Весь мир в серии выдуман, совпадения имен и фамилий случайны.

Здравствуй, 1984-й!

Последние двадцать с лишним лет я трудился инженером-геодезистом в различных компаниях. Работа ответственная, но хорошо оплачивалась. Со временем я перестал работать постоянно и то и дело устраивал себе каникулы, отдыхая по заграницам. Вот и сейчас, вернувшись домой после затяжной вахты, я решил отдохнуть несколько месяцев. Благо живу один, обе жены к моему полтиннику уже в прошлом, дети выросли, а родители ещё полны сил и здоровья. Обязанностей минимум, а потребности небольшие. Не скажу, что я аскет, скорее наоборот — сибарит, что удивительно при моей кочевой профессии. Люблю жизнь во всех ее проявлениях, выпиваю раз в неделю с друзьями обычно, люблю путешествия, не чураюсь женского пола, в том числе и за деньги. В свое время я немного занимался боксом и борьбой ещё со школы и имел первый разряд и там, и там. Потом, уже после армии, бросил это дело, хотя спорт по-прежнему любил как зритель. Вот и сейчас, удобно усевшись на диванчике, решил посмотреть несколько боёв ММА. Но не тут-то было — экран не загружался. Приставка интернета и телевидения не работала. Я в раздражении вышел на балкон, пытаясь найти в записной книжке телефона номер интернет-провайдера. Мое внимание привлек небольшой летающий объект в виде мерцающей зеркально начищенным боком полусферы. «Что это за хрень? На дрон не похоже», — недоумевал я.

Внезапно глаза мои стали слипаться и последнее, что я слышал в своей голове, было: — «Мир-дублер, совпадение личности — ноль, заброс возможен». И я погрузился в сон.

Слышу сквозь сон странное жужжание, будто громадный шмель пытается совершить посадку где-то рядом. Открываю глаза и понимаю — всё вокруг незнакомое, тело тоже не моё. Холодная испарина покрывает лоб, проверяю — хоть пацан, и то хлеб. Не сон точно, это я понял сразу, галлюцинация? Нет, всё очень реалистично. Комната в деревенской избе, плохо покрашенный потолок, кровать с резными спинками, полированный шкаф с одной створкой и почему-то закрытое ставнями деревянное, уже почти рассохшееся от времени, окно. Комната не древняя, скорее совковая. Вон плакаты с чемпионом СССР по футболу «Днепром», а вон радио. Кстати не похоже на современную модель это устройство. Так это же «Спидола» — древность неимоверная, а выглядит новым! Рядом с кроватью действительно жужжит здоровый «полосатый мух» — ос называется.

«Истерики нет, даже шучу», — мысленно отмечаю этот позитивный факт. Иду к зеркалу, качаясь с непривычки, ноги ватные, чуть не упал. Постепенно тело привыкает к сознанию, и до зеркала я дошёл уже уверенно. Вглядываюсь и понимаю, что смутно знаком с этой физиономией, но пока вспомнить не могу. Парень лет пятнадцати, не спортсмен, но и не задохлик, не урод, хотя лицо интеллектом не обезображено. Это я — теперь он? Путается подсознание. Ещё раз проверяю мужское хозяйство, вроде не меньше моего бывшего. Иду назад к кровати уже увереннее, сознание управляет телом с каждой секундой всё лучше.

«Инопланетяне, твари!» — решил я про себя. Что мы имеем? Эти гады существуют! Хотя голос в голове был мне понятен, может это какие-то хитромудрые потомки? И что такое «мир-дублёр»? И вообще, для чего меня засунули в это тело? Но есть и хорошая новость — я теперь лет на тридцать-сорок моложе! Это отлично, жизнь, как вы помните, я любил. Только кто же я? И главное — где? Стал искать любые вещи, которые могут мне указать на факты моего попаданства. Взор падает на плакат с футболистами. Год тысяча девятьсот восемьдесят третий, а плакат новый. Не может быть! Я опять в СССР?

— Толян! — слышу истошный крик с улицы. — Толян! Толян!

Как ни странно, тело моё на «Толяна» откликается. Решаю, наконец, выйти из своей комнаты в проходной зал и сразу натыкаюсь на пьяного мужика, спящего в соседней комнате на диване. Мужик здоров, вонюч и волосат. Проходная комната выглядит также по-совковому убого, но если подходить к обстановке в ней по меркам СССР, то даже богато. Один пузатый тройней цветной телевизор чего стоит! Выхожу на крыльцо, оставляя по левой стороне неосмотренную кухню. В сенях надеваю удобные галоши. На улице вовсю буйствует весна. Во дворе дома я вижу полуразобранный мотоцикл «Восход», туалет типа сортир и сарай, крытый железом. Тут же во дворе виновато ластится ко мне огромный белой масти страхолюдный пёс на цепи.

— Фу, Снежок! — отмахиваясь машинально от его слюнявых ласк, иду к высокому забору, вернее, к калитке.

«Собака меня узнала, а я вспомнил её имя!» — стрельнула мысль. Открываю калитку, и всё в моём сознании встало на свои места. Во-первых, я увидел своего бывшего одноклассника, только не огромным толстяком, каким я его видел год назад на встрече выпускников, а тощим подростком лет пятнадцати, и, во-вторых, пацан с улицы обрадованно произнёс мою фамилию.

— Штыба, где ты ходишь? Договорились же, — возмущенно начинает выговаривать мне Петр Складнев, вернее его лайт-версия. Ну, не могу я их отождествлять — ту гориллу и этого худосочного парнишку.

Штыба! Это же мой бывший одноклассник, как и, собственно, этот самый Петя. Я попал в Толяна⁈ А я всё гадал, чего мне лицо знакомо? После школы я его ни разу не видел. Он ушёл сразу после восьмого класса, а потом, слышал, года через три застрелился из охотничьего ружья. От осознания этого факта я замираю.

— Ты заболел, что ли? — недоуменно смотрит на мои тормоза Петька.

А вот не знал я, что они с Толяном дружили.

Толя Штыба был из категории двоечников и оценки получал исключительно не выше тройки, я же в своём прошлом теле, наоборот, тройку видел только по праздникам и учился, в целом, неплохо. Как-то так сложилось, что в классе мы жили дружно, но общались только в своих группах — «умники» и «тупари». Впрочем, «тупарями» это мы их называли, а они наверняка нас называли похлеще.

— Спал я, — говорю полуправду Петьке.

— Ты так и пойдёшь? — тут же успокаивается он. — Я понимаю, май-месяц, но холодно же ещё. Одень хоть куртку.

Оглядываю себя, и точно — кроме растянутых трико и майки на мне ничего нет. Ну, галоши ещё.

— Щас, — коротко буркнув Петру, я опять иду в дом, вернее, в сени.

Там методом тыка нашёл свои куртку и ботинки.

— Внучок, ты куда? Корову скоро приведут. Доить, кто будет? — услышал я тихий голос ещё крепенькой старушки за спиной.

«Бабуля», — мелькнуло в голове.

Нет, нормально, да? С какого хрена я должен доить? Между прочим, вообще молоко не пью. Хотя это я в своём прежнем теле не пил, а тут, может, и нравится мне молочная диета.

— А когда приведут? — решаю не провоцировать конфликт.

— Часа через четыре, как обычно. Не забудь. И уроки на завтра сделай, — говорит старушка и скрывается так же незаметно как и появилась.

В голове появилось знание, что корову я дою только вечером, утром бабка меня от этой обязанности освободила, а ведь основная дойка утром. Давала наша кормилица до тридцати литров молока в день! Летом, конечно, был такой случай, сейчас все рекорды в прошлом, и бывает и десять литров, и двенадцать. Бабка его в основном продаёт.

Спокойно уже выхожу на улицу и размышляю. Время определилось с точностью до месяца, скорее всего, судя по погоде — май, и май тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года, ибо в следующем году Толик Штыба уже не учился с нами. Ему хватило восьми классов.

— Тебя хрен дождешься. Уйдет Верка! — недовольно бурчал Петр.

— Пошли-пошли, — перебиваю его и следую за ним по улице.

Напротив моего нового дома магазины — хлебный и винно-водочный, и в обоих очереди. Оглядываю с любопытством контингент в очередях. Люди одеты по-разному, в основном в наряды неброских цветов и фасонов, много деревенской одежды и обуви, вроде галош.

— Одеты как обсосы, — неожиданно вслух говорю однокласснику.

— Как кто? Алкаши, что ли? А чего ты хотел? Бухают уже пятый день. Как на Девятое мая начали, так и пьют, — усмехнулся Петя.

— А завтра у нас четырнадцатое? — посчитав в голове, спрашиваю я.

— Ага, понедельник, годовая контрольная по математике, — подтверждает он мои расчёты.

Бодро иду за проводником, а в голове пытаюсь вспомнить события тех давних лет. Ничего в голову не лезет. Хотя, стоп! На контрольных Толян пытался списывать, можно попросить Петра помочь. Хех! Да я сам сейчас кому хошь помогу. Ладно, разберемся позже. Пока я вижу, мы к бане пришли. Наш поселок состоял из старой деревенской половины, где были дома на одного-двух хозяев, у каждого своя баня. И новой, почти городской, там было несколько пяти- и двухэтажек. Так вот, жители этой части поселка обычно ходили в поселковую баню, деревянную, старой ещё постройки.

— Смотри, Верка пошла на три часа в баню. Дырку не заделали пока, пойдем смотреть, — азартно предложил Петя.

Бля, Верка Архарова! Я вспомнил, что это одна из первых красавиц класса, она и в свой сорокет, когда я её видел последний раз, выглядела очень аппетитно, хотя двоих детей имела. Но кроме этой информации я вспомнил, как Толяна перед самым окончанием восьмилетки исключили из комсомола! Как раз за этот случай с баней. Помню точно, что Петра не тронули, всё-таки его отец — начальник автобазы.

— Знаешь, я передумал, — спокойно говорю изумленному сластолюбцу.

— Ты что, дурак? Когда такой случай будет? Дырку, может, завтра найдут! — начал уговаривать меня он. — Ты же по Верке страдаешь!

— Мне сейчас Аленка Фаранова нравится, — вспомнил я другую красавицу из параллельного класса.

— Ну, сам смотри, — кричит разочарованный друг вслед. — Чё попало — ни сисек, ничего у неё нет.

Блин, а ведь точно, плоская она была до десятого класса, но потом расцвела. Грудь не выросла, но сама похорошела. А вот в восьмом классе и посмотреть не на что. Тьфу. Я что, серьезно рассуждаю об этих малолетках? «Толку от них нет никакого, — подтверждает подсознание. — Вот у Галины всё на месте, кроме мужа, только надо бутылку купить как-то. Тогда, может, даст».

Это чего? Толян внутри моей башки ожил? Думаю про себя и неожиданно узнаю подробности, которых раньше не знал — Толик уже год прёт эту Галину. Не постоянно, а раз в квартал, когда водку может достать, и когда Галка захочет. Разбитная вдовушка с маленьким ребенком, живущая на соседней улице, привечала не всех, был у неё и постоянный любовник — женатик из райкома, а Толик, скорее, как экзотика. И вот зачем мне эти знания? А следом прилетает информация и о семье Толика. Мы не общались, и я не знал, как у него обстоит дело дома, в гостях даже ни разу не был, впрочем, как и он у меня. Я теперь живу с его громилой-отцом, работающим в колхозе забойщиком, и бабушкой. Мать Толика умерла десять лет назад, и батя с тех пор трезвым бывал изредка. Лупасил меня по-черному, и его я, наверное, ненавидел. На бабку мне было наплевать, но её полезность я признавал, да и любил по-своему. Она ухаживала за скотиной. Парочка свиней обитали в хлеву, ещё были корова и телок годовалый, это их должен привести пастух с выпаса. Снег сошел недавно, меньше месяца назад, а уже трава наросла, вот и выгоняют отощавшую за зиму скотину на выпас. Пастуху платим семь рублей в месяц, это недорого, всё дешевле, чем корма покупать. Сено косил для живности тоже в основном я. Я и косить умею⁈

«Косить и забивать я и в прошлом теле мог», — опошлило всё подсознание.

Поразмыслив, понимаю — корову подоить сумею, и более того, мне это дело нравилось! Чудеса!

Сегодня выходной, воскресенье, до дойки коровы ещё часа три. Пойти посмотреть на самого себя? Я ведь должен быть тут в этом времени?

Иду в другой конец поселка смотреть на себя самого в юности и размышляю. Думаю, с моими знаниями поступить в любой вуз я смогу, ну, или почти любой. Незачем бросать школу в восьмом классе. Я легко смогу окончить и десять. Погружаюсь в воспоминания. В своей прошлой жизни я пытался поступать в МФТИ и сдал экзамены неплохо, даже по их меркам, сочинение — на три, математику и физику — на четыре. Вполне себе проходной балл в тысяча девятьсот восемьдесят шестом году. Но меня не взяли. МФТИ был тогда себе на особицу, и творил, по меркам СССР, произвол. Там не было проходного балла, и они могли взять и со всеми тройками и, как пугали летние хвостатые студенты — соседи абитуриентов, могли не взять со всеми пятерками. Этих хвостатых студентов было полно в общаге при моем поступлении. Они научили нас, абитуру, куче шуток и анекдотов, преферансу и бриджу, а я ещё факультативно покурил кальян.

Но была и обратная сторона произвола МФТИ — непрошедших туда по конкурсу брали в любой вуз страны без экзаменов (кроме семи вузов первой категории, таких как МГУ, ЛГУ, КГУ, НГУ и прочие). И вузов, желающих взять таких бедолаг, как я, было навалом. Около списков зачисления стояло два десятка столов, и представители различных вузов зазывали к себе непрошедших по конкурсу, обещая поступление вне конкурса, общагу, стипендию! Я долго выбирал между МИСИС (там работал некий академик Арбузов) и Куйбышевским авиационным, а выбрал родной Новочеркасский политехнический институт. Его представителей в Долгопрудном я не нашел, но, приехав в приёмную комиссию этого ВУЗа, был взят в плен третьим размером груди сотрудницы этой самой комиссии. Меня тут же зачислили, сразу дали комнату и даже выписали студенческий билет! Наверное, чтобы я не ушёл к ветеринарам, а такие мысли были у меня — девок там было больше среди студентов. Год учебы, потом армия (отсрочки тогда не было), но пришедший к власти Горбачев отправил всех солдат-студентов назад доучиваться, так что я не дослужил несколько месяцев, демобилизовавшись в сентябре тысяча девятьсот восемьдесят девятого года.

Пока вспоминал, дошел до домика на два хозяина с небольшим участком земли, где я обитал с родителями в прошлой жизни в это время. В огороде копается бабка, что само по себе странно — не было бабок у нас.

— Скажите, а Буслики здесь живут? — обратился через ограду я к ней.

— Филимоновы мы, не знаю никаких Бусликов, — разогнулась старушка.

— А куда они уехали? — растерялся я.

— И не жили такие тут никогда, мы как домик поставили, так и живем тут, — ответила бабка и потеряла интерес к беседе, вернувшись к своим грядкам.

Недоумевая, иду домой. Как это меня нет? И моё угрюмое и неведомое до конца пока подсознание согласно с бабкой — нет никаких Бусликов в поселке! Может это другой мир, в котором есть все мои друзья, но нет меня? Надо почитать газеты, есть ли различия в истории? Пинаю стеклянную бутылку из-под лимонада, но тут же, нагибаясь, зачем-то подбираю её. «Двадцать копеек», — смилостивилась пояснить память Толика. А то я сам не знаю, почем бутылки принимают. Потом почитаю учебники, поищу отличия, и вообще, думать, что делать во взрослой жизни пора. Ещё этот скорый развал СССР.

Отогнав Снежка и зайдя в дом, раздеваюсь и разуваюсь, не спеша всё осматривая. Одежды много в сенях, но вся рабочая. Дома меня встречает похмельный отец и бабка Светлана.

— Иди, ужинай, — подпихивает меня в бок бабуля в сторону кухни и подальше от отца.

Захожу. Нос обнаруживает приятный запах борща, я сглатываю слюну и наливаю себе тарелку, не забыв положить сметаны из старой с обломанным краем крынки. Поскольку отец работал забойщиком, мясо в доме не переводилось. Кроме ворованного колхозного, был и калым, ведь со всей округи вели бате на забой свою личную скотину простые граждане. Нет, свинью многие могли и сами забить, а вот с бычком не так всё просто. Платили ему чем? Мясом да спиртным в виде водки или самогонки. Поэтому трезвым отец бывал нечасто. Оглядываю помещение, взгляд падает на маленький пузатый холодильник — надо его проинспектировать потом. В большом, я точно знаю, молоко и мясо хранится. Плита есть электрическая, есть и обычная на дровах, на ней сейчас в большой столовской кастрюле варится еда для поросят наших. Вроде, бабка крупы сыплет да хлеба им. Есть и куры, но там мешок комбикорма стоит снаружи стайки, и кормлю пернатых зачастую я. На кухне всё просто, но основательно. Мощный стол, удобная лавка и несколько самодельных табуретов тоже монструозного вида.

Сметана у меня в борще своя — бабкин промысел. А вкусно-то как!

На кухню заходит бабуля с пустой, уже помытой, бутылкой, той, что я подобрал.

— Я её к твоим поставлю, — говорит она и ставит в незамеченный мной встроенный шкафчик под окном.

Подлила борща, добавила сметаны, вздохнула и вышла. А я, наевшись и вымыв посуду, беру кусок халвы из стоявшей на столе миски, наливаю чаю из закопченного чайника с печки и иду к себе. Там первым делом я переоделся и нашел свой школьный дневник. Открываю — мать моя женщина! Одни двойки, за редким исключением. Что поразило — домашка на завтра записана, чего не ожидал от хулигана и двоечника. Математика — ничего, физра ­— ничего, черчение — ничего, география — какие-то параграфы. Нахожу учебник «География СССР» для седьмых восьмых классов за авторством Строева тысяча девятьсот шестьдесят пятого года издания аж! Учебник весь потрепанный, уверен, что не мной. Читаю заданный параграф по Союзным республикам средней Азии. Неожиданно увлекло, да так, что не заметил, как в комнату зашёл отец.

— Толька, первый раз тебя с книжкой вижу, случилось что? — хохотнул он перегаром на меня.

— А что ещё делать? — с недоумением смотрю на него и добавляю: — Корову пока не привели.

— Баню затопи иди, завтра на работу, а я грязный как свинья, — даёт команду отец и разворачивается к выходу.

— Щас дочитаю, — решаю не спорить с ним, хотя, по моему мнению, он и сам мог растопить.

— Я тебе что сказал⁈ — поворачиваясь, орёт отец, и его глаза наливаются кровью. — Встал и пошёл, пока пиз…ей не дал! Сидишь на моей шее, скотина.

Он размахнулся для тумака, но я, хоть и офигевший, подсел под его руку, и его кулак просвистел над моей головой. Но батя ловко второй рукой припечатал по лбу, и мне, сидящему, увернуться не удалось. Падаю на кровать в полном шоке. Отец, видимо, удовлетворенный победой, выходит из комнаты. Это я тут так долго не проживу. Толяну, поди, все мозги вышиб, вот он и учился плохо. И как он сказал про меня? Иждивенец? Охренеть. Нет, надо сваливать в техан после восьмого, в другой город, иначе или он меня зашибет или я его. А я, дурак, ещё думал над десятилеткой. Тут бы пару месяцев дожить.

Затопил баню, потом подоил корову. Оказывается, я это дело любил, а так-то бабка и сама могла. Но дойка меня реально успокоила. Уснул быстро и проснулся рано. Как думаете от чего? Да, правильно! Петух прокукарекал. Я уже и забыл каково это, когда просыпаешься утром, и ничего не болит, а член стоит — Верка, зараза, приснилась. Бодро вскочил, начал разминаться, а тело деревянное, сила есть, и немалая, а растяжки нет. Начал тянуться и не заметил, как заглянул отец.

— Ты точно головой ударился, — гоготнул он, видя мои потуги на ниве физкультуры.

— Не бился я, ты вот дал по лбу, я и поумнел сразу, — подколол его я.

— Ладно, выпил чуток, а ты хамишь, ничего с тобой не будет, на вот два рубля на обед.

И он, не заметив издёвки, протянул мне два железных рублёвых кругляша, оба с Лениным. — Меня вон отец знаешь, как бил?

Деньги я взял, так как из мелочи у себя нашёл копеек сорок всего по карманам, надо поискать заначку потом, не может её не быть. Может, копилка какая есть? Не спеша оделся, позавтракал стаканом молока и пирожками с картошкой, бабуля ещё два завернула с собой, и, взяв сменку, пошел в школу. Портфель у меня старый, но ещё годный. Рано, конечно, идти. Гадский петушара, поднял меня ни свет, ни заря. Всё вокруг уже начинает цвести, глаз радуется. Прохладный ветерок обдувает мою коротко стриженную голову. Мода тут такая. Вот и школа, двухэтажное п-образное серое здание с лозунгом ко Дню Победы над входной дверью. Всё вокруг и знакомо, и нет. Предвкушаю встречу с однокашниками.

Раздевалка с кучей обуви и одежды в углу. Забытые вещи, каждый день что-нибудь да забывают, а некоторые хранятся с зимы, как эти варежки на резинке, одиноко висящие на крючке. А вообще раздевалка пустая — я один из первых пришёл. Снимаю курточку, надеваю кеды и поднимаюсь на второй этаж в класс математики. Там открыто и пусто, сажусь, как всегда делал в своей прошлой жизни, на первую парту. Зрение у меня было слабое, а очки носить не любил, но вспоминаю, что Толян сидит не тут, и пересаживаюсь на последнюю. От нечего делать читаю геометрию Погорелова за шестой-десятый классы и неожиданно понимаю, что я забыл формулу соотношения геометрических функций и тому подобное. Да я даже дискриминант забыл, как вычисляют. Быстренько повторяю. За время после школы и института я многое забыл, чем не пользовался. У меня, оказывается, ещё и логарифмическая линейка в портфеле лежит. Постепенно всё в голове встаёт на свои места, читаю чуть ли не по диагонали уже, всё давным-давно понятно было, и сейчас, после повторения, могу этими знаниями пользоваться. За листанием учебника меня и застала наша математичка Вера Николаевна, пришедшая на контрольную раньше всех. Ну, кроме меня.

— Что, Анатолий, картинки рассматриваешь? Готов к контрольной? — пахнула на меня духами молодая ещё женщина, заглядывая в мой учебник.

— «Математику уже затем учить надо, что она ум в порядок приводит», — процитировал я слова Ломоносова, чем до крайности удивил эту тридцатилетнюю девушку.

— Ну-ну, — только и сказала она и, поймав мой взгляд на своем втором размере, ещё больше смутилась.

Насколько я помню, она так и не вышла замуж, но к моменту моего переноса ещё была жива и прекрасно себя чувствовала. «А она ничего так», — оценил математичку я. С тонкой талией и длинными волосами, которые в данный момент собраны в пучок, она смотрелась неплохо, дело портили разве что блеклые серые цвета блузки. «Ей бы прозрачную рубашку надеть, да юбку покороче», — подумал я и, мотнув головой, сбросил видение голой Веры в голове.

Вера Николаевна разложила листки по партам и, уже оправившись от удивления, строгим голосом сказала:

— Пользоваться на контрольной ничем нельзя, кроме ручки, линейки и логарифмической линейки.

— Не знаю, как ей пользоваться, — бормочу я, разглядывая давно забытый девайс.

— Было бы странно, если бы знал, — усмехнулась математичка.

— Ниче, цыплят по восемь считают! — шучу и прячу линейку в портфель.

— Ой, Штыба, ты сегодня в ударе! Плюс один балл тебе по контрольной, развеселил, — улыбается учительница.

— Боюсь, не разрешат вам шестерку поставить! — тоже улыбаюсь ей.

— Ничего, можно и три раза по два, тоже шесть в итоге, — предлагает математичка.

— Тогда хотя бы два раза по три! — не соглашаюсь я.

Тем временем класс начал заполняться детьми. Зашла и Верка, а следом за ней с мордой побитой собаки вчерашний вуайерист Петя. Значит, заловили сластолюбца. На меня мало кто обращал внимание. Так, привет-привет. Даже за руку не все здоровались. Отличники и хорошисты сразу закучковались вместе, причем парни отдельно, девочки отдельно. Двоечники, как правило, были и похуже одеты, да и второгодниц у нас две было. Одна года на четыре зависла в школе, и сразу после восьмого, как я помню, вышла замуж. Я ей очень нравился, помню, но от неё шарахался. Дурак. Фигурка у девочки ничего так, а вот одевается плохо, меня это и отпугивало. А мог бы девственность потерять года на два раньше. Со мной за партой сидел долговязый Кондрат, такой же двоечник, как и я — мой, вернее, Толика первый кореш в школе. Он и пришёл последним, и сел рядом, небрежно бросив портфель на пол.

Прозвенел звонок, вызвав у меня очередные воспоминания, и учительница начала урок.

— Как вы знаете, сегодня у нас годовая контрольная, скоро конец учебного года, и это ваша последняя возможность исправить оценку в аттестате, — бубнила математичка, да так нудно, что часть её бормотаний я пропустил.

— А перемена будет? — вырвал меня из размышлений чей-то девичий голосок.

— Нет, перемены не будет, урок сдвоенный, хотя выйти, конечно, можно, — разъяснила Вера Николаевна.

Раздали варианты контрольной — шесть штук по числу рядов школьников, в классе было три ряда парт. Списать можно было у тех, кто сзади сидит и спереди, но у меня позади стена. Я с удовольствием глядел на молодых одноклассников, вспоминая. К моменту переноса многих из них в живых уже не было, а первым летом вместе с родителями разобьётся Жуков Игорь. Я к нему неплохо относился, он был не таким снобом, как остальные. Второй от рака умрёт та самая Фаранова, по которой якобы я сейчас сохну, но её нет сейчас в классе, она «бэшка». Не помню точно, когда умрёт, дочку успеет родить, лет в двадцать, наверное. Интересно, смогу я повлиять на эти события? Смотрю по сторонам — все заняты делом, корпят над листками. Забавно выглядит Петр. Он поминутно оглядывается на сидящую сзади Верку. Та думает, что он пытается списать у неё и возмущенно шипит. А Петька пытается задобрить щенячьим взором соседку сзади. Надо будет спросить у него, как там вчера прошёл осмотр женского юного тела.

— Штыба, хватит на девочек смотреть, решай контрольную, — хлопнула листком с задачами передо мной учительница, вызвав гогот остальных присутствующих.

«Вот кони!» — ругнулся я на них про себя и углубился в задачи. Ничего особенного. Единственным удивлением для меня было, что это контрольная по алгебре. Оказывается, нет такого предмета сейчас как математика. Вместо неё есть геометрия и алгебра! Два отдельных предмета. Четыре задачки, одна легче другой. Что вы хотите — восьмой класс! Решаю минут за десять на черновике, потом столько же ещё переношу решение на отдельный выданный лист со штампом школы. Поднимаю голову и вижу округленные глаза Кондрата. Он видел мою жесткую расправу с задачками.

— Откуда ответы? Знал? И кто решал их тебе? — шепотом спросил он, истолковав мои успехи по-своему.

Я ещё вчера решил не париться с конспирацией, ведь после восьмого класса уже через пару недель многих своих одноклассников долго не увижу.

— Сам решил! — ответил я и слегка подвинул задачи Кондрата к себе.

Быстро решаю парочку и поворачиваю листок к нему. Он, явно офигевая, переписывает себе обе решённых мною задачи, а я тем временем иду сдавать решение.

— Толя! Что ты вскочил? Решай. Времени ещё много, — возмущённо говорит Вера Николаевна.

— Да я решил всё уже, — отвечаю ей, вызвав опять смех окружающих.

Иду на выход, видя, как учительница недовольно хмурит брови. Она решила, что я надеюсь на тройку, ведь сама пообещала мне плюс один балл. Уже закрывая дверь, вижу, что она решила все же почтить своим вниманием мои каракули. Да, каракули, с письмом у меня не очень, оказывается.

Иду в столовую, так как болтаться по коридору чревато лишней нагрузкой. Директор школы, чей шестидесятилетний юбилей мы недавно праздновали — фронтовик. Увидит кого без дела, работу найдёт, вот, хотя бы двор мести. В столовой, несмотря на раннее утро, уже есть чем закусить, привезли откуда-то сорокалитровую кастрюлю с беляшами! Жирные, мягкие, горячие, истекающие внутренним соком. Вот и пригодился рублик, выданный отцом. Два беляша, стакан свежесваренного компота. Жизнь хороша! «А хорошо жить ещё лучше», — добавило цитату подсознание. Шутки шутками, а два урока делать нечего. Ну, хорошо, не два, а полтора. Пойти в спортзал посмотреть на девочек из десятого? У них как раз физра. Заглядываю в щель, но всё видимое пространство занимает фигура толстенькой Марины, моей, кстати, соседки по улице. Никакого удовольствия смотреть на её толстую жопу нет. Чертыхнувшись, решаю сходить в библиотеку. Поднимаюсь наверх на второй этаж и, удачно разминувшись с директором, чей басок громыхал где-то неподалёку, захожу в обитель знаний. Толик тут бывал два раза в год, когда брал учебники и когда сдавал. Я в своё время, бывал чаще, особенно любил фантастику и военные мемуары, не брезговал и приключениями. Библиотекарша — сушёная вобла лет сорока пяти, удивленно подняла на меня глаза.

— Заблудился?

Епть, она ещё и юморит! Не помнил я такого за ней.

— Дверь с той стороны закрой, — уже неприкрыто хамит вобла.

«А ведь она меня не любит. И за дело», — вспоминаю я. Учебники, что я возвращал, обычно были в ушатаном состоянии. Но информационный голод толкает меня на примирение с женщиной явно не моей мечты.

— Есть справочник для поступающих в техникум? — не замечая наезда, спрашиваю я.

— Может сразу в вуз? — морщится её и так сморщенная физиономия. — Ладно, вон там в шкафу лежат. Полистай, если буквы ещё не забыл.

— А что старый такой? — возмущенно оборачиваюсь к ней, держа в руках справочник для поступающих в средние специальные учебные заведения СССР в тысяча девятьсот восьмидесятом году.

— Где? — изумляется дама. — Новый он! Всего четыре года! Что там могло измениться?

Вообще да! Что там могло поменяться? Это вам не двадцать первый век с его постоянно меняющимися реалиями, тут, к примеру, цены на товар прямо на нем и размещены. Сажусь за парту и листаю, найдя сначала РСФСР, а затем и Ростовскую область. Вариантов немного на самом деле. Я, пользуясь информацией из будущего, знал все рыбные места. Для меня важно было получить полное среднее образование, стипендию, общагу, ну, и денежную специальность на всякий случай. Первый вариант — мореходка, второй — геология, по моей прошлой специальности, звучит сейчас как топография. Мореходку я вычеркнул, хотя мест, где можно получить образование полно. Оно мне надо во флоте потом служить три года? Хотя Горбачёв и матросов отправит домой. А вот в ближайшем к моему посёлку большом городе был подходящий для меня техан — Новочеркасский геологоразведочный. Там имелось отделение инженерной геологии, и, как вижу из справочника, я мог получить специальность топографа. Вторым плюсом было то, что техан готовил специалистов для Кубы, Болгарии и прочих стран братского зарубежья, ну и не совсем братского, вроде Пакистана. Немного их было, выпускников, — около сотни, но были, а это возможные связи. У меня так приятель года на три младше меня после техана получил приглашение в Монголию от своего соседа по общаге. Уехать за границу было круто. Вспоминаю фразу — «Курица не птица, Монголия не заграница», или там Болгария была? Но как вариант знакомство с Дамдины (так звали этого монгола) оставлю. Кстати, это одно из самых простых монгольских имён, папа у Дамдиня был Зандаахуугтин, например. Что имя, а что фамилия уже забыл. Общага в техане, конечно, не новьё, лет двадцать сейчас этой пятиэтажке на улице Крылова, 6, но жить там можно было. Куда по жизни двигать дальше, я пока не решил, есть время подумать. В каком вузе учиться? Как потом откосить от армии? Ведь терять два года мне не хотелось, и Толян у меня в голове был полностью со мной согласен. В техникуме есть неплохой относительно новый спортзал, я там участвовал в соревнованиях по борьбе, помню.

Выписываю адрес приемной комиссии, даты поступления, нужные экзамены числом аж три штуки. Сочинение, математика, история — ничего сложного. Историю, разве что, придется повторить, и то не события (я их помню), а то, как трактуют их сейчас.

— Лучше училища смотри, техникум не потянешь, — напугала меня неслышно подошедшая сзади библиотекарь.

— Ирина Игоревна, что вы подкрадываетесь? — возмутился я, с перепугу вспомнив её имя и отечество.

— Скажешь тоже — подкрадываюсь! Интересно стало просто, удивил ты меня, ещё и имя моё знаешь откуда-то? Следишь за мной, Штыба? — хихикнула она.

А она точно юмористка, оказывается. Тут дверь отворилась, и в библиотеку ввалился медведем наш директор школы — Николай Николаевич. И сразу увидел меня.

— Так, а чего не на уроке? Какой у тебя сейчас урок? — вопросил он, грозно вперив в меня взгляд.

— Контрольная у нас, я уже всё написал, — решил начать жизнь честного человека я.

— Ой, насмешил!

— Ой, умора!

Хором не поверили мне собеседники.

— Я тебя три раза хотел на второй год оставить, если бы не отец… гм… это неважно.

— Давай сходим в класс и узнаем, чего ты там нарешал, — предложил Николай Николаевич.

«Интересно, папа башлял деньгами или мясом?» — отмечаю про себя оговорку директора.

Не спеша встаю и с видом английской королевы, оскорбленной предложением бухнуть спирту, иду на выход под прицелом взглядов взрослых юмористов. Зайдя в класс, директор вызвал Веру Николаевну в коридор, попросив посмотреть за классом библиотекаршу.

— Вера, случайно поймал вот твоего оболтуса. Хорошо так спрятался, если бы искали его, то ни в жизнь не нашли. Представляешь — он сидел в библиотеке! — продолжил карьеру Хазанова директор. — Говорит, всё решил. Ты там посмотри, наверное, на листках прочерки поставил и сдал.

— Вы знаете, вообще у нас на два раза проверяют годовую контрольную, — начала оправдываться Вера Николаевна. — Но я уверена, и второй проверяющий тоже поставит пятерку. Он всё решил верно.

— Списал? — кривится директор. — А вы куда смотрели, Верочка?

— Не мог он списать, сидел в углу на последней парте, перед ним Ира Томнина, ничего сама ещё не решила, я вижу. Сзади стена, слева окно, справа Кондрат, не сильно знаниями от окна отличающийся, да и с другим вариантом заданий. У кого ему списать? — протестует математичка.

— Значит, раньше знал задания, — категорично не хочет верить в меня директор.

— Мы эти задания окончательно составили минут за пять до контрольной! Никто не успел бы решить, да и просто увидеть, — спокойно приводит аргументы Вера.

— Значит так, парень, как там тебя? — сбивается директор.

— Анатолий Штыба, — подсказывает Вера Николаевна.

— Так вот, Анатолий, давай договоримся так, ты мне скажешь, как ты провернул эту аферу, а я тебе гарантирую тройки по всем предметам, — жестко сказал Николай Николаевич.

— По физре и по черчению у меня четверки выходят, — вспомнил я.

— Не придуривайся! Всё ты понял, где четверки, там они и останутся. Рассказывай давай, — Вера тоже загорелась желанием узнать мой секрет.

— Аферы нет, просто задачки легкие, — решаю говорить правду я — уж потерплю до конца года всеобщее внимание.

— Что же, пошли проверим. Верочка, дайте ему другой вариант, — просит директор.

— Есть способ лучше. Я сейчас сама напишу несколько заданий, уж придумаю новые, а ты, Толя, постарайся их выполнить, — решительно произносит математичка и скрывается в кабинете, чтобы появиться оттуда минуты через три, за которые директор во мне чуть дыру не прожёг взглядом.

Отправив Ирину Игоревну на своё рабочее место в библиотеку, а Веру Николаевну оставив следить за контрольной, директор под конвоем сопроводил меня к себе в кабинет. Там он закурил трубку, на что я поморщился. Отвык я от табака, да и мало кто курил в будущем в помещении, а здесь это казалось естественным. Директору и в голову не пришло спросить разрешения, хотя бы из вежливости.

Смотрю на листок. Задачки, на мой взгляд, сложнее, но для меня они — плюнуть и растереть. Почти не думая, пишу решения. Николаич изумлённо смотрит на меня.

— Ты нарочно ерунду пишешь? Думаешь, не проверю тебя? — наконец осведомляется он.

— Готово, — подаю решения задач директору, не обращая внимания на наезды. — Проверяйте.

— Тут сиди и ничего руками не трогай, — говорит директор и почти убегает.

«Блин, он сам их решить не может, — понимаю я. — К Вере пошёл.» Что тут у него интересного в кабинете? Решаю осмотреться я. Ничего особенного — длинный т-образный стол, заваленный со стороны директора бумагами, ряды стульев, два шкафа, один платяной, один парадный с кубками и прочими наградами. Портреты Ленина и Черненко на стене. Уже Черненко? Забыл даже, кто генеральный секретарь сейчас. Скоро к власти придёт меченый. Открываю верхний ящик стола, а там маленький портрет Сталина! Вот так поворот, директор — сталинист? Хотя многие фронтовики с уважением относились к вождю. Да и сам Черненко, я читал, почитал Сталина. Сажусь обратно на стул и жду хозяина кабинета.

— Всё правильно решил, извини за подозрения! — сказал вернувшийся директор. — Тебя по голове не били? Шибко умный стал.

— Как не били, били, папка не забывает, — не поддерживаю шутливого тона я.

— Я вот что предложить хотел — ты, если надумаешь идти в девятый класс, то говори. Не будешь дурака валять — справишься. Голова, я вижу, соображает у тебя, — пропустил мимо ушей мои слова Николай Николаевич.

— Не-а, сейчас полистал справочник и выбрал куда идти. В Новочеркасск поеду, в техникум геологический поступать.

— Хм, ну, вариант неплохой, и в ВУЗ можно идти после него. Но, если надумаешь… Ладно, иди, погуляй до третьего урока, что там у вас, кстати?

— География.

— По географии тоже пятерку получать собрался?

— Учил, если спросят — отвечу.

Разговор мне перестал нравиться, и я с удовольствием слинял из кабинета, как только меня отпустили. Немного послонявшись по школе, иду в кабинет географии на первый этаж и сталкиваюсь с Веркой Архаровой. Она, видимо, тоже сдала задачи и вышла из класса.

— Толик, стой! — капризно произнесла девушка, выгодно, как ей казалось, поворачиваясь ко мне вполоборота, чтобы я мог оценить и уже заметную грудь, и выпирающую под шерстяным платьем попку.

— Чего тебе? — спросил я, посмеявшись про себя над её потугами соблазнения.

— Ты, как Петя мне сказал, тоже хотел в бане на меня посмотреть, но испугался и сбежал? — попыталась вогнать меня в краску она.

И ей бы это удалось, если бы в теле Толика сейчас не был я — старый циник, любящий теток раза в два старше её.

— Я не сбежал, просто неинтересно было. Ладно если бы ты там одна была, а если вместо тебя увижу крокодилицу какую? Спать потом страшно будет, — отмазался я.

— Шустрый ты стал, — задумчиво молвила красавица, разглядывая меня. — А с контрольной почему ушёл? Уж одну задачку Ирка тебе даст списать.

— У меня принципы теперь, я бы и сам брать не стал.

— Куда после восьмого, к отцу, скорей всего? — сменила тему Вера, что было странно, ведь до этого момента она со мной не общалась и моей жизнью не интересовалась.

— Наоборот, подальше от бати. В Новочеркасск хочу, в техан геологический, — озвучиваю ей свой выбор.

— В техан? А потянешь? И почему от отца подальше? — заинтересовалась она.

— Бьёт меня, когда бухает. А бухает он всё время, — не подумав, говорю правду.

— Что вы тут сплетничаете? — спросил у нас подошедший одноклассник Каркатов Сергей.

— Да вот, Толю, оказывается, отец бьёт! Ремнём по попе, говоришь? — ехидно спросила Верка, обратив взор своих прекрасных глаз на первого здоровяка в классе.

Вот удивительно, Серёга такой же здоровенный тупарь как и я, но с ним все общаются. После армии он воевал в Афгане, единственный из класса, и потом эта тема будет главной в его жизни. Бухал с боевыми друзьями, те его пристроили работать в мастерскую по покраске автомобилей. Парень так и не женился и гордился этим на встречах одноклассников.

Постепенно народ подходил и заполнял пустой класс. Пришёл и Петя и сразу подсел ко мне, благо, Кондрата пока не было.

— Молодец, что не пошёл вчера, — зашептал он. — Меня поймали, когда подглядывал, и сегодня отца в школу вызвали. Из комсомола грозят исключить.

— Да не исключат, не переживай! Оно им надо, скандал в конце года, да и бате не нужны лишние разговоры, — успел шепнуть ему, и тут вошла в класс учительница по географии.

Я ожидал, что меня будут спрашивать и не ошибся. Бодро оттараторил заданные параграфы, добавив от себя информацию про высыхание Аральского моря и скорое его исчезновение. Мол, разделится море на две части.

— Удивил, Штыба. Если бы не бредни про высохшее море, было бы пять, а так четыре! Давай дневник! — опустила меня с небес географичка.

Нет, ну, не идиот ли я? Зачем стал выёживаться, демонстрировать навыки провидца? Ещё бы про Перестройку им рассказал.

Физра прошла спокойно, было немного стыдно за свои старые трико и майку, но потом плюнул на презрительные взгляды умников и чувствовал себя комфортно. На черчении рисовал шар, стоящий на свету. У меня способностей к рисованию не было никогда, а вот Толян умел. Поскольку мышечная память уже кое-как работала, шар вышел неплохим, как и его тень. После уроков ещё немного прошелся по коридорам, но куча детей с ором бегающие рядом, меня стали раздражать. Оделся и иду домой. Знаю, бати нет ещё, а значит, есть время провести осмотр своего жилища.

Дома хорошо. Снежок облизал меня, бабуля без слов налила мне вчерашний борщ, корову ещё не привели. Стал осматривать комнаты, а их в доме три. В одной, самой маленькой, спал я, потом общий зал и бабулина довольно большая комната. Причем единственная с открытыми ставнями окон, выходили они в огород, который уже радовал ростками зелени. Нашёл свою заначку в семнадцать рублей сорок копеек. С учётом оставшихся со сдачи от выданных отцом двух рублей вышло почти девятнадцать рублей. Негусто. Была ещё дюжина бутылок в заначке, это два рубля сорок копеек, а вот даст ли отец денег на поступление или нет, неизвестно.

После восьмого класса у школоты было три экзамена — русский язык (сочинение), алгебра и геометрия. И всё. В десятом классе письменно сдавались математика и русский, остальные же предметы — литература, физика, химия, иностранный язык — экзаменаторы принимали устно. Раздражало, что экзамены в техникум будут проходить с первого по двадцатое августа. Долго мне ещё придется дома с отцом жить, почти всё лето. И свалить некуда — пятнадцать лет всего мне. Пока корову не привели, сижу, думаю о своей жизни в дальнейшем. Спасать СССР я не планирую — очутиться в одной стране с бывшими советскими республиками не хочу. Я бы и Кавказ отделил с удовольствием. Свалить из страны или, зная подводные камни, попробовать подняться во время развала СССР? Что имеем? Сейчас мне пятнадцать, скоро шестнадцать, и до моего совершеннолетия ещё два года. Потом надо как-то под призыв не залететь, через вуз не получится, ведь студентов не будут забирать с восемьдесят девятого года только. Если поступлю в техникум, то четыре года можно не переживать, до восемьдесят восьмого. А потом что? Год бегать от призыва и поступать в вуз? Чисто в теории можно, а можно и за границу свалить, жаль, не помню, когда железный занавес откроют. Важно и на что жить. Стипендия в техникуме сейчас всего тридцать рублей, но зато её дают всем, даже троечникам. Для горняков, нефтяников и ещё кого-то есть добавка в семь рублей, были надбавки и за хорошую учебу, сколько — не помню. Тот мой знакомый из техана говорил вроде про какие-то талоны на питание. Вообщем, с голоду не помру. Есть и варианты заработка. Я, например, годик в своем прошлом занимался фарцовкой, и выходило до сотни рублей в месяц. Более дальние планы составлять проще, ведь я знаю какие идеи в бизнесе сработают в будущем, к старости битков прикуплю, да и хороший геодезист в любой стране нужен. Ездил пару раз на Кипр и в Бразилию в командировки. Хотя, стоп! Я в техан иду тупо переждать время до совершеннолетия, а нужно ли мне вообще образование или нет? Скоро страна развалится и заработать можно будет на ровном месте, вон хоть в «МММ» вложиться. Продать только вовремя успеть, до августа. Я в свое время так телевизор купил, очень хотелось тогда ещё вложить деньги, но понимал, что лавочка вот-вот прикроется.

Итак пока техникум. Осталось решить вопрос — что летом делать? Нет, работу мне дома по хозяйству всегда найдут, хотя бы сено косить, но это неинтересно, да и некомфортно мне тут, сижу как в тылу врага. Вон он, кстати, пришёл — слышу пьяный голос. Рано сегодня что-то, калыма не было, скорее всего.

— Толик, иди во двор, глянь на мопед. Рассчитались им за трех бычков. Может, починишь? Там ерунда, говорят. Твой будет, — заглянула на секунду в комнату батина голова.

Выскакиваю во двор, а там действительно мопед «Рига-7». И вид у него приличный, разве, что не ездит, да фары передней нет. Толик рад, да и я доволен, будет хоть что-то под задницей для мобильности. Деталей тут минимум, скорее всего движок клинанул. Год выпуска — семьдесят пятый, цена — сто двенадцать рублей! Ого! Батя за забой бычка обычно брал рублей двадцать, то есть, обойдется он нам рублей в шестьдесят. Дороговато для нерабочего. Начинаю разбор этого чуда техники. Для начала снимаю карбюратор под баком… Блин, так он весь забит. Разбираю и промываю его в бензине. Поплавок карбюратора покорёженный. Бывшие хозяева что, вместо бензина спирт заливали? Ставлю на место. Налил немного бензина в бак, и, — о чудо, мопед завелся. Подтягиваю цепь. На шум мотора вышел отец.

— Починил? Молодец, будет на чём на рыбалку поехать, — довольно говорит он. — Это на день рожденья тебе.

Вот те раз! Я в раздумье делаю кружок по двору. А батя иногда не такой уж и скотина.

«Хорошо бы по улице проехаться», — загорелся я. Но тут привели корову. Чёрт! Не вовремя, но доить надо. Управился быстро, так сильно Толян хотел покататься. Еду, гордый наличием техники. Ни каски, ни аптечки, разумеется, нет. Фара на мопеде отсутствует давно, и провода, идущие к ней, замотаны изолентой, уже высохшей. Вдруг вижу знакомые бёдра моей секс-партнёрши. Ну как партнёрши? Было у нас несколько раз, последний раз на Новый год ещё. В открытую меня она не посылает, но и не даёт, держит про запас. Выглядят бедра соблазнительно, короткая юбка обтягивает их до анатомических подробностей, сверху накинута болоньевая куртка, ну и платок. Ах да — на ногах полусапожки резиновые, типа галош. Но ноги, сцука, ровные! Как я люблю.

— Галина, радость моих чресел! Садись, подвезу! — решаю подкатить к девушке со взрослым пониманием я.

— Толя, ты чего? Выпил? То двух слов не свяжешь, то вдруг чресла вспомнил. Тебе приснилось это, маленький! — ехидничает она.

— Может и приснилось, но понравилось, я бы ещё поспал, — отвечаю, плотоядно разглядывая грудь девушки.

Галка внимательно смотрит на меня, о чем-то раздумывая.

— Приходи вечером, лучше с пузырём, — решается, наконец, она. — Часа через полтора, я ребенка спать уложу. И со стороны улицы не заходи.

Я, сделав несколько кругов, еду домой, размышляя, где взять бутылку, ведь время уже позднее и магазин закрыт. На самом деле никаких проблем с приобретением спиртного нет — даёшь алкашу на две бутылки, он тебе одну отдаёт. Толик так делал раньше. А сейчас тоже есть вариант, но он кислый — у отца взять взаймы. А завтра купить и доложить. Но тут проблема — вдруг заметит пропажу или то, что бутылка другая? Там сорта-то разные. Цена сейчас на самую дешевую — пять рублей тридцать копеек. Недавно подняли, года три как. Это я половину состояния своего в дырку спущу. К моему счастью, отец уже спал, а в его заначке в шкафу на кухне (у нас, оказывается, у каждого имеется свой шкафчик) стояли две бутылки — «Пшеничная» и «Московская особая». Последняя дешевле, и я беру её, но попадаюсь бдительной бабке.

— Убьёт, — коротко резюмирует старушка, намекая на буйного отца.

— Завтра верну, — шепчу ей, выходя из кухни.

— Погоди, есть у меня, — отбирает пузырь бабка и через пару минут приносит свою бутылку.

Коньяк! Арарат! Пять звездочек. Смотрю ценник — четырнадцать рублей двенадцать копеек за ноль пять.

— Откуда? И зачем купила? Отец такое не пьёт, за работу тоже таким не платят, — поднимаю глаза на бабулю.

— Не покупала я, очень надо! Подарок на Девятое от однополчан, — улыбается, очевидно, вспомнив что-то приятное, она.

— Не, я не возьму, сама выпьешь, — отказываюсь я и тут же получаю подзатыльник.

— Бери, говорю, не последняя. Не дай бог отец пропажу увидит. Да и не пью я, знаешь же, только на Девятое сто грамм и выпью, — грустнеет старушка.

Я вспоминаю, и точно — не пьёт старуха совсем. А китель её фронтовой парадный в шкафу висит, вот только медалек там немного, как я помню.

— А чего у тебя медалей мало? — задаю вдруг вопрос, вспоминая виденных ранее ветеранов.

— Мало? Орден Отечественной войны второй степени, два ордена Славы, медали «За боевые заслуги», «За отвагу» и «мосинка» — моя старушка наградная. Юбилейные я не ношу.

— Круто, — только и произнёс я.

А память Толика выдала, что бабуля у меня была снайпером.

— Да… за коньяк или две четвёрки, или пятерку чтоб получил! И сам не пей! Много. Ты к Галке идёшь? К ней можно, дитёв не наделаете, негодная она уже, — поразила информированностью бабка.

— Ты прям разведчица, а не снайпер, — ворчу я. — Будет тебе пятёрка, а четверку уже получил по географии сегодня.

— Врешь? — застывает бабуля. — А ну, дневник покажи.

Я аккуратно прячу бутылку в матерчатую авоську и приношу дневник, гордо раскрывая на нужной странице. «Прям как дитя хвастаюсь», — усмехаюсь мысленно своей реакции.

— Не соврал, — удивляется ещё бодрая сухонькая старушка с руками по локоть в фашисткой крови.

— Чего вы тут? — на кухне появляется отец и жадно пьёт чайный гриб из трехлитровой банки.

Есть такой чудо-напиток у нас. Заливаем мы этот гриб — плоскую лепешку вроде медузы, чаем, он и растёт постепенно в банке. Вкусный, на мой взгляд.

— Четверку получил? Поздно за ум взялся, — дышит перегаром батя и тянется к своей полке с бутылками!

Мы с бабкой переглядываемся, и я понимаю — не найдись там двух бутылок водки, быть бы мне битому. Но отец достал плитку шоколада и протянул мне.

— На вот, к чаю тебе, — и, почесав пузо, отправился дрыхнуть.

Я молча киваю бабуле, мол, спасибо что спасла, и, взяв сетку, иду к Галке, хотя прошло не больше часа. А ничего бабуля у меня, я вспоминаю памятью Толяна, что и дом этот её, а батя-вдовец был женат на её дочери, а вот возраст и день её рождения не помню, неинтересно мне было, оказывается. Вроде лет семьдесят, семьдесят пять. Ещё ветеранов много живых.

Подхожу со стороны огорода и через дыру лезу во двор любвеобильной соседки. Та встречает в халате явно на голое привлекательное тело и проводит в дом, на кухню.

— Дочка спит уже, — вполголоса говорит она, доставая из сумки сначала бутылку, а потом шоколадку, и тут же кривится. — Коньяк? Он же клопами пахнет! Шоколадку хорошо, что взял, дочка рада будет. Взрослеешь, что ли? Раньше дочке ничего не приносил, а тут прям молодец! Ладно, пусть будет коньяк, отдам потом кому, у меня есть в заначке «коленвал».

Я малость обалдеваю, помню я этот «коленвал» — до повышения цен самая дешевая водка была, сейчас я давно её не видел. Название такое она получила в народе из-за надписи «ВОДКА» не в одну строчку, буквы «О» и «К» чуть ниже нарисованы, вот и похожая на «коленвал» надпись получилась. И про шоколадку она не угадала, я нам на закусь нёс, с лимоном-то туго сейчас. Но пусть будет дочке, ишь как рада.

— Ты погоди «коленвал», это по спецзаказу для ветеранов и партийных работников, пять звездочек, не пахнет он клопами, зуб даю, — начинаю я вешать лапшу на уши, не желая пить отраву. — Ты на цену глянь.

— Да? И точно, прилично стоит, может и в самом деле неплохой? — удивляется наивная дурочка лет двадцати пяти и сервирует стол нехитрой едой.

А закусь точно к водке — варёная картошка, сало, капуста квашеная, сыр домашний, огурец соленый, видно с прошлогодних запасов, но крепкий на вид. Чёрт, может нахрен этот коньяк, да и не делали откровенной отравы в СССР. Но Галка уже настроилась вкушать напиток партократов. С трудом открываю бутылку и разливаю понемногу для начала.

— Эх, жаль, лимона нет, — неподдельно огорчаюсь я.

— Зачем? — нюхает напиток Галя и морщится.

— Что бы морда после «епли» довольной не казалась, — шучу я, и шутка заходит на ура.

Галка — девка простая, и ей мой казарменный юмор нравится.

— Ой, насмешил, — дрыгает она полноватой ногой, уже оголенной до бедра. — Ты тяпнул уже, что ли? Тихий, скромный, а тут выдал.

— Щас тяпну, да мне чуть-чуть, только для запаха! Дури у меня и так хватает.

Галька смеётся и непринуждённо выпивает коньяк, закусывая кусочком сыра. Я не отстаю. Кладу руку на коленку и тискаю податливое тело. Завершается бутылка коньяка, почти полностью приговорённая стойкой бабой, и мы перемещаемся из кухни в баньку. В доме в спальне спит дочка, и мы стараемся ей не мешать. Секс завершился минуты за две! Мне, опытному, как я считал себя в прошлой жизни, ловеласу неудобно. Дама ведь не удовлетворена. Толику пофиг, но я его заставляю идти на второй круг, а потом и на третий. В конце концов после пятого захода за три часа меня выгоняют домой. Я доволен как слон, да и Галя, отжаренная на пять с плюсом, дружелюбно улыбается на прощание.

