Дело о пражской соломинке
Василий Щепетнев

Эта повесть - из серии "Странствия Арехина", примерно в три листа.

====================

Глава 1

Утопающий за соломинку хватается лишь тогда, когда поблизости нет предмета более подходящего. Пробкового круга, брошенного каната, протянутой жерди. Лучше всего — пары спасателей, курсирующих на лодке вдоль купальных как раз на такой случай. А соломинка, что соломинка. Пустое соломинка. Раз дело до соломинки дошло — пиши пропало.
И ведь пишут. Достань соломинку во что бы то ни стало, вот что пишут. Нет, чтобы своевременно внести необременительный взнос в общество спасения на водах и купаться в строго отведённых для того местах. Кстати, сведущие люди считают, что неумелые пловцы тонут редко, поскольку боятся глубины. Часто тонут пловцы умелые, которым кажется, что вода — их родная стихия. Родная, может, и родная, да где ж и умереть, как не среди родни.
Вот и рассылают панические письма и телеграммы — достань соломинку!
Остальные средства, верно, перепробованы и найдены безнадежными.
Арехин сложил письмо Крупской. На прогулке и выбросит — на всякий случай. Рвать на мелкие клочки здесь, в отеле, или жечь в пепельнице, а пепел спускать в унитаз казалось излишним. Да и запах горелой бумаги привлекает внимание. С нюхом у горничных в порядке, да и обучали их, без сомнения, мастера. Если постоялец что-то рвёт и сжигает, следует это включить в ежедневный отчёт. А кому нужно, разберутся, не числится ли тот среди лиц, подлежащих особому надзору. И, если не числится — причислят.
Он вышел из номера, прошёлся по коридору, спустился по широкой лестнице в холл. Отель «Злата Гуса» был из разряда тех, которые может позволить себе господин с претензиями не слишком большими и не слишком маленькими. Второй руки — по классификации Гоголя. Портье поприветствовал постояльца, одновременно показав, что увы, что новых писем, тем более, телеграмм, сейчас нет. Быть может, позже.
Краем глаза Алехин заметил себя в зеркале. Вид для господина второй руки вполне приемлемый. Хороший костюм (пошит в Вене месяц назад у портного не знаменитого, но и не совсем безвестного), чудесные туфли пражского сапожника, классическая шляпа, купленная буквально на днях в солидном («основан в тысяча семьсот пятнадцатом году») английском магазине. В руке трость, да не щегольская тросточка, а та, что делают на заказ для людей опять же не без амбиций. Ну, и очки тёмного стекла для полноты картины.
Он поправил шляпу и вышел на улицу.
Карлсбад в мае и всегда-то хорош, а этим маем хорош вдвойне. И местные жители, и приезжие старательно забывали минувшую войну, а кому по средствам — вознаграждали себя за годы вынужденных ограничений. Поправляли здоровье, как телесное, так и душевное. У кого какое было.
Он нашёл скамейку под тенистым деревом, сел, вытянул ноги. Господин отдыхает. Но заметил: его узнают. Как не узнать, если в Карлсбаде на днях завершился международный шахматный турнир, и он, Арехин, занял первое место, да ещё победив основных конкурентов. Бывает, что рубят хвосты, то есть набирают очки за счет слабейших, с сильными же делая коротенькие ничьи, Арехин же предпочитал борьбу, независимо от звания соперника. Случилось в турнире и поражение, но поражение ему великодушно простили, кое-кто даже считал, что он проиграл нарочно, из любезности, потому что соперником был чех, Карле Трейбал, который считался коренным карлсбадцем: то ли родился здесь, то ли учился. Ерунда, Трейбалу он не поддавался. Проиграл потому, что в тот вечер у него голова была занята другим, и он все силы прилагал к тому, чтобы этого другого вытолкать взашей, причем самым неприятным для незванца способом. Пусть вдругорядь не суётся. Хотя какое… Сунется, непременно сунется.
По счастью, подобное случалось редко. Раз в месяц, порой два. Не был Арехин той фигурой, за которой необходим постоянный надзор.
Иное дело Ленин. Крупская пишет, что и душевное, и телесное состояние Владимира Ильича архискверное, и требуется чертовски хорошее средство, чтобы крепость не сдалась на милость победителя. Ведь ясно: никакой милости не будет.
Металлическая шапочка, изобретённая Циолковским, помогала несомненно. Но были у этой шапочки и сопутствующие эффекты, помимо других — терялась острота ума, мышление становилось обыденным, дух не воспарял к небесам, а ползал у самой земли. Спустя два-три дня человек глупел наполовину. А нельзя. Время боевое, съедят. Навалятся скопом Зиновьев, Бухарин и примкнувший к ним Пятаков, навалятся и съедят. Отправят в почётную отставку. Уже прощупывают дорожки на трясине, предлагают учредить пост Почётного Вождя и пожизненно закрепить его за Лениным. Но Ленин первым почётным вождём быть не желал. Желал быть просто первым. И потому приходилось её, шапочку, снимать. Проветривать мозги, как поначалу шутил Ильич. Тут-то и жди коварного нападения — мигреней, обмороков, кошмарных видений и завиральных идей. Врачей российских, особенно врачей-большевиков Ленин не ставил ни в грош и без стеснения называл ослами (вообще, в последнее время Владимир Ильич стал на язык несдержан, чуть что — и по матушке по Волге, писала Крупская). Выписали докторов немецких, но те, чем ближе узнавали болезнь, тем менее верили в выздоровление, и ограничивались диетами, клистирами, валериановыми каплями, обтиранием холодной водой и проветриванием комнат. Наибольшие же надежды немцы возлагали на йодистый кали, тишину и социальную депривацию, то есть резкое ограничение общения с людьми, включая самых близких. Читать газеты запрещено, читать же вообще дозволялось по двадцать минут на ночь, что-нибудь лёгкое и привычное — «Робинзона Крузо» или романы Карла Мая. Читать, понятно, не самому, а чтобы кто-то читал вслух, и Крупская теперь стала большим специалистом по приключениям Верной Руки и прочих друзей индейцев. Но говорят, что есть в Праге и Вене доктора не доктора, а лекари, травники, знахари, называйте, как хотите, владеющие секретом долгой жизни, идущим из седой старины, со времён императора Рудольфа и ранее. Составляют целебные эликсиры, творящие едва ли не волшебство. И если Александр посоветуется с ними, а те помогут, то благодарность, превосходящая любые ожидания, последует незамедлительно.
Печально. Он знал Надежду Константиновну как исключительно трезвомыслящую женщину, и уж если она просит чудесное снадобье, значит, ничего, кроме чуда, помочь не может. А поскольку чудес ожидать не приходится, то не поможет ничего. Ленин обречён. Собственно, об этом и письмо.
Но зачем она пишет ему, человеку, далёкому от иерархии вождей, не являющемуся ни видным, ни выдающимся деятелем партии, более того, вообще беспартийному?
Пишет шифром, но шифром простым, который прочитать может любой шифровальщик без особого труда?
Хотя… То, что Ленин тяжело болен, общеизвестно. Немецкие врачи налево и направо об этом не трубят, зачем? Один лишь факт, что лучших специалистов Германии приглашают для консультации и лечения российского правителя, красноречив донельзя. Да и советские газеты полны трогательных писем рабочих, крестьян, солдат и матросов с пожеланиями вождю скорейшего выздоровления, что тоже говорит о серьёзности положения.
Но что Европе до Ленина? Ленин, Троцкий, Дзержинский или даже Брешко-Брешковская — Европе едино. Особенно, если отсутствует общая граница. Вот как у Чехословакии. Россия во мгле, пишут газеты, и только раки пучеглазые по земле во мраке лазают, да в овраге за горою волки бешеные воют.
А здесь тепло и светло, гейзер, целебная вода в галереях. Можно пить, можно брать ванны. Если станет скучно, добрый доктор пропишет бехеровку. Если совсем скучно, можно почитать местную газету, где подробно излагаются перипетии шахматного турнира, на который съехались известнейшие гроссмейстеры Старого Света, что делало Карлсбад пусть временной, но безусловной столицей шахмат. А уж присутствовать на турнире, воочию увидеть знаменитых гроссмейстеров — долг каждого уважающего себя европейца. Принять сто граммов бехеровки и — на турнир. В буфете принять ещё пятьдесят граммов — и обратно.
Правда, турнир кончился позавчера, для Карлсбада это срок немалый. Почти все участники разъехались, он же остался, решив отдохнуть.
— Я не очень помешаю вашей шахматной мысли, если присяду рядом?
— Буду только рад, — сказал Арехин, символически двигаясь по скамейке, и без того достаточно широкой.
С Аверченко он был знаком шапочно, встречались в марте семнадцатого, когда будущее казалось светлым, искристым, как хорошее шампанское. С той поры немало времени прошло, и если бы просто прошло, а то ведь по ходу и давило.
— Я недавно ваш рассказ читал. Про сапоги и улиточек, — сказал Арехин, умолчав, разумеется, что с Анной-Мари они в оценке рассказа не сошлись.
— Да?
— Мне кажется, что сапоги — это не обязательно матросы, солдаты и прочие революционные силы.
— А что же тогда?
— Сапоги — это время.
— Время, значит, — вздохнул Аверченко. Достал из кармашка часы, томпаковые (в семнадцатом у него были золотые), открыл крышку, показал циферблат Арехину. — Время легко винить, а на мой взгляд, оно ничуть не изменилось. Те же стрелки, те же цифры. Идёт себе ровно, как и прежде. Не замечаю перемен, право.
— Так оно и прежде улиточек давило, время. Только это далеко от нас было, вот мы и не замечали. В одном месте китайцев миллионами давили, в другом месте африканцев, в третьем — американских индейцев, в четвёртом — мексиканцев. Я уж не говорю о гуннах, монголах и прочих древностях, которые катком прошлись по цивилизации.
— А теперь, считаете, наш черед пришёл?
— Или мы к нему пришли, — ответил Арехин.
— Приползли, — уточнил Аверченко. — Единицы. Те, кому повезло.
— Помнится, вы писали об экспедиции сатириконцев в Европу.
— Писал.
— В первый раз комедия, во второй — драма, если даже не трагедия.
— Что ж поделать, — развёл руками Аверченко. — Не ведал, что творил.
— А я тогда, тоже вот случай, Ленина с компанией за сатириконцев принял. В частности Ленина — за вас. В Швейцарии было дело.
— Неужели похожи? Первый раз слышу.
— Похожи.
— Вам виднее. Вы, говорят, на большевиков работали? В ЧеКа чаи с Дзержинским распивали?
— С кем я и что я только не распивал, — вздохнул Арехин.
— Теперь жалеете?
— Если и жалею, то лишь о недопитом и недоеденном.
— И с Лениным, говорят, пряники кушали?
— Зачем пряники? Обыкновенный чай с обыкновенными бутербродами. С балычком, икрой чёрной, икрой красной, копчёной колбаской, вологодским маслом, а больше — с шустовским коньяком. Напополам. А то и без чая, хлопнем по стакану коньяку — и в подвалы, пытать и расстреливать христианских младенцев. Вот вы писатель, мастер слова, можете мне объяснить, почему стакан коньяку, а не коньяка? Ведь это же неправильно, здесь падежное окончание «а», а никакое не «у».
— Не знаю, — признался Аверченко. — Но насчет икры — вы шутите, или говорите правду?
— А какая разница? Каждый поверит в то, во что захочет поверить. Кстати, мы и вашу книжку с Владимиром Ильичом за чаем обсуждали, «Двенадцать ножей в спину революции».
— Скажите лучше, ругали. Пытали и расстреливали.
— Отнюдь нет, напротив. Ленин очень хвалил. Даже собирался издать большим тиражом.
— Что же не издал? Мне бы гонорар очень пригодился.
— Не знаю. Верно, отговорили другие писатели. Вокруг Ленина ваш брат писатель так и вьётся. Издай меня, говорит, я революцию сердцем принял. Из-за границы даже приезжают.
— Кто ж это?
— Например, Уэллс. Мы как-то вчетвером чай пили — английский писатель, российский вождь, швейцарская журналистка и я.
— Уэллс… Кстати, вы заметили: союзнички-то нас того… не очень. Даже совсем не очень. Разве что французы жалеют, да и то в четверть силы, не больше. А вот англичане — ни-ни. Не любы мы англичанам. Зато враги ничего, враги оказались вовсе не такими чудовищами, как о них рассказывали англичане. Смотрите, где наши улиточки устраиваются: в Стамбуле, Берлине, Вене, Праге, а ведь в войну эти города проклинали, молились о ниспослании на них серы кипящей и молний гремящих. А заклятые английские друзья даже царскую семью к себе не пустили. Не странно ли?
— Царицу-мать пустили.
— Ну, значит, обдерут они её, как липку, помяните мое слово.
Они помолчали. Спустя пять минут Аверченко не выдержал:
— Насчет «Ножей» вы правду говорите?
— Я всегда правду говорю. Понравилась, понравилась. У Ленина только одно замечание было.
— Какое?
— К названию. Лучше меньше, сказал он, да лучше. Если уж нож в спину, то один, но смертельный. А дюжина — перебор.
— Не нашлось у меня такого ножа, — опять вздохнул Аверченко, и Арехин явно услышал запах бехеровки. — До чего же горькая здесь водица! А само место ничего. Кисловодск наш напоминает. Только Эльбрус не виден нет. А с Эльбрусом, что ни говори, лучше. Поднимешься, бывало, поутру к Красному Солнышку в хорошей компании, и смотришь, как он розовеет вдали, а вместо микстурной бехеровки пьешь натуральную кизлярку, а за валуном прячется абрек, что придаёт жизни особенный вкус. То ли ряженый абрек, ну, а как настоящий?
Они опять помолчали. Поток пешеходов тем временем стал полноводнее и шумнее. Это, видно, и помогло Аверченко решиться.
— Я, собственно, не ради праздных разговоров сел, — начал он, явно волнуясь. — И то, что вы работали в ЧеКа меня волнует, но не слишком.
Арехин молчал, не торопясь подавать реплику.
— У меня к вам дело. Даже не у меня, а так… у одного человека. А меня просто попросили свести того человека с вами. Да и дело, честно говоря, странное донельзя — применительно ко времени, конечно. Но и любопытное.
— Вы уж давайте прямо, что вам от меня надобно.
— Здесь много наших, в Праге. И вот загорелось Хисталевскому снять фильму. Ради славы и денег. Чтобы народ валом валил по всей Европе. Сценарий написал Алексей Толстой. Вместе с местным писателем, Чапеком. Неплохой писатель, — Аверченко на секунду задумался, оценивая. — Да, бесспорно, неплохой. И главное в замысле — пригласить на роли знаменитых людей России и Чехословакии.
— А я-то здесь с какого бока?
— Хисталевский и вам хочет предложить роль. Одну из заглавных. Вот, — и Аверченко промокнул вспотевший лоб платком.
— Вы, должно быть, шутите.
— Какие уж шутки. Там и у меня будет ролька, но махонькая, «кушать подано». А у вас, можно сказать, центральная. И, одновременно, простая.
— Совсем простая?
— Фильма будет историческая. О таинственной смерти принца Рудольфа и баронессы Марии фон Вечера, случившейся зимой восемьдесят девятого года в Майерлинге. Будет показана придворная жизнь, интриги, злодейства. И то там, то сям будет мелькать шахматный автомат. Знаете, в восемнадцатом веке какой-то австриец или чех, не помню уже, изобрел шахматный автомат.
— Что-то подобное слышал.
— Вот-вот. Восковой манекен в виде турка, на пружинках и шестерёнках. Играл в шахматы, как божество. Всегда побеждал. Его-то, турка, и хочет предложить вам Хисталевский.
— То есть я должен изображать механическую куклу?
— Именно. Согласитесь, занятно. Недостаток актёрского опыта здесь станет, напротив, достоинством: кукла ведь не должна быть естественной в выражении чувств. Вы будете играть с историческими персонажами — императорами. Австрийским, немецким и нашим. Александром Вторым, или Третьим… Нет, кажется, Вторым — он, кстати, любил бывать на здешних водах. То есть в истории это был Третий, а в фильме будет как бы Второй.
— Не думаю, что подобное предложение мне интересно.
— Так ведь главного-то я не сказал. И не должен был говорить, ну да ладно: по сценарию этот шахматный автомат не совсем автомат. С чертовщиною он. И именно турок и убивает принца Рудольфа и графиню Марию фон Вечера, обставляя дело так, будто это кронпринц застрелил любовницу и застрелился сам. А потом, как ни в чём не бывало, садится за шахматный стол и разыгрывает сам с собою партию, которую он якобы выиграл у принца Рудольфа.
— Действительно, любопытно, — вынужден был согласиться Арехин.
— Я знал, что вам понравится.
— Но это не значит, что я буду в том участвовать.
— Помилуйте, почему нет? Во-первых, реклама. Во-вторых, по контракту — всё, как у людей! — артисты будут иметь долю от сборов. То есть деньги. Не думаю, что очень большие, на всю жизнь не хватит, но нам любой грош в радость. И во время съёмок будут получать прожиточные. Для вас, возможно, мелочь, а многим подспорье. Да вот хоть и мне. В-третьих, увы, съёмка не займет много времени: придётся уложиться в десять дней.
— Придётся?
— Хисталевский говорит, что ему бы месяц нужен, а лучше три, да обстоятельства не позволяют. К счастью, декорации и костюмы берутся из прежних постановок, да и аппаратуру он получает на самых льготных условиях.
— Заманчиво, но я всё-таки воздержусь.
— Вашим партнером, играющим роль конструктора и, одновременно, импресарио шахматного автомата, будет сам Шаляпин! — выложил главный козырь Аверченко. — По сценарию он живёт триста лет, потому что знает секрет долголетия, открытый средневековыми алхимиками. И с этим автоматом он успел побывать при дворце нашей Екатерины, английской Елизаветы, испанского короля Карла… Чапек целое исследование провёл, нашёл с полдюжины алхимиков, арендовали для съёмки настоящую алхимическую лабораторию, оказывается, сохранились и такие. Потому фильма должна получиться на загляденье. Буквально.
— Где же будут проводиться съёмки?
— Большей частью в павильоне, в Праге.
— А Майерлинг?
— Кино — штука такая, в павильоне и Ниагару недолго соорудить, если понадобиться, и Зимний Дворец, и даже башню Эйфеля.
— Но нам они не понадобятся, надеюсь?
— Кто его знает. Сценарий постоянно дописывается. Упыри, вурдалаки, пришельцы с Марса и прочие заманчивые для публики действующие лица.
— Хороша компания, ничего не скажешь.
— Публике понравится, а это главное. Согласны?
— С чем? С тем, что упыри и вурдалаки понравится публике?
— Механического турка играть согласны?
— А Шаляпин точно будет?
— Контракт Фёдор Иванович подписал.
— Раз так, воспользуюсь случаем и я, — сказал Арехин.
— Тогда завтра Хисталевский ждёт вас по этому адресу в Праге, — Аверченко достал заранее припасенную бумажку. — За сим позвольте удалиться. Уж больно вода здешняя действует…
Аверченко ушёл.
Арехин остался на скамейке. Ни дать, ни взять, наслаждающийся видами буржуа на отдыхе.
Как удачно совпало: стоило Крупской попросить чудесное снадобье, как тут же его зовут сниматься в фильму о древнем алхимике, который это снадобье и придумал.
Случайность? Случайности встречаются, отрицать глупо. Но случайность случайности рознь. Как любят повторять марксисты, случайность есть проявление необходимости. Вполне закономерно, что режиссер хочет снять фильму — это его хлеб. Также закономерно приглашение в фильму знаменитостей, Шаляпина к примеру. Опять же закономерно в Праге вспомнить о чудесах былого, Големе, императоре Рудольфе, эликсире бессмертия или шахматном автомате. А в роли шахматного автомата и он, Александр Александрович Арехин вполне закономерен. Капабланка, пожалуй, был бы ещё закономернее, но он и далек, и уж больно дорог. Суточными и прожиточными его не прельстишь.
Что Крупская слышала о чудесных эликсирах — тоже закономерно: они с Владимиром Ильичом исколесили Европу и всякого наслушались, да и насмотрелись, вспомнить хоть швейцарское рождество. Единственное удивительное звено — письмо от Крупской и предложение Аверченко поступили с интервалом в один день, но и тут понятно, по крайней мере, со стороны Аверченко. Во время турнира Арехин на эту тему даже и разговаривать бы не стал, но сейчас, будучи победителем, он доволен и, верно, стал более податлив: отчего бы ни развлечься? Ведь в представлении человека со стороны кинематограф — сплошное веселье. Дивы, шампанское, а всего-то и нужно, что немножко повоображать перед камерой. Я — Ричард Львиное Сердце. Я — Гамлет. Я — дядя Ваня. Тут главное — счастливый билетик вытянуть, чтобы в фильме сняться. А ему и тянут не пришлось — сами пришли и сами дали.
А от пришедшего в руки счастья отказываться нельзя — покарает судьба, и покарает прежестоко.
Он посидел ещё с четверть часа, потом прошёлся вдоль бюветов, выпил стакан воды и вернулся в отель, собираясь этим же вечером оказаться в Праге.
Так оно и вышло.

