну, скажем, «боевой фонарь Анисимова», чем плохо? Матвей озадаченно поскрёб переносицу. — Так ведь боевых дирижаблей ещё нет, только разведывательные, а им картечницы ни к чему. — Не было, так будут. Уже идут разговоры о постройке воздушных кораблей для сбрасывания бомб на неприятеля. А там и до воздушных дестроеров дойдёт — на манер контрминоносцев на море. Да разве только в дирижаблях дело? «Боевой фонарь Анисимова» можно и к морским скорострелкам приспособить, чтобы отбивать ночные наскоки минных катеров и миноносок. Не-ет, точно говорю: оформляй патент на это изобретение, кучу денег заработаешь! — Не нужны мне деньги! — Матвей насупился. — Я и так отдам эту идею Техническому Комитету, пусть используют. Да и никакое это не изобретение — ещё сто лет назад во Франции и Италии делали кремнёвые пистолеты с фонарями, в которых горели свечи. Неуклюжая получалась штука, но полезная для подземных работ при прокладке минных галерей и ночных вылазок в неприятельские траншеи. Я в книге по истории сапёрного дела такие видел… — Ну, как знаешь. — Греве пожал плечами. — Хозяин-барин, хочет — живёт, хочет — удавится. А всё же я на твоём месте патент получил бы. Патриотизм-патриотизмом, а денежки — они лишними не бывают. Впереди взлетела ещё одна ракета, за ней, почти без интервала, вторая. — Они нас торопят! — зычно гаркнул барон. — Матвей, видишь двуглавый утёс? — Так точно! — молодой человек ткнул пальцем прямо по курсу. — Вот оттуда, из седловинки ракеты и взлетали! — Вот туда и правь! Вдали, между парой острых, как клыки, скал, в точности куда указывал Матвеев палец, затеплился, разгораясь, жёлтый огонёк. — Костёр разожгли! — определил барон. — Теперь мы их и без ракет отыщем! Утёс снова озарился вспышками, но на это раз ракеты летели не вверх, а вниз, наискось, словно те, кто их запускал, целили во что-то у подножия скалы. — Плохо дело! — проорал Греве. — Похоже, их там крепко прижали. Шассёр, обороты до упора! Он повернулся к литератору. — Мсье Верн, как скомандую — вывешивайте за борт штормтрап, у нас будут считанные секунды, чтобы забрать наших. И, кстати, где ваш карабин? Изготовьтесь, предстоит драка… И, нашарив рукой приклад, потянул из кожаного, привешенного к внутренней стороне ограждения гондолы, дриллинг. — Ложись! — заорал Бёртон. — На пол, пока не… Предупреждение запоздало. За спинами возникших в проходе фигур — скрюченных, с расставленными когтистыми лапами — полыхнуло оранжевым. Стены дрогнули, по тоннелю прокатился громовой удар. Вениамина, не успевшего отреагировать на предупреждение, швырнуло к стене, затылком о камень — и прежде чем лишиться от удара сознания, он успел видеть, как взрывная волна сминает изгоев. Как разлетаются в стороны клочья мохнатых тел, вырванные из суставов конечности, как поглощает всё это туча пыли и каменного крошева, и как рушатся с потолка зала каменные глыбы, гася последние проблески голубоватого сияния, испускаемого «источником». Очнулся он в кромешной тьме. Во рту — привкус крови, носоглотку дерёт от сухой, колючей пыли. Он поднёс руку к самым глазам — ни зги; похлопал по нагрудному карману, где хранил завёрнутый в промасленную бумагу спичечный коробок, вытащил, и с трудом удерживая спичку в дрожащих пальцах, чиркнул. Треск, серная вонь, крошечный огонёк на миг вспыхнул, освещая кончики пальцев, измазанные кровью — и сразу погас. Вторую и третью спички постигла та же участь, и лишь четвёртая родила дрожащий тускло-жёлтый язычок. В его свете Остелецкий разглядел потрескавшиеся стены, каменные осколки, усыпавшие пол и оторванную когтистую лапу в луже чёрной крови. Спички хватило всего на два-три удара сердца, и когда огонёк уже съёжился до искры, он обнаружил дальше, по коридору лежащего ничком англичанина — его закрытые глаза были обращены к низкому потолку, на перемазанном кровью лице — гримаса боли. Спичка погасла, вокруг снова воцарился мрак, и Вениамин зашарил вокруг в поисках оброненного факела. Не нашёл, зато нащупал дубинку; встал, опираясь на неё, на четвереньки, и пополз, ощупывая пол перед собой туда, где только что видел своего спутника. Найдя неподвижное тело, попытался нащупать пульс — ничего. Склонился к губам — дышит, дышит, хоть и еле-еле. Жив! Словно подтверждая этот вывод Бёртон застонал, заворочался в попытке принять сидячее положение. В свете зажжённой (на этот раз с первой попытки) спички Остелецкий видел, как его англичанин ощупывает затылок — тот весь был в крови после встречи с каменными стенами тоннеля. Вторая спичка горела дольше — может, секунды на две. Потом тоннель снова затопила тьма, нарушаемая ругательствами и хриплым кашлем — воздух всё ещё был полон пыли. — Вы что же, взорвали зал с «источником» динамитом? — спросил Вениамин, дождавшись, когда спутник придёт в себя. — Мне следовало бы догадаться, что вы затеяли… — А вы предпочли бы схватиться с этими тварями врукопашную? — огрызнулся в ответ Бёртон. — Не устрой я этот взрыв — нас бы уже доедали! А так камни растёрли изгоев в кровавую кашу, вместе с приславшим их колдуном. Хотя — ваша правда, я с самого начала планировал уничтожить «источник»! — Но зачем? Хриплый, пополам с кашлем, смешок. — Не вы ли сомневались, стоит ли дарить человечеству бессмертие? Ну, так теперь вашим сомнениям конец. Эликсира в калебасе унций двадцать, и даже если раздавать по капельке — хватит для сотни-другой человек, не больше. Впрочем, я не собираюсь ни с кем делиться, кроме вас, разумеется. Выходит по полпинты бессмертия на каждого — недурной итог путешествия? Вениамин отвернулся — англичанин, будучи превосходным физиономистом, и легко распознал бы охватившее его отвращение. Хотя — что разглядишь, в такой-то темноте? — По трети пинты. Нас ведь трое, не забыли? — Вы ещё предложите его долю этой черномазой обезьяне Мбили! — хмыкнул Бёртон. — Впрочем, он наверняка давно удрал и не станет претендовать на свою долю. Что до господина Кухарева — простите, пана Ковражича, — то не стоит посвящать его в наши с вами дела. Он ведь, как я понимаю, не знает об эликсире? — Откуда? Я и сам узнал о нём только на поляне с черепами, когда нас было двое. — ответил Остелецкий. Он ни на миг не допускал, что согласится на предложенный делёж и тянул время, собираясь с мыслями. — Но что вы скажете тем, кто заберёт нас отсюда, барону Греве и его спутникам? Они ведь наверняка поинтересуются результатами наших поисков! — Скажу, что мы ничего не нашли. — мгновенно отозвался англичанин, и Остелецкий понял, что его спутник давно уже всё обдумал. — Многие экспедиций в Африку заканчивается провалами, такой исход никого не удивит. Заехать бы тебе сейчас в морду, мечтательно подумал Вениамин. С плеча, с замаха, с потягом, как говорят любители кулачных боёв на льду Москвы-реки… Нет, нельзя. Рано. — Давайте сначала выберемся на воздух, а там спокойно всё обсудим. — предложил он, гоня прочь соблазнительную мысль. — Пошарьте вокруг, где-то тут должен быть факел. А то, знаете ли, надоело набивать в темноте шишки… Бёртон недобро сощурился. Остелецкий не мог этого видеть, но он достаточно узнал англичанина, чтобы угадывать выражение его физиономии по интонации. — Вы так уверены, что тоннель выходит наружу? Да, сквозняк здесь ощущается, и это вселяет некоторый оптимизм — но ведь тоннель может вывести и в тупик, и к глухому завалу, где воздух пробивается через щели между глыбами… Вениамин в ответ пожал плечами, не сомневаясь, что собеседник в свою очередь угадает его жест. — Что ж, тогда мы застрянем тут навсегда. Ну, или пока не закончится эликсир бессмертия. Хотя — подозреваю, что против смерти от голода и жажды это чудодейственное бессильно. — Вот заодно и выясним. — судя по шорохам и скрипам, англичанин принялся обшаривать пол. — Доставайте спички, кажется, что-то есть! Он протянул Остелецкому связку сучьев, заменявшую им факел. — Сейчас зажжём и отыщем второй. Уж не знаю, что нас ждёт, но это, по крайней мере, случится не в темноте… Вениамин чиркнул спичкой и поднёс огонёк к сучьям. Они сразу вспыхнули чадным смоляным пламенем. — Надо поискать ракеты. Их ещё оставалось четыре штуки; я засунул связку за пояс, а когда рвануло — она отлетела куда-то в сторону. Если их не найти, то не сможем подать сигнал «Капитану Немо» — и тогда придётся нам доживать свой век в этой долине, а она, признаться, изрядно мне надоела. Да и боророро вряд ли простят нам разрушение их драгоценного «источника»… — Не падайте духом, друг мой. — посоветовал Бёртон. Он успел прийти в себя и стирал со лба и щёк кровавые разводы — отчего его физиономия нисколько не прибавила привлекательности. — Главное — вылезти наружу из этой чёртовой дыры, а уж как выбраться из долины я придумаю. В конце концов, есть русло подземной реки, да и обратную дорогу в скальном лабиринте тоже можно поискать. Но это на самый крайний случай, до которого, надеюсь, не дойдёт… Ракеты нашлись быстро, как и второй факел — они валялись среди камней, вывалившихся из растрескавшегося свода. Вениамин прислушался — над головой то и дело раздавались скрипы потрескивания, словно каменные глыбы замерли в неустойчивом положении и только того и ждут, чтобы обрушиться, похоронив под своей тяжестью незваных гостей. Но обошлось; собрав своё имущество, путники двинулись дальше по тоннелю, который с каждым шагом всё сильнее забирал вверх. Минут через десять такой ходьбы лёгкий сквозняк превратился в ветерок, и стало ясно, что завала конце этого пути не предвидится. Так оно и оказалось — тоннель вывел их на небольшую сравнительно ровную площадку, справа и слева от которой возвышались по высокому каменному клыку. — Мы на верхушке утёса, в самой седловине. — Бёртон огляделся. Вениамин, помедлив, извлёк из кармана хронометр, предусмотрительно завёрнутый в тряпицу. — Двадцать три — тридцать семь. Удивительно, а я полагал, что сейчас не больше часов восьми пополудни… — Да, в подземелье легко потерять счёт времени. — согласился англичанин. — Мне тоже казалось, что мы провели в зале источника не больше часа, а вот поди ж ты — выходит, что все три! Но оно и к лучшему — меньше придётся ждать ваших друзей. Слышите? Он поднял палец. В наступившей тишине Вениамин ясно расслышал вой и рычание изгоев у подножия утёса. — Потушите факел, скорее! — англичанин швырнул горящие ветки на землю и затоптал языки пламени. Вой стал громче. — Поздно… — Бёртон раздосадовано сплюнул. — Успели заметить, или запах гари почуяли — у изгоев собачий нюх. Высота скалы здесь не больше восьмисот футов, но для оборотней с их когтями и цепкими обезьяньими лапами это не помеха. Так что молитесь, чтобы ваши друзья появились вовремя — иначе рассвет нам придётся встречать в желудках этих мерзких тварей! — Ниже, ниже! — скомандовал Греве. — Ещё футов сорок… Литератор, приставленный на время спасательной операции к горизонтальным рулям, закрутил ручку. Трос натянулся, перепончатые плоскости, натянутые на бамбуковые рамы, послушно перекосились, заставляя воздушный корабль терять высоту. — Между двумя вершинами пойдём? — крикнул от штурвала Матвей. — Кабельтова за полтора дадим полный назад, как раз у них над головами и зависнем! Барон, перегнувшись через ограждение, оценил обстановку. — Не стоит, лучше держаться над скалами. Первый же порыв ветра бросит нас на эти клыки. Порвём оболочку — что тогда делать будем? — Так ветер как дул с кормы, так и дует! С чего ему меняться? А Вениамину Палычу и спутнику его всё ж поменьше по лестнице карабкаться… Действительно, уже полчаса воздушный корабль плыл, отдавшись попутному воздушному потоку, а обороты на пропеллеры давали, только если требовался маневр по высоте. — Мало ли что? — отозвался Греве. — Нет, рисковать мы не можем. Зависни-ка, братец, над седловиной, малость выше верхушек утёсов. Ничего, пролезут лишних пару саженей[1], небось, не развалятся. А ты, Егорьич, пока стрелять не в кого, бросай перечницу и становись к прожектору. Хорошо бы пораньше их заметить! — Там же костёр! — запротестовал унтер, которому не хотелось оставлять своё орудие. — Увидим, куда они от него денутся? — Р-разговорчики! — гаркнул Греве. Сказано — исполнять! И освети-ка заодно скалу под седловиной — по кому-то они пускали ракеты? И словно в ответ ещё одна ракета, на этот раз, зелёная, сорвалась с утёса и полетела вниз, вдоль круто обрывающегося склона. — Видал? — Греве, не дожидаясь Осадчего, кинулся к прожектору и заворочал им, обшаривая лучом склон. — Ладно, Егорьич, наводи свою тарахтелку, а вы, ротмистр, вставайте к прожектору. Справитесь? — Как-нибудь… — буркнул в ответ Кухарев, задетый тем, что в его способностях усомнились. — Вот и хорошо. Светите пониже площадки — кажется, я там кого-то заметил! Вверх лезут по скале, да как ловко, ровно обезьяны али ящерки-гекконы! — А как увижу кого, что делать? — спросил унтер. Он снова ворочал отчаянно скрипящим шкворнем. — Увидишь — пали, а господь пусть разбирает, кто это был. Только, сдаётся мне, добрые люди по таким кручам по ночам не лазают! Наверняка тварь какая-нибудь хищная, а то и кто похуже… — Слушш, вашсокобродие! — отозвался Осадчий, и заскрипел шкворнем, следуя связкой стволов за прожекторным лучом. — Ужоя этим храпоидолам покажу кузькину мать, будут знать, как к добрым людям без спросу лазать! Остелецкий отшвырнул опустевший картонный цилиндр и сплюнул. — Ну вот, буду теперь ходить, как палёная курица… если доживу, конечно!.. Руки саднило — пороховые газы из ракеты обожгли кисти, а заодно и верхнюю часть лица, подпалив шевелюру и брови. Выпущенная ракета была последней. Её ярко-зелёная вспышка на несколько мгновений озарила карабкающиеся вверх мохнатые фигуры. Одна шарахнулась от летящей ракеты, сорвалась и пронзительно визжа, рухнула на камни у подножия утёса. Изгои не обратили на гибель сородича ни малейшего внимания — продолжали карабкаться по скале, только вой и рычанье стали громче. Вениамин перехватил половчее дубинку, поднял факел. Бёртон стоял в шаге справа — свою дубинку он держал обеими руками, словно рыцарь двуручный меч. Остелецкий уже прикидывал, как ткнёт пылающими сучьями в раззявленную клыкастую пасть, как его спутник ударом палки собьёт следующего оборотня с края обрыва — и тут сверху ударил ярко-белый луч. — Вот они! — Осадчий крутанул рукоять «перечницы». Очередь высекла в скале череду фонтанчиков каменной пыли, ясно различимых в электрическом свете, и Матвей увидел, как срываются и летят, кувыркаясь, вниз уродливые обезьяноподобные фигуры. Медные, воняющие пороховой гарью гильзы дождём посыпались на дно гондолы. «Надо будет приладить холщовый мешок, чтобы гильзы в него падали, — мысль мелькнула и сразу пропала. 