Поспал всего часа три, и разбудил меня не петух, а бабуля. Тот пестрый будильник тоже, я думаю, орал, но мне, уставшему от вчерашних любовных утех, это было нипочём. В результате в класс пришёл последним, но не опоздал. Денег, что интересно, батя больше не дал. Это что получается, два рубля на неделю?

Сегодня тоже пять уроков — геометрия, две литературы и два труда последними. Толик обычно с них сбегал, а я решил пойти. На геометрии математичка рассказывала новую тему, а перед этим спрашивала домашку, поставив пяток оценок. На меня она странно поглядывала, но ничего не спросила. На перемене, в закутке с фикусами около кабинета литературы, куда я загасился от разных взглядов, ко мне подошла Фаранова — тоненькая, изящная девочка с русыми волосами и длинными ногами. Лицо красивое, но детской красотой.

— Толя, что ты там за глупости про меня говорил? — требовательно спросила она.

— Ничего и никому не говорил, Петрухе сказал, что ты мне нравишься и всё, — открестился от наезда я, разглядывая ребёнка.

«М-да, поторопился я, гадкий утёнок она пока», — решаю про себя.

— Ты чего? Дурак какой! Не говорил, что мы дружим?

— Петруха, стоп! — поймал я своего несостоявшегося подельника за рукав. — Кому сказал, что Алёнка мне нравится? Я только тебе говорил.

— Да отвали ты, никому не говорил, — попытался, крутанувшись, вырваться тот из моего захвата.

Пришлось стукнуть его слегка в печень, от чего одноклассник присел и стал хватать ртом воздух как рыба, вытащенная из воды.

— Чего ты? — возмутился Петр после того как отдышался и добавил мстительно: — Каркатову сказал.

— И мне он сказал, — подтвердила Аленка. — Только разных гадких подробностей добавил.

Тут я увидел плечистую фигуру Каркатова, идущего на урок литературы.

— Серёга, иди-ка сюда, — кричу ему, держа за рукав своего кореша.

— Ты прибурел, Толян? — спросил здоровяк, подходя и нависая надо мной.

Его я тоже тычу в печень. А вот нечего прижиматься вплотную. Тот пытается что-то сказать, но я сбиваю его с ног простой подсечкой и бью двоечку в челюсть.

— Сука, урою! — размазывая кровь с разбитой губы, пытается встать Каркатов.

— Ой, боюсь! Ты сплетни про меня с Аленкой распускаешь? — насмешливо смотрю на его попытки очухаться.

— Да ты не поня… — попытался достать меня прямым ударом Серега.

— Да всё я понял, а ты нет, — легко ухожу уворотом головы от удара и на развороте бью апперкот. — Вопрос тот же!

— Этот сказал, что у вас шуры-муры, — сдаётся Каркатов, кивая на испуганного Петра. — Тебе всё равно после школы не жить!

— Толя, я ничего такого не говорил! — лепечет Складнев.

— Анатолий, прекращай! Из школы вылетишь! — возмущается ошарашенная Фаранова. — Пусть что хотят говорят!

— Считайте, я вас обоих предупредил! — хватаю портфель и иду в класс.

— Я вас тоже предупредила! — тычет пальчиком Алёнка, и я вспоминаю, что у неё четыре старших брата и один на год младше. Все здоровенные кабаны.

— Ты чего такой нервный? — спросил у меня Кондрат, уже когда началась литература.

— С Каркатовым сцепился, распускал слухи про меня, — шепнул я в ответ.

— Если чё, мы с Похабом впряжемся, — пообещал сосед по парте, и я с удивлением вспомнил, что у меня есть и друзья — Кондрат да Похаб.

Похаб был из «б» класса, но мы дружили. Он такой же двоечник, как я и Кондрат. Похаб — это фамилия и кличка одновременно, вернее, фамилия Похабов. Всё это выдала память Толика в один момент. Начался урок, и учительница стала рассказывать про Белинского и Герцена. Ни тот, ни другой ни в моей памяти, ни в Толяновской, не отложился. В результате заслуженная двойка. Не смог ответить, почему он опасный вольнодумец и чем опасен для общества. Хорошо хоть понял из контекста, что это про Герцена речь, но не спасло.

На перемене вижу, как ушибленный соперник что-то втирает двум Олегам — друзьям-борцам. Оба к моменту окончания школы были перворазрядниками, сейчас, конечно, они пожиже уровнем, но и я не готов полностью физически. Могут навалять нам.

— Толян, привет! — радостно орёт толстоватый Похаб. — Вчера я в школе не был, ты, говорят, математичку укрощал?

— А сегодня морду разбил Каркатову, — под нос себе буркнул Кондрат.

— Да, ладно! А чего он на тебя полез? — видно в голове Похаба бить здорового Каркатова было верхом безрассудства.

— Что случилось между вами с Серегой? — подошел с тем же вопроом ко мне один из Олегов.

— Всякую чушь говорил про меня и Фаранову. Я Складневу сказал, что мне Аленка нравится, он чего-то сказал Серёге, тот переврал… да ещё и в глаза Фарановой… Пришлось Каркатову челюсть пощупать.

— Так, даже если ты прав, надо это делать не в школе, да и тут… твои слова против его…, — начал разборки Олег.

— Не согласен. Если спросить у Петра, то он скажет, что ничего от меня такого про Аленку не слышал и не говорил, — прервал его я.

— Логично, — веско сказал борец. — Спрошу у Петра, а так претензий нет, но Серёга сегодня хочет после школы с тобой разобраться.

— Мы сами с ним разберёмся, — произнес молчаливый Кондрат.

— Ну, окей! Погнали на урок. Или ты как всегда свалишь? — спросил Олег у меня.

— Схожу, гляну что там и как.

На уроке мы на деревообрабатывающих станках делали шахматные фигурки. Хоть и под присмотром, но я поразился, как учитель не боится, что мы тут покалечимся? Я получил трояк, хотя, если не на пять, то на четыре уж точно свою работу выполнил. Скорее всего сухонький, выпивающий трудовик по кличке Сусана, затаил зло на меня за постоянные пропуски занятий.

В ко мне подошла Алёнка и спросила:

— А я тебе правда нравлюсь?

— Зуб даю, — попытался я протиснуться между ней и стеной, ведь у входа школы меня уже ждали мои два друга.

— Я у Петьки спросила, он сказал, что Серега сочинил всё. Ты извини за то, что плохо подумала про тебя.

— Извини? Да меня сейчас из-за тебя бить будут! С тебя поцелуй! В щёчку! — притворно возмутился я.

Алёнка вспыхнула, обернулась и, странно посмотрев на меня, скрылась с глаз почти бегом.

Выхожу во двор. Кондрат — долговязый тормоз по жизни, но резкий в драке. Похаб неплохой борец, за счёт массы может уронить любого и там уже замесить. Я, несмотря на реноме двоечника, дрался раза три до этого. Один раз в классе пятом и два — в начале восьмого. Ходил Толик и немного на бокс, к местному тренеру-алкашу, но не понравилась дисциплина и вскоре бросил. Но это Толик, а его подселенец в виде меня, имел опыт драк солидный. Да и первые разряды по боксу и борьбе не с неба упали. Сила у меня сегодняшнего есть, реакция вроде тоже, а вот с техникой могут быть проблемы. Но как показал опыт стычки с Серёгой, эти проблемы решаемы.

— Чё, где этот клоун? — спросил у ребят, выйдя на улицу.

— Порешали, будете драться один на один, — удивил меня Кондрат. — Никто по-серьезному за него не впрягается.

Я вспоминаю. Да, друзья по Афгану у Каркатова появились уже после армии, а в школе он особо не общался ни с кем, но и не ссорился. С ним тем более никто не решался драться — тушка размером со шкаф, накачанные банки бицепсов, которыми он хвалился, нося майки без рукавов.

— Дык, дрались же уже в школе, — удивился я.

— Говорит, мол, не готов был, — пояснил Похаб.

За школой у нас разбит парк с яблонями, по причине весны ещё полуголый, но листья деревьев упорно лезут к солнцу и уже прикрывают немного нас от взглядов из школьных окон.

Серега, два Олега и сюрприз — Мадрид, наш местный негр, тоже здоровый парень из параллельного класса. Не негр, а мулат, как я сейчас понимаю. Странно, Каркатов дрался с ним в начале года, когда мы решили схлестнуться класс на класс, а тут он в его команде.

— Чё? Какие правила? — скучным тоном уточнил, подходя к их компашке и пожимая руку Мадриду, я, кстати, реально забыл, как его зовут.

— Руками, ногами, но без оружия и кастетов. По яйцам не бить. Лежачего не бить, — уточнил Олег Горин, тот, что сказал, что не впишется за Каркатова.

— А чё, свинчатку можно? — заметил я припухлость кулака Каркатова. — Руку разожми.

Серега сунул руку в карман и видимо выложил слиток свинца, который взял для утяжеления удара. И тут же вынул.

— На, смотри, нет ничего. Погнали, — крикнул он, кидаясь на меня одним быстрым броском!

Так делать, вроде, и можно, но западло, и если бы я не был готов, то мой противник сантиметров на пятнадцать выше мог бы меня и зашибить, сила-то есть у него. Кулак просвистел рядом с ухом, почти задев его, я пытался сделать нырок под руку на полусогнутых ногах, но вышло плохо — тело не готово к таким танцам пока. Ронять нет смысла — не добиваем же. Встанет, отряхнётся и опять кинется, а попадать под его удар не хочу. С трудом выпрямляюсь после полуприседа и встречаю соперника прямым в челюсть. Этого хватило. Каркатова повело, он сел на задницу и замычал от боли.

— Сидящего добивать можно? — спросил я, понтуясь перед обществом.

— Да ему хватит, — уверенно говорит второй Олег по фамилии Шпитин.

— Тогда закончили, — решаю закруглить я драку.

— А меня так можешь? — неожиданно спросил Мадрид, поворачиваясь и толкая слегка меня в грудь.

— А смысл? Чего нам с тобой делить? — натурально удивился я.

— Борзый ты, я смотрю, но бьёшь неплохо, хочу силы наши сравнить. Соревнование такое, — туманно пояснил Мадрид.

— Ничё не попутал? У нас разные весовые категории для соревнования, разве мне дрын какой взять, чтобы шансы сравнять? — сделал вид, что задумался.

— Ха-ха, — посмеялся Мадрид, и видно, что моё признание в том, что шансов у него больше, ему польстило. — Замяли, так дурканул что-то.

— Мадрид, а давай со мной? — засопел Кондрат, уже заведённый.

— Тихо! Расходимся краями, решили же. Серёга, ты как, живой? — перевёл стрелки я.

— Живой, но башка кружится, — признался поверженный боец. — Как бы сотряса не было.

— Давай тебя до дома дотараним? Мадрид, ты рядом живешь вроде. Заберёшь?

— Да придётся. Ничего ты его приголубил, — озадачился мулат.

Дома бабка первым делом попросила мой дневник и, увидев двойку с тройкой, как-то даже облегченно вздохнула.

«Ладно, я вам ещё покажу», — обиделся почему-то я.

Вечер прошёл тихо, по семейному. Отец был конкретно пьяный и сразу уснул, а мы с бабкой спокойно телик посмотрели, его не разбудив. Аж целых два канала показывает телевизор, и неплохо — не рябит и цвета не сбились. Перед сном я пытаюсь вспомнить всё, что мог — маньяков, клады, песни. Всё, чем занимались попаданцы в книгах. Итог. Из маньяков один Спесивцев. Убью суку, что бы мне это ни стоило, а заодно и всю его родню, а можно и соседей. Клады? Ничего конкретного. Помню, нашли где-то кучу посуды и всё. Песни? Ну, вспомнил… Шнура, «Сектора газа» и «Пневмослона» несколько штук, а вот попсу — нет. Высоцкого, по понятным причинам, отметаю, а там я помнил многое. Почитал и учебник истории, ища отличия в моем мире и в этом. Всё, что помнил, совпадало.

Утром по старой схеме — гребаный петух, школа, стакан молока, математика.

— Анатолий Штыба — пять, — зачитывает оценки за контрольную математичка.

Класс изумлённо зашумел. Это получается, Кондрат никому не говорил, что я всё решил? Удивил. Кроме меня были ещё пятерки, но все смотрели на нас с Кондратом. Тот получил четверку! Он списал одну задачку у соседки спереди и две я ему решил. Потом меня вызвали к доске, и я себя почувствовал Сыроежкиным из фильма «Приключения Электроника». Или самим Электроником. Мои знания были гораздо выше, чем у поселковой училки, и я легко получил ещё одну пятерку. На перемене меня окружили пацаны и спрашивали, спрашивали, спрашивали. Что говорили? Ну, примерно так: — «Скажите, Анатолий Валерьевич, как вы смогли получить такие высокие оценки?» «Мать, мать, мать», — привычно отзывалось эхо от их вопросов в гулких школьных коридорах.

Потом опять черчение, где я получил четверку за нарисованный на прошлом уроке шар. Потом… потом пение. Меня пытались и там привлечь, но петь я не умел. Зато Похаб и Кондрат стали пытать про мой день рождения. Я им, оказывается, обещал бухло. Ладно, решим этот вопрос, есть ещё времени немного.

Дома оказался неожиданно трезвый и злой отец. У них в цеху сгорела подстанция, и в темноте работать он не смог. Сорвался и калым.

— Дневник давай! — изумил меня он.

Он просил его раз в год, как выдала мне память Толика.

— Сегодня две пятерки и одна четвёрка, — не упустил возможность подколоть его я.

— Что… чты? — хриплым голосом спросил батя, разглядывая оценки.

Несвязно, но понятно — батька в ахуе.

— Пап, я после восьмого в техан хочу идти, — решил ковать железо пока горячо я.

— Это ты чего… списал? Да нет, аж две штуки…, — бормотал отец, разглядывая обе пятёрки.

— Пап, подмогнёшь деньгами на поступление? — не отставал я, включив ребёнка.

— Что? Деньги есть. Я хотел тебя к нам в цех… барана ты неплохо забил тогда, — предложил он.

И точно! Я сам недавно забил барана. Ну как сам? Отец подсказал, конечно, но ошибок я не сделал. Сам подвесил его за задние ноги, сам одним движением перерезал горло, далее специальным ножом для разделки стянул с барана шкуру и вынул внутренние органы. Потом разделал на части. Классно вышло.

— Попробую получить средне-специальное, — возразил я.

— Ладно, экзамены сдай для начала, я задолбался твоему директору мясо таскать, — резюмировал он. — Что за техан? Когда экзамены?

Я, достав важно бумажку из библиотеки, показал и рассказал всё.

— По сотке можем с бабулей давать тебе в месяц. Иди, учись,… и это… мопед твой возьму? Надо по делам прошвырнуться, — попросил он.

По сотке⁈ Да ну нах! Ну, батя! Да и бабуля у меня мировая. С этими мыслями я весь вечер драил домик. Оттер даже чайник, который оказался голубого, а не серого цвета! Отец мог купить и машину, но вот не было прав и желания их получать у него. Я, кстати, в прошлой жизни тоже не водил автомобиль, ещё я не умел плавать, плавать не умел и Толик. Отец приехал через пару часов уже бухой и с поцарапанным мопедом. Да что ж это такое⁈ Но возникать против бати сейчас не в моих интересах.

В школе на неделе больше ничего интересного не случилось, разве что в пятницу меня опять вызвал к себе директор и пытался склонить к учёбе в девятом классе. Не хочется, наверное, ему терять халявный кусок мяса от отца. В субботу мы не учились, и бабка легко запрягла меня копать огород. Я каждый день приводил своё тело в норму, вернее, пытался привести рефлексы тела Толика к моим прошлым спортивным успехам. Разминка, растяжка, силовые упражнения. Получалось пока плохо, но я знал, пара недель — и я буду в форме.

Вечером, после дойки, решил сходить погулять и был заловлен в переулке любвеобильной соседкой. Никого в тупичке не было, и Галина не боялась огласки.

— Толя, ты куда пропал? — несколько нараспев спросила девица.

— Учёба, корова, да и огород копать надо, сегодня вот теплицу делал, — честно ответил я.

— Ой, мне тоже нужно огород копать! Поможешь? — якобы вспомнила Галина.

Нет, ну нормально, да⁈ Разок перепихнулись, и уже должен? Хотя… баба она справная, и точно даст, если буду понастойчивей.

— Давай на завтра забьёмся. Баньку мне за работу соорудишь? — согласился я.

— Ну, ты жук, конечно. Баньку. А может, чего ещё? — хохотнула Галка и добавила: — Будет и банька и, если постараешься, кое-что ещё. Приходи к обеду.

— А что ещё? — решил подколоть её я.

— Узнаешь. Ладно, я пойду, а ты не сразу за мной выходи. Чего ты вообще сюда поперся? — на прощанье бросила Галина вопрос.

Чего поперся? Да вспомнил я кое-что. Тупик заканчивался забором автобазы, я в своём детстве там частенько бывал, заходил только с другой стороны. Что делал? Да, хулиганил. То в машину кому залезу, если она открыта, то бензин солью. Делали мы с пацанами бутылки зажигательные. Наливали туда бензин, затыкали тряпкой и, поджигая, бросали в кирпичную стену, изображая из себя героев-панфиловцев. Однажды я так горел даже — плохо заткнул бутылку, тряпка при броске вылетела из бутылки, и часть бензина попала мне на голову. Вспыхнул как факел, но был не один, и меня быстро потушили, накинув что-то на голову. Брови обгорели, ресницы тоже, волосы стали кучерявые, ну и ухо подкоптилось. Вообще, вспоминая своё детство, я понимаю, что выжил чудом. Я тонул в реке, так и не научившись плавать, еле выплыл на спине под водой, прыгал с третьего этажа строящегося дома, серьёзно повредив ногу, после чего, помню, даже заново учился ходить, так сильно зашибся. Это только часть неприятностей, которые со мной происходили. Для советского деревенского ребенка — это обычное дело. Я уже не говорю про самопалы, бросание патронов в костёр, карбида в воду и прочие опасные дела. Это в наше время за детьми следят, а при СССР мы росли как трава.

Так вот, на этой автобазе был заброшенный домик связистов, и я вспомнил, что следующим летом водилы там найдут ящик коньяка. Как раз после моего девятого класса. Что за коньяк, я не знал, ведь слышал краем уха и сильно не вникал в подробности. А мужики были взбудоражены этим известием и только об этом и говорили. Да и бабы тоже. Где-то в магазине я это и услышал, стоя в очереди. И вот пока не стемнело, решил навестить тупичок, тем более, тропка туда была протоптана ленивыми сотрудниками автобазы. И дыра в заборе, как водится, имелась. Залез, иду к заброшенному домику в углу автобазы. Небольшой, одноэтажный кирпичный дом из двух смежных комнат, идущих одна за другой. Света там не было, но пустые окна давали его достаточно. В этой части автобазы устроили свалку — валялись тысячи сгоревших лампочек и куча прочего хлама. С трудом открываю покосившуюся дверь и захожу. Сразу находка! Целый ящик телефонов, всё новьё, но без дисков. Кому такие нужны? Вот же советская бесхозяйственность! Бросили целый ящик телефонов. В помещениях куча хлама, столы, верстак, неизвестно для каких целей нужный связистам. Всё старое, разломанное, на полу куча бумаг. Поднимаю пару листов — ничего особенного, инструкция чего-то к чему-то. Не за этим пришёл. Бегло оглядевшись, недоумеваю — где искомый ящик может быть? Всё на виду, подвала нет, чердака тоже. Стоп! А чердак-то есть! Невысокий, в метр высотой, зато есть. И как туда залезть? Я взрослый поискал бы лестницу, подтащил бы перевернутый стол или ещё как. А Толик решил вопрос моментально — залез на дверь и оттуда уже на карачках взобрался на чердачок. Вижу несколько пачек газет, кажется «Советский спорт». Выписывал кто, что ли? Ползу дальше по грязному полу. «Бабка по шее даст за грязную одежду», — мелькает мысль. А вот и ящик! Пыльный, некрасивый, но с бутылками! Беру одну, читаю. Коньяк «Ани», сорок два градуса, год выпуска — одна тысяча девятьсот восьмидесятый, емкость — ноль семьдесят пять литра, сахар — полтора процента. Выдержка пять-шесть лет получается? Так пять или шесть? Армянский коньячный завод. Неплохо! Как же он попал сюда? Не буду ломать голову, надо выносить понемногу. С собой у меня сумка-сетка — в просторечье авоська. Большая, крепкая, я в ней арбузы носил килограмм по двадцать зараз. Нагружаю продуктом сетку, беру половину имеющихся бутылок, и осторожно спускаю на землю. Бутылки задорно торчат из сетки, и всем видно, что я несу, но темнеет, и я надеюсь проскользнуть незамеченным. Захожу к себе в огород с черного хода и прячу находку в сарайчик. Он стоит на краю участка, и, кроме меня, там никто не бывает. А я там устраивал себе логово иногда, прячась от отца. Ныкаю находку среди хлама. Вот и есть выпивка на днюху! Да и Галка не откажется выпить, я думаю. Надо только ребенку её чего-нибудь взять сладкое. Эх, спаиваю молодую мамашу, но мне не стыдно — не я такой, а жизнь такая. Да она и без меня сопьётся, если замуж не выйдет в ближайшее время. Хотя бы за своего райкомовского. Симпатичная же баба! Дура, конечно, и на передок слаба.

Утро начинается с крика петуха. Серьезно обдумываю, как бы лишить того головы. Пять утра! Ну, полшестого максимум. Хорошо ещё, когда в школу к восьми, а в выходной зачем рано вставать? Вчера я решил провести эксперимент и закрыл живой будильник в темном чуланчике, я думал, он на солнце реагирует. Ан нет! Орёт по своим внутренним часам. Ворочаюсь, решая ещё поспать, но тут приходят за коровой и окончательно меня будят. Бабуля громыхает посудой на кухне, что-то делая с утренним молоком. Бате петух нисколько не мешает, да и с чего бы? Залил вчера в себя литр водки и спит спокойно.

Иду на огород и заканчиваю перекапывать грядку под огурцы в теплице. Потом досаживаю картошку, благо осталось немного земли, и часам к девяти я уже свободен. Беру в заначке деньги и иду в магазин. Надо сказать первый раз в этом теле.

Напротив моего дома находится одноэтажное здание хлебного магазина. Вернее, это даже не магазин, а пекарня с магазином в торце. Там, кроме хлеба, могут и торт сделать. Я вчера заказал бисквитный, вот сейчас заберу. Дешевле было пирожных взять, но это дело обыденное. А торт есть торт! Затем иду в другой магазин на соседней улице. Там, помимо продуктов, и промтовары продавались, и сейчас мне в глаза сразу бросились коробки с кубинскими сигарами. Хоть и не курил, а сразу захотел купить. Но сдерживаю позывы и покупаю мармеладки. С выбором конфет в магазине тоскливо. Выхожу на улицу, солнышко уже начинает пригревать. Поднимаю голову и смотрю на небо. Вдруг слышу скрип тормозов и удар. Оборачиваюсь и понимаю, что жив чудом остался. За моей спиной машина врезалась в столб, который меня и прикрыл. От удара машину развернуло на триста шестьдесят градусов. Машина серьёзная по нашим, совковским, меркам — «Волга». Вижу сквозь помятую дверь с осыпавшимся стеклом водителя, лежащего головой на руле — без сознания, похоже, мужик. Машина дымится и парит, дверь от веса водителя открывается, и тот падает на землю. Дядька лет сорока, в пиджаке, из головы хлещет кровь. Из магазина выбегает продавщица и начинает кричать что-то неразборчиво, рядом невысокий дедок с палкой вместо клюки — он видел всю сцену сначала. Подбегаю к водителю, крича продавщице, чтобы та вызвала скорую. Она забегает в магазин, а я недоумеваю — телефона там точно нет. Через секунду тетка, хотя какая она тетка — девка лет двадцати пяти-тридцати, закрывает дверь и куда-то быстро бежит, только с русой головы падает ситцевый платок. Она за ключом бегала в магазин, коза. Машина гореть вроде не собирается, лишь дымится, значит, займусь пострадавшим. Как оказывать первую помощь, я знал, ведь по тайге мне в свое время приходилось побродить. С помощью дедка укладываю пострадавшего на спину в положение полуоборота, для чего под одну из сторон туловища подкладываю валик из пиджака деда. Голову повернул в левую сторону и проверил нет ли рвотных масс во рту. Вроде всё. Хотя вот ещё и платок пригодился, стягиваю рану на голове им. Кровь сочиться не перестала, хотя, я надеюсь, её стало поменьше теряться.

Пока занимался травмированным, пока приехала скорая, пока меня опросил усатый мент, прошёл час. Оглядываю себя — весь в крови, слава богу, не своей. Торт превратился в смятый кусок, и его уже попробовала деревенская собака. Бреду домой с чудом выжившим мармеладом в бумажном пакете. Дома бабуля выпытала из меня все подробности. Переодевшись, пошёл за коньяком. Вышел опять через ход со стороны огорода с одной бутылкой в сетке, завернутой ради конспирации в газету. Надо заделать дырку — летом, я помню, будут лазить наркоманы и резать бутоны мака. А пирожки с маком мои самые любимые. Это я сейчас понимаю, для чего они портили наш мак, а тогда мы все недоумевали — кому надо-то?

У Галки меня поджидала птица под названием «обломинго». К ней приехал хахаль, и тоже с той же целью что и я — перекопать огород. Я увидел его и не стал заходить с огорода, а постучал с улицы, вернее, камушек бросил. Галка вышла через минуту и видно, что была на измене, боялась спалиться.

— Слушай, сегодня всё отменяем, приехал мой мужчина, сам всё вскопает, — быстро сказала она, оглядывая улицу на предмет любопытных глаз.

— Я понял, пойду тогда, — постарался нейтрально сказать я и подумал про себя «сам всё вскопает и сам трахнет».

— Что это у тебя? Конфетки? Вино? Это мне? Спасибо! — Галка чуть не вырвала из рук кулёк конфет и сетку с коньяком, завернутым в газету.

— Ага, угощайся, — уныло сказал я и поплелся домой.

Не жалко мне коньяка, но я уже настроился, так сказать, потрудиться. А дома меня ждал мент, которого бабка угощала чаем. Наш участковый, с которым я знаком был хорошо по причине живости своего характера. Что он мне опять предъявит? Что я залез на автобазу? Или драку?

— А вот и наш герой! — оскалился нечищеными зубами мент. — Спас человека! Оказал первую помощь, да ещё так грамотно! Если бы на бок его не положил, мог и захлебнутся рвотой пострадавший. И голову перевязал, потери крови уменьшил. Так врач сказал со скорой. Ну и вообще молодец, что не растерялся.

— Там дедушка ещё помогал, — попытался отмазаться я.

— Его тоже отметим, но он сказал — ты руководил. А знаешь, кому ты помог? — спросил участковый.

— Нет, откуда мне знать? У меня знакомых на «Волгах» нет.

— Самому заведующему отделом Ростовского обкома КПСС!

— Ох ты! И чего он у нас в поселке забыл?

— На ГРЭС вчера приезжал для награждения трудящихся, а сегодня решил заехать по делам в наш поселок. Сильно уставший был, вот и не справился с управлением, — сказал участковый и пристально посмотрел мне в глаза — не стану ли говорить, что несло от пострадавшего алкоголем?

— Я так и понял, что устал, да и дороги там плохие, в том месте асфальт старый, разбитый, вот и попал из-за дорожных условий в аварию, — предложил я ещё одну версию случившегося.

— Точно, а ведь асфальт и вправду разбит! Ты молодец — глазастый! Всем так и говори! — сурово сказал мент и, надев фуражку, ушел.

— Ты же сказал, что пьяный он был? — спросила бабуля.

— Ошибся! От дедка это пахло перегаром, а мужик тот трезвый был, — сказал я и подмигнул бабуле.

— Ну, ты лиса, — то ли похвалила, то ли отругала бабуля.

Вечером я ещё раз сходил на базу за остатками коньяка, которые спрятал там же в сарайке. Немного прогулялся и уже собирался делать уроки, как опять появились гости. На этот раз нас посетили два мужика из комитета комсомола и правления колхоза. Кроме бабки, был ещё и краснорожий батя, и настроение у всех было приподнятое.

— А вот и сынок! — обрадованно произнес отец своим собутыльникам и собеседникам. — Ты, говорят, молодец, человеку помог! Весь в меня! Не зря я тебе мопед купил.

Я скромно промолчал о том, что он сам на этом мопеде и катается, и уже его частично разбил.

— Да что мопед⁈ Толя, у нас есть секция мотокросса, и там имеется спортивный мотоцикл «Чезет». Хочешь на таком поездить? — спросил парень-комсомолец.

— И правда! Мы недавно же закупили для нашей секции мотокросса шесть мопедов спортивных, — поддержал колхозник.

И на меня вдруг нахлынули воспоминания. Мои, а не Толика Штыбы. Я занимался, кроме борьбы и бокса, ещё и мотокроссом. У нас была своя трасса, свой тренер и ездили мы именно на этих спортивных мотоциклах. Конечно, я хочу!

— Да с радостью! Я собираюсь уезжать, правда, в августе. Буду учиться в техникуме, а так я бы позанимался, у нас и трасса недалеко за железнодорожным мостом.

— А в девятый нет желания пойти? — спросил мужик постарше — коммунист из колхоза.

Я понял, что у меня открылось окно возможностей — могу идти в девятый, который, вне всяких сомнений, закончу, да и вообще, башка варит, я сейчас могу сразу и в вуз поступить. С такой поддержкой в школе всё ровно будет, но с батей жить не хочу. Тот ещё кайф.

— Хватит у папы с бабушкой на шее сидеть, а высшее образование могу и после техникума получить! — отвечаю твердо.

— Молодец! Что сказать⁈ Виктор Семенович велел тебя благодарить, он тебя позже вызовет, — сообщил коммунист.

— А я завтра в школу зайду, тебя проведаю, — добавил комсомол.

Когда гости ушли, батя меня ещё раз похвалил. Оказывается, гости пришли не с пустыми руками, а с доносом на отца, анонимным, но порвали бумажку на его глазах. Может, поэтому отец утром дал мне не два рубля на неделю, а пятерку. Кутим!

В школе первым уроком опять была литература. Я почитал, конечно, кое-что по теме, но получил заслуженный двояк. Ну, не помню я, кто там из классиков про что писал, хотя и произведения читал, и сочинения писал в своё время. На физре сдача нормативов прошла на отлично. Правда, девочки так косились на моё старое трико, что опять стало стыдно. Хорошо хоть физра последняя в году. А с одеждой надо что-то решать! На большой переменке вместо обеда пришлось идти к директору. Вызвали. Я было начал вспоминать свои проступки, но ничего, кроме драки, не вспомнил, а там я прикрыт надежно — не принято у нас стучать. Зайдя в кабинет, увидел завуча по воспитательной работе, нашего классного руководителя — учителя истории и комсорга школы — конопатую девицу из десятого класса. Сразу стало спокойно на душе.

— Толя пришёл, — улыбчиво пробасил директор, — сейчас нам он всё и расскажет.

— Что рассказать, Николай Николаевич? — прикинулся валенком я.

— Как человека спасал. Вот не ожидал от тебя, — уточнил директор.

— Ну, зря вы не ожидали. Я вижу, всё у вас в школе отлично и по воспитательной работе, и на комсомольской ниве, и с классным руководством, раз не самый успевающий школьник совершил такой геройский поступок, — мягко поправил директора комсомолец из района. — Но ты всё равно расскажи, Анатолий, пусть послушают.

— Пошёл я в магазин за конфетами, — конопатая при этих словах хихикнула. — А на дороге, прямо посередине, котенок сидит, маленький такой, промокший, дрожит от холода.

— Погоди, так ты котёнка спас? — перебивает, не дослушав, директор.

— Нет, просто по дороге машина ехала, она котёнка давить не стала, а решила объехать, а там на обочине очень некачественный асфальт лежит, уже лет десять не меняли, ну и ямка там, незаметная, но коварная. В неё и попала машина, а затем в столб врезалась. Я водителю и голову перевязал, и на бок положил, чтобы рвотой не захлебнулся. Вот и всё.

— А как ты узнал о действиях при черепно-мозговой травме? На НВП проходили? Хотя у вас нет его пока, только с девятого, — размышляла наивная завуч.

— Дедушка подсказал, он бы и сам справился, но он выпил немного. Там несложно было, хорошо хоть машина не загорелась, — добавил я.

— Вот видите, какие у вас ученики? Рискуя жизнью, ведь машина-то и вправду взорваться могла, спас человека, — радовался комсомолец. — Зина, характеристику напиши на Анатолия.

Зина. Хм, я уж и не помню, когда такие имена в моде были, а тут вот она — Зина.

— В общем, от лица районной администрации объявляю тебе благодарность! Письмо вручите ему торжественно. Ну, раз в девятый класс ты не хочешь, не буду уговаривать, у нас любой труд почётен!

— Да у него и тройки-то с натягом выходят, — влезла было не разобравшись, политически близорукая историчка, но её оборвал уже сам Николай Николаевич суровым покашливанием.

А неплохо вышло. Правда, комсомолец пытал меня про котенка — чего он мокрый был? Пришлось сознаться — мол, художественный замысел такой, котенка я выдумал.

— Котенка не надо, просто плохая дорога, — подумав, решил комсорг.

После быстрого обеда, пришлось бежать на двойной урок по русскому языку. Хоть и бежал, а всё же опоздал, но меня ругать не стали, лишь махнули рукой на моё место. Если два экзамена — математику устно и письменно, где была, в основном, геометрия, я сдам легко, то вот с русским языком возникала проблемка. Мало того, что в моей речи то и дело проскакивали англицизмы, так я ещё и правил русского языка не знал. Хорошо, хоть сочинение не сдаём. В это время с экзаменами не было таких проблем, как во времена ЕГЭ. Учитель вполне мог повлиять на оценку — хорошистам и отличникам двойки не ставили, берегли дневник и аттестат. Я сам в прошлом теле сдавал физику в режиме монолога, обе учительницы ни капли не сомневались, что я всё знаю по билету и болтали между собой. Я серединку ответа выкинул, никто и не заметил. Или другой пример — мой приятель, завзятый троечник, получил четверку по сочинению за взятку. Батя-водила зашел к соседке учительнице и дал той четвертак — хватило на четвёрку сыну. А у нас ЕГЭ ругают! Сейчас некоторые экзамены сплошная профанация, зачастую. В общем, получить нормальную оценку по русскому реально, а уж если директор впряжется, то дело в шляпе. Но сачковать неудобно, и я включаюсь в работу на уроке. Тема урока — «бессоюзные сложные предложения» — редкая муть, ничего не понял даже с мышлением взрослого человека.

— Бессоюзное сложное предложение — это сложное предложение, части которого соединяются интонационно, без помощи союзов и союзных слов. Бессоюзные сложные предложения часто встречаются в сказках, в художественной и разговорной речи, в пословицах и поговорках, — вещала учительница, а я пытался расшифровать то, что она говорила.

Когда пошли примеры, стало немного понятнее, и я в конце урока на вопрос училки даже ответил правильно, приведя пример этой гадости:

«Жить захочешь — не так раскорячишься».

— Гм, всё верно, но уж очень просторечиво, впрочем, ставлю тебе четыре за работу на уроке! — порадовала не любившая до этого меня тетка. — Жалко до конца года немного занятий осталось, а то мог бы оценку в четверти поправить.

После школы решил сделать ревизию своей одежды и обуви. Всё оказалось ещё хуже, чем я предполагал. Зимней нормальной совсем не было, из осенней было пальто в плохом состоянии, имелись также пара брюк, пяток рубашек, две растянутые майки и такое же растянутое трико, в котором я ходил на физкультуру. Единственной новой ещё вещью был костюм — совок, конечно, зато неношеный… А и того нет — мал уже. Зараза, расту я! Печалька. Надо всё покупать, ну или ходить как чмо.

— Ба! А мне костюм мал уже, — решил озадачить взрослого человека своей проблемой.

— Да зачем он тебе? Ты и не носил его, а в цеху забойном и не походишь в костюмах, — привела свои доводы бабушка.

— Я же говорил, что учиться в техникуме буду, в августе уже поступлю. А ещё мне грамоту от комитета комсомола вручать будут, тоже нужен костюм.

— В техникум ещё надо поступить, а у тебя задача — на второй год не остаться, — напомнила мне очевидный факт старушка. — Деньги есть, а вот костюм нормальный поискать надо, только в городе и купить можно в универмаге, в нашем нет. А когда туда тебе ехать?

Машу рукой на неверящую в меня родственницу и иду кататься на мопеде, пока корову не привели. С одеждой и правда в поселке напряг. Фарцу поискать? Так нет их у нас, да и деньги нужны для этого.

Незаметно для себя добрался до местной речки, даже не речки, а большого ручья обычно, но сейчас она ещё речка — летом помелеет. Оглядываюсь и вижу на пригорке полянку, там мы частенько зависали с моими корешами Кондратом и Похабом. А не сделать ли мне сейшен? Так! Не сейшен, а тусовка! По губам себя! Позвать девочек, шашлычки приготовить. Повод есть, выпивка — тоже, для кого-то может и крепкая, а девочки разбавят, если захотят. Еду домой доить корову, а вечером решаюсь поговорить с отцом.

— Батя, ты мяса можешь достать? Я хочу себе на день рожденья шашлыков нажарить? — обращаюсь я к несильно датому отцу.

— В холодильнике килограмм пять свинины, можешь взять. Хватит?

— Должно, я ещё не знаю, сколько людей будет. Спасибо, я тогда в субботу с ребятами на речке отпраздную.

— Мопед не бери, разобьешься по пьяной лавочке. Да не делай возмущенные глаза, знаю — бухать будете, сам такой был. Хотя, стой! Шашлык мне Тофик сделает на работе, а ты разогреешь его на костре. Скажи только сколько надо, и это… водку не пей, налижешься за пять минут и никакого удовольствия. Пиво тебе сам возьму, — дал указания отец.

Нормальный же человек, когда руки не распускает! Так-с, кого позвать, кроме корешей Кондрата и Похаба? Вспоминаю свою прошлую жизнь. Из девочек надо брать тех, кто попойку не сдаст, желательно и тех, кто потом даст, но это уж совсем анреал. Девочки ко мне могут и не пойти. Из парней — обоих Олегов, Жукова Игоря и Колянченко Саню, я с ним уже после школы сдружился, отличный мужик оказался там, в будущем. И спортсмен был не из последних, кикбоксёр, он и сейчас уже неплохо дерется, правда, в весе мухи. Каркатова тоже можно взять, но боюсь по свежей памяти сцепимся с ним по пьяни, а не хотелось бы драку учинять. Это же не свадьба, драка тут не обязательна. Эх, где мои шестнадцать лет? Да вот они — в субботу будут! Надо только занять ребят чем-то, кроме бухла. В «крокодила» поиграть, например, или «мафию»?

На следующий день решаю поговорить о днюхе с друзьями. Парни ожидаемо соглашаются и задают законный вопрос о выпивке и девочках.

— Шашлык будет и пиво, батя обещал подогнать, ну и конина есть неплохая, армянская, а девочек пока не звал, — отвечаю по пунктам.

— Конина? — удивляется темный и непьющий спортсмен Колянченко.

— Коньяк армянский, — поясняю для него.

— С девочками давай я поговорю, — предлагает Горин.

— Я сам. Хочу позвать Фаранову, Архарову, Бочкину, Кузякину, Томнину.

— Ничего ты размахнулся! Не пойдет никто, ну, кроме Бочкиной, её вряд ли куда позовут ещё, — сомневается Кондрат.

Откладывать приглашения в долгий ящик я не стал и на переменке подошёл к Архаровой. Вернее, отозвал её в сторону от группы девочек.

— Вера, можно на пару слов?

— Штыба, ты только пару слов и можешь сказать? — засмеялось девичье стадо, но Архарова, к моему удивлению, не стала ломаться и отошла к окну в конце коридора.

— Что тебе? Говори, только быстро, и сразу скажу за твоего Складнёва — можешь не заступаться, я его не прощу, — категорично отрезала она, глядя на меня большими фиалковыми глазами с длинными пушистыми ресницами.

А хороша ведь уже в свои пятнадцать.

— Никуда твой Складнёв мне не упёрся, я по другому вопросу, — удивляю и немного возмущаю её я. — Я тебя хотел позвать на речку в субботу, шашлыков поесть. Я ведь после восьмого в техникум поступать уеду. Решил проставиться за свой отъезд, да и день рождения свой отметить.

— Ты не офигел? Бегу уже на шашлыки твои! Делать нечего! Что там делать будем, кроме шашлыков? — ехидно усмехнулась Верка.

— Бухать и целоваться! — удивляю её до невозможности я.

— Что-о-о-о⁈ — округляются глаза у собеседницы.

— Вру! Просто целоваться! — опять шучу я и вижу, что шутка не заходит — Верка покраснела аж до цвета помидора.

— Да что ты там себе навыдумывала? Просто с компанией посидим на реке. Будут шашлыки от Тофика, и пиво, поиграем в игры какие-нибудь и всё! — как могу успокаиваю её, понимая, что немного перегнул палку.

— С ребятами говоришь, ну-ну. А кто будет? — задумчиво говорит Верка, глядя мимо меня на подружек, отчаянно пытающихся услышать, о чем мы беседуем. — И что за игры?

— Например, мафия, — говорю я и вкратце рассказываю правила неведомой никому здесь игры.

— А будет кто? — повторяет вопрос Вера.

Я перечисляю тех, кто согласился из парней и кого хочу позвать из девочек.

— Мафия — это интересно, я даже не слышала про такую игру, надо попробовать. А из девочек к тебе не пойдет никто, ну, может, кроме Фарановой, раз у вас такая с ней любовь, — подкалывает меня одноклассница.

— Я попробую всё ж. А ты придёшь?

Верка осматривает меня с головы до ног — невзрачная одежда, не шибко пока высокий рост, и удивляет ответом:

— А приду! Говори, во сколько. И, это… Томнину, Кузякину, Бочкину я сама позову, считай они уже пришли к тебе. Изменился ты, Толик, не внешне, — она ещё раз ехидно оглядела мою помятую рубаху и старые брюки, — а изнутри. Уверенный такой стал и смотришь так требовательно, я себя как ребенок чувствую.

Я, глядя на её детское лицо, чуть не заржал в голос.

— Завтра скажу точно во сколько собираемся, а место ты знаешь — полянка над речкой, — поворачиваюсь и ухожу, провожаемый взорами одноклассниц.

С Фарановой я поговорил на большой перемене во время обеда. Обедала она с младшим братом, который был на класс её младше и на голову выше. Подсаживаюсь к ним и, глядя на склонившегося к тарелке брата, начинаю разговор.

— Алёнка, я после восьмого в техан уеду, вот собираю людей пообщаться напоследок, ну и день рождения у меня в субботу. Хочу тебя позвать.

— Толя! — говорит Алёнка, оглядывая красивой головкой на цыплячьей шее окрестности. — Про нас и так всякие глупости говорят! А ты на виду ко мне подсел, да ещё зовёшь неизвестно куда. Меня девочки замучили уже подколками, я не знаю, что и говорить, мы с тобой даже не встречались ни разу, а они подробностей требуют.

— Шашлык будем есть, в игры играть. Боишься одна, вон брата возьми, — киваю головой на смущённого паренька, с трудом затыкая в себе аргумент, о том, что «будет, что рассказать подружкам». — На речке в субботу, время скажу позже! Отказы не принимаю!

— Стой! — шепчет вслед Алёнка. — А кто ещё будет?

Я перечисляю гостей, сильно удивляя её.

— Архарова не придёт! — категорично заявляет она.

— Сказала, придёт, и с подружками, — пожимаю плечами я и иду на урок, даже нормально не пообедав.

На уроках получаю пятёрку по физике за контрольную, которая была на прошлой неделе и тройку по химии, которую, на мой взгляд, мне натянули. Работает бонус комсомола? Уверен, Николай Николаевич уже всех предупредил об изменившейся политики партии в отношении меня.

Дома решаю поговорить ещё раз с бабушкой насчёт одежды, и получается удачней.

— Ну, раз ты такой модник теперь, собирайся в универмаг! — говорит она.

Я вспоминаю наш неказистый поселковый универмаг и недоумеваю — одежды и обуви там нет совсем.

— Ба, так там одни хозтовары!

— Увидишь, — сказала бабуля и мы пошли в магазин.

В нашем посёлке было немного торговых точек — хлебный, вино-водочный, ларек «Союзпечать», три продуктовых и универмаг. Были, конечно, ещё торговые точки, вроде продажи газет на почте или чая в бане, но это не основные. Универмаг находился в поселковой части поселка и был забит хозяйственными товарами. Отдел с продуктами здесь имелся тоже, а вот одежды там в упор я никогда не видел.

Бабка ходила быстро, и даже я с трудом успевал за ней. Бодрая у меня ещё бабуля, это хорошо.

— Света, посмотри на моего внука, надо ему костюм, пару рубашек и брюки заказать, — обратилась к директору она, когда мы пришли.

Внутрь заходить не потребовалось, упомянутая Света находилась снаружи и разглядывала оформление стеклянной витрины.

— Привет, кума. Что, женить парня решила? — тут же пошутила толстая тётка лет шестидесяти, работавшая директором.

— Рано ему, женилка ещё не выросла. В техникум будет поступать в Новочеркасске, ну и на выпускной костюмчик надо, вырос он из старого, — проворчала моя бабка.

— Теть Свет, и что-нибудь для физкультуры, кроссовки там или кеды, костюм спортивный, носки можно, — решил обнаглеть с просьбой я, заткнув в себе ответ на фразу, что у меня там чего-то не выросло.

— Хм, ну пойдём, обмерим тебя, завтра-послезавтра машина из нашего орса пойдет, могут и привезти заодно обновки, — махнула рукой директор.

В магазине в подсобке с меня сняли мерки и сказали прийти завтра узнать цену, но бабуля воспротивилась, мол, с этим справится сама. Вот не помню в своём детстве таких услуг по доставке товара, скорее всего, бабуля блат имеет именно в этом магазине. Отец точно имел блат в вино-водочном, а бабуля, значит, здесь.

Вечером делаю уроки. Задали историю. Я её неплохо знал, но акценты тут другие, пришлось читать учебник. Утречком по холодку добираюсь до школы в приподнятом настроении, и мне сразу его портят.

— Штыба, к директору быстро! — командует дежурный учитель на входе. — Жалуются тут на тебя.

Жалуются? Кто и на что? Быстро поднимаюсь к кабинету директора и захожу внутрь. В кабинете, кроме директора, никого нет. Уже лучше! Наедине прессовать он меня сейчас не станет.

— Хорошо, что пораньше в школу пришёл, — обрадовался он моему появлению. — Тут на тебя жалоба поступила, мол, собираешься пьянку устроить.

— Поклёп! Шашлыки и газировка, плюс интеллектуальные игры, — с ходу отметаю обвинения, ворочая в голове мысль — кто меня сдал и так быстро?

— Игры? Что за игры? — Николай Николаевич поднял бровь в удивлении.

Я в нескольких словах рассказал и про «мафию», и про «крокодила».

— Не слышал даже такие игры, но одобряю! Название, конечно, не самое подходящее — мафия. Назвал бы по-другому.

Ещё бы он слышал. Её в таком виде придумали только в восемьдесят шестом.

— А насчёт пьянки скажу честно — будет несколько бутылок пива, — сразу сдал сам себя я.

— Гм, Толя… Честность — это хорошо, но как вот мне теперь поступить?

— Там будут пить человека четыре, я наклейки с пива уберу и наклею с газировки. А кто рассказал-то про мой день рожденья. Кто-то из девочек?

— Там ещё и девочки будут? — непритворно изумился директор, — никогда бы не поверил раньше, но сейчас тебе верю. Никто тебя не сдал, просто учительница подслушала разговор одного из твоих приятелей и сообщила мне, да ты её внизу видел, она дежурная сегодня.

— Николай Николаевич, а давайте вы «случайно» посетите это мероприятие и сами убедитесь, что всё «чинно и благородно, по-старому», — процитировал я фразу из кинофильма.

— Пожалуй, так и сделаю, а Фарановым, младшему и старшему, скажи, пусть тише болтают.

— Не звал я старшего, семиклассника позвал, а то боюсь, что Аленку не отпустят одну, — припомнил я.

— У неё в десятом ещё братец учится, вот они и обсуждали, стоит или нет за сестру у родителей просить, — пояснил директор. — Ладно, иди. И ещё раз молодец, что врать не стал, поступок взрослого человека. И это,… на следующей недели тебя, скорее всего, вызовет твой спасённый пострадавший, меня уже известили.

Я ушёл, вспоминая, что через год директор уйдет с работы, вроде как заболеет сильно. Я не интересовался, что с ним случилось, а жаль. Надо, как-то намекнуть — мол, выглядите плохо.

Пройдя мимо стукачки-училки, сверлящей меня взглядом, зашел на урок истории. Кроме меня, в классе была ещё и Кузякина — уже сформировавшаяся девочка с заметной грудью.

— О, Штыба! — фамильярно начала она. — Хорошо, что ты пришёл рано. Ты нас на день рожденья пригласил? Верка сказала.

— Да, Диана, извини, что не лично. Архарова сказала, что сама поговорит.

— Да ерунда, я вот что скажу, день рождения без музыки — это ни о чём. Хочешь, я свою принесу? У меня есть магнитофон «Казахстан-101», стерео, и радио там есть встроенное. Но весит он прилично — килограмм восемь, сама не донесу.

— Диана, отличный подарок! — обрадовался я.

— Ты очумел, Штыба! Какой подарок⁈ Я на время принести могу! — пошла пятнами Кузякина.

— Да я понял, подарок в том, что музыка у нас будет. Я и не подумал про неё, а ты, видишь, умница какая. Кассеты, батарейки? — быстро спросил я, видя, что класс стал заполняться детьми.

— Есть всё, — буркнула она и, обернувшись, язвительно добавила: — Тоже в подарок!

Надо всё равно взять про запас батареек. Сколько же они стоят? Копеек тридцать, вроде, но видел и дешевле, а надо восемь штук. Куплю в универмаге.

Тема урока — «Культура народов России во второй половине девятнадцатого века». Я ещё раз перед уроком бегло прочитал заданные параграфы и тут же с удовольствием понял, что не зря это сделал.

— Штыба, к доске! — прошипела историчка.

Выхожу, недовольно оглядывая в очередной раз свою неказистую одежду.

— Кто из деятелей культуры являлся основоположником критического реализма в грузинской литературе? — с ходу начала валить меня училка.

Не повтори я параграф перед самым уроком, хрен бы запомнил, а так я бодрым веником ответил:

— Чавчавадзе Илья Григорьевич.

— А что он говорил про русскую культуру? — продолжила допрос историчка.

«Она валит меня, что ли?» — неприятно удивился про себя я.

Но короткая память у меня всегда была хорошей, почти идеальной, и я уверенно, почти цитируя, отвечаю:

— Русская культура оказала большое, руководящее влияние на путь нашего развития, оказала воздействие на то, что составляет нашу духовную силу, наше сознание, нашу мысль… Нет среди нас ни одного общественного и литературного деятеля, не носящего в себе воздействие русской литературы.

Класс изумлённо выдохнул, читая эту фразу в своих учебниках, а вот учительница скривилась и продолжила гонять меня по теме. Я отвечал, как бог, и уже ждал законную пятёрку, как раздался голос исторички.

— Что ж, неплохо. Вижу, читал немного. Три.

— Ольга Петровна, а почему три? Я проверяла, всё правильно он отвечал! — не выдержав, с места спросила Архарова.

— Ты вообще молчи! У тебя между четверкой и пятёркой было, а сейчас, я вижу, к четверке ближе, — взвизгнула на свою бывшую любимицу наш классный руководитель. — Может ты в Штыбу влюбилась, и вы уже по кустам обжимаетесь?

У Веры глаза стали набухать слезами.

— Оль Петровна, а тебе что, завидно? Никто не обжимает? Так ты не будь такой злой! — глумливым голосом неожиданно произнёс Кондрат.

Класс хоть и офигел от неожиданного наезда на одного из их лидеров — Веру Архарову, но, тем не менее, заржал совершенно по-конски.

— Вон из класса! Два! И с родителями завтра! — бесновалась классуха.

— Я могу сегодня с отцом прийти к вам домой, он бухой, конечно, как обычно, но объяснит, почему девочек обижать не надо, — уверенно сказал Кондрат, выходя из помещения.

Ольга Петровна моментально испуганно заткнулась. Батя у Кондрата был заслуженным сидельцем, и в настоящее время отбывал короткий срок на свободе, явно примеряясь кого-нибудь пырнуть ножом и уйти в привычную для себя среду обитания лет на восемь. Ольга Петровна уже пожалела, что вызвала родителей в школу. Батя Кондарата мог её и в переулке встретить, благо, жили они рядом, а поскольку трезвым он бывал редко, диалог мог пойти по любому пути, от удара в ухо до поцелуев взасос, и училка это знала. Такая вот простая деревенская у нас жизнь. Но Кондрат — красава, конечно! Что ему двойка? Он свалит после восьмого и, как я помню, займется ремонтом машин. Когда я его встретил в будущем, у него своя мастерская по покраске была, ну и кузова вправлял. Никакие литераторы ему не пригодились в жизни, тем более революционно настроенные.

Урок не то чтобы был сорван, но лютовать историчка перестала, а после побежала жаловаться к директору. Тоже, что ли, сходить стукнуть? Да нет. Мало ли чё там у неё случилось? Я за годы семейной жизни привык к таким проявлениям женского характера и сейчас свою мудрость в новом теле не растерял.

Наезд училки сначала сбил Веру с толку, но она взяла себя в руки и на перемене подошла ко мне у всех на виду.

— Толя, надеюсь, ты не подумал, что я с тобой в кустах кувыркаться иду, как эта идиотка сказала? — спросила она требовательным тоном.

— С чего бы? Моя девственность жене достанется! — пошутил я.

— Да ладно! Ну ты… такой! — и Верка как-то по-иному оглядела меня, приняв мою шутку за чистую монету. — А Кондрат твой молодец, шикарно отбрил эту сволочь, только не досталось бы ему от Николай Николаевича.

— Он мальчик взрослый, разберется, — сказал я и, сложив принадлежности в дневник, пошёл на следующий урок.

У нас в школе была пятидневка для восьмиклассников, и каждый день проходило примерно по шесть уроков, но, как часто бывает в провинции, то заболеет кто из учителей, то уволится. Так было и с нашей англичанкой, которая ещё с зимы ушла в декрет и уже успела родить. Всё это время уроки нам не ставили, вернее, ставили, но последними, и мы радостно убегали домой пораньше. Вот и сегодня я пришёл рано, а дома меня уже дожидалась бабуля, наматывая круги по кухне.

— Ну наконец пришёл, давай в магазин быстро! — проворчала она.