----------

Глава 2

— Нет, этот стол не годится. Я же сказал: эпохи Людовика Пятнадцатого, а это что?
— Это, конечно, не Людовик Пятнадцатый. Этот стол, с вашего позволения, из мастерской Марека Вобейды, что на улице Кржавы, — приданный в помощь ассистент студии «Баррандов», пан Кейш, выглядел совершенно спокойным. Хисталевский же кипел, словно забытый над костром чайник. Выкипит вода, а там и чайнику конец.
— И в чём сходство?
— Сходства никакого, вы правы, пан режиссёр. Но когда пан Чапек узнал, что Кемпелен заказывал стол для шахматного автомата, он тут же решил, что вам нужен именно такой стол.
— Такой?
— Да. Пан Вобейда клянется и божится, что этот стол — точная копия того, который его прапрадеду заказал Кемпелен.
— Ну да. Идентичный.
— Именно. Стол-то был самый обыкновенный, а Кемпелен к тому же заказал его без ящиков и перегородок, но дал указание укрепить парой брусьев. Один, можно сказать, каркас. Редкий заказ, потому и запомнился. Ну, и потом, когда узнали, что Кемпелен внутри стола смонтировал хитрую механику, стало ясно, почему заказ был таков — ящики и перегородки только бы мешали.
— Хитрую механику… — Хисталевский смотрел на пустое чрево стола. Уместиться внутри человек, пожалуй, и мог — особенно ребенок лет десяти. Даже и взрослый бы смог, если цирковой гимнаст из племени гуттаперчевых людей. Но играть в шахматы, да ещё хорошо играть, да при этом как-то управлять манекеном, чтобы тот двигал фигуры — поверить в это было трудно.
— Я её уже заказал, у часового мастера Плогоутека. Части огромного часового механизма, конечно, бутафорского. Лишь бы стол заполнить. Из картона. Так дешевле. Выкрасят краской под серебро, от настоящих не отличишь. Главное же — быстро, сегодня к вечеру и смонтируют.
— К вечеру — крайний срок, — Хисталевский обернулся к Арехину. Тот скромно стоял чуть позади режиссера, одетый в турецкий средневековый костюм, с приклеенными огромными усами, намазанный гримом для подобающей турку смуглости, с тюрбаном на голове. Арехин предпочел бы феску, но ему показали гравюру подлинного автомата, и пришлось смириться. Очки, опять же по настоянию Хисталевского, он заменил темными контактными линзами. Но хуже всего обстояло дело с губами — их немилосердно накрасили, будто не автомат он, а современный поэт Есенин.
— Но съёмку мы начнем прямо сейчас. Демонстрацию механизма снимем позже, потом смонтируем.
Арехин кивнул. Он знал, что фильма — не театр, её снимают кусочками: финал, середина, опять финал, сотни эпизодов, которые затем монтируют, и зритель видит целостное действие.
Он сел за стол на высокий табурет. Фигуры были расставлены заранее на бумажной доске, приклеенной к столу и имитирующей что-то вычурное и дорогое — палисандр, чёрное дерево, слоновую кость. Но сами фигуры были хороши — классические, стаутоновские.
Шаляпин, одетый во фрак, покрутил левую руку Арехина, имитируя завод механизма. Противник, Алексей Толстой, загримированный под Александра Третьего (решили, что пусть будет Третий), сделал первый ход. Партию заранее они не заучивали, договорились лишь, что это будет королевский гамбит. Да никто всю партию снимать и не собирался. Два хода в начале, ход в середине и финал.
Изображая нарочитую скованность, Арехин двигал фигуры медленно, раздумывая над ходом во время движения. Александр Третий отвечал быстро, не задумываясь: пленка дорогая, тратить её попусту не следовало. Но вот Хисталевский сказал:
— Изобразите задумчивость!
Толстой замер над доскою, а через три секунды раздалась команда «Камера, стоп»
— А теперь изобразите мат, — сказал режиссер Арехину.
— А толку? Зритель всё равно не услышит, — сострил Толстой.
Арехин сделал несколько ходов за белых и чёрных, после чего ответил режиссеру:
— Следующим ходом мат белым.
Опять зажужжала камера, Арехин сделал роковой ход, и Толстой, то есть Александр Третий, раздраженно покачал головой.
— Снято! — сказал Хисталевский, и поставил на страничке галочку. Если после проявки плёнки и просмотра выявится дефект эмульсии, или же игра актеров не удовлетворит режиссера, можно будет и переснять, но все надеялись, что обойдется: и плёнка дорога, и время.
Следующий кадр представлял собой секретнейшие переговоры между Александром Третьим и Францем Иосифом, которого играл Влад Дорошевич. Стоя друг перед другом, они по очереди декламировали Некрасова.
'Однажды в студеную зимнюю пору… — начинал Франц-Иосиф.
— Я из лесу вышел! — громогласно отвечал Александр Третий.
— Был сильный мороз? — вопрошал Франц Иосиф.
А на заднем плане недвижно сидел механически турок. После окончания монаршего диалога лицо Турка сняли крупным планом, попросив повращать глазами, чтобы намекнуть зрителю: этот турок не только в шахматы мастак.
— Перерыв, — бросил Хисталевский.
Понятно. Приехали меценаты — князь Святополк-Мирский, промышленник Смирнов, который уже писал на визитных карточках «Dr. Smirnoff», и братья Гавелы, владельцы студии.
Меценаты в павильон не зашли, встретились с Хисталевским в кабинете управляющего. Похоже, разговор для посторонних ушей не предназначался.
Арехин хотел было провести перерыв за шахматной доской, но тут пришли мастеровые и попросили очистить место работы: они будут устанавливать механику в комод.
Арехин поднялся из-за стола, который оказался комодом.
Мастеровые аккуратно сняли заднюю (или переднюю, откуда посмотреть) стенку, и стали прилаживать к ней поворотную раму, наполненную колёсиками, шестеренками, пружинками и прочими деталями. Были они даже не картонными, а нарисованными, но нарисованными очень убедительно: казалось, колёсики можно потрогать, а шестеренки, если затянут палец, то и прощай.
Мастеровые работали неспешно, но выходило ладно — детали были соразмерны друг другу, не приходилось подгонять и втискивать.
— А вот вы где! — вопреки расхожему мнению, в быту Шаляпин говорил негромко, не знаешь — не догадаешься, что это первый бас мира. — Вы, как я догадываюсь, в артистическом мире новичок?
— Почти. Ходил, разумеется, в театры, смотрел и синему.
— Ну, вы были по ту сторону рампы, это не в счёт. Позвольте на правах матёрого сценического волка дать вам совет: при всякой свободной минуте идите в буфет. Не я, но сам Островский устами своего героя изрёк: место артиста в буфете! И это не для красного словца, не шутки ради и не из презрения к актёрской братии. Наше ремесло забирает столько сил, куда землекопам и грузчикам! Потому и восстанавливать их, силы, следует при всяком подходящем случае, — Шаляпин взял Арехина под локоть и настойчиво повел прочь. — Буфет тут, конечно, плохонький, послевоенный, но что ж поделать, бывало, и такого не сыщешь.
Пройдя коротеньким коридором (студия размещалась в бывшей конюшне, вернее, занимала её часть, и Арехину постоянно слышалось то конское ржание, то запах навоза, несмотря на то, что лошадей в ней не держали лет десять, с той поры здесь был и госпиталь для венерических больных, и склад москательных товаров и даже студия мастеров живописи, так что чистили его не раз, но чутьё есть чутьё), они оказались в небольшой комнатке, которая и служила буфетом. В ней был собственно буфет, то есть большой шкаф с едой и напитками, была буфетчица, дама неопределенного возраста со следами былых надежд на лице, а больше — фигуре, были столы, стулья и актёры, Толстой и Дорошевич. Большего от буфета и требовать нельзя.
— Итак, господа, с почином! — сказал Шаляпин.
— С почином, — согласился Толстой, и отложил блокнот, в котором, на глазок, написано было немало. Писал он карандашом, простеньким, с медным колпачком-наконечником, защищающим грифель от случайной поломки.
— По этому поводу предлагаю шампанского. Любезнейший, есть у тебя шампанское? — обратился он к буфетчице, одновременно давая понять, что пребывает в образе, поскольку обращается к буфетчице, словно к ливрейному лакею.
Буфетчица молча поставила на стол четыре чашки кофе по-военному, то есть из смеси ячменя, цикория, желудей и толикой, не более зернышка на чашку, натурального кофе.
— Итак, господа, за наш дебют, — не выходя из образа, Шаляпин взял простую дешёвенькую чашку, но как взял: казалось, в руке его хрустальный кубок с наилучшим шампанским, которое только бывает в мире.
Увы, подобное перевоплощение доступно не всем. Арехин пил эрзац-кофе, и никакой шампанской благодати на него не сходило. Зато голова сохранялась ясной, а это-то и требовалось.
— Вы, Фёдор Иванович, как единственный среди нас профессионал, скажите прямо: выйдет из этого дела что-нибудь, или все это пустая суета? — спросил Толстой. — Мне семью содержать нужно.
— Скажу, — согласился Шаляпин, поставив чашку на стол. — Если у вас сейчас отходит поезд, который доставит в надежное, солидное место — бросайте всё и бегите на поезд. Но если ваше положение, скажем так, неопределённое, то веселитесь от души, старайтесь получить удовольствие, а опыт вы получите независимо от желания. Нет, никаких огромных барышей ждать вам я не советую. Хорошо, если заработаете столько, сколько за это время заработает мастеровой средней руки. Но много ли среди нас мастеровых? Нет, господа, наша цель здесь — не заработать.
— А какая?
— Учиться, учиться и ещё раз учиться жить сызнова. Не кое-как, не мастеровым средней руки, тем более не кучером или шоффэром (Шаляпин нарочно исказил последнее слово). Люди искусства должны жить искусством, стремиться не ниши выискивать, а вершины завоевывать. И потому мой добрый совет: старайтесь. Представьте, что фильму эту будут смотреть не пражане, венцы и берлинцы, а сама судьба. Возможно — только возможно! — нам и удастся снискать толику её благосклонности.
— Хорошо, мы поняли, — сказал Дорошевич. — Поняли и благодарны за совет. Но вам-то это зачем? Вы — звезда мировая, вас хоть сегодня ждут в Париже или в Милане.
— В Нью-Йорке, — поправил Шаляпин. — Через две недели я отправляюсь в Америку на гастроли.
— Тем более.
— Синематограф даёт возможность проверить, чего я стою без голоса, — Шаляпин вернулся к кофе, давая знать, что хочет помолчать. Побыть без голоса.
Помимо кофе, на столе была и ваза с печеньем. Шаляпин взял одну печенюшку, Дорошевич — две, Толстой же съел все остальные, а что не съел — положил в карман. Сразу видно человека, осознающего долг перед семьёй.
Арехин был не голоден, к тому же за последнее время он набрал два лишних фунта: все-таки сидеть сиднем часами за шахматным столиком не самое здоровое дело. Во время турнира он позволял себе и шоколад, и икру, и прочие деликатесы — мозгам нужно питаться, дабы быть во всеоружии. Потому ячменно-желудёвый кофе и печенюшки, из которых ему не досталось ни одной, его не смутили.
Как только последняя печенюшка исчезла в руке Толстого, их позвали на съёмочную площадку.
Процесс, как и говорил Шаляпин, действительно оказался изнурительным, хотя самому Арехину и со стула вставать не приходилось. Сиди истуканом, разве что изредка, как бы случайно, шевельни бесцельно рукой или выразительно моргни, чтобы искушённый зритель понял: с этой куклой всё сложней, чем кажется.
А на переднем плане разворачивались драматические события: люди заламывали руки, тяжело и протяжно вздыхали, пили шампанское (на самом деле сельтерскую воду), бросали в лицо перчатки, подносили к виску миниатюрные пистолеты, а к носу — флаконы с нюхательными солями. Было жарко, свои градусы добавляли кинопрожекторы, бьющие в лицо нестерпимым светом. Но актёры терпели, терпел и Арехин, радуясь, что из контактных линз он выбрал самые тёмные. Сцены снимались вразбивку, и Арехин, сидя в своём углу, ради развлечения составлял различные варианты фильмы, чередуя события то так, то этак. Любопытно, однако, было бы выпустить три, а то и пять вариантов фильмы, отличающиеся друг от друга технически лишь порядком сцен, а в итоге получилось бы три или пять различных историй. И ведь выгоды какие были бы! Интересно, почему до него никто до подобного не додумался? Инерция мышления или есть подводные камни, которых он не знает?
Наконец, первый съёмочный день завершился: у оператора кончилась плёнка.
Актёры неспешно разгримировывались в крохотной комнате, которую торжественно величали «артистической уборной». Единственный студийный гримёр не в силах был помочь всем, и занимался преимущественно Толстым. То ли Толстой показался ему самым беспомощным, то ли, напротив, самым властным.
Шаляпин подошёл было к Арехину, желая помочь, но с удивлением увидел, что тот управился сам.
— Вы, верно, играли в любительских спектаклях? — спросил он.
— Некоторым образом, — Арехин сменил линзы на очки, и был тому рад несказанно. Кокаин кокаином, а глаза всё же режет.
— И всё-таки позвольте пару советов, — и Шаляпин поделился тайнами грима. Пригодятся.
Тем временем и все остальные привели себя в обычный, неартистический вид. Ассистент режиссера раздал каждому по талону.
— По этому талону можете пообедать в кафе «У братьев», это на этой же улице, квартал вниз, — пояснил он.
— Вы с нами? — спросил Толстой Шаляпина.
— Увы, нет. Мне сейчас на вечер в честь какого-то банка, — сказал Шаляпин.
— Тогда, быть может…
— Разумеется, разумеется, — сказал Федор Иванович и отдал талон Толстому.
С уходом Шаляпина всё поскучнело.
— Что ж, не всем ходить по банкетам, а «У братьев» кормят вполне прилично, проверено. Гурьевской каши не подадут, но гуляш с кнедликами там выше похвал, — не дал вечеру испортиться Аверченко. — Пора, господа, пора.
Вчетвером — Аверченко, Толстой, Дорошевич и сам Арехин, — они вышли на улицу. Солнце клонилось к закату, но до сумерек времени было предостаточно. Конец мая, время долгих светлых вечеров и коротких соловьиных ночей.
Тёплый ветерок, девушки с кавалерами неспешно гуляют под липами, каштанами и прочими романтическими деревьями, извозчики, никого не ругающие, лошади с подвязанными под хвостами навозоприёмниками — всё дышало миром и покоем. Да и пора бы.
Кафе оказалось рядом, даже слишком рядом — Арехин был бы не прочь пройти ещё два-три квартала, остывая от суматохи творческого процесса.
Они вошли.
— Господа, садимся вместе, только вместе! — в отсутствии Шаляпина пост председателя занял Толстой. Никто и не претендовал.
Кельнер проводил их к столу на шестерых, за которым поместились бы и восемь человек послевоенной комплекции.
По талонам полагался порционный обед, в ожидании которого им предложили по кружке пива.
Арехин отодвинул кружку в сторону.
— Не нравится? А по мне, так очень даже приличное пиво, — сказал Аверченко.
— Я на диете, — объяснил Арехин.
— Тогда позвольте, не пропадать же добру, — перехватил кружку Толстой.
— На здоровье.
Аверченко только крякнул, и, немного подумав, заказал рюмку сливовицы — уже на живые деньги.
В финале обеда был подан кофе, где ячменя было немного меньше, а натурального кофе немного больше, нежели в том, что подавали в буфете.
— Я слышал, что Гавелы собираются перенести студию из Праги в предместье, кажется, в Баррандов — там и дешевле выйдет, и просторнее, — сказал Дорошевич.
— За чем же дело? — скорее, для поддержки разговора, чем из любопытства, спросил Аверченко.
— Как обычно, за деньгами.
— С деньгами создать не фокус хоть студию, хоть газету, хоть цирк шапито, — сказал Толстой. Дополнительная кружка пива сделала его добродушным. — Будь у меня сто тысяч золотом, уж я бы тогда…
— Что? — спросил Арехин.
Толстой понял, что вопрос непраздный.
— Я бы дом купил хороший, тысяч за сорок, сорок пять, а на остальные деньги жил бы и поживал.
— А для жизненного интереса? — вмешался Дорошевич.
— Жизненного интереса на долю каждого из нас уже выпало столько, что хватит на всё оставшееся время. Сиди, обдумывай, делай выводы, пиши. Мы тут все писатели — за исключением вас, господин Арехин, но вам здесь, пожалуй, повезло.
— В чем же моё везение?
— Вы ведь шахматный игрок, не так ли?
— Игрок. Шахматный.
— И вам всё равно с кем играть — с французом, чехом, норвежцем или американцем?
— Национальность соперника не имеет ровно никакого значения, — подтвердил Арехин.
— А язык?
— Достаточно знать дюжину французских фраз. В крайнем случае, можно обратиться к судье соревнования.
— Следовательно, профессиональная деятельность для вас не ограничена. Писательство — другое дело. Кому нужны в Париже или Берлине русские писатели? У них и своих избыток. А хоть и не хватало бы — русского языка они не знают.
— А перевести?
— Пробовали. Не раскупают. То ли переведено плохо, то ли неинтересны мы французам, как рассказчики. А переводчик ушлый пошёл, деньги вперёд хочет. Остаётся наш брат эмигрант. Но и эмигранту не до чтения, он на пропитание средства ищет. Разве что в газете рассказик прочитает на сон грядущий. Но русских газет, которые платят хоть какие-то гонорары, мало. А нас, писателей — два парохода — Толстой раскраснелся, говорил громко. Видно, вторая кружка пива подействовала. Следовательно, последнее время он воздерживался от алкоголя. Судя по всему — вынужденно.
Арехин в ответ достал из потайного кармашка «сеятеля» и положил на стол.
— Что это? — спросил Толстой.
— Червонец.
— Советский? — Толстой взял монету, поднёс поближе к глазам.
— Самый что ни на есть.
— И зачем вы его нам показываете?
— Да так… Выиграл давеча. У Есенина. Мы с ним случайно в одной гостинице встретились.
— Это в которой?
— «Злата Гуса».
— Однако! — не удержались и Дорошевич с Аверченко. Для них «Злата Гуса» была символом прежней жизни, достатка, солидности.
— Есенин ведь тоже из писательского цеха, если не ошибаюсь. Или вы с поэтами врозь? Я в холле газеты читал. Есенин подошёл, поговорили немного, и он предложил сыграть в шахматы. Извольте, такса обыкновенная — десять рублей золотом. Думал, образумится: с гроссмейстерами многие не прочь сразиться, да не все готовы рискнуть мошной. Есенин был готов. Что, говорит, такое десять рублей, две строчки.
— Ну, это он прилгнул. Не платят ему по пятерке за строчку, да ещё золотом, — сказал Дорошевич.
— Мы сыграли партию, я выиграл, — продолжил Арехин, никак не реагируя на реплику Дорошевича. — Он расплатился, второй золотой на доску положил, хотел реванш. Да женщина с ним была, увела — им на приём нужно было спешить. Вот так я и обзавелся новым российским червонцем. Вы позволите? — Арехин взял из рук Толстого золотого «сеятеля» и вернул в потайной кармашек.
Толстой с сожалением проследил за монетой.
— Или не прилгнул. Накатал оду во славу Красной Армии, ЧеКа или что-нибудь в этом роде, ему и заплатили, — сказал он.
Кельнер по второму толстовскому (шаляпинскому) талону собрал пакет еды, Толстой взял его и поднялся из-за стола:
— До завтра. Мне домочадцев кормить, а то сидят голодные — и ушёл.
— Мдя… — протянул Аверченко. — А ведь он писать пошёл.
— Простите, что? — повернулся к нему Дорошевич.
— Он каждый день вынь да положи пять страниц текста выдаёт. Труженик.
— И куда же он их пристраивает?
— Впрок заготавливает. И в Берлине публикует.
— Это где же?
— Да чёрт его поймешь. Я посылал письмо по адресу издательства, ни ответа, ни привета. Не того я калибра, видно, — с грустью сказал Аверченко.
Арехин слушал разговор двух литераторов, пил кофе, и думал, что делать сегодня вечером. В газете, которую он действительно просматривал до той минуты, когда Есенин навязался с «сеятелем», он заметил целый раздел объявлений знатоков древней медицины, обещавших молодость, ум, привлекательность и обаяние в одном флаконе всего за двадцать пять крон — это была максимальная цена доктора медицины, философии и астрологии в одном лице. Пойти, что ли, купить для Крупской дюжину флаконов — именно столько можно было взять за есенинского сеятеля — и считать, что поручение выполнено? И взятки сладки, и девки гладки.
Нет, это будет нехорошо. Он надеялся встретиться с Чапеком, журналистом, литератором и сценаристом снимаемой фильмы. Говорили, что Чапек непременно придёт в кафе, но что-то опаздывал.
Вместо Чапека к ним подошёл поджарый мужчина в изрядно поношенном костюме:
— Господа Толстой, Дорошевич, Аверченко и Арехин?
Дорошевич и Аверченко переглянулись. Не понять вопрос было сложно, но сложно было и ответить. Слабо в России с разговорным немецким. А с чешским и того хуже.
— Толстой ушел, остальные перед вами — ответил Арехин.
— Вам всем следует незамедлительно вернуться в студию Гавелов.
— На каком основании?
— Приказ инспектора Богоутека.
— Приказ есть приказ, — он передал сказанное сотрапезникам и встал из-за стола.
Вопрос, чем занять вечер, решился независимо от него.

