— Быстрее не могу, — сиплый голос водителя вырвал меня из тягостного раздумья. Казалось, он кожей чувствовал моё напряжение, эту давящую спешку, граничащую с отчаянием. — Сам знаешь, груз у нас особенный. Тряхнёт посильней на кочке, и поминай как звали…

Я всё понимал. Слишком хорошо понимал. Каждый ящик в кузове нашего «Урала» был начинён такой силой, что от одной мысли о возможной детонации становилось нехорошо. Поэтому лишь коротко, почти машинально, кивнул, не отрывая глаз от чёрного, жирного столба дыма, упёршегося в низкое свинцовое небо. Он клубился над станицей, и я не видел церковного купола, который всегда был главным ориентиром. То, что горит именно она, было лишь догадкой, но вывод напрашивался сам собой — привычный силуэт родного места был искажён, будто вырван важный зуб.

— Хорошо дымит, чёрт… — шофёр хмуро покосился в сторону дыма. — Что у вас там?

— Не знаю. Церковь, вроде бы, — пробормотал я, всматриваясь в дымную завесу.

— Не… — он качнул головой, щурясь. — Купол правее был. Сейчас уж не видать его из-за деревьев.

— Купол? — не понял я.

— Ага. Во-он там, — он на несколько секунд отпустил руль, чтобы ткнуть корявым пальцем в сторону, — надысь мелькал, когда мы с холма спускались.

С географией у меня по жизни была беда, но сейчас пришлось собраться. Я мысленно перевернул карту станицы в голове, представил её с той стороны, откуда мы подъезжали, и вынужден был согласиться.

По всему выходило, что горит где-то в районе западных блокпостов, может, даже на самом периметре. Но что может так полыхать? Сообразить я пока не мог. Там, на окраине, кроме поросших бурьяном рвов, окопов и дотов, ничего и не было. Единственное предположение — подожгли чью-то технику. Но уж больно мощно и густо дымило для такого случая. Дым был чёрным, маслянистым, таким, что бывает при горении резины и чего-то ещё, химического.

Потихоньку спустившись вниз, в лощину, где дорога стала чуть ровнее, шофёр всё же прижал педаль газа к полу. Двигатель взревел, и старый «Урал», скрипя всеми своими рессорами, прибавил ходу. Оставалось доехать до перелеска, там — вверх через насыпь, и прямиком до брода. Если дождей не было, то проедем легко. Эта мысль согревала.

— Стреляют вроде… — водила, прислушиваясь, с перегазовкой переключил передачу. Грохот мотора на секунду стих.

Я напряг слух, отфильтровывая привычный гул от посторонних звуков. И услышал. Где-то вдалеке, приглушённо, словно дробный стук дятла по пустому стволу, отчётливо доносились звуки выстрелов. Стреляли часто, но вразнобой, без определённого ритма. Понять, сидя в трясущейся, грохочущей кабине, откуда именно доносятся звуки, не получалось. Звук отражался от холмов, обманывал. Поэтому оставалось одно — ждать и быть наготове.

Водила ещё поднажал, и вскоре мы уже выскочили на прямую, ведущую к броду. Впереди, за редкими деревьями, серела лента реки.

— Слушай, подъезжать будем, сразу не выскакивай! Тормозни перед перелеском! — крикнул я, перекрывая грохот.

Логика была проста, как выстрел. Если в станице заварушка, а судя по стрельбе и дыму, так оно и есть, то прикрывающие брод ребята разбираться не станут. Увидят незнакомый грузовик — и просто расстреляют, пока он будет неуклюже переползать через мелководье. Поэтому, как бы мне ни хотелось поскорее, к периметру придётся идти пешком, с пустыми руками и надеждой, что меня узнают и не пристрелят в горячке.

Доехав до первой поросли чахлого ивняка, мы обогнули небольшой, размытый дождями овражек и замерли напротив реки, укрывшись за деревьями. Второй «Урал» встал рядом, а машины сопровождения — чуть в стороне, заняв круговую оборону.

Стрельба на время стихла, но дымить так и не переставало. Чёрная туча над станицей лишь густела.

— На, вот, полотенце хоть на палку привяжи… — шофёр порылся в кабине и протянул мне когда-то белый, а ныне грязно-серый, обтрепанный по краям лоскут. Не бог весть что, но на безрыбье и рак — рыба.

Продираясь через подлесок, я подобрал подходящую длинную и относительно прямую ветку, соорудив подобие «знамени». На берег я вышел уже подготовленным, с этой жалкой, но такой важной попыткой мирных намерений.

Речка в этом месте была неглубокая, но широкая, с пологими, заросшими камышом берегами. Прямо на нашем берегу стоял деревянный, обсыпавшийся дот, больше похожий на старый сарайчик. Слева и справа уходили вглубь берега траншеи, всё было сделано так, чтобы простреливать брод насквозь.

Мысленно перекрестившись — старый импульс, от которого никак не мог избавиться, — я задрал своё «знамя» повыше и, не разуваясь, как есть в ботинках, зашёл в ледяную воду.

Расстояние до дота было небольшим, метров пятьдесят. Если сейчас на меня смотрят, должны узнать. Но внутри всё равно всё сжалось в холодный комок страха, как бы я себя ни уговаривал. Спину под лопатками ныло от ожидания удара.

Пройдя до середины реки, я заметил торчащий из узкой бойницы тёмный ствол пулемёта и ещё активнее замахал своим флагом. Шёл не спеша, не прижимаясь к берегу, держался на открытом месте, чтобы у наблюдателей не было ни малейшего соблазна или причины стрелять.

— Василий⁈ — наконец, окликнули меня, когда до берега оставалось метров десять.

Не опуская флага, я проорал что-то невнятное в ответ и, ускорив шаг, почти выбежал на мелководье. Дверь дота, скрипя, отворилась. Внутри, в полумраке, были двое: ещё бойкий дедок Кузьмич с Шестой улицы и парнишка лет пятнадцати, Сашка, сын местного механика.

— А я гляжу, ты это, или не ты… Глаза-то, уже, эх, не те… — пожаловался дед, с трудом поднимаясь с ящика из-под патронов и протягивая мне узловатую, трясущуюся руку.

Ответив на крепкое, сухое рукопожатие, я попытался прояснить обстановку, но оказалось, что дед с внуком знают не больше моего.

— Второй день долбят. То с одной стороны, то с другой… А дымит недавно, нязнай чаго… — пожал плечами дедуля, и в его глазах читалась та же усталая растерянность, что была и у меня.

— Рация есть?

— Нету. У нас только кнопка, — ответил пацан вместо деда и, видя моё недоумение, объяснил: — Если что-то случается, нам кнопку велено нажать. Здесь рядом ещё один пост, вот у них рация.

В этот момент снаружи что-то зашуршало, дверь резко распахнулась, и в дот, запыхавшись, ввалился ещё один престарелый вояка, бывший школьный сторож, Иван Антонович.

— Ты чего это, Кузьмич, кнопкой балуеся? — недовольно, прямо с порога рявкнул он, но, увидев меня, вытаращил глаза. — О-о! Васёк пожаловал! Здорова, хлопец!

Этот дедок оказался куда более компетентным. Я быстро, без лишних слов, довёл до него суть — какой груз и где стоит, что нужно срочно передать в штаб.

— Понял. Щас сделаем! — по-молодецки, бойко ответил он и трусцой — с поправкой на возраст и одышку — тут же удалился.

Я тоже время тянуть не стал. Вернувшись обратно за реку, отдал команду на разгрузку. Мужики, видимо, думали, что я привезу с собой грузчиков, но возмущаться не стали. Лишь молча, с пониманием, принялись за работу, изредка перебрасываясь короткими, деловыми репликами: «Бери за торец», «Осторожней!».

Работали споро, молча, понимая каждое движение с полуслова. К моменту, когда на опушке показался допотопный трактор «Беларус» с самодельным прицепом — ничего лучше наши умельцы придумать не смогли, — весь груз был уже сложен на земле. Бойцы Клауса сидели в машинах, безмолвные и напряжённые, ожидая, когда развернутся грузовики для обратного пути.

Никаких прощаний, естественно, не было. Все были сосредоточенны и хмуры. Единственное, что я заметил, — короткий, едва заметный кивок от их командира, «вождя народов», прежде чем колонна, рыча моторами, медленно тронулась в обратный путь.