— А кушать? — возмутился я всерьёз.

Мой нос учуял запах плова, а глаза увидели стопку блинов, а делать бабуля их умела. Как я понял в этой жизни, мне повезло с поваром, я, оказывается, вообще не ел вкусных блинов ни разу. Но с обедом ничего не вышло — пришлось быстрым аллюром нестись в универмаг.

Там меня дожидался костюм! Даже два! И если деловой костюм был обычным, блеклого мышиного цвета и немного великоватым мне, то спортивный был вещью. С гербом и олимпийскими кольцами на груди и надписью «СССР» на спине, модного сине-красного цвета! Таких в продаже никогда не видел.

— Это со спорттоваров костюм, выкинули небольшую партию, наши же на Олимпиаду не поедут, а вот костюмов наделали несколько тысяч. Он с наценкой идёт, — пояснила знакомая бабки.

Я вцепился в этот костюм, и бабка сразу поняла, что придётся покупать. Вздохнув, она полезла в платок, где были завернуты деньги. Мы купили оба костюма, две рубахи белого цвета, одну майку безбожно лиловой расцветки, за которую хотелось дать немедленно в рыло, ну и кеды. Так себе кеды, вернее, нормальные, но на фоне спортивного костюма несмотревшиеся совершенно. Сколько бабуля отдала, я не знаю, наверняка, там накинули сверху, но меня выгнали с глаз долой, чтобы лишнего не увидел. ОБХСС не дремал ещё.

Интересно, а правда наши подготовились к Олимпиаде в Лос-Анджелесе или алчная директриса решила ценник приподнять? Похоже на то, что костюм реально олимпийский. Я читал последние газеты. Действительно, СССР отказался от участия в Олимпиаде, причем совсем недавно — восьмого мая. Но я точно помню, что были потом организованы соревнования для соцстран, а в газетах и по телевизору этот факт не отметили ещё.

Дома опять примеряю одежду и остаюсь доволен. А ведь мы неплохо живём! И телевизор у нас цветной, и холодильник «ЗИЛ», музыки только нет, кроме «Спидолы». Прикидываю, сколько может стоить такая магнитола как у Дианы, и понимаю — не меньше пятиста-шестиста рублей. Аккуратнее надо будет с ней на днюхе. Попытался вычислить сумму дохода нашей семьи и понял, что это нереально. Бабка мне и размер пенсии не сказала, а ведь есть ещё и молоко и разные продукты из него, плюс батя таскает мясо с калымов, а мастер он хороший, со всей округи к нему ведут скот на забой, но это периодическая работа, вот поросей забивают осенью, например, больше всего. Забить мало, надо ещё и разделать мясо, а бычок тянет килограмм на пятьсот-семьсот, я знаю. Батя ещё и обвалку делает, и жиловку, и прочие премудрости. Платят за такой адский труд неплохо. Но манал я такие заработки! Ещё и сопьёшься так.

Вечером, ещё до коровы, к нам во двор постучался парень, приехавший на «Чезете-984»! Это сто двадцать пять кубиков, легкая модель для молодежи.

— Толя, меня зовут Иван Степанович, я тренер по мотокроссу. Не хочешь попробовать поучаствовать в тренировках? — с порога заявил он.

— Хочу, а когда прийти? — сразу согласился я.

— Вообще в воскресенье, тут недалеко от железнодорожного моста трасса наша, приходи в десять утра. И ещё я тебе книжку привез, почитай, — и он достал какую-то потрепанную книженцию без обложки — то ли инструкцию по эксплуатации мотоцикла, то ли правила мотокросса. — Хочешь, сейчас до трассы сгоняем, я покажу тебе что и как. Сразу, конечно, за руль не пущу, сначала выучи устройство мотоцикла, но ты хоть посмотришь.

— Да корову доить надо, сейчас приведут, — вздохнул я, удивив парня таким признанием в не мужской работе.

— Иди уже, сама справлюсь, — разрешила бабуля, подслушивающая наш разговор.

Едем на трассу. Ваня — на мотоцикле, я — на мопеде. Там он минут пять распинался про устройство мотоцикла, пока я его не прервал и не рассказал и устройство, и правила безопасности, и даже разные трюки описал. Вот всплыло в памяти.

— Удивил! Вижу, что готовился, — похвалил Иван. — Садись, кружок сделай вокруг меня, только не забудь про тормоза.

Тормоза! Хех! Нет, тормоза на «Чезете» были, но тормозили обычно ногами или двигателем. Да и нет больших скоростей на трассе обычно. Эту конкретную я проходил в прошлом теле на второй скорости максимум. Уже во взрослом возрасте я гонял для себя на «Яве», на которой вообще тормозов нет никаких — скорость гасится заносом. Но это на льду. Было желание показать класс, но я поступил как взрослый мужчина и, сделав пару кружков, остановился.

— Вижу, умеешь кое-что, молодец. На сегодня хватит, давай до выходного.

Дома долго не мог уснуть. Нахлынули воспоминания. Я даже вспомнил, что в конце года, прямо перед последним звонком, в школе сгорела мастерская трудовика — вроде как короткое замыкание. Скорее всего, так оно и было, скрывать нашему трудовику нечего. Он, конечно, подворовывал, как я сейчас понимаю, но тут же всё пропивал. У нас был такой типичный трудовик, с лиловым носом и перегаром с утра. Посмотреть внимательным взором проводку у трудовика? Завтра в четверг у нас как раз два урока последних по труду.

Утром пью чай с молоком, отрываю лист календарика, что висит на стене и читаю его. В этот день в тысяча девятьсот двадцать пятом вышел первый номер газеты «Комсомольская правда», например. А мы её выписываем! Рассказать, что ли, на политинформации? У нас каждый четверг по утрам пятнадцать минут занимает политинформация.

Сижу на этой самой информации и слушаю речь нашего классного комсорга Андрея Люченко, тоже, кстати, отличный парень и можно было бы и его пригласить, но Штыба с ним совсем не контачил, и было бы странно звать. Тот, не затыкаясь, рассказывал прописные истины, истасканные пропагандой неисчислимое количество раз.

— Так вот, в этот день пять лет назад, пленум ЦК одобрил проект новой конституции, а два года назад принял новую продовольственную программу с целью преодоления товарного дефицита, — закончил он и почему-то посмотрел на меня.

Ах да, я сегодня надел новые рубашку и брюки и стал видимым воплощением преодоления этого самого товарного дефицита! Правда, пленум тут ни при чём, а вот одна отдельная коммунистка — моя бабуля, очень даже при чём.

— Ещё в этот день «Комсомолка» первый тираж отпечатала, — сказал я, желая сместить фокус внимания, и достал газету из портфеля.

Сидящая у нас комсорг школы Зиночка при этих словах встрепенулась. Она неизвестно зачем пришла к нам поприсутствовать, что случалось один или два раза за год.

— Штыба, молодец, важная дата, а давайте устроим общешкольное собрание, посвященное рупору всех комсомольцев — газете «Комсомольская правда»? Анатолий хорошую идею предложил! — воодушевленно произнесла она.

Ясно, опять подарок от комсомола! Зиночка выполняет поручение написать на меня отличную характеристику. Я сразу понял, куда ветер дует. Конечно, все проголосовали за инициативу комсомольца Анатолия Штыбы.

На последних двух уроках по труду мы корпели опять над шахматами, и после окончания уроков Сусана нам зачитал оценки, где у меня неожиданно оказалась четверка. Ни одной четверки за год не было, было штук пять троек. И как так вышло? Да как-как — у Сусаны и так полно косяков, чтобы не делать ещё один новый, идя против воли директора. Удалось осмотреть и проводку, вроде всё в порядке, но я заметил самодельный обогреватель у трудовика, обмотанный черной изолентой, уже затвердевшей от температуры. Когда все собирались домой, а трудовик вышел по своим делам, я быстро подрезал это устройство, буквально разломав его на куски. Не видел никто, кроме Кондрата, но он лишь подмигнул мне. Сто процентов решил, что хулиганю, а не спасаю школу от пожара. А гореть в помещении есть чему — здесь полно дерева и лаков. В прошлой жизни спасло то, что был день, и пожар заметили сразу. Вечером я услышал новость по телевизору — СССР организует соревнования «Дружба-84», причем диктор подчеркнула, что это не замена Олимпиаде. Эх, жаль, я не помню результаты этих соревнований, не очень интересовался, меня тогда больше футбол привлекал.

Блин! Да твою ж мать! Футбол! В восемьдесят четвертом году, уже скоро, будет проходить чемпионат Европы по футболу. Я в свое время смотрел все матчи, и все их отлично помню. Интересно, а ставки делают на матчи в СССР? А вот этого не знаю. «Спортпрогноз» появился позже, это точно. Совок долбаный — как заработать честному инсайдеру?

В пятницу утром я шел в школу в приподнятом настроении — на следующей неделе у нас последний звонок, потом экзамены и свобода! И даже поставленная директором на место историчка не испортила мне его. Годовые оценки по истории — у меня трояк, а вот Вере Архаровой, всё-таки, поставила пятёрку. Я успел проинструктировать всех ещё раз насчёт днюхи, которую решил начать в час дня, как меня опять вызвал к себе директор.

— Значит так, Штыба, сейчас едем в город в больницу к Виктору Семеновичу. Он тебя лично хотел поблагодарить, — огорошил он с порога.

— Может мне костюм надеть? — предложил я.

— Не надо, — поморщившись, ответил директор после некоторого раздумья. — Мы уже сказали, что ты простой парень, не балуешь хорошими оценками, но инициативный и справедливый. Твоя идея с «Комсомольской правдой» хороша, и характеристика тебе будет неплохая. Да и халат там дадут, уверен.

Едем на уазике в районный центр. Город находится от поселка километрах в шестидесяти, но плохие дороги заставили нас ехать часа полтора. Я даже поспал немного, укачало. В больнице, как и пророчил Николай Николаевич, нам вручили халаты, и мы поднялись на второй этаж в палату к больному. Против ожидания он куковал в помещении не один. Палата была на двоих, но просторная, с умывальником и небольшим холодильником «Минск». Второе место было обитаемо, но соседа не видно в палате. Может на процедуре? Директор при виде Виктора Семеновича даже стал меньше и говорить стал совсем по-другому — почтительно. А больной выглядел просто героически! Обвязанная голова в пропитанных какой-то мазью бинтах придавала ему вид красного командира, раненного в боях. Рука, согнутая в локте и висящая на повязке, дополняла этот образ. Лицо у дядьки было приятное, светлое, и улыбнулся он мне, как показалось, искренне, совсем по-гагарински — открыто. Короче, красавец-мужчина лет пятидесяти, может чуть меньше.

— Так вот ты какой, Штыба! — протянул он и добавил, удивив меня до невозможности: — А ведь мой отец с твоим предком вместе воевали в гражданскую.

Это он про какого родственника? Насколько я знаю, фамилия Толика происходит от угольных отходов у нас в области. Так называемый штыб. Близлежащая Новочеркасская ГРЭС работала именно на штыбе — мелкой угольной пыли.

— Что, не знаешь про предков? Это плохо. А вот бабушка твоя в курсе. Что же она внуку не рассказала? — попенял бабуле коммунист. — Штыб Семен Митрофанович — твой дед двоюродный. Жаль, рано погиб, но на Кавказе его до сих пор уважают и даже площадь назвали его именем во Владикавказе. Бабка твоя — родная его сестра.

Толиковской памятью вспомнил, что когда я родился, мама не жила с отцом, и дала мне свою фамилию, а потом года в два они опять сошлись. А вот бабушка моя, Светлана Митрофановна, мне ничего не рассказывала, хотя, если честно, я вообще не интересовался её прошлым. Видя, что я задумался, Виктор Семенович продолжил:

— Я, когда узнал, кто мне помог, сначала и не поверил, ведь твой дед спас моего отца в своё время! Да и ты молодец, не растерялся — и потери крови уменьшил, и от сотрясения правильно действовал, — несколько неуклюже похвалил меня он.

— А как вы себя чувствуете? — спросил я, не зная, что и сказать.

— Да уж получше, чем Бубликов, — засмеялся пострадавший, процитировав фразу из популярного кинофильма «Служебный роман».

Мы с директором подхалимски хихикнули.

— Ещё хочу сказать спасибо, что заметил яму на обочине, из-за которой я и попал в аварию, а то поползли слухи, мол, я чуть ли не пьяный был, — сказал Виктор Семенович и посмотрел на меня.

— Это от дедушки пахло, с которым мы вас перевязывали, наверное, поэтому и сказали так, — не подвёл его ожидания я, проявив настоящую мудрость, и судя по тому, что сопение Николай Николаевича за спиной стало тише, я попал в точку.

Дальше заведующий отделом в Ростовском обкоме КПСС внимательно выслушал мои планы на жизнь.

— Значит, десятилетку не хочешь закончить, — подытожил зам отдела, глядя на сидящего по стойке смирно (вот уж никогда бы не подумал, что так возможно) директора школы. Есть и другой вариант — вечерняя школа, а потом ВУЗ. С работой и жильем я помогу.

— Неожиданно, — признался я. — Надо дома посоветоваться.

— Ну и отлично, — подвел итог мой благодетель и оставил свой домашний номер телефона в Ростове.

Едем обратно. Я опять заснул, и разбудили меня лишь около дома. Директор попрощался, и я потопал к себе, где меня уже потеряла бабка.

— Куда пропал? И кто там тебя привез? — начала допрос она.

— Бабуля, а правда, что твой брат — известный революционер? — вопросом на вопрос ответил я.

В общем, болтали мы до самого прихода отца, который явился поздно и не с пустыми руками, а с ящиком пива!

— Шашлык к обеду тебе приготовят, заедешь ко мне на бойню, заберёшь. И вот пиво тебе, как и обещал, — сказал он и пошёл спать по причине сильной усталости и опьянения.

Пиво ему оставили в вино-водочном, он заранее договорился с руководством, и сторож вечером отдал ему ящик. С возвратом тары, конечно. Батя редко у них что просил, с его работой ему приносили водку и так, а прочие напитки он не уважал и откровенно игнорировал.

Утром я проснулся от божественного запаха домашних пирогов. Бабуля расстаралась к моему дню рождения. Осторожно, чтобы не разбудить спящего отца, я пробрался на кухню. «Не буди лихо пока оно тихо», а то с похмела у отца плохое настроение. Бутылок в ящике поубавилось! Минус две штуки! Сто пудов отец встал ночью и выпил. Надо срочно их увозить или спрятать. Как говорится «тиха украинская ночь, а сало надо перепрятать». И пиво оказалось подходящее — украинское. Хоть Украина и рядом с Ростовской областью, я такое в первый раз видел и даже не слышал про него в прошлой жизни — «Переславское». Пустая бутылка пахла медом, но срок годности ещё не истёк, крепость — четыре с половиной оборота. Сойдёт, а девочкам сладкое даже должно понравиться. Бабуля, неодобрительно качая головой, помогла мне поменять этикетки с пива на газировку, которую я купил ещё позавчера. Бутылки с пивом стали выглядеть одинаково, но придраться не к чему — ситро и лимонад как есть. А нет, вон ещё и парочка тархуна. Газировка же осталась без этикеток. Оставляю бате бутылку пива, остальное складываю в баул и прячу в бане. Сейчас к Кондрату надо заехать, всё сразу на место не увезу, а мне ещё за Дианой ехать, магнитофон забирать, потом за мясом, затем дрова отвезти, воды и ещё кучу всего.

— Ну ты и спать! Через два часа уже народ придёт, — недовольно сказал Кондрат мне, но я не стал спорить, ведь ему батя доверил сегодня свой «Иж-49» с коляской, радикально черного цвета.

— На два часа дал, уже полчаса прошло! — бурчал друг, заводя мотоцикл.

Мотоцикл был тяжеловат в управлении для пацана, но Кондрат справлялся. Мотик был чуть ли не тридцатилетнего возраста и единственной причиной, почему транспортное средство до сих пор может передвигаться было то, что батя Кондрата большей частью сидел по зонам и не имел возможность ушатать его.

С мотоциклом всё оказалось очень просто. Едем сначала ко мне во двор, там грузим пиво, три бутылки моего трофейного коньяка, воду, хлеб, пироги, вилки и прочие тарелки, в основном жестяные и железные мне бабка доверила. Я также взял парочку старых одеял — не сидеть же на земле там? На поляне бревна есть, но охота и поваляться будет. Высаживаю Кондрата в чистом поле, хотя там уже находится мой второй друг — Похаб, чем-то заедающий налитый из термоса чай.

— Так! Сейчас к Диане за музыкой, а потом за мясом. Похаб! Встречай гостей и организуй тут всё.

— А че за костюм у тебя такой модный? — вдруг спросил Похаб.

— Олимпийский. Третьяк подогнал, — пошутил я.

— А что, он ему не нужен? — затупил Похаб.

— Шучу, парни! Шучу. Бабка купила по знакомству. Говорят, что готовили нашим олимпийцам, а те в США не едут.

— А чё за костюм у тебя модный такой? — спросила Диана, повторив слова друга.

— Это ему Третьяк подарил, на Олимпиаду наши не едут, вот он ему и не нужен, — охотно пояснил Кондрат. — Давай, садись в коляску.

— Как это? Олимпиада летняя, а Третьяк же в хоккей играет? Тьфу! Не то спросила. Чего он тебе подарил-то? — требовательно посмотрела на меня одноклассница.

— Да шутит он! Бабка по знакомству взяла, садись уже, — настойчиво попросил я.

Время поджимало — мотоцикл скоро отдавать надо. Связываться с батей Кондрата неохота. Отморозок он, хотя моего батю побаивался и всегда разговаривает с ним вежливо, даже бухой. Конечно! Мой батя — особый случай, здоровый как горилла и неприветливый как цепной пёс. И рука, сука, тяжёлая.

Мы всё успели — и за мясом сгонять, и даже за Верой заехать. Хоть и жила она недалеко от места сбора, а не отказалась сесть в коляску. Выглядела девушка отлично — короткая юбка и белая майка. Кондрат для такого случая даже полихачил. Архарова удивила меня подарком — у неё с собой были два тортика. Один кремовый, второй масляный, с орешками. Не поленилась же с утра сбегать. А и вправду, чего одно мясо есть? Шашлыков было много, ну, не пять килограмм, чуть поменьше, но пахли они восхитительно. Тофик — мастер на это дело, он работал у отца в цеху, и делал всё как для себя.

Полянка у реки уже заполнялась народом. Любящий пожрать Похаб, развел костёр, наделал углей и сейчас запекал в них картошку. Картошка была уже дряблая, по причине скорого лета, зато был редис и лук свежий, тоже затаренный явно голодным Похабом. Пока все собирались на поляне, Кондрат поехал ставить домой мотоцикл.

— Зря торопились, батя с утра выпил и спит, а мамка не сдаст ни за что, — сообщил он, вытаскивая из сетки две банки прошлогодних огурцов.

Последней пришла Фаранова с двумя братьями сразу — с семи- и десятиклассниками. Оба, кстати, Олеги. Что, фантазии у родителей вообще нет? Итак, из парней была наша троица — Похаб, Кондрат и я, а также Игорь, Саня, оба Олега из одноклассников и два брата Фарановой, многовато Олегов получилось. Плюс пять девочек. Нормально можно поиграть с четырнадцатью участниками. Сразу пиво я не стал доставать, всё ждал, когда придет директор, но народ требовал. В конце концов, я плюнул и выдал всем по бутылке пива, и с шашлыком оно зашло на ура.

Пиво оказалось не просто хорошим, а отличным, я такое даже за границей не пил, и оно быстро ударило градусом по молодым девичьим головам. Не пили трое — Аленка, младший Фаранов и Коля. Он спортсмен. Когда градус веселья стал опускаться, я предложил поиграть в мафию, и сам стал ведущим. С помощью карт выбрали бандитов — аж троих, доктора и Глеба Жеглова. Так я переиначил комиссара Каттани.

— Наступает ночь и глаза открывает мафия! — уверенно говорю я. — Кого она убьёт на этот раз?

Трое мафиози открыли глаза и знаками решили, кого убить следующим.

— Город просыпается, и мафия убила нашего доктора Алёнку Фаранову, — закончил тур я.

С поиском преступников на первой игре не заладилось, все трое остались живы на этот момент. Убит и Жеглов, и доктор, да и самих жителей осталось немного, всего четверо. Мафиози сами себя убивать не будут, так что если сейчас опять жители убьют не мафию, то мафиози победят. Все выбывшие участники с восторгом следили за развивающейся драмой, веселясь от души. А оставшиеся семь участников отчаянно жестикулируя, пытались выбрать, кого выбить из игры. За этой сценой нас и застал Николай Николаевич, приехавший на своём уазике на мой день рождения, и не с пустыми руками.

— Мафия победила! — объявил я, глядя на директора. — Вы убили честного человека.

Победители — Кондрат, Верка и Диана орали во всё горло от радости. А ушлый Кондрат даже на зависть мне облапил обоих девчонок.

— Ух, как у вас весело, — непритворно удивился директор. — Анатолий, там я газировки привёз тебе в подарок, идите из машины принесите.

— Похаб, Олег, пошли со мной.

В машине реально были два ящика газводы — моего любимого тархуна со слабым вишнёвым вкусом.

На правах хозяина положил директору на тарелку мясо и картошку. Редис и лук уже закончились, а мяса много.

Тут же затеяли новую игру, в которой вызвался участвовать и Николай Николаевич. Он сначала поморщился при виде карт, но когда я пояснил, что это для жеребьёвки, то просветлел лицом. И надо же такое, что ему выпало по жребию играть Глебом Жегловым.

— Закрывает глаза мафия и открывает Жеглов! — вещал я.

Николай Николаевич показал на Верку, которой опять досталась, к её радости, карта мафиози. Киваю головой и понимаю, что сейчас Верку выведет из строя директор и игра закончится. Что ж, что есть то есть.

— Город открывает глаза, убит наш доктор Олег Фаранов, — даю вводную я.

— Так, я знаю, кто мафия. Это Вера Архарова, а поскольку я — Глеб Жеглов, то предлагаю убить последнего мафиози, вернее, последнюю.

— Что? — завопила Архарова, в которой явно пропадал талант актрисы. — Это я Жеглов! А Николай Николаевич просто житель! Помните, как он убил мирного жителя в первом раунде? Тоже такой же уверенный был. А несчастный Игорь сидит и ругает его.

Игорь, который прекрасно видел, кто на самом деле мафия, а кто Жеглов, несчастным не выглядел. Наоборот, он порывался что-то ответить Верке, но правила запрещали ему говорить. И он был похож на чайник, который кипит и вот-вот отбросит крышку. Народ посмотрел на пышущего паром Игоря и убил директора!

— Жители убили Жеглова, и опять наступает ночь, и открывает глаза мафия, — произнёс я.

Надо ли говорить, что этот раунд был последним? Верку убили вслед за Николай Николаевичем, и город очистился от преступности!

— Какая полезная игра! — похвалил директор, прощаясь с нами. — Вот название зря не сменил. Уж очень это вызывающе выглядит. Пусть будут наши «воры и разбойники».

— Вы сами подумайте, ну откуда в СССР организованная преступность, сиречь, мафия? Тут другая легенда — итальянцы не смогли сами справиться с мафиози и позвали на помощь советских сыщиков.

— Вообще да! Нет у нас никакой мафии! Ладно, убедил. С днём рожденья тебя и молодец, что пьянки нет тут, — сказал директор и отчалил.

«Накаркал, сука», — подумал я, доставая коньяк из заначки.

— Ну, за именинника? — весело предложил я, показывая бутылку конины.

Восторженный вопль стал мне наградой, тем более закусь в виде мяса, картохи, огурцов и тортов ещё оставалась. Лично разливаю каждому, а девочкам ещё и разбавляю один к пяти. Парням говорю запивать, фляга с водой стоит тут же.

Выпили, закусили. Время новой игры, более раскрепощённой. Нет, не «бутылочка», а «крокодил». Вроде интеллектуальная игра, но это смотря какие слова загадывать!

— Я не буду такое слово показывать! — возмущённо смотрит на меня Архарова.

Я написал на бумажке слово «рожать». «Наверное, и правда, перебор», — решил я и написал слово «слон».

Вера вышла перед своей командой и начала изображать слона, показывая хобот.

— Сопли из носа? — предположил один из Олегов.

Если бы глазами можно было застрелить, он бы уже был растерзан очередью из крупнокалиберного пулемёта. А так Вера стала показывать уши.

— Чебурашка! — завопила Ирка.

Табыдысь ды дысь! Очередь из зенитного орудия «Эрликон» убила бывшую подругу. М-да, получалось плохо. А не выпить ли ещё раз?

— Девушки, хочу выпить за вас! Вы украсили мой праздник, я такой счастливый, — предложил я тост, который все приняли благосклонно, а парни ещё и на ура.

— Теперь покажи слово «поршень», — вкрадчиво шепчу доверчивому другу Кондрату.

Как работает поршень кто-нибудь помнит? Поступательные движения туда и обратно. Надо ли пояснять, как показал это слово Кондрат, при этом смотря на Верку? На эту красотку смотрели все, но мой друг ещё и показывал, что он с ней делает.

— Кондрат! Не смей такие слова показывать. Штыба! Конец тебе, — уже датая Верка кровожадно решила расчленить меня.

— Вера! Клянусь, я этому дебилу слово «поршень» загадал! — ору я, прячась за толстяка Похаба.

— Кондрат, собака ты! Ты чего тут показываешь? — вопила уже заведённая одноклассница.

— Я не тебе показывал, я Колянченко за твоей спиной это показываю, — нелепо попытался отбрехаться Кондрат.

— Ну, ты попал! — злой Саня встал с одеяла и направился к моему другу, явно желая его пощупать за что-нибудь.

Будущий призёр чемпионата мира уже сейчас мог отоварить любого, и ему не нужно было для этого бить, как в индийском кино, несколько сот раз. Если он бил, то вырубал сразу, с одного удара. Но, слава богу, удар он дозировал.

— Стоп! Стоять! Ну ладно, Верка домыслила, а ты куда, Саня? Ты что это на свой счёт принял? Сядь и выпей вот, — наливаю ему в стакан коньяка на донышке, разбавив немного водой.

Колянченко, смотрит на меня, и мой уверенный голос заставляет его пойти против своих убеждений. Он засосал всё, что я ему налил!

— Штыба, ты так сказал, что я в тебе тренера увидел! Тебе полком уже командовать можно! — заявил будущий известный спортсмен.

— Я вообще чуть из трусов не выскочила! — сказала, что думала, уже бухая Дианка под хохот остальных.

Немного о Диане. В моем прошлом она одна из первых потеряла девственность, но будучи умной, не залетела. И вообще к выпуску в нашем классе девочек не осталось — все познали мужчин. «Деревня — Сельпо, Сельмаг, Сельсовет», как говорил мой папа.

— Диана, тебе ничего надеть не помочь? — ржу я, уже в настроении.

— А зачем? Мы пойдём на речку купаться. Всё равно всё снимать.

Надо сказать, солнце уже конкретно жарило в конце мая в Ростовской области, но речка, пусть и небольшая — это проточная вода и больше пятнадцати градусов там нет. Однако у нашей речки была так называемая старица — старое стоячее русло, где я ловил превосходных щучек. В ней температура поднималась и до двадцати, и мы, начиная с мая купались там каждый год. Идти недалеко, метров триста. Купальники и плавки? На месте разберемся! И, оставив на месте младшего Фаранова, дружной толпой идём к старице. Некоторые разделись сразу, особенно парни, а я не стал. Мой новый спортивный костюм привлекал взгляды, и совсем не сочувствующие или брезгливые, а завистливые и оценивающие, что было для Штыбы внове. Но у речки пришлось раздеваться, и тут я понял, всё коварство девичьей части нашей компании. Они все пятеро были в купальниках! Из парней плавки надели Олеги, Шпитин и Горин, плюс Колянченко. Однако остальных это не смущало, да и подсознание моё не противилось. Снимаю костюм и аккуратно кладу его на травку. Дорогой он, я это понимаю и ценю вещь. Чёрт, трусы маловаты — хозяйство выпирает, но вроде никто не смотрит. А вот кубики мышц всех плавконосцев привлекают девичьи взоры. Я не сильно накачан, хоть сила и есть, и на меня если и смотрят, то мельком.

С визгом заходим в речку, брызгая водой друг на друга. Запоздало мелькает мысль, что пьяными в речке лучше не купаться. А как остановить это безобразие, не знаю, тем более, девочки подготовились к купанию. Не можешь предотвратить — значит, надо возглавить!

— Предлагаю новую игру! — кричу я, и все с интересом смотрят на меня, ведь я уже удивил их сегодня новинками.

— Пацан садит себе на загривок девочку, и будем бегать в воде наперегонки. Первому чуток наливаем, и так пока бутылка не закончится, — и я потряс бутылкой с коньяком.

— А кто не участвует? — моментально понял проблему Горин. — Нас семеро, а девочек пятеро.

— Тянем карты, старшая у пацана и старшая у девчонки — пара, и так далее по убыванию. Две последних — пара из парней, — сориентировался я.

Все загалдели, обсуждая. Бегать особо неохота, но тут, вроде, как и приз намечается нормальный по пацанским понятиям. Я достал захваченные с собой игральные карты и попросил вытянуть всех по одной.

Несчастную пару без девочек составил старший Фаранов и Колянченко. Верку тащил Горин, чему оба были рады, а мне досталась Аленка. Самый клевый вариант, если для победы — она самая легкая, но я выбрал бы Дианку, той хоть есть чем ко мне прижаться.

Победа, несмотря на гандикап по весу, мне не светила, первым примчался лось Фаранов, да и Колянченко был нетяжёлым, вторым, явно желая выпендриться перед Архаровой, прибежал Горин, я был третьим. Аленка, впрочем, не расстроилась и сказала, что я молодец. Наливаю стопочку её брату, и новая дистанция. В бутылке ещё оставалась, когда народу моя забава надоела.

— А пошли танцевать! — крикнула Дианка. — Не зря же я магнитофон взяла.

Кассет принесли всего две, зато обе хитовые. Там была и «хафанана», и «соси мария», и прочие зарубежные хиты на одной кассете и советские песни — на другой. Периодически звучали и медляки. Всем было хорошо, и расходиться не хотелось. Проголодавшись, мы махом смолотили оба Веркиных торта, запив уже газировкой, по причине отсутствия спиртного. Я решил третью бутылку не доставать, и так хватит. Алёнка явно запала на меня. Она, несмотря на братьев, прижималась ко мне в танце, а когда танцевала с другими, то держала дистанцию. Впрочем, старший Фаранов уже дрых на одеяле под действием спиртного. Я с удовольствием потанцевал и с пьяной Дианой, и с Веркой, и с Тотминой. Диана так много выпила, что в танце укусила меня за ухо, сказав, что я молодец. Градус постепенно выветривался, да и что мы там выпили? В среднем грамм по сто на человека.

— Пацаны, я знаю, где бухло взять, — неожиданно сказал Похаб. — Брага, правда, малиновая, но уже с градусом.

Я поморщился, брагу эту надо было процеживать, и выглядела она отвратительно. И пить её не было никакого желания.

— Ну её, противная она, — поддержала мои мысли Верка.

— А я готов, — в голос сказали Шпитин и Горин.

Короче, компания распалась. Фарановы ушли домой, разбудив старшего брата, браголюбители Ирка с Верой пошли искать приключения вместе с Похабом и Олегами, Колянченко свалил ещё раньше — у него и в субботу тренировка, Кондрат утащил Диану, помогая ей нести тяжёлый магнитофон. Короче, мы остались втроём — я, Игорь и тихоня Бочкина, причём у той ещё хмель не выветрился из башки, так как она глупо хихикала шуткам Игоря.

— Игорян, посиди тут, я домой сгоняю за мопедом, не охота на руках всё нести обратно, — попросил я.

— Да я готов! Всегда готов, — пошутил он и продолжил рассказывать анекдоты Маринке.

Дома меня задержала бабуля, а затем бухой отец, изъявивший желание пообщаться с именинником. Вернулся я через час, переживая, что парочка свалила, и оставшийся шмот растащил кто попало. А нет! Парочка сидела на одеяле, и вид у них был подозрительно умиротворённый. Походу, сводил Игорь в кустики Маринку. Да и шут с ними, это их дела.

Дома корову уже подоили, уроков нет, ведь завтра выходной, да и вообще следующая неделя — последняя учебная. Заваливаюсь спать ещё немного нетрезвым. А утром меня посетило похмелье! И даже мысль, что ещё кому-то хуже, я имею ввиду Похаба и тех, кого он напоил брагой, мои страдания не облегчает. Зато их облегчил наш «гриб» в банке. Очень после пьянки штука полезная. Кого похмелье не мучило, так это отца, выглядел он бодрым и весёлым.

«Может я вообще не от него? Что ж мне так плохо-то»? — размышлял я.

Хотя рожей мы сильно похожи — нос глаза и прочее. Это получается я таким же кабаном вырасту? До скольки лет растут? Застрелившегося одноклассника Толика я не видел после школы, может он и раскабанел. Кстати, а из чего он застрелился? Вроде, говорили, из ружья, но батя ни разу не охотник. Может, из бабкиной наградной? Так она же её в сейфе держит, а затвор вообще фиг знает где, да и патронов, она говорила, нет.

— Ба! А чего ты из наградной не стреляешь? Нельзя? — кричу ей во дворе.

— А что ты спросил? — удивилась она. — Захотел пострелять? Так в тир иди или на секцию стрельбы.

— Так спросил, — ответил я, борясь с приступом тошноты.

Черт, время ехать на мотокросс. Или забить на тренировку? А поеду, проветрюсь. Сажусь на мопед и понимаю, что бак сухой. У нас есть заначка в канистре, но последняя. Да и нет проблем ни с бензином, ни с соляркой сейчас. К любому водиле подойди — тебе нальют чуть ли не ведро, или самому слить можно, автобаза же рядом. Заправляюсь и еду по улице. Тошнота становится ещё сильнее, а что будет на трассе? Да ну нафиг, лучше я дома отлежусь. Так и провалялся до вечера, а вечером уже легче стало.

Пока валялся, было время поразмышлять. Мой нежданный бонус в виде мохнатой лапы в Ростовском обкоме КПСС радует, но он, как я знаю, ненадолго. Что ещё? Спортивные результаты? Тут пока затык, в будущем — да, можно попробовать. Получить специальность, ту, что я имел в прошлом теле? Да, деньги платили хорошие. Однако лучше самому платить деньги, чем получать. Бизнес типа челнока или ларька? Мелочь это, да и риски — рэкет в будущем никто не отменит. Прицепиться к кому известному и богатому в будущем? Ломает, если честно, да и не понимаю, как. То же самое с разными «фейсбуками» и «амазонами». Да, я знаю, что они выстрелят, а не потяну, я же не айтишник, а геодезист. Вот составить карту или топографический план для постройки разных объектов — это ко мне, много такой работы делал и у нас, и за границей. По Сибири помотался прилично, хорошие связи были в золотодобывающей промышленности, и дамбы, и прочие ГОКи для меня не проблема. Но нет ещё этих объектов, тут не заработать, да и месторождений не открыто большинство. Пока их откроют, пока решат разрабатывать. Тоже мимо.

Хлясь! Бью со злости по столу кулаком. Вот я идиот! Я ведь реально сейчас знаю кучу месторождений, более того, представляю и объёмы! Да, прямо сейчас ещё рано, но вот-вот, и эти сведения будут стоить немалых денег. А жизнь-то налаживается! В таком случае мне образование вообще не нужно, хватит и моих восьми классов. Беру список и набрасываю два десятка названий с примерными запасами золота напротив каждого. Россия, Узбекистан, Казахстан, несколько зарубежных. Для себя решил рассматривать места, которые до девяносто второго года не открыты были. Почему так? А приватизацию никто пока не отменил, а она начнётся именно в это время. Следом за этим волшебным словом в голове начали появляться подробности. Я припомнил, когда я получил ваучер и когда продал его, также вспомнил, что общепит был приватизирован ещё до ваучеров. Как работал в «комке» и покупал эти ваучеры сам, чтобы тут же перепродать на рынке. Вспомнил про гиперинфляцию девяносто первого и, особенно девяносто второго года. Или всё-таки заняться торговлей? «Покупать компьютеры за тысячу долларов, а продавать за три тысячи. И на эти три процента жить». Ха-ха. Есть же ещё и фальшивые авизо, схема которых проста до безобразия, деньги можно получать вагонами, а не чемоданами. Клиринг в том же девяносто втором проводился между банками не чаще чем раз в месяц. Но и голову там сложить — как делать нечего, да и вообще, не лежит душа к такому обогащению. Хотя, чем оно лучше кражи интеллектуальной собственности, вроде идеи создания социальных сетей?

Возбуждённый такими алчными мыслями уснул поздно, но проспать не дала бабуля, которая будить умела не хуже нашего петуха. Одеваю новую рубаху и новые брюки — пора выглядеть прилично.

В классе меня радушно встретили позавчерашние гости.

— Штыба, как сам? — облапил меня Горин, не иначе обласканный Веркой.

Я подсел к Похабу.

— Ну, колись, как вам бражка зашла? — ехидно уточняю у кореша.

— Да ну её! Мы пить не смогли. Я отлил батиного самогона — нормально зашло.

— Высекли уже? — якобы сочувственно спросил я, зная его отца и мать.

— Я долил в бутыль воды, никто и не заметит, — гордо сказал выпивоха.

— Смотри, так часто не делай, а то поймёт отец, что градус ниже стал.

На переменке ко мне подошёл разобиженный Складнев и начал выговаривать, что я его не позвал на днюху.

— Треплешься много, — осадил я приятеля.

Сижу на большой перемене и наслаждаюсь жидким чаем с горячими булочками с повидлом. Я доволен жизнью и собой. Мои друзья уже ушли из столовки, а я не тороплюсь. Тут ко мне подсаживается наш комсорг Зиночка.

— Штыба, твоё предложение принято, — фамильярно начала она. — Комитет комсомола школы принял решение наградить тебя почётной грамотой!

— А не слишком жирно, — попытался подколоть её я.

— Цени! Это моё решение! Повесишь потом дома на стенку, дети будут смотреть и спрашивать, — окончательно рассмешила меня комсомолка, и я чуть не поперхнулся чаем.

— Чего смешного?

— Да детей своих представил, — отмазался я.

Ага, будут смотреть и спрашивать, а чё это за фигня такая — комсомол? Жаль, не помню, когда ВЛКСМ развалился, после ГКЧП, вроде. А вот куда имущество делось этой организации и деньги — это вопрос.

— Завтра последние классные часы пройдут, будут с комитета комсомола района, не опаздывай и выгляди опрятно, ну вот как сейчас хотя бы, — польстила мне Зиночка.

Вот же зараза. Да шут с ней. Несмотря на завтрашний последний звонок, у нас экзамены будут только в июне, уже висит расписание, и последний из них — алгебра письменно — десятого числа. А в среду у нас классный час с оглашением оценок, а потом торжественное вручение аттестата. Перед уходом с урока ко мне подошла Фаранова и попросила отойти.

— Олежку старшего батя вчера наказал, меня тоже дышать заставлял. Ты, если он подойдёт к тебе, говори, мол, не знаешь ничего, пили только газировку, — попросила она.

— Да ради бога, это и в моих интересах тоже, — пообещал я.

— Какого бога? Ты что верующий? Ты же комсомолец! — удивилось небесное малолетнее создание.

Я хотел уже опять пошутить, но увидел, как дым повалил из закрытого помещения кабинета труда.

«А вот и пожар подоспел»! — подумал я, уже начиная действовать.

Ногой открываю дверь кабинета труда, которая оказалась не заперта и вижу очумелого трудовика, пытающегося залить водой место возгорания, которое оказалось под потолком в распределительной электрической коробке. Ой, идиот!

— Стоп! Нельзя тушить водой электричество, — ору ему и выскакиваю обратно в коридор.

Щиток с автоматами рядом, и я выключаю сразу все, не желая разбираться, какой отвечает за кабинет труда. Далее по заранее обдуманной схеме — на пожарную лестницу, хватаю огнетушитель, хвала богам, у Николай Николаевича тут всё в порядке. Бегу с тяжелым цилиндром в кабинет и вижу, что трудовик всё-таки залил водой место возгорания. Ничего не коротнуло из-за моих действий, но огонь уже охватил часть декоративной отделки деревом стен и потолка. Включаю струю и опустошаю флакон, заливая пожар. За этим меня и застаёт директор, слоном ворвавшийся на место катастрофы.

После пары минут выговора трудовику Сусане, высказанных, в основном, с применением нецензурной лексики, а кое-где и сплошняком, без вкраплений, на чистом русском матерном, директор обратил взор на меня.

— Штыба, ты как тут?

— Нормально, стою, с Алёнкой разговариваю, вижу дым, забегаю, а тут замыкание, пришлось свет выключить.

— А водой зачем залил? — спросил директор.

— Это я тушил, — гордо сказал Сусана. — А чем его? Дерево уже загорелось.

Николай Николаевич горестно вздохнул и показал мне глазами на трудовика, мол, смотри с каким идиотом работать приходится.

— И это, Штыба…, — он доверительно вполголоса говорит мне. — Сегодня отец Фарановой приходил, ты бы там с ней поаккуратнее был. Я за тебя поручился, мол, парень с головой.

— Да вы что, Николай Николаевич. Мы просто общаемся, да и уезжаю я.

— Ну ты понял! Иди, я этого деятеля ещё потерзаю, — вытолкал меня в коридор он.

— Ну, что там? — с жаром спросила упомянутая Аленка.

— Ерунда, пожар потушил! Э-э-э! Куда лезешь? — заорал я на паренька, копавшегося в щитке, не иначе по чьему-то поручению.

— Слушай, Толик, а ты и вправду верующий? Или так сказал? — неожиданно спросила Аленка.

Хм, ну у неё и вопросы. Зачем ей?

— Правда, мама меня и крестила, — вспоминаю прошлое Толика. — И крестик дома есть.

— Я тоже! И у меня крестик есть! Я его не всегда ношу, но тебе скажу, — несколько сумбурно, запнувшись, призналась она. — Хочешь покажу?

— Покажи, — соглашаюсь с ней, думая — и на фига мне эта её откровенность?

Аленка потянула меня на пожарную лестницу, ведущую на второй этаж, она обычно закрыта, и свидетелей не приходится сверху ожидать. Аленка расстегивает блузку, пару пуговок всего, и вытаскивает старинный серебряный крестик приличного размера.

— Вот, от бабушки достался, она меня тоже крестила.

Я с интересом заглядываю в расстёгнутую блузку и обнаруживаю там грудь в бюстгальтере может уже и не нулевого, но и не первого размера.

— Толик! Ты куда смотришь? — возмущается Аленка, но блузку не застёгивает и крестик не прячет. — У меня очень маленькая грудь.

Я хотел было сказать, что вырастет, а потом вспомнил, что нет, не вырастет и в восемнадцать, да и позже, ещё и ранняя смерть у неё! Жить ей осталось лет пять, так как одноклассницу похоронили перед самым моим приходом из армии. Ничего, решил я для себя, попробую её спасти, хотя и трудно это будет — она почти сразу после школы выскочит замуж и родит девочку, а муж, думаю, не сильно рад будет советам чужого мужика.

Мы попрощались, и я пошёл домой, хотя Аленка намекала на «проводить». Дома решил подойти серьёзно ко вчерашним мыслям, по-взрослому. Мозги наконец встали на место и Толик уехал в глубь, а на первое место стало выходить моё взрослое сознание. Взял тетрадку и ручку и стал вспоминать все, что помню из будущего.

Землетрясения:

Спитак — декабрь восемьдесят восьмого.

Нефтегорск — двадцать восьмое мая девяносто пятого года. Дату помню точно, у первой жены там мама жила, которая хоть и не погибла, но пострадала.

Япония — вроде две тысячи одиннадцатый год. Ездил отдыхать в это время с семьёй в июне на Черное море, а само землетрясение было весной, плюс там цунами было ещё.

Гаити — не помню, но было сильное. И до японского в Индийском океане также было, смотрел фильм про него, дату не помню.

Другие катастрофы:

Чернобыль — весна восемьдесят шестого,

Саяно-Шушенская ГЭС — в районе две тысячи десятого,

Поезд взорвался из-за загазованности в результате прорыва газопровода в районе Башкирии — вроде до девяностого года. Там есть ориентир — за год ровно до этого взрыва был подрыв взрывчатки под Арзамасом, тоже на ж/д. Судя по тому, что я был в армии, дело было в 88−89-й годы.

Орлеан топило сильно в Штатах. Дату не помню.

Всё. Ничего больше не выдавил из себя. И что? Напишу я японцам или американцам, мол, спасайтесь. Мне поверят? Пустая информация в основном — землетрясений не предотвратить. Дальше занялся политикой. Игры Доброй воли в восемьдесят шестом, ГКЧП в девяносто первом, распад СССР и так, по мелочи. Потом спортивные соревнования. Футбол помню отлично. Бокс, борьбу и прочие единоборства — фрагментно. Но всё записываю.

Уверен был, что помню многое, а оказалось нет. «Может все мои знания в башку к Толику не влезли»? — приходит ко мне бредовая мысль. Потом стал записывать бизнес-идеи и, дойдя до две тысячи десятого, бросил это дело. Там всё ясно — купить по десять центов, продать по двадцать тысяч в конце семнадцатого, или ещё дороже, но позже. Никакой бизнес такого дохода не даст. Год, когда действовало незабвенное «МММ», я помнил примерно — вроде, девяносто четвертый, а когда продавать знал — к середине июля. Я в своё время в феврале купил чуток этих акций, а потом в мае продал и корил себя, что рано это сделал. Акции-то дорожали, но брать боялся заново, понимая, что эту лавочку вот-вот прикроют. Заодно выписал ещё несколько компаний, без дат, ну и другие разводы на деньги, вроде как почтовые переводы по списку восьмерым, те ещё восьмерым и так далее. Было такое одно время повсеместно. Закончил я персоналиями, тупо записывая на всех, кого вспомнил из политиков и бизнесменов, информацию, ту, что мог вспомнить. Кстати, скоро Рейган станет президентом второй раз, а в следующем году к власти придёт «меченый» — Горбачев.

Удовлетворенно откидываюсь назад. Не потерять тетрадку бы. Прячу её под коврик. Судя по количеству пыли под ним, это вполне надёжное место, тем более убираюсь в своей комнате я сам.

Утром в новом костюме иду в школу. Настроение приподнятое. С собой ничего нет, даже сменки, а дневники мы ещё вчера сдали нашему классному руководителю. По-советски украшенный спортзал намекал на торжественность, а меня так не впечатлил — одни лозунги из украшений. Последний звонок обычно для десятиклассников после экзаменов, но сегодня общешкольное собрание, оно же для всех, кроме восьмых и десятых классов, последнее.

После речи директора первым вызвали меня. Наградили двумя грамотами, одна от комитета комсомола района, вторая от школы за доблесть на пожаре. Да, да я не шучу, так именно и написано в грамоте — доблесть. Народ, в основном мои однокашники, малость офигел от моего героизма, остальным было всё равно — меня в школе плохо знали, не звезда я. Потом всех отправили по своим классам для озвучивания оценок за год. Нам пока оценки не говорили, а лишь зачитали ведомости, у кого что выходит, ну и раздали дневники, оценки там стояли карандашом. Собрали два класса вместе и зачитали общую информацию, в том числе и по экзаменам. Со следующего года девятый класс останется один, человек пятнадцать из сорока закончат обучение на восьми классах.

На классном часе прощаюсь с друзьями, хотя смысла в этом нет — ещё экзамены же, да и мало кто сразу уедет летом. Смотрю в свой дневник — чуда не случилось, одни трояки почти. Хотя четверка по труду — явно свежий подгон за пожар. Как же так, вы спросите, ведь в ведомостях тройки по всем четвертям? Да подправили уже всё, комар носа не подточит, а дневники не хранят в школе. Итого, четыре четверки — черчение, изо, трудовое обучение и физическая культура. Поведение удовлетворительное. Тройки по русскому языку, литературу, алгебре, геометрии, истории, основам советского государства и права, географии, физике, химии, биологии, иностранному языку и музыке. А ведь ни одного урока по иностранному языку и не было у меня в новом теле. Я бы блеснул знаниями, ведь и немецкий, и английский у меня на хорошем уровне. Нет, может каких советских хитростей я и не знаю и последних инструкций ВЦСПС не читал, но понимать иностранную речь и говорить могу уверенно. Ладно, что выросло, то выросло.

Эта мысль запала в голову и, придя домой, я стал записывать свои навыки и знания, кроме языков. Бокс, борьба вольная — первый разряд, шахматы — третий разряд, навыки программирования, уж Бейсик и Фортран для меня — раз плюнуть, тем более языки простые. Более зрелые, вроде Паскаля или Си++ знаю уже похуже, но уверен, могу кое-что. Навыки бывалого таёжника — приходилось и на снегу ночевать, вернее, на лапах еловых, немного рыбачил, да это ерунда. Ох ты батюшки! В голове куча сюжетов книг и фильмов, знаю, что выстрелит. Вообще не писал про это, да тут и недели мало всё описать. Будь что будет, пусть в голове хранится. Анекдоты, приколы, шутки? Мелочевка.

Завтра уже начинаются консультации к экзаменам, правда они не обязательны, и я на них ходить не буду. Первый экзамен пройдет четвёртого июня — русский язык.

Утром меня разбудил не петух, а ор бати — с кем-то он там на улице ругался.

— Ба, а с кем он там? — спрашиваю у уже хозяйничающей старушки.

— Друг из тюрьмы вышел, приперся к нам пожить, — поясняет она и добавляет: — Да не пущу я его, хватит и одного алкаша в доме.

Выхожу во двор, осторожно выглядываю на улицу через калитку и вижу расхристанного мужика уже датого, ростом с отца, но худее.

— Валера, ты меня знаешь, и я тебя прошу — месячишко перекантуюсь, — пытался уговорить он.

— Тьфу, алкаш, — сказал батя, наконец зайдя в дом и, увидев моё невысказанное замечание, мол «сам такой», добавил: — Я хоть веду себя прилично.

Дзинь! Разбилось окно в сенях. Этот гад камень бросил, да так удачно!

— Урою щас, — недоуменно произнес отец и рывком выскочил на улицу.

Урывать не было никакой надобности — бывший сиделец сам упал и расфигачил себе рожу о камни. Да, что же такое! Деревня во всей своей красе.

Отец умотал на работу, его потенциальный собутыльник — искать себе приключения, а я решил прокатиться до Галины. Она работала в садике поварихой, что очень удобно — и дочка при ней, и сама там столуется, и часа в четыре, после приготовления полдника, уже уходит с работы.

Доехать до Галины не получилось — меня встретила Архарова по дороге. Вернее, я сам её заметил и лихача сделал круг вокруг неё на одном заднем колесе.

— Толик, привет! А я как раз к тебе иду домой! — изумила меня до остолбенения Верка.

— И зачем? — лихорадочно ворочая версии в башке, тупо спросил я.

— Вот хочу тебя к себе в гости позвать! — радостно сообщила мне она, увеличив количество версий вдвое.

— Да? — мой голос дал петуха.

— Ты не так понял, родителей дома нет…

— Я согласен! — сглатываю слюну, ведь у Верки не был в гостях ни я в своём прошлом теле, ни Штыба тем более.

— Дурак! На что согласен? Я ещё ничего не сказала! Может, я тебя хочу ноги заставить себе массажировать.

— Вера! Я и это умею, — немного краснея, сообщаю бывшей однокласснице.

— В мафию играть я тебя зову! Озабоченный! — обозлилась Верка.

— Я так и понял! Просто массаж ног не помешает игре, — остывая, сообщаю я, а сам думаю: — «И нафига мне это? Ведь Галка точно даст, а Верка — точно нет». Это Толик, сука!

— К одиннадцати приходи, бухло не тащи, родители потом мне голову оторвут, — почти сердито произнесла девушка.

— К одиннадцати? Ну, не знаю. А кто ещё будет?

— Кто будет, тот будет, — туманно поясняет Архарова. — А чего «не знаю»?

— Поздно уже! Одиннадцать вечера, — шучу я, и шутка доходит.

— Дурачок, одиннадцать утра! — смеётся она. — А ты куда в такую рань?

— Я Вер, по бабам хотел, но теперь обломлюсь.

— Сам решай, а насчёт обломлюсь — это верняк. И чего я к тебе такая добрая стала?

— Я обаятельный!

— Что есть то есть, — задумчиво произнесла Архарова, взметнула короткой юбкой, развернулась на сто восемьдесят градусов и, покачивая бедрами как модель, пошла домой.

«Хороша Маша, но не наша»! — подумал я и тоже поехал домой.

— Толик, хорошо, что ты вернулся. Покорми поросят, там на печке варево, а мне уйти надо, — попросила бабушка.

— А куда ты? — промежду прочим спросил я, хватая с тарелки только что испеченный оладушек.

— На кладбище, — буднично произнесла бабуля, а я поперхнулся чаем.

— Рано еще тебе! — попытался пошутить я.

— Могилку дочки прибрать надо, — не приняла шутки она.

— Так, были в апреле, вроде.

— Там уже заросли, сам знаешь, как у нас всё по весне цветет.

Мне стало стыдно. Мама, хоть и не родная мне, получается, а все же мама. Даю себе слово зайти самому на кладбище и навести порядок на могилке мужской рукой.

До одиннадцати ещё полно времени, и я занимаюсь хозяйством. Покормил свиней, потом поросят. Кормили мы их от души, то есть досыта, и приходилось постоянно чистить кормушки. Поросята, сволочи такие, старую еду жрать не будут, если есть новая. Управился минут за тридцать — дело привычно, часто помогаю бабке. Зачем она их растит? Да на продажу, мяса нам хватает, в отличие от других граждан страны.

Бабка вернулась вовремя, и я собираюсь к Верке. Надел, конечно, свой модный спортивный костюм. Поднимаюсь на второй этаж панельной пятиэтажки и стучусь в обитую дерматином дверь, звонок почему-то не работает. Открывает дверь рослая хорошистка из нашего класса — Наташка Пилипенко. Она тоже из Веркиной команды и выполняет все её мелкие и не очень поручения.

— А, Штыба, это ты, — вяло произносит она. — Только что тебя вспоминали. Ну, заходи.

У Верки отличная по советским меркам трешка. Батя у неё из милиции, но сейчас он с ними не живёт, а заканчивает какую-то академию в Москве. Если её не закончить, то потолок звания будет полковник, и то на дембель. Мама Веры тоже не простая домохозяйка, а начальник базы снабжения, а это, я вам скажу, связи как у генерала. Ещё ездят по стране «толкачи», которые заняты поиском нужного дефицита, и Веркина мама для них очень полезный человек. В доме от этого налаживания связей полно дефицита. Зайдя в зал увидел, что народу собралось уже прилично, а на столе стояла большая чашка с клубникой, уже наполовину опустошённая.

— Толя, привет! Угощайся! Из Грузии подарок вчера приехал, — предлагает радушная хозяйка.