----------

Глава 3

В студии, куда их доставил непредставившийся господин, было невесело. Двое мастеровых — не те, которые устанавливали фальшивую стенку к шахматному столу, а другие, — сидели на краешке стульев. Инструменты, раму и бутафорские механизмы они прислонили к стене и все время поглядывали в ту сторону, словно опасаясь за их сохранность. Братья Гавелы сидели на таких же стульях, только иначе, по-хозяйски. Рядом с ними сидел человек, по виду ровесник Арехина, значит, старше лет на пять. Так уж европейцы выглядят, особенно из невоевавших. И уж совсем барином, за столом, с блокнотом перед собой и карандашом в руке, сидел полный господин в послевоенном костюме.
При виде вошедших он повёл рукой, давая понять, что можно сесть.
Сесть всем троим пришлось на диванчик. Уместились. Агент же, доставивший их сюда, встал в дверях, всем видом показывая, что запросто, без позволения инспектора Богоутека, никто отсюда не выйдет.
Никто и не собирался.
— Господа, кто из вас Арехин? — спросил инспектор.
Пришлось признаться.
— Это при вас работали с шахматным столом?
— Начали работать — при мне. А потом я ушёл в буфет.
— Работали эти люди? Приглядитесь внимательно.
Арехин пригляделся на мастеровых. Те заволновались.
— Нет. Работали другие люди.
— Вы в этом уверены?
— Совершенно уверен.
— Можете описать их?
— Могу, — и Арехин выдал описание обоих, словно из учебника криминалистики для младших чинов сыскной полиции.
Инспектор оторвался от блокнота.
— Вы работали в полиции?
— В Московском уголовном сыске.
— А вы, господа? — обратился инспектор к Аверченко и Дорошевичу. — Вы, часом, не полицейские?
Те отрицательно покачали головами и даже руки перед собой выставили — какие уж полицейские, помилуйте, мы обыкновенные литераторы в эмиграции.
— Жаль, — сказал инспектор. — Но, может быть, и вы что-нибудь скажете про тех, кто днём работал над шахматным столом?
— Я видел, что работали, а кто, каковы из себя, признаюсь, внимания не обратил. В роль погрузился, в образ. Клясться не стану, но на этих — Аверченко указал на мастеровых — по форме похожи, а по содержанию нет.
— А попроще?
— Одеты так же, или очень похоже. А личности другие.
— Что вы имеете добавить? — спросил инспектор Дорошевича.
— Присоединяюсь к вышесказанному. Но вам лучше бы помощника режиссера спросить, пана Кейша. Он с ними занимался, бумаги какие-то подписывал, — сказал Дорошевич.
— М-да… Посидите-ка здесь. А вы, господин Арехин, пройдемте со мной.
Они вошли в зал, служивший съёмочным павильоном.
— Вы за тем столом сидите?
— Да, за шахматным. По роли. Механического турка изображал.
— И вот эту переднюю панель устанавливали при вас?
— Эту.
— Вы можете её откинуть?
— Пожалуй. Я видел, как мастеровые приладили специальную задвижку, вот здесь, — Арехин нажал. Панель приоткрылась, открыть полностью её пришлось руками.
— Узнаёте? — спросил комиссар.
Внутри шахматного стола сидел, вернее, полулежал ассистент режиссёра пан Кейш.
Арехин осторожно коснулся его шеи. Пульса не было, и температура снижена градуса на четыре против температуры живого человека.
Он не торопился убирать руку с наружной сонной артерии.
— Он мёртв, мы проверили, — сказал инспектор.
— А врач его осматривал?
— За врачом послали.
Арехин ощутил под пальцами даже не пульсовую волну, а так… волнушку.
— Мне кажется, что пан Кейш не мёртв, а находится в тотальном параличе, — сказал Арехин.
— То есть?
— Будь он мёртв — хотя нет ни следов крови, ни запаха пороха, ни пятен удушения, — тут бы стоял аромат, пардон, нужника. Умирая, люди опорожняют кишечник и мочевой пузырь. А этого я не чувствую.
— Ну…
— Конечно, его могли убить в другом месте, обмыть, переодеть и принести сюда. Но слишком уж сложный способ убийства. И потом, я уловил пульс. Слабый, один удар на полторы минуты. Впрочем, доктор, внимательно осмотрев тело, а лучше бы — подключив к электрокардиографу, скажет вам наверное.
— Но с чего бы это потерпевшему впадать в паралич? — спросил Богоутек.
— С технической стороны это трудно, но возможно. Есть такие осы, помпилы, они же дорожные. Ужаленный ими паук не умирает, а парализуется. Оса откладывает в него яйца, и потомство, вылупившись, питается свежей паучатиной, покуда не подрастет.
— Его что, укусила оса? И отложила яйца?
— И это может быть, но, скорее, дело в другом. Этот парализующий яд в двадцать первом году выделил немецкий учёный Мюллер. Использовал в опытах над крысами, кроликами, собаками. Хотел погрузить их в длительный паралич, а потом, через месяц или через год, вернуть к обычной жизни путем введения противоядия.
— И как?
— Насколько мне известно, ничего не вышло. Мозг за считанные часы менялся необратимо. Маловато для мозга — один удар сердца в полторы минуты. Впрочем, с той поры прошло время…
— Но кому нужен ассистент режиссера?
— Не знаю. Я на съёмках вообще первый день. И, видимо, последний.
— Почему последний?
— Разве съёмку не прекратят?
— Не вижу оснований. Стол мы, конечно, осмотрим, выносить его за пределы студии запретим до конца расследования, но снимать фильму — отчего бы и не снимать? — Инспектор Богоутек говорил спокойно. Обыденно. Будто ничего особенного и не случилось.
— У меня будет к вам просьба, — продолжил инспектор. — Как полицейского к полицейскому. Взгляд у вас свежий, познания обширны и вы, в отличие от нас, находитесь внутри процесса производства фильмы. Вдруг что и приметите — разумеется, это лишь в том случае, если преступник или преступники находятся среди киношников. Тогда не сочтите за труд протелефонировать по этому номеру — инспектор написал его на листке блокнота, листок вырвал и отдал Арехину, не дожидаясь согласия.
Они вернулись в предыдущую комнату.
Через четверть часа всех выпустили на волю, предупредив, чтобы а) не делились своими догадками с корреспондентами, б) не покидали пределов Праги вплоть до особого уведомления и с) старались по возможности держаться в людных местах.
Последний пункт вызвал удивление Аверченко:
— Мне теперь что, спать на вокзале?
— Спать можете дома. Вы ведь снимаете меблированные комнаты в Липницком квартале?
— В Липницком, — признался Аверченко.
— Это место можно вполне считать людным.
— Да уж… — печально сказал Аверченко.
Все, за исключением полицейских, стали покидать студию.
Аверченко с Дорошевичем пошли к остановке трамвая.
Арехин посмотрел вслед. И ехать ему было в другую сторону, и трамваев он не любил, даже пражских.
А меж тем вечеру конца и края не было.
— Позвольте отрекомендоваться: Карел Чапек, литератор, — представился человек, бывший с ними в студии. — Отчасти автор сценария будущего шедевра — если, конечно, у него после случившегося есть будущее.
Арехин не спешил уверять Чапека, что есть, что непременно есть будущее. Напротив, он сказал в ответ вычитанную где-то фразу:
— Да, вы правы. Есть тайны, прикосновение к которым убивает.
— А, вы тоже так думаете! — оживился пражский литератор. — Но что это мы стоим, как на необитаемом острове. Тут неподалеку есть кафе, где кофе первоклассный, не хуже довоенного, — и, боясь, что Арехин откажется, быстро добавил:
— Я угощаю.
Почти месяц пробыл в Чехии Арехин, а вот это «я угощаю» услышал впервые. Нет, его угощали за счет принимающей стороны, и на турнире, и днём на киностудии, но это были производственные расходы. А чтобы из собственного кармана…
Видно, широкая душа у Чапека. Или он, Арехин, его чем-то заинтересовал.
Кафе оказалось не так уж и неподалёку, но Чапек развлекал Арехина по пути — рассказывал всякие занятные истории о прежних обитателях Праги — докторе Фаусте, императоре Рудольфе Втором, рабби Бецалеле. Первые двое желали вечной молодости, но не знали к ней пути, а рабби якобы знал, но не желал становиться юнцом.
И, как обычно, на самом интересном месте они и достигли цели.
Кафе «Чёрный лебедь» располагалось недалеко от реки.
Они заняли место на террасе, официант принес две чашки кофе. Что ж, они ведь не есть сюда пришли.
— А вон замок Любавы, нашей королевы — девы. Всех любовников ей пришлось топить во Влтаве, чтобы сберечь репутацию. Говорят, что ниже по течению был омут, в котором водились прекрасные раки, их так и называли — королевские раки, и подавались они к столу Любавы во время свиданий страсти. Сейчас таких раков уже не сыщешь…
Арехину и до этого не хотелось есть, а теперь не хотелось и подавно. Он отпил кофе — едва-едва. Надолго ему хватит чашки.
— Вы полагаете, случившееся с паном Кейшем касается только пана Кейша? — спросил Чапек.
— Почему же? Теперь это касается пражской полиции.
— Спрошу иначе: пана Кейша убили потому, что он имеет отношение к снимаемой фильме, или по иной причине?
Арехин видел, что Чапек взволнован, более того — напуган, но старается это скрыть.
— Ну откуда же мне знать? Я с этим паном знаком менее суток, — ответил Арехин и сделал ещё один крохотный глоток.
— Хорошо. А вы сами не боитесь стать следующей жертвой?
— Как участник съёмки фильмы?
— Да.
— Никогда прежде не думал, что профессия артиста настолько опасная.
— Она не опаснее любой иной, — ответил Чапек. — Просто сюжет фильмы слишком уж щекотливый.
— Потому что касается шахматного автомата?
— Вам бы всё шутить, — сказал Чапек, хотя ни голосом, ни жестом Арехин ничего шутливого не выказал.
— Тогда объясните несведущему иностранцу, что опасного может таиться в съёмке исторической фильмы?
— Опасность заключается в самой истории. Смерть кронпринца Рудольфа и баронессы Марии фон Вечера произошла тридцать четыре года назад. Казалось бы давно. Между нами лежит Великая война, гибель четырёх империй, эпидемия инфлюэнцы — начнёшь вспоминать, так и не кончишь. Но лица, причастные к убийству в замке Майерлинг, по-прежнему среди нас. Что такое тридцать четыре года? Прибавьте к тридцати и получите шестьдесят четыре — для политика возраст сбора урожая.
— А почему к тридцати? — Арехину стало любопытно.
— Тридцать — возраст действия. Я думаю, что участникам заговора было около тридцати лет.
— Заговора?
— Заговора с целью убийства наследника.
— И кому это было выгодно — убивать кронпринца Рудольфа?
— Возможно, партии эрцгерцога Франца-Фердинанда, который стал наследником. Возможно, заграничным врагам Австро-Венгрии, в первую очередь Великобритании, Италии, Франции, Испании, Турции, Германии и России — это только краткий список. Возможно, сторонникам консервативного курса императора — опасались, что тот отречётся от трона в пользу сына, который был склонен к проведению непродуманных реформ.
— Хорошо, допустим. Но причем тут несчастная фильма, которую снимают сейчас?
— Она может всколыхнуть интерес к тем событиям. Вдруг кому-то захочется провести повторное следствие? А поскольку следствия тогда и вовсе не проводилось, скорее, наоборот, все стремились утаить случившееся, не исключено, что свежий взгляд выявит убийц. Иногда самые незначительные причины вызывают грандиозные последствия.
— Несвежее мясо к обеду приводит к мятежу на броненосце, — подтвердил Арехин.
— На броненосце?
— Это другая история, — успокоил его Арехин. — Российская. Думаю, то мясо матросам поныне снится, и клянут они себя распоследними словами, что побрезговали тогда. Сейчас бы ели, да нахваливали.
— Возвращаясь к сегодняшнему — Чапека, как и стрелку компаса, сбить с направления было трудно. — Я, конечно, надеюсь, что ошибся. Что смерть пана Кейша к съёмке фильмы отношения не имеет. Но надежда моя зыбка и призрачна.
— И вы полагаете, что пан Кейш — только начало.
— Кто такой пан Кейш? Помощник режиссера, фигура в производстве фильмы легкозаменимая. Да, я думаю, что это лишь начало. Опасности подвергается любой участник фильма.
— В том числе и вы, как сценарист.
— И я, — не стал скромничать Чапек. — Потому я встревожен.
— Любой на вашем месте был бы встревожен.
— А на вашем? — прямо спросил Чапек.
— И на моём, — не стал спорить Арехин.
— Но вы полицейский… вернее, были полицейским. У вас, вероятно, есть навыки, помогающие справляться с подобными угрозами?
— Угроз-то как раз я и не вижу. Хотя, конечно, откуда мне о них знать? Но если кто-то хотел помешать съёмке фильмы о Майерлинге, он должен был начать с угроз братьям Гавелам, Хисталевскому, тому же Смирноффу. Мол, уважаемые господа, сейчас не время ворошить прошлое, народу нужны весёлые комедии в духе Линдера или Чаплина. А обращение к истории злейших врагов независимой Чехии, Габсбургов, есть скрытое национал-предательство. Что-то в этом духе. А тут — сразу убийство…
— Кто их знает. Допускаю, что они будут угрожать чуть позже, после убийства одного, двух, трех участников фильмы. Это придаст угрозам убедительность. Не просто писулька выжившего из ума монархиста или, напротив, анархиста, а послание посерьёзнее. И очень не хотелось бы стать аргументом в пользу серьёзности. И потому я ищу возможность остаться в живых.
— Инспектор Богоутек…
— Инспектор Богоутек — человек замечательный, но советы его, как бы сказать помягче, не внушают оптимизма. Находиться в людном месте? Будто Франца Фердинанда убили в запертой комнате. Или императрицу Евгению. Да к любому, обладая навыком, можно подойти в толпе, ударить стилетом — и жертве плохо, и убийцу никто не заметит.
Они говорили даже не вполголоса. Максимум — в четверть. Кроме них в кафе было шесть человек, простора хватало. Никто, казалось, и не прислушивался к разговору служителей (пусть и временных) Великого Немого, но Арехин был почти уверен, что «казалось» — подходящее слово. Из шестерых подозрение у него вызывали четверо, что пришли в кафе после них. Для слежки это чересчур. Значит, слежкой не ограничатся.
— Гарантировать вашу безопасность не способен не только ваш инспектор, но и вся королевская рать. Единственно, на кого вам должно полагаться — это вы сами, — сказал он Чапеку. — Вы должны постоянно носить револьвер. Сейчас он при вас?
— Нет, — несколько растерянно сказал Чапек. — У меня вообще нет револьвера.
— Сегодня, пожалуй, уже поздно, но завтра первым делом загляните в оружейную лавку и купите что-нибудь небольшое и удобное. А то некоторые не револьвер берут, а прямо-таки пушку. Нет, большой револьвер имеет свои преимущества, но для самозащиты…