Загружали в прицеп тоже быстро. Стоило только шепнуть, что в ящиках, как все работали с какой-то лихорадочной, почти священной яростью, предельно активно и аккуратно.

Пока грузили, удалось перекинуться парой слов с подошедшими мужиками с поста. Но услышанное оптимизма не прибавляло.

— Второй день долбят, сволочи, — зло сплюнув, сказал один, поправляя автомат на плече.

— Бабы с детьми по подвалам да погребам… — тяжело вздохнул другой, глядя в сторону станицы.

— С утра только трое наглушняк… — добавил третий, избегая смотреть в глаза.

— Вчера семеро, да ещё раненых человек пятнадцать… — угрюмо произнёс четвертый, с силой зашвыривая ящик в кузов.

— Ну щас по-другому будет! — снова сплюнул первый, и в его голосе зазвучали стальные нотки.

Я тоже отчаянно надеялся, что теперь всё будет по-другому. Все те мысли, что крутились в голове пока ехал, — о доме, о своих, о простом человеческом желании просто выжить, — разом ушли на задний план, уступив место старому, как мир, солдатскому принципу: чтобы выжить, нужно убить.

Загрузив ящики в безразмерный прицеп трактора, остатки запихнули в подъехавший раздолбанный УАЗик.

— Ты куда сейчас? — спросил водитель уаза, седой, крепкого сложения мужик лет сорока пяти. Имени его я не помнил, но частенько сталкивался. Нормальный, надёжный дядька.

— Домой забегу, и в штаб, оружие может, какое посерьёзнее выдадут.

— Домой не торопись, — покачал головой водитель, — твои в подвале школьном сидят, со вчера ещё, сам видел. Да и с оружием погоди, у меня есть кое-что. Патронов не было, вот в салоне и катается… — С этими словами он обошел машину, распахнул боковую дверь и приглашающе кивнул: — Гляди, пойдёт?

Я заглянул внутрь и чуть не подавился от неожиданности. В углу, зажатый со всех сторон ящиками, стоял пулемёт. Не ручной, а настоящий, станковый «Максим». Полуприкрытый грязным брезентом, так что торчал лишь массивный ствол с кожухом и часть колёсного станка, он выглядел, при всей своей архаичности, по-настоящему внушительно и грозно.

— Наш? Или трофейный? — у нас в станице был один такой, но точно без колёс, он стоял наглухо вмонтированным в один из дотов. Мне даже пару раз стрелять из него доводилось.

— Трофейный, — подтвердил мои догадки водитель. — С тачки супостатов стащили, когда те отступили.

Протиснувшись внутрь, я перевесился через ящики и сдёрнул брезент полностью. Осмотр обнадёжил. Никаких видимых повреждений, лишь глубокая потёртость на кожухе и сколы на краске. Лет ему, наверное, немало, но в настоящий момент его возраст волновал меня меньше всего. Главное — он был рабочим, а калибр — ходовой, 7.62×54.

Тем временем стрельба на периметре снова усилилась, нарастая, как гроза. А где-то далеко, за пеленой дыма и туч, загудел, набирая высоту, самолёт.

— Вот гады, сейчас опять долбить начнут… — безразлично, с какой-то обречённой усталостью констатировал мой новый друг и повторил: — Так берёшь агрегат-то?

— Беру. Только куда его?

— Я сейчас на периметр, могу довезти, а там разберёшься, — не дожидаясь моего ответа, водила захлопнул дверь.

Выбора у меня не было. В любом случае, вариантов немного, точнее, всего один — окопы. Поэтому, заняв место в кабине УАЗа, через минуту я уже трясся по разбитой, ухабистой дороге, ведущей на передовую.

— А что говорят, много этих? — спросил я, не столько из любопытства, сколько чтобы разбавить гнетущее молчание.

— Да хер его знает, — отозвался водитель, не сводя глаз с дороги. — Крутятся вокруг постоянно, как шакалы. Но так чтобы больше трёх машин сразу — не видал…

Добравшись до периметра, мы сразу приступили к разгрузке, освобождая доступ к моему новому оружию.

— Тебе лучше вон там засесть, — один из встречающих, коренастый мужик в порванной в нескольких местах форме, показал на полуобгорелый двухэтажный коттедж, стоявший на самом стыке двух улиц. — У нас тут плотно всё, а вот на стыке никого. Закроешь прореху. Тем более, если и попрут, то без техники — она там не пройдёт. Как раз для твоей машинки. Только вторым номером пока некого тебе дать, подыщу кого-нибудь — отправлю. Сам пользоваться-то умеешь?

Уверив, что разберусь, я попросил помочь с доставкой пулемёта на позицию, и вскоре уже обживался на новом месте.

Угловая комната на втором этаже когда-то была очень уютной гостиной. Но это было в другой жизни. Сейчас от того уюта не осталось и следа. Частично выгоревшая, стены покрыты сажей и грязью, штукатурка осыпалась, обнажая кирпич. Пол усыпан битым стеклом, осколками кирпичей и хрустящим под ногами пеплом. Для жилья она не годилась, а вот как позиция для пулемёта — в самый раз. Тёмная, с выбитыми окнами, массивными стенами и бетонными перекрытиями, она была идеальным укрытием.

Теперь нужно как-то пристроить «Максима» к окну, да так, чтобы он стоял уверенно и по возможности не бросался в глаза. Когда стрелять начну, маскировка, понятное дело, рухнет, но до этого момента хотелось бы оставаться незамеченным.

По пути сюда я заметил в соседней комнате небольшой деревянный столик-тумбу. Недолго думая, притащил его к окну. Пока поставил подальше от проёма — меньше сектор обстрела, но и заметность ниже. Всё просто: ближе к окну — больше угол обстрела, дальше — меньше. Решил пока так.

Взгромоздил на тумбу пулемёт — чёрт, а он тяжёлый! — и наскоро проверил механизм. Щёлкнул затвором, покрутил регуляторы — вроде, всё работало, не заедало. Затем взялся за боекомплект.

Один ящик с двумя цинками — в каждом по шестьсот патронов. В теории — стрелять не перестрелять. Но вот беда — лент всего три: две на пятьдесят патронов и одна, металлическая, — на двести. И даже на их зарядку уйдёт уйма времени.

Каждый патрон нужно вставить в звено ленты и, уперев во что-то твёрдое, вдавить до характерного щелчка. И так — двести раз. Если на каждую операцию тратить по пять секунд, получится почти полчаса. Приноровившись, ленту на полсотни можно зарядить минут за пять, но всё равно при интенсивной стрельбе не успеешь. Стреляешь короткими очередями, скажем, по пять патронов. Десять нажатий на спуск — и лента пуста. По-хорошему, это работа для второго номера: сиди себе, ковыряйся. Но его нет. А у него, ко всему прочему, есть другая важная задача — держать эту самую ленту, когда стреляешь. Иначе её подбросит, перекосит, и пулемёт заклинит. Вроде бы, должны быть специальные приспособления, чтобы такого не случалось, но у нашего трофея их не было. Всё — вручную.

Не знаю насчёт плюсов, но минусов я для себя насчитал уже целую кучу. Поневоле вспомнишь немецкую MG-42. Лёгкий, точный, скорострельный, с быстросменным стволом. Мечта, а не пулемёт. С этим же увальнем попробуй быстро сменить позицию — пупок развяжется, особенно под огнём. А с «эмгэ» дал пару очередей — и к другому окну. Жаль только, патронов к ней у нас не было.

Поставив ящик к стене, я выломал пару досок и вытащил цинк. Нож был всегда при мне. Аккуратно вскрыл жесть, полюбовался на ровные ряды сереньких, маслянистых на ощупь патронов в бумажных пачках и вернулся к пулемёту.

«1943» — дата на клейме почти стёрлась, но тройка и четвёрка угадывались. Значит, повоевал пулемётик, успел и фашистов порадовать, и нашим послужить. История в железе.

Ему бы водички в кожух залить — там что-то есть, но когда стреляешь интенсивно, она выкипает мгновенно. Поэтому хорошо бы иметь канистру про запас. Но это потом. Сейчас главное — снарядить ленты. Шестое чувство, наметанное за месяцы боёв, подсказывало, что дело движется к развязке.

Ленты все были разные. Длинная, на двести патронов, — металлическая, а две короткие, на пятьдесят, — брезентовые, одна потолще и попрочнее, другая — потоньше, уже порядком истрёпанная.