Беру несколько ягод и закидываю в рот. Настоящий клубничный вкус, ещё не пластмассовая, как в будущем. С трудом нахожу место на диване, так как в комнате уже с десяток человек народу, и половину я вижу редко, так как они старшеклассники. Веруня — девочка популярная. Здороваюсь за руку со всеми парнями, а не только с теми, кого знаю, так у нас принято в деревне. Я пришёл немного раньше, но уже собралось достаточное количество человек для игры. Хозяйка ждёт кого-то и даёт команду на начало жеребьёвки только после прихода Горина. А вот это интересно, с Горином и его женой я общался после школы часто, и его жена — точно не Верка. «Ошибки молодости», — язвит подсознание. Кстати, меня огорчило, что нет Фарановой. Она как бы не красивее Архаровой будет. Тощая пока, но это дело наживное. Что это, ревность? Может быть.

Так как набралось почти два десятка человек, то и мафиози мы выбрали пятерых. Игра началась бодро, а затем пошла всякая шняга, один из старшаков, вроде как Генка Иванов, стал нарушать правила. То глаза откроет, когда никто не должен подсматривать, то взял и вообще указал на всех трех оставшихся мафиози! Народ проверил быстренько одного указанного, и когда выяснилось, что Генка правду говорит, игра перестала быть интересной. Ему сделали пару раз замечания, но он не реагировал, а возмущенной Архаровой вообще сказал, что игра детская, и зря он пришёл.

— Шел бы к взрослым, — тихо сказал застенчивый семиклашка, приглашённый из-за того, что его семья и Архаровы дружили — отцы вместе служили.

— Ты чего, меня учить решил? — и Генка поставил щелбан пареньку, да звонкий такой.

Кое-кто засмеялся, а Верка надулась. Горин сидел с каменным лицом и не реагировал, и за неё решил вступиться я.

— Генок, больно же, а если мы с тобой посоревнуемся, кто больнее ставит?

— Штыба, ты чего, в себя поверил? Давай ставить по одному щелбану, — и Иванов осмотрел свой немаленьких размеров кулачище.

Легко, почти прыжком, встаю и подхожу к вальяжно сидевшему в кресле здоровяку. Ставлю ему щелбан — он, конечно, слабее чем тот, что получил семиклашка, до сих пор потирающий лоб. Но мой план другой.

— Теперь я, — радостно ухмыляется Генка, но я его прерываю.

— Да я сдаюсь, ты выиграл.

Генка сначала было ухмыльнулся, а потом до него дошёл весь прикол ситуации — он получил по лбу, а я нет. А то, что он выиграл, что ему с этого? Под смех, местами переходящий в ржание, глаза Иванова наливаются злостью, и он говорит с угрозой:

— П…ц тебе, Штыба! — и бьёт меня в живот.

Ну, как бьёт? Пытается. Я готов к любому его удару, кроме как ногой — между нами маленький столик, и пнуть он меня не сможет. Легко уворачиваюсь от не самого быстрого удара противника, откидываясь левым плечом назад. Не так-то просто сидя ударить резко, а ждать, когда Генка поднимется и выйдет из-за стола, а потом намылит мне шею, я не стал.

Резко бью в кадык правой рукой, костяшками согнутых пальцев, заставляя задохнуться соперника. Бью дозированно, чтобы гортань не сломать, и этого хватает. Генке катастрофически не хватает воздуха, а я беру его за русый чуб и поднимаю голову вверх. Сам пытаюсь смотреть на него батиным тяжёлым взглядом. Я, когда осознал, что рожи у нас с батей похожи, стал тренировать это полубезумный взгляд отца, и по Генке видно, что я не без талантов.

— Кому ты угрожаешь? Позвали в гости, так ты веди себя культурно, не хами, — низким голосом учу его.

— Ты, я…горло, — шипит поверженный соперник.

— Толя, оставь его, ему хватит, — вмешивается Вера. — Иди, Гена, домой, пока тебя окончательно не прибили.

Генка не стал поднимать волну, а может, сам понял, что перегнул палку и свалил по-тихому.

— Ну ты даёшь, Штыба, — восхищённо произнесла Дианка. — Я аж сама испугалась, когда ты на него смотрел.

Загомонили и другие, в основном одобрительно, но я заметил и один недовольный взгляд, тоже от десятиклассника — моего тезки Толика Слонова, скорее всего недовольного расправой с его товарищем. Снова жеребьёвка, азартная игра, беседы ни о чем, и тут Слонов неожиданно говорит мне:

— Толян, а ты не думал идти по комсомольской части? Мог бы сделать карьеру и лет через десять уже вступить в партию.

— На кой мне это? — удивляюсь я, внутренне усмехаясь над словами «карьера», «партия», «через десять лет».

Знал бы он, что будет через десять лет, и кто на каком поприще сделает карьеру. Вариантов много, но комсомол и партия среди них отсутствуют.

— Видно недалекого человека, — торжествующе говорит Толик. — Я вот уже получил приглашение в наш местный райком. Сначала инструктором, а там, глядишь, и в зональную школу поступлю.

— А что это? — заинтересовалась флюгер Верка, знающая какой стороной бутерброд падает на землю. — Чему там учат? И в армию ты не идёшь, что ли?

— Армия, к сожалению, не для меня, у меня белый билет, — с деланным огорчением говорит Толик, довольный вниманием хозяйки. — А учат там теорию и практику комсомольской работы, повышают идейно-теоретический уровень комсомольских работников.

И пока другие обсуждают эту школу, я понимаю, что вообще ничего не знаю про нынешние структуры комсомола. А ведь мне Виктор Семенович намекал на что-то подобное, когда говорил про вечернюю школу. В таком макаре мне надо идти работать и учиться в вечерке. Сдаётся мне, теплей местечка, где можно дождаться развала СССР, не найти. Опять же, связи какие-никакие, а среди комсомольцев было много инициативных ребят, вдруг ставших олигархами.

Размышляя таким образом, собираюсь домой одним из последних. Все расходятся, и в комнате остаются лишь этот недоделанный комсомольский работник, Верка, Наташка и Горин, не желающий терять красивое Веркино тело.

— Ладно, я домой, — прощаюсь со всеми и получаю в спину пожелание от тезки:

— Ты там осторожнее, Генка уже оклемался и караулит тебя у входа.

— Да что это такое⁈ — заволновалась Архарова. — Толя, давай я тебя сейчас провожу.

— Да не стоит, Вер, я его бить не буду, — отказался я и добавил: — Сильно не буду.

Слонов как в воду глядел. Поверженный соперник, ещё хрипя повреждённой гортанью, просипел мне угрозу, как я только вышел во двор. С ним стояла парочка его друзей, а вот моих не было. Вера не позвала ни Кондрата, ни Похаба играть в мафию.

— Вот и встретились ещё раз, — довольно сказал Иванов, окружая вместе с друзьями полукругом меня.

За моей спиной находится стена дома, но ситуация хреновая — все парни выше меня ростом, и мне не отмахаться от них. Попытаюсь, как говорится, «вывезти языком» ситуацию, то есть заболтать. И тут мое сознание взрослого человека мне в плюс.

Начал я, впрочем, за упокой.

— Чё за беспредел? Кодлой на одного? И за что?

— Беспредел, это как? — тормознулся левый наезжающий.

Я чертыхнулся, такого слова в нашем лексиконе не было, но главного я достиг — тормознул ситуацию и переключил внимание.

— Это значит — не по-пацански! Против правил! — поясняю я и сразу задаю вопрос: — Вы чего за чмошника этого заступаетесь?

— Штыба, ты уже наговорил на полгода больницы, но я тебе дам шанс, если ты сейчас встанешь на колени…

— Почему это он чмо? Нормальный пацан, — перебил Иванова, до этого молчавший правый.

— Сначала семиклашку обидел, а потом меня на ровном месте уработать хотел, а сейчас и вовсе толпу собрал, — аргументирую я.

— Не было такого! Парни, не слушайте его, давайте просто по морде ему дадим, как договаривались, — возмущается Генка.

— Вообще-то мы договорились помочь тебе разобраться, вот и разбираемся. Так ты говоришь, он первый напал на тебя, и до этого обидел там кого-то? — тоже заинтересовался левый.

— Да не слушай ты его! Подумаешь, по лбу щелкнул мальчонку, а тебе я за дело хотел врезать — ты мне щелбан отвесил, — сам понижает свой рейтинг Генка.

Слово за словом, и ситуацию я почти вывез. Над Генкой если не смеются, то подтрунивают — это же надо попасться на старый прикол со спором, кто сильней поставит щелбан, да и собрать троих против одного — тоже ему в минус. Иванов это понимает и делает отчаянный шаг — бьёт меня в лицо кулаком. Но к удару я готов и уворачиваюсь, а за моей спиной бетонная стена. Вопль пострадавшего говорит, о том, что стены крушить этот каратека недоделанный пока не может.

Бить я его не бью в ответ, не знаю, как отреагируют приятели его, ведь смех смехом, а я им никто, в отличие от Генки.

— Эй, молодёжь, — слышу голос Галинки откуда-то сбоку. — Вы чего к парню пристали втроём?

Вот те раз! Она уже домой идёт с работы, рядом телепается на коротких ножках трехлетняя дочка, держа в руке недолизанное мороженое. Черт-те чё, неудачно как. Тут случилась ещё пара событий, которые плеснули бензина в очаг конфликта. Во-первых, из подъезда выскочила Верка и сразу заорала Галкину фразу.

— Вы чего к парню пристали втроём? Генка, сволочь, струсил один на один?

И, во-вторых, очумевший правый друг Генки сморозил глупость:

— Ты молчала бы, подстилка райкомовская, да и ты не ори, давалка малолетняя!

Чё у него за мысли — «подстилка», «давалка». Проблемы на личном фронте? Вроде высок и недурён собой. Вот же фигня — придется вступать в конфликт, а я в новом модном и дорогом костюме, но эту мысль я уже додумывал в драке. Хватаю хама за одежду и бросаю через бедро тоже ради однообразия на бетонную стену дома, только уже мордой. Последний из их компании довольно уверенно засадил мне двоечку и, несмотря на мой уворот, слегонца меня достал кулаком, разбив нос. Обе оскорбленные дамы, не сговариваясь, ахают и кидаются в драку! Приходится вступать в бой плотнее. В драке борца с боксером чаще побеждает первый, и многие бойцы ММА тому свидетели. Вот и я делаю нырок в ноги, роняю на землю и добиваю уже лежащего руками, превращая его физиономию в малоприятное зрелище. Вроде и прошло всего секунд десять, а три здоровых мордоворота лежат в крови. Я встаю и печально оглядываю пыльный, а возможно, и порванный костюм. Больше в данный момент меня ничего не беспокоит. И зря — Галка и Верка смотрят друг на друга без симпатии.

— Это из-за тебя они сцепились? — язвительно начала Галя. — Твои друзья парня мутузят?

— Вы, тетенька, идите, я с ними сама разберусь, — хамит с невинными глазами Архарова.

Я парень тертый, пусть и в прошлом теле, и знаю, как гасить бабские конфликты. Как-как? Делом занять!

— Я, вроде, костюм порвал, да и в крови он весь, убьёт батя, — говорю по возможности более унылым голосом, и это срабатывает.

— Ну-ка носопырку заткни, — говорит Галина, вытаскивая из сумки кусок ваты.

Верка молча меня разворачивает и осматривает одежду.

— Вроде цело всё, но надо застирать срочно, пошли ко мне, — наконец говорит она.

Галя тем временем переключается на окровавленных мальчишек постарше.

— Слышь, говорливый, я тебя запомнила, найду, и ты мне ещё расскажешь, что там за глупости выдумал, — с угрозой говорит она.

— Чего его искать? Живет на Лесной, квартиру не помню, а отец водилой в колхозе пашет. Изосимов Андрей, — моментально сдает хулигана Верка.

— Порет тебя батя-то ремнём по жопе? — уже без злости говорит Галя, кивая Верке в знак признательности. — А даже если нет, то выпорет!

— Штыба, пошли скорее, — тащит за рукав Архарова.

— Толя, а потом ко мне зайди, платок отдашь, — кричит в закрывающуюся дверь Галя.

— Тётя твоя? — невинно спросила Вера, поднимаясь на второй этаж.

— Соседка, — отвечаю ровным голосом.

— Спал уже с ней? — неожиданно повернулась ко мне одноклассница, вонзив в меня взор своих синих глаз.

— Нет, конечно, она же старая, — не признаюсь я.

— Молодец, что не хвастаешься, а врать учись лучше, у меня глаз наметан, — справедливо не верит мне подруга.

Заходим домой под удивлённые взгляды остатков гостей.

— Толя, иди в ванную и костюм сними, — командует хозяйка. — Одень пока халат.

Халат, наверное, отцовский, и мне длинный. Пришлось закатать рукава. Свой костюм осматриваю тщательно, но дырок, слава богу, нет. Выхожу к ребятам, ждущих от меня рассказа. Верка, впрочем, нырнула в ванную, выскочив за каким-то лядом на секунду на кухню.

— А когда одеть могу? — спросил я.

— Надо ждать, — тормозит меня хозяюшка.

Я покатал в голове фразу «надо ж дать» и почуял, что моё хозяйство зашевелилось, хорош я был бы сейчас в обтягивающих штанах костюма.

Мой комсомольский тезка и Олег Горин состязались между собой в рассказах о своей крутизне, и если Олег упирал на своё спортивное будущее, то Анатолий на свои перспективы. Верка слушала их вполуха, а Наташка наоборот поддерживала беседу с обоими.

— Штыба, а ты чего сидишь в крови? — строго спросило «яблоко раздора» в виде смазливой одноклассницы. — Марш в ванную умываться, а то костюм опять испачкаешь.

Нехотя встаю из удобного кресла и направляюсь в ванную, Вера идёт следом. На веревке над ванной висит мой костюм и белые трусики! Их точно не было. Поворачиваюсь к насмешливо глядящей на меня подруге.

— Что? Никогда не видел! Твоя соседка всё время без них ходит? Упала я, когда тебя бежала спасать, прямо голой попой на ступени, вот пришлось застирать, пока мамы нет, — с вызовом говорит она.

— Так ты сейчас… — туплю я, быстро краснея.

— Думаешь, они у меня одни? — хихикает соблазнительница и обнимает меня за пояс, прижимаясь.

Я пытаюсь обнять всё то, о чем мечтал, но был тут же осмеян и отшлёпан по рукам.

— Руки убрал! Я сказала, руки! Я, может, тоже для мужа берегу себя. Хотя ладно, ты же за меня заступился, поцелую тебя разок, — потянулась ко мне губами Вера.

Поцелуй был недолгий, но жаркий.

— Всё, хватит! Ну хватит… губы распухнут сейчас, все увидят, — тормозит меня она, показывая некоторый опыт в этом деле.

Хрен бы она меня тормознула, был бы Толик сейчас, а не взрослый дядя в его теле.

— Башку сносит, — признаюсь ей я.

— Хорошего помаленьку, будешь меня вспоминать, когда на свою тетю полезешь! — уверенно говорит Верка.

— Да нет у нас с ней ничего, — вяло, по инерции отбрехиваюсь я.

— Ой, а то я не видела, как она на тебя смотрела.

— Как?

— Да как её дочка на свою мороженку смотрела, — отрезает Вера и выходит.

Я какое-то время остаюсь в ванной и выхожу под подозрительные и ревнивые взоры парней и Наташки.

Да хрен с ними, я сажусь в «своё» кресло и пью чай, который стоит на столе.

— Так, мама придёт через часик, может чуть больше. Надеюсь, до этого всё домой уйдёте? — ставит условие хозяйка.

Парни уходят. Я надеваю подсохший костюм и прощаюсь с Наташкой и Веркой. Трусиков уже на веревке не было — спектакль для меня, значит, был.

Иду домой и с нетерпением жду, когда приведут корову. Подоив животное, беру коньяк, шоколадку, опять из бабкиных запасов, и почти бегом к Галине. Как обычно через огород для конспирации. Уверен, она меня ждет.

— Что-то долго ты, — подтверждает мою убежденность Галя.

— Корову доил, это моя обязанность вечером, — говорю часть правды я, понимая, что про красивую малолетку лучше помалкивать.

— Опять коньяк? Надо же, и шоколадка! Приберегу её, хватит моей сластене сегодня уже. Пока она не уснула, давай в сенях посидим, там света нет, зато у меня есть свечки.

Галя шустро готовит романтИк при свечах, расставляя на столе закуску и отбиваясь от моих наглых рук. Нахрен мне этот коньяк, мне бабу надо и срочно. А вот у Галины тоже свои правила, она, пока дочь не заснет, не пьёт — мол, дочка запах чувствует. А уж про секс вообще забудь!

— Не спит пока, да ты-то пей, — раздосадованно говорит мамаша.

Наливаю, выпиваю. А хорошо пошла!

— Ты закусывай! А то окосеешь сейчас, уснешь чего доброго. Зачем ты мне такой нужен будешь⁈ — командует старший и опытный товарищ.

И вправду, чего я без закуски? А коньячок хорош! Я редко закусывал коньяк в прошлом теле, вот и сейчас забылся и жахнул четверть стакана без закуси.

Дочка наконец уснула, и мы с Галиной, не сговариваясь, потянулись друг к другу.

— А пошли в баню! — шепнула после первого раза секс-партнёрша.

В баню так баню. Быстро собираем закуски, берем бутылку и выходим во двор. В бане тепло и свет есть. Галя, внимательно осматривая меня раздетого, произносить:

— Ну-ка покажи, что там в тебе эта девочка нашла?

— У меня с ней нет ничего, — отвечаю, послушно поворачиваясь вокруг своей оси.

— Знаю я, сама такой же дурой была — подразнить могла, а давать до выпускного никому не давала, — неожиданно удивляет Галя.

— А почему «дурой»? — заинтересовался я.

— Люблю я это дело, могла бы заниматься на пару лет раньше. Да и с вас мужиков можно поиметь много, если голова на плечах есть.

— Всё правильно делаешь, — поддерживаю я.

— Вот думаешь, я давалка? Да у меня, кроме моего командировочного, и нет никого, ну ты был несколько раз, но это по желанию. А вот с него я и деньги имею, и поддержку, а взамен раз в неделю ноги раздвинуть на десять минут, на большее его не хватает уже. Дома жена, на работе начальник, он устаёт. А ты, я вижу, уже готов!

Только она потянулась ко мне, как на улице раздался шум открывающихся ворот, и во двор заехала машина Галкиного спонсора!

— Ой, что делать? — запаниковала подруга.

— Он в дом пойдёт, а я сейчас огородами слиняю. Закуску мы в баню утащили. А что выпившая — скажи, устала, мол, — шустро принимаю решение.

Дверь веранды открылась затем, чтобы с хлопком закрыться.

— Беги! — сунула мне в руки мою одежду Галя.

И я, сверкая голой задницей, зайцем поскакал по огороду!

Наскоро одевшись в кустах, бегу домой. Надеюсь, Галинка не попадёт под подозрение. Дома, прокравшись мимо спящего отца с тяжелым запахом алкоголя, ложусь спать. На следующий день бабка, видя мою вызывающую свободу, бодро нагрузила меня различными поручениями. С утра до обеда вкалывал на огороде, дела там найти всегда можно. Бабуля и нашла, и так умотала меня, что вечером никакого желания идти к Галине не было. Дважды приходил папашин друг, причём второй раз неудачно — уже вернулся отец. Вернулся трезвый — калыма не было, и без разговоров зарядил в тыкву бывшему другу.

— А что, Толик, может, ремонт какой сделаем? Сарайку вот подправить надо, и забор. Да дел много, — предложила бабуля, и я, помня о её доброте в виде, например, одежды, не нашел в себе силы отказать.

А можно было сослаться на подготовку к экзаменам. За работой я размышлял о вечерней школе. По всему выходит, самый быстрый способ получить образование — это она. А высшее, если будет нужда, я получу потом. Хотя бы через коммерческий вуз, их полно будет скоро по стране, и все с красивыми названиями. А что, высшее есть — есть, а уж какое именно, неважно. Но человек предполагает, а бог располагает.

Ну, не бог, а КПСС в лице моего спасенного. Меня нашла Зиночка, явно бывшая в нашей части поселка впервые. Уж очень она брезгливо косилась на коровьи лепёшки на гравийной дороге.

— Штыба, давай срочно в школу! — фамильярно обратилась она ко мне, разглядывая моё уже налившееся мускулами тело. Рожа-то у меня не шибко интеллектуальная и красивая, а если приложить небольшие усилия, то и вовсе страшная, а вот силушкой меня папа с мамой не обидели. Никаких кубиков нет, но банки бицепсов на руках солидные. А я ещё и полураздетый работал во дворе, когда Зина пришла. Вот и порадовал зрелищем, очевидно, созревшую девочку.

— Что, опять пожар? — пошутил я, вспоминая, что забыл похвастаться своим родным грамотой при действиях на пожаре — уж очень для меня этот кусок бумаги безразличен, и, что называется, выпал из образа.

— Поедешь с директором опять в больницу, там Виктора Семеновича перевозят в другое место. Он вас и вызвал.

Иду переодеться в свой спортивный костюм, размышляя, а не рано ли после сотряса куда-то везти человека? Дороги у нас сами знаете какие. Но это их дела.

Выхожу. Зиночка дисциплинированно ждет во дворе, в руках у неё пирожок и стакан молока. «Бабуля заставила», — понимаю я, откуда растут ноги у этого подгона. Но Зиночка всем довольна, и пирожком, и молоком, и тем, как я выгляжу.

— Ну вот, на человека стал похож, — ляпнула, не подумав, она, заставив бабулю нахмуриться, но тут же поправилась: — На красивого интеллигентного человека!

Иду за девушкой, еле успевая, и разглядываю невзрачную бесформенную юбку, скрывающий зад комсомолки. Очевидно, неплохой зад — Зина спортом занимается. Она, видно, почувствовав взгляд, притормозила и стала идти рядом, расспрашивая меня о Викторе Семеновиче. Настроения болтать не было, и я вяло отбрехивался. Зина, поняв, что я колоться не буду, и сама замолчала. И надо же такому случиться, нам навстречу попался побитый мной хам — одноклассник Зины Геннадий Иванов.

— Зина, привет! — кивнул он ей.

— Привет! — холодно ответила Зинка.

— Зря ты с ним встречаешься, у него уже есть девочка и, я уверен, не одна, — крикнул он вслед, заставив позеленеть от возмущения комсорга.

— Ты чего с синяком на роже? — с подколкой спросил я и демонстративно взял Зину под руку. — К чужим девушкам приставал?

— Гена, ты думай, что говоришь, — наконец набрала воздух в грудь Зина и с прищуром добавила: — И правда, откуда синяк?

Поверженный соперник ничего не ответил и, не оглядываясь, уполз залечивать раны.

— Штыба, а что за девушки? — опять раздражающе фамильярно спросила комсомолка у меня.

— У меня имя есть, — грызнулся я, не желая развивать эту тему.

— Ой, извини, Анатолий, это привычка у меня такая дурацкая, — искренне повинилась Зина.

Я внимательно осмотрел конопатую попутчицу и снизошёл до ответа.

— Разные девушки, Зина, разные! Я не знаю, про какую конкретно он говорил.

— Интересно, значит у тебя полно девушек? А так и не скажешь! — не отставала она. — И молчишь, а обычно парни любят приврать. Может, и нет никого у тебя?

— Нет, конечно, никого. Жду, когда ты меня оценишь, — постарался серьезно ответить я.

— Толя, ты маленький ещё со мной встречаться, да и вообще, рано тебе с девушками спать!

— Ничего не рано, возраст согласия в СССР с четырнадцати лет, а с шестнадцати уже жениться можно. Да и не предлагал я тебе этого! Но ход твоих мыслей мне нравится, — пошутил я.

— Что? Да с чего ты? Вот нахал! Я, оказывается, ему предлагаю! — бушевала Зиночка до тех пор, пока не услышала голос директора.

— А вы неплохо смотритесь, прямо жених и невеста!

Зина, поняв, что всё это время мы шли под ручку, окончательно покраснела как помидор.

— Да что ты краснеешь, дело молодое, я вот помню…, — начал рассказ Николай Николаевич, но тут же осёкся.

Мы сели в машину и под завистливый взгляд Зинаиды поехали в больницу. В дороге опять спал как сурок. И чего я ночью буду делать? В больнице под любопытные взоры медсестер проходим в вип-палату. Вот интересно, слова такого нет, а палата есть. Сосед Виктора Семеновича на этот раз был на месте, правда, спал, повернувшись к нам спиной, но по его монументальной заднице можно было сказать — человек он тоже не простой.

Виктор Семенович ошарашил меня предложением. Слово ошарашил — мягкое и не выражающее степень моего офигевания.

— Есть у меня к тебе предложение, Анатолий, но скажи для начала, а что ты знаешь о ВЛКСМ?

Что я знаю или что я могу сказать? Это разные вещи. Знаю я дофига, а вот сказать могу дежурные вещи из брошюрки для вступающего в ВЛКСМ. Это я и промямлил.

— Неплохо, неплохо, — явно польстил мне коммунист. — Я расскажу немного подробнее.

И я удостоился получасовой лекции, которая была интересна и мне, и Николай Николаевичу.

— Таким образом, ВЛКСМ — это важная ступень перед вступлением в партию. Скажу честно, случаев, когда кто-то занимал ответственную должность в КПСС, минуя союз молодежи, сейчас исчезающе мало, — вещал пострадавший.

— Самое лучшее комсомольское образование — это Высшая комсомольская школа при ЦК ВЛКСМ (ВКШ). Там есть факультеты истории и коммунистического воспитания на базе среднего образования со сроком обучения 4 года. И у нашего обкома имеется квота, но дать я тебе её пока не могу — у тебя нет среднего образования. Да, есть много вариантов его получить, например, идти в девятый класс. Проблем же не будет, Николай Николаевич? — обратился он к директору.

— Нет, не будет. Я и сам предлагал, видя выдающиеся математические способности Анатолия, остаться ещё на два года, — встрепенулась неподвижная до этого глыба директора, стоявшего по стойке смирно.

— Вот! — удовлетворенно кивнул директору Виктор Семенович. — Есть техникум, но там тебе терять четыре года придется, есть вечерка — тоже хороший вариант. А есть ещё предложение лучше. Тебе интересно?

— Я весь одно большое ухо! — отвечаю шуткой.

Мужики заржали.

— Что нравится в тебе — ты не тушуешься, но и палку не перегибаешь. Хотя немудрено, имея такого деда, — похвалил коммунист меня. — Я предлагаю тебе окончить зональную комсомольскую школу! Их в нашей стране сейчас двадцать две штуки. Там ты сможешь получить среднее образование и обтесаться заодно в среде комсомольских активистов.

— Никогда не слышал, — сознался я.

— Я поначалу предложить тебе хотел ту, что поближе, и даже разговаривал с директором Запорожской зональной школы. А потом вспомнил о старом друге из Сибири, и решил предложить тебе поучиться в Красноярской зональной школе. Там директором сын моего старинного друга, бывший инженер-геолог экспедиции «Енисейзолото». Он молодой, тридцать лет всего, но через год уже уедет в Москву на серьёзный пост. Это значит, и тебя сможет подтянуть в столицу в будущем. В Запорожской школе такой возможности не будет.

Я сразу при слове «золото» встал в стойку, и идея мне понравилась. На кой хрен мне работать, а потом идти в вечернюю школу? Буду всё время до Перестройки учиться. И плюс возможные связи с золотодобытчиками!

— Красноярск? Я с радостью! — ответил я почти мгновенно.

— Ты подожди, Анатолий. Подумай. Там суровый климат, морозы могут всю зиму стоять до тридцати градусов, — предупредил меня Виктор Семенович.

— Я справлюсь! — заверил я, вспоминая, как в прошлом в тайге зимой на снегу ночевать пришлось.

Даже обрадовался, чего уж греха таить? Куда угодно, лишь бы от отца подальше!

Мы ещё побеседовали немного, в частности, о том, как я отличился на пожаре, и меня попросили выйти из палаты. Я и сам догадывался, о чем речь пойдет между мужиками, а Николай Николаевич подтвердил, уже садясь в машину.

— Толя, по русскому мы тебе поможем, если надо будет. Математику не забыл?

— Как можно! А вы не уточняли, когда там в школе экзамены? Я про зональную школу.

— Да какие экзамены⁈ Дадут направление тебе. Но один экзамен по истории сдать придётся. Стипендия там небольшая, шестьдесят рублей всего. А город большой, соблазнов много. Смотри, Толя, свою жизнь не просри, такие предложения нечасто делают, — вздохнул директор, руля домой.

Можно подумать! Я со своими знаниями кусок колбасы с икрой всегда буду иметь. А то, что сейчас кажется великой доблестью, лет через семь будет выглядеть великой глупостью.

Дома я, наконец, похвастался грамотой, а заодно и рассказал про поступившее мне предложение на учебу в Красноярске.

— Ой, дурак! — честно сказала бабуля. — Туда людей в ссылку сгоняли, а ты сам! Там же девять месяцев в году зима! И куда тебе с твоими знаниями на комсомольскую работу?

Я знал о Сибири в разы больше и сразу срезал бабулю одним аргументом.

— Ба, а те люди, что там живут, они тоже дураки? И брат твой был очень грамотным?

— Люди, люди… ну, живут… зеки одни, наверное, а дед твой — это вообще другая история, — пробурчала бабуля, не желая сдаваться.

— Зеки и Красноярскую ГЭС построили и алюминиевый завод и прочее? Ну, ба!

— Далеко это, — вздохнула бабушка и погладила меня по голове, добавив неожиданно: — Стричь тебя пора.

Оставшееся до выпускных экзаменов время я провел в трудах по хозяйству — подправил забор со стороны огорода, почистил дымоход, хоть и не умел, под присмотром бабки побелил потолки, вернее, не побелил, а покрасил каким-то КЧ. Получилось хорошо.

Подошло время экзаменов. Русский язык я сдал на трояк, и, как понимаю, мне повезло. Писали диктант по творчеству Маяковского, и я, умудрясь сделать четыре ошибки в одном предложении, получил трояк, что меня совершенно не напрягло. Ну, не отличался я большой грамотностью ни в этой жизни, ни в прошлой. К геометрии я подошёл во всеоружии и сдал её на отлично, вернее, результат неизвестен пока, ведь проверяют письменные работы два дня. А вот на устной алгебре произошёл затык, и в совершенно неожиданном плане — я показал ненужные вузовские знания.

И вроде делов-то всего ничего, подумаешь — решил задачку через интеграл, но на экзамене присутствовал, кроме двух школьных учительниц, ещё и заезжий доцент — седовласый дядька, возраста около полтинника, аж из самой Москвы приехавший к нам на свадьбу племянницы. Что самое паскудное — ни моя память, ни Толика не могли подсказать объем знаний восьмиклассника. Заслуженная пятерка и допрос от доцента в кабинете директора.

Математический анализ я знал неплохо, да что там неплохо, я был там царь и бог. В свое время доктора наук ходили ко мне за помощью. Взять интеграл непросто, это как картину написать или книгу — творческая работа. Да, есть приемчики, есть толстенная книжка с разными решенными интегралами, а всё равно, при серьёзной научной работе возникала необходимость идеи. И моя голова эти идеи рождала. Доцент кафедры матанализа за голову схватился, когда проверил мои знания.

— У ребенка явный талант к математике! Ему нужно заниматься наукой, — категорично высказал он своё мнение Николаю Николаевичу.

— Он по комсомольской линии пойдёт, — неуверенно сказал директор, бывший тоже под впечатлением от моих знаний.

— Да кто против⁈ — взмахнула руками столичная знаменитость. — Кто против⁈ Пусть учится в МГУ и занимается комсомольскими делами.

Меня несколько покоробили слова обо мне как о ребенке, я сам-то себя взрослым считал, Штыба тоже, кстати, хоть и восьмиклассник.

— Не хочу математикой, я уже решил всё, — твердо заявил я, огорчив доцента.

— А как ты так хорошо тему знаешь? — спросил вдруг Николай Николаевич.

— Попалась хорошая книжка — «Математический анализ» для школьников за авторством Понтрягина, — на ходу сочиняю я.

— Есть такая книжка? — директор повернулся к доценту.

— Есть, но там и объем знаний приличный. Ты, Анатолий, часто занимался по ней? — вкрадчиво спросил математик.

— Каждый день! Но понемногу, — улыбаюсь я, уже наметив линию защиты.

— Толя, не ври, чтобы ты каждый день занимался, да я не поверю, — хмурится директор.

— Она у нас в туалете лежит! — заставил я обоих седовласых допросчиков замолчать.

— Хм, оригинальный способ, — промычал доцент. — А почему комсомольская работа?

— У моей бабушки брат был известным революционером, — следуя своей версии защиты, заявляю я.

Крыть им нечем, и меня отпускают домой.

— Послезавтра последний звонок, не опаздывай, — кричит в спину директор.

Дома радую бабулю пятеркой по экзамену, причем, она уверена, что мне помог спасенный зав отделом. Я не разубеждаю. А зачем мне это? Итак, со школой покончено, а экзамен в зональной школе будет только первого августа. Я уже взял парочку книг в поселковой библиотеке и готовлюсь к поступлению. Почему в районной? Так в школьной мне уже не дадут. Экзамен хоть и по истории, но основной упор будет на историю революционного движения. И если с датами я ещё могу справиться, то цитаты из разных коммунистических книг надо заучивать. Я попытался понять вселенскую мудрость Ленина и почитать его работы. Муть голубая. Вот например — «Как нам реорганизовать Рабкрин». Скука страшная! Зачем мне эти знания? И даже не так… А зачем хоть кому-то эти знания?

«…члены ЦКК, обязанные присутствовать в известном числе на каждом заседании Политбюро, должны составить сплоченную группу, которая, „невзирая на лица“, должна будет следить за тем, чтобы ни чей авторитет, ни генсека, ни кого-нибудь из других членов ЦК, не мог помешать им сделать запрос, проверить документы и вообще добиться безусловной осведомленности и строжайшей правильности дел.»

Что-что⁈ Какая-то центральная контрольная комиссия будет на КАЖДОМ заседании политбюро делать запросы? Ещё и следить, чтобы товарищ Черненко не смел им мешать? Это вообще не антисоветчина? Голова пухла от этой хрени. Поеду, прокачусь на речку на мопеде, пока батя не вернулся и не умчался на нём к своим дружкам.

Заправил, завел, еду. На улице настоящее жаркое лето, хотя по случаю вечера солнце уже не печёт, а всё равно хочется искупнуться. Доезжаю до деревянного подвесного мостика над уже помелевшей речкой и раздеваюсь. Осторожно вхожу в воду. Вода кажется прохладной только пока не окунуться с головой. Плавать я не умею и глубоко не лезу, речка у нас с перекатами и кое-где можно по пояс в воде перейти на другой берег, что я и делаю, оставив мопед в зарослях ивняка. Так обычно не поступаю даже с велосипедом, но сейчас вечером на речке уже пусто. Зачем я туда полез? Да за черешней, она скоро и дома созреет, но там другой сорт, вызревает уже в июне. Лакомлюсь ягодой и слышу вдруг какой-то писк. Или плач? Тихий такой. Пробираюсь сквозь кусты и спускаюсь в небольшой овражек. Всё стихло. Стою, затаив дыхание — опять пищит. Ищу и вижу в небольшом отнорке младенца в сетке. Глазки закрыты, по виду только родился. Из одежды ничего нет. Ох, ну и дела! Я в своей прошлой жизни про такое и не помнил, а вот пропавший ребенок был, я краем уха слышал где-то, а может и от мамы. Надо спасать малыша! Осторожно беру его на руки и выбираюсь на берег. С ребенком идти сложнее, однако я справился. Парень (а это был он) периодически подавал голос, обнадёживая меня тем, что живой. О том, чтобы ехать на мопеде даже и речи идти не может, куда я дену ребенка? В сетке подвешу на руле? Делать нечего, обернув его в свою рубаху и бросив мопед, поднимаюсь в горку к поселку. Наконец показались первые дома, но это деревенская часть поселка, и нет смысла стучаться к бабкам домой — телефонов там нет, и скорую не вызвать, а ребенку нужна помощь прямо сейчас. Выхожу на центральную улицу и натыкаюсь на Генку Иванова с битыми друзьями. Вся троица. Что-то я часто стал с ним встречаться.

— О, Штыба! Ты чего там тащишь? Щенка? Так бросай тут его, мы с тобой в прошлый раз не договорили, — говорит Генка, и его товарищи молчаливо поддерживают наезд на меня.

— Пацаны, я на речке младенца нашёл, — я развернул часть рубахи, а маленький удачно запищал.

— Ох, ничего себе! А зачем ты его украл? — удивился Генка.

— Нашёл я его. Вот иду в отделение милиции, там и скорую вызовем.

— Ты его у каких-нибудь отдыхающих взял? — тупит спутник Генки.

— Нашёл на том берегу в овражке. Не было никого на реке.

Пацаны не стали затевать бучу, а видя, что дело серьёзное, наоборот, сами помчались в отделение милиции, чтобы хоть на пять минут, но раньше вызвать скорую.

Потом был знакомый усатый участковый, который хоть и смотрел на меня подозрительно, но задерживать не стал. Я дождался врачей, а попутно наладил отношения с бывшими врагами. Только отъехала скорая, как участковому позвонили из города — нашлась мамаша ребенка! Вся в слезах она сидит в соседней деревне. Кто-то украл у неё ребенка. Хотя, как кто-то? Она подозревает бывшего мужа, от которого ушла по причине побоев. Он к вечеру и сам явился в отделение с повинной. В это время женщины разводятся гораздо реже, даже если мужья и бьют их, однако здесь ситуация особенная — бабушка ребенка, увидев беременную дочку с синяками, сломала дрын о ногу хулигана и тот пролежал в больнице до самых родов, а затем не нашёл ничего лучше, как украсть только что родившегося малыша. Сам отморозок был из нашего поселка и бухой привез малыша домой, а протрезвев, испугался и решил избавиться от младенца. Со всей этой историей я забыл про мопед, и утречком, даже не умывшись, рванул к заветным кустам. Мопед был на месте! Есть справедливость на свете!

Следующий день начался с паломничества соседей, потом ещё раз приехал мент и взял у меня показания, а уж потом, ближе к вечеру, заявились дед с бабкой малыша. Два ещё полных сил счастливых человека. Приехали не просто так, а с подарком! Мне подарили магнитолу «Эврика-302». Я, разумеется, не стал морщиться, мол, третий класс, а реально обрадовался. Бабка моя их, конечно, так просто гостей не отпустила, а накрыла стол, и мы просидели до прихода отца, который будучи подшофе радостно и энергично включился в празднование.

На последнем звонке всё было чинно, благородно, по-совковому. Зал, украшенный шариками и лозунгами, красивые десятиклассники, уже готовящиеся отмечать праздник, бугай-выпускник и нарядная первоклассница с колокольчиком у него на плече. Девочки — и наши восьмиклассницы, и десятиклассницы, были при полном параде. На уроки нас не заставляли носить форму, а тут прям цветник. Парни меня одобрительно хлопали по плечам, девочки смотрели благосклонно, и можно было даже подумать, что при желании могу с кем-нибудь сблизиться. Однако Галка вчера вечером выжала из меня все соки.

— Я как представлю, что моя дочка пропадёт, так зубы сводит от страха, — пояснила она свой необычный пыл.

Подошла ко мне и Архарова и опять позвала в гости поиграть в «мафию», я обещал подумать. На самом деле я идти не собирался — они уже и без меня играли три раза, и чего-то я им не нужен был. Я не обиделся, но терять время на детскую игру и на замороченные варианты отношений со слабым полом не хотел. Галка сказала, что могу, хоть каждый день приходить к ней и без алкоголя. Я, правда, злоупотреблять не хотел, да и некогда было — начал усиленно приводить себя в спортивную форму. Даже сварганил некое подобие боксёрской груши для отработки ударов.

Ещё через день меня вызвали в городской комитет комсомола. Скорее всего по поводу зональной школы, или из-за младенца, или из-за обеих этих причин сразу. До города доехал на автобусе, директорская машина уже в прошлом. Идя с остановки в горком ВЛКСМ, я вспоминал, как будет выглядеть в будущем этот небольшой городок райцентра — дороги лучше, дома красивее, на месте стадиона церковь будет блестеть куполами. Сейчас тоже имеется церквушка, но деревянная и неказистая. Зайти, поставить свечку Толяновской маме? Маме за упокой, а малышу за здравие. По пути она как раз, но стрёмно — вдруг увидит кто? А, будь что будет. Скажу, что из любопытства зашёл.

На входе меня встречает сухонькая старушка и строго спрашивает:

— Крещёный?

— Мама крестила. Правда, крестика с собой нет, — сознаюсь я.

Мне выделяют маленький белый крестик, веревочку и на сдачу с рубля несколько свечек и поясняют, куда какую поставить. Быстро делаю дела и намереваюсь идти дальше.

— Толя Штыба! Здравствуй-здравствуй, — раздаётся сзади знакомый голос.

Обернувшись, вижу Фаранову со статной высокой женщиной — её мамой. Обе в платках и длинных платьях блеклой расцветки. Я всё удивлялся, как такая монументальная женщина родила такую тростиночку как Аленка.

— Привет, Алён, здрасьте, теть Маш, — приветствую обеих. — Зашёл маме свечку поставил, и за малыша найденного.

— Молодец какой! И чего ты с таким хорошим парнем не дружила? — с улыбкой тетя Маша гладит мои вихры.

— Ма-а-ам! — с возмущением тянет ноту протеста Аленка.

— Ладно, пора мне, — пытаюсь закруглить беседу и не смущать девчонку.

— Стой, — строго сказала тетя Маша. — Погляжу, кто на улице идёт, а то нас однажды Николай Николаевич увидел.

Через полминуты мне разрешают выйти наружу. Конспирация, однако!

Так, о душе подумал, теперь можно и о теле, тьфу, о деле! Комитет комсомола — кирпичное двухэтажное здание, заполненное людьми. Там вовсю кипит работа. Мне нужен конкретный человек, некто Корд Саша — инструктор. Хватаю за рукав смазливую мелкорослую блондинку.

— Извини, как мне Александра Корда найти?

— Не Александра, а Александру, — поправляет меня малышка. — Считай, нашёл уже, что хотел?

— Я думал это парень, извини. Я Анатолий Штыба.

— Поздравляю, — фыркает комсомолка и пытается свалить.

— Да куда ты⁈ Мне сказали тебя найти! — возмущаюсь я.

— А ты кто? — щурит глаза, очевидно близорукая, красотка.

— Штыба! Анатолий! — терпеливым голосом врача-психиатра повторяю я входные данные.

— Я поняла, не глухая. Для чего тебя вызвали, откуда ты приехал?

— А я знаю для чего? Мне наш комсорг школы Зина сказала, — теряюсь я.

Нет, я не ждал оркестра и хлеба-соли, но такое пренебрежение немного цапнуло мою детскую составляющую души. Взрослая ехидно ухмыльнулась и заметила: — «Бардак»!

— А, Зиночка! Так бы сразу и сказал! Да, я ей звонила. А ты, значит, тот самый претендент на поступление в зональную школу? И за какие заслуги? — строго спросила комсомолка.

Мне происходящее активно не нравилось. Что значит претендент? И что за допрос?

— Александра, мне тут в коридоре отчитываться? Ты в курсе, что на допрос повестками вызывают, а не через Зиночку. И что за школа? Можно подробнее? — делаю вид недалекого парня.

— Зональная, в Красноярске. Сегодня утром пришло направление на тебя из комитета комсомола области. Не придуривайся! Откуда ты вылез? — почти зло спрашивает она.

— А ты сама, что ли, хотела туда поехать? В Красноярск? «Так там девять месяцев полярная зима, дети рахитами вырастут», — издеваясь над ней, выдаю цитату из кинофильма будущего.

— Есть и другие школы, где девять месяцев лето, — не понимает моей издёвки она.

— Харе! Зачем ты меня вызвала, я понял. Я домой поеду, раз других вопросов нет, — поворачиваюсь к ней тылом и ухожу.

— Стой, — пыхтит она, уцепившись за мои брюки.

Но я сильнее и тащу как паровоз упирающуюся комсомолку к выходу.

— Корд, Саша, а что тут происходит? — удивлённо спрашивает высокий парень лет тридцати. — Отпусти парня, что он сделал тебе?

— Жениться не хочу на ней. Вот, она меня вызвала и стращает, — моментально жалуюсь её начальнику.

Малышка ни слова сказать не может на такое наглое утверждение, только рот раскрыла.

— Ладно, это лирика. Штыба приехал? Как приедет, сразу ко мне! — говорит парень не сильно интересуясь личной жизнью комсомолки.

— Вот он и есть Штыба, — сдаёт меня с потрохами Александра. — Не говорит, за что ему направление дали.

— Саша, ты иди, наверное, по своим делам, — мягко говорит парень и добавляет: — Он за неделю и школу от пожара спас, и вчера вот ребенка нашёл украденного. Врачи сказали, что, если бы не Толя, малыш бы до утра не дожил. Чем не передовой комсомолец? Жаль, мы тебя поздно заметили, но старшие товарищи помогли.

«Вот чешет, как по писаному», — аж заслушался я.

— Да он… да я…, — пыталась вставить слово девушка, но под напором руководителя вынуждена была уйти.

— Не обращай внимания, мы её раньше планировали в зоналку. Ничего страшного, на следующий год отправим. В армию ей не идти, а год она и здесь поработает. Наберётся, может, ума, — пояснил мне Сергей, так парень представился.

Повел он меня в свой кабинет, который не поражал роскошью, но состоял из двух комнат и приёмной, маленькой, плохо освещённой лампами, зато с секретаршей. Впрочем, та точно комсомолкой не была по причине предпенсионного возраста. Она осмотрела нас, и я узнал отчество Сергея.

— Сергей Сергеевич, вам опять из нашего горкома звонили. Сказали, наберут через двадцать минут, то есть уже через десять, — сказала тетка, сверившись с записями у себя на столе.

— Ну что, Анатолий, во-первых, я хочу тебе вручить вот эту грамоту за спасение ребенка, — он действительно протянул мне почетную грамоту, которую я мельком просмотрел. Во-вторых, комитет комсомола принял решение тебя, как сознательного и отличившегося комсомольца, отправить на учёбу в зональную школу в городе Красноярске. Дорога за наш счёт, проживание обеспечат на месте, питание тоже. Но стипендию будут платить с сентября, так, что ты уж возьми на карманные расходы деньги.

Беру листок бумаги с четверть обычного и читаю уже подробнее. Да, всё верно, к первому августа мне надлежит прибыть для сдачи экзамена в город Красноярск по адресу Ленинградская 44. Хотя, стоп!

Первого уже экзамен по истории, надо приехать немного раньше, ну, или с утра самого.

— А где вопросы взять по истории? И по каким темам спрашивать будут?

— Вопросы обычные, что в школе учили. Вообще, это формальность, и я скажу больше — собеседование важней для поступления. Тут такой посыл. Чтобы ты не думал, что блат и прочие глупости. Комитет комсомола тебя рекомендует, и основная ответственность лежит на нас. Но сдать постарайся хорошо, хоть и нет там конкурса, а хотелось бы не краснеть за тебя.

— Собеседование? — удивился я.

— Придётся рассказать тебе подробнее. Школа состоит из двух частей. Первая и самая многочисленная — это вечернее отделение, на котором обучается актив города и края, и вторая — это обычная школа, где за три года, помимо среднего образования, вы получите трудовое, нравственное, патриотическое образование. При школе имеется общежитие. Сколько человек примут, я не знаю, мы в первый раз так далеко людей отправляем. Я заканчивал Куйбышевскую зональную школу, там за год обучалось около семисот человек. Наша школа располагалась в Доме молодёжи, где были современные учебные аудитории, оборудованные техническими средствами, гостиничные номера, фойе, и даже кинотеатр свой!

— А как в Красноярске? — спросил я, видя, что Сергей Сергеевич заткнулся и погрузился, видимо, в свои воспоминания. — И почему три года, а не два?

— Про них скажу, что место там живописное, общежитие новое, а про три года — это понятно же. Вы ещё дети и перегружать вас нельзя. Вроде, сейчас не более тридцати часов в неделю разрешено, но это время уйдёт на школьные предметы, а есть ещё и специализированные, например, история КПСС.

— А какая стипендия? — уточняю важный для себя вопрос.

— Вас там кормить будут. Стипендия, думаю, небольшая, не знаю, я ведь на вечернем отделении учился. Короче, покупай билеты и приноси нам, мы тебе денежные средства компенсируем, — завершил разговор Сергей Сергеевич.

Спускаюсь со второго этажа на первый и опять натыкаюсь на Александру Корд.

— Анатолий, ты сейчас домой же? — спросила она и, дождавшись моего утвердительного мычания, продолжила: — Отвези Зинаиде кое-что. Идём со мной.

Саша развернулась и пошла к себе в кабинет, оглядываясь, иду ли я за ней. Методисты сидели не в пример более скромном помещении, чем их руководство. Большой прямоугольной формы кабинет заставлен столами и различной агитацией. Зайдя туда, я сразу попал под прицел четырех пар девичьих глаз. Причем смотрели они с этаким нехорошим интересом, явно что-то предвкушая.

— Вот эту коробку отвези Зинаиде, это краска для оформления наглядной агитации, — приказным тоном просит Саша.

Смотрю на среднего размера коробку и понимаю, что это подстава. Сама коробка не большая и не сильно тяжёлая. Вот только нести её будет трудно, того и гляди развалится хлипкий картон. Заглядываю в коробку и вижу стеклянные банки с краской. Поднимаю, что не донесу её. А какого, собственно, черта я должен таскаться по автобусам с ней? Я уже вне комсомольцев школы, да и тут в комитете я не работаю.

— Неудобно её нести, так что сами доставите, — говорю я и намереваюсь уйти.

— Ой, какой мальчик слабосильный, — немного гнусавым голосом говорит одна из соседок Саши.

— В школе полно здоровых десятиклассников, они вам с радостью помогут, — не ведусь на провокацию я.

— Штыба, стой! Это комсомольское поручение, и ты обязан…, — набрав воздуха в легкие, начинает Саша.

— Корд, нет! Не уговаривай, если есть такое поручение, то покажите его в письменном виде, а я пошёл. Пока гражданки.

Девчонка бежит за мной как хвостик и трясёт за полы пиджака, однако, будучи, очевидно, по жизни невезучей, натыкается опять на комсомольского вожака.

— Корд! Ты от парня отстань, что ты его дергаешь, взрослая девушка ведь, — журит он её. — Выговор захотела?

— Сергей Серегевич, он краску не хочет отвезти Зинаиде, — неожиданно заливается слезами блондинка.

Я и Сергей смотрим на неё изумлённо, да и прохожие, а вернее, пробегающие, тоже начали оглядываться.

— Да отвезу я краску, если сумку дадите, а то коробка не выдержит и развалится, — вздыхаю я.

— Утром к ним поехала машина. Почему краску туда не положили? — спрашивает у неё руководитель.

— Я забы-ы-ыла, — жалостливо воет Сашок и заливается слезами в искреннем горе.

Я неожиданно для себя обнимаю девушку за плечи, и рыдания постепенно затухают на моей груди. Сергей Сергеевич смотрит на нас насмешливо и идёт сам смотреть фронт работы.

— Коробка из царских запасов. Анатолий не донесёт даже до остановки, — резюмирует он. — Вы его специально такой глупостью заставили заняться?

Девушки сделали вид, что не поняли вопроса, но за минуту нашли мне две сетки, в которые я погрузил по две трёхлитровые банки краски. Сашка уже не ревёт, а стыдливо смотрит на окружающих. Прощаюсь со всеми и иду на улицу. Девушка вышла меня проводить.

— Толя, — поднимает глаза она. — Ты извини, если что.

— Не бери в голову, давай лучше в кино сходим? — предлагаю ей, ещё раз окинув её оценивающим взглядом.

Сашка смеётся:

— Шустрый ты. Я подумаю.

Бреду с краской на автовокзал и тут впереди меня останавливается «Жигуль», и я слышу голос:

— Толя, садись, подвезём.

Фарановы! Мама и папа — спереди, и Аленка — сзади.

— Я с удовольствием, — отвечаю на приглашение подвезти. — Только у меня тут краска в банках. Дядь Миш, что с ней сделать? В багажник?

— В ноги ставь, — вздыхает Фаранов. — В багажнике разбиться может.

Он, по-моему, не сильно рад нам с краской, но перечить жене и любимой дочке не может. Я не тушуюсь, ведь лучше в авто с красивой девочкой, чем в автобусе с храпящей бабкой, заваливающейся поминутно тебе на плечо. Чё? Так и было, пока я ехал сюда! Аленка уже без платка помогает разместить краску у нас между ног. Одну сетку держит сама, вторую я.

— А мы тебя ждали! — радостно палит родителей «бешка» (так мы называли учеников из параллельного класса).

— Вот, смотри чего дали, — протягиваю бумажку Аленке, затем показываю и родителям.

А пусть не думают, что я мышей не ловлю.

— Красноярск! — ахает она. — Я думала, ты ближе будешь учиться, — грустнеет её мордашка. — Там холодно!

— Красноярск? — заинтересовался дядя Миша. — На КАТЭК дали путевку?

— Нет, в комсомольскую школу. А что за КАТОК? — прикалываюсь я, хотя отлично знаю.

— Канско — Ачинский — Топливно — Энергетический — Комплекс, — важно говорит дядя Миша. — Комсомольская стройка! Всесоюзная! Уже лет пять строят разрез, город и ГРЭС. У меня свояк там вкалывает, экскаваторщиком.

— Это Петька? — вступила в беседу тетя Маша.

— Он денег зарабатывает, как мы с мамой вместе, даже больше, — хвастается батя Алёнки.

Причем делает это без зависти, с гордостью. Так немногие могут, только очень хорошие люди, по моему мнению.

— Да я пока в школе буду учиться, мне же ещё десять классов заканчивать.

— Толя, а верно, что ты математику на пятерки сдал? — меняет тему тетя Маша.

— Сдал, меня даже в Москву доцент приезжий заманивал, — не без гордости ответил я.

— Молодец парень, — похвалил отец.

— А я в медицинский хочу, — попыталась вернуть к себе часть внимания Алёнка.

— А какое сейчас самое серьёзное заболевание? — поддержал я тему.

— Рак, наверное, но его не лечат, только ранние стадии, — грустно сказала девчонка.

— Значит надо обследоваться регулярно, и желательно, полностью, — категорично утверждаю я.

— Это конечно, — соглашается Аленка, чем радует меня.

Может, года через три уговорю её на серьезное обследование.

— Дождь, что ли, собирается? — озабоченно заметил дядя Миша.

И действительно, небо впереди стремительно чернело, а поскольку ветер дул на нас, то стало очевидно, что скоро будет дождик.

«Хм, дождик. Ничего себе дождик!» — думал я через десять минут, сидя в машине, стоящей на обочине дороги под проливным ливнем.