— Зачем мне револьвер? Я не на Диком Западе. Да и стрелять из него не умею. И не хочу уметь, — твёрдо сказал Чапек.
— А! Непротивление злу насилием! Это другое дело. Уважаю. Умереть ради того, чтобы убийца продолжал пользоваться правом убивать — в этом есть что-то возвышенное.
— Не стоит иронизировать, господин Арехин. С револьвером я, без навыка, без привычки стрелять, буду столь же беззащитен от неведомого убийцы, как и без револьвера. Или мне подозревать каждого прохожего?
— Если без иронии — то да. Каждого прохожего. Прямо пропорционально близости к нему.
— Хорошо, я заподозрил пятого, восьмого, двенадцатого и пятнадцатого прохожего. Мне что, стрелять первым? Прямая дорога либо в сумасшедший дом, либо в тюрьму.
— Нет, нет. Прежде, чем дело дойдёт до стрельбы, подозрение должно перейти в уверенность.
— И как же оно перейдёт? Если опытным путём, то меня опять-таки восемь раз успеют убить. На лице убийцы же не написано большими буквами «убийца»!
— Вообще-то написано, правда, буквы не всегда разборчивые. Но, если говорить прямо, без экивоков, придется признать: обыкновенный человек перед убийцей беззащитен. А призыв находиться в людных местах преследует лишь цель иметь свидетелей вашего убийства. Простой, заурядный убийца свидетелей, пожалуй, поостережётся и убивать вас не будет. Так что совет инспектора Богоутека правильный. Боюсь только, что наш убийца, или, вероятнее, убийцы, люди незаурядные. Профессионалы. Они и гримироваться умеют, и живут не в Праге, а в Вене, Берлине, Варшаве или ещё где-нибудь. Сделал такой человек дело, сел в вагон второго класса, и назавтра уже в Цюрихе. А в Цюрихе он законопослушный гражданин, мухи не обидит, окурок мимо урны не пронесет, цюрихская полиция считает его прилежным букинистом.
— Почему букинистом?
— К слову пришлось. И объясняет отлучки, если вдруг придётся: да, был в Праге, искал редкие книги. Не придерёшься.
— Получается, человек бессилен перед ними?
— Нет. Профессионализм — их сила, но их же и слабость. Убийство для них — деловая операция. Они убивают не за идею, не из ненависти, а за деньги.
— Что ж, мне их перекупить, что ли?
— Это вряд ли, убийца должен поддерживать репутацию, а если пойдет слух, что его можно перекупить, цена тут же упадет в грязь. Нет, нужно показать убийце, что риск слишком велик. Двадцать процентов, что убьёшь и получишь гонорар, а восемьдесят — что тебя убьют, и, следовательно, никакого гонорара не будет.
— Но как это сделать?
— Богачи нанимают телохранителей из числа таких же убийц. Остальным приходится заботиться о себе самим же. Потому я и советую вам купить револьвер. Это сейчас вы думаете, что не сможете выстрелить. А дойдет до дела…
— И многих убили лично вы? — спросил Чапек ехидно.
— Вообще, или в этом году?
— Пусть будет вообще.
— Многих. Война, послевоенный бандитизм… А вы, господин Чапек, воевали?
— Нет, — с достоинством ответил Чапек. — У меня плоскостопие. И вообще, чехи народ мирный и против братьев-славян за интересы Габсбургов умирать не хотели.
— Это замечательно. Действительно, что за радость — умирать за Габсбургов. У нас в России желающих отдать жизнь за Габсбургов тоже не нашлось. Но что будет теперь, когда Чехия сбросила ярмо императорского гнёта, что будет, если на неё нападет подлый враг?
— Какой подлый враг?
— Да любой. Пока Чехия входила в империю, мелочь ей была не страшна, но теперь, в одиночном плавании…
— Я уверен, что люди после этой войны не будут воевать лет двести.
— Я и за двадцать не поручусь, — мрачно ответил Арехин. Сколь медленно не пил он кофе, но всё же допил — синхронно с Чапеком.
— Что ж, было приятно побеседовать, — сказал Чапек, расплачиваясь с официантом.
Они покинули кафе. За время, проведенное в «Чёрном Лебеде», стемнело, а фонари горели очень скупо. С пятого на десятый. Во всяком случае, в этом районе.
Арехин снял очки и уложил их в металлический футляр. Стальной, если быть точным. В меру массивный: карман не оттянет, череп не проломит, но оглушить может. Военно-полевой наркоз. Применялся неоднократно.
— Вы куда? — спросил его Чапек.
— Да хочу по набережной пройтись. Люблю, знаете, ночную реку: то русалки помстятся, то ладью Харона вдруг увижу, то редкую птицу, долетевшую до середины и застывшую над поверхностью в недоумении: что делать дальше?
— Нам по пути — сказал Чапек. — Дойдем до Карлова моста, а там я почти дома.
— И я, — согласился Арехин.
До моста идти было неблизко, но он никуда и не спешил.
Прошли сто метров, двести, пока в особо темной части набережной, под деревьями их не нагнала та четвёрка, что кофейничала вместе с ними в «Чёрном Лебеде».
— Стойте, панове, — сказал один из них почти ласково.
— В чем дело, господа? — спросил Чапек.
— Дело в вас. Именно в вас. Другой пан может идти дальше, а вам придется остаться здесь. Боюсь, надолго, если не навсегда.
Будь на небе луна, и не будь над ними деревьев, можно было бы увидеть зловещие отблески света на выкидных ножах бандитов.
Но Арехин видел их и так, без света.
Покуда Чапек пытался взывать к благоразумию бандитов, он повернул особый рычажок на трости, и та превратилась в шпагу. Оружие устаревшее, в моде разве у немецких студентов, но всяко длиннее ножей. Без долгих разговоров он заколол первого: на руку сыграла темнота. Второй, услышав движение, повернулся в его сторону, но лишь для того, чтобы удобнее было попасть в цель: между третьим и четвертым ребром слева от грудины. Хотя ребра были прикрыты и плотью, и одеждой, Арехин не сомневался, что клинок достиг цели. Третий открыл рот, пытаясь крикнуть что-то угрожающее, и Арехин рубящим ударом рассек тому горло. Какая гадость.
Четвертый, уже шагнувший к Чапеку, обернулся на шум (профессионалом он был ещё тем), и получил удар опять-таки в межреберье. Говоря проще — в сердце.
Всё это заняло от силы четыре секунды. По-суворовски, быстрота и натиск.
— Это… Это что? Это вы их того… оглушили? — спросил Чапек, не веря глазам своим. Да и верить было нечему, слишком уж темно.
— Ещё скажите — связал руки и доставил в полицию. Нет, конечно. Я их убил. Вы как раз спрашивали, сколько человек я убил. В мае пока четверых.
— И вы так просто это говорите.
— Не совсем просто, — сердце с двухсот ударов в минуту возвращалось к обычным шестидесяти, то ж и дыхание. — Но, конечно, делать дело сложнее, чем разговоры разговаривать.
Луна, наконец, выглянула из-за облачка. Арехин склонился над убитым, потом над вторым, над третьим…
Они менялись на глазах. Лица, конечности возвращались в начальную сущность. Гигантские саламандры.
— Я слышал… Слышал, что такое бывает, но думал — обычные легенды, — Чапек был бледнее саламандр, хотя крови и не терял.
Саламандры тем временем таяли, будто снегурочки в русской печи. Даже быстрее.
— Что теперь? Звать полицию? — спросил Чапек.
— А что мы им расскажем? Что на нас напали люди, которые превратились в чёрт знает что, а потом и вовсе растаяли, оставив после себя четыре костюма магазина готового платья, четыре ножа и… Нет, нижнего белья они не носили. И карманы пусты — убедился Арехин.
Чапек отошел в сторону. Рвало его долго, хотя какая с кофе рвота, желчь одна.
— Вы думаете, полиция в это поверит? — продолжил Арехин.
У Чапека продолжалась рвота.
— И даже если поверит, это ведь не вопрос веры, это вопрос делопроизводства.
— Откуда они? И почему…
— Я думаю, их создали очень быстро. Из подручного материала — рыб, лягушек, а более всего инфузорий, плесени и прочей дряни. Наложили ментальную матрицу: они и сами верили, что являются людьми, удачливыми бандитами.
— Кто создал?
— Кто мог, тот и создал. Откуда мне знать? Это ваш город. Думаю, умельцы создавать големов не перевелись. Бецалель творил истуканов из земли, а эти — по сути, из воды. Другая школа, но направление схоже. Вот и создали. Не из экономии даже, и уж точно не ради нашего удивления. Нас требовалось срочно убить, очень срочно. Быстрее, чем выписать из Лондона или Варшавы профессионалов. Но теперь выпишут. Или создадут что-нибудь половчее, — Арехин нашёл ступеньки, ведущие вниз, к площадке у самой воды. Лодкам причаливать, рыболовам сидеть или вот, как ему, отмыть клинок от крови. Хотя разве это кровь…
Облако совсем оставило луну, и он, как мог, осмотрел себя. Зрение и нос утверждали: кровь или иная жидкость на одежду не попала. Особенность колотых ран — кровь изливается не наружу, а внутрь. Преимущественно.
Вытерев клинок насухо носовым платком и убедившись, что тот после процедуры ничем не запятнан, Арехин вернул трости её мирную сущность. Платок же бросил в ближайшую урну. Обыкновенный платок из чешского галантерейного магазина, таких здесь двенадцать на дюжину.
Все это время Чапек молчал. Арехин и его осмотрел — нет ли крови. Не было.
— Продолжим прогулку? — сказа Арехин
— Простите, нет желания.
— А что делать?
— Тут рядышком улочка… — от волнения Чапек позабыл название, — улочка… ну, неважно. Можно поймать извозчика.
— Ну, пойдемте ловить.
И хоть не было у них ни загонщиков, ни охотничьих собак, ни ловчих сетей, извозчика они поймали.
— Любезный, отвези нас в хороший русский ресторан, — распорядился Арехин.
— Почему в ресторан?
— Вам необходимо выпить водки. И закусить. Говорю, как фельдшер военного времени.
Чапек попробовал возражать, что, мол, поздно, что водку он не пьёт, что вообще сейчас не до этого.
— Спорить с более опытным человеком нехорошо. У вас же, пан Чапек, нет опыта в подобных делах? И — теперь моя очередь угощать.
Чапек замолчал.
Извозчик понял приказ дословно и привез их к ресторану, который так и назывался: «Русский». Располагался он неподалеку от Малостранской башни, видом радовал, а потому, расплатившись с извозчиком, Арехин повёл Чапека внутрь. Тот совсем раскис и шёл, словно к зубному врачу: и нужно, и страшно.
Ресторан и в самом деле оказался хорош: несмотря на позднее время нашлось и горячее, и икорка (из Персии, но не хуже нашей, предупредил половой), и много всякого-разного, но обязательно вкусного и свежего. И, разумеется, водка, не белоголовка, а польская «Зубровка», но за неимением гербовой сойдет и «Зубровка».
После первой рюмки Чапек начал оживать, после второй потянулся к закускам, а после третьей стал задавать вопросы.
— Так вы считаете, что на нас напали не люди?
— Вы сами видели.
Чапека это известие, похоже, обрадовало. Одно дело быть если не соучастником, то свидетелем убийства четырёх человек, совсем другое — случайно присутствовать при ликвидации какой-то нежити, колдовских чар, морока.
— Признаться, о многих диковинах слышал, но всегда считал это вымыслом, фантазией досужих обывателей. Да я и сам присочинить не прочь, но столкнуться лицом к лицу… Это как с трамваем: пока он катит где-то по рельсам, параллельно нашей жизни, он сливается с обыденностью, но если вдруг вы, поскользнувшись на рельсах, видите тот же трамвай, надвигающийся на вас…
Арехин снова наполнил рюмки:
— Мне ваше сравнение с трамваем нравится, но могу предложить и другую, попроще: ребенок из приличной семьи впервые увидел крысу. До этого они, крысы, жили где-то в подвалах, но вот наводнение или голод погнали их наверх, в бельэтажи, в квартиры людей опрятных, не жалеющих средств на ежегодную дератизацию. Смотрит ребенок на крысу и говорит: «Мама, мама, погляди, она настоящая!»
Выпили и по четвертой. Рюмки, правда, были небольшими, да и наполнял их Арехин разно: Чапеку полные, себе, начиная со второй, половину. И этого достаточно. Чужому разуму все пьяные одинаковы, как кошки ночью.
— То есть таких существ много? Там, в подвалах?
— Особенно в подвалах нашего сознания. А что есть сознание, как не обработанная разумом реальность?
— Так эти крысы…
— Похоже, как раз эти создания к крысам отношения не имеют. Помимо крыс водятся и другие твари. Особенно в реках, озерах, океанах…
— Саламандры.
— В саламандрах я не знаток.
— Саламандры, саламандры, — с нарастающей уверенностью сказал Чапек, и уже сам разлил водку. Руки если и дрожали, то самую малость. Арехину тоже налил, полную рюмку, с мениском. — Вы пейте, не бойтесь. У меня… — он полез во внутренний карман пиджака, — у меня есть семейное средство от похмелья.
— Семейное средство?
— Мой отец — потомственный аптекарь, хотя и стал курортным врачом. Он и меня хотел по аптекарской части пустить, но я непоседлив. Однако главные рецепты знаю, — он, наконец, достал коробочку, раскрыл. В ней оказались завёрнутые в пергаментную бумагу порошки. — Утром два порошка растворите в стакане воды, получится что-то вроде сельтерской. Выпьете — и как стёклышко.
— Скажите, а рецепта эликсира долголетия в вашей семье нет?
— Есть, конечно. Любой порядочный аптекарь, равно как и врач, родившийся в Чехии, знает наизусть полную пропись средства Макропулоса. Всякий свою. Да только ни одно из них не действует. Шарлатанство. Однако покупают.
— Средство Макропулоса?
— Был такой лекарь во времена Рудольфа Второго. Его дочь, Елена Макропулос, впала в летаргический сон. Время идет — месяц, год, десять лет, а она не просыпается. И не стареет. Вот и пошли слухи, что Макропулос открыл эликсир вечной молодости. А грек — Макропулос был, само собой, греком, — не растерялся. Продавал эликсир на вес золота. Вечная молодость стоит дорого. Но предупреждал, мол, нужно пить долго, быстрого результата не ждите. Император Рудольф пил, а другим не велел, потому — покупали тайно.
— И чем же всё кончилось?
— Умер Макропулос, затем умер и Рудольф.
— А Елена?
— А Елена, доспав до пятидесяти восьми лет, вдруг проснулась, в три дня постарела и умерла. Хотя есть версия, что умерла не она, а её старая нянька, сама же Елена уехала в Вену или Рим, где и живет до сих пор, порой навещая Прагу. Потому не доверяйте молодым девицам — очень может быть, что они годятся вам в прабабки. И этих «пра» будет немало.
Они поговорили о том, о сём, но усталость, ночь и «зубровка», сговорившись, пришли в наступление.
Арехин заранее заказал таксомотор, отвёз домой Чапека, с которым к тому времени перешел на «ты», а потом вернулся к себе в отель.