'Капитан Немо» медленно наплывал на утёс, барон Гневе шарил прожекторным лучом по скале. Осадчий следовал стволами перечницы за световым кругом на каменной стене, упершись коленом в ограждение гондолы Плечи его тряслись от выстрелов, левая рука вращала приводную рукоятку, словно шарманщик ручку своего музыкального ящика. Вот, срезанная пулями, сорвалась и рухнула вниз фигура, почти достигшая края обрыва; вот упали ещё две, отставшие от первой на десяток футов. Барон направил луч ниже, и Осадчий прошёлся по скале двумя длинными очередями, снося уцелевших. «Перечница» смолкла, подавившись очередным патроном, и бывший унтер, изрыгая чёрную брань, стал выколачивать из приёмника опустевшую латунную банку, служившую магазином. — Трап, мсье! — крикнул Греве. — Трап, чтоб вас черти взяли! Литератор, увлёкшийся зрелищем развернувшегося внизу побоища, пробормотал что-то извинительное, перевалил через борт смотанную в рулон верёвочную лестницу. Та полетела вниз, разворачиваясь, нижний конец повис футах в десяти над землёй. — Слишком высоко! — взвыл Греве. — Матвей, в бога душу тебя, снизься хоть самую малость, не дотянутся ведь! Осадчий, наконец, справился с перезарядкой «перечницы», но стрелять было больше не в кого. Склон был пуст, лишь висела, зацепившаяся за острый уступ изломанная фигура одного из нападавших. Большую часть площадки с костром заслонял другой борт — и Греве с ротмистром и литератором, который, справившись с трапом, взялся, наконец, за оружие, припали к ограждению и вели беглый огонь по чему-то, не видному ни Осадчему, ни замершему у штурвала Матвею, ни копошащемуся возле механизмов Шассёру. — Берегись, сзади! — заорал Бёртон. Остелецкий развернулся на каблуках — со стороны обрыва надвигалась громада воздушного корабля, гремящая очередями, озарённая электрическим сиянием прожектора, но из-за костра уже катилась рычащая и воющая волна. Бёртон сделал шаг навстречу изгоям, встав между скалой и костром — какая-никакая, а защита! — и угрожающе поднял дубинку. Очереди смолкли — и тут же сменились частыми ружейными хлопками. Вениамин обернулся, задрав голову — то ли две, то ли три фигуры припали к борту, лица их озаряли вспышки выстрелов. Гондола была уже над площадкой, пули косили оборотней, но их всё же было слишком много. Вот один отлетел, отброшенный ударом дубинки англичанина, вот второй получил факелом в разверстую пасть, вот третий попытался затормозить, но с разбегу влетел в костёр и с воем, дымя подпаленной косматой шкурой, кинулся прочь, в темноту. Пули с «Капитана Немо» продолжали лететь, и Вениамин увидел, как из гондолы упала, разворачиваясь на лету, верёвочная лестница — и повисла, не доставая футов десяти-двенадцати до земли. — Ниже, ниже! — он махнул палкой, показывая, как именно нужно снизиться. Из гондолы заорали в ответ, и в этот самый момент Бёртон, отбивающийся от наседающих изгоев, шагнул назад, споткнулся, повалился на спину — и скрылся под лавиной мохнатых, воняющих мокрой псиной туш. [1] Речь идёт о морской сажени, в которой 183 см. ---------- Глава двадцать девятая в которой крейсер Её Величества «Карисфорт» поворачивает к осту, барон Греве задаёт вопросы, а «Капитан Немо» трещит по швам. Кептен Стивенсон опустил подзорную трубу. — Концевым «Челленджер» — сообщил он. — Заслуженная посудина, хотя, старьё, конечно. Пятьдесят восьмого года постройки, участвовала в военной экспедиции к берегам Мексики, гоняла дикарей на Фиджи. В семьдесят втором снова отправилась в экспедицию — на этот раз в океанографическую, снаряжённую Королевским научным обществом с подачи Чарльза Томпсона из Эдинбургского университета… Кептен, рассказывая о старом корвете, говорил «она». давняя морская традиция: для англичан любой корабль — леди. — Солидный такой джентльмен, с окладистой бородой… — продолжал Стивенсон. — На каждой стоянке ОН требовал бросать лот и брать пробы донного грунта, а потом ловил мелкую живность — рачков, крабов, морских звёзд — и всякий раз восторгался результатами! — Вы что же, были в этой экспедиции? — осведомился гость. Экскурсы кептена во времена его молодости смертельно ему надоели гостю. Но — не портить же отношения с человеком, от которого зависит успех всего предприятия? Приходилось старательно изображать интерес. — Да, вахтенным офицером. — Стивенсон мечтательно улыбнулся. — Славные были времена! Три с половиной года бороздил океаны с учёной братией, а когда вернулся — получил под команду свой первый корабль, военный транспорт «Амфион». Что до «Челленджера» — то её тогда же переклассифицировали в учебное корыто, а спустя два года и вовсе вывели в резерв и поставили на прикол в Чатеме. И так бы ей и догнивать на реке Мидуэй в роли блокшива или плавучей казармы, если бы не эта проклятая война… Гость понимающе кивнул. Пояснений, какую именно войну имеет в виду собеседник, не требовалось. — Да, Королевский флот лишился множества боевых единиц… — продолжал кептен. Вот и приходится выводить из резерва старый хлам вроде «Челленджера» и посылать на край света. Храни Святой Георгий его моряков, а то ведь может и потонуть по дороге… — Ничего, у королевы много… — гость ответил фразой, которой в британском флоте принято провожать на дно погибающие корабли. — К тому же «Челленджер» идёт не в одиночку, случись что — команду снимут другие суда. Это ведь не такие почтенные музейные экспонаты, верно? — Что да, то да. — согласился кептен. — Хотя и новыми их тоже не назовёшь — «Фетида» спущена на воду в семьдесят втором, оба войсковых транспорта — примерно в это же время, может, двумя-тремя годами позже. Из сравнительно новых там только «Гэннет», вошла в строй в семьдесят восьмом. С её систершипом, «Дотерель», произошла скверная история — взорвалась ни с того ни с сего в Магеллановом проливе. Взрыв унёс жизни дюжины моряков и ещё десятка три покалечило. — Да, я слыхал об этой истории. — подтвердил разведчик. Дело было в восемьдесят первом году, незадолго до войны чилийско-перуанской за гуано. Адмиралтейство собиралось расследовать причины катастрофы, для чего планировали послать к месту гибели корвета судно с водолазным оборудованием, но не успели. Так что мы, надо думать, нескоро узнаем, что произошло на самом деле… Он хотел добавить, что виноваты в этой задержки заложившие в Магеллановом проливе военно-морскую базу Пунта-Аренас[1], и упорно не дававшие разрешения на исследовательские работы. Но не стал — и так разговор свернул не в ту сторону, навевая на собеседников невесёлые мысли. А ведь сейчас, когда крейсер попрощался с эскадрой и повернул на ост — пора выбросить из головы всё, не относящееся к возложенной на них миссии. — Только бы не упустить бельгийца после того, как они подберут аэронавтов раньше нас. — задумчиво произнёс кептен — Океан большой, вполне можем и разминуться… Корвет шёл под парусами, экономя уголь, и на палубе кипела обычная работа — прозвучала команда ставить лиселя, и на палубе, марсах и салингах выбирали снасти, готовясь выдвигать тяжёлые лисель-спирты, служащие продолжением рей, и ставить на них дополнительные, в форме трапеций, паруса, позволяющие добавить два-три узла к ходу. По палубному настилу дробно стучали босые пятки, скрипели бакаутовые блоки, свистели в шкивах тросы. Отовсюду неслись зычные команды старшин и боцманов — и всё это рабочее многозвучье заглушало… нет, не пение, а дружный рёв, не лишённый, впрочем, ритма. …Что нам делать с пьяным матросом, Что нам делать с пьяным матросом, Что нам делать с пьяным матросом, Рано утром?.. Матросская песня, «шаговое шанти», отмеряющее ритм — такие поются на больших парусниках, когда протягивают вдоль палубы канаты, шагая при этом в ногу. Это и происходило сейчас на опер-деке «Карисфорта», и чайки, кружащие вокруг корвета, шарахались в стороны, когда два десятка лужёных матросских глоток вслед за запевалой-шантименом слитно ухали: …Побрейте ему живот ржавой бритвой, Бросьте его в баркас, пока не протрезвеет, Посадите его в бочку и окатите из шланга, Положите его в постель с капитанской дочкой!.. — Капитанская дочка — так парни называют кошку-девятихвостку. — добродушно пояснил Стивенсон. — У нас этим средством не злоупотребляют, разве что, в крайнем случае… Вы, мистер, наверное не слишком знакомы с корабельными обычаями — вот и усваивайте, раз уж выпал случай! — Вся надежда на то, что мы увидим дирижабль ещё в воздухе. — отозвался гость, словно бы и не заметивший оскорбительного для его морского мундира замечания собеседника. — Он будет виден с большого расстояния — засечём, повернём за ними. — Засечь-то засечём, а вот догоним ли? — Стивенсон поглядел на небо, будто прямо сейчас ожидал увидеть плывущий на фоне облаков веретенообразный силуэт. — Какой ход они смогут развить — пятнадцать узлов, двадцать? Мы с нашей чёртовой дюжиной им разве что рукой вслед помашем! Разведчик покачал головой — Они задолго до того, как выйти к побережью, сожгут остатки топлива, и вынуждены будут полагаться на волю ветра. Скорее уж, нам следует беспокоиться о том, что они вовсе не дотянут до берега и хлопнутся на землю милях в двадцати, а то и больше. Вот это будет настоящей проблемой — высаживать поисковые группы, обшаривать десятки, даже сотни квадратных миль, причём без гарантии, что они вообще там… — Конечно, всё может быть… — рассудительно заметил Стивенсон. — Чёрт подери, да они вообще могут свалиться где-нибудь на полпути, а мы будем искать их тут! Но… вы, помнится, говорили, что руководитель экспедиции опытный моряк? — Да, он закончил петербургский Морской Корпус, а во время войны служил на корвете, оперировавшем в Индийском океане. — Тогда он наверняка сбережёт немного угля — или на чём там работают их котёл? — напоследок. Вот увидите, нам ещё придётся потягаться с ними в скорости! — В ваших словах есть резон. — признал гость. — Но если мы не сможем догнать дирижабль, то постараемся явиться к последнему акту пьесы — когда воздухоплавателей будут вылавливать из воды. Вот там-то мы их и накроем, всех разом! — Мачты на зюйд-ост-тень-ост! — крикнул сигнальщик. — Торгаш, держит к норду! Кептен поднял к глазам подзорную трубу и с минуту изучал появившееся судно. — Всё ясно — он передал трубу собеседнику. — Трёхмачтовое парусное судно под флагом германской торговой компании. Следует, надо полагать, в Гамбург, с грузом какао и каучука — германские колонисты, обосновавшиеся в окрестностях фактории Дуала, в устье Камеруна, активно занимаются этими культурами и с каждым годом наращивают экспорт в Европу. — Ну, вот вам и решение нашей проблемы, кептен! Захватим парусник, высадим на него вооружённых матросов под командой надёжного офицера, и включим в наши поиски. Два судна –вероятность успеха вырастет, как минимум, вдвое. — Вообще-то для таких дел на «Карисфорте» есть взвод Королевской морской пехоты под командой второго лейтенанта Джервиса. — в голосе Стивенсона угадывалось раздражение. — Мало того, что мы собираемся захватить бельгийскую посудину, не имея на то никаких оснований — так вы толкаете меня на ещё один акт пиратства? — Ну что вы, какое пиратство! — гость поднял перед собой ладони в примиряющем жесте. — Ни малейшего ущерба ни судну, ни его команде причинено не будет. Более того: когда всё закончится — и команда и судовладелец получат щедрую компенсацию за причинённые неудобства, ну а наше Министерство иностранных дел принесёт приличествующие извинения. — Хорошо бы, коли так… — проворчал кептен. Возражал он исключительно для порядка, подчиниться посланцу всесильного ведомства всё равно придётся. — Ладно, будь по-вашему. Вместе с морпехами отправим туда штурманского офицера. Ну а если «Луизу-Марию» обнаружит не «Карисфорт», а наш приз — что ж, тем лучше. Они вряд ли вызовут у бельгийского капитана подозрения — сблизятся под благовидным предлогом, и сбросят им на борт абордажную партию. Уверен, команда не будет сопротивляться, стоит только увидеть красные мундиры наших боттлнеков[2]! — Получается, вы зря прогулялись? — спросил Греве. Они с Остелецким несли ночную вахту — барон стоял возле штурвала, а Вениамин устроился на одеяле в самом носу гондолы. Он тоже мог отправиться досыпать под защиту парусиновых стен каюты — но предпочёл отдых на свежем воздухе, чтобы побеседовать со старым другом без помех. — Так, да не так. В этой части африканского континента до сих пор нога европейца вроде как ещё не ступала. Вот занесу все свои наброски на карту — и можно будет готовить доклад для Императорского Географического общества! — Глядишь, и в учебники попадёшь! — ухмыльнулся Греве. — Но как же с третьим вашим спутником, Бёртоном, не к ночи будь помянут? Он ведь успел побывать в тех краях? Барон стоял, положив обе руки на рукоятки штурвала, и отблески углей из приоткрытой дверцы топки подсвечивали его со спины тускло-оранжевым светом. «Капитан Немо» плыл по воле воздушных потоков, лопасти пропеллеров висели без вращения. Однако горячий воздух из змеевика продолжал поступать в баллонеты, добавляя толику подъёмной силы к той, что создавалась изрядно похудевшими водородными мешками. — Да, побывал, причём довольно давно. — согласился Остелецкий. — Но вот беда: предпочёл скрыть этот факт даже от своих соотечественников. Так что официально первопроходцы и первооткрыватели — мы! — Да, Бёртон… — Греве покачал головой. — Я всё гадал, что мне делать, когда увижу его– то ли сразу пристрелить, то ли сперва набить рожу, за то, что он сделал тогда с Камиллой… — Не вышло бы, Гревочка. Я обещал Бёртону, что ты его не тронешь. — Ну и пёс с ним тогда. — согласился собеседник. — Как говорится, «о мёртвых, как известно, либо хорошо, либо ничего», а тот тип уже трое суток, как отдал богу душу. — Ты, Гревочка, до каких лет дожил, судовладельцем стал, семью завёл — а как был верхоглядом, так им и остался. Чтоб ты знал: античный сочинитель Хилон говорил[3]: «О мёртвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды» — а это, согласись, совсем не одно и то же. — А ты, Венечка, как был педантом и зубрилой, так им и помрёшь. — отпарировал барон. — А вот я в Корпусе на уроках древней истории всегда предпочитал спать, и проснулся, только когда дошли до Колумба с Магелланом. Но бог с этим Бёртоном, тем более, что его косточки, надо полагать, уже дочиста обгрызли те мохнатые твари — с этим-то ты, надеюсь, спорить не станешь? Вениамин покачал головой. Он словно наяву увидел болтающийся футах в четырёх над его головой конец верёвочной лестницы — как ему удалось тогда допрыгнуть, ухватиться обеими руками за нижнюю ступеньку, а потом ещё и подтянуться, закинув на лестницу сначала одну, а потом и другую ногу, он не понимал до сих пор. Проделав этот акробатический трюк, он принялся карабкаться наверх. Руки сводило судорогой, снизу неслось свирепое рычание изгоев — две кровожадные твари прыгнули за ним следом и тоже повисли на кончике трапа. Онемевшие пальцы готовы были вот-вот разжаться, но в этот самый момент сразу четыре руки — Кухарева и французского механика — ухватили его за шиворот и втащили в гондолу. Греве же, откинув вниз свою искусственную кисть и пятью выстрелами сбросил с лестницы непрошенных пассажиров. Негромкие хлопки его «секретного» пепербокса были заглушены грохотом картечницы — Осадчий хлестал длинными очередями по площадке, целя в катающийся по ней клубок мохнатых тел. Вот он рассыпался, и Остелецкий увидел Бёртона — тот размахивал горящим факелом, отгоняя изгоев. Осадчий грязно и прекратил стрельбу — слишком велик был риск зацепить англичанина. Изгои словно того и ждали — они разом, со всех сторон бросились на свою жертву, и… Дальнейшего Вениамин не видел. В самый последний момент ему показалось, что англичанин, швырнув в нападающих факел, поднёс ко рту руку, в которой было зажато что-то мелкое. Но это, наверное, только показалось — зачем было Бёртону в последний миг своей жизни осушать калебас с эликсиром бессмертия, который равно не залечит раны от когтей и клыков хищных тварей? Вениамин похлопал по нагрудному карману, топорщившемуся от спрятанного там шершавого шарика. Удивительно — но он до сих пор не нашёл минуты, чтобы проверить — отдал англичанин ему пустой калебас, или плещется в нём волшебное снадобье? Можно выяснить это прямо сейчас, но барон наверняка заметит, посыплются вопросы — а он до сих пор не решил, что будет рассказывать на этот счёт своим спутникам — и будет ли вообще? — Я бы не был так уверен, Гревочка. Сколько уж раз мы полагали Бёртона погибшим, а он всякий раз объявлялся живым и невредимым! — Да, и устраивал очередную пакость. — согласился барон. — Но даже если он каким-то чудом сумел отбиться от оборотней — уж из этой проклятой долины ему точно не выбраться! Вениамин в ответ невесело усмехнулся. — Однажды он из неё уже выбрался — что мешает повторить этот трюк ещё раз? Так что повторюсь — я бы не был так уве… Остаток фразы заглушил громкий трески по «брюху» дирижабля расползалась огромная прореха. Из неё пузырём выпирал белёсый, колышущийся, словно студень, бок баллонета. Снова треск, оглушительный хлопок — и баллонет, в свою очередь, лопнул, обдав людей в гондоле волной тёплого воздуха. — Что за чёрт! — заорал Греве. Вениамин вскочил и едва не свалился, запутавшись ногами в одеяле. Из каюты, откинув парусиновый полог, уже лезли Матвей и механик Шассёр. Француз застёгивал штаны, а молодой человек, натянувший куртку наизнанку, шёпотом ругался. — Баллонет разорвало! — крикнул он. — Видимо, протёрло материал о растяжки, а тут ещё и боковой ветер, дополнительные нагрузки на изгиб корпуса — вот он и не выдержал… Карл Густавыч, мы как, снижаемся? Барон перегнулся через борт, озирая раскинувшиеся внизу джунгли. Кое-где из зелёного курчавого, словно спина австралийского мериноса, моря, торчали особенно высокие пальмы и странно искривлённые, словно коленчатые трубы, деревья окуме. — Не похоже. На глаз, во всяком случае, не видать. — Значит, скоро пойдём вниз. Лопнувший баллонет хоть немного, а добавлял к подъёмной силе, а без него будет совсем худо. — Может, в остальных подогреть воздух? — неуверенно предложил барон. — Нельзя, Карл Густавыч. — Матвей, задрав голову, разглядывал повреждённый корпус. — Нас складывает