Мои попутчики также были удивлены таким количеством воды.

— Льёт-то как. Надо с дороги съехать совсем, а то мало ли кто въедет, — озабоченно пробормотал наш водитель и осторожно выехал на обочину дороги подальше от проезжей части.

Тем временем стена дождя уже закрыла обзор и видимость упала метров до десяти. Звуки дождя убаюкали Аленку, и она уснула на моем плече. Хоть было и неудобно сидеть, я её не будил. Фарановы разговаривали о своих домашних делах, а мне оставалось тупо смотреть в окно. Вдруг машина, скрипнув, поехала боком куда-то вниз. Дядя Миша встревоженно пытался рассмотреть, куда мы едем, но ничего не было видно, ясно только, что нас несло с обочины в овражек.

«Только бы машина не опрокинулась», — встревоженно подумал я, представляя, что будет с салоном, если вдруг банки с краской разобьются. Для автомобилиста теперешних времен это будет вселенское горе.

Скорость сползания нарастала, и дядя Миша крикнул:

— Ребята, держитесь, можем перевернуться.

Машина действительно попыталась перевернуться, но лишь немного завалилась набок, столкнувшись с чем-то вроде дерева. Аленка, проснувшись, с изумлением обнаружила, что буквально лежит на мне лицом к лицу, и вообще, что-то поза у нас странная.

— Па-а-ап! Что с нами?

Батя её тем временем придавил маму, упав на неё, и пытался вылезти, открыв дверь. Дверь, очевидно, заклинило, и у него ничего не получалась. Тётя Маша, хоть и ругалась вполголоса, но, похоже, не пострадала.

— Алена, попробуй открыть дверь, тебе ближе, — прошу я уже окончательно проснувшуюся девчонку.

— Толя, с ума сошёл, нас зальёт сразу, — отпирается она.

— Она права, — откуда-то из-под папы говорит мама.

— Машина может и на крышу перевернуться, тогда кузов поведёт, ремонтировать устанем, — приводит довод отец, а автомобиль и вправду покачивается.

— Алена, дуй к нам, а ты, Толя, попробуй открыть дверцу, — командует тетя Маша.

Сверкнули ловкие девичьи ножки, порхнул подол, слегка оголив коленки, и я, встав во весь рост, с трудом открываю дверь машины. Хлынувший поток воды меня не смутил, и я, повиснув на руках, наконец, шлепаюсь в траву. Пиджак я снял, а вот брюкам капец! Следом за мной лезет дядя Миша — им там тесно втроём в одной половине машины. Ему, по причине роста, висеть на руках не надо, он спрыгивает легко, как кузнечик, одарив меня в благодарность камуфляжем из грязи. Сквозь потоки воды наблюдаю картину — машина съехала в кювет, где росли деревья, но зацепившись за одно из них и встав на бок, свой путь закончила. Пока закончила, но ветер и шевеления женского пола в машине грозили дальнейшими неприятностями с переворотом на крышу и прочими радостями.

— Ну-ка тихо там! Машка, вылазь! Потом ты, доча, — неожиданно строгим голосом сержанта крикнул отец и муж и потом дал команду мне: — Ты слева, я справа. Держи, чтобы машина не завалилась.

Что? Держи? Я что ему сизиф тяжести поднимать? Взор падает на сломанный машиной ствол дерева, отрываю до конца деревцо и в один момент подпираю свой край этой лесиной. Дядя Миша доблестно зашёл в тыл машины и держит свой край руками. Я не такой дебил и стою у капота, толком не держа автомобиль. Притихшие девочки выбираются из кабины, и теперь максимум что грозит семейству Фарановых — это починка авто. С помощью тети Маши и ещё какой-то матери мы опрокидываем машину назад на колеса. Аленка, мокнет в одиночестве на приличном расстоянии от машины, меня Фарановым жалко значительно меньше. Лезть назад в кабину не решаемся, она хоть и стоит на четырех колесах, но и овраг приличной глубины, а ну как заскользит ниже? Бредём с тетей Машей к дороге, искать помощь, оставив дядю Мишу караулить свое транспортное средство, а Аленку не взяли по причине её якобы бесполезности. Ну-ну. В мое время бесполезными были бы мы трое, а Аленка бы запрягла в помощь первого встречного. Тонкое платье облегало её ладную фигурку, и создавалось полное впечатление, что девушка голая. Округлый зад, небольшая грудь, стройные ноги, облепленные платьем — загляденье.

По дороге тупо никто не едет, стоим уже минут десять между прочим. Вдруг слышим звук трактора. К нам, сверкая фарами, на скорости километров десять в час подваливает тракторишка ДТ-75. Тетя Маша, активно размахивая руками, останавливает этот мини танк и просит помочь. Я слышу почему-то показавшийся мне знакомым голос тракториста, который отказывает по причине срочного вызова на ремонт моста.

— Не растаете тут под дождём, а там мост! Он всем нужен, — слышу я, подходя ближе.

Мама Алёнки огорченно вздохнула, развернулась и пошла ко мне, а бульдозер затарахтел и приготовился продолжить путь, однако внезапно заглох.

— Толя, ты, что ли, тут? — удивился бульдозерист.

— Я! А вы кто? — подхожу ближе, не понимая, откуда он меня знает — знакомых трактористов нет у меня.

— В гости к тебе приезжал, забыл? Магнитолу тебе за внука подарил! — радостно щерится дед спасенного мальчика.

«Да ну нах!» — больше мыслей в башке нет.

— Ну, показывай, девушка, где ваша машина, будем думать, как вытащить, — обняв меня за плечи, говорит мужик Фарановой-старшей.

Девушка лет сорока, оглядев меня как-то по-новому, пошла показывать фронт работ. Нашёлся и трос, у обоих причём, и через двадцать минут машина уже стояла на дороге, только что не заводилась.

— Не беда! — сказал дядя Сёма. — Я вас до моста дотяну, а там и до поселка недалеко.

Самое приятное было то, что краска не разбилась! Умели банки делать в СССР! Дверки с трудом, но открывались, царапины на машине если и были, мы их не искали. Меня посадили на почетное место рядом с водителем, я подозреваю для того, чтобы не смущать мокрую девчонку, около которой хлопотала курицей-несушкой её мама. До моста ехали часа полтора, за это время дождь не прекратился, и по пути нам ни одна машина не попалась, да и не обогнал никто.

Аленка начала шмыгать носом, приведя в панику почему-то дядю Мишу. А нет, всё верно! Кабздец дяде Мише! Жена начала его пилить, что он не там поставил машину, что чуть не убил нас троих и прочее, прочее. Моя роль, наоборот, подчёркивалась — я де и машину держал, и подпереть деревом догадался, и знакомые у меня хорошие. Что заставляло уже нервничать меня — жениться я не собирался, и не потому, что рано, а вообще не хотел. Даже на Аленке, даже на Верке, даже на обеих сразу.

С горем пополам доехали до места, и дядя Сема бодро включился в производственную планёрку около сломанного моста. Речка Неглюйка была речкой очень редко, только весной и в период сильного ливня как сейчас. Подьём воды снес часть деревянного моста совсем не новой постройки. Пешком ещё можно пройти, а вот проехать нет. На том берегу уже маячит автокран, на самом мосту копошатся рабочие, не ремонтируя, а пока просто оценивая объём работ.

— До ночи провозимся! — сообщает как-то излишне радостно дядя Сёма, впрочем, легкий алкогольный выхлоп причину хорошего настроения объясняет.

Дядя Миша тоже был не против тяпнуть, это было видно по его оживлению, но мешала жена.

— Так, девочки и Толя! Идите пешком, дождик утих немного, тут всего километров пять до поселка, — командует он.

— У меня краска с собой, будь она неладна, — кривлю физиономию я.

— Да отвезём краску сами, кому там? Этой рыжей? — говорит тетя Маша. — Идём уже, в машине сыро, а девочка моя уже простыла.

И побрели мы, дождём заливаемы, ветром сносимы, к мосту.

А перейти мостик — ещё та задачка! Мостик был однополосный с перилами по краям. Так вот, с одной стороны перил не было совсем, а оставшиеся выглядели ой как ненадежно. Может верёвкой связаться вместе?

— Иди, Толя, первый, — говорит тетя Маша, подтверждая мою версию о том, что меня не жалко.

Иду осторожно, стараясь не наваливаться на перила и глядя под ноги. Плавать я не умею и смотрю на поток воды под мостом неприязненно. Уже пройдя самую опасную часть и видя приближение берега, я расслабил булки и тут же получил ответку. Внезапный поток ветра так мотнул меня, что я полетел на деревянный настил.

Мыслей в голове не было, действую на одних инстинктах. Цепляюсь руками за остатки настила, но ветер сносит меня в реку. Я тону? Бурная речка, это только часть беды, а то, что в ней сейчас много хлама, вроде обломков досок, это проблема. Нелепо барахтаюсь, но приноравливаюсь плыть по течению, и тут вдруг мои ноги цепляют землю. Матерясь, встаю на отмели, зря я старался плыть, тут глубина метра полметра всего. Выхожу на берег, пытаясь отжать хотя бы пиджак, и вижу Фарановых, бегущих ко мне.

— Толя, напугал как ты нас! Силы мало за перила держаться? — сразу наехала тетя Маша.

— Силы хватает, просто я легкий, — говорю и начинаю смеяться над собой.

Дальше был ад пешего похода до поселка. Алёнка окончательно устала и еле передвигала ноги. Мы вроде и по дороги шли, но были все в грязи. И подвезти некому!

— Всё, я больше не могу, — сказала Аленка и зарыдала, успокаиваемая мамой. — Мы ещё и полпути не прошли.

— Вон там под деревом трава сухая, значит, не льёт на голову, — оглядевшись, заметил я. — Вы там ждите, а я в поселок за мотоциклом или, может, машину найду.

— Толя, стой! — кричит вслед тетя Маша, но я уже рванул под ещё сильным дождём вперёд по лужам.

А Штыба бегать-то не умел, и мне пришлось нелегко, но минут за двадцать я добрался до посёлка, и сразу повезло — увидел беременный Запорожец, из которого под прикрытием от дождя в виде накинутой на голову куртки, выбирался мужик.

— Дяденька! — мальчишьим голосом завопил я, презирая свое малолетство.

Дяденька, вернее дедушка, наотрез отказался помочь, сволочь старая. Даже за деньги, которые я ему посулил. Да не поверил, наверное. Я бы и сам послал, если бы ко мне подбежал грязный пацанёнок и пытался уговорить поехать хрен знает куда, да ещё без оплаты, ну или оплаты в будущем.

Не успел я расстроиться, как увидел… Кондрата! Он мокрый и злой ехал на батином мотоцикле с коляской.

— Толя, ты чего тут шаришься? — удивился он, лихо подкатив ко мне. — И мокрый весь, в грязи.

— Поехали за Аленкой Фарановой, — кричу ему, садясь сзади.

— Рехнулся? Я батю ищу, да на кой тебе Фаранова? — озлился друг.

— Она километрах в трёх отсюда, сидит под деревом. Они с теть Машей тоже мокрые все. А я сегодня чуть не утонул.

— Ниче не понял, но поехали, раз недалеко.

До места добрались быстро, но понимаем, что вчетвером нам тесновато будет. На сорок девятом «Иже» два места и люлька. Причем водительское место ниже, чем пассажирское позади него. Может сесть водитель и пассажир, и двое в люльку. Задача известная про козу, капусту и волка, или навроде того. Тетя Маша в люльке с Алёнкой и мною помещается с трудом. Одна там? Так это нам втроём впереди ехать с Аленкой в облипку, тьфу, в обнимку. Есть варик, что я с Алёнкой вдвоём в люльке, но это тоже в облипку. Это вам не математика! Соломоново решение принято — тетя Маша сама садится за руль, Аленка сзади неё, и мы с Кондратом в люльке. Доехали быстро. Наскоро попрощавшись, пошел к себе. Бабка, увидев меня такого красивого просто офигела.

— Что с тобой произошло? Новый же костюм, — огорченно причитала она.

Дождь льёт в поселке не так сильно, как на дороге, и бабуле не понять моих страданий.

— Я в реку упал, — признаюсь ей.

— Переодевайся и в баню, как знала, затопила, — вздыхает старушка. — Это всё стирать, а всё, ведь, новое.

Отогревшись в парилке, иду спать. Щас бы водочки, но мне дают стакан теплого парного молока, и оно действует не хуже, чем спиртное.

Утром решаю проведать Фарановых. Завожу мопед. В нашей деревенской части поселка лужи составляют большую часть территории. По дороге наблюдаю как пацаны, сделав плоты из поддонов и пенопласт и вооружившись палками, устраивают бои в этих лужах. Там, кстати, кое-где приличная глубина, но кого из мальчишек это когда останавливало?

Дождь стих ещё ночью, наделав делов по всей округе. Доехал до пятиэтажки, где живут мои вчерашние попутчики и задумался. По причине каникул на улицах полно шпаны и прочих хулиганов, и оставлять мопед без присмотра не комильфо. Как проведать мне Алёнку? Пришла даже в голову мысль дать двадцать копеек за то, чтобы покараулили транспортное средство.

Подумав, отказался, не нужно тут прогрессорствовать, местная молодёжь легко может понять возможность халявных денег. Решаю закатить его в подъезд, и так с ним и поднимаюсь до третьего этажа. Звоню в дверь, открывает Олег-младший.

— Привет, — киваю ему, — Аленка дома?

Он молча освобождает проход.

— Кто там? — кричит вчерашняя больная.

— Жених, — буркает брательник.

Я так понимаю, отца и матери дома нет, на работе.

— Ой, Толя, обнимает меня Фаранова в самовязанном длинном свитере. — Я так рада, что ты не утонул!

— А я-то как рад, — поддерживаю её настроение.

— И не жених вовсе! — кричит Аленка брату. — Нужна я ему, он там в городе пучок таких найдёт.

— Ты такая одна, да и сама увидишь, через годик за тобой столько ухажёров бегать станет!

— Ай, нужны они мне сто лет. Пошли чай пить, расскажешь, что там вчера было.

Чаёк да с малиной идёт хорошо. Аленка болтает без умолку обо всем — что отец приехал ночью и пьяный, краску пока не отвезли, но отвезут, что самой Аленке ставили банки и теперь там, наверняка, страшные синяки.

— Покажь? — я слушаю и поддакиваю в нужных местах.

— Дурак, да? Как я покажу, они на спине? — возмутилась рассказчица. — Олег дома же.

— А…, — тяну я, удивляясь её логике, мол, помеха только одна — брат-свидетель, а так показала бы.

Аленка и сама поняла двусмысленность своей фразы и покраснела, хотя и поправляться не стала. А я не стал педалировать тему, так как особого влечения к девушке не испытывал, по крайне мере к ней теперешней. Сейчас она, скорее, красивая кукла. Тем более появился повод пошутить, когда Аленка сказала:

— Папа сегодня до обеда работает, придет пораньше.

— А мы же ничего такого не делаем, — вспомнил шутку я.

— Ну да, да, — рассеянно кивнула она.

— А времени остаётся всё меньше и меньше? — продолжаю я.

— Ну да, да… Что? Штыба, вот ты наглый какой!

— Что я сказал? — фальшиво удивляюсь.

— Ты про что сказал? Про поцелуи или чего похуже? — попыталась нахмуриться она.

— Ален, какие поцелуи? А что может быть хуже поцелуев? Ладно, не отвечай. Я не про то. Но ход твоих мыслей мне нравится.

Алёнка заливается звонким колокольчиком и говорит:

— Знал бы ты, что мне мама рассказывала вчера. Мол, дружить с тобой можно, а вот позволять тебе давать волю рукам — нет. Она вроде и врач-педиатр, а с формулировками не справилась.

— Родители бывают такие, — серьёзно киваю я. — Но твои тебе точно не враги, слушай их. Мой тебе совет.

— Ой, Штыба, не будь таким скучным! А ты точно решил уехать?

Мы ещё поболтали немного, и я засобирался домой, чтобы не столкнуться с похмельным дядей Мишей. За время чаепития мой мопед не украли, но рядом на лестничной клетке уже стояла типичная такая советская бабулька, которая, завидев меня, тут же высказала всю правду-матку обо мне. Я, как человек опытный, знал все, что она ещё скажет и, не слушая и тем более не вступая в споры, качу свою технику по ступеням вниз.

Обратно еду мимо тех же луж и тех же пацанов на плотах. И такое желание самому залезть на такой вот самодельный плот и, отталкиваясь штакетинами, изображать из себя великого кормчего. Но справился. Гормоны, что ли?

По приезду домой рассказываю бабуле детали своей встречи в комитете комсомола района, про дорогу, про дождь и прочее.

— Не сдашь, — коротко резюмирует бабушка, имея в виду экзамен и тут же, себе противореча, добавляет: — Надо за билетами ехать, может уже не быть. Собирайся, поедем на станцию.

Станций у нас рядом было две, одна в районном пункте, вторая небольшая в районе ГРЭС. Поехали, само собой разумеется, в маленькую. До этого долго ждали автобус, который оказался забитым пассажирами до отказа. Автобусы сейчас ходят не по расписанию и редко, вот и набивается в них народ. Сидячих мест не было, но для бабули нашли, я же стоял между сумкой с овощами и клеткой с кроликами. Автобус ехал по всем населённым пунктам, так сказать, был экскурсионный. Доехали почти целые и идём прямиком через ж/д пути к пункту продажи билетов — одноэтажному зданию, больше похожему на деревянный сортир, типа МэЖо. Ах да, на станции стояли вагоны с углём, и обходить их было далеко и долго, так мы пролезли под ними — обычное дело, хотя, конечно, локомотива было не видно. В кассе нас ждал облом. От Ростова до Красноярска поезду идти четыре дня, вроде нормально — сел и доехал, но нет билетов на нужную дату! Что поделать — сезон отпусков. Только купе в наличии, а оплатят мне его или нет, неизвестно. Серега намекал на плацкарту. Разница в цене приличная — вместо тридцати пяти рублей почти полтинник. Но бабушка решительно достаёт завязанный в платок старомодный кошель, расшитый бисером, и вынимает две двадцатипятирублёвки!

— Поезд триста двадцать пятый, вагон восемь, место семнадцать нижнее, в середине вагона, отправление двадцать седьмого июля в четырнадцать часов десять минут московского, прибытие тридцать первого июля в девять часов ровно, тоже московского, — зачитала голосом регистраторши из ЗАГСА кассирша.

Может на самолете лучше? Помнится, из Новосибирска летал рублей за шестьдесят до Москвы.

— Спасибо, бабуля! Я отдам, — обещаю я на полном серьёзе.

— Да что уже теперь, купили и купили, могло и этих не быть, — машет рукой старушка.

Дальше часовое ожидания автобуса обратно, на этот раз стоять пришлось обоим, кругом одни старухи и старики, некому уступить место. И все с сумками! Приехали вовремя — как раз привели корову. Дома уже был батя. Трезвый, кстати.

— Куда это вы мотались? — мрачно спросил он.

— Сыну твоему билет покупали, уезжает он в конце июля на учёбу, — пояснила бабка, ожидая дальнейших расспросов.

Но их не последовало. То ли батя решил, что я в техан еду рядом с домом, то ли ему неинтересно. Эх, батя, батя.

Иду утром за хлебом. Его выпекают несколько раз в день, и пекарня находится как раз напротив моей калитки. По этой причине выхожу налегке — рубашка, кеды, трико не самого целого вида. Навстречу мне идут три молодых парня расхристанной внешности и явно с похмела. Возраста все около двадцати лет, каждый на полголовы выше меня. К слову, свой рост я измерил, и он пока сто шестьдесят восемь сантиметров.

— Штыба, куда пропал? Идёшь куда? К нам, может? — невежливо хватает один из них меня за рукав.

— За хлебом иду, — отвечаю я, одновременно вспоминая, отчего мне их физиономии кажутся знакомыми.

— Это ты молодец, а вот что наш уговор забыл, это проблема, — тянет на блатной манер тот же самый «рукастый» парень.

— Нет у меня проблем и договоров у нас нет, — отвечаю уверенно и вспоминаю, что, оказывается, есть.

Около месяца назад, да вот перед самыми праздниками, я в компании с этими личностями подломил кладовку в Доме культуры, ну, он ещё у нас как кинотеатр используется и как танцплощадка.

Вынесли мы усилок, колонки, магнитофон и так, по мелочи. Мне, вернее Толику, тогда очень хотелось начать уголовную карьеру, так что я был рад, когда меня запрягли припрятать украденное. Спрятал я его в чужом гараже, от которого у меня был ключ. Хозяин не навещал его по полгода, да и ценного там ничего не было — так, небольшой деревянный сарайчик в ряду других таких же. Я выбрал его из-за близости к месту преступления. И надо же такому случиться, буквально на следующий день хозяин заявился в свой гаражик, увидел кучу украденного добра и вызвал ментов. Украденное вернулось в клуб, а я стал должен этим типам. Выставили мне предъяву аж на пятьсот рублей, сумма неподъёмная для школьника. И до того, как я попал в тело Толика, тот уже успел пообещать расплатиться с ними бабкиной винтовкой или орденами. Ипаный идиот! Винтовка для бабки больше значит, чем все её остальные ценности. А ордена Толик за большие ценности не считал. Тут на Девятое мая полно стариков, у которых ордена всю грудь завешивали. Не понимал он разницы между боевыми и юбилейными. Всё это всплыло в памяти за секунду, ещё пару секунд я тормозил. Этой заминки хватило, чтобы шпана перешла к угрозам.

— Знаешь, что я с такими на зоне делал? — ощерился главарь по кличке Слон, полученной из-за врождённой лопоухости.

Он и вправду посидел на малолетке, потом на взрослой зоне немного — пару лет. Вышел, кстати, по УДО, и почему то к блатной жизни и корешам, оставшимся там, не стремился. Но рассказов про блатную романтику было много, и Толик слушал его взахлёб.

— Чё делал? — сбрасываю его руку я и иду дальше, размышляя, что теперь предпринять?

— Хочешь, покажу, что делал? — кричит вслед Слон. — Очко болеть будет потом.

— Вон шохам своих покажи, им интересно будет, — плюю на землю и захожу в магазин при пекарне.

Эти трое дернулись было ко мне, но в помещение не зашли — народу уже много там. Всё равно отморозки стоят, ждут, значит, беседа не окончена.

Выхожу с хлебом — в руках сетка, набитая буханками. Поросят мы иногда и хлебом кормим. Что? Так устроено всё тут, я сам лично против, но все относятся к этому спокойно.

— Короче, срок тебе до конца дня, потом ходи, оглядывайся, — угрожает уголовник.

Иду домой в полном раздрае. Что делать? Денег взять неоткуда, винтовку и ордена тоже мимо. Положим, бабка и не сдаст, что «пролюбила» винтовку, но как мне ей в глаза смотреть потом? Да и не смогу я взрослый такую пургу спороть. Полезли в башку вообще детские варианты, вроде написать на них анонимку, сделать пугач и застрелить вражин, убежать на Крайний Север и прочее. А что я бы посоветовал сам себе, будучи взрослым? Думаю. А ведь есть простой выход, о котором Толик думать не хочет — рассказать всё бабуле, она плохого не посоветует, да и сама будет остерегаться. Тут меня осеняет — да на кой хрен бабуле, я лучше бате расскажу! Здоровенный двухметровый злобный бугай девяностого левела, в деревне все его побаиваются, начиная от последнего алкаша и заканчивая участковым ментом. Как он не сел, до сих пор не ясно, хотя ясно — не лезут к нему в конфликт. Бабка, очевидно, следила за мной из ограды. Разведчица, мля.

— Толя, что от тебя эти недоросли хотели?

— Да ниче, ба! — отмахиваюсь от её расспросов.

Сижу дома, размышляю. Сам на измене, а уж гормоны Толика вообще с ног сшибают. Батя придет домой вечером и, скорее всего, пьяный, а может, сильно вечером и сильно пьяный. Надо ехать к нему на работу, там пообщаться. Благо, мопед под задницей.

— Ба, я скоро! Поеду, прокачусь, — крикнул я старушке, что-то варганившей на кухне.

Убойный цех в колхозе был недалеко от нашего дома, я в нем бывал несколько раз и даже как-то доблестно забил барана, так что меня там мало-мальски знали. Вот и сейчас, поздоровавшись с некоторыми, я нахожу отца. Он стоит на металлическом поддоне и обрабатывает тушу, висящую на крюке. Работа у него спорится.

— Толя, что случилось? — увидев меня спрашивает он и слазит с высокого поддона.

— Нам бы поговорить без ушей, — без прелюдий говорю я.

Мы заходим в какую-то каморку, где, кроме пары лавок и деревянного истыканного ножом стола, стоит пара шкафов и маленький телевизор. Я рассказываю отцу про свой косяк, ничего не скрывая. Отец слушает и багровеет.

— Ну ты козлина, конечно! — отец даёт мне подзатыльника, отчего моя башка мотнулась.

Я не протестую, понимая, что реально козлина. Не я, конечно, а Толян, но сейчас я за него, так что всё по делу, и это ещё мягко для отца.

— Чё за парни, ты говоришь? — зло спросил батя.

Я как могу описываю их и говорю, где их найти можно днем, а также предупреждаю об уголовном прошлом одного из них.

— Он, говорят, в авторитете, — заканчиваю описание я.

— Знаю я этого Слона, не лично, конечно, а через его мамашу, та ещё блядь, — задумчиво говорит отец и тут-же спохватывается: — Она в ЛТП сейчас сидит, да и не было ничего с ней у меня.

— Это ты меня сейчас успокаиваешь, что Слон мне не брат? — подколол батю я, что довольно рискованно — морда у него по-прежнему красная от злости.

— Да и не в авторитет он, вышел по УДО раз. Активист, скорее всего, — не обращает внимания он.

— А что такое ЛТП? — задаю вопрос я, так как реально не помню расшифровку.

— Лечебно-трудовой профилакторий, от алкоголя там отдыхают, — отмахнулся отец.

— Профилакторий? Так может тебя… — предложил я и осекся, увидев материализовавшийся телепортом кулак перед своей мордой.

— Не вздумай, тюрьма эта та же, — сказал он и добавил: — Молодец, что ко мне пришёл, а не сам решал дела, раньше только надо было. Решу я эту проблему сегодня, щас тока предупрежу кое-кого.

— Батя, не убей Слона этого только, — реально струхнул я, увидев, как решительно тот отправился переодеваться.

— Пальцем не трону, — улыбнулся своей улыбкой акулы-людоеда отец, не иначе чего задумав.

Через несколько минут отец отобрал у меня мопед и, крикнув какому-то Сане, что телка завтра забивать будет, и пусть потерпят, уехал. Делать нечего, иду пешком назад, срывая от нечего делать цветы. Пока дошёл до дома набрался целый букет. Кое-какие я по даче знаю из прошлой жизни, бархатцы или вот эти — катарантус. Цветут всё лето.

Дошёл до дома и, зайдя в калитку, сразу подвергся допросу бабули.

— А мопед где?

— Дал покататься, — вру я, не желая рассказывать про наши с отцом мужские дела, и тут же, чтобы сменить тему, вручаю букет бабушке и шучу: — Это тебе! Подарок на день рожденья.

— Большой ты какой стал! Спасибо! Надо же, в первый раз не забыл про мой день рожденья. Взрослеешь, что ли, а Толя? — бормочет старушка, разглядывая цветы.

Я офигеваю. Это чего, у бабушки сегодня именины? Шутит? Но видя, как налились слёзы на её морщинистых глазах, как она села на скамейку во дворе и замолчала, я понял, что так оно и есть. Толян, мало того, что козлина был, так ещё и свинтус приличный — дни рождения родных не помнил! Я вот, роясь в своей памяти, и не знал, когда у отца днюха. Но поперло же! А я ещё думал, чего она на кухне с утра возится?

— Сколько тебе? — спросил я и неловко осёкся.

Ещё и лет сколько не знаю — как есть скотина!

— Семьдесят четыре, — не обратила внимание на мой неуместный вопрос бабуля, и тут же добавила:

— Я же десятого? Да, все верно.

Она ушла к себе на кухню готовить праздничный стол для семейного вечера. Сколько помню, гостей мы никогда не звали.

Чуть позже приехал довольный и трезвый отец.

— Всё путём! Нет у тебя проблем. Есть чего сожрать? Не обедал с твоими делами, — проворчал он.

— Есть, конечно, у бабули же сегодня день рожденья. А ты никого не пришиб? — внимательно разглядываю его одежду — нет ли где пятен крови там или вышибленных мозгов.

— Точно! У меня же и подарок давно приготовлен. Хорошо, что напомнил! Да не убил я никого, очень надо — детей бить.

Сели за стол. Отец действительно купил бабушке самодельную подушку, а может с ним за калым ею рассчитались? Бабуля подушке рада, но глаза у неё смотрели на букет цветов, который внук, подозреваю, ей подарил в первый раз в жизни. Отец, выпивая, шутил, и вообще, был в хорошем настроении, так, что я поверил — проблема решена.

— Представляешь, сын сегодня говорит, а давай батя тебя в профилакторий, в ЛТП, отправим отдохнуть, — басовито ржёт он.

Вечером ко мне приехал Кондрат.

— Ты слышал, что со Слоном случилось? — загадочно начал он, а у меня всё похолодело внутри — наврал батя!

— И что? — ровно спросил я, вспоминая, что Кондрат в курсе этой проблемы.

— Ноги сломали и руки ему! Причем его же шестерки! Что там у них за конфликт был — непонятно, оба в ментовке и не колятся. Слон тоже в несознанке, но в больнице. На полгода выбыл, говорят, — вываливает новости друг.

Ну батя! Ну затейник! Понимаю, что случилось я. Никого он не бил, тупо запугал спутников Слона, а те переломали все кости своему корешу. Гениально. Не удивлюсь, если батя рядом со Слоном стоял, и тот не мешал себя калечить, а может, и помогал даже.

— И главное, бухой был Слон донельзя, стонал, слюни пускал, но не сдал своих шестерок, — закончил рассказ Кондрат.

Иду домой, нахожу уже вмазанного отца и спрашиваю в лоб:

— Слышал, Слону, ноги и руки сломали?

— Одну ногу и одну руку, — поправляет отец.

— Как это они своего же? — деланно удивляюсь я.

— Ты анекдот про то как русский кошку горчицей накормил помнишь?

— Ну, — не отрицаю я.

— Вот и они теперь его знают — «добровольно и с песнями»!

Иду спать с хорошим настроением. И проблемку решил, пусть и с помощью отца, и бабулю поздравил! Кто молодец? Я молодец!

Раннее утро, но бабуля уже не спит. Отдала корову и телка пастуху, подоив перед этим кормилицу, и сейчас собирает меня на рыбалку. Я не особый любитель рыбалки, но вот пообещал своим друзьям — Похабу и Кондрату. Кондрат — фанат этого дела, а Похаб рыбачит лучше меня, хотя поедет с нами не за тем. Пожрать, выпить, полениться на берегу — это он любит. Да и я проговорился про свои запасы коньяка, давно, ещё на своей днюхе. Короче, с меня мясо на шашлык и коньяк. Ах да, ещё магнитола. Думал сначала взять одну бутылку, а решил две. Что там один пузырь на троих? Да, мы пацаны, но Похаб весом под сотку уже, ему доза посолиднее нужна. Опять же, на весь день уходим, вернее, уезжаем. Короче, взял три. У Кондрата радость случилась неожиданная — батю его закрыли в городе в трезвяке. Чё он туда попёрся — это другой вопрос, а вот «мотоцикла с коляской» теперь наша! Я, впрочем, на своем мопеде еду. Чего тесниться?

Самое время на рыбалку поехать. Да, да… поедем мы на озеро, в реке хорошей рыбы мало, пескарики одни да окуньки. Ладно, щука ещё есть, но поди добудь её. А щучку, вяленую, я уважаю, кстати.

Сегодня пятница двадцать второго июня — день начала Великой Отечественной войны, до отъезда в Красноярск ещё куча времени, которое надо как-то убить. Все учебники я прочитал за пару дней. Читаю быстро, усваиваю хорошо. Время от времени пополняю секретную тетрадку, вчера вот записал всего один всплывший в памяти факт из будущего, зато очень важный — осенью убьют Индиру Ганди, причем её же телохранители. Анонимку написать? Ссыкотно, конечно, Толяну, но я склонен вмешаться в историю, проверить ради интереса — могу я менять будущее или нет? Руки чешутся попробовать хоть что-то изменить! Слышу гудок мотоцикла и выхожу на улицу, захватив коньяк, магнитолу и рюкзак от бабули, даже не посмотрев, что там. Кондрат сказал всё остальное для рыбалки возьмёт сам и не обманул. В люльке чего только не было: и палатка, и фляга с водой, и дрова. Забита она была доверху, так что, захоти я поехать в люльке, не получилось бы.

— Мы с ночёвкой, что ли? — киваю я на палатку.

— Как масть пойдёт, — неопределенно ответил друг, уже стуча копытом от нетерпения.

— Ща ба предупрежу.

Я заскакиваю во двор и информирую старушку, что могу не вернуться вечером, на что та индифферентно кивает.

— Я там положила тебе с запасом, ты же с Похабом едешь, я вижу, — дополнила она.

Еду за ИЖом Кондрата, не сильно раздумывая куда — мне ведь всё равно, а рыбакам виднее. Пыль летит в глаза, и я жалею, что нет очков или шлема. Мопед едет не быстро, да и мотоцикл из-за качества дорог тоже, ехать ещё больше часа, а всего до озера километров тридцать-сорок.

По пути обгоняем молоковозку, в которой водитель что-то втирает молодой девахе. Намекает на секс, наверное. Вон как смеются оба. Торопиться им некуда, и мы легко обгоняем это транспортное средство. Потом мы свернули с нашего автобана, и скорость заметно упала. Едем по неприметной дороге, которая идёт прямо по полю, где уже глаз радует пшеница. Ещё поворот, проезжаем защитную полосу из посаженных деревьев, и, наконец, оказываемся на месте. По приезду я понял, почему Кондрат выбрал именно это место. Во-первых, тут у них прикормленное место для ловли сазана, — один из рыбацких друзей Кондрата живет неподалеку и уже несколько дней как прикармливает рыбу кашей, картошкой и червями. Во-вторых, это озеро выгодно отличается от других наличием зелени по его краям. Обычно озера у нас степные, с голыми берегами. Ну и в-третьих, по причине удаленности и буднего дня мы тут одни, но в субботу придёт знакомый Кондрата и будет тусоваться до понедельника. Для купания озеро не подходит — оно находится в скальной впадине, и береговой полосы как таковой здесь нет, одни поросшие деревьями скалы. Но Кондрат знает тропку, и мы съезжаем к самому берегу.

Расположились. Я сразу стал готовить угли для шашлыка, собрал походный мангальчик и залез в рюкзак от бабули. Кроме мяса, там было куча всякой еды — окрошка в трехлитровой банке, блины, фаршированные мясом с рисом, самодельный сыр и сметана, самодельная колбаска из набитой кишки, свои овощи и зелень и, как вишенка на тортике, бутылка вина ноль семь! Портвейн азербайджанский белый, с трудночитаемым названием — «Алабашлы». Бабуля из своих запасов отдала. Придётся нажраться! Беру огурец, разрезаю пополам и делаю несколько разрезов на внутренней части, посолив солью из спичечного коробка. Вкуснотища! Но одну половину тут же отобрал Похаб. Он занялся установкой палатки метрах в сорока от костра, зато на ровном месте и без камней. Кондрат же уже стоит около берега и закидывает своё длинное удилище в воду. Ловит он вроде как на донку.

За первый час он не поймал ничего, зато Похаб вытащил рыбёху грамм восемьсот!

— Чехонь это! Крупная, я таких не видел тут, — завистливо говорит Кондрат и прерывает свою рыбалку.

А рыбачил он интенсивно — постоянно закидывал удочки, менял прикормку, не сидел сложа руки, в общем. За первый улов надо выпить, и я предлагаю начать с вина, но парни, незнакомые с культурой пития, где градус понижать нельзя, требуют коньяк. Закусываем овощами, первой партией шашлыка и окрошкой. Последняя хорошо идёт. Кондрат, выпив, чуть ли не бегом возвращается к своим удочкам, а мы с Похабом обсуждаем девчонок из класса и слушаем магнитолу.

— На опарыша надо попробовать, — говорит недовольный Кондрат и достаёт из безразмерной люльки коробку с отвратными червями-опарышами.

Похаб отворачивается, а мне всё равно, я не брезгливый. Чтобы добить Похаба, рассказываю ему жутко токсичный анекдот, заканчивающийся словами «А-а-а… ты не поймешь, ты ж не рыбак…».

Кондрат ржёт, как конь, а Похаб кривит рожу.

— Ха-ха-ха! — раздаётся рядом с нами, напугав нас неожиданностью.

Это смеется мужик на вид лет тридцати пяти, который спустился к нам. Мы его из-за магнитолы не услышали.

— Парни, что ловите? — спрашивает он.

— Вот, — показывает с гордостью Похаб свой улов.

— А… чехонь. Нормальный такой, но на уху не очень, вот сушёный он с пивом идёт на отлично, — резюмирует мужик, разглядев рыбку, и вдруг спрашивает: — А ничего если мы к вам присоединимся с девочками?

— Девочки? Где девочки? — заозирался я, и увидел стоящую вдалеке машину и двух тёток непонятного возраста. Не дети и не старухи — плохо видно отсюда.

— Место не куплено, — степенно говорит Похаб, тоже заметив женский пол.

Похаб уже выпил и закусил и пребывает в самом хорошем расположении духа. Кондрат же, по роже видно, недоволен, однако не спорит. Он молчун и тормоз по жизни.

Дядька резво бежит наверх к машине, подгоняет её поближе к озеру, и вскоре к нам спускаются две женщины лет до тридцати и сам мужик. Машину он закрыл брезентом, и стоит она на самом солнце, зато на виду. Знакомимся. Мужика зовут Платоныч, он сам так представился, а женщин — Марина и Оксана. Мне больше глянулась Оксана — русая, нос картошкой, грудь небольшая, зато стоячая. Выделялась она фактурной, выпирающей из-под сарафана задницей, и ногами с узкими лодыжками, не ясной пока стройности. Всё как я люблю. Марина была заметно плотнее, немного моложе, и грудь у неё прямо вываливалась из платья.

Похаб, по виду, был разочарован возрастом возможных подруг. Кондрат не обращал на них внимания, и развлекать всех пришлось мне. Я шпарил анекдоты, приличные и нет. Большую их часть тут никто не слышал.

«Интересно, какая моя?» — думал я, изучая, как ведёт себя Платоныч с девчонками. А непонятно! Лапал он обеих периодически. Мы споро соорудили ещё одну порцию шашлыка — слава богу, бабуля чуть ли не три килограмма мяса мне с собой дала.

Платоныч, принёс свежее пиво в алюминиевом бидончике, и отказался от коньяка, мотивируя тем, что он за рулём. А пиво не в счёт, значит? Девочки его показали грамотность в вопросах распития алкоголя и начали с пива, затем пообещав перейти на коньяк. Про себя ничего не рассказывают, больше расспрашивая о нас. Однако я и так вижу, что девочки не деревенские — парфюм, ухоженные руки, крашенные длинные ногти, побритые ноги.

Вот Платоныч ставит свою кассету, и раздаётся вполне приличная подборка отечественных песен — «Три белых коня», «Каскадёры» и прочее. А затем и вовсе иностранщина, и не что-нибудь, а сам Майкл Джексон!

— Есть! — торжествующе вопит Кондрат, вытягивая здоровенную рыбу.

— Сазан! — бежит к нему Платоныч, бросая коленку Марины, которую он жамкал последние пару минут.

Сазан просто огромный по сравнению с уловом Похаба, жаль безмена нет взвесить. Ан нет, есть у Платоныча, оказывается! Он бежит к машине, а я наливаю всем по стопочке. Ручные весы показали два килограмма!

— Я тут и пять ловил, — хвастается принявший на грудь друг.

Ему явно хорошо и от улова, и от стопки коньяка.

— На уху само то! — намекает Платоныч.

— Да само собой, для этого и приехали, — гордо говорит добытчик и сознаётся: — только я чистить не люблю.

Платоныч оглядывает свое женское окружение и понимает — оно не согласное пачкать руки чешуёй.

— Сам почищу, — уверенно обещаю я.

Тем более, делать я это умею. Вообще, одинокая жизнь научила меня неплохо готовить. Похаб, вспоминаю я, тоже готовит как повар-ас. Иду к реке с доской, ножом и рыбой, а следом за мной идёт Оксана. Некоторое время наблюдает, сидя на корточках с оголёнными коленками, а потом неожиданно задаёт вопрос:

— Ты откуда перевод песен знаешь?

— Ни откуда, — вздрагиваю я. — А с чего ты решила, что я знаю?

— Не ври, ты, во-первых, припевы на русском подпевал, когда мясо жарил, например, пел:

— «Остерегайся того, что делаешь. И не пытайся разбить девичьи сердца. Билли Джин — не моя любовница».

Или вот ещё:

«И не имеет значения, кто прав, кто виноват… Просто удирай, удирай!»

— Ты откуда перевод песен знаешь? И, во-вторых, ты иногда пел эти слова на английском, причём произношение у тебя отличное! Лучше, чем у меня, а я ведь преподаватель английского из Москвы, между прочим.

О как! Палево. Язык я, в самом деле, знал хорошо, и тут свои знания труднее объяснить — английского языка в школе последние полгода вообще не было, и до этого Толик даже как Мутко не мог высказываться по-английски, настолько туп был.

— Ты преподаватель? А выглядишь как киноактриса, — сразу стал переводить тему я и, изловчившись, поцеловал девушку в коленку.

— Толя! — захохотала она. — Я старая для тебя! И ты не ответил. Не увиливай.

— Это ты не увиливай, — нагло смотрю ей в глаза, а потом демонстративно оглядываю всю с ног до головы, изредка останавливая взор на некоторых частях тела. — Хочу посмотреть на все твои розовые местечки.

— Ты посмотри, какая молодежь сейчас наглая, — непритворно изумляется Оксанка, и добавляет на английском:

— Давай обмен, я тебе всё покажу, а ты всё расскажешь.

— Ok, my baby, — отвечаю я и начинаю врать на английском про свои способности.

— Значит, говоришь, полиглот. И хорошо владеешь немецким языком? — спросила она на плохом немецком.

— Я отлично владею языком, в том числе и немецким, — шучу я по-русски.

Мы какое-то время беседуем, Оксана хвастается методичками на английском, которые она составляла сама. Потом с очищенной и порезанной рыбой возвращаемся к компании. Кондрат опять рыбачит, Платоныч тискает Маринку уже на грани приличия, а Похаб радостно забирает у меня рыбу и бежит к уже кипящему котелку с водой. Пожрать он мастак.

— Мы в палатку пока залезем? — деловито уточняет Платоныч у меня.

— Может в машину? — надув губки предложила Марина.

— Да жарко там, — возражает кавалер.

— Жарко? А пошли, погреемся на солнышке? Ты книги обещала показать, — говорю Оксане я, выделяя интонацией слово показать и спрашиваю у Платоныча: — Можно?

— Можно, — давит лыбу тот, вытаскивая ключи из брюк и отдавая мне.

— Толян, помидорки нет! — возмущён Похаб. — Уху из сазана и без помидорки?

— Ну, так сваришь. Я знаю, ты плохо готовить не умеешь, и это… в палатке Платоныч сейчас поспать лёг, не мешайте ему.

Похаб отмахивается и убегает кошеварить, а мы с подругой идём к машине.

— А Платоныч, я так понимаю, вам не муж, — спрашиваю я на английском, идя сзади и любуясь уже почти моей женщиной.

— Чего это не муж? Мне не муж, а почему не Маринкин? — заинтересовалась она.

— Собственную жену в засос не целуют, — говорю я чужую мудрость.

— А ты умненький, люблю умненьких, — согласно кивает Оксана.

— А ещё молоденьких, нагленьких и выносливых, — продолжаю я.

— Почему выносливых? — удивилась она, подходя к машине.

— Сейчас узнаешь, — говорю я и сжимаю её ягодицу ладошкой.

Покажет она мне! Фифа столичная! Я ничего не позволил ей показывать, сам всё показал и посмотрел. Единственно, что мучило, это жара — в машине было очень жарко и сексом мы занимались с открытой дверью. Потом, уже в перерывах, я пробил ситуацию до конца. Оказывается, Платоныч был действительно муж её подруги, но не Маринки, а Иринки. Они все работают вместе в столичном вузе на кафедре иностранных языков. Сюда попали случайно, по работе — приехали на авиационный завод в Новочеркасске, переводить инструкции и настраивать оборудование, купленное за валюту. Приехали втроём без жены, это так Платоныч подстроил, ну и, закончив работу на несколько дней раньше, решили прокатиться по области. У Платоныча в городе брат живёт, он и дал свой Жигуль. Девушка прямо не сказала, но я понял, что она и сама с Платонычем уже всё испробовала. А чё? Левак укрепляет брак. Оксана замужем и у неё сын есть. Ни я, ни она муками совести не мучились, а пошли есть уху. У котелка сидели Марина и Похаб, причем последний уже косил глазом на соседку. Видимо, по башке коньяк дал ему.

— Что так долго? — тихонько спросила Марина у подруги, не стесняясь меня.

— Ничего недолго, вы вон тоже в палатке уединились, — ответил я за подругу.

— Да чего мы там уединились? На пятнадцать минут, а потом рванул рыбачить. Только и талдычил — сазан, сазан. Пропал мужик, — вздохнула Марина.

Тут вернулся «пропавший» Платоныч с сазаном поменьше, чем первый, раза в два, но счастливый до невозможности. Кондрат ещё двух рыбин поймал и, кстати, выглядел счастливей всех нас вместе взятых, включая удовлетворённую Оксанку. Рыбаки, накатив, ушли опять ловить рыбку, а я шепнул Похабу:

— Ты видишь, как Марина на тебя смотрит? Чего теряешься? Тащи её в палатку.

— Ты чего, она же с Платонычем! Да и не пойдёт она, — испугался Похаб, хотя глазки его загорелись.

— Платоныч ей не муж, и против не будет, они просто коллеги по работе. А насчёт «не пойдёт», так ты скажи, мол, пошли я тебе покажу свою удочку и снасти, — советую я.

— Откуда там удочки и снасти? Они все тут, — тупит уже датый Похаб.

— Не спорь, а то помрёшь девственником, — пихаю я друга в бок. — Слово в слово повтори, что я сказал, тихонько только.

Похаб выпил ещё полстопки и решительно встал.

— Марина, пойдем в палатку я тебе покажу свою удочку и снасти! — чуть ли не рявкнул он, набравшись храбрости.

Тетки засмеялись как ненормальные!

— Ну, раз удочку покажешь, то конечно пойду, — обняла она рукой моего друга, и они ушли в палатку.

— А мы что? Тоже снасть смотреть будем? — продолжает веселиться Оксанка.

— Ты знаешь, давай до вечера удочку побережём, — предложил я.

— А если мы уедем вечером? — лукаво спросила она.

— Ты глянь на этих рыбаков, куда они уедут? А Платоныч и выпил уже прилично. Да и Кондрат ещё и про утреннюю рыбалку говорил. Не поедете.

— И то верно, — согласилась девушка и легла на одеяло, устроившись удобно головой на моих коленях.

Метрах в сорока от нас познавал в первый раз женщину мой друг. Второй друг, в очередной раз что-то там поймав, радовался, чуть ли не с плясками. Хорошо ведь отдыхаем?

«А поутру они проснулись…», — всплыло название повести Шукшина в моей голове.

Проснулся и я в машине вместе с Мариной и Оксаной. Часть ночи вылетела у меня из головы. Помню, уху ели, коньяк пили, а когда он закончился, выпили всё остальное спиртное — пиво и вино. Было что или нет с Мариной, я в упор не помню. Всё, надо завязывать так пить, не умеет Толян пить культурно, пару стопок под сигарету если только.

Проснулся не я один, уже не спала Маринка, разглядывая бесцеремонно меня голого, сама она была прикрыта моей рубашкой. Мы разложили в машине сиденья и спали с открытой дверью. Тянусь к Маринке руками и глажу её большую грудь, желание нарастает.

— Ну, ты ненасытный паренёк, — смеётся вполголоса она, неужели вчерашнего мало?

— Не помню ничего, — честно сознаюсь я. — А что было вчера?

— А было хорошо, — мечтательно сказала Марина и добавила фразу, от которой у меня желание враз пропало:

— Будет нам чему индийцев научить, когда в командировку поедем, а то они, говорят, в этом деле опытные.

— Вы поедете в командировку в Индию? — четко проговорил я, думая, что так не бывает.

— Да, поедем на пару недель в конце августа, даже на занятия опоздаем немного. Индия много нашего оружия закупает, вот нас авиазавод и отправляет туда, сейчас документы собирают на нас. Интересно, сколько там суточные? Я пока не узнавала, нас вчера известили, — замечталась Маринка.

— Вот чего ты раньше времени болтаешь, разбудила, да ещё и сглазить хочешь. Платоныча завернули, а он так просто не сдастся, и вполне ещё могут кого-то из нас им заменить, — не поворачиваясь, сказала Оксанка.

— А что, вы хинди знаете? — спросил, чтобы заполнить паузу я.

— Там на английском достаточно уметь говорить, — отмахнулась довольная Маринка.

Вот так совпадение! Получается, есть возможность как-то повлиять на историю. Надо с тетками контакт не терять — это раз, ну и втёмную всё делать — это два. Задача очень трудная, тем более, всех деталей и дат я не помнил, только основное. Индира дала команду на захват какого-то храма с сикхами, а те потом в отместку убили её. Стоп! Она шла на интервью с актером, который Пуаре играл! Всплыло в голове и название фильма, что-то вроде «Рокового пути», или около того. Моя вторая жена обожала детективы, и этот фильм мы смотрели несколько раз. Интересно он вышел уже в прокат или нет? Сюжет примерно помню. Информация стремительно раскручивалась в голове, которая была ясной, несмотря на выпитое.

— Так, мне в туалет надо, — решительно встала Оксанка, не стесняясь своей наготы, и начала одеваться.

— Я тоже составлю тебе компанию. Представляешь, а Толик не помнит ничего, — хихикнула Маринка.

— Придётся повторить, — закидываю удочку я.

— Не-а, мы уезжаем, вот если ты к нам в Москву приедешь, или мы к тебе в Красноярск, то конечно, — уже на ходу крикнула Оксана.

«То, что надо! — удовлетворённо подумал я. — Первый шаг сделан».

Спускаюсь вниз к костру и вижу Платоныча и Кондрата, пьющих чай, и о чем-то оживленно беседующих. Похаб, очевидно, сопит в палатке. В садке куча рыбы, причем, не только сазаны.

— Что, как улов? — делаю морду тяпкой.

— Да не хуже, чем у тебя, — ржет Платоныч, и я облегченно понимаю, что он без претензий. — Ты вчера такие анекдоты рассказывал по-пьяни, я даже записал несколько.

— Что я рассказывал? — холодею я, так как реально провал в памяти.

— Ну, вот к примеру. Скрестили крота и кролика. Зверёк получился забавный, слепо-о-ой… Но если нащупает! — ржет вместе с Кондратом рассказчик.

— А это… а что ещё говорил? — осторожно, якобы без интереса, спрашиваю я, наливая себе холодной ухи.

— Песни пел, мы тебя чуть не пришибли, — мерзкий такой голос у тебя оказывается, тетки тебя и утащили после этого в машину, — неожиданного говорит Кондрат.

— Тоже записали?

— Да там бред какой-то, вроде «невозможно сложная у Путина стезя, вроде бы ему всё можно, но нельзя», — и так раз сорок подряд. Как не утопили, не пойму! — неожиданно эмоционально говорит мой друг.

«Ну, это ещё нормально, — решаю я, — Шнур, конечно, не ангел, но песня не антисоветская».

— Хорошо, что не пришибли, — вслух говорю я и, переводя тему, заглядываю в садок с рыбой.

Там плескалось килограмм пятнадцать сазанов только, навскидку!

— Улов хорош! — искреннее говорю я.

— Так тут дней пять прикармливал Саныч, он приедет к обеду, — пояснил Кондрат.

— Душу отвел! Спасибо, пацаны, — сказал Платоныч.

Разбудили Похаба, подошли девушки, стали пить чай. Я не поленился и сбегал в машину за лопатой, потом выкопал ямку для мусора. Никто не помог. А я вот по-другому уже не могу.

Я обменялся контактами с женщинами. У обоих телефона дома не было, но они дали свой рабочий. Сидят вдвоём в кабинете. Я смог записать только свой местный адрес, телефона у нас не было. Но пообещал, как поступлю в школу в Красноярске, наберу их.

— Толя, а что Похаб, не врёт, что ли? — вполголоса спросил Кондрат, когда наши гости собирались уезжать. — У него было с Маринкой?

— Я им свечку не держал, но уверен, что да, — киваю головой.

— Что ты мне-то не сказал, — раздосадованно выдохнул друг.

— Да вас с Платонычем от сазанов не оттащить было, — попенял я.

— Да, я такого клёва никогда не видел. Рыбу куда только девать? Платоныч сказал, что одну брату возьмёт, и всё, — тут же забыл про секс Кондрат.

— И я возьму парочку. Да заморозь ты их, — советую ему.

— Как я заморожу? У нас и морозилки-то дома нет, как у вас, — говорит он. — Забирай все, мне самому двух штук хватит, на уху да пожарить.

Точно, это мы богато живём, а откуда у Кондрата морозилка? Батя его, когда не в отсидке, всё пробухивает, одна мать всю семью тащит. Кондрат, собственно, поэтому и ушёл из школы после восьмого класса.

— Посмотрим. Там у нас всё мясом забито, но попробую вместить, — успокаиваю я его.

— И шашлык вкусный у тебя. А то я, как в школьную столовку ходить перестал, так и забыл, как мясо выглядит, тут только оторвался, — просто радуется парень.

Неудобно как! Я никогда не интересовался такими вещами, хотя часто был в гостях у друга. Надо будет ему мяса подогнать. У бабки спрошу.

Тем временем гости собрались и, попрощавшись, поехали в город. Меня Оксанка поцеловала у всех на виду взасос, а Маринка шлёпнула по заднице. Впрочем, она и Похаба шлёпнула. Кондрат смотрел на это завистливо, однако рыбалка в его голове пока побеждала гормоны.

К обеду стали собираться домой, как приехал рыбак, который делал подкормку. Приехал он на древнем мотоцикле «Минск», зато удочки у него были новые, импортные.

— Вы чего, только приехали? — оглядев окрестности, удивлённо спросил он.

— Нет, смотри рыбы, сколько наловили, — недоуменно сказал Кондрат. — А почему спросил?

— Чисто тут, давно так не было. Все деревяшки горелые пропали, бутылки вот там валялись, нет их, а там банки консервные. Убрались, что ли?

— Это вон Толик закопал всё, чистюля такой стал, — кивнул на меня Кондрат.