----------

Глава 4

Действительно, кончина несчастного пана Кейша на съёмку фильмы не повлияла. Вместо него пришла пани Миллерова, строгая сухощавая дама лет сорока, не оставившая сомнений, что синематограф для неё — дело знакомое и обыденное.
Стрекотала камера, от прожекторов пахло раскаленной жестью, сцены следовали одна за другой, и наступивший перерыв все встретили с облегчением.
В буфетную комнату принесли обед из ближайшего трактира, настоящую пражскую кухню. Арехин без труда распознал польский бигос с сосисками. Что ж, недурно, заключил Шаляпин, и остальные согласились. Потом пошли разговоры о вчерашнем происшествии.
— Но почему его спрятали в столе? Я теперь как посмотрю на стол, на эти шахматы, так сразу страх накатывает, — сказал Дорошевич.
Все повернулись к Арехину — верно, потому, что считали его ответственным за шахматный стол. Пусть только по роли, но ответственным.
— Я полагаю, что никто пана Кейша в стол не прятал. Он сам в него залез.
— Мёртвый? — с деланным ужасом спросил Дорошевич.
— Почему мёртвый, живой.
— Но зачем?
— Из любопытства. Пан Кейш хотел проверить, мог ли в столе разместиться шахматист, чтобы и в шахматы играть, и турком управлять. Есть такая версия — будто шахматный автомат и не автомат вовсе, а подделка, фокус, трюк. Мол, турок был только механической куклой, а настоящий игрок сидел внутри и при помощи каких-то приспособлений передвигал фигуры.
— Разве версия? Я читал, что это доказано учёным… забыл каким, но очень авторитетным. Да и сами игроки признавались, что да, что это они играли, и как раз из глубин стола.
— Признание само по себе отнюдь не является критерием истины и царицей доказательств. Мало ли что признавали на дыбе…
— Помилуйте, какая дыба?
— В данном случае — дыба славы. Автомат играл исключительно сильно. Из ста партий выигрывал девяносто пять. Да и проигрыши случались, скорее, из дипломатических соображений и для завлечения публики. Вот и появлялся соблазн объявить себя творцом великих побед.
— Значит, вы считаете, что автомат играл сам по себе?
— Я не знаю.
— Но проверить? Разобрать настоящий автомат, да и посмотреть?
— Это невозможно: автомат Кемпелена исчез. Его повезли в Америку, на Филадельфийскую выставку, где после пожара он и исчез. Одни считают, что сгорел в огне, другие — что его украли во время пожара.
— Значит, наш сценарий — выдумка? Не мог он быть у императора Франца-Иосифа? — огорчился Дорошевич.
— Не обязательно. Есть версия, что за океан повезли копию, а настоящий шахматный автомат остался в Вене.
— Но как могла копия играть?
— А она и не играла. Пожар на выставке, и концы в пламя.
— Но представим, что такой автомат был. Вот вы бы смогли играть изнутри, из стола? — спросил Шаляпин.
— А вы бы, Федор Иванович, смогли бы забраться в граммофон и петь оттуда «Люди гибнут за металл»? Пусть даже граммофон будет величиною с этот стол?
— Я — человек корпулентный, мне для пения простор нужен. Да и с какой стати?
— Ради денег, — предположил Аверченко.
— Ради денег я отправляюсь в турне, — со вздохом сказал Шаляпин. — Не люблю, признаться, лайнеры и океаны. Страшновато. Вдруг, как «Титаник», возьмёт, да потонет, а до берега тысяча вёрст, и все морем, — и, помолчав, продолжил:
— Публике подавай настоящего, живого певца, за него она готова платить несравненно больше, чем за граммофонное исполнение. Хотя и граммофонные записи сделать в Америке планирую, и чем больше, тем лучше.
— Пора работать, господа, — позвала пани Миллерова, и обед, а вместе с ним и беседа об автоматах закончилась.
Арехин послушно делал большие глаза (режиссер так и командовал «Сделайте большие глаза!») и изредка нарочито дергаными движениями переставлял фигуры по доске.
Становилось скучно. Идеальное отвлечение: похоже, никто из участников съёмки не думает о судьбе пана Кейша.
— Перерыв двадцать минут — сказал Хисталевский.
Двадцать, так двадцать. Все поспешили в буфет, один лишь Арехин сидел турок турком, застывшим, выключенным автоматом.
— Вас это тоже касается, — режиссер не выглядел утомленным. Он выглядел встревоженным, даже напуганным.
— Благодарю, но мне и здесь отдыхается неплохо, — ответил Арехин. — Или я вам мешаю?
— У меня намечена встреча, даже две. Прямо здесь.
— Понимаю, — Арехин встал, и, не переодеваясь, вышел из павильонной залы.
Прошел во внутренний дворик студии и сел на скамейку под кустами сирени.
Из открытого окна буфетной доносился голос Шаляпина, рассказывающего о том, как довелось ему два года назад охотиться на носорогов в центральной Африке, и рассказывал с такими удивительными деталями, что и не поймёшь сразу — сочиняет или говорит правду.
— Представьте себе, что носорогов приманивают особым свистком, дающим «ля» первой октавы. Как заслышит носорог это «ля», так всё забывает и несётся со всех ног к источнику звука, надеясь повстречать невесту. Тут его и бери. Как назло, у нашего проводника свисток оказался неисправным, вместо «ля» выдавал «соль», и дуй, не дуй, носорогу один… одинаково безразлично. Пришлось самому исполнять роль свистка. И знаете, с первого же раза получилось так, что целых три носорога услышали меня. А ружей было только два. Да ведь ещё носорог такое животное, что пули ему — что пчелиные укусы, только злят. Единственный верный способ подстрелить носорога — провести прямую между глазом и ухом, разделить пополам и в самую-то середину и попасть. Там у него мозг, по науке ринэнцефальон…
Под рассказ Арехин и задремал — чуть-чуть, в четверть глаза. Почему бы и не подремать? Дворик уютный, день тёплый, в тени густой сирени полумрак…
Перерыв растянулся на полчаса, и Арехин чувствовал себя вполне отдохнувшим, когда к нему подошёл инспектор Богоутек.
— Вы пана Хисталевского не видели? — спросил инспектор.
— Как не видел, видел. В съёмочной зале. У него встреча с кем-то, он и попросил очистить помещение. С тех пор сижу, дышу, отдыхаю.
— С каких пор? — уточнил инспектор.
— Тридцать минут назад.
— Странно. У меня как раз с ним и назначена встреча, только десять минут назад. Пришёл, а его нет.
— Может, отошёл на минутку.
— Вот и я так поначалу подумал, но прошло уже десять минут, а его всё нет и нет.
— Это плохо, — сказал Арехин.
— Хуже некуда, — подтвердил инспектор. — Кстати, пан Кейш час назад пришёл в сознание. Зовёт вас.
— Меня?
— Именно. Это одна из причин моего появления здесь.
Вам нужно срочно с ним увидеться.
— Насколько срочно?
— Насколько это возможно. Пан Кейш в сознании, но, по мнению врачей, он может умереть в любую минуту.
— Раз так, то что ж… Нужно только переодеться, да Хисталевского предупредить.
— Но его нет.
— Тогда — пани Миллерову.
Пани Миллерова тоже не знала, где Хисталевский, но высказала предположение, что он уехал в сером автомобиле. Нет, она не видела, как пан режиссер садился в автомобиль, зато видела, как автомобиль подъехал к главному входу, а через две-три минуту отъехал. Скорее, через три, чем через две. И если пана режиссера нет в студии, логично предположить, что он отбыл в сером автомобиле. Нет, номера она не разглядела, поскольку из окна было далековато. Кабриолет с поднятым верхом.
Инспектор поблагодарил пани Миллерову. Как не поблагодарить?
— У меня, увы, не автомобиль, но тоже серый, — сказал он Арехину.
Серым оказался мерин, впряженный в полицейские дрожки. Умудрённый годами, он не спешил, словно зная, что рано или поздно приедет на конечную остановку, а промежуточные потому и промежуточные, что важности не имеют.
Но на пражских улицах они двигались вровень с прочими. Видно, главным здесь считалась не скорость, а направление. Ехали же они на Градчаны.
И действительно, в итоге они оказались на месте, во дворе лечебницы доктора Шпельгаузена, как извещала подобающего вида табличка на стене заведения.
Инспектор подвёл Арехина к неприметному боковому ходу, ведущему в цокольный этаж. Обыкновенно в лечебницах подобные этажи отводятся под хозяйственные службы, но здесь было иначе. Или особая палата всё же была исключением?
Санитар, угрюмый субъект лет пятидесяти, провёл их по коридору, из которого они, спустившись на пролёт лестницы, попали уже в совершенно подвальное помещение, освещавшееся тусклыми пятисвечовыми лампами. Арёхина это порадовало, ведь других радостей ничего не предвещало.
— Больной не выносит ни шума, ни яркого света, — пояснил санитар, который оказался не санитаром, а тем самым доктором Шпельгаузеном.
Ведомые доктором, они вошли в палату.
На особой, «медицинской» кровати лежал… Вот кто лежал, стразу и не скажешь. Пана Кейша узнать в этом исхудавшем человеке было почти невозможно.
Кожа и кости. Из жизнерадостного, склонного к полноте человека, он превратился в живые мощи. Пока живые. Арехину приходилось видеть подобное в селах Поволжья, но там люди голодали месяцами, с хлеба на лебеду, с лебеды на кору, с коры на погост. Тут же всё случилось за сутки. Во что превратились десятки фунтов плоти, ещё вчера совершенно здоровой?
Тут знаний полевого санитара и даже фельдшера военного времени недостаточно.
— Герр Арехин… — говорил пан Кейш тихо, но внятно. — Я случайно услышал… Когда сидел в шахматном комоде… Они придут и за вами. Вы им чем-то интересны. Но потом вас тоже, как и меня… Смотрите… — пан Кейш выпростал руку из-под простыни.
Под кожей ползали черви. Или что-то похожее.
— Редкий случай азиатского дракунулеза, — сказал доктор Шпельгаузен.
— Что вы слышали? — спросил Арехин у пана Кейша.
— Слышал я много, понял мало. Их язык… Это был не немецкий, не чешский, не русский, их я знаю хорошо. По-моему, вообще не европейский. Но вставляли фразы, порой отдельные слова. Я и расслышал «Арехин на очереди, он может догадаться». Потому и позвал… — обессиленный, пан Кейш закрыл глаза с тем, чтобы более их не открывать. Или причиной тому был подкожный червяк, пробравшийся в глаз, а оттуда — в черепную коробку.
Короткая агония — и пан Кейш стал бездыханным и недвижным телом.
Замерли и черви, во множестве скопившиеся под кожей живота.
Доктор Шпельгаузен приложил стетоскоп к груди пана Кейша.
— Умер, — сказал он через минуту. Без сомнения, он мёртв.
— Когда вскрытие? — спросил Арехин.
— Вскрытие? Вы полагаете, здесь необходимо вскрытие?
— Разумеется. Чтобы убедиться, что это действительно азиатский дракунулёз.
— А чем же это ещё может быть, как не дракунулёзом? Вы вообще — врач?
— Не так давно я работал вместе с сэром Найджелом Латтмери, — ответил Арехин.
— Тем самым?
— А разве существует другой?
— Ладно, но вскрытие по правилам производится не ранее, чем через восемь часов после смерти.
— Иногда правила меняются. В случае пражского дракунулёза, например.
Инспектор Богоутек решил, что пора ему вмешаться в спор Арехина и Шпельгаузена.
— Господа, может быть, согласитесь на компромисс? Полноценное вскрытие совершите тогда, когда и положено. А сейчас я бы хотел получить одного червя. Это ведь нетрудно?
Доктор Шпельгаузен вышел, но через десять минут вернулся с элементарным набором: ланцетом, пинцетом, бутылочкой спирта и ватно-марлевыми тампонами.
— Быть может, желаете вы? — спросил он Арехина.
— Могу и я, — Арехин надел протянутый клеенчатый фартук и перчатки.
Он сделал неглубокий разрез кожи трупа — рядом с червем. Запустил в разрез пинцет, ухватил червя, но, вместо того, чтобы вытаскивать паразита сразу, начал вертеть пинцет, наматывая на него червя.
Крови не было. Совершенно.
А червь оказался поразительно тяжелым. Что и требовалось доказать.
— Полагаю, он золотой, — сказал Арехин, когда извлек паразита целиком.
— Золотой? — удивился инспектор.
— А я удивляюсь только, откуда вам об этом известно, — сказал доктор Шпельгаузен.
— Из книг, — ответил Арехин.
— Из каких же? — не унимался доктор.
— Из тех, что хранят в переплётах из кожи чёрного быка, — уклончиво ответил Арехин. Не признаваться же, что это были «Сказки братьев Гримм», впрочем, очень редкое издание, которое принц Ольденбургский считал жемчужиной своей библиотеки в замке… в общем, когда у принца был замок.
— Но это невозможно, — на обратном пути возражал инспектор Богоутек, несмотря на то, что золотой червь был у него в банке закалённого стекла. — Откуда золото?
— Открытие пражских биоалхимиков. Личинки впрыскиваются живому человеку, и те поедают жертву, трансмутируя плоть в золото.
— Но это невозможно даже с позиций физики, не говоря уже о других науках.
— Что физика… Тысячу лет назад она утверждала одно, сегодня — другое, а что будет ещё через тысячу лет — кто знает?
— Значит, золото произвести не просто, а очень просто? Знай, разводи себе золотых червей, и станешь богатейшим человеком мира?
— Не так уж и просто. Личинка до стадии золотого червя развивается редко. У одного на тысячу. А остальных убивает безо всякой пользы. С точки зрения императора, овчинка выделки не стоит. Тысяча подданных принесут податей куда больше, чем фунт-другой золотых червяков.
— Получается, пан Кейш был тем самым удачным случаем?
— Вряд ли сам пан Кейш назвал бы это удачей. Но да, был.
— Совпадение?
— Вряд ли. Скорее, биоалхимия продвинулась вперёд со времён императора Рудольфа.
— И что, теперь каждого можно этак?
— Как знать. Но не думаю, что золото упадет в цене.
— Почему же?
— Я слышал — разумеется, это непроверенные данные, — что для того, чтобы личинки прижились, человеку нужно ввести недавно открытый элемент — полоний.
— И что?
— А то, что требуемая на одного человека доза полония стоит столько же, сколько сто фунтов золота. Невыгодное дело.
— Вы меня успокоили. Хотя… Хотя если на пана Кейша потратили полоний, и стоил этот полоний немыслимых денег, то возникают вопросы — зачем?
— Показать безграничность своих возможностей, — ответил Арехин.
— Кому показать? Полиции? И ради чего? При всём уважении к пану Кейшу, никак он не тянул на сто фунтов золотом. Он и на фунт не тянул. Нанять уголовника, если знать места, можно несравненно дешевле, за пригоршню серебром. После войны жизнь недорого стоит. А уж за червонец («червонец» инспектор сказал по-русски) — обставят в лучшем виде, и тела никто никогда не найдет.
— Да, но это не простое убийство. Это казнь. Сведущим людям прямо указывают на последствия ненужной активности. Чтобы боялись и трепетали.
— Казнь… — задумался инспектор. — Но чья? Неподписанная казнь ничем не отличается от обыкновенного убийства.
— Подпись-то есть — у вас в баночке. Кто способен на такие штуки, тот и казнит.
— Так кто?
— Увы, я к числу сведущих людей Праги или, или бери шире, Священной Римской Империи, не отношусь. Поспрашивайте лучше доктора Шпельгаузена, полагаю, он знает много больше, чем говорит.
— В этом-то я не сомневаюсь, — согласился инспектор. — Но что думаете делать вы? Покойный пан Кейш недвусмысленно сказал, что вам угрожает опасность.
— Что может сделать человек с нансеновским паспортом? Блюсти законы и уповать на полицию.
— Уповать можно. Но я бы на вашем месте просто уехал. Все равно с фильмой затея, похоже, потерпела фиаско.
— Это почему?
— Есть у меня предчувствие, что пан Хисталевский бежал. А без режиссёра какая фильма?
— Предчувствие…
У Пороховницкой башни они расстались: инспектор поехал дальше по своим полицейским делам, Арехин же решил прогуляться. Немного, с полчасика.
Артистическая карьера неожиданно завела в тупик. Из тех тупиков, где добродушного обывателя подстерегают злокачественные личности с ножами, кастетами и свинчатками. Положим, он личность не вполне добродушная, но и поджидает его не городская шпана. А кто? И зачем? Неужели фильма случайно попала в цель и разворошила осиное или змеиное гнездо? Или не совсем случайно?
Он кликнул извозчика. В Праге извозчики не рядились, ездили по таксе, которую отсчитывало механическое устройство. И тут нужно искать человечка внутри?