Начал с железной. Патроны входили туго, с усилием, но без чрезмерных проблем. А когда руку набил, процесс пошёл быстрее. Чем рутиннее работа, тем меньше остаётся времени на лишние мысли. Не знаю как кто, а я ещё с детства научился абстрагироваться от всего, выполняя что-нибудь механическое. Чистить картошку, перебирать крупу. Настраиваешься на выполнение задачи, и, оставив активной только ту часть мозга, что за неё отвечает, остальное просто отключаешь. Как свет в комнате. Щёлк — и всё.

Вот и сейчас. Столько всего за сегодня произошло, что задумайся я обо всём этом всерьёз, голова пошла бы кругом. А мне ещё стрелять. Вот я и не думал. Была задача — оборудовать пулемётную точку. Причём нужно было не только здесь обустроиться, но и присмотреть запасные позиции — как в самом доме, так и вокруг него.

Пока щёлкал патронами, не заметил, как зарядил все три ленты. Оставалось заправить одну в пулемёт, а остальные аккуратно уложить рядом, под рукой. Успеют найти второго номера — отлично. Не успеют — буду сам выкручиваться. Силы у меня хватало, чтобы стрелять и одной рукой, но это жутко неудобно. Спуск у «Максима» сделан в виде клавиши под предохранителем. Большим пальцем поднимаешь его, а указательным — нажимаешь на спуск, одновременно удерживая пулемёт за рукоятки. И всё это — одной рукой, если второй нужно держать ленту… В общем, я очень надеялся, что про меня не забудут.

Закончив с лентами, я прошёлся по дому, наметив две запасные позиции. Одну — в соседней комнате, окно которой выходило на другую сторону, но зато в стене зияла аккуратная пробоина, почти у самого пола. Можно было просто поставить пулемёт на пол и стрелять. Вторую — на чердаке, точнее, на том, что от него осталось. Часть крыши сгорела, но один угол уцелел. Проблема была одна — тащить туда сорокакилограммового увальня. Возможно, но очень неудобно.

Определившись с позициями, я вышел на улицу, чтобы осмотреть местность. Каких-то капитальных укрытий не было, но пару бугров и воронок, за которыми можно укрыться в случае чего, я приметил. Пока ходил, не заметил прихода второго номера. С палочкой, худой, как тень, бледный, с отекшим, землистым лицом, но с твёрдым, решительным взглядом — передо мной стоял Олег.

— Олег⁈ Вот это встреча! — не скрывая удивления и доли нелепой радости, вырвалось у меня. Сердце на мгновение ёкнуло от призрачной надежды, что не всё так плохо, раз тут такие люди появляются. — Ты же, по идее, в больнице должен валяться?

Внешний вид друга тут же возвращал на землю. Он был страшен. Лицо землистого, болезненного оттенка, под глазами — густые, синюшные тени. Дышал тяжело, с присвистом, будто каждое движение давалось ему невероятной ценой.

— Да вот… Отпросился, — сипло ответил Олег, делая неуверенный шаг вперёд. Его тело дёрнулось от внезапной судороги, он неловко оступился и, болезненно сморщившись, замер, стараясь перевести дух.

«Сбежал. Наверняка сбежал», — промелькнуло у меня в голове. В таком состоянии его могли выписать только в лучший из миров. Выглядел он так, будто его не лечили, а просто выпустили умирать, чтобы не занимал койку.

— Меня к тебе вторым номером подрядили, если не выгонишь… — Олег, с трудом выбирая устойчивое положение, переложил самодельную трость из ивового сука в другую руку. Пальцы его дрожали.

— А были другие варианты? — горько усмехнулся я, крепко придерживая его за локоть, чувствуя под рукой костлявость и неестественную лёгкость тела.

— Нет, наверное. Людей вообще мало. Ладно хоть стрелять теперь есть чем… — он кивнул в сторону «Максима», и в его глазах мелькнула искра чего-то, кроме боли — решимости, а может, просто отчаяния.

— Мда… Неприятненько, — пробормотал я, глядя на его трясущиеся руки.

Кадровый голод, как сказали бы где-нибудь на уютном заводе в мирное время. У нас, по сути, сейчас то же самое. Протяжённость периметра — почти семь километров. Чтобы по-настоящему насытить его живой силой, народа надо, как минимум, вдвое больше. Одних капитальных, бетонных дотов — двадцать штук. Рассади в каждый по пять человек — вот уже сотня бойцов. Плюс окопы полного профиля — нужно расставить людей хотя бы через каждые тридцать метров, это ещё двести человек. Итого три сотни, и это только первая линия обороны, «передний край». Хорошо ещё, что с оружием более-менее, а теперь вот с патронами повезло. Но без людей всё это — просто куски железа и ямы в земле.

Пока мы стояли, где-то в вышине, за пеленой дыма, снова настойчиво загудел самолёт. Звук нарастал, превращаясь в противный, назойливый гул.

— Сейчас долбить начнут, надо в дом идти, — объяснил Олег, инстинктивно пригнувшись и пытаясь определить направление.

— Корректировщик?

— Типа того. Близко не подлетает, оптика, видать, хорошая. Вчера по окопам долбили, сегодня с утра, вон, склад с горючкой накрыли… — он мотнул головой в сторону чёрного дыма.

— Это он так дымит? Но почему там? Там же пустошь.

— Перепрятали… чтоб её… — зло выругался Олег. — Сначала они пытались разбить старый ангар, но сразу не попали. Ночью мы всё горючее перевезли в балку, под маскировочные сети. Не помогло. Всё равно вычислили как-то…

Новость оптимизма не добавляла. Почти вся наша техника — дизельная: и трактора, и основной парк машин. Остаться без солярки сейчас — всё равно что подписать себе приговор. Но в контексте происходящего адреналин заглушал страх. Я воспринял это известие с странным спокойствием: вот отобьёмся, если отобьёмся, тогда и буду печалиться. Пока — просто констатация очередного факта.

Подниматься на второй этаж Олегу пришлось с невероятным трудом. Он хватал ртом воздух, цеплялся за облупленные косяки, и было мучительно больно смотреть, как даже это простое передвижение даётся ему ценой нечеловеческих усилий. Забравшись наверх, он долго стоял, прислонившись к стене, и просто дышал, с силой опираясь на трость.

— Здесь нехорошо, даже как запасная не годится, — наконец выдохнул он свой вердикт, скользя взглядом по комнате с пулемётом.

— Почему? — мне-то позиция казалась почти идеальной: отличный обзор, много места, бетонные перекрытия над головой.

— Первое, что бросается в глаза — это большое, парадное окно. И в первую очередь бить будут именно сюда, на всякий случай, — объяснил он и вдруг замер, подняв указательный палец. — Слышишь?

Я напряг слух. К навязчивому гуду самолёта прибавилось ещё одно, низкое гудение, на этот раз с земли.

— Машины? — предположил я. — Может, наши?

— Нет, оттуда звук, с той стороны, — Олег безошибочно ткнул пальцем в сторону холма. — На вот, посмотри.

Он достал из-за пазухи побитыйй, в царапинах оптический прицел от «мосинки» и протянул его мне. Гудение нарастало, и прямо на глазах из-за гребня бугра, как тараканы из-под плинтуса, выползли тёмные, юркие пятна машин.

Поймав в «окуляр» одну из них, я прищурился. Обычный «пикап», грязный, местами проржавевший. В кузове — свареная из стального листа станина, а в ней — пулемёт. Стрелка почти не видно.

— Далеко крутятся, метров триста не доезжают, и обратно. Наши не выдерживают, палить начинают, суетятся. С самолёта засекают движ, и тут же прилетает. Миномёты у них за тем холмом где-то стоят.

— Это сколько же мин надо тратить? Да и толку? Для прорыва одни пикапы не пойдут. Или у них посерьёзнее есть что-то?

— Скорее всего, — сухо кивнул Олег, с трудом опускаясь на подоконник. — Ну не танки же у них, в конце концов? Как они периметр пробить думают?