— Это ты? Какой Толик? Сын бригадира убойного цеха в колхозе? Видел тебя с ним как-то, — прищурился он и, дождавшись моего утвердительного кивка, уважительно сказал: — Знаю твоего батю, телка мне колол прошлый год. Тот да, порядку научит, кого хочешь, у него в цеху всё блестит как у кота яйца.

Я, когда был у бати, внимания на порядок не обратил, но чистоту он действительно любил — баня через день, и хотя по дому порхает бабуля, я, как попал в тело Толика, убираю сам свою комнату.

Вниз к озеру на мотоцикле было легко заехать, а вот в гору поднимались с трудом. Хорошо, рыбак Саныч помог вытолкать транспортное средство наверх.

Едем той же дорогой назад. И надо же, в лесозащитке стоит знакомая молоковозка, и в окне виднеются задранные женские ноги. Мы даже с парнями посвистели им, но мешать не стали.

Приехав домой, я первым делом пошёл смотреть место в морозилке. У нас, кроме трехкамерного холодильника «ЗиЛ» стояла морозилка «Минск-17», купленная чуть ли не при маме ещё, но исправно морозящая. Сколько я помню, в «ЗиЛе» морозилка была только под бабкино масло и прочее, так как там мороза большого не было, а вот «Минск» работал как зверь и, как и ожидалось, почти весь был забит мясом. Тут выходит трезвый ещё отец и видит рыбу, что я притащил для заморозки.

— Ого, рыбина какая! — удивляется он.

— Это Кондрат наловил, ну и мне отдал, у него хранить негде, — говорю я и прикидываю, сколько штук могу сохранить, заморозив.

— Я возьму рыбину? Поеду в гости, — деловито спросил отец, заодно сообщая, что я лишусь мопеда вот-вот.

— Бери, он нам отдал, может я ему мяса взамен дам, а то места нет? — интересуюсь я.

— Давай, — инфантильно кивает отец, и, спохватившись, говорит: — только пешком к нему иди, мопед мне нужен, уедешь опять на неделю, — ворчит он.

Пользуясь разрешением, беру свинины килограмма два и баранины столько же и радостный иду к Кондрату.

— Ну и зачем? — спросил Кондрат, глядя на мясо.

— Бери, у нас ещё много, — убеждаю я, думая, что он отказывается из гордости. — Это взамен рыбы отец дал.

— Мне, что рыбу, что мясо некуда ложить, — сообщает очевидную вещь он.

— Класть, — на автомате поправляю я, думая, что реально тупанул и придётся тащить кусок мяса назад.

— Да класть на ложить, — говорит Кондрат и ржёт: — Давай шашлык опять организуем?

— А батя твой?

— С трезвяка его увезли на пятнадцать суток, денег-то нет заплатить штраф. Вернётся злой, конечно, надо будет пару дней переждать в землянке.

Я вспоминаю нашу землянку — ямину на пригорке, закрытую досками, там даже лежак у нас был, где мы часто с другом играли в карты.

— Что с вашим холодильником? — перевожу тему с ямы на насущные дела.

— А я знаю? Не фурычит, мастеру платить нечем, — пожимает плечами друг.

— Давай посмотрим, — решаю я, и несмотря на неохоту Кондрата, иду к ним на кухню.

На кухне включаю изделие тоже Минского завода и не слышу работу компрессора. «Или реле или компрессор, хорошо бы не фреон вытек», — решаю я. Развернул холодильник к себе задом, лезу к компрессору и кричу Кондрату:

— Изоленту и нож неси.

Холодильник и не пытались починить, там всего лишь перетёрся провод, ведущий к компрессору. Проходит пять минут, и холодильник начинает урчать как зверь, а затем и морозить.

— Ух ты! — радуется Кондрат и по детски спрашивает: — А можно я своим скажу, что я сам починил. Тут же ничего сложного не было?

— Да говори, конечно, бери мясо и пошли за рыбой, — мою и вытираю руки я.

— Тут или мясо, или рыба, — вздыхает Кондрат. — Морозилка не резиновая. Рыбу я всегда добуду.

— Сын, а чего ты тут делаешь? — раздаётся басок отца моего друга, а следом на кухню вваливается и сам жилистый и морщинистый урка, весь в наколках. Отпустили его по амнистии, ну а раз «откинулся», надо выпить.

Как же не вовремя он пришёл, я и вправду хотел шашлыков намутить, а тут такой хвост упал.

— Бать, я холодильник починил, — радостно врёт Кондрат.

— Точно, работает он и морозит, — удивляется отец Кондрата, по пути к холодильнику, невежливо так, задев меня локтём.

— Ладно, мне домой пора, дел много, баню топить, потом корову доить, — пытаюсь пройти я, но мешает урка, в недоумении смотрящий на мясо в морозилке.

— Украл, скотина?— пытается он ударить Кондрата, но тот уворачивается, хотя удар не прошёл мимо — опять пострадал я, и опять от локтя.

— Руками, дядя Паша, осторожней маши, — зверею я.

В отличие от отца, дядю Пашу я, уверен, уработаю, если ножом не станет махать. А он может, поэтому грублю дозировано.

— Мясо мне Штыба дал, я на рыбу поменял, — быстро тараторит Кондрат.

— Кто? — ещё раз оглядывает меня урка, и моментально меняет тон: — А-а-а, Валеркин сын. Ты принёс? Ну, спасибо, а отец не вломит за такое?

— Он разрешил мне, я сейчас его приведу, он подтвердит, — блефую я, протискиваясь между холодильником и уркой.

— Не-не! Я верю. Что я не вижу, когда честный фраер правду говорит, — льстит мне дядя Паша и втискивается в дверку холодильника, чтобы мне удобнее пройти было.

— Нет — так нет. Кондрат Павлович, может туснёмся, до стекляшки? Пусть, уважаемый, отметит возвращение.

— Да что вы ходить по поселку будете, как бездомные? Толя, мой дом — твой дом, я все равно собрался к боевой подруге идти ночевать, — машет руками дядя Паша и сваливает в туман.

— Да ну эту стекляшку, там старшаки сидят, те, кого в армию забирают. Найдут до чего докопаться, — рассудительно ответил мой друг, не желая идти к универмагу, который мы называли «стекляшкой» из-за больших витрин.

— Что за подруга у него? — спрашиваю я, когда пауза затянулась.

Кондрату неудобно за батю, но он явно рад, что того не будет сегодня.

— Да есть там парочка шмар, страшные, как атомная война и старые. Он меня к одной водил даже, когда с отсидки вернулся, — отвечает рассеянно Кондрат, и неожиданно добавляет: — А знаешь, почему мой батя твоего боится?

— А он боится? — съезжаю с неприятной темы я — вот уж не хватало нам, корефанам, батями меряться.

— Ссыт. Сейчас расскажу. Четыре года назад, когда его закрыли за то, что начальнику своему глаз выбил, была одна история. Мой отец, бухой в стельку, твою бабку ударил в магазине, когда она возмутилась, что тот без очереди лез. Несильно, конечно, так, отмахнулся. Дядь Валера пришёл к нам во двор, выгнал меня и маму и долго беседовал с отцом. Ушел через час где-то. У бати всего один фингал был, но он потом дня три в лежку лежал. Мама даже хотела пойти к участковому, но без толку, отец сказал, ничего он писать не будет, мол, ему и на этом свете хорошо, и выпить и закусить можно, а даже попадёт к хозяину — будет жить как человек там.

— Ничё себе! Но он и меня мордует, — сознаюсь не по-пацански я. — Я поэтому и сваливаю подальше.

— Я мать бросать не хочу, пойду на следующей неделе работать, — сказал Кондрат.

— Ремонт машин? — блеснул я информированностью.

— Ты откуда знаешь? — удивился друг. — Да, хочу калымить, Алексей Алексеевичу помогать, он с возрастом уже плохо с тяжестями справляется. А за ремонт машин неплохо платят. Только ты не распространяйся, мало ли, придерутся и накажут, хотя у него сын — участковый.

Я вспомнил этого пенсионера-фронтовика. Известен он был тем, что воевал всего один день под Сталинградом, его ранило в первый же день, лечился потом долго, и списали как инвалида. Крепкий ещё мужик лет шестидесяти пяти, но без ступни. К нему постоянно приезжали за помощью, он никому не отказывал и чинил всё, от автомобилей до мясорубок. За мелочь обычно расплачивались с ним натурпродуктом: куры, яйца, мёд и прочее. За машины, видишь, деньгами, оказывается, брал. Как его не сдали? Наверное, потому, что ремонтировал знакомым, со стороны не брал никого, хотя и «Волги», помню, у него около гаража стояли, явно не деревенские.

— И главное, он начинал пятнадцать лет назад с одним гаражом и паяльником, — возбуждённо расписывал свои радужные перспективы друг.

«Прямо как Стив Джобс», — всплыло в памяти у меня. Не забыть бы в тетрадочку записать.

«В девяностые многие с таким набором будут бизнес начинать, ну, может, ещё утюг будет у них», — глумилось послезнание.

Поболтав ещё немного, иду домой, и тут в голове всплывает новая доза информации. Друг у меня поднялся на перепродаже машин. В девяностые работал он на СТО «Москвич» и рассказывал:

— Весной-летом 1991-го там можно было приехать и купить страшно дефицитный тогда новый 41-й «Москвич» с 412 мотором за 18 тысяч рублей. Но при одном железном условии — у тебя московская прописка и нет в наличии автомобиля старше трёх лет. Через неделю тупо приезжаешь на «Москвиче» в какой-нибудь подмосковный город и продаёшь его минимум за 40 тысяч. В тетрадочку! Он и меня звал, но я, дурень, учился, а потом поехал в стройотряд.

Вечером, делая записи, я понял, что могу подставиться, и, взяв новую тетрадку, стал переписывать информацию, попутно украшая картинками свободные от записей места. Толик неплохо рисовал, особенно голых баб и почему-то лошадей.

Записи стали выглядеть так:

«ЧбА — дура экперементаторша86».

Вместо: «Чернобыльская катастрофа на атомной станции — весна 86-го, из-за эксперимента».

Ясно, что это нелепо и по-детски, и серьёзные дяди размотают всё на раз, но тут просто тетрадка с голыми бабами и каракули непонятные — полистают и бросят, если кто увидит случайно, например, из соседей по общаге. Не носить же мне её с собой всегда.

В понедельник утром отец, не слушая мои возражения, взял меня с собой на работу.

— Что дома сидеть? Там калыма много у нас, и колхозной работы много, — пояснил он, лелея, видимо, мечту, что я пойду по его стопам и никуда не поеду.

Попав очередной раз к нему на работу, я отметил, что у него действительно полный порядок, чистота и дисциплина. Да и колхозное мясо при мне за неделю работы ни разу никто не брал. Может, конечно, это из-за калыма — «пейзане» платили и мясом, и рублями. За неделю каторжного труда я заработал тридцать пять рублей, каковые и были торжественно мне вручены в виде четвертака и десятки.

— Это за неделю! А посчитай за месяц? — напрашивался на восторги отец.

Да ну, нах! Я за неделю чуть не умер. Может, и втянулся бы потом, но это не работа моей мечты точно. Да и деньги это хорошие для колхоза, но всё же мелочевка, по моим понятиям. Батя ещё рублей сто пятьдесят получал в колхозе, плюс столько же на калыме, и триста рэ казались ему громадной суммой, тем более, потратить у нас и некуда их. Он копил на машину и стоял в очереди уже давно. По-моему, на машину у него есть уже. Деньги хранились на бабкиной сберкнижке. Я записал себе на память, что будет гиперинфляция, и надо не забыть потратить деньги. Переписывать записи в новую тетрадку я закончил где-то через неделю и сжёг в печи старую.

Первого июля поехал в комитет комсомола, вернуть деньги за билет. Дело хоть и несрочное, но всё же. До города меня довез бабкин знакомый, который собирался туда по своим ветеранским делам. Жига-копейка домчала нас туда без проблем, а дед за всю дорогу сказал всего два слова:

— Стекло прикрой.

И вправду, ехать по пыльной дороге с открытым окном — то ещё удовольствие, а с закрытым в машине жарко, короче, куда ни кинь — всюду клин. Выйдя на простор и поблагодарив деда, я с удовольствием потянулся. Солнце по причине утра ещё не жарило, но население было опытным и одето легко. Купил мороженое. Сижу на лавке около комитета комсомола и наслаждаюсь жизнью. Смотрю с удовольствием на женские ножки, выбирая молодых и красивых барышень. Женщин постарше или страшных я вниманием обделял. Таковых около центра комсомола района было немного. В общем, я эстетствовал. Что мне не нравилось в девушках этого периода, так это прически — мерзкие начёсы, накрученные кудри и прочие некрасивые, с моей точки зрения, парикмахерские изыски. Хотя, вон одна пошла с каре, ещё и покрасилась в радикально чёрный цвет, чем очень выделяется. Стройненькая, миниатюрная. Закадрить попробовать?

— Девушка, вы такая красивая, можно с вами познакомиться? — решительно встаю я и понимаю, что уже знаком с ней!

— Штыба, ты издеваешься? Я волосы остригла, и покрасить пришлось, хожу теперь как ведьма, — грустно сказала вредная комсомольская активистка Александра.

— Ты просто ангельски красива, очень тебе и причёска идёт, и цвет, — честно говорю я, не подавая вида, что обознался. — Я, как увидел, сразу понял, мы просто обязаны в кино сходить! А почему ты сказала «пришлось»? Что случилось?

— Не врешь? — пристально смотрит на меня девушка, и добавляет грустно: — Испортила я, когда агитацию рисовали, свои волосы краской этой дурацкой, на олифе. Волосы слиплись, я их остригла и покрасила.

— А-а-а… производственная травма! — догадываюсь я.

— Можно и так сказать, — улыбка тронула пухлые губы комсомолки в первый раз за разговор.

— Так что насчёт кино? — раскручиваю я.

— На «Зиту и Гиту»? — спрашивает Шурка.

— Почему на них? — удивляюсь я, вспоминая, что видел его в детстве раз пять.

— Потому что его сейчас крутят, ну, утром что-то детское ещё, — говорит девушка и добавляет: — Только я почти что замужем, не боишься?

— Я тебе замуж не предлагаю, просто, погуляем, посидим в кафе, — вкрадчиво продолжаю уговаривать её.

Шурка меня осматривает заново с ног до головы. А я одет в новый спортивный костюм и даже подстрижен бабкой коротко под горшок.

— Лучше, наверное, в кино, там темно и никто тебя не увидит, — решает она. — Да и откуда у тебя деньги на кафе?

— Заработал в колхозе, — почти не вру я и достаю новенький четвертак, выданный по итогам работы папашей.

— Неплохо, — искренне говорит девчонка. — А что делал?

— Мясо делал, в убойном цехе работал, — тушуюсь почему-то я.

А как сказать ей надо было? Убивал свиней и телят — не романтично же!

— Ничего, у нас любой труд почетен, — снисходительно, но уверенно, произносит Александра и неожиданно хватает меня за бицепс. — А ты сильный, люблю таких. Страшненький, конечно, но в кино же темно.

И кто кого клеит, я не понял? И чего, я страшный до такой степени, что со мной можно только в темноте общаться? Хотя да — морда батина, людоедская, но многим нравятся брутальные страхолюдные мужики. Дожить бы до пластических операций и подправить себе фейс? Разумеется, вслух я такого не говорю.

— Мамы всякие нужны, мамы всякие важны! Так и папы тоже в разных местах работают, мой, вот в забойном цеху.

— А ты чего сюда опять? — любопытствует комсомолка.

— Деньги надо за билет получить, — озвучиваю свою потребность.

— Точно, там ещё и суточные положены. Пойдем, помогу тебе, — предлагает комсомолка.

С её помощью дело пошло быстрее, и уже минут через сорок я держал в руках свои кровные, вернее, из моих там только суточные по два рубля шестьдесят копеек в день. Итого, чирик с мелочью на четыре дня. Хотя, там четыре дня занимает дорога, а день отъезда и день приезда посчитали, по-моему, как один день. Аккуратно прячу бабкины бабки (и такое бывает!), и мы идём для начала покупать билеты в кино.

В райцентре кинотеатр раза в два больше, чем наш поселковый. Подхожу к кассе и покупаю два билета на последний ряд, по сорок копеек каждый. До сеанса ещё два часа.

— Ты зачем последний ряд взял? Там видно плохо будет, — не понимает моих мотивов Шурка.

— Ты меня сейчас разглядывай, а то в темноте посмотришь на мою страшную рожу и испугаешься, — мстительно говорю я.

— То-о-олик, ну не обижайся, я всегда такая дурочка эмоциональная, что вижу, то говорю. Ты не красавец, но у тебя свой шарм. И такие сильные руки!

— Ты как Акын, что вижу, то пою, — оттаиваю я и хватаю её на руки, прямо посадив себе на локоть.

— Ай, уронишь, — возмущается Шурка.

— Тут не высоко, вот если тебя на шею посажу, там и ушибиться при падении можно, — говорю я, опуская девушку на землю.

— Не надо на шею, я в юбке, — немного краснеет она.

— Да не буду, а то посадишь такую на шею, потом всю жизнь не слезет.

— О! Кафе-мороженое! Зайдём? — загораются глаза у наездницы.

Мы заходим в кафешку. Ну, как кафешка? Помещение, где один длинный барный столик с барными же стульями с другой стороны. В меню молочные коктейли и мороженое с разными добавками. Беру всё меню, коктейли и по мороженому. Себе взял с орехами. Сидим, общаемся.

— Я никогда командировочные не получала, а так хочется, — признаётся Александра. — А на что ты их потратишь?

— Как жена прямо спросила. В фонд мира сдам, очень много разных парней и девушек в Африке лишены вследствие колониальной политики запада доступа к учёбе. А фонд мира поможет им получить образования в СССР, — мелю всякую чушь я, разглядывая бюст и оголившиеся от сиденья на высоком барном стуле ноги девушки. — Знаешь, как капиталисты хищнически подходят к развивающимся странам и к своим колониям? Вот взять, к примеру, самое маленькое государство мира — Науру. Небольшой остров в двадцать пять квадратных километров, состоящий целиком из фосфоритов. Капиталисты добывали там ресурсы, и сейчас остров выглядит как Хиросима после взрыва атомной бомбы. Деньги потрачены на разные глупости и скоро к ним придёт бедность.

— Анатолий, ты молодец! — целует меня в губы Шурочка, обдавая ароматом клубничного варенья, а её руки сильно сжали мои бедра по бокам. — Мы можем вместо кино ко мне в гости сходить, всё равно родителей нет дома.

«С юмором у нас совсем плохо, зато с идеологией на отлично», — понимаю я. Но главное — она сама меня целует и лапает. И что, за якобы сданные в фонд мира деньги, невесть какие, и жалость к неграм она мне даст? Знал бы я такой расклад в прошлом теле в детстве, то учил бы историю КПСС с двенадцати лет, и у меня бы от зубов отскакивало.

— Да в задницу и Зиту, и Гиту, видел я этот фильм, а вот у тебя в гостях не был ни разу. Надо только мороженое докушать и тортик купить, — радуюсь я.

— Толя! Говори культурно, ты же не двоечник какой.

— Вообще-то двоечник, но буду стараться, — обещаю я.

— Я руки помою, — убегает перепачканная мороженым девчонка.

— Аа-а, ммм-м, — ору я.

Гребаные орехи доломали мне зуб, и он переломился по месту пломбирования. Жуткая боль пронзила челюсть, даже в пот бросило. Ну, Штыба, ну сволочь, зубы не чистил, а я страдай. Был у Толи один рассверленный донельзя зуб, заляпанный пломбой. Стоматологи этих времен особо бережливостью по отношению к зубам озабочены не были и сверлили с размахом, оставляя лишь тонкие стенки. Коновалы как есть. Но без них мне сейчас никак.

— Толя, что с тобой? — испуганно говорит Александра, видя мою скривлённую рожу.

— Зуб сломал с пломбой, болит очень, — сквозь боль отвечаю ей. — Обломились мы и с кино, и с тортиком.

— Испугался, что ли? Тогда пошли в кино, не буду тебя больше целовать, — по-своему понимает мой отказ Шурка.

— Ничего не испугался! Шурок, что делать, а? Куда идти тут? Есть где дежурная штоматология?

— Есть, — фыркает Шурок. — В Новочеркасске. А тут только поликлиника, и попасть туда трудно.

— Идём, а? С острой болью может возьмут?

Моя подруга, видя мои муки, меняет гнев на милость и ведёт меня в местный «дом пыток», причем в поликлинику детскую — я же ещё ребенок. Как вспомню свое детство в другом теле, так вздрогну — сверлили часто и всегда без обезболивающих, которые ставили только в редких случаях, мордатые тети и здоровые дяди лезли разными страшными штуками в рот. Одноразовые иглы? Ха! Анестезия? Два раза ха-ха! В другой, взрослой жизни, я ходил только в дорогие платные поликлиники, там и отношение другое было к пациенту.

Помню, как-то пришёл зуб лечить, а там врачиха, миловидная женщина лет тридцати так терлась при лечении своими сиськами об меня, что я возбудился как конь. Не знаю уж, я ей понравился, случайно ли, или такова политика клиники, но я о своих детских страхах забыл, и даже пожалел, что всего один зуб лечить надо. Вот и сейчас, вспоминая этот пикантный эпизод, я немного прогнал боль и не выглядел в регистратуре как малолетний нытик. На удивление попасть на приём удалось сразу, не из-за высокого сервиса, а по причине возникновения окна в записи к доктору. Не удивлён я, таких окон должно быть много при таком отношении к пациентам.

— Ты иди, а я скоро! — говорит Шурка. — Сбегаю, билеты сдам на фильм. Всё равно тебя раньше, чем через полчаса не выпустят.

Захожу в кабинет. Кожаное коричневое кресло с наклонённой спинкой для принятия положения полулёжа. С одной стороны у него подлокотник и плевательница с фонтанчиком, с другой всё ровно, чтобы удобнее садиться было. Напротив кресла лампа, светящая не только в рот, но и в шар (глаз). Вижу и главное орудие пыток — советскую бормашину — ящик голубоватого цвета и зеленой лампочкой «сеть». Вспоминаю, что бормашина имеет ременную передачу, и все вибрации ремня передачи конструкции отлично ощущались пациентом во время сверления зубов. Ещё, как правило, сверление происходило на весьма низких оборотах (из-за хренового КПД системы в целом), что также добавляло непередаваемых ощущений. Стало очень тоскливо.

Заходит в кабинет губастая тетка лет сорока с властным выражение лица.

— Что стоим? Кресло видишь? Садись, — безапелляционно заявляет она. — Кеды сними только. Лезут в обуви, ничего не понимают. Ну и молодежь пошла.

Безропотно устраиваюсь в кресле, а тетка будто бы специально включила машину на сверление, проверяя работу, а может, запугивая меня.

— Мне удалить зуб надо, можно не сверлить, — пытаюсь сразу поставить условия я.

— Ты посмотри, какой у нас тут умник. Ты врач? — почти орет мучительница.

Она лезет мне в рот и ковыряет металлическим инструментом сломанный зуб, причиняя боль и заставляя меня мычать.

— Пломба выпала, и зуб немного раскрошился. Надо лечить, — она включает бормашину.

— Обезболивание будет? — отворачивая морду, не открывая рта, сквозь зубы спрашиваю я.

— Потерпишь, — фыркает врачиха. — Не маленький, даже полезно немного потерпеть. Или можешь идти на все четыре стороны.

— Так! Даю десять рублей. Нужно поставить укол и вырвать зуб, — достаю я из кармана десятку, которая должна была пойти на обучение негров в СССР.

Ну, не четвертак же отдавать честно заработанный, а других денег после кафе не осталось.

Врачиха на меня уставилась как на говорящую мебель. Её изумила моя прямота и наглость. А вот не знаю я, как в СССР взятки дают!

— Чтобы потом родители пришли и забрали её обратно? — сомневается она.

— Мама умерла, а папа пьёт, деньги я сам заработал в колхозе, — холодно говорю я.

— Эх, сиротка ты сиротка, — жалостливо треплет за вихры врачиха, но десятку берёт. — Давай укол сделаю и пломбу поменяю, у тебя часть стенки зуба обломилась всего, можно лечить ещё.

— Да какое там лечение, рассверлите всё внутри, а мне ещё раз приходить.

— А так вообще не будет зуба, лучше станет? Да и не надо второй раз, нерв убили тебе уже, — ковыряет железякой спец.

Я соглашаюсь на экзекуцию, и мне ставят укол под моё молчаливое исполнение: — «Я, укола не боюсь, если надо уколюсь».

Укол помог, боль утихла, и врачиха принялась за работу. По окончании сверления она взяла материал для пломб, больше похожий на цемент, размешала его сперва на стеклышке с каким-то крайне вонючим отвердителем, а затем замазала рассверленный зуб.

— Готово! — довольно сказал тетка.

— Шпасибо, — прошепелявил я, так как десна и заодно язык ещё не отошли от укола.

Выхожу, а меня под дверью ждет Шурка, и сразу хвалит:

— Ну, ты молодец! Даже не пикнул ни разу, я слышала, как тебе сверлили. Я бы уже орала и плакала.

— Я же мужик! — гордо отвечаю, вспоминая в каком я был ужасе недавно.

— Куда идём? — спрашивает Шурка, хватая меня за рукав.

— К тебе же, — удивляюсь я.

— Мама скоро придёт, через часа полтора, но нам отсюда минут двадцать до меня идти, — вздыхает обломщица.

— А мы же ничего делать не будем, — уверяю я, прикидывая как грамотно потратить этот час, максимально сократив прелюдии.

— Не верю я тебе, Штыба, — с сомнением говорит подруга и решительно сообщает: — Я на кино уже настроилась.

Идем в кино. Я расстроенно молчу, да и боль начинает появляться после отхода от анестезии. Билеты мы купили без проблем, это на вечерний сеанс трудно попасть. Захожу в кинотеатр, никаких попкорнов и колы нет, нет даже буфета. У нас проверяют билеты, и мы идём на свои места. Я опять взял последний ряд, садимся и ждём начала сеанса. Люди постепенно заполняют зал, и в наш последний ряд проходят парень с девушкой, которых плохо видно из-за тусклого освещения.

Ба! Так это же Верка Архарова с парнем лет двадцати, хорошо прикинутом во всё заграничное.

— О, и ты тут, Толик! — спокойно замечает Верка.

— Сам в шоке, — отвечаю ей и представляю девочек друг другу: — Знакомься, это Александра. Саша, а это одноклассница моя — Вера Архарова.

— Не знала, что у тебя девушка в райцентре есть, — проигнорировала представления своего спутника Вера.

— Она шефствует надо мной от комитета комсомола района, — ставлю точки над «и» я.

Начался киножурнал «Фитиль», и я понял — никаких поцелуев на последнем ряду мне не видать. Сашок явно не хотела палиться. Руку сжимать дала, коленку гладить — тоже, а больше — ни-ни. Цепкие маленькие пальцы сразу вступали в бой за право личной неприкосновенности. Особенно это было обидно на фоне того, что Верка вовсю целовалась с мажором. Потом мы смотрели фильм, причем с интересом это делала только немного наивная комсомолка, Верка с парнем пришли не для этого, а во мне фильм вызывал, разве что, смех, но смеяться мешал ноющий зуб. В дурном настроении я после сеанса пошёл в туалет, куда за мной увязался мажор. Я думал, докопается, а нет, реально приспичило ему. Выйдя из заведения, подхожу к девушкам и слышу часть разговора Веры и Александры, которые стоят за колонной у входа в кинотеатр:

— Представляешь, он свои суточные в фонд мира отдаст, понимает политику партии, — горячо спорила Шурка.

— Да не верю. Я его всю жизнь знаю — тупой хам был всегда, правда последнее время он меня удивляет, конечно, — перерывает её Верка. — Но деньги он никуда не сдаст, пропьет, скорее всего.

— Он не пьёт! — горячится Шура.

— Кто-о-о? Штыба? Да вот на свой день рождения он и сам насвинячился коньяком и пивом, и других напоил.

Штыба внутри клокочет злобой — надо же, оскорбили! А я давлю его недовольство, все верно — был тупой и, именно, хам, хотя ей какая разница? Зачем она Шурке говорит это?

— Ты знаешь, он очень политически грамотен, его поэтому и отправляют в комсомольскую школу, — приводит весомый аргумент комсомолка.

— Он там выслужился перед завотделом Ростовского горкома КПСС, вот его и отправляют, — насмешливо произносит Веркин спутник. — Больше и нет у него никаких заслуг. Серая личность.

— Намучаются они с ним, это совершенно точно, — подтверждает Верка.

— Так его по блату, получается, отправляют? — падает тональность голоса Александры.

— Очень спорное утверждение, — весело говорю я, показываясь из-за колонны. — Я, может, Верочка, и серая личность, но не брехливая, как твой хахаль. А он знает, что тебе пятнадцать лет всего, кстати?

— Повтори, что сказал, — дергается в мою сторону парень.

— Тихо, Коля, спокойнее, — тормозит его моя бывшая одноклассница.

— Повторяю, ты в курсе, что ей пятнадцать лет? — провоцирую конфликт я. — А ты, Вера, забыла, что я школу от пожара спас, да и мою инициативу по празднованию дня рождения газеты «Комсомольская правда» комитет комсомола школы и района поддержал.

— Тебя колыхать не должно, что я знаю, а что нет, — кипит парень.

— Ну, Толя, ерунда же это, тебя чудом из комсомола не турнули, вспомни, какой ты был, — пытается успокоить всех Верка, которой немного стыдно, что я их подслушал.

— Люди, Вера, исправляются, для этого комсомол и нужен, да, я был не образец для подражания, зато сейчас не образец — это ты. Где твой моральный облик?

— Это моё дело, — злится Верка. — И к твоим заслугам это не относится. За что тебя посылают в школу?

— Я уже сказал за что, ну и ребёнка спас ещё, но для таких моральных уродов как вы, это тоже ничего не значит, — полыхаю я вместе с Толяном. — Завсектором тоже я первую помощь оказывал. А ты, Вера, что сделала за последний месяц?

— Да, и правда, а почему спасенного им ребёнка вы забыли? Толя заслуженно награждён, и воспитание у него наше, комсомольское! — радуется тому, что я не блатной, наивная комсомолка Александра.

— Слышь, урод, ты кого там уродом назвал? — Веркин ухажёр слышит только то, что хочет и, наконец, вырвавшись, бьет меня.

Ну, как бьет? Толкает в бок, несильно. Зато появляется железный повод спустить пар и за зуб, и за обломанное свидание у Шурки на квартире, и за тупой фильм, и за сосание в десны без стеснения рядом со мной. Делаю подсечку и бью в солнечное сплетение. Ни в коем разе не в лицо, а так и обвинить меня не в чем будет. Мажор падает, и я с удовольствием бы пнул его, но вижу по глазам девочек, это будет ими плохо воспринято.

— Пошли, Саша, от этих мещан, — гордо говорю давно придуманную фразу, и моя спутница послушно идёт рядом со мной.

— Она мне сказала, что ты пустой человек, — пожаловалась Шурка. — Ладно, я домой, а тебе на остановку надо. Когда у тебя последний автобус?

— Часов нет, но я могу и на попутке доехать.

Мы договариваемся о встрече, и я бреду на остановку, где уже полно народу.

— Эй, рванина, пешком иди! — слышу я из проезжающей серой Жиги голос мажора.

«У него и машина ещё есть, и Верка домой едет с комфортом», — зло отмечаю я.

Внезапно машина тормозит и сдаёт назад.

— Толя, поехали с нами, — выглядывает Веркина голова с переднего сидения.

— Оно мне надо? А вам надо? Всякую «рвань» возить.

Архарова вздыхает и выходит из машины.

— Толя, ты прости, я не знаю, зачем начала тебя разоблачать, может, приревновала… а Николай сейчас у тебя прощения попросит, — ворковала она, таща меня в машину, — Ну, представь, она сказала, что ты не пьёшь. Я на автомате возмутилась — вместе же недавно пили.

— Ты это, извини, я старше и должен быть мудрее, — действительно извиняется, повторяя явно Веркины слова, водитель.

— Ты тоже извини, я автоматически ответил на твой удар. А бью я сильно, — мстительно напоминаю парню, что я его ещё и избил фактически.

Дальше мы едем, общаясь уже без наездов. Вера умеет сгладить конфликт, и, довезя меня прямо до дома, выходит проводить.

— Толя, надеюсь, ты, как приличный парень, не станешь трепаться, с кем я целовалась? — тихо спросила она, чтобы не услышал её ухажёр.

— Я? Приличный? Попутала ты, я тупой хам! Но болтать не стану, если ты меня поцелуешь, — обнаглел я.

— С ума сошёл? Вот ты в самом деле хам. Да ни за что! Тем более, здесь, на виду у всех. Потом, где никто не увидит, наглец, — противоречит сама себе Архарова.

— Ясно, что наглец, мы с тобой с первого класса вместе, даже за одной партой сидели, но подождать подожду. Езжай, давай.

Мы и в самом деле сидели вместе классе в четвёртом или пятом. Меня тогда так наказал учитель — посадил с девочкой. Для нас, пацанов, это считалось наказанием. А я, помню, сидел доволен до ушей, Верка мне уже тогда нравилась, но вида не показывал. И мне стало понятно, чего Вера заставила своего влюблённого парнишку подвезти меня, да ещё и просить прощения. Папа должен был вернуться со дня на день у неё с новым званием из Москвы, а вот методы воспитания у него по-прежнему были старые, да и понятия старые. Верке — ремень, мажору — тюрьма.

Дома меня ждал рабский труд по растопке бани для отца и дойке коровы. Я рассказал бабуле про зуб и даже показал его, открыв рот. Деньги я вернул, но бабуля сказала, что даст мне их в дорогу. Золотой она человек!

На неделе я работать к отцу больше не пошёл, сказал, что надо готовиться к поступлению. Пару раз ездил на мотокросс, один раз удалось зайти в гости к моей любовнице Галине, и почти каждый день по вечерам шлялся по посёлку с друзьями. Должница Архарова мне на глаза не попадалась. От нечего делать крутил радиоприёмник, иногда ловил вражьи голоса на русском и английском языках. Было много музыки, были и новости. Так я узнал о штурме индийского храма и больших жертвах при этом. «А может Ганди летом убьют?» — засомневался я, но решил ничего не предпринимать. Числа десятого узнал от британского радио о попадании молнии в какой-то их собор. Ничего интересного. Основные мои мысли были о денежных средствах. Батя обещал давать по сотке, а это, плюс стипендия, уже приличная сумма. Хотелось поднять ещё, и самый простой способ — фарцовка вещами. Это я сразу отбросил. Кладов не знаю, бутылки сдавать — смешно. Но есть и ещё железные варианты. Я очень хорошо играл в длинные нарды и преферанс, помнил кучу важных спортивных событий и, наконец, мои знания языка, вполне можно конвертировать в наличные. С этим я решил работать в первую очередь. Но чего не ожидал, так это помощи Виктора Семеновича.

Зиночка была облизана предателем Снежком, когда заявилась ко мне домой с известием от него — тот вызывал меня к себе в Ростов. Пес принял девушку как родную. Я уверен на девяносто процентом, из-за пирожков с мясом, которые у неё были с собой. Она с испугу кинула их все собаке.

— Зин, ты зачем Снежка прикармливаешь? Обнести нас хочешь? — пошутил я.

— Испугалась, а пирожки бабушкины были, — честно призналась она. — Он как выскочит. А чего он не на цепи? Я решила, пока будет пирожками заниматься, я убегу.

— Не стал бы он тебя кусать. Снежок пёс с понятиями, рыжих не кусает, — шучу я, думая как компенсировать пропажу пирожков девчонке.

— Сильно заметно? Я знаю, что некрасивая, — опечалилась бывший школьный комсорг.

— Ты красивая, с моей точки зрения. А насчёт пирожков помогу тебе. Возьмешь беляши вместо них?

— С мясом? — спросила Зина.

— С начинкой, — пошутил я. — Идём на кухню. Снежок, предатель, фу!

На кухне бабуля угощает нас беляшами. Напекла их огромный тазик — отец и я пожрать любим. Дав Зине целый пакет беляшей, она усадила нас пить чай.

— Зиночка, а ты куда поступаешь? — спросила вдруг ни разу не любопытная бабуля.

— В КГУ, — скромно ответила Зиночка. — На физику.

— Это где, в Киеве? — спросил я.

— Красноярский государственный университет, — важно расшифровала Зина.

— Долбанулась? Ой! Прости, ба. Что мест нет других? — удивился я.

— У папы там друг работает, преподаёт в лаборатории космофизики института физики, заведующий. Манилов его фамилия, он кандидат наук. Жить я буду у него, это лучше, чем в общаге. Девочек там редко отчисляют, набор большой — сто пятьдесят человек. И вообще, в Красноярске много институтов научных, — приводила доводы Зина.

— Валентин Владимирович? — меня накрыл очередной флешбэк.

— Да, — изумилась Зина. — Ты откуда знаешь?

— Помнишь, профессор приезжал на экзамены к нам? Так он по телефону говорил про Манилова из Красноярска — мол, известный учёный. Случайно запомнил. Я, тем более, сам туда еду в комсомольскую школу.

— Ну и память у тебя, Толя, — девушка вернулась к беляшам.

Кстати вечером я записал в дневник: «МнлВВ 21, Зорге». Что означало — в начале двадцать первого века его посадят за шпионаж в пользу Китая. Я вспомнил эту историю, явно высосанную из пальца. Никакие письма академиков и профессоров не помогли ученому, как и оправдание судом присяжных. Дядька отсидел херову тучу лет, двузначную точно. В те времена ФСБ уже хотела орденов.

Зиночка засобиралась домой с пакетом горячих беляшиков от бабули, я лично её провожаю, ведь рэкет в виде Снежка уже караулит на улице. Ничего наглой морде не обломилось, ведь его кормить можно бесконечно. Я решил все таки проводить девушку до дома, тем более она была не против.

— Зина я тоже еду в Красноярск, там найду тебя. Если кто будет обижать — дам в рог, ты меня знаешь, — сказал по пути нашей комсомолке.

Разболтались по дороге. Зина — девушка начитанная и просто бредит космосом и компьютерами.

— А где ты на них работала? — интересует меня.

— В Ростове и «ЕС» есть, и «Агат-4», а ещё радиолюбители собрали самодельный компьютер.

— Как самодельный? — поражаюсь я.

— Да. Представляешь, журнал «Радио» в прошлом году напечатал схему для изготовления персонального компьютера! «Микро-80» он называется. У меня все девять выпусков со схемой сборки дома лежат. Хочешь покажу? — радуется Зина свободным ушам.

Легкий ветерок развевает её юбку, обнажая стройные ножки, но меня сейчас больше интересует её рассказ.

— А кто собрал? — это ведь кучу всего надо найти, — поражаюсь я.

— В Ростове на базе Дворца молодёжи кружок радиотехники есть, там и собирали. Микросхемы помогал комитет комсомола найти, телевизор цветной горком КПСС выделил — тридцать два сантиметра диагональ, и ещё магнитофон для записи программ. Ой, или цветной телевизор к «Агату» присоединили? Путаю, не часто получается там бывать, на выходных только.

— На чём кодишь? — спрашиваю я, нечаянно вставляя профессиональный сленг из будущего.

— Что делаю, код пишу? Я два языка учу — Бейсик и Фортран для ЕС-ки.

— А когда уезжаешь в Красноярск поступать?

— На следующей неделе, только я в Москву сначала полечу, к сестре маминой, а там самолётом в Красноярск. Билет уже куплен, шестьдесят девять рублей стоит.

Идем к Зине домой. В приличных размеров трёшке родителей дома не оказалось. Зина даёт мне домашние тапочки и тащит в свою комнату, где краснея лихорадочно начинает собирать разбросанные детали одежды. А здесь уютно. Комната небольшая, но вмещает, помимо кровати и столика, ещё и диванчик со шкафом. На стенах плакаты, только не с футболистами, как у меня, а с актёрами кино. Кроме плакатов, висят грамоты, некоторые забавные, вроде, — за «Лучшую новогоднюю игрушку для Деда Мороза».

Отказавшись от предложенного гостеприимной хозяйкой чая, с интересом рассматриваю журналы «Радио» со схемой сборки персоналки. Чудеса! Сижу на диванчике, якобы изучаю команды бейсика, написанные на листке бумаги, другой рукой обнимаю Зиночку. Та не против. Перехожу к более активным действиям. Глаза девушки возмущенно округляются, тем не менее, сопротивления я не встречаю. И надо же, в этот момент послышался звук открывания ключом входной двери — пришли родители Зины на обед. Знакомимся. Отец, строго блестя очками в роговой оправе, осматривает меня, соображая, наверное, — было чего у меня с его дочей или нет? Мама — конопатая веселушка (вот в кого Зиночка) задаёт мне тысячи вопросов и по-настоящему радуется, что я тоже буду учиться в Красноярске. Опять облом с сексом, но я не сильно расстроен, осмысливаю заново свои возможности.

Иду не торопясь к себе, от нечего делать по-мальчишечьи пиная пустую жестяную банку, за что был отруган толстой бабищей, и удостоен сочувствующего взгляда от её сына лет десяти. Он бы с удовольствием ко мне присоединился, вижу по глазам. Подмигиваю ему и веселею.

Дома вкусно пахнет ухой — бабуля трофейного сазана сварила. В кухне у нас стоит низенький морозильник и холодильник «ЗиЛ» побольше. Открываю его и вижу торт. Бабкин самодельный — медовый, посыпан орехами и тертой шоколадкой.

— А что за повод у нас? — интересуюсь у бабушки.

— Гости будут, — сообщает она. — Дядька твой с братом двоюродным из Ростова приедут.

Я вспоминаю маминого брата — старшего сына бабули дядю Мишу, и своего двоюродного брата, тоже старшего. Глаза бы мои его не видели — постоянно мне от него доставалось. Слава богу, хоть нечасто навещали нас, а мы так к ним и вовсе не ездили. Бабуля сына любит, как и своего второго внука Генку. Так что, и я потерплю.

Дядя Миша приехал на своей машине — не сильно старом еще «Москвичонке». Прибыли они на удивление втроём. Сам дядя Миша был вдовцом, а сын его уже закончил мореходку, где во время обучения жил в общаге. Он готовился с осени в плавание, и, казалось бы, так и будет дядька куковать в одиночестве, а нет! Подженился он, причем жену выбрал по возрасту больше подходящую его сыну! Официально они ещё не расписались, приехали знакомиться с бабулей, а заодно и сходить на могилку к сестре. Жену звали Ириной. Миловидная молодая женщина работает бухгалтером в том же депо, где её муж трудится бригадиром. От нашего райцентра до Ростова километров сто пятьдесят и ехали они часа четыре всего, так что не сильно и устали. Сразу коллективно решили поехать на кладбище.

В поселке уже несколько тысяч человек и кладбище быстро разрастается, много новых захоронений, но мама Толика лежит ещё в старой его части. Оставив машину около ворот, идём к её могилке. Тут пока нет вычурных могил «братков», как будет в будущем, а центральную часть кладбища занимают свежие захоронения воинов-интернационалистов из Афгана и прочих заслуженных людей. Там же стоит церковь. Это даже не церковь, старая деревянная часовенка. Разумеется, мы туда не заходим, ведь и бабка, и дядя Миша — коммунисты.

Вот и могила — обычная совковая оградка, столик из железа и деревянная скамейка. Чисто и просторно. Территория огорожена с запасом, бабуля явно для себя бережёт этот кусок земли.

— Могилка ухоженная, молодцы, — тепло произносит дядька, и мне становится понятно, что младшую сестру он любил.

Бабка довольно фыркнула, обрывая кое-где особо наглые растения. Все выпили немного водки, даже дядя Миша, хоть и был за рулём. Уехали не сразу, бабуля ещё ходила куда-то. Она всегда уходит на полчасика и возвращается с видом хорошо поработавшего человека. Я обычно с ней не хожу, не пошёл и сейчас. Сижу, слушаю рассказы брата Генки о скором самостоятельном выходе в море. Он уже ходил во время обучения на учебном судне — теплоход «Адмирал Лунин». На братце ремень с шикарной курсантской бляхой, начищенной до блеска. На бляхе якорь. Сам Генка — электромеханик, и рассказывал он о стычках с какими-то дноуглубителями — багерами и багермейстерами. Мне это было не особо интересно, какой там экипаж круче, заинтересовал только рассказ про пивнушку «Ракушка». Всё выяснил, но про себя решил, что не пойду туда — пиво там разбавляют, хотя Генка и хвастался, что им с черного хода наливали неразбавленного с нижней части бака.

Дома бабуля накрывает стол. Отец пришел с работы пораньше и, по случаю гостей, почти трезвый. Так, по моему, грамм двести в нём плескается всего. Батя гордо поведал нам о своей силе воли. Вот они для чего беляши-то в таком объёме изготовлены!

До ужина идём в баньку, где дядя Миша подробно расспросил меня о моих планах на жизнь и посмеялся насчёт того, что мы не смогли купить плацкарту.

— Ты ко мне обращайся, я тебе билет в любое место достану. И это… завтра с нами поедешь, чего тебе на автобусе трястись? Заночуешь у нас, сходишь по делам и поедешь домой.

После мужиков в баню пошли бабка с тетей Ирой.

Пропарились, обсыхаем на веранде. Хорошо! Бабуля накрывает стол.

На столе из спиртного для меня только пара бутылок пива, а вот Генке наливают как понимающему. Взрослый! Уходим с Генкой ко мне в комнату, оставляя родню бухать дальше. Генка рад, что по осени ему не нужно будет собирать яблоки в селе «Семикаровское» — мол, холодно там, самогон и конопля разве что. Судя по тому, что он выговорил название колхоза с третьего раза, ему уже хватит пить. Брат на четвертом курсе принял присягу в Севастополе, там же он стажировался на офицерское звание и сейчас с упоением рассказывал об этом городе, мечтая перебраться туда. Был я там, и не раз, ничего нового он мне не сообщил. В комфорте он расслабился и уснул на моей кровати. Даже не попытался меня жизни поучить, а я уже надеялся на реванш. За пару месяцев в новом теле я уже восстановил навыки бокса и борьбы. Бросил бы его пару раз на пол. Бить, конечно, не стал бы.

Бабуля даёт мне раскладушку, в её комнате будут спать «молодые», она на диване, а бате стелит на полу. Уже стемнело. Мелькнула мысль навестить Галину, но решаю выспаться.

Утром петух разбудил только меня. Бабуля уже не спала, вообще она спит мало, часто её мучает бессонница. С удовольствием делаю зарядку, обливаюсь холодной водой и иду завтракать огромной порцией яичницы со шкварками. Потом встаёт отец и бодро уходит на работу. Дядя Миша проснулся последним. Собираемся ехать. Бабушка даёт мне шесть рублей, а я беру свой неразмененный четвертак.

В машине впереди сидят дядя Миша с женой, а мы с Генкой сзади. Генку ощутимо трясёт. А нефиг напиваться. Наконец он просит остановиться и идёт в кусты, где его рвёт.

— Ты же мне, моряк! Тебя вообще тошнить не должно, — весело говорит его отец.

Вот кому хорошо.

Дорога хоть и тряская, однако я опять уснул и проснулся от резкого торможения. Дядька ругался как сапожник, а его жена вытирала кровь с разбитой губы. Авария на дороге случилась — мы чуть не въехали в грузовик. Водитель встречного «ЗИЛа» решил взять наш «Москвич» на таран. Но промахнувшись из-за нашей резкой остановки, затормозил в столб. Бухой водила «Зилка» горестно озирал содеянное.

— Цел? — коротко спросил дядька и, получив утвердительный ответ, поехал дальше.

— Вот попадётся такой дурак на дороге, и сделать ничего нельзя, — вполголоса возмущался он.

Дальше ехали без приключений. У моих родственников в Ростове была двушка сталинской постройки с высокими потолками. Несмотря на первый этаж балкон имелся, но он был не застеклён и без решёток. Счастливое время.

«Завтра пятница, тринадцатое», — вспомнил я, ложась спать. Не особо я суеверен, да и не думаю, что Виктор Семенович мне гадость какую-нибудь приготовил, скорее, хочет дать последние ЦУ перед моим отбытием. От нечего делать прикидываю свои денежные запасы — выходит меньше полтинника, и это с шестью рублями, данными мне в Ростов, за них, наверняка, бабка спросит. Не из жадности, а из любопытства. Утром разбудил не петух, а трамвай, но примерно в то же время. Вот понадобилось ему звенеть в такую рань, проезжая мимо дома. По причине жары я спал на балконе на раскладушке. Проснувшись, понял, что трамваи я ненавижу так же, как и петухов.

Остаюсь один в квартире, ведь дядьке и его будущей жене на работу к восьми, а брат договорился с друзьями на природу ехать. Собирались они с ночёвкой куда-то в сторону Новошахтинска.

— Смотрите там аккуратнее, много убитых и изувеченных людей находили в тех местах — и в Шахтах, и в Новошахтинске. Нас информировали об этом, — сказал вдруг дядя Миша. — И в июле детей находили убитых. И в прошлом году по осени.

Я при этих словах вздрогнул, но промолчал. Я, единственный в этом времени точно знал убийцу. И сейчас сижу и размышляю — как найти гада? Понимаю, что в огромном городе это нереально, значит, надо сдать его милиции. Опять же, не хочется привлекать внимание к себе, надо по-умному сделать. Через часик у меня готовы три письма в виде наклеенных на листок бумаги вырезанных из газеты букв и слов.

В заветной тетрадке по этому поводу была только одна запись — «Шахты НовошахтинскРостов — серийный отч Романович Ошибка группа крови». Имени маньяка я не помнил, только отчество и то из-за сходства с царской фамилией, подробностей про группу крови и спермы тоже нет — так, краем уха слышал. Пришлось для анонимок использовать кучу старых газет, которые я нашел у дяди Миши на балконе. Газеты местные и названия населённых пунктов вырезал целиком, да ещё слово «серийный», с остальными словами пришлось повозиться. Остатки газет потом выкину. Порылся у родни в серванте, нашел три конверта, вложил туда анонимки и заклеил. Пальчики протер, конечно. Надо понять, по каким адресам отправлять письма? Ведь интернета нет — хрен найдешь нужную информацию. Помню, что в СССР писали письма типа «Писателю Пупкину», «Актрисе Машкиной», и они доходили до адресата. Тупо вырезаю и наклеиваю слова «обком КПСС», «КГБ области», «МВД области». Собой я доволен. Если что, у меня есть запасной вариант, который использую уже, уезжая в Красноярск.

Ухожу из квартиры. Ключей, кстати, мне не оставили, дверь можно просто захлопнуть. Ненавижу такие замки.

Почтовые ящики висят сейчас не только около почты, а разбросаны по всему городу. Все три письма у меня в листок бумаги завернуты — опять стерегусь отпечатков пальцев. И бросаю их в одном месте, где, по моему мнению, малолюдно. Никто на меня внимания не обращает, а видеокамер нет ещё.

В обком иду довольный собой пешком, решил проветриться, благо, тот не далеко. Красивое четырехэтажное вычурное здание с лепниной, построенное архитектором Померанцевым ещё в девятнадцатом веке. На парадном входе вооруженный пост, тут я предвидел сложности, ведь паспорт я получу только шестнадцатого июля, зато с собой у меня комсомольский билет с фотографией. Но оказалось, Виктор Семёнович тоже предусмотрел такую проблему, и милиционер в звании старшего сержанта уже предупрежден.

— Штыба, Штыба,… есть такой. Что там у тебя? Комсомольский? Давай сюда, сейчас пропуск выпишем.

Подниматься надо по широкой лестнице на третий этаж, тут вся элита обкома и сидит. Почему не второй, например, я знаю, — там потолки ниже, так дом был построен. На этаже ещё один пост, но не милиции — простой вахтёр сидит. Он и подсказывает, куда мне зайти. Заведующий отделом в обкоме — это большая должность. Ему полагается немаленький кабинет и приёмная с секретаршей. Отдел, судя по вывеске, имел название «Организационно-партийной работы», и я, понимая, как много значит идеология сейчас, проникаюсь ещё большим уважением к его заведующему.

В приёмной сидят человек пять, но она быстро начинает заполняться людьми, выходящими из кабинета — закончилась совещание. Виктор Семенович, провожая какого-то усатого старика, тоже выходит из кабинета и, замечая меня, машет приветливо рукой. Захожу к нему в просторный кабинет с двумя окнами, здороваюсь за руку. Кругом обычный официоз — портреты, диван, шкаф с книгами. Выделяется лишь стол, массивная полированная столешница которого как бы намекала — дофига я тут разных видела, и тебя переживу. За таким столом приятно думать о вечном и о России. Тьфу, об СССР.

— Зря мы тебя, товарищ Штыба, так далеко отправили, — весело говорит начальник. — У нас двадцать пятого новый первый секретарь будет, и я ухожу к нему вторым. Можешь поздравить.

— Поздравляю, а кто теперь будет, — спрашиваю я, которому на самом деле фиолетово на эту информацию, но мой старший товарищ воспринимает этот вопрос как само собой разумеющийся.

— Из Чечено-Ингушской республики некто Власов, я его знаю немного по Москве. Наш первый на пенсию идёт, а порядок тут таков — если первый секретарь из варягов, то второй секретарь местный. Вот меня и выдвинули товарищи.

— А почему зря? — становится интересно мне.

— Власов — серьёзный товарищ и здесь временно, значит, через пару лет я могу или сам поехать в Москву или на место первого сесть, не здесь, так в другой области. Его тащат совершенно точно, — говорит про первого второй секретарь обкома КПСС. — Ладно, что сделано, то сделано, я о тебе своего друга в Красноярске предупредил, но он там год всего директором будет, потом уедет в Москву. Постарайся хорошо учиться — это поможет при новом директоре школы.

— Знаю, сначала ты работаешь на зачётку, потом — она на тебя, — вырвалось у меня.

— Интересная фраза, и верная, — смеётся Виктор Семенович, пребывающий в хорошем расположении духа. — Я тебя чего позвал? Ты, говорят, в математике неплохо разбираешься?

— Математика, физика, английский и немецкий — очень хорошо, недавно начал изучать компьютерные языки, — говорю я, понимая, что он не просто так спросил.

— О как! — крякнул покровитель. — Ну, немецкий, наверное, бабка твоя хорошо знает, а английский откуда? И тем более компьютеры, которых ты, уверен, и в глаза не видел.

— Способности к языкам у меня есть, сам учил, — безбожно вру я. — А программированием со мной Зина занималась, наш комсорг школы.

— Знаю-знаю Зиночку, дочка Степана Аркадьевича, ездит она сюда часто в кружок, — удивляет меня Виктор Семенович. — Что же, тогда ещё прощё. С деньгами, я так понимаю, у тебя не густо?

— Отец с бабушкой будут присылать, — удивляюсь вопросу я.