----------

Глава 5

У киностудии стояли Толстой и Дорошевич.
— Похоже, наше предприятие лопнуло, — сказал Алексей Николаевич, дождавшись, покуда Арехин расплатился с извозчиком.
— Почему?
— Извольте прочитать — Толстой указал на лист бумаги, пришпиленный к запертой двери.
«В связи с непредвиденными обстоятельствами студия закрыта на неопределенное время. За всеми справками обращаться к господину Сульдакову».
— И что говорит господин Сульдаков?
— Да кто ж его знает, если его никто не знает?
Поверх объявление было приписано карандашом: «У Братьев».
— Надо полагать, наши там сидят, в трактире, — сказал Дорошевич. — Стоит проверить.
Они и пошли. Не сколько проверять, чего уж проверять, сколько в надежде узнать подробности.
Вся честная компания сидела за сдвинутыми столиками и утешалась пивом. Потеснились, давая место новоприбывшим, поставили перед каждым по кружке пива.
— Тот не артист, кто не горел ни разу, — Шаляпин старался приободрить сотоварищей, хотя те и так не подавали виду, что грустят. Хотя, конечно, грустили: эмигрантского хлеба и без того было не в избытке.
— И вы горели, Федор Иванович? — спросил Аверченко.
— Неоднократно. То антрепренер обманет, то вдруг концерт запретят по случаю неудовольствия губернатора, а уж что революция с нашими кровными сбережениями сделала, вы и без меня знаете. Гол, как сокол. Но ничего, не унываю и вам не советую. Берите пример с Буревестника.
— Да мы и не унываем, — сказал Толстой. — Сегодня я ещё побуду артистом, а завтра с утра примусь зарабатывать хлеб насущный.
Но до завтра откладывать Толстой не стал — вытащил из кармана блокнот и начал в нём что-то строчить.
— Роман поди, задумывает, — шепнул Аверченко. — Или переделывает в роман сценарий, или про нашу попытку стать артистами. Я бы и сам не прочь написать что-нибудь этакое… И веселое, и грустное.
— Но что случилось с нашей фильмой?
— Ах да, вы же не знаете. Хисталевский прислал телеграмму, мол, срочно вынужден уехать в Париж. Прямо-таки неотложно. Вопрос жизни и смерти. Ну, братья Гавелы туда, сюда, глянь, нет не только режиссера, пропал и весь отснятый материал. Потому и прикрыли проект. Прожиточные за сегодня, впрочем, выдали, сразу видно порядочных людей. Обыкновенно ведь с нашим братом не церемонятся. Выходит, если мы ничего не заработали, то и ничего не потеряли.
— Кроме пана Кейша.
— Да, кроме пана Кейша. Загадочная история. Терпеть не могу загадочных историй.
— Кто тут говорит о загадочных историях? — поднял голову Толстой. — Мне бы не помешала парочка. Даже одна, и то хлеб.
— У вас хороший слух. Чертовски хороший, — ответил Аверченко.
— Тем и живем-с, — хохотнул Толстой и, видя, что никто делиться с ним сюжетами не собирается, вернулся к карандашу и блокноту.
— Вот так мы и живем, — продолжил Аверченко. — Боимся, что кто-то украдёт идею, не замечая, что всё украдено до нас, и украдено давным-давно. Древние писатели, писатели средневековые, писатели современные пережевывают один и тот же клевер. В том мы мало чем отличаемся от коров. Те тоже снаружи разные — пеструшки, чёрнушки, буренки, а молоко у всех белое.
— Не выдавайте секретов ремесла, — не поднимая головы, сказал Толстой. — Иначе всяк возомнит себя писателем, где мы тогда читателей найдём? Артистов-то из нас не получилось…
Арехина писательские откровения не интересовали, да и откровения ли то были? Откровения от Аверченко, как же. Дымовая завеса.
— Что-то я не вижу пана Чапека, — сказал он.
— Пан Чапек человек занятой, пан Чапек в газете работает. Мы для него — материал для наблюдения, — ответил Дорошенко. — Мы и для себя-то представляем всё больше материал для наблюдения, а остальное откладываем на потом. Например, ложишься спать голодным, и думаешь не о том лишь, как раздобыть что-нибудь поесть, а ещё и как бы это описать так, чтобы читающий проникся до самого желудка.
— Тогда почему бы не понаблюдать за нами? Цвет русской мысли у разбитого корыта! — вновь оторвался от блокнота Толстой.
— Будет вам, Алексей Николаевич! Не трагедия. Обыкновенное дело — перенос постановки, — сказал Дорошевич.
В кафе вошел голодный человек (голодные люди распознавались легко, даже одетые в приличную пиджачную пару) и, завидев Толстого, нерешительно направился к нему. Арехин разглядел гримасу неудовольствия на лице писателя, даже не гримасу, а намек на неё: уголки губ опустились, глаза прищурились, брови нахмурились, и длилось то от силы четверть секунды, после чего Толстой стал добродушнейшим человеком:
— Увы, Сергей, дело наше лопнуло.
— Вы не написали мне роль?
— Написать-то написал, и тебе, и Марине. Небольшую, но хорошую.
— Не дают?
— Вся наша фильма приказала долго жить. Сидим, запиваем горькие слёзы светлым пивом.
Возникла неловкая пауза. На Сергея старались не смотреть.
Выручил Шаляпин.
— Гарсон, пива нашему товарищу!
— Я не гарсон, я кельнер.
— Тогда два пива, господин кельнер.
— Но отпущенная господином Гавелом сумма уже выбрана!
— Тогда пива всей нашей компании, — и Шаляпин бросил на стол несколько купюр. — На прощание, господа.
Господа не заставили себя упрашивать.
— Это — муж нашей поэтессы, Сергей Эфрон — сказал Аверченко Арехину, будто кого-кого, а нашу поэтессу знать обязаны все, включая Арехина. А вот мужа поэтессы знать необязательно.
От второй кружки Арехин отказался, он и первую едва на треть осилил.
— Не будете? — спросил Толстой, и, не дожидаясь ответа, взял неприкаянную кружку. И сидит-то не близко, и руки вроде бы самые обыкновенные, а утащил пиво, как лягушка муху. Только что была здесь — и вот уже перед Толстым.
Муж нашей поэтессы пил пиво и закусывал бутербродом, который дал ему Дорошевич. Всё это муж проделывал достойно, но Арехин убедился, что Сергей ещё голоднее, чем выглядел четверть часа назад. Ну да, аппетит приходит во время еды, но что за еда для взрослого мужчины — кружка пива и бутерброд, да не большой московский бутерброд, и даже не чинный петербургский, а маленький, европейский, имя которому канапе. Как не растягивай процесс, конец бутерброду придёт скоро.
И что тогда?
Арехин дожидаться не стал. Поднялся из-за столика, сказал, что желает всем успехов, и побольше, сделал неопределенный жест рукой, мол, счастливо оставаться, может, и повстречаемся когда-нибудь, и пошёл к выходу. Никто его не удерживал, напротив, остальные словно ждали сигнала — тоже засобирались и стали прощаться. Правда, многословно.
Что ж, голод способствует творчеству, окрыляет талант, придает гибкость уму, позвоночнику и принципам.
За мужа поэтессы Арехин не волновался: Прага не Поволжье, на кусок хлеба и кружку пива заработать нетрудно, если усердно искать и не брезговать работой простой и грязной — дворником, землекопом, санитаром. Война и в Чехии унесла немало народу, руки требовались. Да и головы тоже. Правда, на среднюю русскую голову спрос упал: слишком большое предложение.
Прикрываясь банальщиной, Арехин думал о другом: где Чапек, и что это за серый автомобиль, неторопливо ползущий за ним уже третий квартал?
Послышались торопливые шаги: Арехина догонял муж поэтессы.
Арехин остановился, ожидая. Остановился и серый автомобиль.
Они на пару работают, что ли? Муж поэтессы и таинственный кабриолет?
Запыхавшись, Эфрон подошёл к Арехину.
— Я… Меня просили передать вам привет.
— И для этого вы шли за мной три квартала?
— На людях было неудобно. Неконспиративно.
— Однако. Конспиративный привет — от кого же?
— От того, с кем вы ходили смотреть водопад, да так и не дошли. Сказали, вы поймёте.
— Постараюсь. И это всё?
— Нет, это вступление. А главное — вас очень ждут на турнире в Берлине.
— Что ж, ждут, значит, поеду в Берлин.
— Тогда всё, — но Эфрон не уходил. Арехин подозревал, что некуда ему идти. Или не хочется. Сейчас он был сам по себе, выполнял секретное поручение, быть может, чрезвычайной важности, а вскоре опять будет только мужем нашей поэтессы.
Редкие прохожие, казалось, не обращали на них внимания.
— Да, а как вы мотивируете нашу встречу здесь, на улице?
— Мотивирую? — удивился Эфрон.
— Люди ведь заметили, что вы догнали меня на улице. Задумались, зачем. Вдруг представят, что вы и я — агенты Москвы. Нехорошо. Нужно бы сомнения рассеять.
— Но как?
— Положим, вы решили попросить у меня денег. Там, «У Братьев», было неловко, потому решили наедине. Если откажут — не так стыдно. Но, чтобы случайные свидетели были уверены… — Арехин достал бумажник, вытащил несколько купюр. — Вот теперь они всё поймут, как следует.
— Но… Но это как-то…
— У вас есть нужда в деньгах?
— Разве это важно?
— Для случайного, тем более неслучайного зрителя — очень важно.
С показной неохотой муж поэтессы взял деньги, но и Арехину, и стороннему наблюдателю видно было, что деньги человеку совсем не лишние.
Арехин раскланялся с Эфроном и пошёл дальше.