пополам, пока что несильно, но заметить уже можно. Лопнувший баллонет поддерживал форму корпуса, снимая часть нагрузки с тросовых растяжек, а теперь, когда он больше не выполняет эту функци… Громкий звук, похожий на звон лопнувшей струны, не дал ему договорить — и тут же Шассёр, болезненно вскрикнув, схватился за щёку. Когда он отнял руки, все увидели свежую, словно рубленую рану, пролёгшую от виска через щёку и угол рта. Рана обильно кровоточила. — Вот видите, уже лопнула одна! — всплеснул руками Матвей. — Надо натянуть над гондолой запасную сетку — хоть какая, а защита, а то ведь лопнувшие проволоки и шею перерубить могут и руку оттяпать! — Игнат Егорьич, Вениамин, займитесь! — распорядился Греве, моментально оценивший угрозу. — А вы, мсье Верн, перевяжите вашего соотечественника, пока он кровью не истёк. И берегитесь все, а то и впрямь без головы можно остаться! К счастью, больше растяжки не лопались. Матвей орудовал вентилями, нагнетая горячий воздух в уцелевшие баллонеты; Осадчий, закончив возиться с сетью, залез выше, к самой оболочке и принялся крепить взамен лопнувших растяжек два троса. Замена получилась неважная — приходилось через каждые два-три часа снова залезать наверх и подтягивать разболтавшиеся эрзац-растяжки, закручивая их при помощи железного стержня. Корпус «Капитана Немо», лишившись сразу двух баллонетов, «распиравших» его изнутри, в значительной степени утратил правильные очертания. Обшивка колыхалась, шла волнами, огромное веретено то и дело изгибалось, отчего опасно скрипели растяжки и арборитовые «рёбра». Из двух вертикальных рулей один перестал действовать вовсе, второй лишь немного отклонялся вниз и ещё меньше, всего на десять-двенадцать градусов — вверх. Пострадал и единственный горизонтальный руль: перекошенные конструкции намертво заклинили штуртросы, лишив воздухоплавателей возможности корректировать курс. Матвей, правда, обещал наладить управление при помощи пропеллеров, давая обороты то на один, то на другой — но по тому, как тревожно блестели его глаза, как часто и нервно он облизывал пересохшие губы, остальные поняли, что молодой человек вовсе не так уверен в успехе, как старается показать. Шассёр единственный из всех не принимал участия в аврале. После того, как литератор кое-как забинтовал ему изувеченное лицо, Осадчий влил в механика один за другим два стакана рома и уложил в каюте спать, посулив, когда очнётся, собственноручно зашить рану. — Будешь, братец, щеголять шрамом, как каналья Бёртон, чтоб ему в аду было погорячее! — жизнерадостно посулил он. — Ничего, глаза целы, а что бабы от рожи твоей траченой будут шарахаться — так оно и не беда. Вот вернёмся знаменитостями, во всех газетах про нас пропишут, деньги лопатой грести будешь — тогда любая прибежит с полной готовностью, только пальцем помани! На следующую ночь барон произвёл астрономические наблюдения, и объявил, что до цели перелёта, побережья Камерунского залива, осталось меньше сотни миль по прямой. «Это ничего, что мы фактически превратились в неуправляемый аэростат. — внушал он спутникам. — Если воздушный поток не изменит направления, нас вынесет туда, куда мы и планировали попасть с самого начала, как вынесло воздушный шар в вашем, мсье Верн, романе — с чем я всех нас поздравляю!..» Воздухоплаватели встретили эту новость дружными рукоплесканиями. Жюль Верн, эмоциональный, как любой уроженец La Belle France, заявил, что откупорит бутылку наилучшего арманьяка (Шато Равиньян, непрерывная перегонка в медном аламбике, двенадцать лет выдержки!), которую берёг как раз для такого случая — и продемонстрировал заветную бутыль, извлечённую из саквояжа. Остальные, мало что понявшие из объяснений литератора по поводу превосходных качеств напитка, снова зааплодировали, и только Осадчий охладил галльский пыл оратора — недовольно крякнул и заявил, что выпить, конечно, можно, но лучше бы повременить с этим, пока они не увидят океан. «Вы, мусью, бутылочку вашу пока спрячьте, заново достать завсегда успеете. — говорил он литератору. — Как бы не сглазить — еростат-то наш весь в дырьях, и как бы не пришлось плюхаться в джунгли. Там, говорят, полно змей, а я их страсть, как боюсь…» [1] Подробнее об этом в третьей книге цикла, «Курс на юг» [2] англ. bottleneck — «Бутылочное горлышко». Жаргонное прозвище британских морских пехотинцев [3] изречение древнегреческого политика и поэта Хилона из Спарты (VI в. до н.э.), приведенное историком Диогеном Лаэртским (III в. н.э.) в его сочинении «Жизнь, учение и мнения прославленных философов». ---------- Глава тридцатая в которой воздухоплаватели избавляются от бесполезного груза, Сергей Казанков увлечён ярмарочными забавами, а кептен Стивенсон нарушает инструкции. Ветер не менял направления всю ночь. Греве не сомкнул глаз; он то и дело брал засечки на луну и самые яркие звёзды, всякий раз убеждаясь, что курс сохраняется неизменным. Удавалось определить и скорость дрейфа — многочисленные речки и речушки отражали лунный свет, и, следя с секундомером в руке за тем, как их зеркальца уплывают назад, барон получал более-менее достоверные данные. К половине пятого пополуночи (восход солнца на этой широте ожидался в пять-пятьдесят пять) они преодолели около восьмидесяти миль. Восточная часть горизонта светлела, запад всё ещё тонул в лиловом мраке, и Матвей (у штурвала стоял Осадчий, и молодой человек устроился на носу с биноклем) сколько не всматривался, никак не мог уловить серебристый блеск океана. И тут фортуна отвернулась от отважных путешественников. Снова раздался треск рвущейся материи. Матвей вскинул голову но ничего не увидел — сквозь длинную прореху по-прежнему проглядывал морщинистый бок лопнувшего баллонета, на его фоне выделялись протянутые Осадчим тросы. Несколько минут ничего не происходило, и Матвей решил, что обошлось — но тут гондола дрогнула, и «Капитан Немо» пошёл вниз. Выглянув за борт, молодой человек определил, что они находятся на высоте около четырёх тысяч футов. Треск повторился. Воздушный корабль дрогнул, скорость снижения увеличилась. Причина тому могла быть только одна. — Газовые мешки лопнули! — крикнул он барону. — Это всё растяжки — ёрзают туда-сюда, вот и протёрли оболочку! Барон ответил замысловатым немецким ругательством и в свою очередь выглянул за борт. — Идём вниз. С четверть часа ещё продержимся в воздухе, а там плюхнемся в джунгли. Надо облегчить корабль — может, вынесет на какую ни то полянку… Матвей вскинул к глазам бинокль. Увы, ни единой прогалины в сплошном зелёном ковре заметно не было. На много миль вперёд высились верхушки деревьев, и аварийная посадка на них не сулила экипажу «Капитана Немо» ничего хорошего. Барон тем временем принялся распоряжаться. — Матвей, к штурвалу! — зычно гаркнул он. — Вениамин, режь приводные ремни от машины к пропеллерам. Егорьич, ротмистр — хватайте топоры и по моей команде, чеки выколачивайте, рубите канаты! Да смотрите, чтоб разом, вместе — а то дура эта нам всю гондолу разломает! «Хочет сбросить котёл и паровик. — сообразил Матвей. — И правильно, всё это сейчас мёртвый груз. Топлива нет, а хоть бы и было — управлять дирижаблем они больше не могут. Котёл же вместе с машиной много тяжелее ружей, одежды, утвари и прочего скарба, который выбрасывали за борт герои „Таинственного острова“ в попытке облегчить терпящий бедствие воздушный шар. Избавившись от этой обузы, они продержатся в воздухе ещё несколько часов…» Загремело железо по — Осадчий и Кухарев торопливо выколачивали чеки, удерживающие выклеенные из арборита брусья, служащие паровику станиной. Звон сменился тупыми ударами — расправившись с чеками, они принялись рубить канатные стяжки, и когда лопнула последняя, стальная махина с оглушительным скрипом отделилась от гондолы и ухнула вниз. Воздухоплаватели, перегнувшись через борт, наблюдали за её падением — паровик, перевернувшись в воздухе несколько раз, нырнул в сплошной покров листвы. Оттуда донёсся треск, оглушительный птичий гомон, десятки пернатых созданий всех размеров и расцветок взлетели над кронами и закружили пёстрой каруселью. «Капитан Немо», избавившись разом от семидесяти с лишним пудов металла, быстро пошёл вверх. Матвей повернулся на запад — и увидел, как в разорванной полосе утреннего тумана сверкнул, засеребрился, зарябил под лучами утреннего солнца океанский простор. Как долго искалеченный дирижабль продержится с воздухе, он мог только гадать, и надеяться, что этого хватит, чтобы дотянуть до побережья. Садиться, скорее всего, придётся на воду, ихорошо, если это будет ровный, лишённый деревьев участок берега, вроде песчаного пляжа. Барон и литератор, обсуждая финальный этап перелёта, не раз говорили, что берега Гвинейского залива во многих местах покрыты густыми лесами, переходящими в полосу мангров, тянущихся на несколько миль от береговой черты — и эти непроходимые заросли способны доставить массу сложностей при посадке. Греве, вероятно, подумал о том же, поскольку распорядился закрыть образовавшуюся в палубе дыру арборитовой рамой с натянутой в несколько слоёв просмоленной и простёганной парусиной. Этот своеобразный «пластырь», вроде тех, что употребляют для заделки пробоин в корпусе судна, должен был превратить гондолу в лодку. И если «Капитан Немо» всё же плюхнется в воду — воздухоплаватели смогут догрести до берега, воспользовавшись двумя парами лёгких с широкими лопастями вёсел. Вёсла были закреплены на внутренних сторонах борта гондолы и до сих пор ни разу ещё не пригодились. Оставался сущий пустяк — когда гондола коснётся воды, обрубить поддерживающие его сети. В противном случае, огромный парус, в который превратится оболочка, может опрокинуть лодку-гондолу, и придётся ставить её на ровный киль, а потом ещё и отчерпывать воду. Нечто подобное Греве не раз проделывал во время учёбы в Морском корпусе, когда они по команде старшины кренили шлюпку, чтобы та зачерпнула морской водички. И когда шлюпка выравнивалась, принимались лихорадочно орудовать вёдрами, черпаками, даже бескозырками, выплёскивая воду прочь. Нелёгкая задача даже в штиль — и выматывающе-сложная даже при самом лёгком волнении, а ведь им, возможно, придётся проделать этот трюк в океане! — Экая, однако, нелепица, Дмитрий Ильич! — сказал Амбросимов. — Вот увидите: до первого крепкого ветра продержится, а там либо качкой разболтает, либо волнами в щепки расшибёт! — Ничего, даст бог, погода с недельку продержится, а дольше нам и не нужно. — отозвался Казанков. — А не продержится — можно и новую сколотить, рангоута запасного у нас вдоволь. Надо будет, подойдём к берегу, напилим брёвен. Долгое ли дело? Возведённое под руководством старшего офицера сооружение (в самом деле, изрядно уродовавшее элегантные обводы корвета) представляло из себя широкую, на несколько аршин шире палубы, платформу, установленную на вынесенных за обрез кормы двух запасных стеньгах — словно оглобли у телеги, шутили матросы. Поверх «оглобель» настелили бимсы и доски, получив, таким образом, кусочек палубы, нависающий над водой. Заодно Казанков распорядился спустить с бизани и уложить на палубу гик, гафель, а заодно — реи грот-и фок мачт. Успех предстоящего эксперимента требовал освободить над палубой как можно больше пространства. — Дело-то недолгое. — согласился старший офицер. — Но, воля ваша, затея эта дурацкая. Воздушным змеем поднимать корзину с наблюдателем — где же такое видано? Я понимаю ещё, воздушный шар, а этажерка эта летучая куда годится? — Шар хорош на суше. — рассудительно ответил Казанков. — На палубе места для него не найти, особенно на рангоутном фрегате или корвете, вроде «Рынды». Да и сам шар будет парусить со страшной силой, даже на малом ходу. А эту штуковину — свернул и убрал поз замок! Казанков знал, о чём говорил: странное устройство с которым возились сейчас матросы под руководством мичмана Радзиевича, всю дорогу пролежало в подшкиперской, не создавая своим присутствием особых неудобств. Да и сборка заняла никак не больше нескольких часов — не то, что возня с огромным, неуклюжим воздушным шаром. — Кроме того, для шара нужна газодобывательная станция, чтобы получать водород. — добавил он. — Процесс это сложный, громоздкий и к тому же, опасный. Случилось мне однажды видеть, как такой полыхнул — ну да я вам рассказывал… Старший офицер не раз слышал от командира о его приключениях в джунглях Аннама, где отряд русских добровольцев, действуя заодно с повстанцами-аннамитами захватил французский укреплённый лагерь и сжёг базировавшийся там аэростат вместе со всем оборудованием. — Да уж, не приведи Господь… — Амбросимов поёжился, живо представив последствия взрыва невесть скольких кубических саженей водорода на борту корвета. — Ладно, Сергей Ильич, пойду, проверю напоследок крепление, и можно приступать. — Ступайте, Константин Васильич, ступайте. И попросите мичмана Радзиевича подняться на мостик, хочу сказать ему пару слов… — Что ж, вроде, готово.– Казанков оценивающе осмотрел фронт работ. — Сейчас уберут всё лишнее с площадки, и можно начинать. А пока… он испытующе глянул на собеседника. — Собственно, я давно собирался, да всё как-то не случалось. Хочу спросить вас, мичман: как вам такое в голову пришло? В смысле — использовать воздушный змей для подъёма наблюдателя, да ещё и с корабля? Собеседник Сергея, мичман Казимир Радзиевич, год, как выпустившийся из Морского Корпуса, был прикомандирован к корвету для производства опытов с «наблюдательным змеем». За время плавания он исправно отстаивал вахты, помогал штурманскому офицеру и вообще, успел показать себя толковым, аккуратным и знающим службу. В общество кают-компании мичман тоже вписался, оказавшись компанейским и хорошим собеседником — и теперь сердце у Казанкова было не на месте. Как ни крути, а опыт предстоял весьма и весьма рискованный, гораздо опаснее, чем подъём на аэростате. Если, конечно, усмехнулся он про себя, не собираешься перелететь через весь Африканский континент, подобно героям романа Жюля Верна… или неугомонному барону Греве и его спутникам. — Дело было ещё когда я учился в Морском Корпусе. — заговорил мичман, польщённый интересом командира к своей особе, — Попался мне как-то в руки лондонский иллюстрированный журнал с дагерротипами с ярмарки в САСШ. Бородатые женщины, слон, карусель — и человек, поднимающийся в воздух на воздушных змеях. Ну, мне и запало это в голову… Летом, в родительском поместье стал экспериментировать. Первые змеи клеил из камышинок и бумаги, усовершенствовал кое-что, изменил конструкцию…. Сначала с малыми моделями возился, потом побольше, они уже груз могли поднимать. Разок даже поросёнка в корзине поднял — обычная такая, из ивовых прутьев, я с ней мальцом по грибы ходил… — Поросёнка говорите? — Казанков улыбнулся, представив себе визжащего пассажира. — И как он слетал? — А что ему сделается? — мичман ухмыльнулся. — Спустился живой и здоровый. Ну, а раз змей поросёнка поднял — то ведь и человека может, как того американца, верно? Только змей нужно побольше сделать… Казанков кивнул. Юноша лучился энтузиазмом — как это происходило всякий раз, когда заговаривали о его затее. — Ну вот, а когда осенью вернулся в Корпус, — продолжил мичман, — то написал в Технический комитет, приложив к письму схемы и описания опытов. И предложил изготовить полноразмерный змей для подъёма с корабля, над морем. На суше-то это не всегда удобно — нужен просторный луг, да и ветер не всегда дует с нужной силой. А в море — развернулся против ветра, дал фулл–спид — и готово! — Весьма разумно. — согласился Казанков. — И что же, вас вот так, сразу, и поддержали? — Да. — Радзиевич улыбнулся. — Я сам не ожидал, а они ответили, и даже в Корпус прислали письмо, чтобы не чинили помех моим опытам, а наоборот, посодействовали. И деньги выделили казённые, под отчёт! Казанков не слишком удивился — с некоторых пор в Техническом комитете при Адмиралтействе стали прислушиваться к таким вот энтузиастам и самородкам. Мичман принялся рассказывать о том, как работал над своим проектом в Корпусе, и Сергей не спешил его прерывать — малый нервничает, пусть выпустит пар, пойдёт на пользу… — Я работал над наблюдательным змеем до самого выпуска. — продолжал тем временем мичман. — Однокашники по корпусу помогали… Многие смеялись, конечно — мол, детские забавы! — но я не слушал. А летом, во время практики, запускал уменьшенную модель с кормы «Боярина»… — Учебный винтовой корвет? — казанков улыбнулся. — Как же, помню, ходили на нём в семьдесят шестом по Балтике с отрядом судов Морского Училища — тогда ещё Корпус носил такое название. Славные были денёчки… — Мы тогда такую же платформу на корме соорудили, только поменьше. И произвели общим счётом восемь запусков, с грузами до трёх пудов. Опыты признали успешными, и по возвращении я взялся за полноразмерный аппарат, вот этот. В мае его испытали, на суше, разумеется, — тогда я и сам в первый раз поднялся в воздух. Ох и впечатления доложу вам!