— Ну, это само собой, не спорю. Я тебе предлагаю возможность заработка в Красноярске. И не вагоны грузить, а головой работать. Есть у меня знакомый доцент, он даёт частные уроки, в основном старшим классам, но есть среди его учеников и ребята помладше, с ними и будешь заниматься за деньги, а то стипендия там тридцать рублей всего, или тридцать пять. Ну это — если будет нужда. Просто имей ввиду.

— Понял, не подведу, — говорю коротко и по делу и вижу по довольному лицу шефа, что это ещё не все бонусы мне.

— Вот ещё тебе кое-что, — он достаёт из ящика стола пачку бумажек. — Это чеки в «Берёзку», тебе бы приодеться надо. Не благодари, ты помог мне, хотя, может, и не знаешь сам об этом, да и дед у тебя геройский. Кстати, наш новый первый знает о нем, как и многие на Кавказе. Знаешь что такое «Берёзка»?

— Спасибо большое. Слышал, но не был ни разу, — не думаю я отказываться, и беру в руки пачку, разглядывая чеки.

— С тобой поедет инструктор из моего отдела. Он недавний моряк и мой племяш, если что спросят — чеки его, и он берёт всё себе. На самом деле выбирай, что нужно, не стесняйся. Ты когда уезжаешь?

— Двадцать седьмого, билеты купил уже.

Мы простились, и я стал ждать инструктора в приёмной Виктора Семеновича. Накачанный как Рэмбо племяш появился через пять минут и увлёк знаками меня за собой.

— Здоров, Толя, меня можешь Андреем звать, — попытался он сжать мою ладошку.

Не тут-то было, ладошка у меня широкая, папина, а сила уже своя, поднакачался, так что проверку я выдержал.

— Силён, — весело оценил Андрей, и мы пошли в гараж. Нам ещё и «Волгу» выделили, оказывается. Я подозреваю, служебную персональную машину Виктора Семеновича.

Едем в магазин и разговариваем при водителе о всякой ерунде. Хотя, например, рассказ про ловлю сазана привел Андрея, да и седого водилу, в неистовство. Я рассказал и показал, каких рыбин мы вытащили. Любители рыбалки подробно расспросили про место, где мы рыбачили, и Андрей авторитетно заявил, что без прикормки в несколько дней такой улов невозможен.

Сам магазин «Берёзка» был малолюден. Андрей сразу решил, что мне нужны джинсы, и первой покупкой были именно они. Сидели джинсы как влитые, но были длиннее, чем надо, сантиметров на пять. Не беда! Их можно подкатать наружу и по мере роста разворачивать. Мальтийские джинсы «Wrangler» стоили восемьдесят чеков. Потом я увидел спортивную сумку за тридцать чеков и сразу встал в стойку, уж очень неохота было тащить с собой допотопные чемоданы. А бабка бы мне дала, сто пудов, именно древний фанерный чемодан, пусть и обитый уголками из железа. Да он сам весит килограмм десять! У меня был ещё рюкзак, но всего там не разместить, ведь и зимнюю одежду придется везти. Хотя какая у нас зимняя одежда? На месте куплю. А вот джинсовый жилет с карманами — то, что надо!

— Погоди, я чеки не посчитал, — говорю Андрею. — В приёмной, сам понимаешь, неудобно было, да и в машине тоже.

— Триста пятьдесят там чеков, я знаю, стоят они у барыг почти тысячу рублей, — отмахивается мой спутник. Ты магнитолу хочешь?

— Есть у меня новая, — отказываюсь я.

Купили мне шорты, три рубашки (больше не надо — расту), парочку футболок, индийскую кожаную куртку. Хотел взять кроссы, но Андрей отсоветовал, сказал, что купит мне за рубли «Адидас» советского производства. Набрали мелочёвки разной вроде канцелярии, носков, нескольких японских кассет для магнитофона. Взял и продукты — две бутылки ликёра, шоколад, наборы конфет, жевательную резинку. Бате я купил английский джин «Бифитер» ноль семьдесят пять по смешной цене в полтора чека. Пусть попробует иноземный продукт. А для бабули приобрел банку растворимого кофе, складной зонт и вместительную джинсовую сумку — будет в ней молоко и сметану носить покупателям. Не забыл и корешей своих, купил им по зажигалке и по ножу складному. На остаток приобрел два флакона духов «Christian Dior» и пяток помад — на цвет даже не смотрел. В общем, вышли мы из магазина нагруженные вещами как ишаки. Я отдал всё, кроме подарков, Андрею. Потом заеду к нему перед поездкой и заберу. Зачем мне лишние вопросы?

Довезли меня до самого автовокзала, где я купил билет на ближайший «Икарус» до райцентра.

В автобусе проспал всю дорогу домой, и вышел раньше райцентра на перекрёстке около памятного моста, где я тонул. Пять километров я за час пройду. Так и вышло. Мост, кстати, уже починили, но проходил я по нему с опаской.

Дома показываю подарки. Бабка сразу кофе отвергла, оно и не растворимое оказалось вовсе, а молотое, а вот зонту и сумке обрадовалась. Потом пришёл отец и сразу стал дегустировать импортный продукт. Напиток поразил его до глубины души.

— Какой он запашистый, это ж чего там намешано? — поразился батя. — И пьётся легко, горло не дерёт.

Вслух зачитываю состав, заставляя отца спрятать недопитую бутылку в свой шкаф.

— Угощу потом своих, — поясняет он.

«Угу, можно подумать им не всё равно, что пить», — подумал про себя я.

— Толя, в калитку стучат, и Снежок лает. Иди, глянь, кто там, — командует бабуля.

— Корова, поди, наша и телок, — ворчу я, но иду.

Посадив Снежка на цепь, чтобы, паскуда, не удрал, открываю не калитку, а сразу ворота, услышав знакомое мычание нашей кормилицы — так называет корову бабушка. Точно, она, родимая! Животное, что-то пережевывая на ходу, флегматично заходит во двор, за ней идёт тупой и склочный телок, которого иногда так и тянет забить, причём не из-за мяса. Ну и за живностью на улице виднеются ещё две тёлки — Зиночка и Алёнка Фаранова! Пришли ко мне обе одновременно. Стоят, я вижу, и посматривают друг на друга неприязненно. Обе расфуфырены. У Аленки платье покороче, и виднеются изумительные ножки, зато Зина берёт грудью. Надо же, такие девочки ради меня наряжаются, а ведь пару месяцев назад я у них ничего, кроме презрения, не вызывал. Ну, у Алёнки, может, не презрение, а равнодушие. Улыбка наползает на моё лицо против воли.

— Привет девушки, а вы каким макаром вместе ко мне пришли? — нейтрально спрашиваю я.

— Я попрощаться пришла, завтра улетаю с родителями на море, — робким голосом произносит Фаранова.

— Анатолий, у меня к тебе комсомольское поручение, — откашлялась Зиночка. — Я в понедельник тоже улетаю в Москву. Жаль, что на свой день рожденья тебя не могу позвать, оно у меня во вторник.

— И я бы позвала во вторник, — сказала вдруг Фаранова.

— Что? Ко мне? — округлила глаза Зина.

— Нет, у меня тоже во вторник день рождения, пятнадцать лет будет, — сказала Алёна.

— Ты смотри как вышло, у вас у обеих в один день именины! — обрадовался я и, убегая домой, крикнул: — Стойте, я сейчас приду.

— Только мне семнадцать исполнится, — услышал я Зинин голос за спиной.

Беру дома духи и помаду, одни духи я и так хотел Алёнке подарить, а вторые, вот планировал Верке, но решил — пусть та лапу сосёт, или чего там ей мажор предложит.

— Ты зови подружек чай пить, — предлагает мне бабуля.

— Ага, если надо мы и погулять можем! — добавил пошлостей отец.

— Да ну их, ещё поругаются из-за меня, — открестился я.

Выхожу на улицу и дарю каждой по коробочке духов и неясного колера губную мазюку.

— Специально для вас купил в городе, подарки, — говорю им. — Я бы вас в гости позвал, но корову привели, доить надо. Не бабуле же это делать?

— Спасибо, Толя, — Фаранова берёт духи и целует меня в щечку, но попадает в ухо почти. — Пиши, как устроишься. Я пошла, а то тебе ещё комсомольское поручение надо исполнять. Пока, Зина.

— Пока-пока. Выросла-то она как, — задумчиво произнесла комсорг. — Дай я тебя тоже поцелую, спасибо за подарок.

Поцелуй был коротким, зато в губы! Девочка, я вижу, созрела. А ведь мне с ней в Красноярске общаться придется! Там и дожму, как зажму.

— Не стоило благодарить, а что за поручение? — немного смущаюсь я.

Стоим-то мы на улице у всех на виду. А ведь это деревня!

— Ты ещё сам корову доишь? Не мужская работа же, — подначивает меня Зина.

— Мама умерла, отец максимум что может — вымя оторвать, а бабуле тяжело вечером, она за день устаёт и так, — сухо поясняю я. — И вообще, у нас любой труд почётен!

— Да я не в осуждение! — взмахивает руками комсомолка. — А поручения нет, просто неловко стало перед твоей одноклассницей. Я тебе по программированию принесла кое-что, — и она даёт мне кучу листков, исписанных красивым женским почерком.

Делать нечего, беру. Сам просил, хотя полезной информации там для меня ноль, я сам такие книги писать могу. Зина ушла, а я пошёл доить кормилицу.

На следующее утро, навестив Кондрата и Похаба, осчастливил их подарками, присоединив к ним ещё по бутылке коньяка каждому. Посидели втроем в выходной на бережку, выпили чуток — бутылку на троих, помечтали. Кондрат уже работал в гараже у ветерана и, по его словам, справлялся. Денег только что не получал. У Похаба было плановое обследование в Ростове — что-то со здоровьем. Нам он не говорил, или сам не знал.

Вечером удалось сходить на дискотеку, у нас по выходным это дело было постоянным. Проходила она в нашем клубе, или правильнее, в Доме культуры, в фойе. Энтузиасты там собрали цветомузыку — на время дискача подвешивался к потолку зеркальный шар. Народу собиралось обычно сотни полторы, но многие тусовались на улице по причине безденежья. Билет стоил полтинник. Копеек, конечно. У меня же вечер не задался — сначала увели одну девушку, потом другую. Мал я ещё кадрить девчонок, им замуж надо, в основном, расчетливые они здесь. Кондрат впрочем выцепил какую-то чуть ли не тридцатилетнюю особу. Но это его дела.

В понедельник еду получать паспорт. Ехать надо в районный центр, ведь паспортный стол только там. Я был там уже, когда заявление подавал и фотографии относил. С собой беру шоколадный набор для Шурки, и, получив, наконец, долгожданную ксиву со страшной рожей внутри, лечу на крыльях любви в райком комсомола. Захожу в её кабинет и спрашиваю у знакомых тёток:

— Здрасте! А где Александра?

— Волки съели, — смеётся своей шутке одна из них.

— Уехала она, — смилостивилась вторая.

— А куда, когда будет? — теряюсь я.

— Ты что нам вопросы тут задаёшь? — спрашивает первая.

— Работать не мешай! — отрезала вторая, и продолжила рассматривать что-то в зеркале.

Плюю на баб и иду искать Серегу. В кабинете его нет, но он где-то в здании. Нахожу его в подвале, где тот инспектирует бомбоубежище!

— А, Толя, заходи, — кричит Сергей мне издалека.

Прохожу. Жутковатое помещение. Тусклый свет от фонарей, закрытых плафонами, гулкие звуки, плохо окрашенные бетонные стены, двухярусные кровати, большой общий зал, и комсорг с парочкой мужиков. Стою, слушаю, какие замечания есть у проверяющих.

Наконец они уходят, заставив комсорга расписаться в листе замечаний, или что там у них?

— Каждый год ходят и что-то новое пишут. Не могут все замечания сразу написать, — беззлобно ворчит Сергей. — Ты чего меня искал?

— Я хотел Александру увидеть, а её соседки очень заняты макияжем, и не говорят где она, — бессовестно стучу на теток.

— Тунеядки склочные, слова им не скажи, — поддерживает моё возмущение комсорг. — Веришь нет, столько крови у меня выпили! А Шурка не знаю, когда вернется. В августе, скорее всего — мы её в пионерский лагерь отправили.

— Зачем? Она по возрасту уже…

— Да представляешь, каратиста там поймали! — прерывает меня Сергей. — Знаешь, что он делал?

— Детей бил? — предполагаю самое очевидное.

— Если бы! Учил их своему каратэ! И главное, я сам его туда и отправил пионервожатым, а он такую свинью мне подложил. Такой ещё парень ответственный, и каратист оказался.

— А это нельзя же? — припоминаю я запрет на этот вид боевого искусства во времена СССР.

Был он недолгим, неужели вот прямо в эти годы?

— Уголовная статья, — подтверждает мои мысли собеседник. — У него тетрадку нашли рукописную. Толстенная такая, сам картинки рисовал — стойки разные, удары. Учил этой гадости свой отряд чуть ли не по ночам, и ведь оказался еще психологом хорошим — дети его полюбили. Начальник лагеря не поняла, чем он там занимается, и просто выгнала его за ночные прогулки из вожатых. Так он пару дней обитал около лагеря, и дети ему котлеты таскали. Кормили, короче — так он их расположил к себе.

— И где он сейчас? — спросил я. — И зачем там Александра?

— Да с ним всё хорошо — сидит в милиции, а Шуру мы отправили с одним товарищем в этот лагерь спасать ситуацию. Дети — они доверчивые, им взрослый показал, поучил, к тайне приобщил. А как сейчас заставить их забыть все это?

— И как? — стало интересно мне.

— Секрет секретом выбивают. Там вожатым новым парень наш будет. Так вот, он подговорит парочку детей купить выпивку, дети скинутся, он им купит спиртное, пойдут в лес ночью после отбоя, костёр разожгут, выпьют, — и вот у них уже общая тайна, а каратист забыт.

— Ничего себе план, — офигеваю я. — А детям спиртное — это не вредно?

— Не боись, никто их спаивать не будет, на два десятка человек купят бутылку вина, так, для создания атмосферы.

— Шикарный план, — с сарказмом мотаю головой я.

— А то! Мой! В райкоме КПСС согласовал, те поморщились, но согласились. Что сейчас главное — детей из-под влияния преступника вырвать. Так что, Шурка уехала на замену не справившегося вожатого и приедет не раньше первого августа, — расстраивает меня Серёга.

— Так, ладно, парень на замену, а Шура зачем?

— В отряде двое вожатых, заменили обоих — его напарница знала и молчала. Ну, ей ничего не будет, но с отряда сняли за близорукость. Идём, что ли, наверх, — сказал комсорг, гася рубильником свет и закрывая дверь штурвалом.

Еду домой с паспортом и набором шоколадных конфет, не стал я через теток передавать — сожрут ещё. Чисто теоретически можно в этот пионерский лагерь поехать, но что там делать? Добираться, во-первых, на попутках придется — он в лесу расположен. Во-вторых — ну, приеду, ну, найду Шурку, и что? Секс в лесу? Да не станет она, и занята, наверняка, будет, а ещё обратно ехать. Ночевать там негде. Облом за обломом. А ведь я был на волоске от провала — чуть не ляпнул Виктору Семёновичу, мол, «бокс, борьба, каратэ и ушу маленько могу», когда рассказывал про свои спортивные возможности. Да ну этих малолеток, есть же проверенный вариант — Галина.

Вечером навещаю её с бутылкой ликёра «Бейлиз», бутылкой коньяка, и набором конфет для дочки. К коньяку я Галину уже приучил, а вот ликер был воспринят настороженно, но красивая импортная этикетка сделала своё дело. Начали мы именно с него. Можно же и коктейль сделать, там ничего особого — лимонный сок и сироп нужен. У Галки затоплена баня и, попробовав ликер, идём туда. Не париться, конечно. Дочка не спит ещё, и больше нам негде этим делом заняться. Конфеты дочке, кстати, не дали все сразу, выделили одну.

— Зубы болеть будут! — строго сказала мама, с чем я был согласен до глубины души.

Пьяно рассказываю про свои мучения с зубом. Меня жалеют и выгоняют домой.

Дома сразу бухаюсь спать под укоризненный взор бабули. Не любит она, когда я пью — боится, что пойду по стопам отца. Зримое подтверждение её опасений валяется в зале на диване, иногда переворачиваясь и пьяно похрапывая. Батя в своём репертуаре.

Посещение деревенской дискотеки вызвало у меня воспоминания о том, как я учился брейк-дансу, но это было так давно, что моё взрослое сознание всё забыло — прижился я в теле Толика и его воспоминания доминируют, они более свежие.

Батя ушел на работу, бабуля повезла на тележке товар покупателям — надо же девать куда-то литров тридцать молока. Мы с отцом несколько раз предлагали ей избавиться от коровы. Нет, не забить, об этом даже и говорить бабуле страшно, а продать, но она наотрез отказывалась. Уверен, давай корова всего лить молока в день, и то она бы не рассталась со своей подругой. Еле-еле уговорили свиней забить, а мясо продать. И то под предлогом того, что мне нужны будут деньги на учёбу. Есть у нас ещё куры, но за ними уход минимальный.

Так вот, я в свое время практиковал такие танцевальные стили как «электрик-буги», за рубежом он шёл под названием «волны», и «робот» — это понятно и без пояснений. Занимался этим всего пару лет в своём прошлом теле, и пик моего совершенства пришелся на восемнадцать лет, когда я на свадьбе одноклассника мастерски исполнил и верхний и нижний брейк. Было это в восемьдесят седьмом году, летом. С тех пор я и думать забыл об этом танце, уйдя в спорт, где у меня неожиданно попёрло. Сейчас, с трудом вспоминая движения и стараясь ничего не разбить, занимаюсь в большой комнате. Пока тренирую «робота», для «электрик-бугалу», например, места требуется значительно больше — амплитудный стиль. Тренируюсь я уже четвертый день, но вспоминается пока плохо. Почему шифруюсь? А не помню я, когда брейк-данс появился в СССР. Ясно, что в восемьдесят пятом он был, по крайней мере, в конце. Покажу я свое мастерство в этом деле, а вдруг спросят — кто учил, да хотя бы, где видел? Первые фильмы про танцоров я посмотрел у своего учителя, и назывались они незамысловато — «Брейк-данс» и «Брейк-данс-2», был у него ещё и какой-то учебный фильм. Занятия мне обходились в червонец, и я даже разгружал вагоны с друзьями, ну и фарцевал чуток в восемьдесят шестом.

Так-с, бабуля вернулась, пойду, сполоснусь в летнем душе. Водичка уже теплая в баке над душем, и я с удовольствием моюсь целиком. Трусы и фирменные шорты — единственные вещи, которые я захватил с собой, не оставив на хранение племяшу Виктора Семеновича. Полотенца нет. Ерунда, так высохну. Застирываю и вешаю на верёвку ношеные трусы и сожалею, что не купил купальные плавки в «Берёзке». Забыл. Хотя в Красноярске, может, только моржи купаются?

Иду во двор, чуть не запинаясь о мотоцикл «Восход», который отец на манер слесаря-интеллигента Полесова из «Двенадцати стульев» разобрал и благополучно забыл. Что-то с ним надо делать.

— Фу, Снежок! — кричу псу, который затаился около калитки и кого-то караулит.

Такая у меня паскудная псина — обычно не лает, пока гость не зайдёт, сидит тихонько, но как только шаг во двор сделан, он тут как тут — и рычит, и лает, и встаёт на лапы во весь свой громадный рост, не кусает разве только. Обычно неожиданным гостям и этого хватает. Вот и сейчас, он явно кого-то заприметил около калитки и ждёт своей порции удовольствия. Хватаю с ещё одной бельевой верёвки полотенце и шлепаю по псу в засаде, тот, озираясь, обиженно скулит.

— Кто там у калитки? Отзовись, а то я сейчас копьё брошу, — кричу фразу из популярного мультфильма, который я уже взрослым смотрел с удовольствием.

— Сдурел, Штыба! Какое копьё? Это я, — кричат мне из-за ворот… Веркиным голосом!

— Кто я? — придуриваюсь спецом, чтобы позлить обломщицу.

— Я, Вера Архарова, — уже зло отвечают мне. — Открывай. Ой, погоди.

— Ты чего тут стоишь? — открыв калитку, реально вижу свою красотку-одноклассницу, которая быстро разогнулась из состояния поклона.

— Чего-чего, к тебе пришла, — обиженно говорит Верка, тем не менее с интересом разглядывая мой торс, и то что ниже. — А прикольные шорты у тебя, фирмА?

— ФирмА, ФирмА. Раз пришла — стучись. Чего стоять на улице-то? Заходи.

Открываю калитку пошире, отпихивая любвеобильного Снежка ногой — на друзей хозяев он кидается не с целью напугать, а с целью зализать до смерти. Тоже не самая приятная смерть, я вам скажу.

— Машина меня обрызгала, вот стою ногу оттираю, не идти же к тебе грязной, — пояснила она.

Действительно, на одной ноге девушки виднеются бурые разводы, которые я быстро вытираю полотенцем, опустившись на одно колено. Вид при этом мне открывается изумительный — ножки чуть ли не до бедер.

— Ну, заходи, — говорю ей. — Теперь ты чистая. Если хочешь, могу попросить Снежка облизать.

Снежок стоит рядом и всем своим видом выражает готовность справиться с порученным заданием.

— У меня дело секретное. Ты один дома? — удивляет одноклассница.

— Бабка дома, но она нам мешать целоваться не станет.

— С ума сошёл? Какое целоваться⁈ Я хочу коньяк у тебя попросить, ну, купить в смысле.

— Вера заходи, не гневи меня, — ты тут уже весь трафик движения остановила, пока нагибалась и ногу вытирала. Вот смотри, около магазина зрители стоят, бьюсь об заклад, уже все прохожие оценили твой вид сзади, — злюсь я.

— Ой!

Вера, обернувшись и увидев с десяток человек, стоящих в очереди в вино-водочный, быстро зашла во двор.

— Козлы они! А что такое «трафик»? Так продашь или нет? Мне две бутылки надо. А поцеловать поцелую, я не забыла. Некогда, просто, было, — говорит мне в спину Архарова, семеня за мной по направлению к дому.

На кухне нас радушно встретила бабуля, заставив меня идти одеться и не позориться перед гостьей, а Верке налила чая с маленькими пирожками с маком. Я возвращаюсь через пару минут, а бабули уже нет в доме — решила нам не мешать. Можно подумать, мне что-то обломится? Вера сидела и поглощала пирожки один за одним. Я вздохнул, с маком — мои любимые, а тут такой хвост упал. Не кормят, что ли, её дома?

— Вкушно. Так дашь? — прожёвывая, спросила Вера, глядя на меня своими красивыми глазами с пушистыми ресницами и поглаживая ногой мою коленку.

Зараза!

— Зачем тебе литр коньяка, колись? Если ты по трезвяне меня не можешь поцеловать, и тебе литр нужно перед этим скушать, так я тебе твоё обещание прощаю, — подкалываю я её.

Верка соскакивает с табуретки и, крепко обхватив двумя ладошками мою голову, целует в губы. Поцелуй длится секунд пять, не меньше.

— У тебя что, все мысли об этом? — хихинула она, садясь обратно. — На мой день рождения надо, ты что, не помнишь? У меня он через неделю в пятницу двадцать седьмого.

— Откуда я могу помнить? Можно подумать, ты меня хоть раз звала, — удивился без задней мысли я, а Архарова застеснялась этого факта.

— Ну вот, я и тебя приглашаю. Только ты Николая не бей больше, он до сих пор обижается.

— Не могу я прийти, я двадцать седьмого уже на поезде буду ехать из Ростова в Красноярск, а коньяк сейчас принесу и бесплатно — подарок тебе будет.

Возвращаюсь из заветной сарайки, где уже показали дно запасы коньяка, и отдаю, завернув в газету, спиртное Вере.

— Спасибо! — меня целуют на этот раз в щёку. — Это, конечно, не духи французские, как Фарановой, но я и не такая красивая как она.

— Я так-то два флакона привёз, один тебе хотел, но пришлось Зине отдать, нашему комсоргу, они обе пришли ко мне прощаться, а ты пропала тем более где-то, — сдуру ляпнул я и тут же пожалел.

— Что-о-о? Мои духи этой рыжей-бесстыжей кошке? И ты спокойно это говоришь? — Вера превратилась в фурию.

— Она не бесстыжая, нормальная, — возмущаюсь я, пытаясь перевести тему.

— Ха, а то, что её Фаранов Олег старший имел, как хотел, и электрик наш поселковый тоже, ты и не знал? — торжествующе мстит мне Архарова.

«Боже мой, какое огорчение! Да и слава богу, мне уламывать её в Красноярске легче будет», — смеюсь про себя я.

— Ещё есть духи? — строго спросила Вера.

— В Ростове есть, у друга дома. Я потом, когда приеду на Новый Год подарю тебе, — беззастенчиво вру я. — Но помаду тебе дам, три тюбика!

— Ладно, — получив дань, сменила гнев на милость девушка, погладив острым ноготочком вокруг моего пупка, от чего уши у меня загорелись.

Тут зашла бабуля и под моим жалостливым взглядом завернула остатки пирожков Вере с собой. Подруга ушла, а я решил прошвырнуться по поселку. Оделся попроще, во все своё старое, и пошёл к речке. Там кучка ребятишек лет восьми-десяти безо всякого присмотра купались. Тут же у них была затеяна игра в войнушку, пустые консервные банки служили им танками, а гильзы — солдатиками. На берегу лежали на одеялах и мамаши с детьми, и одна девица с пузом месяцев на семь. И по-моему, они бухали пиво. Я поморщился.

— Девушка, беременным спиртное вредно, — попытался воздействовать я.

— Пшёл… — грязно выругалась уже выпившая будущая мать.

Я сплюнул демонстративно в сторону хабалок и пошёл купаться. Девушкам же моральной победы показалось мало, и в меня летит пустая бутылка. Она больно задела меня по локтю.

Блин, достали! Толик вместо меня наверняка бы в ответ ударил девку, но я взрослее и мудрее, хотя наказать надо. Наливаю в пивную бутылку воды и иду к «мадамам». Подойдя, выливаю им воду на одеяло, вызвав поток ругани. Одна из девиц пытается кинуться на меня, но я ловко хватаю её за нос и выкручиваю его. Слива обеспечена.

— Всё, капец тебе, я знаю, ты — Штыба, и где ты живёшь, знаю, — орёт она.

— Приходи, Зои Космодемьянской, восемь, — с вызовом говорю я и, собрав одежду, иду домой. Настроение испорчено. Вечером история имела продолжение. Обиженные молодые матери рассказали своим мужьям об обидчике, и те пришли втроём ко мне домой. На их беду дома был мой отец, причём в самой своей гнусной ипостаси, именуемой «недопил». Батя уже собирался идти к дружкам, чтобы догнаться, как столкнулся в калитке с бухими защитниками женской чести.

— Представляешь, выхожу на улицу, а они спрашивают: — «Ты Штыба?» А я им: — «Ну, считай я Штыба». А они тут раз — и по морде меня, — изумлённо рассказывает отец, разглядывая поверженных соперников.

— Ты их не убил? — беспокоясь, спрашиваю у отца.

— Я их вообще не трогал, они между собой подрались. Да? Так же было? — отец поднял одного из побитых и ударил ещё раз в живот своим кулачищем.

— Да-да, сами подрались, — хором сказали два остальных недобитка.

Такое вот нестандартное у бати чувство юмора.

— Пап, это они ко мне приходили, — каюсь я, и рассказываю случай на реке, готовясь получить заслуженный подзатыльник.

Господь миловал. Отец лишь спросил, чего я сразу ему не рассказал.

— Сам хотел разобраться, — вру ему, так как просто был уверен, что им мужья сами наваляют за пьянство. Не учёл специфику контингента.

— Зря, ты пацан еще, а с мужиками старший должен разбираться, — назидательно сказал отец и ушёл в туман.

На следующий день начал сборы в дорогу. Что настоящий путешественник берёт в первую очередь? Правильно — покушать и выпить. Четыре бутылки коньяка почти добили мои запасы спиртного, но его надо брать, ведь в мои шестнадцать лет купить бутылку сложно. Заранее приготовил самодельную сумку под запасы еды. Пока она лежит в холодильнике, и там внутри нее только сало. Но уверен — будет забита доверху. Возьму, в том числе, и растворимый бразильский кофе, раз бабуля от него отказалась. Кладу в рюкзак спортивный костюм, поеду в обычном, в поезде уже переоденусь и повешу его на вешалку, чтоб не измялся. Вот такой я хитрый, не без советов бабки, конечно. Беру записи Зиночки, свою тетрадку с шифровками, учебник истории один за восьмой класс, можно было и его не брать, ведь уже прилично вызубрил все темы. Ещё раз сходили с бабулей в магазин и, наконец, купили нормальные туфли с тупым носком под костюм. Кеды тоже беру, несмотря на обещанные кроссовки. Немного подумав, кладу в рюкзак и магнитолу — пригодится, хотя и нелегкая она. Зимние вещи решаем не брать, а купить на месте, расспросив аборигенов.

— Мало ли что там носят, — резонно замечает старушка.

Парочка рубашек поприличнее, прочий мелкий шмот, мыло, зубная щётка и паста — после посещения стоматолога я максимально серьёзно решил отнестись к уходу за зубами, хоть и хорошая у меня наследственность, судя по бабке и отцу. «Но береженого бог бережёт, — сказала монашка, натягивая на свечку презерватив». Кстати, о презервативах, в толяновских запасах обнаружил четыре штуки резиновых изделий советского производства, парочку из них я даже несколько раз с собой брал, например, когда к Александре ездил. Не пригодились. К слову о боге — крестик вешать на шею не стал, а положил в одно из отделений рюкзака к фоткам мамы с папой и бабушки в орденах, были такие у нас в монструозного вида синем альбоме. Все фотки подписаны, где, кто и когда, по моде тех лет. Я полистал альбом, вспоминая свою, вернее Толика, жизнь. Мама красивая была, жалко, не в неё я.

Не взял я и шикарную кепку. Толян её любил, и носил везде, чуть ли не спать в ней ложился, а я предал его мечту. Босяцкая такая кепка, с моим новым имиджем не вяжется. Ещё взял бритву электрическую, волос у меня на лице не было, но Толик несколько раз пытался бриться, веря, что если начать брить, то волосы быстрее расти будут, очень уж хотел бороду иметь. «У тебя есть борода, и я скажу тебе да», — так пелось в одной известной песне. Пытался и другие песни вспомнить, но полностью не смог ни одну, не любитель я завываний. Хотя неделю назад я, мучимый информационным голодом, вспомнил ряд строчек и даже записал их. «Плачет девушка в автомате», — фальшивил сейчас я.

Чёрт! Грамоты забыл! Оп-па, они уже в рамочке на стене — бабуля пристроила. Мало у неё поводов для гордости. Вынимаю, вдруг понадобятся?

Прилично хлама набралось, рюкзак заполнен уже, кроме него, еще будет сумка с едой, или две, и спортивная сумка со шмотом из «Берёзки». Надо или нет брать билет за багаж в кассе? Не помню правил, спрошу у дяди Миши, он человек близкий к ж/д, точно скажет.

Бляха-муха! Забыл сокровища свои, то есть Толиковские детские. Лежат они в отдельной коробке. Так, что тут у нас? Шахтерский фонарик налобный на аккумуляторах — не нужен, ЗэКовский нож-финка с наборной пластмассовой ручкой — пойдёт колбасу резать, точно не холодняк. Что ещё? Солдатская кокарда — мимо, колода карт с голыми бабами — тоже, такой разврат на них изображен, что в будущем, уверен, и третьеклашка бы поржал. А вот ножницы маленькие как в сокровища попали? Беру, заодно нитки, иголку и несколько пуговиц. На некоторое время завис с бабкиной круглой пластмассовой коробкой с пуговицами. Их там сотни две, почти все разные. Со старых вещей всегда спарывали их и хранили, не выбрасывали. Помню, «игрывал» я ими, причём в обоих телах, использовал мелкие пуговки в качестве солдатиков, побольше были танками и прочей боевой техникой. Мельком просматриваю остальной хлам из сундучка с драгоценностями маленького Толика. Пистоны — нафиг? Коробка с кубинскими сигарами — это можно было бы взять, но такое добро во время СССР найти легко. Да, а ведь Толик курил, а с моим попаданием в него бросил, так что начатая пачка «Мальборо» неинтересна, как и зажигалка. Кастет — не надо, уже на пальцы это самодельное изделие не налазит, короче, больше нечего взять. Вытаскиваю магнитолу, кладу что отобрал, немного подумав, добавляю «Мальборо» на всякий случай — может, кого угостить придется. Затем иду в поликлинику за медицинской справкой по форме… да плевать какой. Сказали, нужна для поступления.

Родные тоже времени не теряют: бабка нашила потайных карманов, в том числе по теперешней моде в труселях, в которых я поеду, отец учит жизни, разумеется, по пьяной лавочке, хотя советы дельные, хоть записывай — про баб, про драки, про бухло.

— Если бьёшь кого-то, лучше без свидетелей… тогда его слова против твоих! — делится жизненным опытом он.

В Ростов я еду как белый человек — на машине. Отец договорился с колхозом. В город направляется по делам агроном, и меня возьмут за компанию. Выезжаем в четверг рано утром. Накануне вечером пробежался по корешам и попрощался со всеми с обещанием писать письма. Такая вот нелепость здесь — пишут друг другу письма! Я и сам в прошлом теле, например, в армии писал одноклассникам и одноклассницам. Бабуля, как и ожидалось, расстаралась с едой — сумка забита под завязку, плюс сетка с овощами и фруктами. С собой мне дают двести сорок рублей — бабулины сто сорок с нелегальных молочных заработков и отцовы два полтинника с Лениным и гербом. Уверен, тот специально их разменивал — любит он крупные купюры. С учётом моих пятидесяти трех (я всё-таки сдал свои бутылки), вышло почти три сотни! Однако, надо учесть, мне ещё кроссовки выкупать. Может, ну их? Да неудобно, человек уже заказал. Родственникам бабуля передала коробку с теми же овощами и фруктами и мяса килограмм пять от отца. Им уже отправили телеграмму, чтобы брат Генка дома был и встречал меня. Вот прикол будет, если дома у них никого не окажется. Куда я с кучей вещей денусь?

Утром прощаюсь со своими родными, хоть и до зимы всего, в худшем случае, но все же надолго мы так не расставались.

— Батя, ты не пей, побереги себя, — прошу я.

— Дык, как не пить, сынок, если наливают? — удивляется тот.

— Вот так. Не пей и всё. Ну, или хотя бы дозы уменьшай, — спорю с ним.

— Нет смысла уменьшать, я, если выпью мало, то трезвый. Зачем переводить спиртное? — говорит алкаш со стажем.

— Пей раз в неделю, да хоть через день начни, не хочу, чтобы с тобой что случилось, — серьёзно говорю ему. — Да и бабуле помогать надо по хозяйству.

— Ничего не надо — свиней не будет, поросят продадим по осени, телка тоже продадим или забьём, а с коровой я привычная, — спорит бабушка.

— С огородом пусть помогает. Слышь, пап? — обращаюсь к сидящему и не знающему, куда деть свои руки, здоровому мужику.

А ведь он расстроен моим отъездом. Скотина я — увел сына от отца. Хотя, стоп! Толик через год или два должен был застрелиться, а я не собираюсь, так что не надо жалеть! В этом момент я простил отцу и тумаки и прочие пьяные выходки. Подхожу и по очереди обнимаю бабушку и отца.

— Ты не болей, а ты не бухай, — даю последние ЦУ своей новой семье и важно сажусь в «Волгу».

Главный агроном — не маленький начальник в колхозе, и директорскую «Волгу» ему выделили под жопу.

— Привет, Толик, а вещей-то у тебя, будто на зимовку собрался, — ржет Акакий Петрович, дядька лет под шестьдесят, тоже фронтовик.

Они ещё молодые сейчас, фронтовики. Петрович был борт-стрелком, вроде, в штурмовике. «Двадцать шесть штурмовок, два сбитых», — всплыло в памяти у меня. Петрович как-то рассказывал нам о войне классе в четвертом. Да, как раз был юбилей Победы — тридцать пять лет.

«Волга» едет не в пример быстрее «Жигулей», и часа за три, или даже меньше, мы доберёмся до города. За час до города по пути встречаем на дороге уазик, с копающимся в машине молодым пареньком в форме милиционера. Рядом машет, привлекая наше внимание, персонаж гораздо солиднее — целый майор — спортивный дядька лет сорока.

— Товарищи, подвезите меня до города, вызвали в управление, и выехал заранее, а сломалась машина, — просит майор.

Возражений нет. Я перетаскиваю свою задницу на левую сторону машины, а справа садится пассажир в форме. Знакомимся и беседуем. Возникает вопрос — чего там срочно надо в городе?

— Я из Шахт, у нас вчера труп нашли молодой девушки истерзанный, — бьёт нас обухом по башке майор и, не стесняясь меня, говорит со злом: — Ножом потыкал, падла, глаза, соски отрезал и прочее.

Я сразу понял, что это незабвенный Чикатило. Суки, я же им писал! Или не дошли письма, или не поверили. В машине сразу воцарилось молчание, а потом Петрович ожесточённо говорит:

— Мне бы эту гниду, да на войне, да в прицел моего ШКАСа, уж я бы не промахнулся.

Обсуждают, кто это мог быть? Сижу молча, в разговоры не лезу, злоба душит на растяп, которые, поймав, выпустят его на свободу. Я подстраховался и подготовил заранее ещё один вариант поимки маньяка. Он опаснее для меня — могут разоблачить, да и просто взять на карандаш и приглядывать, чего не хотелось бы. Но делать нечего. План железный, подготовленный мною дома.

До города добрались в девять часов утра. Меня высаживают около дома дяди Миши. Быстро выгружаю сумки, чтобы не задерживать спешащих людей, прощаюсь со всеми по-взрослому — за руку, и иду кидать камушек в окно. Вещи-то не бросить без пригляда. Всё-таки Ростов-папа, не абы что. Кидаю, один, другой — никакого эффекта. Беру камушек приличного размера и швыряю в кухонное стекло, чуть не разбив его. Зараза! Неужели не получили телеграмму? Задницей чуял, что подстава будет. А ещё некстати захотелось по-маленькому. А где? В подъезде не хочу, а придется, если не достучусь в ближайшее время.

Аллилуйя! В окошке показывается заспанная морда брательника.

— Окно разобьёшь, — ворчит он и, узрев количество вещей, добавляет: — Ну и Плюшкин же ты, набрал-то сколько!

— Вот эта коробка и эта сумка — ваши, например — босяцкий подгон от бабушки и отца, — возмущённо говорю брату, — Булками давай шевели быстрее, в туалет хочу.

— Как? Босяцкий подгон! Ржу, не могу. Сейчас выйду, спасу тебя, босяка, — хохочет Генка.

Вдвоём мы утаскиваем всё в квартиру, я щедро делюсь бабкиной выпечкой — её столько, что не съесть мне всё и за три дня.

У Генки есть и морозильник, и холодильник. Холодильник полупустой, и свои припасы, я, не разбирая, ставлю снизу, убрав стоящее там на другие полки. В морозилке имеется тощая синюшного цвета курица, частично расчлененная, но места много. Мясо без труда поместилось на пустых ящиках, а к курице присоединились две откормленные домашние тушки от нас.

Ген, мне в обком надо, побудешь дома? — прошу я брата.

И, дождавшись согласия, достаю «план Б» из рюкзака. Капут тебе, маньячелло.

Выхожу в подъезд, и наклеиваю на подушечки пальцев лейкопластырь. В кармане у меня лежат двадцать два подготовленных листка — обычные тетрадные листы, с наклеенными словами, вырезанными из газет с текстом:

Внимание! Шахты и Ростов.

В городе появился убийца-людоед — его фамилия Чикатило, отчество — Романович.

Да, вот таким прямым текстом я решил сообщить информацию. Расклею в малолюдных местах на улице штук двадцать. Потом зайду к Виктору Семеновичу и спрошу, что за убийца? Мол, сорвал объявление на улице.

Нарезаю круги по городу, расклеивая бумажки, выбираю безлюдные места, арки, проулки. Основной принцип — не засветиться. На центральных улицах ловить нечего, а по небольшим расклеить можно без проблем. Вот сейчас иду вдоль дома — кирпичная пятиэтажка, первый этаж без балконов, хотя и высоко у него окна расположены, выше моего роста. Чем мне глянулся этот дом? А с другой стороны улицы глухой забор хлебокомбината, значит, никто на меня не смотрит, а со стороны этого дома меня просто не видно — ну иду под окнами и иду. Ловлю момент и клею за пару секунд бумажку. На улице по-прежнему никого, да и меня уже там нет. Это последняя, двадцатая. Ещё две, якобы оторванные со стены, — у меня в кармане. Хотя почему якобы, я их реально приклеил и тут же оторвал, во-о-он в той арке, ведущей во двор дома. Выкидываю клей в дырку люка для сточных вод и снимаю лейкопластырь, он завершает свой жизненный путь мятым комком в ближайшей урне.

Время идёт к обеду, а не перекусить ли мне? Город я знал неплохо, но тот, будущий, а этот мне знаком не очень хорошо. Толик тут и не был ни разу, а взрослая моя память не сохранила воспоминаний о нем при СССР. Где это я сейчас? Проспект Ворошиловский, вижу Дом Профсоюзов. О! Тут на углу с Красноармейской была пельменная!

Точно, не ошибся. Пельменная «Звездочка» — одноэтажное здание, будущий банк, если не ошибаюсь. Четыре небольших ступеньки — и я внутри. Народу, по причине рабочего дня, немного, но кое-кто уже выпивает и закусывает. Да, стопочку тут можно тоже было купить, я, конечно, не смогу, мал ведь, не продадут, да и неохота самому. Иду к раздаче и заказываю порцию пельменей с маслом. Плачу на кассе тридцать шесть копеек. Пить пока не хочу, пару минут назад выпил газировку из автомата за три копейки. Ем горячие, только что с плиты, пельмешки. Вкусно, но мало, беру ещё одну порцию, на этот раз с уксусом, они по тридцать две копейки идут и всё-таки компот. И рубля не потратил, а обожрался. Щас спою!

Иду по проспекту Ворошиловский сытый и довольный, настроение после сделанного дела хорошее. Ниже Пушкинской ещё одна точка общепита — чебуречная. Гордо прохожу мимо — не влезет в меня ничего уже. Дохожу до магазина «Тысяча мелочей». Сам не знаю, зачем зашёл, но не зря. Потолкавшись, а народу тут не в пример больше, чем в пельменной, я покупаю фляжку — очень ценная вещь, туда и коньяк налить можно и газировку. Ещё купил игральные карты и театральный маленький бинокль, всего четырехкратный, зато в красивом кожаном футляре. Цвет только желтый не особо мне такой нравится. Буду девочек на пляже рассматривать.

«Окстись! Какой пляж в Сибири? Ладно бы снега не было по приезду», — смеюсь про себя над своими планами.

Выхожу из магазина и вижу книжную комиссионку. В дорогу неплохо бы взять что-нибудь почитать, путь длинный предстоит. Шахматная плитка на полу, деревянные двери и сморщенная старушка-продавец. На полках — россыпи книг. Те, что попроще — в стопках, дорогие, ещё дореволюционного издания — в шкафах, но открытых. Можно походить, повыбирать, что я и делаю. Кроме меня, в магазине всего один посетитель — деловитый сухонький старичок с меня ростом. А рост мой пока сто семьдесят сантиметров, измеряли недавно, когда справку брал в поликлинике, но могли и соврать чуток. Внезапно дверь подсобки открывается, и молодая стройная девушка выносит стопку книг, кладя на табуретку рядом со мной.

— Тёть Ира, я всё проштамповала, можно раскладывать, — кричит она и с интересом нахально смотрит на меня, оглядывая с ног до головы.

Я от смущения из-за такого явного интереса хватаю ближайшую книжку без обложки, да и без нескольких первых листов. Кто её такую купит?

Я и куплю, это «Три мушкетёра»! Старичок неожиданным скачком оказывается уже около новой стопки и, оттирая меня плечом, начинает перебирать книги и журналы, с завистью поглядывая на Дюма. «Такой библиофил за Дюма и зарезать может», — мелькает у меня в голове, и я отхожу, обращаясь к девушке:

— Что вы на меня так смотрите? На мне узоров нет и цветы не растут.

— У тебя сейчас воробушек вылетит, — смеётся она и показывает на расстегнувшуюся ширинку брюк.

Она думает меня смутить? Смешно, но девочка симпатичная, буду клеить. Застегиваю ширинку.

— Там не воробушек, а орёл! — сразу ставлю точки над «и» я. — И раз у вас такой интерес ко мне, может, погуляем вечером?

— Ты гляди, какой быстрый. А поухаживать, цветы, стихи, песни под окном? — наклоняя голову, спрашивает прелестница.

— Нет времени на это, завтра уезжаю на фронт. Предлагаю кино, вино и домино, если есть где.

— Вот наглец! — не выдерживает бабуля. — Полина, гони его, пока он нам книги тут слюной не забрызгал. Ещё про фронт говорит чего-то, воевать едешь? Женись сначала, потом уже домино.

— Спокойно, товарищ продавец! Фронт бывает разный, например, трудовой, учебный, грозовой, наконец. А как жениться? А если мы не подходим друг другу? Надо же пробовать сначала. Как говорил Маркс — «практика — критерий истины» — изрекаю я.

— Смотри, какой умный, «Тезисы о Фейербахе» читал, — поражается бабуля и поражает меня: — Когда Маркс говорил это, он выражал этим точку зрения относительно истины в первую очередь. С изменением содержания практики людей изменяется и их истина! То, что было истиной в пределах более узкой практики, перестаёт ею быть в практике более широкой. А ты наоборот ставишь на первое место практику, и хочешь выяснить истину.

Полина фыркает и скрывается в подсобке, а баба Ира, морально раздавив меня, берёт у старичка выбранные им журнальчики.

— Вот эти мне посчитайте, — говорит неожиданно красивым баритоном старик.

Вот жучок! Он, пока я заигрывал с Полиной, нашёл в новой стопке пачку альманахов «Искатель» с фантастикой. Я бы и сам не отказался от них. Краем глаза вижу «Фаэты» Казанцева.

Обломленный, униженный и обкраденный я выхожу на улицу, купив-таки Дюма. А на улице сюрприз! Стоит около входа Полина в коротком платье и в туфельках. А их при первой нашей встрече не было, были тапочки!

— Что, пожалел, что связался с кандидатом философских наук и преподавателем с кафедры научного коммунизма? — спрашивает она меня и тут же без перехода добавляет, суя мне записку: — Тут адрес я тебе записала, приходи к семи вечера. Только у меня негде орла твоего смотреть, муж хоть и в командировке, но соседи в общаге бдят.

— Будем как штык вдвоём — я и орёл! — кричу уже девушке в спину.

Она завернула за угол дома и пошла, наверняка, ко второму входу из магазина. Сажусь на трамвай и еду домой. Ты посмотри, как прёт мне сегодня! С девицей легкого поведения познакомился! Так-то их полно, но для моих шестнадцати — это удача.

— Ну, ты пропал куда? — дверь открыл зевающий Генка.

— По магазинам ходил. Вот, — показываю я покупки. — Слушай, брат, а где бы с девушкой можно уединиться? Не забесплатно, конечно.

— Шустрый ты, — ржёт Генка и пытается поставить мне чилим.

— Даю чирик, нужно место с семи до десяти, скажем.

— Чирик, говоришь, — чешет подбородок брат. — Ладно, можешь в моей комнате, — разрешает он, — Даже до одиннадцати.

— Нет, Ген, в твоей комнате никак. Дядь Миша что скажет? Мы ведь молчать не будем, я надеюсь, шум будет, такой специфический.

— Да понял я, не будет бати, они в театр к восьми идут, раньше одиннадцати не вернутся, — радует меня брат. — На вот запасные ключи, а то я уезжаю прямо сейчас и буду тоже поздно. Чирик сразу.

— Без Б! — говорю я и лезу в карман за деньгами.

Некоторое время после ухода брата отдыхаю, а потом зуд нетерпения толкает меня в поход к Виктору Семеновичу. Время уже четыре. Чёрт, а вот часов-то у меня и нет, купить надо завтра, хоть самые простые. Завтра и вещи свои забрать надо, хорошо, поезд не с самого утра. Беру для шефа небольшой подарок от бабки. На посту показываю свой новый паспорт. Серпастый и молоткастый, как положено.

— К кому? — поднимая на меня глаза, спрашивает бдительный милиционер.

— Мне к завотделу, Виктору Семеновичу…, — начинаю я.

— Бери выше, он уже второй секретарь со вчерашнего дня. И думаешь, у него есть на тебя время? — мент смотрит насмешливо.

И в самом дела, как мне дать о себе знать? Камушек тут в окно не кинешь как брату. Но на моё счастье я услышал сзади голос Андрея.

— Толя, с приездом. Ты к Виктору Семеновичу? Ну, пойдём, мы тебя завтра ждали с утра. — Это со мной, запиши, — сказал он милиционеру.

— У нас тут черт-те что творится, у шефа совещание с УВД нашим. Представляешь, серийного убийцу поймали! И как, знаешь? Ходил по улицам и срывал вот такие штуки, — и Андрей показал мне мой же листок. — Сдал его кто-то! Приехал поступать в наш город на должность начальника отдела МТС «Спецэнергоавтоматики». Милиционеру показался подозрительным тип, срывающий листки с информацией о маньяке, он проверил его документы и на всякий случай задержал. Таких объявлений около десятка уже нашли по городу.

— А может и не он? А скажем, любовница отвергнутая? — закинул удочку я, вспоминая, что его вроде как тоже раньше задерживали несколько раз для проверки документов, но потом отпускали.

— Не признаётся пока, но дома у него уже нашли улики. В портфеле тоже улики были. Извини, пока секрет какие.

— Я — могила, никому не скажу, — щелкаю ногтём по зубу я.

— Да уже весь город гудит, — смеется Андрей. — В приёмной подождём, когда совещание закончится. Ты рассказывай, давай, что и как там у тебя?

— Сегодня с девушкой познакомился, вечером её к дяде Мише позвал, они с женой всё равно в театр идут, часы вот надо купить и вещи у тебя забрать.

— Тебе, может, место для встречи надо? У меня квартира есть, и я в театр тоже с Виктором Семеновичем и его семьей иду, — наклоняясь, шепчет Андрей.

— Нет, уже попросил брата погулять, — говорю я, давя внутри себя жабу, жалеющую десятку, отданную Генке.

Совещание закончилось, и из кабинета стали выходить люди в форме, в том числе и майор утренний.

— Толя, приехал уже? Ну, заходи, и ты Андрей тоже, — крикнул в раскрытую дверь второй секретарь обкома КПСС, удивив при этом майора, до этого и не подозревающего с человеком каких связей он утром ехал вместе в машине.

— Я Вас поздравить зашёл. А что вы в старом кабинете ещё? — смущенно говорю я, комкая ненужные уже бумажки с информацией о Чикатило.

— Не успел, не до этого, сразу в работу включился, — смеется Виктор Семенович. — Уже с понедельника и перееду. Любят у нас люди с понедельника новую жизнь начинать.

— А у меня со вторника начнётся, когда в Красноярск приеду. Спасибо вам за подарок, я себе столько вещей купил, даже неудобно. И вот от бабушки тоже подарок привёз небольшой.

Достаю литровую банку соленых огурцов и банку варенья вишнёвого. Огурчики такие меленькие, свежего посола, отец очень их уважает.

— Ух, ты! Это ценный продукт. Пожалуй, с первым продегустируем, — радуется простому подарку второй секретарь обкома. — И красивые какие, один к одному, небольшие, пупырчатые.

— Баночку надо вернуть, бабуля просила! Шучу-шучу! — пытаюсь юморить я.

Собеседники смеются.

— А вот ничего смешного, моя бабушка тоже требует тару назад, и не дай бог не вернём! — сообщает Андрей, вызвав ещё большее веселье.

— Обязательно эту шутку расскажу, — давится он смехом. — Эх, хороший сегодня день. Ты телефон запиши Андрея служебный и, если надо, звони. Я бы свой дал, да тебя не соединят со мной. Во сколько поезд завтра?

— В четырнадцать часов десять минут. Я тогда завтра заезжать к вам не стану, — говорю я. — Купить ещё кое-что надо в дорогу.

— Ну, успехов тебе, координаты доцента я тебе дал, в школе директор предупреждён о тебе, что ещё…

— Отвезти, наверное, его надо завтра к поезду, — предлагает племянник Виктора Семеновича.

— Да, точно, позвони в таксопарк, пусть на завтра машину подгонят. Сам заплати и сам помоги с вещами, — говорит старший товарищ, и мы прощаемся.

Я понимаю — дел у него много, а у меня всего одно было, и то уже сделал.

— Идём ко мне в кабинет, я оттуда в таксопарк позвоню насчёт тебя.

— Андрей, а можно и сегодня на вечер машину, часиков в семь и обратно часам к одиннадцати, девушку отвезти, — наглею я.

— Да можно, чего нет? — и он договаривается о машине на завтра и сегодня. — Вещи я твои тебе завтра отдам, с тебя за кроссовки полтинник, я взял три размера, выберешь нужный. Сегодня машина на твой адрес приедет к половине седьмого, и к половине одиннадцатого.

Я отдаю батин полтинник и свой адрес, и мы прощаемся.

Выхожу довольный и иду домой к дяде Мише. Генка уже свалил, но у меня ключи, и я наконец инспектирую, чего там бабуля передала мне в дорогу.

Бабуля-бабуля! Во-первых, я точно не возьму с собой сетку с овощами и фруктами — много их в дороге не съем. Сразу откладываю себе килограмма два-три, ополовинивая тару. Во-вторых, на кой хрен мне столько банок!

Оставляю две поллитровых банки огурцов и две банки варенья — вишневого и клубничного. В-третьих, выкладываю варёную картошку и яйца — не люблю особо их. Молоко? Мимо! Домашняя колбаска, уже жареная — беру полкило всего, остальное в холодильник родственникам на съедение. Сало? Сало беру всё. Две огромных домашних курицы, запеченных в печи сегодня утром — оставляю одну — рекордсменку. Вторую заточим под коньяк, если будет Полина пить. Самодельный сыр — беру, он вкусный, и бабка делает его двух сортов. Один — навроде брынзы, второй — настоящий твердый. Остальное почти всё выложил — жареная рыбка, куча выпечки и прочее, прочее.

Не торопясь переливаю во фляжку одну бутылку коньяка. Укладываю в освободившееся место радиоприёмник и фляжку, бинокль и книгу запихал в рюкзак. Всё равно получается много вещей. Пересчитываю наличность и прячу по разным местам — батин полтинник в карман трусов, я их завтра надену, ещё в три разных места по пятьдесят рублей. Незачем все яйца класть в одну корзину. Яйца! Подумав, решаю все же взять три яйца, пяток картошин молодых и, конечно, соль в спичечном коробке.

Тут с работы вернулись дядя Миша с женой.