— Не знаю. Но что-то тяжёлое точно есть. Тут ведь главное — проход для пехоты обеспечить. А там уж они зацепятся, и пиши пропало. Скорее всего, тяжёлой техники немного, но какой-то ударный кулак должен быть. Сейчас повыбивают всё, до чего дотянутся, потом штурмовать начнут. Я бы сразу с трёх сторон попробовал. Теми же пикапами, если с миномётной поддержкой, вполне можно десант в окопы забросить. Человек тридцать — более чем достаточно, чтобы до темноты продержаться, а ночью ещё подбросят.

— То есть им нужно просто занять наши окопы?

— Ну да. Желательно там, где проходы есть. Вот как здесь, например.

Я мысленно представил схему. Проход в периметре был сделан хитро: чтобы проехать внутрь, технике приходилось сначала двигаться вдоль вала, а потом и рва, подставляя борт и тыл под пулемёты из бетонных дотов. В самом конце пути атакующих могли ещё и закидать «коктейлями Молотова». Плюс сам проход был узким — любая подбитая машина наглухо закупоривала его.

Тем временем «пикапчики» немного приблизились и стали лупить короткими, беспокоящими очередями куда-то в сторону наших позиций. Наши молчали, затаившись. Видимо, урок усвоили.

Выпустив по тридцать-сорок патронов, пулемётчики умолкли, и, лихо развернувшись, гости понеслись обратно.

— Что-то они сегодня быстро закруглились… — забрав у меня прицел, пробормотал Олег.

— Обычно не так? — только успел я спросить, как в воздухе послышался короткий, воющий свист, и тут же, совсем рядом, земля содрогнулась от оглушительного взрыва.

Стекла в уцелевших окнах вылетели со звоном. Поднялась удушающая пыль, запахло гарью и тротилом. Я едва успел схватить Олега за плечо и оттащить его вглубь комнаты, за капитальную стену, как рвануло ещё дважды, один раз почти в упор.

Взрывы были чудовищной силы. Казалось, что сам воздух превратился в упругую, бьющую по ушам и внутренностям волну. Стены содрогались, с потолка сыпалась штукатурка. На секунду мне показалось, что дом не выдержит и сложится, как карточный домик. Даже жалко стало, что пострелять из «Максима» так и не довелось.

— Про это я и говорил! — отмахиваясь от едкой пыли, прокричал Олег, его голос звучал приглушённо, как из-под воды. — Слишком очевидная позиция!

Не дожидаясь, пока по нам жахнут ещё раз, мы, почти не помня себя, кубарем скатились с лестницы на первый этаж. Бросили всё: и пулемёт, и патроны. Инстинкт самосохранения начисто отключил все остальные соображения.

— Чем это они так лупят⁈ — закричал я, отряхиваясь.

— Мины сто двадцатые! Обычное дело! Надо уходить отсюда! Не дадут работать! — Олег продолжал кричать, его лицо было белым от известковой пыли.

Уходить из каменного дома не хотелось категорически. Здесь, если не подходить к окнам, всё же было относительно безопасно. Чего не скажешь про открытое поле вокруг. Правда, обстрел продолжался, но теперь рвало правее, в районе самих окопов.

— Только за пулемётом надо подняться! Я не смогу! — крикнул Олег, и в его голосе сквозил стыд и отчаяние.

— А куда идти-то? Здесь даже спрятаться некуда!

Он был прав. Вокруг дома, кроме редких бугров да остатков покорёженного забора, не было никаких укрытий. Одна мина в радиусе двадцати метров — и считай, что приехали.

— Недалеко плита лежит, от фундамента, под неё можно залезть! — Громко, и как-то неестественно прокричал Олег, затем похлопал себя по ушам. — Не слышу ничего!

Я не был настроен уходить, но решил подняться за пулемётом. Раз уж нам его доверили, бросать — преступление.

Сначала я собрал приготовленные ленты, вскрытый цинк и засунул всё обратно в ящик. Пока копался, почти не обращал внимания на то, что творится снаружи. Но когда уже хотел снимать с тумбы «Максим», невольно опешил. Со стороны холма, прямо на окопы, на полной скорости, поднимая столбы пыли, неслись те самые машины. Только если в прошлый раз они лишь демонстрировали себя, то сейчас сворачивать они явно не собирались, с пугающей быстротой приближаясь к окопам, на которых вовсю рвались мины.

Никто по ним не стрелял — люди попрятались от обстрела. Если ничего не предпринять, пара минут — и вся эта орда окажется непосредственно на периметре.

— Олег! Поднимайся! — что есть силы закричал я, заправляя длинную металлическую ленту в пулемёт.

Позиция у меня хоть и очевидная, зато удобная. Из боковой комнаты угол не тот, снизу такого обзора нет, а тут — всё как на ладони. Ещё полминуты — и машины окажутся в эффективной досягаемости для моего раритета.

Пока прицеливался, не прекращал звать Олега, но всё было бестолку. Слух к нему ещё не вернулся. Оставалось надеяться, что пулемёт не заклинит в самый неподходящий момент.

Особенность «Максима» — его ненадёжность при неправильной подаче ленты. Если её не держать в натяге, её забрасывает наверх, и механизм заклинивает. Вся обязанность второго номера, по сути, и заключается в том, чтобы не допустить этого, держа тяжёлую ленту в постоянно натянутом состоянии.

Взвёл затвор, продернул ленту. Теперь главное — попасть. Пулемёт точный, но на предельной дистанции — а это около километра, разброс будет серьёзный.

Стрельбы из окопов по-прежнему не было слышно. Мины рвались каждые пять-семь секунд, поэтому там сейчас не то что отстреливаться — головы не поднять.

Прицелившись, взял чуть повыше, на вынос, и уже приготовился нажать на гашетку, как в дверях появился Олег, прокричав что-то матерное.

— Ленту держи! — обернулся я. — И прицел достань, корректировать будешь!

С корректировкой я, пожалуй, загнул — по движущейся мишени толку от неё мало, но от осознания того, что пулемёт теперь точно не заклинит, на душе сразу похорошело.

Семь машин, все битком набиты людьми в камуфляже. Если такой десант ворвётся в окопы — а на этом участке наших всего человек десять, — ничего хорошего не жди.

Первая очередь ушла в молоко. Взял выше, но недолёт. Поводив стволом, снова прицелился и дал сначала короткую, а потом две подлиннее. Результатов на таком расстоянии не видно, но одна из машин вдруг резко сбросила скорость и потащила влево, оставляя за собой чёрный шлейф.

Мельком удивившись такой удаче, я вновь прицелился, но в этот раз безуспешно — обе очереди легки мимо.

— Ниже бери! — закричал Олег. — Целься по первой!

Я поймал в прицел головную машину, уже почти долетевшую до насыпи, и вжал гашетку. Длинная очередь, двадцать патронов.

— Есть! — радостно закричал Олег, когда машина вдруг клюнула «носом», пошла юзом, подпрыгнула на кочке и перевернулась, вышвырнув из кузова тёмные фигурки.

Не дожидаясь развязки, я выбрал новую цель, но только начал прицеливаться, как пулемёт захлебнулся — лента закончилась.

Менять её — дело недолгое, но когда счёт идёт на секунды, каждая из них на вес золота. А машины уже подобрались настолько близко, что я стал различать лица людей в кузовах.

Новая лента на месте. Но не успел я пальцем нащупать спуск, как в лицо мне полетели осколки кирпича и штукатурки. По нам стреляли с машин, на ходу, поэтому неточно. Пока я промаргивался, отряхиваясь, снова подключились миномёты. Свист, и оглушительный удар где-то совсем рядом, прямо перед домом. Затем ещё один, и ещё. Олег что-то кричал, но в оглушающем грохоте я ничего не понимал. Единственное, на что хватило мозгов, — сдернуть тяжёлый пулемёт с тумбы и, едва не обняв его, кубарем вывалиться в коридор.

За первым взрывом последовал второй, за ним третий. Когда мы скатились по лестнице на первый этаж, с ужасающим, всепоглощающим грохотом обрушилась часть перекрытия. Потолок в прихожей вздыбился, и на нас обрушился град обломков, пыли и щебня.

Как я умудрился не бросить пулемёт — не понятно. Мы лежали в густой, непроглядной пыли, сквозь которую пробивался странный визжащий звук. Потом — новый взрыв, на этот раз где-то на улице. В ушах стоял оглушительный звон, глаза слезились и ничего не видели. Олег опять что-то кричал, мы куда-то падали, спотыкаясь о груды мусора, и внезапно наступила тишина. Не абсолютная, конечно — где-то гудело, стреляло, — но после того ада она показалась оглушающей. Я даже обмяк от неожиданности.