… — мичман мечтательно улыбнулся. — Ну, а после выпуска меня прикомандировали к Охтинской воздухоплавательному бюро — так я у вас и оказался! Казанков задумчиво рассматривал платформу, где матросы как раз цепляли к тросу узкую плетёную корзину. — Говорите, всё началось с ярмарочного дагерротипа? — Точно так, господин кавторанг! — подтвердил мичман. — Что ж, устроим и мы ярмарочные забавы. А теперь — показывайте, как у вас тут всё устроено? — Змей состоит из нескольких коробчатых секций. — зачастил Радзиевич. Было видно, что он давно подготовил и не раз отрепетировал эту речь. — Три матроса будут по одной выпускать секции, а ещё трое — готовить к запуску следующие. Видите, они канатами обвязаны? Это чтобы случайно не унесло вместе со змеем, был такой случай… — А вы как же? — осведомился Сергей. — — Займу место в корзине. Когда вся «этажерка» окажется в воздухе — она и меня за собой потянет. — А как будете ею управлять? — Нижняя, самая большая секция соединена с корзиной парой тросиков. С их помощью можно перекашивать коробку, чтобы менять высоту и смещаться в стороны. Казанков скептически покачал головой. Мичман сразу насторожился. — Вы хоть раз это проделывали? — Да, раза три-четыре, но только над сушей. Над морем не успел… — Над морем оно и лучше будет. Если свалитесь, то хоть не покалечитесь. А я прикажу тащить на буксире ялик, если что, он вас быстренько подберёт. И вот вопрос: как наблюдатель, то есть вы, будете обмениваться сообщениями с кораблём? Мало ведь просто увидеть, что вокруг происходит, надо ещё и передать? Радзиевич с готовностью кивнул и продемонстрировал связку проволочных колец диаметром примерно в фут каждое. — Всё проще простого: цепляем такое кольцо на трос, привязываем нему записку — и вниз! Там её ловят, читают, и если нужно, шлют ответ. — Каким же образом? — удивился Сергей. — Обратно, наверх кольцо не отправить? — Можно и наверх. Знаете, как детишки, когда пускают змеев на пустыре, «посылают письма»? Цепляют на бечеву клочок бумаги с тростинкой, он и ползёт по. Но я для надёжности беру с собой пару сигнальных флажков, а вы поставите на корме кондуктора-сигнальщика. Я набросал основные команды — в какую сторону смотреть, на что внимание обращать… Кавторанг одобрительно кивнул — Вижу, вы основательно подготовились… — А как иначе? — юноша пожал плечами. — Дело-то серьёзное. — Хорошо. Вот сейчас и проверим. Мичман убежал к змею, стал перевязывать какие-то концы, что-то заново крепить. Матросы помогали. Казанков подумал, что он и сами были вот таким, полным энтузиазма, когда выпустился из Корпуса. Этому юноше повезло — он нашёл себя в новом, пока ещё невиданном деле, и имеет все шансы стать одним из первых военных воздухоплавателей России — как их с Греве и Остелецким протеже, Матвей Анисимов, построивший «Капитана Немо». Парень и сейчас им управляет — надо надеяться, что воздушный корабль уже близко, и они вот-вот увидят его вдали, у самого горизонта. Этот самый отчаянный мичман и увидит из корзины своего змея….' Он поднял к глазам бинокль. На правой раковине, на зюйд-весте, у самого горизонта чернели мачты — «Данциг», германский пароход, приданный им для поисков. «Вот закончим возиться со змеем, — мелькнула мысль, — и будем разворачиваться к осту. Дистанции в двадцать миль достаточно, наблюдатель из корзины будет видеть пароход. Тогда их маленький отряд перекроет не меньше сорока миль, не так уж мало…» — Начинаем! — крикнул Радзиевич. Мичман уже сидел в кабине и размахивал свёрнутыми сигнальными флажками. — Изготовились… по моей команде!.. — Встали в левентик! На счётчике лага четырнадцать узлов! — отрапортовал Амбросимов. Казанков покосился на колдунчик — привязанную к вантине полоску тонкой шёлковой ткани. Она вытянулась в направлении кормы, показывая, что корвет движется точно против ветра. — Давай, ребята! — Радзиевич махнул рукой. Матросы, держащие змея, повернули невесомую этажерку под углом к ветру и по команде мичмана разом отпустили. Лёгкая конструкция рванулась ввысь, другие матросы уже подавали очередную секцию змея. Не прошло и трёх минут, как вся гирлянда оказалась в воздухе. Ещё мгновение — и корзина со скорчившимся в ней человеком оторвалась от палубы и вслед за змеем поплыла вверх. Люди на палубе разразились восторженными криками. — Первый взлёт наблюдательного воздушного змея с палубы судна в открытом море. — отметил Казанков. — Наверняка в книги по морской истории попадём, хороши ярмарочные фокусы… Впрочем, бог с ними, с книжками, лишь бы спустился благополучно! И, незаметно для окружающих, перекрестил взмывающего вверх мичмана. 14.30 по Гринвичу. На «Батавию» высажена призовая партия в составе одиннадцати рядовых и капрала Королевской морской пехоты под командой второго лейтенанта Джервиса. Вместе с ними на судно отправился штурманский офицер «Карисфорта» лейтенант Веллерман с задачей вести поиски в районе от островка Фернандо-По до устья реки Камерун [1] … Лейтенант получил приказ: в случае обнаружения дирижабля, следовать за ним на всех парусах. Если будет замечен пароход «Луиза-Мария», следующий под бельгийским флагом — сблизиться с ним под благовидным предлогом и высадить на борт досмотровую группу на предмет поиска воздухоплавателей. Буде таковые обнаружатся — взять их на «Батавию» и, не чиня никаких препятствий «Луизе-Марии», следовать в назначенную точку рандеву для соединения с «Карисфортом». С пленниками обращаться с уважением, содержа под усиленной охраной до передачи на крейсер. Особо обратить внимание на то, чтобы не допустить их общения с командой барка… 15.05 по Гринвичу. «Батавия» повернула к осту. На крейсере подняты нижние паруса и марсели. Выполнен поворот оверштаг с тем, чтобы спустившись к зюйду, повторно повернуть и следовать параллельными курсами, сохраняя дистанцию в пятнадцать миль. На салинги посланы дополнительные сигнальщики вести наблюдение за морем и воздухом в поисках дирижабля. Несмотря на то, что крейсер идёт под парусами, в машинном отделении держат пар и готовы в любой момент дать обороты на гребной вал…' Стивенсон промокнул только что написанные строки листком розоватой бюварной бумаги, захлопнул журнал и запер его в ящик стола. Сделанная запись была прямым нарушением указания, полученного от гостя — тот несколько раз повторил, что никаких отметок о поисках экспедиции «Капитана Немо» делаться не должно, и уж тем более, не следует фиксировать неправомерный (да что там, откровенно пиратский!) захвата голландского барка. Но кептена до глубины возмутило, что кто-то, хотя бы и сотрудник разведки, смеет указывать ему, второму после Бога, что делать; к тому же Стивенсону, чем дальше, тем сильнее не нравилась игра, в которую его втягивали. Уж лучше мелкое, мало что меняющее нарушение (в конце концов, страницы с крамольными записями всегда можно из журнала вырезать, составив акт записью об удалении испорченных по неосторожности страниц) — чем оказаться в случае чего без документальных подтверждений того, что он лишь выполнял приказ. Сказано: в случае неповиновения стрелять по бельгийскому пароходу — он будет стрелять; велено захватить барк и использовать его в поисках дирижабля — что ж, он и это сделает, и сделает хорошо, как и подобает офицеру Королевского флота. Но взваливать на себя ответственность за решения, принятые другими — это уж извините! История и так попахивала скверно, и становиться крайним кептен не собирался — благо, офицеры Королевского Флота овладевают искусством прикрывать, как говорят их коллеги из Североамериканских Штатов, свои задницы, едва ли не раньше, чем учатся читать морские карты и пользоваться секстаном. [1] Ныне — река Вури ---------- Глава тридцать первая в которой воздухоплаватели вспоминают романы Жюля Верна, кептен Стивенсон недоволен, а корвет «Рында» готов дать полный ход. Опасения барона Греве подтвердились — «Капитана Немо», вернее оставшаяся от него жалкая, едва удерживающуюся в воздухе руину вынесло к побережью как раз там, где берег полосу сплошь покрывали мангровые леса. Эта полоса заболоченных зарослей, образованных плотно сплетёнными деревьями и кустарниками, растущими в морской воде, были, наверное, наихудшим местом для приземления, которое только можно было представить. Мало кому из европейцев, рискнувших проникнуть в их гущу по своей воле удавалось выбраться живыми и невредимыми — и даже если бы воздухоплаватели уцелели при посадке, им всё равно бы не удалось сделать хотя бы десяток шагов по непроходимым зарослям, где нет и клочка твердой почвы, чтобы поставить ногу. Желая избежать такого финала путешествия, Греве скомандовал избавиться от всего, что не было накрепко прикручено или приколочено к стенкам и палубе гондолы. Сначала за борт полетели сувениры, которыми воздухоплаватели успели обзавестись во время путешествия — вроде приобретённых у туземцев безделушек и слоновьих бивней. За ними отправились навигационные приборы, ружья, огнеприпасы, одеяла, и запасная одежда; напоследок команда «Капитана Немо» избавилась от остатков продовольствия, сохранив в оставив по горсти сухарей, два-три куска сахара и немного сушёного мяса — хватит, чтобы протянуть сутки-другие. Это помогло. Набрав несколько сотен футов, дирижабль миновал полосу мангров, и внизу заплескались волны. Воздухоплаватели снова заволновались — не пора ли садиться на воду, пока их не унесло слишком далеко от берега? — когда раздался крик Осадчего. Бывший унтер висел на поддерживающей гондолу сетке и указывал на запад, где в туманном далеке вырисовывались очертания берега. — Нам, кажется, повезло, друзья! — торжествующе заявил литератор. — Перед нами — остров Фернандо-По. Он лежит в двух десятках миль к западу от устья Камеруна, а значит, мы оказались в точности там, куда и собирались попасть! С этими словами он простёр руку в жесте, который более подходящем учителю географии, нежели человеку, который вот-вот потерпит бедствие. — Остров этот, чтобы вы знали, открыл в 1471-м году португалец Фернандо-По и назвал его Формоза, однако, позже его переименовали в честь первооткрывателя. В длину он имеет около сорока миль и меньше двадцати в ширину, вытянут с северо-востока на юго-запад, гористый, вулканического происхождения, берега круты и весьма опасны для высадки… — Вы, мсье, вижу совсем вошли в образ вашего Паганеля! — прервал лекцию Остелецкий. — Решительно всё-то знаете, во всяком случае, по части географии! — Надеюсь, нам удастся дотянуть до него. — сказал Греве. — Жаль, поторопились, бинокли выкинули — рассмотрели бы сейчас берег, что там такого уж опасного? — Вы, мсье, может, и не сохранили. — отпарировал литератор, несколько обиженный тем, что его так бесцеремонно прервали, — а вот ваш покорный слуга позаботился! С этими словами он извлёк из-за пазухи «паганелевскую» трубу. Греве развёл руками. — Нет слов, мсье Верн, просто нет слов! Позвольте? Не успел барон навести трубу на остров, как снова раздался крик Осадчего. На этот раз бывший унтер указывал на зюйд. — Парус, вашсокобродие! — Побей меня кицкины лапки, парус на горизонте! Большой корабль, идёт в крутой бакштаг, аккурат в нашу сторону! — Это же «Луиза-Мария»! — заорал Греве, едва поймав судно в окуляр. — Глазам не верю, но это она самая и есть! Мы спасены, друзья! Однако радость была преждевременна. Дряблая оболочка теряла остатки водорода, и заменить его было нечем — лишившись котла, они потеряли вместе с ним и возможность накачивать в баллонеты тёплый воздух, способный до некоторой степени возмещать недостаток подъёмной силы. «Капитан Немо» уже не мог держаться в воздухе — гондола чертила днищем по гребням волн, и всем было ясно: ещё немного, ещё несколько минут, ещё один-два порыва ветра — и они вместе с обломками воздушного корабля плюхнутся в воду. Оставался единственный вариант, по счастью, предусмотренный создателями дирижабля. Греве рванул тросик, ведущий к выпускному клапану, остатки водорода устремились наружу. Несущий корпус, напоминающий уже не веретено, а колышущуюся медузу, коснулся волн; ветер выгибал его бесформенным пузырём и этот пузырь, подобно парусу, увлекал гондолу за собой. Воздухоплаватели, повинуясь команде барона, принялись резать сетки и тросы, — при этом их нещадно мотало из стороны в сторону, волны захлёстывали через ограждение. Тросы лопались один за другим, и наконец, гондола, лишившись «паруса», закачалась на волнах — по счастью низких, не более двух футов. — Жужа! Жужу выбросило! — заорал Матвей. Все обернулись — действительно, голова Жужи мелькала в волнах футах в сорока от борта. Несчастный пёс, ошеломлённый неожиданным падением, молотил лапами по воде и отчаянно скулил. Прежде чем кто-то успел среагировать, юноша сорвал с себя куртку, вскочил на борт и бросился за борт. Осадчий метнулся следом — но прыгать не стал, а раскрутив над головой канат, швырнул его плывущему. Кухарев тоже потянул через голову куртку, намереваясь плыть на помощь, но этого уже не требовалось — Матвей одной рукой вцепился в канат, другой держал Жужу за ошейник. Осадчий и Греве в два рывка подтянули «утопающих» к гондоле и выволокли на борт. — Ну ты, братец, и болван! — сказал Остелецкий. Матвей, голый по пояс, выжимал рубашку и куртку; Жужа, такой же мокрый, жался к его ногам и поскуливал. — Сколь раз говорил тебе: прежде чем кидаться очертя голову, сперва подумай! А ты что? Едва не потоп из-за блохастой псины! — Как вы можете, Вениамин Палыч? — молодой человек укоризненно посмотрел на бывшего своего наставника. — Жужа член команды, помогал от обезьян отбиваться! Как же его бросить? Сказано это было так, что Остелецкий смутился. — Ну, прости, братец, это я в сердцах, испугался, что и ты погибнешь. Вытащил пса — и молодец, а теперь хватай ведро и давай-ка отчёрпывать воду! Несколько минут воздухоплаватели орудовали единственным мятым ведром и парой жестяных кружек, избежавшими участи прочей утвари, канувшей в волнах залива Биафра. Те же, кому инвентаря не досталось, выплёскивали воду сложенными «лодочкой» ладонями. — А ведь напророчил ты, братец, тогда, на Охте! — сказал Греве. Он передал ведро Шассёру, а сам выпрямился, переводя дух. — Припоминаешь, как рассказывал, что при случае можно будет превратить гондолу в спасательную шлюпку? Вот и накаркал, типун тебе на язык! — Что — я? — возмутился в ответ Матвей. — Вы лучше припомните, как у мсье Верна в «Таинственном острове» описано крушение воздушного шара? Ведь в точности так у нас и получилось, только урагана не хватает! — Даром не нужен тот ураган… — буркнул барон. — Ты, братец, того, полегче, а то снова накаркаешь… И, суеверный, как все моряки, трижды сплюнул через левое плечо. — Мсье Верн, как там ваша труба, не утопла? Гляну, далеко ли «Луиза-Мария», надоело уже ванны принимать! — Поинтересуйтесь — что там на «Батавии»? — спросил Стивенсон. Наблюдатель — отсюда, с мостика, он казался совсем крошечным, — торопливо засемафорил флажками. Кептен ждал, искренне надеясь, что ответ будет отрицательным. — С барка отвечают — горизонт чист, продолжаем поиски. — доложил сигнальный петти-офицер. Стивенсон и сам мог прочесть ответ, но — порядок есть порядок. К тому же у кептена с утра раскалывалась голова, не хотелось лишний раз задирать голову. «Может, старею? — недовольно подумал он. — Если так и дальше продолжится, то стоит подумать о менее нервной службе. Скажем — командиром блокшива в устье Темзы, чем плохо? Правда, на карьере в этом случае придётся поставить крест, зато жизнь будет спокойная. Плновесных фунтов стерлингов на банковском счету достаточно, да и на материке, в „Лионском Кредите“ кое-что имеется. Всё же, в сотрудничестве с разведкой есть свои положительные моменты…» — А что с тем купцом? — осведомился он. — Следует прежним курсом, сэр! Идёт под парусами, держит узлов восемь, дыма не видно… Кептен кивнул. Три часа назад, когда «Карисфорт» только-только поравнялся