— О! Толик приехал! Ты как добрался? А Генка где, оболтус? — забросал он меня вопросами.

Осмотрев дары бабули и порадовавшись их изобилию, они стали собираться в театр, а я — на встречу с прекрасным.

— Ты куда собрался? Погулять? — спрашивает дядька.

— Ага, с девушкой познакомился сегодня, — надевая спортивный костюм и причёсывая волосы, говорю я.

— Можешь к нам пригласить её, нас всё равно допоздна не будет, — неожиданно в жилу предложила тетка.

— Спасибо, хотя мы в кино хотели, — вру я, радуясь, что если и увидят нас соседи, то у меня и отмазка есть.

Такси подъехало минут на пять раньше срока — уважают у нас обком. Еду по назначенному адресу, а назначено мне не около общаги, а немного в стороне, я полагаю, в целях конспирации. По пути покупаю у бабульки букет цветов. Полина опоздала всего минут на пять и выглядела она изумительно. Стройную фигурку облегало тонкое белое платье, не скрывавшее отсутствие лифчика, на ногах — виденные уже мной туфельки и прозрачные колготки. На голове волосы собраны в косу до плеч.

— Давно ждёшь? Это мне? — улыбнулась она букетику. — Нам сейчас на трамвай лучше, вон тем проулком.

— Зачем трамвай, я на колёсах, — киваю на «Волгу» с шашечками.

— Ты дурак, так тратиться? — возмутилась Поля. — Вроде не похож на богача! Был не похож, — добавила девушка, ещё раз оглядев мой модный прикид, и внезапно добавила: — Я вино с собой взяла, домашнее.

Действительно, в руках у неё была бутылка вина, причем нестандартная, из-под чего-то импортного. В это время красивые бутылки не выкидывали, а наливали туда что-нибудь свое и ставили на видное место. И ничего такого позорного в этом никто не видел.

— Ты не против, если я тебя в гости позову к своему дядьке? — спросил я сразу, ещё на улице.

— Дядька? — насторожилась Полина. — Зачем нам дядька? Может в кафе куда?

— Нет их никого дома, в театр все ушли, а дома там еды полно.

— Другое дело, поехали, — величаво разрешают мне.

Зайдя в квартиру, я внезапно оробел — красивая, молодая, замужняя женщина вот-вот займется со мной любовью. Тело начинает бить дрожь. С чего это? Мышление взрослого? Может гормоны? Веду её на кухню и с трудом нахожу в чужом хозяйстве бокалы под вино.

— Сыр вкусный, сами делали? — спрашивает Полина, закусив немаленькую дозу вина ломтиком бабкиного сыра.

— Ага, корова у нас есть. Я её сам дою, — на кой-то черт добавляю я.

— Молодец, я тоже дома доила. Я ведь деревенская, два года как тут учусь и год как замужем, — кивает головой девушка и наливает ещё бокал вина. — Бьёт меня муж, сука.

Я теряюсь от такого откровения, а она залпом выпивает бокал, закусывая на этот раз фруктами.

С трудом сдерживаю с языка — «мол, есть за что бить, гулять меньше надо». «И куда ты лезешь, старый моралист со своим юмором, обломишь секс ещё.»

Вслух же говорю:

— Беги от него, дальше будет хуже.

— Дома насмотрелся? — по-своему понимает меня Поля. — Куда бежать? Жить на что? Из дома только едой могут помочь иногда, а одеться тоже нужно.

— В комитет комсомола пожалуйся, — предлагаю я.

— Да плевать ему на комсомол, давай лучше отомстим ему, а? — и тянет меня к себе. — Резинки есть?

С трудом сдерживаю ещё одну глупую шутку, что я «не мстительный» и целую пахучие пухлые губы.

— Есть четыре штуки, — радую я партнёршу.

Одна резинка порвалась при экипировке, лишив меня четверти положенного удовольствия. Не умели у нас гандоны делать нормальные. Но партнёрше хватило и трёх. Бутылку мы приговорили всю. В десять тридцать, как положено, приехало ещё раз такси, и мы поехали в общагу.

— Странный ты человек, машины за тобой приезжают, не платишь ты за них, я вот час жду такси, и то могут не приехать, — пристально смотрит на меня Полина. — Ты теперь только зимой будешь? Заходи в магазин, если соскучишься.

Прощаемся, и я еду домой, отпустив такси на полчаса раньше, чему таксист был только рад — сможет покалымить, наверное.

Из театра возвращаются Ирина и дядь Миша. Довольные. Тётка с удовольствием оглядывает полный порядок на кухне. Я специально всё прибрал, помыл посуду и даже мусор выкинул. Ночью меня разбудил беспутный брат, вернувшийся с гулянки бухой — он требовал подробностей о моём свидании.

— Ген, давай завтра, жужжишь тут как пчела над ухом, — возмущался я.

Уснул Генка на кресле, не раздеваясь. Утром он еще спал, когда я прощался с дядей Мишей и тетей Ирой. Последняя требовала забрать вторую курицу и удвоить дорожные запасы яиц и картошки.

— Не бегай там по перрону на остановках — отстанешь. С девочками в Красноярске осторожнее — запудрят мозги, — пугала она меня.

Я внутренне лишь ухмылялся. Меня? Пугать? И кем? Девочками? Слава богу, не шестнадцать лет. Ну, так-то шестнадцать, конечно, но опыта достаточно — насквОзь вижу все их уловки. «Кстати, немцы, отметьте про рентген», всплыла фраза из анекдота.

— Толя, сходи в аптеку, купи от головы мне что-нибудь, — просит проснувшийся с головной болью брат. — Тут недалеко, там у меня одноклассница работает, Оля, с косой такой толстой, она посоветует чего-нибудь, — зудел он.

Пришлось нехотя идти.

— Мне цитрамона две пачки и презервативов двадцать штук, — сказал я, узрев индийский импорт под маркой «Кохинор» на витрине — отличная вещь, по сравнению с нашими, чугунными.

— Мальчик ты с ума сошёл? Будешь людям на головы бросать? — возмутилась Оля, доставая цитрамон. — Не продам я тебе презервативы!

Вспоминаю, была такая забава, и Толик, был бы он вместо меня, способен на такой поступок, а я найду резинкам лучшее применение.

— Оля, меня мой брат попросил — Гена, твой одноклассник. Сам идти не может, болеет с похмелья, — использую свой козырь я.

— Так бы и сказал сразу, — добреет Оля, отсчитывая четыре пачки по пять штук. — Он вчера на дне рожденья перебрал. Я, вот видишь, не болею. Стоп. А зачем ему двадцать презервативов? — с удивлением кричит она мне вслед.

— Откуда я знаю, сама спроси. Сказал, возьми двадцать, чтобы на выходные хватило, а то прошлый раз мало было, — мстительно вру я — а вот не хрен посылать меня ноги бить, когда я не хочу.

Прихожу домой и спрашиваю у брата:

— Так вы вчера вместе пили? Она как огурчик! Говорит, хорошо бы на природу с тобой поехать на выходные.

— Так и сказала? — Генка аж, забыл про головную боль. — Динамила меня всю школу. Ты врешь, поди? Сейчас оклемаюсь и сам к ней схожу.

«Чёрт, надо сваливать от гнева брата из дома. И зачем вру?» — злюсь на себя я.

— Ген, я презики урвал классные, индийские, вот тебе пачка, там пять штук, — быстро начинаю сооружать легенду я и кладу в карман Генкиной рубашки одну упаковку, жаль просвечивается, ну да сам уберёт.

Теперь я, вроде, и не соврал совсем — и брату взял, и себе.

— Ты совсем деньги не считаешь?— гогочет брат и жмурится от головной боли.

До приезда такси ещё есть время, и я иду покупать часы. Ближайший часовой магазин в квартале от дома. Генка собрался принять ванну и всё-таки сходить в аптеку.

«Идиот, шуток не понимает», — тоскливо сожалею я.

В магазине выбор огромный, но мне эти навороты не нужны. С календарем, автоподзаводом, противоударные, водо-защитные. Нахрен? Беру обычные, на семнадцати рубиновых камнях «Слава», за двадцать один рубль. И так некисло. Наверняка отстают минут на пять в сутки, но это не беда. Сразу выставляю время — одиннадцать часов ровно.

Возвращаюсь домой и вижу брата, нарезающего круги по квартире и собиравшегося куда-то.

— В аптеку пойдешь? — понимающе спрашиваю я.

— Что? Нет, вечером едем с Олей к ней на дачу. Вдвоём! Надо выпить купить. Я фруктов твоих возьму? — удивляет Генка.

— Да бери, я вам привез! Ты ходил уже к ней?

— Да… Не выдержал. Прихожу и спрашиваю: — «На выходные едем отдыхать куда-нибудь?» Она так странно на меня глянула и спросила: — «А куда?» Я ей: — «Да неважно, возьмём палатку и на природу на пару дней, шашлыков приготовим».

— А она? — сдерживая смех, спрашиваю я.

— Сказала, что нечего жопой кормить комаров на реке, можно у неё на даче пару дней пожить, она сегодня до пяти работает, а потом в полном моём распоряжении! Да как так? — вопил Генка. — Она даже футболисту из «Ростсельмаша» отказала! А меня, похлопав так по карману рубашки, не отшила!

— Дурак ты, моряки круче футболистов, — стал уводить в сторону разговор я.

— Это да, ясно, что им до нас далеко, мы по заграницам ходим, можем вещей привезти разных, — загибает пальцы брат.

— Презики не забудь. На, пожалуй, ещё пачку тебе, — говорю я. — И ты там на даче не менжуйся, накатили по стакану — и в койку.

— Не учи морфлот, — самомнение брата поднялось на недосягаемую для меня высоту, но пачку он взял. — Хотя она не такая, литературу любит, а я и не читал ничего, чтобы беседу поддержать.

Я рассказываю брательнику анекдот.

Жена упрекает мужа:

— Вот ты приходишь домой, ужинаешь и сразу командуешь — в койку! Нет, чтобы поговорить о прекрасном, об искусстве, о музыке.

На следующий день муж приходит с работы и спрашивает:

— Слушай, жена, а ты Рембрандта читала?

— Не-а, — отвечает жена.

— В койку.

Брат ржёт как ненормальный.

Андрей приехал раньше, чем обещал, и не на такси, а на служебной «Волге». Знакомлю его с Генкой и спрашиваю:

— Чего на служебной? Такси не приехало?

— Новый первый, оказывается, нормальный мужик. Виктор Семёнович поначалу не хотел злоупотреблять своим служебным положением, а вчера вечером посидели они вместе, огурчики твои продегустировали. Да, на Кавказе и сами жить умеют и другим дают, — добавил Андрей от себя.

— Ах да, он же с Чечено-Ингушской республики приехал, — вспоминаю я.

Андрей принёс три коробки кроссовок «Адидас» производства СССР московского комбината «Спорт», но выглядели они по иностранному — три полоски по бокам, а также трилистник и надпись «adidas» сзади. Генка тоже загорелся такие модные кроссы иметь. Андрей продал и ему пару, не подошедшую мне. Я свои сразу не стал надевать, поеду ведь в обычном костюме, да и в поезде тоже нет смысла ноги парить, у меня тапки есть для этого случая.

Начинаем таскать вещи в машину. За рулём все тот же водила, что и в прошлый раз. С братом прощаемся вполне по-теплому. И чего я им раньше недоволен был? Разумеется, нас к самому перрону не подпускают, даже на машине обкома. Третий путь, это физически невозможно. Но два здоровых парня небольшую поклажу уж унесут. Рюкзак у меня за спиной.

Поезд «Адлер-Чита» — курортный. Он забит людьми, возвращающимися с юга, и, соответственно, вещей у них с собой от души, ну и покупок тоже немало. Поезд стоит в Ростове-главном долго, полчаса почти, и люд разбежался по перрону, а некоторые, особенно отчаянные, сквозанули на вокзал за пивком. В моём купе было занято всего одно место, причём моё! Недолго думая, я беру матрас с бельём, и перетаскиваю на соседнюю нижнюю полку. Прощаюсь с Андреем, тот удивляет меня, подарив напоследок, импортный дезодорант. Франция.

— Он начатый, ты извини.

— Спасибо, тут он и в самом деле к месту, — не чинюсь я и жму на прощание руку.

Возвращаюсь в купе и раскидываю вещи. Сумки с едой и вещами — под лежак, рюкзак — наверх над входом. Там уже лежит сумка соседа. Костюм снял и повесил на плечики, сам надел модные шорты и футболку. Жду соседа. Но приходит соседка лет двадцати пяти. Да такая, знаете, мечта командировочного — талия, грудь, губки, ноги, открытые лёгким сарафаном. Но общение у нас с ней сразу не заладилось.

— Тебе кто, мальчик, разрешал чужие вещи трогать? Где твои родители?

Я, будучи в мечтательном созерцании, не сразу нашёлся, что ответить.

— И хватит на меня смотреть! Ну и дети пошли! Верни всё как было!

— Это восьмой вагон? — мямлю я, думая, что сел не туда, ведь на входе у меня билет никто не проверил.

— Ты ещё и малограмотный? Да! Восьмой, — злится красотка.

— Тогда ничего не пойму, место семнадцать — это моё место, у нас что — два билета на одно место?

— Вот и прекрасно, что твоё. Ляжешь на моё, на восемнадцатое! — хмурит брови наглая девица.

Я уже всё понял, была такая забава в СССР — согнать человека с купленного им нижнего места на верхнюю полку, особенно бабушки этим злоупотребляли, но эта молодая, и не видно, что беременная, поэтому решаю поскандалить. Мне скучно, а с девкой ничего не сладится, похоже у меня, так что, на кой мне уступать ей?

— Нет, нам вдвоем там на вашем месте будет неудобно, у нас не такие доверительные отношения, чтобы я лег к тебе. Да и не усну я с тобой, ты вон какая фигуристая, — с улыбкой смотрю на хамку.

— Ты точно тупой! Не будем мы вместе спать, ты на моё ляжешь, а я на твоё, — до неё ещё не дошло, что я уже издеваюсь.

— А в чём прикол? — нагло обвожу её взором с головы до ног.

— Так, мне это надоело! — девица хватает свой матрас и пытается положить на мое место, невежливо отпихивая меня бедром.

Хлясь! Легонько бью её по попе. Она на секунду замерла и завопила!

На звук залетает проводница — мощная, но плоская, некрасивая бабища лет сорока пяти.

— Что тут случилось? — грозно вопрошает она.

— Она ко мне пристаёт, — быстро говорю я.

— Он ко мне пристаёт, — следом повторяет деваха. — Распускает руки, место уступать не хочет.

— Она в меня упёрлась своими титьками и хочет, чтобы мы вместе спали, — с честными глазами говорю я.

— Так, тихо! — просит проводница и, видя, что к нам заглядывают любопытные пассажиры, закрывает купе. — Это чьё место?

Я молча подаю билет.

— Пусть уступит, — капризничает скандалистка. — Что, ему жалко женщине место уступить?

Я вижу, что весы качнулись в пользу женской солидарности и незамысловато бью под дых словами:

— Ага, она так и сказала, уступи красивой девушке, пусть наверху уродины и старые тётки ездят. А ещё сказала, что мне сверху будет хорошо её титьки рассматривать. А я не могу наверху, я боюсь, мне бабушка специально место внизу купила, — глазами мокрого котёнка смотрю на проводницу.

Блямс, блямс, блямс! Три гири падают на другую чашу весов. Уродина! Старая! Без титек! Полное описание проводницы! Нежно звеня серебром, сверху падает маленькая гирька — билет купила моя бабушка. У проводницы вполне могут быть внуки тоже.

— Он врёт! Малолетка, а не хочет уступить! — пытается оправдаться девушка, но её время уже закончилась.

— Значит так! Пассажир купил билет, а вы его выгоняете со своего места, кричите на весь вагон. Это хулиганство, я сейчас наряд вызову, тебя ссадят на следующей станции, что там у нас? — разорялась проводница, переходя на «ты». — Ах да. Новочеркасск, потом Шахтная, тоже не то, большие города, а вот через два часа будет станция Сулин, она грузовая, тебе там удобно будет, — нежно воркует проводница.

Да моя ты хорошая!

— Не надо, я всё поняла, — плачет девушка.

— Услышу один звук и высажу, — победно добавляет мадам. И обращается уже ко мне: — Сейчас тебе постель принесу, и билет давай.

— Ещё чаю, если можно, — с видом ангела прошу я.

Поезд уже тронулся, а нас по-прежнему двое. Ну и славно. Меньше народу — больше кислороду. Деваха, разумеется, на контакт не идет, застелила своё место наверху и сидит на другой нижней полке, читает какой-то учёбник. Мне показалось, что, проехав злосчастную Сулину, девушка вздохнула облегченно.

Я проголодался и решил поужинать. Достаю овощи и нарезаю их финкой. Затем вытаскиваю картошку, уже немного повядшую зелень и кусок курицы. Вместо хлеба у меня бабкина лепёшка. Поезд подходит к очередной станции. «Лихая» читаю я на одноэтажном здании вокзала. Стоянка недолгая, пара минут. Меланхалично смотрю в окно. Вдруг наше купе открывается, и к нам заваливаются два молодых бородача-кавказца с кучей вещей. Вот, что за непруха! Сумок у них много, морды — наглые, один, мельком взглянув в мою сторону, садится на моё чистое бельё и смотрит с интересом на попутчицу. Я пока не скандалю, но уже понимаю, что поездка перестаёт быть томной. Оба мужика подшофе.

— Ты посмотри, какой подарок мне положили на полочку, — цокает один бородач.

— Даже жалко будет в Волгограде выходить, — говорит мой новый сосед, сидящий рядом.

«Волгоград», — радуюсь я. Надо посмотреть расписание, сколько мне их терпеть. Встаю и протискиваюсь к выходу, замечая жалостливый взгляд девушки.

Стою перед расписанием и вижу, что приятного мало — ехать с ними всю ночь. До Волгограда девять часов ещё, а мы проехали чуть больше двух.

«Утром и разбудят, поди», — морщусь я, и слышу короткий вопль из моего купе.

— Чего она? — удивляется проводница.

— Соседи сели, может, пристают к попутчице? — пожимаю плечами я и направляюсь к себе.

— Ну-ка погоди, мне всё равно билеты проверить надо у них, — решительно идёт в купе проводница.

Я телком следую за ней.

Распахнув рывком дверь, мы видим такую картину: девушка уже сидит рядом с мужиком и он, приобняв её за плечи, говорит что-то малопонятное.

— Дверь закрой, — рявкает второй.

— Ты поори мне. Билет давай! Гражданка, он к вам пристаёт? — возмутилась попранием своих прав проводница, похоже, видала она и понаглее.

— Нет! Зачем ты? Я молодой, она молодая, никто не пристаёт, — нагло врет первый, а девушка испуганно молчит — запугали её, сто процентов. — На билет! На! Возьми.

Придраться не к чему, и проводница уходит. А у меня появляется кураж в голове, и мне в таком состоянии что два, что двадцать два соперника. И состояние не моё это, а бывшего владельца тела — тот ещё берсерк, оказывается, был. Первый уже гладит ногу девушки. Я уверен, насиловать не станут, а вот покуражиться, полапать — это как здрасьте. Девчонка на мою помощь не рассчитывает, но смотрит зло, в том числе почему-то и на меня, и руку с ноги сбросила.

— Слышь, малой, иди, погуляй, — велит второй.

— Ты у меня его мерил, малой он или нет? — нагло наступаю на ногу соседа и сажусь к окну.

Вроде и в углу сижу, зато финка оказывается в руках, верчу я ей как понимающий — тоже, оказывается, память Толика проснулась, я и не знал, что так умею.

— Борзый щенок? — шипит раздавленный сосед.

Резко бью его левым локтем, силушкой бог не обидел. Мгновение, и финка уже около глаза ничего не понимающего соперника.

— Дернешься — «шнифт вырублю». Я малолетка, и много не дадут, — сжимаю шею замершего соседа — финкой в глаз он не хочет.

— Я тебя порву потом, — щерится первый и откидывает девушку.

— Это будет потом, и не факт, что я тебя не порву первым, а кент твой без «шнифта» останется сейчас. У тебя какой глазик лишний? — ласково спрашиваю я, переходя местами на феню.

Откуда это во мне? Ладно ещё феня блатная — сидевших авторов в нашей деревне хватало, вот батя Кондрата, хотя бы. А финкой меня, оказывается, отец учил владеть, он в разведке немного служил, и до попадания меня, красивого, в тело Толика, тот каждый день тренировался. Но больше испугала меня моя злоба. Так ведь реально сесть можно, самозащита и в будущем не прокатывала, а сейчас и подавно. Всё это пролетело в башке за секунду, и тут же раздался стук в дверь.

— Откройте, милиция, — дергается дверь с другой стороны.

Как же вовремя! Слышу голос ещё и проводницы:

— У меня ключ есть.

— Скажешь лишнее что, найдём и накажэм, — с акцентом говорит первый девушке и потом кивает мне: — К тэбе это тоже относится.

Я ухмыляюсь, прячу финку и отпускаю окровавленного мужика. Тот потирает глаза, растирая кровь из носа по всей роже. Эту картину и видит мент — дядька лет под полтинник, ещё не грузный, однако с намечающимся брюшком.

— Стоять, руки все вверх! Откуда кровь? — нервно орёт он.

— Сам упал, — вытирает рукавом юшку мой сосед.

— Документы к осмотру, — командует мент и убирает ствол.

— Так, Полякова Полина, Таймураз Тускаев, Тамерлан Тускаев. Братья, да, хм, Осетия? И Анатолий Штыба, — читает документы представитель власти. — Штыб какой-то.

— Кто? — подскакивают оба осетина и смотрят на меня.

— Штыба, — удивлённо говорит мент.

— Это какой Штыб? — говорит первый, видно старший из братьев.

— Тот самый, что у вас воевал. Был бы жив дед, он вам бы пояснил сам, — цежу в их сторону, понимая, что мою фамилию они могли и слышать, раз с Осетии.

— Я сам на улице Штыба живу. Ай, парень, как я ошибся! Ты прости, дарагой. А? — запричитал первый.

Второй хоть и молчал, но смотрел уже без злости.

— Какой-такой Штыб? — спрашивает недовольный тем, что всем на него наплевать, мент.

— Ему Дзержинский часы подарил с надписью, я в музее видел, — добавил второй.

— Я так понимаю, ссоры больше не будет? — решил, что дело сделано, милиционер.

— Ай, какая ссора? — кричит Таймураз.

— Будет, если перед девушкой прощения не попросишь, — почти соглашаюсь я.

— Ты извини, дорогая, мы не знали, что ты с ним, ну сказали глупость! Прости! — искренне рвет волосы на груди старший брат.

Девушка фыркает и лезет наверх. Купе пустеет, все лишние вышли.

— И это всё? — вдруг зло спросила она у меня.

— Чего тебе надо, заполошная? Я из-за тебя только что на зону не сел.

— Он меня лапал! Я хочу его наказать!

— Ай, милая, — вступает в разговор первый. — Ну, давай ты меня лапай, молчать буду! Клянусь мамой!

Фурия наверху молчит, соображая как бы наказать обидчиков.

— Правда, дед твой? — спрашивают у меня.

— Правда, родной брат моей бабушки, — говорю я и лезу в рюкзак достать фото бабули.

Я перед поездкой переложил фотки в книгу. Кладу подранного Дюма на полку и показываю фото бабушки соседям. Те восхищённо присвистнули, видя ордена и винтовку снайперши.

— А можно я почитаю? — наглая мадам добралась до Дюма.

— Да ты слазь вниз и читай. Тамерлан, иди к брату! — говорю я.

Дальше, как водится у них на Кавказе, я из врага перешёл в категорию друга, ну и Полина вместе со мной. Я предложил соседям свои запасы, они свои. Поля сидела внизу и гордо ничего не ела. Внезапно она схватила мою финку и сверху вниз ударила по руке Таймураза. Ну, как ударила? Чуть задела, он успел убрать ладонь со столика. Засочилась кровь, а я быстро отобрал нож у девушки.

— Убьёт, а? Клянусь, убьёт! Как спать? — заволновался старший брат, перевязывая руку чистым платком.

Вот уж не поверил бы, что в кармане у такого брутала чистый носовой платок имеется.

— Ты это, извини, если не то что-то сказал. Хочешь на моё место? — обратился я к девушке.

Та, гордо взглянув на нас, забралась с книжкой опять к себе наверх. Выпустив пар, Полина успокоилась и уснула, изредка тихонько так похрапывая. Уснул и я.

Утром, как и ожидалось, соседи меня разбудили, собираясь. Мы попрощались, а их место заняла мамаша с девочкой лет четырнадцати. Она ещё не видела Полю и вела себя как королева. Этакое создание, уже понимающее, что мужикам от неё чего-то, возможно, надо, но не знающее зачем. Она сразу принялась строить меня, ожидая моего интереса к ней. Сначала выставила за дверь, чтобы переодеться, потом стала пытать, куда я еду, и зачем. Видя, что я её игнорирую, девчонка фыркнула и полезла наверх на своё место. Мама её поминутно морщилась, и я, не выдержав, спросил:

— У вас болит что-то? У меня таблетки есть обезболивающие.

— Хорошо как, я, ведь, на вокзале купить не успела. Меня Ольгой Станиславовной зовут, а дочку Катя, — улыбнулась женщина, и мне пришлось лезть за цитрамоном.

Разговорились, ехали они до Оренбурга, то есть почти сутки нам вместе сидеть. Я рассказал, что еду в комсомольскую школу в Красноярск. Тут сверху свесилась голова Полины, а затем и её красивые ноги. Легко спрыгнув, она сказала:

— Толя, я тебя вчера не поблагодарила.

И поцеловала меня в щёку, вызвав едва слышное фырканье королевы сверху, понявшей, что не она тут самый главный цветок, есть розочки интереснее.

Полина ехала со мной почти до конца. Ачинск — пункт её назначения, знакомый мне только по аббревиатуре КАТЭК. Ехали эти сутки без происшествий. Дожрали мою курицу и картошку, дамы и сами угощали меня, не сказать, что деликатесами, но всё было вкусно, тем более я в Саратове и Сенной докупил у бабушек на перроне разную снедь. Бабушек таких, пока еще не гоняли. Мы играли в карты, в основном втроём, и чаще всего оставалась в дурочках Катюша, что её злило. Полина в нашем вагоне пользовалась вниманием мужчин, всё больше взрослых мужиков, конечно. Девушку активно зазывали в ресторан, стоило лишь той выйти из купе.

— Надоели, смотрят на меня как на доступную дурочку, — в сердцах сказала она.

— Меня тоже такое бесит, — вставила вдруг Катя, наверное, чтобы я не забывал, что она тоже жутко красивая и популярная.

Мы с Полей, не сговариваясь, улыбнулись такому детскому поступку.

— Предлагаю свою компанию для посещения вагона-ресторана, — сказал я Полине и добавил ещё один аргумент: — Никогда там не был.

— Там дорого может быть. Денег не жалко? — иронично посмотрела на меня приглашённая.

— Деньги есть, один идти не хочу, — честно говорю я.

— Да что там в вагоне-ресторане вам, молодежи, делать? — всплеснула руками Ольга Станиславовна. — Я понимаю, взрослый, командировочный там посидит, выпьет немного.

Собственно после этой фразы судьба похода в ресторан была решена. Полину обидела информация о том, что она недостаточно взрослая, оказывается, по мнению спутницы.

Пробираемся по вагонам в ресторан. Вещи оставлены под надёжным присмотром соседей, те явно не станут по сумкам лазить и воровать.

На входе табличка:

Вагон-ресторан. Время работы с 9.00 до 23.00.

Свободные места в ресторане, против моего ожидания, имелись. Был даже выбор, и мы сели в самом конец зала за двухместный столик, подальше от стойки буфета. Эх, давненько я в советском вагон-ресторане не ездил. На столике — искусственный букетик цветов, салфеточница, никелированный кронштейн с солонкой и перечницей, и… сюрприз — пепельница. Курить тут можно. Ясно, что меню нам ждать долго придётся. Официантка изображает из себя деловую и страшно занятую особу, чиркая что-то в блокноте и щелкая костяшками счётов. Какая прелесть! Меня даже ностальгия пробила.

— Девушка, я могу меню посмотреть? — нагло льщу матроне лет тридцати пяти.

На меня подняли благосклонный взор из-под густо накрашенных ресниц. Брови у «девушки» тоже никогда не слышали о выщипывании.

— Спрашивай, мальчик, — благосклонно кивнула царица. — Не всё есть. Солянку рекомендую.

Блин, да кто бы сомневался — поезд Читинский и едет назад. Как я узнал, что Читинский? По рыбным блюдам из северных сортов рыб. Солянку брать не буду, колбаска туда может пойти специфическая, из нарезок недоеденных.

Делаю официантке заказ:

— Компот из сухофруктов, по два сыра Советских, два бутерброда с копченой колбасой, ассорти мясное, две котлеты по-Иркутски, на гарнир гречка, пять хлеба.

Сам считаю: бутерброд по двадцать четыре копейки, сыр пятьдесят грамм по восемнадцать копеек, котлетки дорогие — семьдесят одна копейка, ассорти — аж пятьдесят шесть копеек. Итого вышло на три рубля с копейками. С двадцатью шестью.

— Принесу, — кивает благосклонно официантка.

Почему такой странный выбор? А у меня с собой заветная фляжка! Будет чем компот разбавить.

Приносят заказанные компот, бутерброды и сыр, нарезку и хлеб. Котлеты будут через полчаса. И я показываю фокус — отпиваю половину своего компота, достаю фляжку и доливаю в стакан.

— Это водка? — спросила меня Полина голосом пятилетки, увидевшей змею, вроде и страшно, а вроде и восторг в голосе.

— Нет, не водка, — успокаиваю её я. — Коньяк. Хороший коньяк.

— И как это понимать, — откинувшись на спинку стула, повернула голову ко мне девушка. — Споить меня решил?

— Да что тут пить! — голосом дружелюбного кавказца из фильма «Кавказская пленница» делано возмущаюсь я.

— Ох, Толя, рано тебе. Да я вижу, ты упёртый, пей, раз так решил.

Наливаю себе и пытаюсь спрятать фляжку в карман шорт, но слышу:

— Куда. Мне тоже наливай. Ты думаешь, я тебе позволю одному всё выпить, ты же умрёшь, — отпив из стакана две трети компота, говорит спутница.

Нормальную она отмазу придумала. Не чокаясь, чтобы не привлекать внимание выпили, закусили тем, что было уже на столе.

— Вот что за люди, соседи наши. Беспардонные, я даже не видела таких никогда, — начала разговор Полина.

— Ты чего? Нормальные они, что плохого сделали? — я даже поперхнулся.

— Что сделали? Приставали.

— А, так ты не про маму с дочкой, а про прошлых, — дошло до меня.

— Дурак, да? Кто по твоему, ко мне приставал, мама или дочка? — возмутилась Полина, делая ещё один глоток.

— Мало видела, значит, — отрезал я, вспоминая свою взрослую жизнь.

Я активно верил в дружбу народов ровно до тех пор, пока в малой учебке не пошёл в курилку с другом в первый день. Я понял, что другие народы дружнее, чем русские, что у них есть иерархия, непонятная мне, что русских они почему-то не любят. Трое парней там, по виду с Кавказа, сразу попытались пояснить мне, что пока они курят, им никто мешать не должен, а один, самый борзый, даже пнул по сапогу меня. Там же в курилке я показал всю глубину их заблуждения относительно меня, отоварив троих тремя ударами. Никакая наглость не катит против первого разряда по боксу и открытых подбородков. Меня обступили, стали угрожать, но порядок у нас в малой учебке наводился быстро. Простым и действенным способом — загрузить так, чтобы ни на что другое время и сил не оставалось. С двумя из этих трёх парней я в будущем подружился, делить нам особо нечего было, разок мы даже и после армейки посидели хорошо. А третий, которого я тогда ударил, даже в будущем подрался за меня в санчасти, где я лежал с простудой без сил и возможности активно шевелиться. Он вступился только потому, что мы с ним с одной роты были, а наши соперники нет. Я в этой ситуации был для него свой. Хороший ингушский парень, который забавно говорил по-русски. Помню, как он бегал и кричал, что у него «похитили» зубную щетку, а потом нашёл её и извинялся. Жаль, погиб через год, ударило его током, когда он полез чинить проводку, ни хрена не соображая в этом. Надо выпить за него. Стоп. А чего это он погиб? Жив и здоров, покамест! Как бы его предупредить? Знаю имя и фамилию, ну и город — Назрань.

Народы СССР и между собой тогда уже враждовали: армяне с азербайджанцами, чеченцы и ингуши, грузины и абхазы, хотя и говорили, мол, им велели не ссориться между собой в армии. Союз уже в восемьдесят седьмом было не спасти. Понятно, что Полина всего этого знать не могла, как не знал я до первого дня в малой учебке. Девушка явно жила не в общаге, а под родительским крылом, и видеть негатив ей просто негде было.

— Ты дома жила? — с трудом вынырнул из своих воспоминаний я.

— Угу, дома, а давай ещё компотика закажем? — попросила она.

Я неодобрительно посмотрел на её пустой стакан и понял, что в ней уже грамм сто с лишним коньяка, и без серьёзной закуски. Надо поторопить горячее. Встаю, иду к стойке буфета. На полках тот же алкоголь, но дороже, конечно, чем в магазинах. Ресторанная наценка.

— Ещё два компота можно? А котлетки когда будут? — спрашиваю богиню общепита.

— Соня! Иркутские готовы? — кричит она трубным голосом симфонического оркестра, не поворачивая головы и, уж тем более, не вставая.

— Пять минут, гарнир не готов, — отвечают ей.

Возвращаюсь на место, и действительно, ровно через пять минут нам приносят и котлетки, и два компота.

С закуской потреблять коктейль конечно безопаснее, но Поля уже вмазала, пока горячее ждали. Котлетки мы под действием нагулянного алкоголем аппетита смели моментально, я заказал жареной баранины, потом ещё нарезки, потом икры, потом опять компоты. Через часик чувство насыщения сработало, а выпитое уже ударило по юным головам, и Поля просто облапила меня, периодически целуя на зависть окружающим. С выбором цели для поцелуев она не парилась и могла поцеловать и в затылок, стоило мне отвернуться к проходу. А отвернуться была причина. В ресторан вплыли три молодые женщины, расфуфыренные, как павлинши, короче, в полной боевой готовности. Были они все длинноноги, симпатичны и уже принявшие на свою грудь. Грудь у них, кстати, была тоже достойна внимания. И надо же такому случиться, что в ресторане к тому моменту оставался свободным лишь один столик, прямо перед нами. Свободен, он стал минуту назад, и ещё не убран. Полина их появление пропустила мимо себя и засобиралась в туалет, который был за нашей спиной.

— Девушка, со стола у нас уберите, — услышала она голос одной из див.

— Я? — удивилась Полина, но ничего не ответила и пошла, куда хотела.

— Наглая официантка, — возмутились ей вслед.

— Да вон официантка, — сказал другой голос из их компании.

«Блин, только бабских разборок нам тут не хватало», — мелькнуло у меня в голове. Мы тут и так на птичьих правах сидим и пьём — мне вообще шестнадцать! Если докопается наряд, то сразу почует алкоголь. Накаркал! Идёт знакомый старшина в компании сержанта, видимо, напарника. Старшина о чем-то перемолвился с официанткой и пошёл по рядам, осматривая окружающих, нет ли где беспорядка. Народ ещё не боялся милиционеров, и особого внимания на них не обращал.

— Анатолий, вечер добрый! — узнал меня проверяющий и протянул руку как взрослому.

— Наше вам! — я постарался быть не многословным.

Тут вернулась и Полина, а уж она трезвой быть не старалась, наоборот, у неё появился кураж.

— Гражданка Полякова, не злоупотребляйте! И парня не спаивайте, — узнал и её мент, а его напарник прошмыгнул в туалет.

— Да ни за что! Я уже всё злоупотребила, вот пришла покушать! Отличная баранина тут, а Толя обещал рассказать, как разделывать барана, — сказала моя соседка, протискивая свой задик мимо меня. Если бы не мент, я бы точно приложился ещё раз ладошкой по нему.

Старшина усмехнулся и, дождавшись напарника, пошел дальше по вагонам.

— Парень, а ты такой знаменитый, что тебя тут знают? — повернулась ко мне одна из впереди сидящих красоток.

— Отвали! — грубо ответила вместо меня Поля.

Вечер перестал быть томным, но, по счастью, подошла официантка и стала принимать заказ, даже не убрав со стола после прежних едоков. Девицы сразу заказали литр водки и закуски от души — чуть ли не весь ассортимент меню.

— Не нравится мне соседство, может, пойдём лучше в купе? — предложил я.

— Так у нас допить ещё есть! — возмутилась Полина.

— Уважаемая, можно нас рассчитать? — крикнул я вслед официантке, на что она буркнула что-то неразборчиво, то ли — сию минуту, господин, то ли — пошел в задницу.

Разливаю в пустые стаканы коньяк и честно делю его остатки на двоих, по моим прикидкам я выпил грамм сто пятьдесят-двести, а остальное досталось хрупкой девушке. Хрупкой, но безбашенной, я вспомнил, как она чуть не проткнула руку парня финкой.

— Так что ты там сказала, девочка? — решила продолжить разборки высокая спортивная женщина лет тридцати, я заметил её подтянутую задницу, пока она шла мимо.

Но мне прёт опять, конфликт не начался по причине прибытия кавалера. К девушкам подсел представительный мужчина их лет, в костюме с каким-то значком, вроде даже как член партии. Ан нет, это значок двадцать шестого съезда КПСС. Молодой такой мужик, хотя этих делегатов по несколько тысяч бывает, тем не менее, ясно, что он чувствует себя хозяином жизни. Он сразу ставит коньяк и коробку конфет, вызывая симпатии женщин к себе. А мне вовремя приносят счёт! Однако! Семь рублей восемьдесят две копейки! Изначально трешка была. Ну, баранина рубль, ну, компот по десять копеек ещё три раза по два, ну нарезка, хм… Да бог с ним, обсчитала и обсчитала. А икра же ещё! Достаю восемь рублей, подумав ещё кладу сверху рубчик, и удостаиваюсь покровительственного хмыка. Чёрт, я забыл в каком я теле, мои потуги на чаевые выглядят по-детски.

— А ну тихо! — гаркнула вдруг официантка кому-то за моей спиной.

Черт! Сцепились-таки две бухие бабы! Пока я смотрел на счет, пока доставал деньги, Полина уже выскочила в сторону входа, где была заловлена вышедшей из туалета соперницей. Они ещё не вцепились друг другу в волосья, но уже разговаривали на повышенных тонах и трогали детали одежды. В этой ситуации спасти от драки могло только появления общего врага.

— Старушки, не надо спорить, меня на вас двоих хватит и по очереди, и сразу, — резко повысил градус конфликта я.

Обе охренели, глядя на недоразумение в виде мелкого наглого хама.

— Да я тебя…— попыталась ударить по щеке неизвестная красотка.

Разумеется, я уклонился.

— Ну, ты, Толя, и сволочь, а я… — удар от Полины под дых я мог и заблокировать, и пропустить мимо, увернувшись, но решил принять на пресс.

Мне с ней спать ещё, пусть пар выпустит. В смысле, ночевать в одном купе, после такого ни о чем большем и речь идти не может. Быстро, не оглядываясь, иду на выход, уверен, обе сейчас рванут за мной. Незадачливая соперница Полины отстала через вагон, а моя соседка гнала меня ещё три, успевая и наградить лестными, в кавычках, эпитетами, и иногда ударить. Разок даже попала ногой под коленку. Вагоны-рестораны обычно располагались в середине поезда, и время составить план примирения у меня было, но ничего не приходило в голову. Опять помогла судьба в виде мелкой Кати, нашедшей-таки себе приключение. Зайдя в тамбур нашего вагона, мы с моей собутыльницей увидели, как Катя сосалась с каким-то парнем моих лет, по виду штангистом.

— Так, девушка, а вы что тут делаете? — грозно спросила Поля, дернув её за рукав.

— Чё те надо? — попытался быкануть штангист, но тут же получил под дых.

— Оборзела, шалава? — обиделся тот.

— Тихо будь! — посоветовал я, в душе радуясь, что есть возможность выслужиться.

— Салажонок, брысь! — паренёк схватил меня за одежду.

Ах. Как неосторожно, и бросить его могу и ударить, но в тамбуре две девушки, бросать опасно, могу их задеть, поэтому, не мудря, тоже бью в солнечное сплетение. А вот этот удар он прочувствовал, согнулся от боли и упал на колени. В драке я бы обязательно добавил коленом по морде, он ведь не лежачий, но бить парнишку не хотелось, так… наказал за хамство.

— В купе быстро! — ору Кате и подаю руку Полине. — Осторожно не запнись.

Та, секунду подумав, берёт меня за руку и бурчит что-то, вроде «все мужики — козлы». И я её понимаю, ведь опыт у неё в этой поездке сплошь негативный.

Мама Кати спала и поэтому не следила за подростком.

— Ложись спать, — шепчу надутой девчушке.

Поля, к моему сожалению, заснула уже через минуту как легла у себя на полке, а жаль.

В Оренбурге остановка была тоже ранним утром. Меня разбудили мама с дочкой, и я принялся ждать, кого же к нам на этот раз занесёт. Но к моему удивлению, никто до самого Орска нас не уплотнял, а это больше шести часов. Мы разговорились с Полиной, она оказалась психологом, закончила ЛГУ, кафедру общей психологии философского факультета, и ехала по распределению на Ачинский глинозёмный комбинат. Я стал ломать голову, вышел ли уже фильм «Самая обаятельная и привлекательная», но не вспомнил. Решил эту тему не затрагивать. Бесит отсутствие интернета и возможности поискать информацию там. Знания её по психологии меня не впечатлили, я и то знаю больше, мне кажется. Поля на меня не обижается, её мутит, и болит голова. Прошлось лечить своим цитрамоном, от головной боли он её спас. Пытался к ней приставать, но игривое настроение у девушки ушло вместе с алкоголем и меня бьют по наглым рукам.

В Орске к нам сел всего один человек — старая скрюченная старушка лет под восемьдесят. Вышла она ночью в Кургане, мне пришлось вставать и помогать ей, заодно купил на перроне квасу и семечек. В ресторан, кстати, Поля больше не хотела, она углубилась в чтение «Трёх мушкетёров». Новых попутчиков я оценил только на утро, к нам сели двое мужчин лет тридцати, вроде, как и не знакомых друг с другом. Утром они шутили между собой, активно общались, пытаясь завлечь в беседу и нас. К Полине не приставали, но всё у неё разузнали, кто она и куда, выведали и про меня, хотя я и не планировал откровенничать. Потом предложили по чуть-чуть, и не расстроились, когда мы отказались, потом возникли на столе карты, и они сели играть в дурака, пригласив и нас. Было скучно и мы стали играть вчетвером. Дядя Паша и дядя Саша играли плохо и часто оставались в дураках.

— А давайте ради интереса по пять копеек скинемся, кто первый выйдет, забирает деньги дурака, а кто второй — деньги третьего, — сказал вдруг дядя Саша.

— Я могу! — тряхнула волосами моя наивная красотка, запуская руку за мелочью в свой карман.

У меня появилось стойкое убеждение — ехать нам до Омска вместе, и там они сойдут с нашими деньгами. Или напарят в карты или напоят нас. Вот в очередной раз предложили мне, мотивируя тем, что я уже взрослый мужик.

— Я бы в преферанс поиграл, я хорошо играю, а дурак неинтересно, — хвастливо заявляю я.

— Можно и пульку расписать, степенно согласился дядя Паша. — «Ростов», «Питер»?

— А с какого я города? — спросил я.

— С Ростова едешь, — недоумённо сказала Полина.

— Вот и ответ на ваш вопрос.

— А я с Питера! То есть с Ленинграда, конечно, — радостно крикнула Полина, и добавила: — Я только играть в эту игру не умею.

Улыбочка от мужиков, ведь для разводилова «Ростов» подходит идеально, и он дороже, чем «Питер» на распасах, и прикуп там закрыт. А карты, напомню, их, значит, закрыт он будет только для меня. А то, что они будут играть на лапу — к гадалке не ходи.

— Ну, хорошо, — «нехотя» соглашаюсь я, мол, ради тебя играем в «Питер».

Мужики если и недовольны, то вида не подают. Достали листок и ручку. Чертим.

— Почём играть за вист? — спрашиваю я. — И какой выход с распасов? И ещё, давайте первую пулю короткую сыграем, а то вдруг вы играть со мной не захотите больше?

После недолгих споров решили, что игра по две копейки, выход с распасов я отстоял с семи пик, и третьи распасы шестерные. Легко можно залипнуть на пару тысячу вистов, и проиграть рублей сорок. Но мой план был не проиграть, а выиграть, и я для начала предложил сыграть всего до двадцати очков в пуле, это всего шестьдесят на троих, в теории может хватить шести сдач, на практике, конечно, больше.

Так и оказалось. Мне для начала дают немного выиграть. Парни однозначно не только «читают» рубашку, но и «заряжают» колоду. Конечно, когда сами раздают. До конца игры — двадцать в пуле на троих, я немного веду, вистов сто, по моим прикидкам, а считаю я хорошо. Пару раз попадали в распасы, но против меня пока не играли, наоборот, ругались между собой, и уже создали впечатление, что они два непримиримых соперника, и я им неинтересен. Тут мне немного поперло, и ко мне пришёл «девятерик», почти закрыв на половину остатков пули. Мужики вида не подали, но постарались остаток забрать сами. До конца игры «семерик», и дядя Саша спрашивает у дяди Паши:

— Может, по пятачку сыграем вторую?

— Да хоть по гривеннику, — зло говорит тот и спрашивает у меня: — Ты как, Толя, не боишься?

— По десять копеек хоть и дорого, а у нас и по бОльшим ставкам играли.

— Знал бы прикуп, играл бы по рублю! — шутит дядя Паша.

— А знал бы расклад, играл бы по рубль десять, — вторит ему дядя Саша.

Доигрываем. Считаем. Оба проиграли одинаково по сотне вистов. Солидно отдают деньги и чертят вторую пулю.

— Сейчас вернусь, в туалет надо, — говорю я и иду в тамбур.

Жду. Прошло минут десять, пока в тамбур не зашёл дядя Паша.

— Толик, мы думали, тебя там уже смыло! Пошли, давай, пуля расчерчена.

— Я — пас. Неохота играть, — ошарашиваю кидалу.

— Ты чего, дай нам отыграться, ты же согласился, как нам без тебя вдвоём? — возмущается он и берёт меня за плечо.

— Да мне всё равно, играйте в дурака, вам не всё равно во что играть? И когда это я обещал? — смотрю батиным взглядом на дядьку выше меня на полголовы.

— Ты сказал, что по десять копеек будешь! Как это когда?

— Я сказал у нас и по бОльшим ставкам играли, а не соглашался играть ещё партию, — напоминаю я.

Дядя Паша ушёл по-английски, а я задумался — а чего он сдался? Выгляжу я не ахти каким бойцом, да и пацан.

Блин! Поля! Сейчас её разведут на игру в дурака на деньги! Сам им предложил же играть. Возвращаюсь — и точно! Радостный психолог уже выиграла копеек двадцать и рассматривает карты. Меня дядьки встретили неприязненно, зато молча.

— А давайте в «крокодила» поиграем? — с улыбкой дебила предложил я.

— Садись с нами, я уже двадцать копеек выиграла, решили по десять копеек играть! А что за «крокодил»? — заинтересовалась девушка.

— Тебе как психологу она может и в работе пригодиться! Нужно загадать слово и пытаться показать его знаками, а второй угадывает, — рассказываю правила я.

— Сейчас доиграю, — закусывает губу Полина.

— Слушай, парень, так не делается, в преферанс нам компанию сорвал, теперь в дурака не поиграть, нам что, сидеть и скучать? — возмутился дядя Саша.

— А мы что, клоуны вас развлекать? — серьёзно смотрю я.

Сейчас всё решится, или полезут в конфликт или сдадут назад. Проиграли они мелочь, хоть и обидно им. А Полина всё-таки не самый плохой психолог, она заметил нашу напряжённость, и быстро убрала финку, которой я резал овощи, со стола.

— Толя, за нож не хватайся, хватит нам и тех двух грузин, которые ко мне приставали, — встревожено говорит девушка.

— Ты сама же одного ножом ткнула, а я просто ножичком поиграл, — отвечаю ей.

— Не порезался? — криво усмехнулся дядя Саша и достал свой ножик, отрезая кусок колбасы.

— Дай покажу.

Беру у него нож и показываю класс. Оба заткнулись сразу, и улыбки закончились у них.

— Толик, ты настоящий бандит, — возмущённо и восхищенно говорит девушка. — У вас в Ростове там все такие?

Мы стали играть в «крокодила» и Полине игра, что называется, зашла.

Конфликт увял, не начавшись. Мужики свалили в вагон-ресторан, явно, для новых знакомств и вернулись довольные, а значит, с деньгами, и при выходе на своей станции вполне так мирно с нами попрощались. Со мной, то есть, Поля их игнорила. Я рассказал ей про карточный развод, и она обиделась до глубины души на них, больше я думаю, потому, что сама не разгадала их намерения. Дальше нашими соседями была бабка с внучкой лет десяти, и больше происшествий не было.

В Ачинске стоянка небольшая — всего две минуты, но мы успеваем проститься с Полиной на перроне. Она заметно волнуется — новое место работы. А меня, прям, тянет как-то помочь девушке, проконтролировать, как она устроится, чтобы всё было в порядке. Но такой заботы от подростка Полина точно не примет.

Едем дальше. А дальше опять одни леса, привычная для Сибири картина. Больше остановок до самого Красноярска нет, ехать около трех часов ещё. Наконец, проводница, предупреждает, что скоро закроет туалеты. Спасибо, что предупредила, а не кивнула потом на табличку санитарной зоны на двери заведения. Я сдал бельё и снял рюкзак сверху. Одна спортивная сумка у меня забита вещами из «Берёзки», а вторая уже моими усилиями и усилиями соседей почти пуста. Так, сиротливо лежит в банке с водой кусок сала, да ещё варенье выжило после поездки. Настроение приподнятое. Вот уже поезд ползёт по городу, вижу широкую улицу, кинотеатр «Космос», потом завод по левой стороне не пойми какой — старинное мрачноватое здание, затем сам вокзал, уже не первой свежести, но большой и красивый. Вышел из вагона, закинул рюкзак за спину. На одном плече модная сумка, на другом наша старая. Таксисты меня игнорируют. Вот кто никогда не вымрет, хоть дустом их трави. Вокзальные таксисты пережили не один агрегатор такси. Наш вагон не доехал до центрального входа, однако первый перрон позволил мне обойти здание вокзала слева. Сразу натыкаюсь на старинный паровоз «Серго Орджоникидзе». Памятник, конечно. А вот стоял он в будущем в другом месте, не на площади и вдоль перрона. Как-то проезжал по транссибу и даже фотографировался с ним в прошлом теле. Куда ехать, совершенно не знаю, вернее на чем, но язык до Киева доведёт.

Эпилог

— Какая улица, мальчик? Ленинградская? Нет, не знаю где она, — отшивает меня уже третья тётка.

М-да, надо ехать хоть куда-то, тут, наверное, почти все приезжие и города не знают. Сяду на рогатого.

Захожу в троллейбус номер 1. Тот едет не сразу, ждём, когда народу наберётся побольше. Сиденье моё справа по движению, специально так сел, чтобы наблюдать город из окна. Рядом со мной усатый веселый мужик всё шутит и шутит.

— Приезжий? — пахнул на меня чесноком шутник. — А куда едешь?

— На Ленинградскую, — нехотя говорю не симпатичному мне собеседнику, ну а вдруг поможет?

— Знаю, адрес какой? А… так это в лесу, зря ты на единичку сел, тебе в Студгородок надо, — расстраивает он меня, потому что мы только что тронулись.

— А что делать? — спрашиваю я у него.

Короче, едешь до органного зала, или там до «Луча», и переходишь через проспект Карла Маркса, потом перейдешь проспект Мира, они параллельны друг другу, и дойдёшь до улицы Ленина, её тоже перейти надо. Там увидишь остановку, ждешь троллейбус пятнадцать или автобусы сорок два или двенадцать. Хотя двенадцатый ты не дождёшься, он раз в час ходит. И едешь до остановки «Госуниверситет», — шпарит краевед. — Там переходишь улицу и, огибая справа дачи, идешь вниз мимо гаражей, там будет котельная, потом стадион, вот там и спроси свою школу.

Сижу, осмысливаю информацию, вроде запомнил. Повезло мне — попался знающий человек, если он это не сочиняет на ходу. Мужик ещё и гидом попутно работает — рассказывает мне про памятник фаллической формы, про органный зал, который очень красив, про детский парк с игровой железной дорогой, где и машинисты и кондуктора школьники. Он думает меня этим заинтересовать? Выхожу по его совету на остановке «кинотеатр Луч», перехожу по подземному переходу и иду по летнему Красноярску. Жарит солнце, но не зло, как у нас на юге, а приятно. Замечаю тучки на горизонте. Сюда их ветер гонит или нет? Иду дальше по неизвестной улице, дойдя до проспекта Мира, вижу по левой стороне движения на углу кафе «Рига». Охота пить, и я решаю зайти. Приличное такое заведение, я сначала ткнулся влево, но там было что-то типа ресторана — сидела парочка мужиков за накрытым скатертью столом и ели оба что-то из глиняных горшочков. Это не для меня, я, хоть и в костюме, но неуютно себя чувствую. Есть лестница и вниз. Спустился наполовину — тоже не то, там гриль-бар и едят курочку. Поднимаюсь наверх и иду в проход напротив ресторанного зала. А вот и то, что искал — коктейль-бар. Смотрю меню — мама дорогая. Коктейль стоит в районе рубля с лишним! И это даже не алкогольный. Заказываю сок томатный и читаю меню дальше. Столиков тут нет, зато есть длинная барная стойка и за ней сидит парочка милиционеров и, поглощая салатик, беседует.

— В общем, когда припёрли его уликами он и раскололся, — говорил один мент другому. — Хотя и косит под дурку, но уверен, что к стенке его прислонят и лоб зеленкой помажут.

Я тут же забыл про жажду и сок. Уж не про Чикатило ли говорят? Получается, пока я ехал, его уже раскололи?

— Следствие только началось, сейчас будут работать с этой Чикатилой, газеты пока молчат, — добавил рассказчик.

Ставлю недопитый сок и, подхватив сумки, иду на улицу. Болтуны меня не заметили, и хорошо. На улице собирается дождь, вот он накрапывает всё сильнее.

«Чёрт! Промокну», — решаю про себя, а настроение ползёт вверх. Против воли улыбка расплылась на лице, и, перейдя не широкий, по сравнению с улицей Карла Маркса, проспект Мира, я понимаю — лёд тронулся. Мне удалось немного изменить этот мир!

Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» .

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Здравствуй, 1984-й