— Патроны⁈ — я скорее понял Олега по губам, чем услышал. — Где патроны?

— Там! — показал я на заваленную обломками лестницу.

Олег развернулся и, неуклюже переступая через груды кирпича и штукатурки, двинулся наверх. Перекрытие обвалилось, но не до конца, и если бы не это, мы бы уже были похоронены заживо.

Я за ним не пошёл, а, поставив пулемёт на колёса, потащил его к выходу, на ходу соображая, куда податься.

В спокойной обстановке можно не спеша выбрать позицию. Но сейчас, под миномётным огнём, бродить по открытой местности казалось чистым самоубийством. Те два бугра, что я приметил ранее, уже не выглядели надёжной защитой. А плиту, про которую говорил Олег, я так и не увидел. Тащить тяжёлый пулемёт без патронов не имело смысла, но и бросать его я не мог.

Отступать или бежать тоже не получалось. Дом стоял на отшибе, и всё пространство вокруг насквозь простреливалось.

В общем, куда ни кинь — всюду клин.

Бежать некуда, прятаться негде. Поэтому, оттащив пулемёт метров на десять от дома, я пролез в густой, колючий кустарник дикой малины и, втащив за собой «Максима», принялся приводить себя в порядок.

Разбитые колени, содранные в кровь локти, посечённое осколками лицо, рваная одежда, ноющий бок и здоровенная шишка на лбу — считай, легко отделался.

Уши по-прежнему были заложены, словно ватой, в висках стучало, глаза слезились. Но для такой контузии это было нормой — со мной такое бывало, должно пройти.

Пока отсиживался, миномётный обстрел возобновился, но теперь рвало не так часто и чуть в стороне. Скорее всего, наш участок не был единичным случаем. Как и предполагалось, враг попробует отбить окопы в нескольких местах, там, где оборона послабее.

У нас же, судя по тому, что вдали усилилась беспорядочная стрельба, оставшиеся машины доехали до насыпи, и их пехота пыталась зацепиться за наши окопы.

Я прислушивался к звукам боя, пытаясь угадать, кто кого, как вдруг в проломе двери нашего разбомбленного дома появился Олег. Увидев меня, он с трудом, но быстро засеменил в мою сторону и жестами стал показывать, что надо возвращаться обратно.

— Они там как на картинке! — его голос прорвался сквозь звон в ушах. — Сидят, ждут! Грех упускать такой шанс! — кричал он, пока я, снова надрывая пупок, вытаскивал пулемёт из кустов.

Вот всем хорош «Максимка», но уж больно он тяжёлый. Я не особый знаток истории оружия, но слышал, что этот аппарат был одним из первых пулемётов. Не знаю, когда его изобрели, но этот самый мистер Максим, несомненно, был гением. Сто лет верой и правдой. Наверное, ни один другой образец оружия не может похвастать таким долголетием. Но как чёрт тяжел…

Причём ладно я — для меня такой вес был терпим, — но будь на моём месте кто-то другой? Хоть тот же Олег в его нынешнем состоянии?

— Ставь на тумбу! Ещё раз отстреляемся, и валим отсюда!

Если не считать того, что рухнувшая плита перекрытия висела на честном слове, а от передней стены остались одни рёбра, вид из окна второго этажа и впрямь был идеальным для стрельбы.

Все пять оставшихся машин приткнулись к самой насыпи, а повыпрыгивавшие из них солдаты залёгли в складках местности, явно ожидая команды на решающий бросок.

Дистанция — самая что ни на есть рабочая. Сто пятьдесят — двести метров. При виде такой картины у меня даже дух захватило от азарта. Пока лежат — стрелять не будем, зря патроны жечь. А вот как поднимутся, чтобы в окопы перебежать, — вот тогда и начнём.

Быстро установив пулемёт на уцелевшую тумбу, я проверил затвор, подправил прицел и, убедившись, что всё в порядке, повернулся к Олегу.

— Короткую набивай, — уже не так громко, но всё ещё глухо, бросил он, заталкивая очередной патрон в брезентовую ленту.

Я, не отрывая взгляда от копошащихся у насыпи врагов, на ощупь принялся пихать патроны в гнёзда. Судя по оживлению в их рядах, штурм начнётся вот-вот. И чем больше мы успеем зарядить, тем выше будут шансы у наших парней в окопах.

Вот просто интересно, когда проектировали эти доты, почему не поставили ещё один, как раз на этом месте, напротив промоины? Ведь тут даже измерять ничего не надо — явно же видно, что ни с левого дота, ни с правого эту низинку не простреляешь. Рассчитывали на позицию в этом доме? Скорее всего. Вот только противники тоже не дураки, судя по состоянию здания, они работали по нему с самого начала. А сейчас лишь завершили начатое. Теперь, если пехота зайдёт в окопы, доты можно будет забросать гранатами с тыла. И всё, считай, проход наполовину готов. Наполовину — потому что есть ещё вторая линия обороны, но с поддержкой миномётов и её взломать не составит труда.

Людей бы нам. Ещё хотя бы человек триста. А то выходит, что рвов да насыпей нарыли, блиндажей и дотов настроили, а держать их некому. Грустная, горькая ирония.

Пока я рассуждал сам с собой, я на секунду отвлёкся, и мне вдруг показалось, что в спину мне смотрит кто-то. Чувство было тяжёлое, липкое, животное. Причём настолько реальное, что я невольно обернулся.

И тут же, буквально в ту же секунду, что-то маленькое и тёмное шлёпнулось прямо мне под ноги, ударившись о носок ботинка.

Реакция у меня всегда была хорошей. Бывало, и подумать ничего не успеваешь, а тело уже среагировало. Вот как сейчас. Сначала я инстинктивно дёрнул ногой, отшвырнув предмет, и только потом мозг осознал, что это была граната.

Громкий, оглушительный взрыв в замкнутом пространстве, глухой крик. Я бросил ленту и в два прыжка оказался внизу, в комнате.

Прямо передо мной, в пыли, лежали двое. Один — ничком, не двигаясь. Второй — катался по полу, схватившись руками за лицо, из которого хлестала кровь.

Оружия у меня при себе не было. Поэтому, не думая, как в футболе, я добавил тому, что шевелился, с ноги. Сильно, каблуком в висок.

Он дёрнулся и обмяк.

Перевернул первого. Морда вся в крови, но вроде незнакомый. Второй, с разбитым лицом, тоже был чужим. Хотя одеты оба были в обычную, гражданскую одежду, явно им не по размеру и вся в дырах — то ли украли, то ли сняли с убитых.

Из оружия — один на двоих автомат Калашникова, пара ножей в самодельных ножнах, три гранаты и небольшой воронёный пистолет. А возле того, что с разбитой мордой, валялась синяя тряпка, намотанная на палку. Типа флага. И явно не просто так.

— Васе-еек! — тем временем сверху, сквозь приглушённый звон в ушах, прорвался напряжённый голос Олега.

Я рванул обратно, ноги сами несли меня по заваленной шлаком лестнице. Сердце бешено колотилось, выстукивая сумасшедший ритм.

Подопечные наши, те, что перебрались через насыпь, всё ещё не шли на штурм, но в их движениях читалась собранная, как пружина, готовность. Они залёгли в складках местности, в неглубоких воронках, их тёмные фигуры изредка шевелились, поправляя оружие.

— Ждут чего-то, — скрипучим шёпотом констатировал Олег, не отрывая от прицела воспалённых глаз.

И в этот момент меня осенило. Так же, в два прыжка, преодолев расстояние до убитых диверсантов, я поднял синюю тряпку на палке. В том, что оба мертвы, сомнений не было. Один был бездыханен с самого начала — небольшой, острый осколок гранаты вошёл ему прямо в висок. Второй не пережил моего удара каблуком.

Сразу не дошло, зачем эта тряпка. Хорошо, хоть сейчас сообразил. Те, что готовятся к штурму, ждут сигнала, сообщающего, что единственное место, откуда можно было помешать их броску, зачищено. Этой цветной тряпкой диверсанты должны были подтвердить успех.

Возвращаюсь обратно, и, в двух словах объяснив напарнику ситуацию, отдаю ему трофей.

— Как только махну, будь готов! — скомандовал Олег, и на его исхудавшем, испачканном сажей лице расползлась мрачная, волчья ухмылка.