с северной оконечностью острова, наблюдатели заметили на зюйд-осте мачты большого торгового судна, и с тех пор следовал за ним, стараясь не сокращать дистанции. — Продолжайте наблюдение. При любом изменении курса — докладывать тотчас! Что ж, отсутствие новостей — иногда лучшая новость. Неизвестное судно, похоже, идёт к устью Камеруна, где стоит германская фактория, и можно ставить соверен против фартинга, что это такой же голландский купчина, как и задержанная ранее «Батавия» Остальной горизонт чист — вот и хорошо, пусть таким и остаётся. Глядишь, ещё сутки пройдут впустую — а там гостю надоест впустую мотаться туда-сюда по осточертевшему заливу Биафра, и он скомандует поворачивать восвояси. Конечно, ни повышения в чине, ни благодарности от начальства, ни даже дополнительных «неофициальных» выплат подобный финал миссии не принесёт — но и неприятности, способных поломать карьеру, обойдут кептена стороной — а это сейчас представлялось куда важнее любых возможных выгод. Нет уж, хватит с него сомнительных делишек и тёмных — чернее ночи, если пользоваться специфическим сленгом его «нанимателей» — заданий, какими бы выгодными они не казались для банковского счёта… — Вижу летящий объект! — заорал наблюдатель так, что его было слышно даже на мостике. — С зюйд-оста, приближается к купцу! Стивенсон едва сдержался, чтобы не ответить словесным оборотом, пригодным не для мостика крейсера Её Величества, а для припортового паба. Вот так, стоит расслабиться, размечтаться — и тут же случается нечто, отправляющее все твои мечты псу под хвост… Но виду не подал, разумеется. — Что ж, джентльмены, охота подошла к концу. — Офицеры на мостике разом кивнули. — Пробить боевую тревогу. Сообщите в машинное, пусть через три минуты дадут фулл-спид. Райли, — кептен повернулся к старшему офицеру, — пригласите на мостик нашего… хм… гостя. И распорядились, чтобы готовили к спуску шлюпки и собирали абордажные партии. Похоже, мы все-таки догнали нашу лису! — Вот, вашсокобродь, оттуда! Матрос ткнул пальцем через плечо в небо, где болтался за кормой «Рынды» наблюдательный змей, и протянул Сергею проволочное кольцо с прицепленной к нему свёрнутой бумажкой. — Хорошо, братец, ступай. Матрос лихо гаркнул «Слушш!», развернулся и на руках, не касаясь ступеней, съехал по поручням трапа на палубу. Казанков развернул донесение. — На осте военный корабль. — сообщил он стоящим на мостике офицерам. — Двухтрубный, трёхмачтовый, класса примерно как наш «Рында». Идёт под парусами на зюйд-вест. — Странно… — Амбросимов принял у командира бумажку, прочитал. — На побережье Камеруна хозяйничают подданные германского кайзера, они и прибрежные воды полагают своими. Но, насколько нам известно, их крупных кораблей тут быть не должно. Самое большее — колониальная канонерка, вроде знакомого нам «Адлера». Откуда же эта посудина? — Может, англичане, идут в Капскую колонию? — Сомнительно. — Казанков покачал головой. — Их обычный маршрут проходит миль на сто к весту. С чего бы им соваться между материком и островом? — Да, не совсем понятно… — согласился старший офицер. — Может, получили повреждение и идут в Дуалу, чиниться? — Скажете тоже, Константин Васильич! Где там чиниться-то, в шлюпочном сарае? Случись что серьёзное — в Дуале англичанам помощи не найти, повернули бы назад, к Островам Зелёного Мыса. А если мелочь какая, или, скажем, нужно срочно пополнить припасы — так что им мешало зайти в Лагос, в свою колонию? Тут недалеко, меньше суток хода. Нет, воля ваша, а тут что-то не так… И он поднял бинокль, обозревая юго-восточную часть горизонта. Ни мачт, ни парусов неизвестного не было — как и оттуда не могли видеть мачты корвета и парящий на привязи воздушный змей. По крайней мере, Казанков надеялся, что не могли. По тиковым доскам вновь застучали матросские пятки. — Сызнова оттуда, вашсокобродь! Ихнее благородие лейтенант Сутягин прочёл, говорит — ответить надоть. Дождаться велел! Казанков пробежал депешу глазами, передал Амбросимову. — На судне убирают паруса, дым валит из трубы! — Разводят пары, готовятся к погоне… — сделал вывод старший офицер. — Или к бою. Флаг на такой дистанции не разобрать, но это наверняка англичане, никого другого в этих водах быть не может! А само судно, как его описывает мичман, очень уж похоже на бронепалубные крейсера типа «Комюс». — Как же, знаю такой… — Казанков поднял бинокль и несколько секунд внимательно разглядывал английский корабль. — Вот что, Константин Васильич: командуйте «все наверх». Паруса долой, передайте в машинное — пусть поднимают пары до упора. Идём за ними. Да, и змея пора спускать, в бою он будет помехой… — Полагаете, будет бой? — спросил, чуть помедлив, Амбросимов. Физиономия его, круглая, простоватая, добродушная, заострилась, сразу сделавшись донельзя серьёзной. — Надеюсь, что нет, но подготовиться стоит. Да, и как примут змей — платформу за борт, чтобы не мешалась наводчикам… Офицеры переглянулись. Раз командир приказывает очистить сектора стрельбы двух шестидюймовок кормового плутонга — значит, действительно ожидает боя, причём с серьёзным противником. Амбросимов отдал распоряжение подскочившему унтер-офицеру с нашивками старшего боцмана на рукаве. Тот гаркнул «Слушш!», развернулся и засвистел в серебряную дудку. Тут же палуба наполнилась отрывистыми командами, дроботом босых пяток по доскам палубного настила. Марсовые разбежались по пертам, полотнища парусов поползли к реям, собираясь тяжёлыми складками. И над всей этой деловой суетой поплыл, заглушая трели боцманских дудок, густой медный звон корабельного колокола. Корвет Российского Императорского флота «Рында» готовился к бою. ---------- Глава тридцать вторая в которой два друга собираются тряхнуть стариной, кептен Стивенсон командует «Пли»!, а барон Греве собирается полагаться на «авось». — Девилль, старина, как же я рад вас видеть! — барон протянул шкиперу ладонь. Бельгиец ответил рукопожатием, обозначив заодно и почтительный поклон. За те несколько лет, что барон владел «Луизой — Марией», он успел выучить несколько фраз по-русски. Не менее почтительные поклоны были адресованы литератору и Остелецкому. Осадчему (он, как и Вениамин, запомнился шкиперу ещё по южноамериканской эскападе) достался короткий кивок; остальных капитан «Луизы-Марии» одарил общим, весьма сдержанным приветствием. — Ну вот, Венечка, теперь мы, как у Христа за пазухой! — жизнерадостно заявил Греве. — Сейчас завалюсь в каюту, и спать, спать, сутки подряд, не меньше! Жаль, Камиллы здесь нет, соскучился страсть! Тем не менее, барон, убедившись, что прочих их спутников, включая пса Жужу, разместили со всеми удобствами, в каюту (вернее сказать, апартаменты, комфортом и роскошью не уступающие адмиральскому салону флагманского фрегата) не пошёл, а поднялся на мостик. Вениамин последовал следом; вскоре к ним присоединился и литератор. Греве распорядился подобрать для него, как и для прочих своих спутников, подходящее платье — их собственные гардеробы канули в волнах залива Биафра, и теперь приходилось обходиться матросскими рубахами, штанами и куртками, позаимствованными в судовых каптёрках — впрочем, отменного качества, как и всё на борту. Вениамин облокотился на леер и принялся созерцать происходящее. На палубе возле распахнутого грузового люка двое матросов возились с гондолой «Капитана Немо» — барон велел поднять её из воды и со всем бережением разместить в трюме. «Вот увидите, мсье, — ответил он на недоумённый вопрос литератора, — мы ещё выставим их в Париже, люди будут платить, чтобы увидеть эти обломки своими глазами. Особенно, когда выйдет в свет ваш новый роман об этом перелёте — вы же напишете его, не так ли?» Дальше, на полубаке, тоже кипела работа. Полдюжины матросов под руководством боцмана крепила на платформе орудие. Вторую пушку ставили и на полуюте — оттуда несся перестук молотков и рык судового плотника, распоряжающегося работами. Вениамину эти орудия были знакомы — они появились на «Луизе-Марии» при подготовке к южноамериканскому походу и успели сказать своё веское слово в стычке с чилийским флотом. Длинноствольные, калибром в сорок линий[1], с клеймами «Крупп Штальверке» на казённиках, эти превосходные пушки могли посылать чугунные гранаты и коническими бронебойные снаряды на дистанцию в четыре с половиной мили. Греве, едва оказавшись на борту «Луизы-Марии», распорядился поднять их вместе с поворотными станками из трюмов и крепить на предназначенные для них основания. «Бережёного бог бережёт, — объяснил он Остелецкому, — пусть стоят, так спокойнее. А что нам, как коммерческому пароходу такой артиллерии не полагается — так это не беда, поднимем перуанский военно-морской флаг. У нас и бумаги соответствующие имеются — вспомогательного крейсера военного флота Республики Перу, не придерёшься…» Кроме этих орудий, из трюма извлекли и поставили на крыльях мостика пару четырёхстволок системы Норденфельда, предназначенных для ближнего боя, отражения атак минных катеров и миноносок. — Судно с норд-веста! — выкрикнул сигнальщик. — Идёт к нам! Флага пока не видно! Барон поднял к глазам бинокль; то же самое сделали шкипер Девилль и Жюль Верн, снова воспользовавшийся своей подзорной трубой. Остелецкий, которому оптики не досталось, прищурился, разглядывая возникший на горизонте тёмный завиток дыма Следующие четверть часа все бинокли, все подзорные трубы не отрывались от незнакомого корабля. Штурманский помощник, вооружившись микрометром Люжоля, с регулярностью метронома диктовал дистанцию — судя по его измерениям, скорость чужака составляла узлов одиннадцать и росла. Уже можно было разглядеть обводы — гладкая, лишённая надстроек, палуба, таранный форштевень, три мачты с чёрными чёрточками реев и короткая труба, из которой по волнам стлался угольно-чёрный дым. Ещё через несколько минут стали видны пушки по бортам и на полубаке. Судно шло наперерез «Луизе-Марии», и вскоре Вениамин смог разглядеть и плещущееся под гафелем и на кормовом флагштоке полотнища флагов — белые, с алыми георгиевскими крестами. — «Юнион Джек» — уверенно определил он.– Англичане, как мы и предполагали. Крейсер, класс «Комюс», по нашей классификации — винтовой корвет. Три тысячи тонн водоизмещения, двенадцать шестидюймовок в бортовых плутонгах и ещё пара армстронговских орудий калибра семь дюймов, карапасная броневая палуба. Типичный британский «защитник торговли», по их образцу закладывали наши «Витязь» и «Рынду», уже после войны… — Старый знакомец… — усмехнулся Греве — Помнится, в семьдесят восьмом на клипере «Крейсер» мы чрезвычайно ловко от него сбежали в порту Санта-Крус-де-Тенерифе. Война тогда ещё не была объявлена, мы имели приказ следовать в Индийский океан вокруг Мыса Доброй надежды, избегая встреч с англичанами. Ну, наш ко мандир, капитан-лейтенант Михайлов… — Помню, Гревочка, всё помню… — отозвался Остелецкий, слышавший эту историю по меньшей мере десяток раз. — И как ваш командир на всех офицеров билеты в оперу приобрёл, и как вы потом, посреди второго акта театра сбежали и вернулись на клипер… …А боцмана в это время матросиков по всем кабакам вылавливали. Так мы и выскочили из гавани под самым носом у «Комюса», пока его офицеры оперу дослушивали!.. — с удовольствием добавил барон. — А потом… — Только ты, Гревочка, опять всё напутал. — ухмыльнулся Вениамин. — Вы тогда от броненосного «Шеннона» удирали, а про «Комюс» Серёжка Казаков рассказывал, они на «Москве» зашли на Тенерифе и там встретили «Комюс». Он, помнится, ещё жалел, что не может долбануть его самодвижущейся миной — нельзя, они тогда шли под германским флагом и назывались «Тюрингия», а в «Москву» перекрестились позже, на подходах к Мысу Доброй Надежды. А с «Комюсом» он и позже встречался — во время американского похода эскадры Бутакова, уже в Чесапикскам заливе, крейсер входил в эскадру вице-адмирала Инглфилда[2]. Так что стареешь, Гревочка, склероз… — Верно… — сконфузился барон. — Так всё и было. Но уж лучше это был бы старина «Шэннон» — с ним бы мы ещё потягались в скорости, а вот от 'Комюса нам не удрать! — Это, кстати, не «Комюс», а его ситсершип, «Карисфорт». — заметил Остелецкий, разглядывая крейсер в бинокль, позаимствованный у шкипера. Видишь, на бизани только гафельное вооружение? — Точно! — барон хлопнул ладонью по поручню. — Что-то ты, Венечка вконец меня зашпынял, то не так, и это… — У «Карисфорта», насколько мне известно, новые машины, всего год, как поставлены. — Остелецкий не заметил досады старого друга. — Это даёт англичанам лишних полтора узла хода — четырнадцать с половиной против тринадцати у «Комюса». — Да, с нашими неполными тринадцатью нечего и пробовать… — согласился Греве. — Разве что котлы у него засолены, или днище обросло, тогда был бы шанс. — А если не засолены? И не обросло? Барон покосился на собеседника — Ты, Венечка, когда последний раз стрелял из пушки? — Давненько. — Остелецкий глянул на него с прищуром. — Предлагаешь тряхнуть стариной? Греве покачал головой. — Канониры у меня неважнецкие — учения только раз проводили, да и то, год назад, много они настреляют… Становись-ка ты к ютовому наводчиком, а я к баковому. Осадчий встанет с тобой заряжающим, а я возьму Матвея — всё же, люди с опытом. — Простите, что позволяю себе вмешиваться, мсье… — Жюль Верн, о котором они забыли, не всё понял из беседы, которая велась по-русски, но суть, похоже, уловил. — Вы собираетесь вступить в бой с этим судном? — Именно так, мсье, собираемся. — подтвердил барон. — Первыми стрелять не станем, но если они начнут — ответим. — Но это же… — литератор и не думал скрывать недоумения. — Это же британский корабль! С чего ему на нас нападать? — Не припомните, что вы писали о встрече Наутилуса с фрегатом под этим же флагом? — с усмешкой ответил Греве. — «Это был английский фрегат, громко сказал капитан Немо, в котором на минуту ожил принц Даккар. Не я, а он напал на меня!..» Вениамин узнал фразу слова умирающего капитана Немо произнесённые на борту «Наутилуса», запертого в недрах острова Линкольна. — Да, но капитана Немо англичане считали мятежником, преступником, едва ли не пиратом! А «Луиза-Мария» — мирное судно под бельгийским флагом! — Во-первых, уже не под бельгийским, а под перуанским. — Вениамин показал на красно-бело-красное полотнище, плещущееся на кормовом флагштоке «Луизы-Марии». — А во вторых — вы что же, всерьёз полагаете, что такой пустяк остановит англичан? Плохо же вы их знаете, мсье, а ведь сколько о них писали… — Вот уж не думал, что однажды окажусь на месте своего героя… — пробормотал литератор, разглядывая британский крейсер. — Пора бы уже привыкнуть, мсье! — весело отозвался барон. — Разве не это происходит с вами последние пару месяцев? — Что за тряпку они подняли? — недовольно буркнул Стивенсон. он разглядывал судно в большой, составленный из двух медных трубок, апризматический бинокль. Вертикальные полосы — красная, белая, красная, на белом какая-то блямба, не разберу… — Перуанский. — ответил коммандер. — А блямба — это их герб, щит с антилопой, рогом изобилия и хинным, кажется, деревом… Он стоял на мостике рядом со Стивенсоном, заложив руки за спину. — Что ж, тем лучше. Одно дело — стрелять по европейскому судну, под флагом государства, дружественного Британии, и совсем другое — по этим дикарям! — Не стоит отзываться о них так уж пренебрежительно… — отозвался разведчик. Перу — республика, управляется по-европейски, парламентом и президентом. Жители её исповедуют католичество, а их генерал Боливар вышвырнул с континента испанцев. Недавно их флот крепко всыпал чилийцам на море, да и о бое их монитора «Уаскар» — британской, кстати, постройки, по проекту инженера Кольза, — с нашими «Шахом» и «Аметистом» тоже забывать не стоит. Кептен поморщился — наставительный тон, 'гостя явно его раздражал. — Католики, не католики — какая разница? Что до «Уаскара» — знаю, читал. Тогда мы не смогли расковырять его броню — но ведь и перуанцы ни разу не смогли попасть в ответ, хотя и били с пистолетной дистанции! Так что, мистер, не говорите, что они могут равняться с Королевским Флотом? «Мистер», уничижительное по отношению к офицерскому мундиру и чину обращение, он ввернул назло собеседнику. На что тот не обратил ни малейшего внимания — стоял, заложив руки за спину, сохраняя скучающее выражение лица. — И в мыслях не было, кептен, куда им… К тому же, это сейчас не имеет значения. Перуанцы — если это