----------

Глава 6

Серый автомобиль тронулся с места и, обогнав Эфрона, поравнялся с Арехиным. Поравнялся, но не остановился сразу, а проехал полквартала вперёд.
Любопытно.
Автомобилей в Праге и вообще было немного, а на этой улице в этот час — один лишь серый кабриолет. Когда-нибудь вести слежку из автомобиля станет занятием рутинным, но сегодня подобное позволить себе могут лишь те, кто не боится быть замеченным, напротив — желает того.
Раз желает, не грех и помочь.
Поравнявшись с автомобилем, Арехин сказал сидящему рядом с шофером:
— Вы не меня, случаем, ждёте?
— Вас. Но выйти на контакт я должен лишь через семь минут.
— Что ж, семь минут — срок невелик, и Арехин пошёл дальше.
Убежать? Попробуем.
Он остановил свободного извозчика, сел и сказал:
— К вокзалу, и дам червонец, если доедешь за пятнадцать минут.
С лихачами в Праге туго. Не Москва, не Петербург. Все едут чинно, пропуская пешеходов, вздумавших вдруг перейти дорогу. Но волшебное слово «червонец», принесенное из далекого плена, преобразила извозчика, а более — кобылу.
Нельзя сказать, что они полетели, но скорость возросла заметно. И очень может быть, что они поспели бы к вокзалу в срок, если бы дорогу не перегородил серый кабриолет.
Извозчик едва успел остановить экипаж и обругал и водителя, и автомобиль, и всю автомобильную промышленность, причем ругань его опять-таки явно выдавала близкое, хотя и невольное (вот уж буквально) знакомство с Россией.
Но вышедший из кабриолета господин в сером на извозчика внимания обращал не более, чем на кобылу.
— Время контакта, герр Арехин. Прошу в авто, — сказал он, и сказал так, что стало ясно: отказы не принимаются.
Арехин достал из кармашка червонец старой, царской чеканки, передал его извозчику и сказал негромко:
— Расскажешь о том, что видел, инспектору Богоутеку.
После чего степенно сошел с коляски, и, опираясь на трость, пошёл к кабриолету. Что там идти, шагов шесть, семь, а сердце колотилось, будто вбежал на колокольню. Жаль, что возница не Гриня, пегая кобыла — не вороные Фоб и Дейм, и нет у него в секретном месте пулемёта Шоша.
Только чего теперь жалеть… Тут вам не Россия, тут климат иной.
Господин в сером раскрыл заднюю дверь.
— Контакт будет внутри? — осведомился Арехин.
— Нет, сначала нам придётся проехать немалое расстояние. Усаживайтесь поудобнее, — и, закрыв за Арехиным дверцу, сам господин в сером сел на переднее сидение, рядом с шофером.
Прежде, чем автомобиль тронулся, он обернулся к Арехину и сказал:
— Вы должны знать, что лично для вас сегодняшний контакт ничем не грозит. То есть совершенно.
— Утешили, — ответил Арехин.
Господин в сером ничего не ответил, отвернулся и дал знак шоферу трогать.
Арехин крупным знатоком автотранспорта не был. И спроси его инспектор Богоутек, на каком автомобиле было совершено похищение (в том, что это похищение, Арехин, несмотря на вежливый тон и заверения в полной безопасности, не сомневался), то он недалеко бы ушёл от пани Миллеровой. Серый кабриолет с поднятым верхом. Модель ему неизвестна, но сейчас моделей много, и в Европе, и за океаном каждый год норовят что-то новенькое выпустить в свет. Сидение удобное, не слишком мягкое и не слишком жёсткое. Мотор едва слышен, а катит по улицам бойко. Тряски почти нет. И бензином не пахнет.
Они ехали по предместьям Праги, и никаких признаков того, что цель поездки близка, не замечалась.
— Далеко ли нам ехать? — спросил он, обращаясь к спинам шофера и господина в сером.
— Пункт назначения недалеко от Вены, — ответил тот, не оборачиваясь.
— От Вены недалеко, а от Праги далековато. Не мешало бы освежиться, что ли.
— Через двадцать километров мы сделаем привал. Будет возможность и освежиться, и поесть.
Привал. Будто они в походе.
Хотя от Праги до Вены по меркам девятнадцатого века, а уж тем более восемнадцатого путь неблизкий. Путь из Петербурга в Москву вдвое длиннее, но ведь он не Радищев. И не Пушкин, который предпочел путешествие из Москвы в Петербург. Он, Арехин, если и напишет когда-нибудь «Путешествие из Праги в Вену», то это будет мемуар старого человека. Дожить до старости нетрудно, трудно дожить до завтра.
Кабриолет передвигался со скоростью шестьдесят километров в час. Очень и очень недурно: ни неистовой тряски, ни надрывного рёва мотора.
Привал случился ровно через двадцать минут.
Они съехали с шоссе на проселочную дорогу и спустя пару минут остановились у трактира.
Похоже, их ждали: трактирщица, женщина неприметных лет и неприметной внешности, спросила у Арехина, чего он желает. Желал Арехин простой чешской еды, и попал впросак: они были в Моравии. Тогда простой моравской еды. Желательно без мяса. Он не ест мяса на ночь.
Дали ему капустный суп, картофельные лепешки и — по особому заказу — крохотную рюмку сливовицы двойной возгонки.
Господин в сером не ел ничего, только наблюдал. Шофер и вовсе остался у машины. Не убежать. Да и не хотел он никуда бежать, хотел бы — бежал бы ещё вчера.
Освежённый и заряжённый на борьбу, он вернулся в кабриолет.
Смеркалось.
Автомобиль вернулся на шоссе и побежал дальше. По вечерней поре оно, шоссе, пустовало, добрые люди сидели дома, у очага. Через час, когда сумерки окончательно перешли в ночь, по обе стороны шоссе была тьма, мало чем отличавшаяся от неба. Редкие огоньки напоминали далекие тусклые звёзды, иногда они образовывали скопления, будто Плеяды взяли да спустились на землю, спустились и увязли в грязи.
Арехин вспомнил Сергея. Муж поэтессы, конечно, человек взрослый, но к Дзержинскому его привело не осознанное стремление сохранить страну и себя — или наоборот, себя и страну. К Дзержинскому его привело желание стать чем-то большим, нежели просто мужем нашей поэтессы. Ну, и надежда подзаработать. А Феликс и рад: ещё один агент, и где, в самом сердце белогвардейского центра. Знакомства у Эфрона должны быть обширны.
К Арехину Эфрон был послан на пробу. Проверить Эфрона в деле. Передать сообщение — дело невеликое, но и не совсем уж простое. Вроде клятвы, скреплённой подписью. Однако Эфрон на него пошёл. Справился. И теперь коготок увяз. Хотя спроси его какая-нибудь контрразведка, что он передал? То, что гроссмейстера ждут на турнире. От кого передал? От какого-то знакомого гроссмейстера. Не ухватишься, а ухватишься, так тут же верёвочка на Эфроне и оборвётся. Ну, или потянется к Арехину, а это всё равно, что к адской машинке. Дёрни за веревочку, увидишь, что получится.
И всё-таки послание Арехину было. Не в том, чтобы ехать в Берлин. А просто показать, что об Арехине помнят, об Арехине знают — где он, с кем, и что делает. Никак не смирится Феликс с тем, что Арехин не его фигура, а конь, гуляющий сам по себе. В шахматном, разумеется, смысле.
Арехин думал о делах вообще-то важных, но сейчас второстепенных. Первостепенной была нынешняя поездка, но о ней можно только гадать, гаданиями же Арехин заниматься не любил. Даже пасьянсы не раскладывал.
Свет фар уходил вдаль, доставая, казалось, до самой Вены, но если не смотреть вперёд, то внутри автомобиля было довольно уютно. И повеяло сосной. Как в новеньком дешёвом гробу. Нет, никакой мистики, просто автомобиль миновал сосновую рощу.
А спустя пять минут — и границу. По случаю ли ночи, или просто не успели привыкнуть что Чехословакия и Австрия разные государства, но граница представляла собой будочку на шоссе и шлагбаум — поднятый. А служивых не было. Спали. Или пропивали мзду, выданную загодя господином в сером, и такое может быть.
Автомобиль мчался быстрее прежнего: австрийское шоссе оказалось глаже чехословацкого. Это бывает: начнешь гладью, а кончишь в придорожной канаве.
Однако шофер был уверен и в себе, и в шоссе, и в автомобиле.
Полёт в ночи длился и длился, но всему приходит конец. Нет, не ночи. Автомобиль замедлил движение, свернул на боковую дорогу.
Ещё несколько минут езды умеренной, и они остановились.
— Мы прибыли, герр Арехин, — сказал господин в сером. — Можно выходить.
Отчего бы и не выйти. Как ни удобны сидения, а ноги затекли.
Он соскочил на землю, вернее, на мостовую. Тьма кругом полуночная, но фары автомобиля освещали дорогу к храму.
— Нам сюда, — указал на храм господин в сером.
Любопытно. Что от него ждут, исповеди? Обращения в католичество? Или хотят ознакомить с памятником архитектуры?
Он пригляделся. Храму лет тридцать, тридцать пять.
— Мы в Майерлинге? — спросил он господина в сером.
— Не стану отрицать, — ответил тот и вновь показал рукой, мол, пора идти.
Пора, так пора.
Ночной воздух бодрил. Летучие мыши вычерчивали в небе чёрные молнии.
Двери в храм были закрыты, но маленькая, неторжественная дверца в большой парадной двери легко поддалась на легчайшие усилия господина в сером.
— Прошу.
Внутри храма горели свечи. Расставленные скупо, на притвор всего одна, правда, толстая. В проходе главного нефа — по свече на десять шагов.
Перед апсидой за столом сидел человек. Там и стола-то быть не должно, подумал Арехин. Установили ради почётного гостя?
Чем ближе, тем яснее было, что стол — это шахматный комод, а человек — турок. На приближение Арехина он не реагировал. Смотрел перед собой бесстрастно, чисто болван.
По обеим сторонам стояли канделябры-торшеры. И в каждом горело лишь по одной свече. Плюшкин бы одобрил подобную экономию.
Арехин остановился в двух шагах от шахматного автомата. Если это был автомат.
— Приветствую, маэстро — сказал птичьим голосом турок. — Я предлагаю вам партию на ставку.
— Отчего ж и не сыграть, — ответил Арехин. Голос его не убедил, он по-прежнему полагал, что перед ним автомат. — Только отчего такие сложности?
— Ставкой будет жизнь господина Чапека. Выиграете вы — она в ваших руках, выиграем мы — в наших.
Из нефа Писания шофер выкатил больничное кресло на больших колесах, в котором мирно спал Карел.
— Да, он угадал — или увидел — ту историю. Именно здесь стоял охотничий дом, и да, это я убил кронпринца Рудольфа и баронессу фон Вечера по причинам, которых касаться нет необходимости. Визионерство дар опасный, и тот, кто использует его на потеху черни, рискует лишиться его. Иногда вместе с жизнью, — щебетал автомат. Разговор шёл на немецком языке.
— Как же мы будем играть? — поинтересовался Арехин, не выказывая ни удивления, ни тревоги. — С каким контролем?
— Контроль — песочные часы, — турок указал на лежавшие на боку в нарочитой выемке часы. Сейчас в колбах песка было поровну — на глазок.
— Переворачивать часы будет секундант — господин в сером поклонился, — лишь только фигура установится на клетку.
Ну, вот. А он было поверил в равные условия. Ладно, у нас в запасе тоже кое-что есть.
— Готовы начинать? — сказал господин в сером.
Арехин сел на приготовленный стул.
Ему достались чёрные фигуры.
Турок двинул королевскую пешку на два поля. Арехин ответил тем же.
Первые десять ходов последовали молниеносно, из-за некоторой медлительности турка у Арехина даже образовался крохотный временной перевес: песка в его колбе стало на гран больше.
Но кончилась дебютная стадия, пришло время думать, а турок двигал и двигал фигуры, казалось, совершенно не размышляя. Да и к чему автомату размышлять? Размышляют ли гильотины?
Позиция была не то, чтобы сложная, но минут десять раздумья не помешали бы. Увы, не было у Арехина десяти минут. Он и минуту потратил, поставив себя на грань разоренья — опять же в смысле времени. Но, похоже, думал не зря: отдав пешку, он вызвал лавину форсированных разменов, в результате чего оказался в эндшпиле без пешки, но с разноцветными слонами. Тут уж Арехин стал играть предельно быстро, песчинка за песчинкой восстанавливая капитал. Лишняя пешка соперника не влияла на исход партии. Квалифицированный игрок третьей категории свел бы подобное окончание вничью и против гроссмейстера, будь у него время на спокойный анализ позиции. У Арехина времени не было, но он и не был игроком третьей категории. Игра была ясной, ничья несомненна, и люди искушенные, тем более мастера, давно согласились бы на мир.
Но автомат не был человеком. Он продолжал игру, то ли надеясь на ошибку соперника, то ли считая, что лишняя пешка рано или поздно превратиться в ферзя.
На ход у Арехина уходила секунда. У турка три: движения правой руки механизма были уверенными, но неторопливыми. Каждый ход приносил в колбу часов (так и хочется сказать — чашу весов) две секунды. Пустяк. Но тридцать ходов — уже минута, прибавленная Арехину и отнятая у турка.
Господин в сером исполнял обязанности справно, не пытаясь помешать бегу песка ради одной из сторон. Похвально.
Когда у турка песка в колбе оставалось всего немного, он утроил скорость движения. Но и Арехин далеко ещё не достиг предела. Он и не собирался достигать — не та ситуация. Просто отдал слона за ту самую лишнюю пешку. У турка — король и слон. У Арехина — только король. Материальный перевес турка велик, но ничья есть ничья.
Это же птичьим голосом и подтвердил автомат.
Арехин возражать не стал, но осведомился о судьбе ставки.
Турок вскочил. Оказывается, он мог двигать не только фигуры. Шаги его были отнюдь не дёрганные, напротив, он шёл, будто кошка. Развевающийся халат не скрывал отсутствия плоти. Скелет, задрапированный скелет, но металлический, сталь тускло отражала пламя свечей. И металлический, и не вполне человеческий: различия были очевидны. Правильно: зачем механику слепо копировать природу?
Турок подошёл к Чапеку. Перчатками обхватил горло спящего Карела. А под перчатками, вестимо, стальные пальцы.
— Вы не выиграли, следовательно приз не ваш.
— Вы тоже не выиграли, следовательно, приз тоже не ваш.
— Что вы предлагаете?
— Если ни Вам, ни мне жизнь господина Чапека не принадлежит, не будет ли справедливым оставить её, жизнь, самому господину Чапеку? — сказал он, обращаясь к турку.
Но ответил господин в сером.
— В данном случае возражений нет.
Турок помедлил несколько мгновений. Над шахматными ходами он думал меньше. Потом кивнул, вернулся в своё кресло, и застыл истукан истуканом.
Завод кончился. Или просто потерял интерес к происходящему.
Арехин подошёл к спящему в кресле Карелу. Шофер подал врачебную сумку, из которой господин в сером достал шприц, уже заполненный жидкостью, и, не протирая кожи, сделал инъекцию в шею Чапека. Арехин такую вольность не приветствовал, но и не протестовал, надеясь, что господин в сером знает, что делает.
— Он очнётся минут через пятнадцать. Ничего помнить не будет. Рассказывать ему о случившемся, или умолчать, решать вам. От вашего решения отчасти зависит и судьба господина Чапека. Шофер поможет вам усадить господина Чапека в авто.
Арехин взялся за спинку больничного кресла. Удобно. Можно везти хоть до Вены.

----------

Глава 7

До Вены они добрались за полчаса, но в автомобиле, оставив кресло на дорожке у храма. Через десять минут автомобильной езды Чапек очнулся, потянулся, спросил, куда это они завернули, и снова уснул.
Автомобиль остановился у вокзала. Водитель протянул Арехину два билета, козырнул и отбыл восвояси, не оставив после себя даже бензинового чада.
Билеты были на пражский поезд, отходящий через двадцать минут. Чапек, на удивление, шёл почти самостоятельно, как ходят хорошо подгулявшие, но не потерявшие присутствие духа люди. Или лунатики.
Они успели, ещё и с запасом. Усадив Чапека в угол купе, он расположился напротив. Чапек пробормотал что-то насчёт размеров русских трамваев — и уснул опять. Арехин опустил штору и сел напротив. Два господина возвращаются после венского загула домой. Он посмотрел в зеркало двери купе. Нет, на господ они не тянули. Два господинчика, так будет вернее.
Поезд дернулся, как спящая лошадь, увидевшая во сне кнут. По вагонам пронеслась железная дрожь, и Карел, не открывая глаз, пробормотал что-то о соседе сверху, потерявшему на войне обе ноги и теперь танцующим по ночам на самовзводных протезах. Днём он, видите ли, стесняется.
Вокзал тронулся. Поехали.
Поезд был не из важных: люди проезжали кто пятьдесят километров, кто семьдесят, до Праги же держали путь единицы. Частые остановки, но без лишней суеты. К тому же брать билет в первый класс ради двух или трех часов поездки и чехам, и австрийцам, да и прочим народам лопнувшей империи казалось глупо, когда и в третьем прекрасно можно добраться. Потому вагон первого класса оставался островом покоя, насколько вообще бывает покой в поезде. А вдруг господин в сером вообще выкупил весь вагон? С них ведь станет.
Он вышел из купе, прошел вдоль вагона. Тишина. Из других купе ни разговоров, ни движения.
Он постучался, отодвинул дверь соседнего купе. Два господина, словно из музея мадам Тюссо. Такие же жизнерадостные. И по виду — уж господа, так господа. Всё соответствует, и лицо, и одежда, и духи, и запонки.
Не говоря ни слова, оба посмотрели на Арехина, пытаясь холодным взглядом дать понять пришлому господинчику, что ему тут не место.
— Адольфус, ты! — раскрыл объятия Арехин. — Врал, врал Казимир, будто ты проворовался и уехал в Америку. Я ему так и говорил: врешь, не такой наш Адольфус. Никогда он из родной Праги не уедет, ну, разве в Вену или Берлин, переждать, пока пыль осядет. И ведь как в воду глядел: вот он ты, весь из себя красавчик, видно, женился-таки на дочке господина Либермана? И правильно! Дай, я тебя поцелую, душа моя!
Тут и вагон очень кстати качнуло, и Арехин прямо-таки упал на Адольфуса.
— Позвольте! Вы обознались! Я не имею чести вас знать! И я вовсе не Адольфус! — высвобождаясь из непрошеных объятий, протестовал господин.
— Вот-вот, ты всегда так! Не бойся, я ведь не долг хочу получить, хотя, нужно сказать, если ты вдруг вспомнишь о тех несчастных пяти сотнях, я буду только рад. Но куда меньше, чем видеть тебя живым и здоровым!
— Да позвольте же! — господин теперь уже с силой оттолкнул от себя Арехина. — Вам ясно говорят, что вы обознались.
— Обознались, — подтвердил и второй. — Это господин Шмидт, Карл Шмидт, я его знаю уже много лет.
— В самом деле? — растерянно протянул Арехин. — Карл Шмидт? И вы никогда не учились в Карловом университете?
— Я учился в Гейдельбергском университете, — с достоинством ответил лже-Адольфус.
— Ох, простите, простите… А издали, да что издали — вблизи вы чистой воды Адольфус Вобейда, мой старинный товарищ и друг. Говорят, у каждого человека на земле есть двойник. Вы, по крайней мере, теперь своего знаете. Адольфус Вобейда, тот самый, что изобрел патентованное средство Вобейды против преждевременного старения… — пятясь и кланяясь, Арехин покинул купе и закрыл за собой дверь.
Ему не нужен был ни бумажник господина Шмидта, ни его золотые часы, ему нужно было проверить: Шмидт — человек из мяса и костей, или искусно изготовленный андроид?
Убедился.
Теперь к себе в купе.
Карел продолжал спать, но сон этот был сном грешника: он то всхлипывал, то просил прощения и оправдывался перед какой-то барышней, то диктовал той же неведомой барышне целые страницы абракадабры (или нового слова в литературе), то замолкал, собираясь с силами.
Бывает. Судя по всему, лауданум в немаленькой дозе. Но и не такой уж и большой. Соответствующей случаю. Специалисты.
Арехин и сам задремал. Время дневное, тело перемещается в пространстве и времени, а разуму пора и поспать. Иногда, очень редко, сон разума порождает откровения, обнажая суть вещей в её первозданности, смывая румяна и белила, отстёгивая накладные косы и деревянные ноги.
Но разум спать отказывался категорически. Подремать вполглаза — куда ни шло, но только вполглаза, приглядывая за реальностью, чтобы не расползлась ненароком. Реальность следует держать в строгости. От баловства она портится.
И всё-таки она, если и не портилась, то шалила.
Шахматный турок читал лекцию о гипермодернизме в шахматах, да не где-нибудь, а в Таврическом дворце, а сквозь сытые лица депутатов государственной думы проглядывали то крысиные морды, то лики морских тварей, а то и восковые фигуры с фитилями, торчащими из макушек. Светя гражданам свободной России, сгораем сами, дорогие товарищи. И вспыхивали сначала Владимир Ильич, потом Феликс Эдмундович, а затем и Лев Давидович. И Крупская выговаривала Арехину, что не прислал эликсир вовремя, припозднился, и потому Володе опять приходится работать в подполье.
Однако к Праге он подъезжал вполне отдохнувшим.
В отличие от автомобиля, поезд добирался неспешно, и уже вечерело.
Растолкав Чапека (тот если и не проснулся окончательно, то поднялся беспрекословно), он вышел из вагона, взял извозчика, и вновь отвез Карела домой, где и сдал с рук на руки даме с поджатыми губами. Та без упрека приняла мужа, если, конечно, Чапек был её мужем. Судя по поджатым губам — им и остаётся.