Мысленно я прикидывал шансы. Выкатить пулемёт на открытое пространство, прицелиться и отстрелять все три ленты мы, наверное, успеем. А вот перезарядить и продолжить — уже нет. Всё будет зависеть от того, насколько быстро вражеские наблюдатели или корректировщик сообразят, что их надули, и накроют нас миномётным огнём. Это была гонка на скорость, где ставкой была наша жизнь.

Пока я готовился, Олег, довольно цокая языком, проверял трофейный автомат. Американская М-16 впервые попадала мне в руки, но я знал, что оружие это капризное, но в чём-то превосходящее привычный «Калаш». Прицельная дальность, меньший разброс, отдача, не задирающая так сильно ствол при стрельбе очередями. Это плюсы. К минусам можно было отнести чувствительность к загрязнению, меньшую пробивную мощь пули и эти дурацкие, непривычные габариты.

— Я буду от машин отсекать, — чётко, по-командирски, сказал Олег, — твоя задача — вырезать тех, что через насыпь перейдут. Как патроны закончатся, сразу валим. Понятно?

Я лишь кивнул, с силой сжимая рукоятки «Максима». Ладони были влажными от пота.

Олег повесил винтовку на плечо, и, высунув из дыры в стене руку, несколько раз энергично помахал синей тряпкой.

Внизу, у насыпи, сразу зашевелилось. Мне даже показалось, что я слышу их приглушённые крики, хотя при моей постконтузионной глуховатости это было скорее самовнушение. На таком расстоянии и с нормальным слухом вряд ли что-то можно было разобрать.

Сначала осторожно, озираясь, потом смелее, вражеские солдаты стали перебираться на нашу сторону насыпи. Никто не вставал во весь рост — перемещались низким, быстрым порывом, а затем — ползком. Выглядело это муторно и медленно. Мне самому частенько приходилось так передвигаться, и я знал — ничего хорошего в этом нет. Главное — задницу не поднимать и не отклячивать, чтобы не привлекть внимание снайпера.

Вот перелезли первые пятеро, за ними ещё трое, потом сразу десяток. И когда последняя пятёрка, оттолкнувшись от бруствера, оказалась по эту сторону вала, я с силой вытолкал «Максима» на позицию, прямо к краю зияющей дыры, где раньше было окно.

Стараясь дышать ровно и делать всё плавно, довернул станок на несколько градусов и, легко покачав массивным стволом из стороны в сторону, мысленно убедился, что охватываю весь «фронт работ» — от левого края их построения до правого.

— Бей короткими очередями, по три-пять патронов, — посоветовал Олег, уже натягивая тяжёлую ленту, чтобы та не перекосилась. — А когда побегут, коси длинными. Экономь патроны.

Начать я решил с хвоста их цепочки, с тех, кто только что перебрался. Сделав глубокий, успокаивающий вдох и задержав дыхание, я плавно вдавил клавишу спуска.

Первой очередью, как это часто бывает, промазал. Пули легли чуть позади цели, подняв фонтанчики пыли. Поправил прицел, чуть опустив ствол, и нажал снова. На этот раз — точнее. Один из ползущих солдат дёрнулся, неестественно выгнулся, засучил ногами и беспомощно пополз в сторону, оставляя за собой тёмную, влажную полосу на земле. Третий, в камуфляже цвета хаки, просто резко вытянулся и обмяк, будто сломанная кукла. А дальше я уже не присматривался, не давая себе на это права, сразу переводя огонь на новые, шевелящиеся цели. Работал, как на конвейере: прицелился — короткая очередь — перенос огня.

Характерный щелчок — и лента закончилась. Олег тут же вставил новую, короткую, на пятьдесят патронов. Её я отстрелял ещё быстрее, входя в ритм, почти не целясь, ведя стволом по живым мишеням. Но третью ленту зарядить уже не успели. Реакция миномётчиков последовала гораздо быстрее, чем мы надеялись. И если бы первая мина, с воющим свистом врезавшаяся в торец нашего дома, попала прямо в нашу комнату, мы бы там и остались навсегда.

— Валим! — крикнул Олег, и мы, скрючившись в три погибели, бросились прочь.

Бежали, не разбирая дороги, спотыкаясь о кирпичи и проваливаясь ногами в груды мусора. Я, наверное, мог бы бежать быстрее, но тогда пришлось бы бросить Олега. Он же, под действием адреналина, казалось, забыл и о своей хромоте, и о боли. Его лицо было искажено не страданием, а холодной яростью.

С ходу перемахнув через покорёженный, ржавый заборчик, мы едва не врезались в поросшую бурьяном и репейником бетонную плиту — вероятно, уцелевший фрагмент фундамента соседней постройки. Только закатившись в узкое, тесное пространство под ней, мы смогли, наконец, перевести дух. Воздух вырывался из лёгких хриплыми, свистящими рыданиями.

А миномётчики на другом конце, казалось, совсем озверели. Они били и по самому дому, и по территории вокруг него, методично, с каким-то бессильным гневом. Задержись мы там хоть на десять-пятнадцать секунд, нас бы неминуемо накрыло.

Сто двадцатимиллиметровая мина — штука страшная. При прямом попадании она выводит из строя даже лёгкую бронетехнику, а уж осколочное поражение для пехоты в радиусе десятков метров — ужасающее. Выкашивает всё подчистую.

— Хорошо сработали! — нервно, с истерической ноткой, хихикнул Олег, вытирая грязный рукавом пот с лица. — Ещё бы по машинкам пострелять дали, вообще бы красота была!

Из переползших насыпь я, кажется, не попал только в троих или четверых. Остальных зацепил почти всех, сделав попытку дальнейшего прорыва невозможной. Единственное, что им оставалось, — так же, ползком, под огнём, отползать обратно, к своим машинам.

Огорчало лишь то, что они, скорее всего, смогут уехать, и никто не сможет им помешать. О том, чтобы вернуться на нашу старую позицию, теперь не могло быть и речи — как, в принципе, не было уже и самой позиции.

До конца дом разрушен не был, но второго этажа, в его прежнем виде, больше не существовало. Покорёженные, искореженные остатки крыши, обвалившаяся внутрь главная стена и уже вовсю разгорающееся в нескольких местах пожарище отметали даже саму мысль о подобном варианте. От нашего укрытия осталась лишь груда дымящихся развалин.

— Долбить закончат, надо поближе подобраться, — повернувшись ко мне, Олег похлопал по цевью трофейной винтовки. Его дыхание немного выровнялось.

— Так опять накроют? — возразил я, испытывая совершенно искреннее и животное нежелание повторять только что пережитый кошмар.

— Не… Какой им смысл? — он достал из кармана замызганный, когда-то бывший белым платок, вытер им вспотевший лоб и, бережно свернув, спрятал обратно. — Прорыв не удался, зачем зря мины тратить? Будут беречь для следующей атаки.

— Может, у них этих мин, как у дурака махорки? — пробормотал я, всё ещё прислушиваясь к разрывам.

— Нет. Будь много — раскатали бы нас в блин давно. А они выборочно бьют, прицельно. Можно сказать, вынужденно, экономят.

— И куда ты хочешь идти? — в чём-то он, конечно, был прав, я понимал это разумом, но всё нутро, каждая клеточка тела, протестовала против новой вылазки. В ушах всё ещё стоял оглушительный грохот, провоцируя стойкое, первобытное желание забиться в самую глубокую нору и не высовываться.

— Можно к забору, туда, где ворота разбитые, или обратно в дом, на то, что от него осталось, забраться. Сверху обзор лучше будет.

Идти по открытому, простреливаемому со всех сторон полю мне не хотелось категорически. Но ещё больше не хотелось лезть в эти дымящиеся развалины. Мало того, что огонь там вовсю разгорался, так ещё и всё это могло в любой момент рухнуть окончательно, похоронив нас под тоннами кирпича и бетона.

— А может, никуда не пойдём? — слабо попробовал я возразить.

— Нет. Надо их шугануть, хоть немного. Они же сейчас думают, что накрыли нас, и могут решить, что путь свободен. Попробуют заехать ещё разок. А если будут знать, что низина всё ещё простреливается, десять раз подумают, прежде чем решатся на повторение.

— По полю я точно не хочу бегать. Сколько патронов осталось? — спросил я, кивая на его винтовку.