действительно перуанцы, а не кто-то, прикрывающийся их флагом — подняли на борт воздухоплавателей, и мы в любом случае должны задержать их и досмотреть — Дистанция — около четырёх миль. — на глаз определил Стивенсон. — Можно открывать огонь. — Только, в самом деле, не угодите в них. Помните: пассажиры этой посудины нужны нам живыми и с неповреждённым багажом. Стивенсон отдал приказ. Стволы орудий бакового плутонга заворочались, нашаривая белый силуэт с высокими, слегка откинутыми назад мачтами и красно-бело-красным полотнищем, потревоженной птицей бьющееся на кормовом флагштоке. Мичман, стоящий возле семидюймовки, вскинул руку. «Баковое — пли!» — зычно гаркнул Стивенсон, и орудие гулко выпалило, переполошив чаек, вьющихся за кормой «Карисфорта». — Дистанция до крейсера — три с половиной мили! — выкрикнул штурманский помощник. В ответ от борта крейсера отделилось ватно-белое облачко. Звук, гулкий удар орудия главного калибра, отлитого в Ньюкасле, на заводе фирмы «Армстронг», долетел до «Луизы-Марии» спустя несколько секунд. Снаряд чёрным мячиком заскакал по воде кабельтовых в семи от «Луизы-Марии». — Недолёт. — прокомментировал Греве. Нарочно положили в стороне, предупредительным! На мачте крейсера взвилась гирлянда пёстрых флажков. — Пишут — «остановиться, принять досмотровую группу!» — прочёл Остелецкий, не дожидаясь рапорта сигнальщика. Что собираешься делать, Гревочка? Подчинишься? — Как бы не так! — на этот раз ухмылка барона больше походила на оскал. — Не дождутся, просвещённые, мать их, мореплаватели! Мсье Девилль, скажите в машинное — пусть выжмут из механизмов всё, что можно и ещё сверх того пару узлов. Ротмистр, поручаю вашим заботам нашего французского друга — спрячьте его в низах, и чтобы ни единый волосок!.. — Но я тоже могу помогать! — запротестовал Жюль Верн. — Снаряды подносить, скажем… Греве помотал головой. — И-и-и, даже не заикайтесь, мсье! — усмехнулся Остелецкий! — Барон прав — если с вами что-нибудь случится — европейская публика мне этого не простит! И, больше не слушая возмущённого литератора на руках, как опытный матрос, не касаясь подошвами ступеней, съехал по трапу на палубу. — Есть! — заорал Греве. — В самую поганую их рожу, влепили, приходи, кума, любоваться! Выстрел из ютовой шестидюймовки поразил правую скулу британского крейсера. Снаряд, начинённый пироксилином, произвёл, видимо, серьёзные разрушения — барон отчётливо видел в свой бинокль, как из пробоины повалили клубы дыма. Остелецкий, которому принадлежало авторство удачного выстрела, довольно крякнул и припал к прицельной планке. Дистанция за время погони сократилась до двух с небольшим миль, и это был первый удачный выстрел — остальные снаряды ложились с разбросом, заливая полубак «Карисфорта» фонтанами вспененной морской воды. Осадчий кинул в казённик снаряд, забил вслед за ним картуз и лязгнул клиновым затвором. — Готово, вашсокобродь! — Пли! Грохнуло так, что палуба под ногами задрожала. Снаряд, вереща сорванными свинцовыми поясками, ушёл к цели. — Промах! — Греве с досадой выругался. Недолёт в половину кабельтова! Выше бери, Венечка, и чуток правее! Британский крейсер окутался облаком ответного залпа — в отличие от «Луизы-Марии», англичане по старинке использовали чёрный порох. Снаряды легли с недолётом в три кабельтова, дав, к тому же, приличный разброс. Тот же, что был выпущен баковой семидюймовкой, главным калибром «Карисфорта», провыл над мачтами и вскинул высоченный пенный столб далеко впереди по курсу. — Перелёт. — констатировал барон. С самого начала перестрелки он торчал на полуюте, помогая к месту и не к месту советами. Баковое орудие пока было вне игры — «Луиза-Мария» удирала во все свои двенадцать с половиной узлов, и «Карисфорт» оставался для него в мёртвой зоне. Следующий снаряд, выпущенный Остелецким, угодил в стеньгу фок-мачты крейсера, и она повалилась на палубу, волоча за собой ворох спутанных снастей. Барон взвыл от восторга и так хлопнул Вениамина по спине, что тот едва устоял на ногах. Ответный залп англичан снова пропал втуне. На этот раз все три всплеска выросли по левому борту, в полутора кабельтовых. Остелецкий оторвался от орудия и посмотрел влево — там, милях в полутора от судна, поднимался из воды высокий, обрывистый берег острова Фернандо-По. — Тебе не кажется, Гревочка, что англичане мажут нарочно? Барон недоумённо воззрился на приятеля. — Зачем? — Хотят захватить целыми и невредимыми. Заставят прижаться к скалам, сбавить ход — и пошлют шлюпки с абордажной партией. Между прочим — у тебя тут не запасены палаши и револьверы? Если англичане полезут на палубу — не хотелось бы отбиваться банниками да гандшпугами… — Пусть попробуют, встретим со всем нашим почтением! — Греве ткнул пальцем в картечницу на крыле мостика.– Думаешь, эти игрушки у нас так, для красоты? — На кораблях такого класса у лаймов не меньше взвода морской пехоты. И долго ты собираешься от них отбиваться? — Судно с зюйд-оста! — заорал с мостика сигнальщик-бельгиец. Идёт к нам, дистанция пять миль и уменьшается! Барон недоумённо обернулся. — Это что за сюрприз? — Ещё один британец? — предположил Вениамин. — Поймали нас в западню? Греве непечатно выругался. — Поворот на ост, на семь румбов! — распорядился он, обращаясь к стоящему на мостике Девиллю. — Идём к устью Дуалы. Вряд ли англичане, не зная фарватера, рискнут нас преследовать по реке! Физиономия шкипера вытянулась от удивления. Бельгиец не верил своим ушам, и Остелецкий хорошо его понимал. Затея барона не лезла ни в какие ворота — во всяком случае, с точки зрения правил судовождения. — Так мы его тоже не знаем! — попытался протестовать он. — Авось как-нибудь, да проскочим. — отмахнулся Греве. Он уже принял решение и не собирался вступать в споры. — Осадка у нас поменьше, а коли выскочим всё же на мель — высадимся на берег и уйдём вглубь, пусть ищут нас в этих джунглях! Несмотря на напряжение, Вениамин засмеялся. — Ты, Гревочка, неподражаем! Даром, что немец-перец, колбаса, а рассуждаешь, как природный русак. «Авось», «небось», да «накоси-выкуси», вот и вся твоя тактика со стратегией! Барон с подозрением покосился на друга. — Тебе что-то не нравится? — Да нет, правильное решение… собственно, нам больше ничего не остаётся, разве что выбрасываться на камни у этого островка. — Погодим… — Барон посмотрел сначала на «Карисфорт», потом на взявшееся неизвестно откуда судно. Дистанция до него уже сократилась до четырёх миль. Пойду-ка я к баковому — после поворота попотчуем их в два ствола. Венечка, когда лаймы покажут борт — цель по мостику. Покажем просвещённым, мать их, мореплавателям, почём фунт лиха! [1] Иначе — 4 дюйма или 102 мм. [2] Эти события подробно описаны во второй книге цикла, «Следовать новым курсом». ---------- Глава тридцать третья в которой кептен Стивенсон не хочет выполнять приказ, Вениамин Остелецкий выпускает «золотой снаряд», а Жужа громко лает. — А эти-то откуда взялись? — спросил Стивенсон недоумённо вскинул брови. — Выскочили из-за мыска, как чёртик из табакерки! Действительно, не успели орудия «Карисфорта» пристреляться по перуанской посудине — в точности, как приказано, с аккуратными недолётами и перелётами, заставляя беглянку всё сильнее забирать к весту, туда, где ярился прибой на прибрежных скалах Фернандо-По — как из-за узкого, далеко вдающегося в море мыса появилось судно. Сигнальщики крейсера не сразу его заметили, а когда обнаружили — дистанция до нового участника разворачивающейся в заливе Биафра драмы составляла едва четыре мили. Видно было, как чужак обменивается флажными сигналами с перуанцами; расстояние не позволяло разобрать их содержание, зато ясно виден был флаг, белый с чёрным крестом. Вскоре удалось опознать незваного гостя — «Мёве», одну из колониальных канонерок, недавно вошедших в состав Кайзерлихмарине. — Перуанцы пишут: «атакованы неизвестным военным кораблём, просим помощи!» — отрапортовал сигнальщик. — Неизвестным, значит? — кептен замысловато выругался. — Ну, ничего, сейчас мы им всё объясним! Что германцы, отвечают? На этот раз пауза вышла длиннее. Стивенсон ждал, нетерпеливо комкая в руках снятые перчатки. — Пишут: «Вы находитесь в водах, на которые распространяются интересы Германии. Немедленно прекратить стрельбу, остановиться, лечь в дрейф!» Последовало новое проклятие. Кептен повернулся к гостю. — Нет, вы это видели? Интересы, видите ли, распространяются!.. Они, кажется, вообразили, что мы на траверзе маяка Варнемюнде, или где-нибудь у берегов Шлезвига! — В устье Камеруна стоит германская фактория, захваченная нами «Батавия» как раз шла оттуда. — ответил разведчик. — И по всему побережью хозяйничают немецкие колонисты. Неудивительно, что в Берлине считают эти воды своими и прислали канонерку для их защиты! — Они могут считать, что угодно! — кептен ударил кулаком по ограждению мостика. Райли, право три с половиной! — распорядился он, повернувшись к старшему офицеру. — Левый баковый плутонг — наводить на канонерку. Пусть только посмеют выстрелить… На полубаке «Мёве» взлетело ватное облачко. Несколькими секундами позже до мостика «Карисфорта» докатился звук выстрела, снаряд взметнул водяной столб в паре кабельтовых по курсу крейсера. — Посмели, как видите. — невозмутимо отметил разведчик. — Калибр, если память мне не изменяет, пять дюймов, дальность около трёх с половиной миль. При удачном попадании может быть весьма неприятно. Что собираетесь делать? — Уж точно — не выполнять приказы этих наглецов! — физиономия Стивенсона, и без того багровая, налилась от негодования тёмной венозной кровью. — Райли, перенести огонь на колбасников! С перуанцами разберёмся позже, никуда они от нас не денутся… Зазвучали команды, шестидюймовые стволы поползли, нащупывая новую цель. — Должен заметить, что наша приоритетная цель — именно перуанское судно — кротко заметил гость. — Вступив в бой с «Мёве», вы рискуете его упустить, а это неприемлемо. Стивенсон повернулся к собеседнику — теперь он нависал над ним, как Гибралтарская скала над водами одноимённого пролива. — Вы, конечно, важный чин, с секретной миссией и я обязан оказывать вам содействие… — взревел он так, что едва не заглушил баковую семидюймовку. — Помню, всё помню — но и вам не советую забывать, что на крейсере распоряжается капитан, и никто больше! Так что мистер… — он издевательски ухмыльнулся, — не лезьте не в своё дело и не мешайте выполнять ваши же указания! — Это «Мёве»! — сообщил Греве. — Помните, мы о ней как-то говорили? Вот, прошу любить и жаловать! — Очень вовремя! — выдохнул литератор. — Вообще-то, мне, французу, не следует радоваться при виде этого флага, но я, как видите, радуюсь… Вопреки настояниям барона, он не покинул палубы — стоял возле бакового орудия, одной рукой вцепившись в леер так крепко, что побелели костяшки пальцев. Другой он то и дело подносил к глазам свою «паганелевскую» трубу. — Ещё бы, мсье! — Греве ответил широкой ухмылкой, словно самолично позаботился о том, чтобы канонерская лодка оказалась в заливе Биафра в этот самый момент и следовала именно этим курсом. — Германцы не потерпят таких вольностей от англичан в водах, которые считают своими. Жаль, правда, силёнок у них маловато. Колониальная канонерка против крейсера — насекомое существо, всё одно, что плотник супротив столяра! Матвей, слышавший эти слова не смог сдержать улыбки. Он прочёл этот рассказ в газете «Новое время»[1] ещё до отправления из Петербурга — и, конечно, запомнил сравнение. На полубаке канонерки сверкнула вспышка, борт заволокло белым дымом. За первым залпом последовал другой, затем третий. Артиллеристы Кайзерлихмарине работали с регулярностью метронома, раз за разом отправляя британцам по два пятидюймовых подарка — Матвей и без бинокля видел, как вблизи форштевня «Карисфорта» вырастают водяные столбы. — Ну, всё, поехало… — сказал барон. — А недурно стреляют пруссаки, с третьего залпа считай, накрытие! «Карисфорт» отвечал беглым огнём, и лес водяных столбов вокруг «Мёве» казался Матвею куда гуще, чем тот, что «вырастили» германские пушки. — Безумству храбрых поём мы песню… — проворчал барон. — Ну, сейчас лимонники их раскатают, как Бог черепаху… — Англичане перенесли огонь на «Мёве»! — крикнул Остелецкий. Германцы отвечают! Он дёрнул спусковой шнур. Четырёхдюймовка ухнула, сотрясая палубу, Осадчий откинул затвор, из каморы вырвался клуб дыма, остро воняющий сгоревшей нитроклетчаткой. Вениамин уже крутил штурвал горизонтальной наводки, не выпуская «Карисфорт» из прицела. Баковое орудие «Луизы-Марии» молчало — высокая надстройка загораживала наводчику цель. — Лихо, ничего не скажешь…- сказал Кухарев. Он стоял с пороховым картузом в руках. — Ай да немчура, не знал, что они такие лихие моряки… Затвор лязгнул, заглотнув новую порцию чугуна и пороха. Остелецкий отскочил от орудия, натянул шнур, ротмистр поспешно разинул рот, спасая барабанные перепонки от воздушного удара. Пушка грохнула; Вениамин прищурился, стараясь разглядеть всплеск от падения снаряда — и не смог, помешали всплески от германских снарядов. — Как тут пристреливаться? — недовольно пробурчал он. — Садим в белый свет, как в копеечку! То ли дело одному стрелять, всё, как на ладони… — Ну-ну, Вениамин Палыч, нам-то грех жаловаться. — укоризненно отозвался ротмистр. — Конечно, «Мёве» — не броненосец, не фрегат даже, но всё ж, палит по лимонникам! — Боюсь, долго это не продлится. — Остелецкий покачал головой. — Сейчас с «Карисфорта пристреляются, и германцам крышка. Не с их клистирами лезть, в лоб, на британский главный калибр! Да и стреляют англичане получше — видите, как близко к 'Мёве» ложатся снаряды? Два, три попадания — и всё, кончено! Остелецкий ошибся. Да, залпы с британского крейсера грохотали всё чаще, но честь первого попадания в этой дуэли досталась морякам кайзера. Пятидюймовый снаряд пробил железный борт «Карисфорта», на шесть футов выше ватерлинии и по касательной ударил в черепаховый панцирь палубы. Компаундная броня — слоистая, с твёрдым верхним слоем и вязкой подложкой, — отлично справилась со своей задачей. Чугунная, начинённая пироксилином болванка, встретившись с бронёй под острым углом, срикошетила и, разбив по пути одну из офицерских кают, пронизала другой борт и взорвалась в нескольких кабельтовых от крейсера. Ответный залп «Карисфорта» произвёл на канонерке ужасные разрушения; два шестидюймовых снаряда угодили один в полубак, подбив одно из орудий, другой пробил дымовую трубу. Третий же, выпущенный из баковой семидюймовки, прошил тонкую палубу и разорвался в котельном отделении. Над канонеркой взлетел огромный столб пара; повалилась на полубак грот-мачта, накрыв спутанными снастями орудия вместе с расчётами, и «Мёве», лишившись хода, беспомощно закачалась на волнах. — Теперь им конец! — заорал от орудия Греве. — Девилль, право четыре, становитесь к британцу бортом и дайте полный ход! Вениамин, огонь по крейсеру! Надо дать немцам время спустить шлюпки… — Ну, вот и всё, джентльмены! — довольно хмыкнул Стивенсон. — О колбасниках можно забыть, им бы теперь свои шкуры спасти. А липовый-то перуанец и не думает удирать — лег на параллельный курс и ведёт огонь! — Тем хуже для них. — отозвался гость. — Только смотрите, ни одного снаряда в ответ! Пассажиры этой посудины нужны мне живыми… во всяком случае, один из них. Кептен насупился. — Этого и не понадобится. Сделаем всё тихо и аккуратно, можете не сомневаться! Он повернулся к старшему офицеру. — Райли, абордажные партии на полубак! Теперь им от нас никуда не деться! Ответ заглушил крик сигнальщика: — Сэр, с норд-веста подходит военный корабль! На нём… сэр, на нём русский флаг! Корвет «Рында», Россия (141) — Англичанин изменил курс! — отрапортовал сигнальщик. — Бьёт по яхте правым бортом, те отвечают. Ложится густо, но попаданий не видать… Казанков нахмурился. Он узнал «Луизу-Марию», но совершенно не понимал, с какой стати яхта его старого друга ввязалась в перестрелку с британским крейсером. Он знал, конечно, что Греве (кстати, на борту он сейчас, или всё ещё болтается в небесах на своей летучей колбасе?) выполняет секретное задание военно-морской разведки. Было ему известно и о том, что Остелецкий также причастен к этому сугубо делу, и что само оно из разряда тех, что способны в любой момент преподнести неприятный сюрприз. Но чтобы вот так, ни с того ни с сего, и оказаться в гуще настоящего морского боя, во время которого гибнут