----------

Глава 8

Собственно, в Праге Арехина больше ничего не держало. За исключением одного, вернее, двоих: братьев Гавелов.
Ещё вчера Шаляпин говорил, что Гавелы будут на приватном вечере, где ему, Шаляпину, придётся петь. Вечер в честь помолвки дочери устраивает богатый ювелир и покровитель искусств Гуго Бернстайн.
Арехин заехал в гостиницу, привел себя в презентабельный вид, надел турнирный фрак (на турнирах он всегда играл во фраке), и только потом вышел в общество. В вестибюле он повстречал Есенина, тот, как обычно, поджидал даму.
— Партийку? — спросил поэт шахматиста.
— В другой раз. Спешу на вечер.
— Случайно, не к Бернстайну?
— Случайно к Бернстайну.
— Вот и говори, что мир велик. Велик-то велик, а все собираются у Бернстайна. Мы тоже. Дора танцевать будет, я почитаю что-нибудь новенькое. Вы, верно, сеанс одновременной игры будете давать?
— Нет. Сеанс одновременной игры на подобном вечере — это очень и очень скучно.
— А что же вы будете делать?
— Настраивать рояль. Знаете, Шаляпин терпеть не может, если рояль хоть немного расстроен, и обязательно проверяет его перед концертом. Вот я и проверю, а будет нужно — настрою.
Есенин с сомнением посмотрел на Арехина:
— А где же ваши инструменты? Камертоны, ключи?
— Всё уже на месте, ждет меня. Потому извините, спешу, — и он ушел прежде, чем появилась мисс (или миссис?) Дора.
У отеля стояли не только коляски, но и моторы. Арехин выбрал лошадок. Накатался он на автомобилях, довольно.
Извозчику он сказал ехать в дом Бернстайна — Шаляпин утверждал, что этого довольно, что этот дом в Праге знают все. Так и вышло, извозчик кивнул, ездили, знаем, и коляска покатилась по мостовым города. В Праге дорогие извозчики отличались от дешёвых не скоростью, а видом и плавностью хода коляски. Хотя, как показал вчерашний день, при нужде и чешские кони бегут резво.
Но сейчас нужды никакой не было, и Арехин наслаждался и плавным ходом, и вечерней Прагой, и пражанами, которые не прыгали под экипажи, а чинно шли по тротуару, каждым шагом выказывая довольство и уверенность в сегодняшнем дне.
Или не шли, а сидели в открытых кофейнях, по европейски проводя за чашечкой кофе столько времени, сколько заблагорассудится. Отдыхая.
Дом Бернстайна оказался не очень большим, а по петербургским меркам даже маленьким особнячком.
Расплатившись с извозчиком, Арехин пошёл ко входу в крохотный парк. Воротца по случаю приёма были открыты, но ливрейный лакей в напудренном парике, явно нанятый на один вечер, протянул руку:
— Ваше приглашение, сударь.
Арехин достал визитную карточку, написал карандашом на обороте три слова:
— Передайте господину Бернстайну. Срочно.
— Я не могу оставить пост.
— Можете, можете. Быстренько. Одна нога здесь, другая там.
— Я пошлю Яроша, — рассудил лакей и кликнул садовника.
Тот неторопливо подошёл, неторопливо выслушал лакея, взял карточку и пошёл к неприметному входу для прислуги.
Ну не маузером же грозить? У него и маузера-то никакого нет… Можно, конечно, и просто пройти мимо лакея, но не хочется портить вечер ни хозяевам, ни гостям, ни наемным работникам искусства. Да и разговор тогда получится не тот.
Уже из парадного вышел новый человек. Торопливо подошёл к воротцам:
— Как я рад! Как я рад видеть вас!
Словно нарочно, в этот момент подъехала коляска с Есениным и мисс Дорой, и они стали свидетелями того, как хозяин дома, господин Бернстайн ласково, под руку, ведёт дорогого гостя, второй рукой указывая путь, чтобы ненароком не заблудился.
— Да, настройщики роялей здесь в цене! — сказал Есенин.
А Дора ничего не сказала. Она знала Арехина ещё по Коминтерну.
Во времена не столь отдалённые Арехин входил в группу, осуществлявшую подготовку продаж конфискованных драгоценностей через надежных зарубежных контрагентов. Одним из них и был господин Бернстайн, с которым Арехин виделся пять минут, но эти пять минут превратили Бернстайна из крупного ювелира в очень крупного. Такое не забывается. Вдруг готовится новая сделка?
Арехин на расспросы Бернстайна отвечал уклончиво, мол, он в Праге более по иным делам, но о прежних не забывает, потому и решил заглянуть к Бернстайну, посмотреть, что и как. Бернстайн просто расцвёл: он всегда, всегда мечтал видеть в своем доме такого замечательного человека, познакомить его с семьёй, и вообще.
Арехин попросил ничем его среди прочих не выделять. Он тут как бы инкогнито. Не коммерсант, а просто проезжий. Как же вас представить, спросил Бернстайн. О, это просто: шахматист, гроссмейстер. А вдруг кто-нибудь из гостей задаст каверзный вопрос, гроссмейстеры, ведь они наперечёт, не так ли? Ничего страшного, отвечал Арехин, он действительно гроссмейстер. И знает Станица и Ласкера? Со Стайницем, увы, подружиться не успел, а с Ласкером поддерживает отношения. Но простите, вы только не обижайтесь, ведь вы не еврей? Нет, не еврей, но всё равно гроссмейстер.
Бернстайн согласно кивал, но видно было — сомневается. То ли по части шахмат, то ли полагает, что у Арехина есть бабушка, Юдифь Соломоновна или около того. Или вообще думал о другом, например, о новых туфлях, сшитых на заказ, но которые жали, особенно правая. Разносятся, денька три-четыре поносить, и разносятся. Шили по мартовской мерке, а сейчас ноги отекли немножко, вот и жмут. Нужно каждый раз снимать мерку заново, но ведь дела, времени не хватает. А тут ещё этот большевик. Конечно, прошлая сделка принесла колоссальную прибыль, и хорошо бы повторить дельце, но есть в этих сделках что-то цепляющее, дергающее, неправильное. Придут большевистские агенты и заставят быть шпионом, потребуют завербовать какого-нибудь министра или выкрасть чертёж аэроплана. Глупости, конечно. Для этого у них есть другие люди. А он — ювелир. В широком смысле слова. Самом широком.
И Бернстайн прогнал тень озабоченности с лица, провел Арехина в гостиную, жестом подозвал официанта с шампанским и предложил гостю не стеснятся.
— Братья Гавелы? Конечно, я вас познакомлю, — сказал Бернстайн, и — познакомил. А потом так же гостеприимно предложил пройти в библиотеку, если господам нужно поговорить приватно.
Братья Гавелы переглянулись: а нужно ли? Но решили — нужно. Бернстайн зря слова не скажет, а уж если библиотеку предоставляет, то подобными предложениями пренебрегать не след. Всегда ведь и оборвать разговор можно.
Не успели они обжить удобные кожаные кресла библиотеки, как пришёл официант с бутылкой коньяка и тремя большими пузатыми рюмками-снифтерами на подносе. Пришёл, поставил поднос на столик и ушёл, аккуратно прикрыв за собой дверь.
— Мы к вашим услугам, — сказал брат Вацлав, всем видом изображая умеренное нетерпение.
— Господа, я полагаю, вы знаете, что произошло с режиссером Хисталевским, который работал над фильмой вашей студии?
— Он… Он внезапно уехал, — сказал брат Вацлав, который был, похоже, главным.
— Туда, откуда не возвращаются?
— В Вену — сказал брат Милош
— То есть в Берлин — поправил брат Вацлав.
— Это вы сами придумали, или вам приказали так говорить?
— По какому праву… — начал возмущаться брат Милош, но Арехин перебил его:
— Вижу, вижу. Приказали.
— Мы согласились вас выслушать лишь по просьбе нашего уважаемого… — начал брат Вацлав, но Арехин перебил и его.
— Вы решили меня выслушать, потому что боитесь, что за вами приедет серый автомобиль.
Арехин отчасти блефовал, но совсем немного. Да ему и позволительно, он — лицо абсолютно неофициальное, к тому же заинтересованное.
— Если вы — один из них, то должны знать, что мы все сделали, — сказал брат Вацлав. — Прекратили съёмку фильма, закрываем студию. Под предлогом финансовых трудностей.
— Тут и выдумывать ничего не нужно, трудностей сейчас у каждого с избытком, — добавил брат Милош.
— Прекратили съёмку фильмы, закрыли студию, и полагаете, что гроза пройдёт стороной?
— Полагаем, надеемся, верим — не всё ли равно? — ответил брат Гавел. — Нам поставили условия.
— Ультиматум?
Прежде чем ответить, Вацлав Гавел налил коньяк в три рюмки, налил щедро, не скупясь. Да и чего скупиться, коньяк-то не свой. Хозяйский коньяк. Милош тут же взял рюмку и начал пить, будто сливовицу, безо всяких аристократических потуг и даже расплескал немножко на свой фрак. Вацлав догнал и перегнал брата. Арехин же проявил умеренность и аккуратность. Коньяк был доброкачественный, с таким коньяком торопиться нет нужды.
Допив коньяк, Вацлав продолжил:
— Это не ультиматум. Ультиматум предполагает, что его можно отвергнуть. Продиктованные условия этого не предполагают. Вы же не объявляете ультиматум своему чайнику — вскипяти воду, а не то… Нет, вы просто ставите его на огонь, будучи абсолютно уверенным, что этого достаточно. Какой у чайника выбор? Разве что выкипеть и распаяться. Но страшно и не хочется. Да и не дадут выкипеть. Снимут с огня своевременно
Послышались звуки рояля, а затем и голос Шаляпина:
— Много песен слыхал я в родной стороне…
— Что же вы намерены делать дальше? — спросил Арехин.
— Что делать, что делать… Жить.
— Только жить?
— Разве этого мало? Жизнь — штука сложная. Чтобы наступило завтра, нужно не жалеть сил сегодня. А фильма, что фильма. Лет через десять, если охота не пропадёт, снимем и фильму. Но только не историческую — брат Гавел наполнил рюмку заново, и выпил столь же быстро, как и первую.
Брат Милош потянулся было за бутылкой, но передумал:
— Мы здесь не за этим.
— А зачем? — спросил брат Гавел. — Раз уж нам приходится говорить о тех вещах, о которых лучше бы помолчать, то пусть у нас будет оправдание.
— Коньяк для них не оправдание, — сказал брат Милош.
— Я и не оправдываюсь. Нам и оправдываться не в чем. Просто поговорили о том, о сём.
— О том, что правит миром, сокрушая империи — сказал брат Милош.
— Ну, не всё так однозначно, не правда ли? — брат Гавел посмотрел на Арехина, ожидая подтверждения.
Но Арехин тему развивать не стал. Братья Гавелы в австрийских и чешских делах осведомлены много больше его, и потому он последовал мудрости, передаваемой гимназистами из поколения в поколение: не знаешь — молчи, знаешь — молчи подавно. Это касалось, конечно, не ответов на уроках, а поведения перед инспектором, если в классе кто-то нашкодил: окно разбил, пролил чернила на учительский стол или подрисовал нимб святого к портрету государя императора.
— Что ж, желаю вам покоя и процветания, — сказал Арехин.
— Не нужно нам угрожать, — ответил брат Вацлав. — Мы — да и вы тоже — пылинки, подхваченные бурей.
— Помилуйте, какие угрозы? Не ищите подтекста там, где и текста-то нет. Всего доброго, — Арехин поднялся и вышел из библиотеки.
Братья Гавелы построили крепость, и выманить их из неё — задача сложная. Как в шахматах, если не установлен лимит времени: вы сделали ход, а соперник не отвечает. Сидит над доской с задумчивым видом, и ничем его не проймёшь. Вот и братьев Гавелов он не пронял. Но понял: они испугались противника настолько, что капитулировали без единого выстрела. Значит, противник силён, и силён настолько, что ничья с ним — исход самый благоприятный. Или он, противник, хочет, чтобы так думали. Боялись — и не искали путей к победе.
Он ушёл, не попрощавшись с хозяином. Да и Бернстайну было не до него: приём явно удался, и он, вращаясь среди гостей буквально, ловил мгновения счастья.
Арехин шёл по ночной Праге. Сдаваться до первого выстрела? Нет, он несправедлив к Гавелам. Смерть Кейша, исчезновение Хисталевского — сколько ещё вам нужно выстрелов?
Хотя… Вдруг это кто-то из Гавелов предложил Кейшу залезть в шахматный комод? Нет, вряд ли. Скорее уж Хисталевский. Попросил Кейша — нужно проверить, получится ли. Кейш залез внутрь и получил инъекцию пражской осы. Опять не сходится: Хисталевский и люди серого автомобиля — на разных сторонах доски. Или нет? Что он, собственно, знает о Хисталевском? Талантливый московский режиссер, блестяще дебютировавший фильмой «Пражский студент», снятой на немецкие деньги в Праге. О Хисталевском ходили слухи, будто он погиб в Ялте, когда красные вошли в Крым. Потом оказалось — не погиб, а чудом на какой-то фелюге добрался до Стамбула. Заболел нервной горячкой. Выздоровел. Снял четыре фильмы мистического толка в разных студиях, великой прибыли не принесли, но себя окупили, и о них говорили.
Пражский студент, пражский студент… История о двойнике, тени, стремящейся заменить собою оригинал. Был ли Хисталевский тем самым человеком, который был в Крыму во время штурма Перекопа?
Арехин огляделся. Ноги сами привели на Старомесную площадь.
Куранты для удобства гуляющей публики освещали электрическим светом. Близилась полночь. Арехин присоединился к кучке зевак.
Ждать пришлось недолго. Скелет дёрнул за веревочку, переворачивая песочные часы, Турок покачал головой, скряга тряхнул мошной, ангел взмахнул мечом, апостолы и себя показали, и людей посмотрели. А затем запел петух.
Вот так ищешь, ищешь рукавицы, а они даже не за поясом, а на самом видном месте.
Арехин поймал извозчика и отправился в гостиницу. Всё. Завтра уезжает. А то ведь поставят на огонь — и кипи…

----------

Глава 9

Поезд отправлялся через сорок минут. Арехин сидел в вокзальном буфете за чашкой кофе и читая «Лидове новини» — если, конечно, можно назвать чтением разглядывание заголовков с иллюстрациями. Отдельные слова складывались в предложения неохотно. Вот если бы он прожил в Праге месяц или два, тогда бы и язык выучил, и к пиву бы привык. Если бы остался в живых. Что не факт.
«Zdraví Leninův se zhoršila». Печально.
В буфет вбежал Чапек:
— Чудом узнал, что вы уезжаете. Уже и не надеялся, — сказал он, подсаживаясь рядом.
— Уезжаю, — подтвердил Арехин.
— А у меня день пропал. Помню, как мы пили водку в русском ресторане, а потом долгий сон. Просыпаюсь — а уже сегодня. Получается, спал ночь плюс ещё сутки.
— К водке нужно привыкнуть, с водкой нужно подружиться, тогда мир станет другим.
— Нет уж, не нужно. Я и так снов насмотрелся — на три романа.
— Это хорошо, — Арехин посмотрел на часы.
— Я, собственно, почему здесь, — заторопился Чапек и вытащил из кармана пиджака склянку тёмного стекла. — Это и есть средство Макропулоса. Настоящее, без обмана. Я догадываюсь, кому оно может понадобиться. Только предупреждаю — применять его можно лишь в крайнем случае. Оно не исцеляет, оно погружает в вековой сон — как Елену Макропулос. А что будет после пробуждения — никто не знает. Возможно, быстрая смерть. Или, напротив, долгая жизнь. Одна надежда, что когда спящий проснётся, наука успеет к этому подготовиться.
— И часто его принимают — здесь, в Праге?
— Вряд ли. Страшно. Вдруг не проснешься, или проснешься с тем, чтобы в три дня состариться и умереть заново? Впрочем, возможно и принимают, но хранят это в тайне. Хотя доступно это лишь людям состоятельным — за телом нужен королевский уход.
— А ваши короли, вернее, императоры?
— Король умер — да здравствует король. Хотя — опять же может быть. Слухи разные ходят. Я передаю вам средство и умываю руки. Решайте сами.
— Решим, — Арехин взял склянку на три унции. Хорошее, толстое, закалённое стекло, и пробка залита смолой.
— Да, а я ведь ещё должен был у вас интервью взять, — сказал Чапек, видя, что Арехин собирается покинуть буфет.
— Вот и взяли. А что можно писать, что нельзя — решайте сами, вам тут жить.
— Но ваши планы?
Арехин покачал в руке склянку, потом спрятал её во внутренний карман.
— Планы простые: совершенствоваться в игре.
Прага осталась позади, за окном сельская Богемия занималась своими делами, не обращая внимания на поезд.
Арехин достал флакон из кармана, переложил в чемодан, укутав шарфом — на всякий случай.
Раз уж вся история со съёмкой фильмы была разыграна ради того, чтобы Чапек вручил ему это снадобье, нужно его сберечь. А принимать его Ленину, не принимать — не Арехину решать. Хотя он уже видел результаты долгого сна, сна на грани жизни. Ничего хорошего. Но Ленин боец, он не упустит ни малейшей возможности получить передышку в схватке со смертью. Брестский мир отдельно взятого человека. А что будет через сто лет — через сто лет и станет ясно.
Он развернул газету, всё ту же «Лидове новини», и ушёл в чащу полузнакомых слов.

----------

Nota bene

Книга предоставлена         Цокольным этажом        , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.
У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по         ссылке         и 3) сделать его админом с правом на                   «Анонимность»                .
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:
Дело о пражской соломинке

----------