— Почти полный магазин. Тридцать штук. Как у «Калаша», — ответил Олег.

Мой родной АК остался где-то там, под завалами, вместе с «Максимом». Я поставил его прислонив к стеночке, когда готовил пулемёт, и потом всё это присыпало. Если даст Бог, и всё обойдётся, может, позже откопаю.

А вообще, в данной ситуации, американская винтовка была предпочтительнее по многим параметрам. Первый — это, конечно, точность и, соответственно, эффективная дальность стрельбы. Второй — относительная малошумность выстрела по сравнению с нашим АК. Ну и эргономика, что ли… Впрочем, между этими двумя видами оружия всегда был примерный паритет, если учитывать, что сравниваются, по сути, разные классы — автомат и штурмовая винтовка. «Калаш» — это мощь и надёжность в ближнем бою, М-16 — точность на средних и дальних дистанциях.

— Плётку бы… — вздохнул Олег с нескрываемым сожалением и, вытянув затекшую больную ногу, повторил: — Ну так что? Рискнём?

Риск — дело благородное, но вылезать из-под спасительной плиты, этого импровизированного каменного кокона, который хоть как-то защищал от осколков, всё равно не хотелось. Его серая, шершавая поверхность, холодная на ощупь, придавала странную уверенность и, как бы глупо это ни звучало в данной ситуации, — некое подобие домашнего уюта, безопасности. Это была одна сторона медали. Но была и вторая, тёмная и безрассудная, та, что заставляла делать самые отчаянные вещи, та, что жила в каждом из нас с самого рождения.

— Ну, давай, попробуем, — моим голосом сказала именно та, вторая сторона.

— На счёт три. Готов? — закидывая винтовку за спину, азартно, по-волчьи ощерился Олег, и в его глазах загорелся тот самый, знакомый блеск. Он вообще, когда дело касалось боя, словно преображался, становясь другим человеком — холодным, расчётливым и безжалостным.

— Готов, — для верности я достал трофейный пистолет и, не дожидаясь, пока он сосчитает, первым покинул укрытие, выкатившись из-под плиты кубарем.

Быстро осмотрелся — вроде никого, — и, убедившись, что Олег выполз следом, пригнувшись почти к самой земле, короткими перебежками рванул к зданию.

Не скажу, что прям боялся — очередной выброс адреналина в кровь эффективно гасил панику, — но ощущения были не из приятных. Правильно говорят: пуля — дура. Сидит сейчас где-нибудь в укрытии вражеский снайпер, высматривает добычу, выцеливает, куда бы поудачнее свою свинцовую дуру вогнать.

Но добежал я без приключений и, едва не с размаху плюхнувшись под уцелевший участок стены, смог, наконец, перевести дух. Сердце колотилось, как отбойный молоток.

А вот Олег добирался не так гладко. Не дойдя всего метров семь-восемь до укрытия, он вдруг оступился, наступив на что-то скользкое, и с размаху, как подкошенный, впечатался в землю.

— Живой? — приподнялся я из-за своего укрытия, сжимая пистолет. В какой-то момент мне показалось, что его подстрелили, и человека нужно срочно вытаскивать.

Но он только буркнул что-то матерное и, уже не вставая, продолжил путь на четвереньках, по-пластунски.

— Бля… Наверное, ребро сломал… Не успело зажить, сволочи… — добравшись до стены, Олег скинул с плеча винтовку и бессильно облокотился о шершавый кирпич, его лицо побелело от боли.

— Может, помочь чем? — предложил я, чувствуя себя беспомощным.

— Пристрелить разве что… — буркнул он сквозь стиснутые зубы и, чуть помолчав, добавил чуть тише: — Или не сломал… но болит, сука…

Естественно, в таком состоянии снайпер из него вряд ли получится. Поэтому, если кому и лезть на развалины для обзора и стрельбы, то только мне.

— Может, они уже и свалили, пока мы тут барахтаемся? — сделал я последнюю, отчаянную попытку отказаться от этой затеи.

— Если свалили, ты сверху увидишь. Только сильно не отсвечивай там, мало ли, пасут… И это… Старайся стрелять под разрывы, в момент взрыва. Выстрел не так заметно будет.

Я прислушался. Ни наш участок, ни соседний уже не обстреливали. Скорее всего, у соседей штурм тоже захлебнулся. До сих пор миномёты долбили только где-то в районе старого кладбища, на северном фасе. Причём там всё было нестабильно: сначала редкие, одиночные взрывы и такая же нечастая стрельба, потом — резкое усиление канонады, снова спад и опять усиление. Там шла своя, отдельная драма.

— Целишься, и ждёшь, когда бахнет, — продолжал своё тактическое напутствие Олег, с трудом поворачивая голову. — Сразу после взрыва — стреляешь. Звук маскируется.

— И пистолет мне оставь, — добавил он, — прикрою, в случае чего…

Пистолет я ему оставил, молча сунув рукояткой вперёд. Затем закинул винтовку на плечо, по старой привычке трижды перекрестился и, оттолкнувшись от стены, приступил к восхождению на груду развалин.

Сперва, по-обезьяньи цепляясь руками и ногами, прополз через завал, образовавшийся от обрушившейся стены. Потом, едва развернувшись на узком, неустойчивом пятачке, начал подниматься выше уже ползком, стараясь не задеть ни одну из торчащих балок, не столкнуть вниз ни один кирпич. Если смотреть снизу на то, что осталось от второго этажа, кажется, что места для прохода на другую сторону — туда, где мы оставили пулемёт, — более чем достаточно. Но когда забираешься наверх, это ощущение сразу пропадает. Крыша рухнула всей своей массой, попросту раздавив межкомнатные перегородки, и если перебираться на другую сторону, то только прямо по верху, по этому хаосу из железных балок, бетонных плит и шифера.

Конечно же, лезть туда, на самый верх, не хотелось. Но и возвращаться с полпути, несолоно хлебавши, тоже было не в моих правилах. Поэтому, отогнав прочь чёрные мысли, я всё же решил довести дело до конца. Подпрыгнул, ухватился за торчащий ржавый швеллер, и, подтянувшись на руках, оказался на самом верху обвалившейся кровли. По высоте это было чуть выше уровня бывшего второго этажа.

Осмотрелся — вроде, терпимо. И, закрывая лицо рукавом от едкого, щекочущего горло дыма, что поднимался из глубин развалин, пополз на противоположную сторону, туда, что выходила к вражеским позициям. Радовало лишь то, что среди всего этого безобразия можно было сколь угодно долго оставаться незамеченным. Когда стреляешь из окна — тебя сразу видно. А тут, в груде мусора, застыв неподвижно, можно слиться с пейзажем. Дымок, стелющийся по развалинам, тоже служил неплохой маскировкой. Не дымовая завеса, конечно, но всё лучше, чем ничего.

Прополз до самого края, аккуратно отложил винтовку в сторону и, подтянув к себе полуразбитый кирпич, положил его на сплющенный кровельный профлист, чтобы сделать хоть какое-то подобие упора для ствола.

Машины так и стояли за насыпью, и, судя по отсутствию суеты, уезжать пока не собирались. Что удивило — на открытом пространстве, прямо перед окопами, лежали всего три тёмных, неподвижных тела, хотя я отчётливо помнил, как попадал как минимум в десятерых. Причём нормально так попадал, наверняка. Я ведь видел, как их дёргало от ударов пуль. По остальным, правда, бил уже второпях, не целясь тщательно. «Выходит, своих раненых забрали? Или отползли сами?» — пронеслось в голове.

«Может, они подкрепления ждать надумали?» — пришла в голову следующая, уже более тревожная мысль. Но тогда смысла мне тут вылёживать с одной-единственной винтовкой не было совершенно никакого.

Чуть сменив положение, я как мог пристально вглядывался в происходящее за насыпью. Все пять машин так и стояли, как вкопанные. Людей особо не было видно, лишь пару раз мелькнула чья-то макушка в окне одного из пикапов, но и только.

Стрелять по крышам машин? Бессмысленно, пуля М-16 их вряд ли пробьёт насквозь. Ждать, когда они поедут? Не знаю… Если они решат штурмовать снова, то наверняка обработают миномётами не только дом, но и все подозрительные места вокруг. Причём бить в этот раз будут на поражение, стремясь смести с лица земли всё, что хоть немного шевельнётся.