люди и тонут корабли? Как хотите — а это слишком даже для их лихой троицы, в каких только переделках не перебывавшей… — А другое судно, то, что разбито? — спросил он. — Не можешь разглядеть флаг? — Германский, вашсокобродь! — отозвался сигнальный кондуктор после секундной паузы. — Уверен? — Как бог свят, вашсокобродь! Белое поле, чёрный крест, не спутать! — Н-да, сuriouser and curiouser…[2] — пробормотал Казанков. — Это из английской книжки про девочку, попавшую в чудесную страну. — пояснил он удивлённо вздёрнувшему брови старшему офицеру. — В России книжка вышла под названием «Соня в царстве Дива», но я грешным делом предпочитаю оригинальный текст — там замечательная такая игра слов, в переводе она потерялась… И пожал плечами, словно прося извинения за то, что в такой момент тратит время на рассуждения о детских книжках. — А дела Константин Васильич, у нас и правда удивительные: сперва английский крейсер, потом вооружённая яхта под перуанским флагом, а на закуску — германская канонерка в самом что ни на есть прискорбном состоянии. А тут являемся мы, все в белом и в полнейшей растерянности… — Да уж, прибыли к шапочному разбору. — согласился Амбросимов. — Как полагаете, Сергей Ильич, что они тут не поделили? — Вот сейчас и выясним, только прекратим этот декаданс, пока никто ещё не потонул. Играйте боевую тревогу, голубчик, и прикажите поднять сигнал: «Прекратить стрельбу, лечь в дрейф. В противном случае открываю огонь». — Вы уверены, Сергей Ильич? — старший офицер нахмурился. — Всё же, международный инцидент… — Уверен на все сто, Константин Васильич, и даже сверх того. Яхта принадлежит моему старому другу барону Карлу Греве — и это за ней мы, шли сюда вокруг всей Африки. А что до международного, как вы изволили выразиться, инцидента, то не вижу в том беды. Что-то давно господа альбионцы не получали по сусалам. Вообразили, что Англия до сих пор владычица морей! Что ж, придётся объяснить, что они заблуждаются… — Вы обязаны выполнять мои распоряжения! — от хладнокровия гостя не осталось и следа. — Русский корвет явился сюда с той же целью, что и мы — они ищут Бёртона, и наш долг ни в коем случае не допустить, чтобы он достался им! — Катитесь вы с вашим Бёртоном в ад, мистер! — взревел Стивенсон. — Хотите, чтобы я дрался одновременно с немцами, русскими и с этими, из Перу? Ладно, канонерка колбасников не в счёт, но те-то двое целы и невредимы, и не собираются уступать ни на йоту! Выкрикивая эти фразы, кептен по очереди тыкал толстым, словно сарделька, волосатым пальцем, то в корвет, до которого оставалось около трёх миль, то в перуанское судно. Оно уже выполнило поворот и теперь шло на ост, с каждой минутой разрывая дистанцию между собой и пушками «Карисфорта». Оба его орудия с регулярностью метронома выбрасывали в сторону крейсера четырёхдюймовые гостинцы, успевшие уже нанести кое-какие, не слишком, впрочем, серьёзные повреждения — стреляли перуанцы (если это и в самом деле перуанцы!) на удивление метко. — Разворот вправо на одиннадцать румбов. — скомандовал Стивенсон. — Попробуем проскочить у русских под кормой. Задробить стрельбу, поднять сигнал: «Выхожу из боя, следую своим курсом». Надеюсь, они окажутся достаточно разумны и не станут стрелять. — А если всё же станут? — спросил старший офицер. Его длинное лицо покрылось мелкими капельками пота, он то и дело облизывал губы. «Ещё бы не было страшно… — злорадно подумал кептен. — Один неверный шаг — и конец карьере, а может, чего и похуже. А с другой стороны, если этот хлыщ меня арестует, то Райли займёт место на мостике — и сохранит этот пост после того, я пойду под трибунал…» Иллюзий насчёт лояльности старшего офицера Стивенсон не испытывал. Таковы уж правила игры — каждый за себя. — Выстрелят — ответим. Ударим продольным огнём, а пока они будут приходить в себя — вырвемся в открытый океан, и ищи нас, свищи! Рулевые торопливо закрутили сдвоенное колесо штурвала. Бушприт «Карисфорта» пополз влево, пока не нацелился на прибрежные скалы. — Дистанция до берега — тридцать два кабельтова. — отрапортовал вахтенный лейтенант, решивший, похоже, спрятаться от непонятностей за выполнением служебных обязанностей. — Машинное, сбросить обороты! — рявкнул Стивенсон в латунную переговорную трубу. Закончим разворот — дадим фулл-спид, а пока так… — Ещё одно слово — и до трибунала вы не доживёте. — рявкнул гость. Он шагнул к кептену и вскинул руку с зажатым в ней револьвером системы «Веблей-бульдог». Кургузый ствол упёрся в грудь Стивенсона точно напротив сердца, глубоко вдавив сукно кителя. Офицеры, сигнальщики, все, кто был на мостике, замерли, ошеломлённые таким невиданным самоуправством. — Интересы Британской Империи дают мне право на самые решительные действия. — холодно заявил. — Полномочия я предъявлю предъявлены позднее, а сейчас — все на корабле переходят в моё подчинение. Стивенсон попытался что-то сказать, но не смог — издал придушенный хрип, открывая и закрывая рот, словно рыба, вытащенная из воды. Он явно не ожидал от своего гостя такой прыти. — Бывшего командира запереть в его каюте, приставить часового! — распорядился гость, не отрывая ствол от груди оппонента. — И помните, джентльмены: в случае малейшего неповиновения пусть никто не рассчитывает отделаться разжалованием! Пристрелю самолично, и не говорите, что я вас не предупреждал! Здесь следует сделать некоторое отступление — скорее, пояснение, исключительно и только для того, чтобы у читателей книги (буде, таковые случатся) не возникло вопросов к тому, что будет описано ниже. Дело в том, что «Карисфорт», ставший родоначальником нового класса боевых кораблей, бронепалубных крейсеров, получил в числе прочего две бронированные рубки, из которых можно было управлять кораблём во время боя. Прикрытые полукруглыми броневыми листами, они помещались на палубе в районе миделя по обоим бортам; в рубки были выведены переговорные трубы, машинный телеграф и устройство для передачи команд к рулю, который по традиции оставался на шканцах. Такие же средства управления судном имелись и на мостике; обзор оттуда был куда лучше, чем из тесных, замкнутых стальных коробок боевых рубок, и неудивительно, что кептен Стивенсон за всё время перехода от Гибралтара до Гвинейского залива не появился в них ни разу, предпочитая командовать с мостика. Там он был и сейчас — не столько даже по привычке, сколько потому, что попросту не воспринимал ни германскую канонерку, ни, тем более, посудину под перуанским флагом, как серьёзных противников. Такие способны доставить некоторые неприятности — попортить палубу, сбить стеньгу, проделать пару дыр в бортах — но это ещё не повод, чтобы офицеры Королевского Флота прятались от них под броню! Много будет чести для представителей наций, которые и флота-то своего никогда не имели, и только-только выбираются в океан. Всё это — а так же удача, выпавшая на долю одного из участников событий — и стало причиной трагедии, которая разыгралась в заливе Биафра, у берегов крошечного, забытого богом и людьми островка Фернандо-По. У авторов, пишущих на тему военно-морской истории в ходу такое понятие — «золотой выстрел». Это означает поражение противника в нужное время, в нужном месте, единственный меткий удар, способный перевернуть его ход сражения, приведя к прямо противоположному исходу. Подобные случаи редки, их вносят в анналы военно-морской истории, о них сочиняют байки, складывают легенды, пишут повести и романы. Чугунный пудовый снаряд ютовой четырёхдюймовки «Луизы-Марии» оказался как раз из числа таких вот, «золотых». Удача? Несомненно, ведь из нескольких десятков выстрелов, которые дали орудиями парохода этот был всего лишь третьим, поразившим цель — и все три были сделаны Вениамином Остелецким, умелым артиллеристом, доказавшим своё мастерство ещё во время Балканской кампании семьдесят седьмого — семьдесят восьмого годов. Этот третий снаряд угодил в кормовой мостик «Карисфорта», ударил в нактоуз и с оглушительным грохотом взорвался. Заряд влажного пироксилина разнёс оболочку, и рой острых, как бритва, осколков чугуна смертоносным вихрем вымел мостик, проредив заодно и прислугу стоящих на палубе орудий. Но там жертв было сравнительно немного — и осколки, и взрывная волна прошли поверху, над головами людей. На мостике же в живых остался один-единственный человек — кептен Стивенсон. В момент взрыва он стоял на правом крыле, и от взрыва — вот ирония судьбы! — его заслонил угрожавший ему коммандер, а так же офицеры, столпившихся у него за спиной. Всех их разорвало в клочья, а вот Стивенсону повезло — взрывная волна, словно пушинку, сдула его с мостика и забросила в висящий на шлюпбалках баркас. Туго натянутый парусиновый чехол смягчил удар, не дав Стивенсону переломать кости, и вышибив из него дух. Так что кептен не видел, как «Карисфорт», оставшись без направляющей его воли, продолжил стремительный бег прямиком в берег островка Фернандо-По — пока не выскочил с оглушительным треском на камни, между которых ярился океанский прибой. Последствия были ужасны. Ни один человек из команды не устоял на ногах; силой удара сорвало с фундаментов машины, не выдержала, переломилась и рухнула за борт грот-мачта, увлекая за собой спутанный такелаж. Крейсер по инерции прополз ещё несколько саженей, распарывая днище каменными клыками, и остановился, сильно накренившись на правый борт. Но ненадолго — вода, залившая машинное отделение через разверстые пробоины, захлестнула раскалённые котлы — взрыв, гигантский столб пара вырос над вывернутой изнутри палубой, и «Карисфорт» замер, наконец, в неподвижности. И снова Стивенсону повезло — борт баркаса защитил его от раскалённого пара, концы, крепившие чехол, не дали вылететь наружу, на острые камни. Он из последних сил поднял голову, ужаснулся, увидев то, во что превратился крейсер — и повалился в пучину забытья. Очнулся кептен на палубе «перуанского» судна, куда его доставила одна из шлюпок, посланных для спасения команды «Карисфорта». Охающего от боли Стивенсона со всем бережением положенным его чину, уложили на плетёный из канатов мат, и он нашёл в себе силы приподняться на локте и оглядеться по сторонам. Рядом на таких же матах лежали его матросы — в изодранной одежде, окровавленные, обожжённые, покрытые копотью. Многие стонали, хрипели; вокруг суетились санитары — перевязывали раны, вливали в искажённые страданием воду и ром. Всего спасённых было десятка три; последних как раз поднимали на борт из подошедшей шлюпки. Среди них кептен заметил только одного офицера — артиллерийского лейтенанта, начальствовавшего над баковым плутонгом левого борта. Во время боя на мостике не было — и Стивенсон с некоторым запозданием осознал, что ни один из свидетелей того, что там произошло, не остался в живых. А значит — некому будет свидетельствовать о его позоре во время расследования, которое наверняка состоится по прибытии в Англию. И уж тем более не смогут судьи прочесть компрометирующие кептена записи в судовом журнале, или бумаги, запертые в каюте гостя, а ведь там наверняка написано много чего, способного изрядно ему повредить! Но не повредит — сгорело, развеяно по ветру, исчезло и более не появится… С этими мыслями, (недостойными, заметим, офицера Королевского Флота) Гарри Стивенсон вновь потерял сознание и не слышал весёлого, заливистого лая, которым рыжий корабельный пёс Жужа провожал застрявшие в прибрежных скалах острова Фернандо-По обломки корабля её Величества королевы Виктории «Карисфорт». [1] А. П. Чехов, «Каштанка» [2] (англ.) — «всё страньше и страньше» (вариант — «всё чудесатее и чудесатее»), Л. Кэролл, «Алиса в стране чудес» ---------- Глава тридцать четвертая ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ заключительная, в которой литератор любуется пиком Тенерифе, Вениамин сомневается, а барон Греве мечтает о тропических островах. Отрывисто, медным звоном ударила рында. Одна склянка, что по корабельному времени соответствовало двенадцати тридцати по Гринвичу — строгий, неизменный счёт, одинаковый на всех судах и кораблях Российского Императорского Флота. Солнце, едва перевалившее полуденный меридиан, стояло высоко, но лёгкий ветер, задувавший в полный бакштаг, приносил с просторов Атлантики свежесть. Корвет шёл под всеми парусами, делая до девяти узлов, и Казанков прикидывал, не стоит ли поставить лисели, чтобы добавить к ходу ещё узла два. Но воздержался — «Луиза-Мария», так же бегущая под парусами, лиселей не имела вовсе. Чтобы угнаться за «Рындой» придётся поднимать пары, а уголь-то на исходе… Но это не беда — не пойдёт и суток, как суда бросят якоря в гавани Санта-Крус-де-Тенерифе, и там можно будет пополнить истощённые угольные ямы, водяные цистерны и провиантские. Что касается третьего судна, германского парохода «Данциг» — то его оставили в устье Дуалы на попечение колониальной администрации, предварительно пересадив на него команду «Мёве» и снятых с «Карисфорта» англичан во главе со Стивенсоном. На недоумённый вопрос англичанина — «разве их не отправят в Россию»? — Сергей ответил, что в бою погибла германская, а не российская канонерка, пострадали подданные кайзера, а не императора Александра Третьего — а значит, пусть немцы разбираются с теми, кто всё это учинил, как сочтут нужным… За спиной зазвучали шаги. Казанков обернулся — к нему подходили Остелецкий с бароном Греве. Два дня назад они перебрались с «Луизы-Марии» на корвет, предпочтя роскошную обстановку яхты строгому, знакомому с гардемаринских времён быту военного корабля. Литератор последовал с ними; ротмистр Кухарев, Осадчий и механик Шассёр предпочли остаться на яхте и теперь и отсыпались за всё время путешествия. Появился и Матвей — на физиономии его играла проказливая ухмылка, Греве незаметно подмигнул, указав подбородком на литератора. Тот ничего не заметил — поприветствовал командира церемонным поклоном и остановился у лееров. Остелецкий держался у барона за спиной, всем своим видом демонстрируя нетерпение. «…Ясно, — понял Сергей, — у этих всё готово к предстоящей забаве, пари, которое они заключили третьего дня. Что ж, чем бы дитя не тешилось…» — Мсье, позвольте показать вам кое-что! — он указал биноклем на северную часть горизонта. — Взгляните-ка туда. Замечаете что-нибудь? — Где-где? — литератор сощурился, потом захлопал себя ладонями по бокам. — Увы, дорогой капитан, совершенно ничего не вижу! Сейчас гляну… куда она запропастилась, неужели в каюте забыл? Выражение лица Казанкова приобрело то неподвижное выражение, которое возникает у людей, пытающихся удержаться от смеха; Матвей торопливо спрятал за спину некий предмет, в котором наблюдатель без труда узнал бы чехол со знаменитой «паганелевской» трубой. Законный владелец этой пантомимы не заметил — как и позабыл о том, что не далее, как четверть часа назад самолично отдал его Матвею, пожелавшему полюбоваться в «Луизой-Марией», идущей мателотом в пяти примерно кабельтовых за кормой. — Не туда смотрите, дорогой друг! — сказал капитан, сохраняя всё то же выражение на физиономии. — Смотрите не на линию горизонта, а немного выше, на облака! Раздался звук, словно кто-то кашлянул в кулак. Литератор обернулся, но увидел только скучающую физиономию Остелецкого. И не увидел, конечно, как пытался придавить ладонью приступ гомерического хохота. — Увы, капитан, я совершенно ничего не вижу! — Тогда поглядите на кончик бушприта! — И там совершенно ничего нет! — литератор уже начинал нервничать. — Скажите, умоляю вас, что я должен увидеть? — Вы просто не хотите, мсье! Хотя мы находимся в сорока милях от Тенерифского пика, его остроконечный контур вырисовывается на горизонте, а полоска дыма из кратера вулкана ясно видна над линией облаков! Снова кашель, на этот раз двойной — к Остелецкому присоединился и барон Греве. И снова Жюль Верн не обратил на эту подозрительную активность внимания — приложил ладонь козырьком к глазам, и принялся всматриваться в указанную точку. — Да-да, вот теперь я всё ясно вижу! — закивал он наконец. — Это и есть знаменитый Тенерифский пик? По выражению его лица Казанков понял, что литератор и на этот раз ничего не разглядел — а согласился, не желая выглядеть в его глазах слепой курицей. — Да, именно так. — подтвердил Сергей. — Он самый, иначе называемый Тейде. — Любопытно, весьма любопытно… — Жюль Верн снова приложил ладонь козырьком и приподнялся на носки — словно мог таким образом приблизиться к объекту внимания. — Надеюсь, корвет сделает на острове остановку? Хотелось бы подняться на знаменитый вулкан. Если память мне не изменяет, его вершина в одиннадцати тысячах футов над уровнем моря — но отсюда он не кажется таким уж высоким. Монблан, к примеру, гораздо выше, и если начать восхождение рано утром, то к ночи… Конец фразы заглушил гомерический хохот. — Всё, Венечка, больше не вынесу, лопну, как граната четырёхдюймовая! — Греве захлёбывался, кашлял, заглушая негромкий смешок Остелецкого и хихиканье Матвея. — Всё, всё в точности, как ты предсказывал, даже Монблан! Признаю, вы с Сержем победили — как прибудем в Европу, с меня ящик лучшего «Шато де Монтифо»[1] из запасов в нашем бельгийском поместье! Простите, бога ради, мсье, за глупую шутку — но не было никакой возможности удержаться! На лице знаменитого литератора последовательно сменились выражения недоумения, гнева, снова недоумения, затем нечто, напоминающее озарение — и, наконец, он рассмеялся сухим отрывистым смехом. — Я всё понял, мсье! — сказал он, отсмеявшись. — Вы с вашими друзьями решили разыграть сценку из «Детей капитана Гранта» — ту, где капитан Джон Манглс показывает географу «Дункана» этот самый пик? Ловко вы меня подловили, будет, о чём рассказать дома, во Франции! Остелецкий покачал головой. — Не сомневаюсь, мсье, что первый же репортёр, услышавший эту историю, сделает из неё очерк для «Пти Журналь». Но я бы посоветовал попридержать её и вставить в роман, который вы напишете об этом путешествии — ведь вы его рано или поздно напишете? Литератор усмехнулся с загадочным видом. — Меня уже не первый раз об этом спрашивают разные люди, в том числе и вы — так что сохраним пока интригу. А сейчас — с вашего позволения, я вас оставлю… Он нашёл глазами Матвея — юноша всё так же прятал подзорную трубу за спиной, но не скрывал широкой, во все тридцать два зуба, улыбки. — Дайте сюда, молодой человек, и пойдёмте на нос. Нам исключительно повезло — представилась возможность полюбоваться видом огнедышащей горы, то есть вулкана. Правда, сейчас он спит, но в любую минуту может пробудиться — об этом свидетельствует дымок над кратером, на который любезно указал наш капитан. Напомню, что в 1796-м году извержение этого вулкана уничтожило расположенный у его подножия рыбацкий городок вместе с портом, а спустя ещё девяносто лет наблюдались новые извержения из северо-восточной кальдеры — правда, на этот раз, совсем незначительные… С этим словами он увлёк Матвея на полубак, ни на миг не останавливая лекцию, достойную чудака-географа Жака Элиасена Франсуа Мари Паганеля — самого популярного персонажа самого, наверное, известного из своих романов. Казанков проводил их взглядом и повернулся к друзьям. — Ну, раз уж наш гость проявил такую деликатность — может, пойдём в салон? Полагаю, нам есть, о чём поговорить. Капитанский салон «Рынды» не мог похвастать просторностью, хотя в плане комфорта и роскоши отделки дал бы фору и флагманскому броненосцу. Все эти излишества появились перед самым отбытием из Кронштадта — чтобы дать возможность Великому Князю (состоявшему на корвете в должности старшего офицера) достойно принимать Принца Вильгельма. Во время таких приёмов в салон набивалось много народу, и сейчас трое друзей, устроившиеся на обитых золочёной кожей креслах, чувствовали себя более, чем вольготно. Буфетчик в матросской форменке принёс самовар, пузатый заварочный чайник с силуэтом «Рынды» на белом боку. Расставил фарфоровые чашки, вазочки и блюдца с бубликами и вареньем (и то и другое с корабельного камбуза, приготовленное из взятых ещё на Занзибаре продуктов), добавил к этому натюрморту хрустальный графин с коньяком и удалился, неслышно прикрыв за собой дверь. Греве оглядел друзей, крякнул и потянулся к самовару. — Адмиральского, господин капитан? Казанков неопределённо хмыкнул, и барон, воспринявший это как знак согласия, нацедил из чайника тёмно-красной заварки, добавил кипятка и щедро долил в чашки крепкой, тёмно-янтарной жидкости. — Французский. — похвастал он. — Захватил с «Луизы-Марии». Не «Шато де Монтифо», конечно, но вполне, вполне… Остелецкий осторожно отхлебнул жгучее содержимое. Рецепт «адмиральского чая», был выработан давным-давно и менялся исключительно в плане марок крепкого алкоголя — за неимением коньяка, в него лили и бренди, и ром и даже иногда виски. Полученный напиток следовало отпить примерно на треть, после чего долить из бутылки — и так до тех пор, пока собственно чая в чашке не останется вовсе. «Адмиральский чай» принято было употреблять после штормовых вахт, чтобы согреться и снять напряжение непрерывных авралов. Но случались и исключения, например — сегодня. — Ну что, Венечка, не хочешь наконец рассказать, за каким рожном нас понесло в Африку? — осведомился Греве, в свою очередь доливая из графина. — Говоря «нас» я имею в виду обе экспедиции, и сухопутную и воздушную — очевидно же, что без поддержки вашего ведомства никто никуда не полетел бы! — Не буду спорить. — кивнул Остелецкий. — Но и рассказать всего не могу, сам должен понимать, не маленький… — Государственные секреты, куда же без них. — Греве покосился на Казанкова, видимо рассчитывая на поддержку, но тот хранил молчание, делая крошечные глотки из своей чашки. — Ну не всё — так хоть что-нибудь расскажи, а то мы гадаем, места себе не находим… — «Сuriosity killed the cat…»[2] — произнёс с усмешкой Сергей. — Говори за себя Гревочка. Не стоит лишний раз лезть в секретные дела, спокойнее будешь спать. Как по мне, так лучше бы всё это оказалось беллетристикой, выдуманным сюжетом, вроде тех, что выходят из-под пера Генри Хаггарта. «Копи царя Соломона» — это, кажется, его? — Ну, уж нет! — барон выпрямился, так резко, что едва не расплескал «адмиральский чаёк». — Я знать желаю! В конце концов, он обещал… — Я и не отказываюсь. — Вениамин обмакнул бублик варенье, откусил. И принялся жевать. Собеседники терпеливо ждали. — Дело началось с одного из допросов Бёртона… Рассказ занял около получаса. Барон перебивал, задавал вопросы, пытался спорить. Казанков же хранил молчание, только звенел серебряной ложечкой в полупустой чашке. — … в результате мы остались ни с чем — если, конечно, не считать собранных во время экспедиции географических и прочих сведений. — закончил Остелецкий. — «Источник» Бёртон взорвал, и откопать то, что от него осталось, вряд ли когда-нибудь удастся. Можно, конечно, снова отправиться в долину боророро, уже с серьёзными силами, но не думаю, что от этого будет хоть какой-то прок. Аборигены вряд ли разбираются в том, как устроена машина для получения эликсира — а это именно машина, механизм, тут не может быть никаких сомнений! — и не смогут сообщить ничего полезного. Но меня это не огорчает — не хотелось бы стать тем, кто принесёт человечество то, что перевернёт весь мир с ног на голову и станет причиной невиданного до сих пор кровопролития. Создатель не зря сделал людей смертными, и не нам идти против его замысла… — И что же, у тебя не осталось ни капли? — спросил Греве. Он задавал этот вопрос по меньшей мере, в четвёртый раз. — Так-таки ни единой капельки? — Вот единственный сувенир, который я захватил из долины племени Боро-Роро. — Вениамин продемонстрировал собеседникам большой прозрачный камень густо-красного цвета. Греве немедленно завладел им, провёл кончиками пальцев выпуклой, безупречноотполированной поверхности,посмотрел на свет, и восхищённо поцокал языком. — Очень редкий вид рубина — определил он. — Видите вишнёвый оттенок? Жаль, что кабошон, с нормальной огранкой камень потянул бы не на один десяток тысяч гиней. Но это поправимо — у баронессы в Амстердаме отличный ювелир, можно отдать ему. Да ты теперь богач, Венечка! — Доберёмся до Европы — там посмотрим, а сейчас говорить об этом рано. — Остелецкий завладел камнем и спрятал его в карман. Он не стал говорить, что вытащил «сувенир» из бока таинственного агрегата, производящего эликсир бессмертия. — Что до твоего, Гревочка, вопроса — Бёртон собирался поделиться со мной, но не успел. Когда изгои добрались до верхушки утёса и напали на нас, сосуд, куда мы собирали капли эликсира, был у него. А потом… впрочем, ты сам видел, что случилось. — Те твари, «изгои», разорвали его в клочья. Хотя ты, помнится, намекал, что не всё так однозначно. Может, он и правда, сумел вырваться и уцелел? Остелецкий пожал плечами. — А хоть бы и так? Чтобы добиться нужного эффекта, эликсир надо принимать раз в три-четыре года, по нескольку капель за раз. Бёртону негде пополнить запасы — так что подправит здоровье, проживёт ещё несколько десятилетий, может даже лет сто, ну а дальше — как все… Вениамина с души воротило от того, что приходится врать друзьям в глаза. Маленький, размером с детский кулачок, калебас лежал у него в кармане рядом с вишнёвым камнем, и о его содержимом думать не хотелось. Несколько раз он едва удержался от соблазна выбросить опасную добычу за борт — это разом решило бы все проблемы. Но — не выбросил, и теперь этот груз свинцовым ядром давил на сердце, иссушал разум, раскалёнными клещами терзал душу. «Выброшу. — решил он. — Вот допьём чай, выйдем проветриться на палубу — швырну за борт и забуду, как о страшном сне…» Он точно знал, что ничего подобного не сделает. Почему? Ответа не было — как не было и понимания, к кому за ним обратиться х. К учёным? К священникам, скажем, к протоиерею Иоанну Кронштадтскому, не зря же молва о его духовных деяниях идёт по всей России… К непосредственному начальству в лице графа Юлдашева? А может — напрямую к Государю? Вениамин прикоснулся кончиками пальцев к шершавой поверхности калебаса. Главное — не торопиться, не принимать решений, руководствуясь одними лишь эмоциями — а там пусть идёт, как идёт… — Ладно, хватит об этом! — Казанков решительно отодвинул графин с коньяком. — Скажи-ка Гревочка, когда мы в последний раз сидели вот так, в салоне или кают компании, и чтобы непременно втроём? — Ну… — барон задумался. — Пожалуй, во время перуанской компании? Или нет, в Люйшуне, на моём «Динъюане». — А на наших, российских кораблях? — Ну… — Греве озадаченно нахмурился. — Так, сразу и не припомню… — Тут и припоминать нечего… — Остелецкий откинулся на спинку стула, покачался на задних ножках. — С самого Корпуса такого не случалось. Помнишь, в семьдесят шестом, на «Боярине», во время практического плавания мы втроём устроились в кают-компании — Серёжка притащил с берега французскую книжонку с фривольными картинками, и мы так ею увлеклись, что прохлопали появление командира нашей учебной роты, лейтенанта Ломена? — Точно! — барон посветлел лицом. — Книжонку он отобрал и собственноручно вышвырнул за борт. А нам, всем троим вкатил по два часа под винтовкой — за безнравственное, как он выразился в рапорте, чтение на военном корабле! — Славные были времена, весёлые…- мечтательно произнёс Остелецкий. — Скажи-ка, Гревочка, если не секрет — что собираешься делать по возвращении? С Серёжкой всё ясно: получит эполеты каперанга и будет служить дальше. А вот ты? Пустишься в очередную авантюру? — Почему сразу авантюру? — обиделся барон. — Напомню, что в историю с перелётом ты меня втравил! Я-то предлагал мсье Жюлю Верну всего лишь безобидное путешествие на остров Пасхи, посмотреть, что там выкопал Иван Фёдорович… Капитан первого ранга в отставке Повалишин, о котором упомянул Греве, занимался археологическими раскопками на острове Пасхи, иначе именуемом Рапа-Нуи. После победы в войне с Чили правительство республики Перу наложило на островок руки, и Повалишин, которому президент республики пожаловал адмиральские эполеты, предавался там любимому делу. Он и Греве зазывал в гости, памятуя о его мимолётном увлечении археологией. — Нет уж, хватит с меня авантюр! — Греве решительно помотал головой. — Помните, я рассказывал, как мы по пути в Китай заходили в Гонолулу? Я ещё тогда подумал: вот бы перебраться на острова да основать там новое дело — на пустом месте, чтобы никто под ногами не путался? Но не поспел — Государь в прошлом году подписал указ о приятии Гавайских островов в российское подданство, так что обошлись без меня. А во время недавнего визита в Питер я познакомился с путешественником Миклухо-Маклаем, он тогда как раз вернулся с островов Новой Гвинеи… Казанков кивнул. — Слышал, как же! Он посещал эти острова на корвете «Витязь», близнеце нашего «Рынды».[3] — Точно так, Серж, точно так-с! Так вот, этот господин — кстати, на редкость воспитанный и умный человек, усиленно рекомендую познакомиться! — убеждал Государя взять Новую Гвинею под руку империи, как это произошло с Гавайями. Ну и пошло-поехало: назначили особую комиссию, те позаседали, послушали, и зарубили начинание на корню — далеко, мол, да и выгода сомнительна, одни затраты…. Государь пока колеблется, рассматривает предложение, чтобы этим занялись частные лица. Вот я и думаю: а не попробовать ли мне себя на этом поприще? Свободных средств хватает, пароходы есть, люди найдутся, и из числа служащих моей кампании и волонтёры — кому же, как не мне? Глядишь, и стану новым Барановым[4] — только на этот раз продать новообретённые российские земли за гроши не позволю! — А что, недурно… — Казанков одобрительно кивнул. — А ты, Венечка? — А что — я? — Остелецкий пожал плечами. — Меня ждёт кабинет в ведомстве графа Юлдашева и работа аналитика — в этой области мы пока уступаем нашим британским визави… Заодно и за Матвеем присмотрю — парень мечтает о карьере военного воздухоплавателя, надо поддержать. — То есть со своими перспективами мы определились. — подвёл итог Казанков. — А что мсье Жюль Верн? Вы двое в отличие от меня с ним много общаетесь — как он, собирается порадовать читателей новым романом? — Нисколько в этом не сомневаюсь. А ты, Гревочка, и ты, Серёжа, ещё будете читать его сыновьям! Греве, а за ним и Казанков, улыбнулись, представив, как вечерами у камина читают вихрастым мальчишкам, одетым в детские матроски, книги мэтра приключенческого жанра. А в промежутках между главами рассказывают, как всё было на самом деле. — Это уж непременно, это уж будь благонадёжен, как говорят матросы. — ответил Сергей. — А вот как с тобой, Венечка? Сколько можно ходить в бобылях? Нехорошо это, пора остепениться, о семье подумать… Вениамин махнул рукой. — Успею, какие мои годы? Жизнь — настоящая жизнь! — у нас с вами только начинается! Москва, октябрь 2024 — январь 2025 г. [1] Один из самых дорогих французских коньяков [2] (англ.) — «Любопытство сгубило кошку», пословица [3] Автору известно, конечно, что Миклухо-Маклай' посещал Новую Гвинею на другом «Витязе», постройки 1861-го года. Но не забывайте, что это АЛЬТЕРНАТИВНАЯ история — предыдущий «Витязь» погиб в бою (описано во второй книге цикла), и эта честь выпала новому корвету, близнецу «Рынды». [4] Алекса́ндр Андре́евич Бара́нов — русский государственный деятель, предприниматель, первый Главный правитель русских поселений в Северной Америке (1790—1818). ---------- Приложение 2 Корабли Крейсер 3-го ранга «Вольта», Франция Корвет «Рында», Россия Бронепалубный крейсер типа «Комюс», Великобритания Мореходная канонерская лодка «Мёве», Германия Мореходная канонерская лодка «Адлер», Германия Пароход Р. О. П. и Т. «Чихачёв» Броненосец "Адмираль Дюпере' в Военном пору г. Брест, Франция Авизо «Дайо», Франция Винтовой корвет «Челленджер», Великобритания Учебное судно Императорского Морского Корпуса «Боярин», Россия Полуброненосный фрегат «Князю Пожарский» Броненосные башенные лодки в Кронштадте Броненосный таран ' Хотспур' (Великобритания) ---------- Приложение 3 Персоналии Ричард Бёртон Бёртон в арабском платье во время своего путешествия в Мекку. Жюль Верн Адам Уорт Н. К. Гирс, министр иностранных дел Российской Империи Вильгельм Гогенцоллерн, принц Прусский Великий князь Константин Константинович Император Александр III и его супруга Мария Фёдоровна Император Германии Вильгельм I Королева Великобритании Виктория Королева Мадагаскара Ранавалуна III-я Райнилайаривуни, премьер-министр Мадагаскара В. В. Юнкер, путешественник, географ (справа) Кептен Гарри Стивенсон, Королевский Флот Изобретатель и воздухоплаватель Шарль Ренар ---------- Nota bene Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги. Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси. У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Мониторы-6. "Последнее путешествие или секрет племени Боро-Роро" ----------