В наших окопах тоже не было видно никакого движения. Но тут всё понятно — на то они и окопы, чтобы в них прятаться. Где-нибудь в секторе должен сидеть наблюдатель, мониторящий обстановку, а остальные бойцы забились в свои норы-блиндажи, спасаясь от возможного нового обстрела.

Нам же с Олегом, по сути, деваться было некуда. К своим окопам или блиндажам не подойдёшь — примут за врага и порешат на месте. Назад, в глубь станицы, не отступишь — там свои порядки, и самовольный отход с позиции в лучшем случае сочтут за дезертирство. Во всяком случае, пока за насыпью кто-то есть, мы были прикованы к этому месту. Но и ждать, когда артиллерийский удар накроет нас здесь, совсем не хотелось.

А вообще, идея Олега была здравая. Машины, начиная отъезжать от насыпи, будут как на ладони. Тридцать патронов в магазине вполне хватит, чтобы превратить их организованное отступление в паническое бегство.

И вот, кажется, что-то задвигалось. Я впился глазами в группу машин, затаив дыхание. Один из автомобилей, светло-синий «Ленд Крузер» с потёртыми боками, медленно отъехал чуть дальше от насыпи и развернулся поперёк, будто готовясь прикрыть собой остальных. В салоне сидел только водитель. Лица не разобрать, но сквозь грязное лобовое стекло угадывались смутные черты — то ли негр, то ли просто очень загорелый и немытый парень.

Стрелять в него я не стал, решив дождаться, когда появятся остальные, когда они начнут грузиться или строиться в колонну. Тогда уже, скопом, можно будет выпустить по ним все патроны, надеясь на максимальный эффект.

Прошла минута, за ней вторая, потом третья. Ничего не происходило. «Крузак» так и стоял поперёк дороги, а его водитель всё так же сидел за рулём, не двигаясь.

Глядя на него, я почему-то вспомнил старую, ещё довоенную статью в газете. Не знаю, правда ли это было, но там писали, что когда американцы запускали в космос своих первых обезьянок, какие-то почтенные английские дамы из общества защиты животных предлагали не мучить несчастных зверушек, а вместо них использовать для экспериментов маленьких негритосов-сирот из африканских стран. Мол, их не жалко, можем вам прислать на опыты сколько угодно. Вроде бы, они даже содержались в каких-то приютах при зоопарках.

Хотя, статья была старая, ещё из какой-то советской газеты. Так что, возможно, это была всего лишь утка, чёрная пропаганда. Но сейчас, глядя на одинокого водителя в машине, которого, похоже, послали первого, на верную гибель, эта история почему-то показалась очень правдоподобной.

Пока я разглядывал, я раз десять пожалел, что не взял у Олега оптический прицел. К винтовке его, конечно, не приделать, но как бинокль он бы сейчас очень пригодился.

«Может, вниз сползать?» — спросил я сам себя. Но как только представил, что придётся опять карабкаться по этим шатающимся, ненадёжным балкам, тут же передумал. «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали», — процитировал я сам себе старую поговорку.

А за насыпью так ничего существенного и не происходило. Ждать или не ждать? — вот в чём вопрос. Уезжать они явно не торопились, а значит, не всё у них так плохо, как бы мне хотелось.

«Хорошо бы, конечно, своими минами их накрыть, пока кучно стоят», — подумал я. — Но, думаю, Василич — или кто там сейчас командует, миномёты попридержит. Сто двадцать выстрелов это существенно, но учитывая ситуацию, не так уж и много.

Меж тем в стане врагов наконец-то началось какое-то движение. «Крузак» с негром вдруг дал задний ход, затем резко развернулся и, пыхнув чёрным дымом из выхлопной трубы, бодро покатил прочь от насыпи, в сторону холмов. Я прильнул к прикладу винтовки, ожидая, что следом, как по команде, рванут и остальные. Но ни сразу, ни спустя пару минут, никто больше не тронулся с места.

«Проверяют? Или так и будут по одной машине убегать?» — недоумевал я.

Мне, естественно, хотелось, чтобы они двинулись кучно, всем скопом. Тогда и стрелять сподручнее, и эффект будет совсем другой — паника, давка. А так… Постреляю по этому «Крузаку», не факт, что с такого расстояния попаду, а в ответ опять мины полетят. Вот интересно, его первым послали именно потому, что не жалко? По тому же принципу, что и тех гипотетических негритят?

Вопрос повис в воздухе без ответа. Я вообще мало что понимал в текущей тактике противника. По идее, и у нас должен был быть какой-то план на случай локального прорыва. Какая-нибудь мобильная группа быстрого реагирования для затыкания дыр, или хотя бы заранее пристрелянные миномётные позиции. Только по факту я не видел ничего подобного. Не будь у нас того злополучного «Максима», противник сейчас бы уже сидел в наших окопах, но никакой реакции сверху, из штаба, не последовало.

Можно было, конечно, сослаться на то, что пулемёт всё-таки был, и именно поэтому не отреагировали. Но, с другой стороны, реакция должна была последовать в тот самый момент, как только машины появились на горизонте. Ладно, пусть проворонили, не доложили, или ещё какой-то форс-мажор случился. Но потом-то, когда стало понятно, что доты бесполезны и враг беспрепятственно добрался до самой насыпи? Почему не было никаких ответных действий, никакой поддержки?

Вопрос, наверное, риторический. Наверняка, не было нормальной связи, не было централизованного управления, и основное, на что делалась ставка, — это обыкновенный русский «авось», смешанный с солдатской смекалкой и отчаянной храбростью отдельных бойцов. Хотя, конечно, я мог и ошибаться.

Отлежав половину туловища, я попытался сменить положение, но так оказалось ещё хуже — в бок упирался острый угол какой-то железки, а ноги пришлось подтянуть едва ли не к самому подбородку. Поэтому, выдержав так минуту-другую, я с облегчением вернулся к исходной, более-менее удобной позе, краем уха отмечая какое-то подозрительное шуршание позади себя.

Адреналин снова ударил в голову. Я перекинул винтовку, вскинул её и прицелился на звук, палец лёг на спусковой крючок, готовый в любой момент нажать. Но стрелять не пришлось. В проёме между двумя рухнувшими балками, осторожно, как сурок, появилась знакомая, испачканная сажей и пылью голова Олега.

— Ну что, стрелок, всех перебил? — прошептал он, с трудом переползая через груду битого кирпича.

— Как тут? — прошипела голова, вернее, просипел Олег, его голос был хриплым от напряжения и боли. Он с трудом подтянулся ко мне, цепляясь за неровности разрушенного перекрытия.

— Не знаю. Стоят на месте, одна машина уехала, остальные ждут чего-то, — коротко обрисовал я ситуацию, не отрывая глаз от затихших вражеских позиций. В воздухе висело тягучее, зловещее ожидание, прерываемое лишь отдалённым гулом где-то за холмами.

Олег, охая и кряхтя от каждого движения, пополз в мою сторону, его лицо в полумраке было бледным и осунувшимся.

— Что, вообще ничего не происходит? — пристраиваясь рядом в неудобной, скрюченной позе, уточнил он, с трудом доставая из-за пазухи спасительный оптический прицел.

— Говорю же, одна машина уехала, остальные стоят… — повторил я, чувствуя нарастающее беспокойство. Эта тишина и бездействие были тревожнее открытого боя.

Озадаченно хмыкнув, Олег поднёс окуляр к глазам и долго, внимательно что-то разглядывал, задерживая дыхание. Потом спросил, не отрываясь от наблюдения:

— А чего тел так мало? Много же настреляли?

— Не знаю, — в который раз повторил я, чувствуя себя немного тупым. — Оттащили, наверное.

— Понятно… — протянул он, возвращаясь к наблюдению, и в его голосе послышалась тревожная нота.

Мне же понятно ничего не было. В голове крутился один и тот же вопрос: что они задумали? Если они всё же хотят захватить окопы, почему ничего не делают? Если рассчитывают отступить, почему уехала только одна машина, а остальные замерли, будто вросли в землю?

Наши тоже никак не шевелятся. Хотя с ними, наверное, более-менее ясно. Наверняка командиры сейчас лихорадочно раскидывают по точкам скудные запасы патронов, перетасовывают людей, учитывая изменения обстановки, готовят жалкие резервы, которых, по сути, и нет.

— Вроде зашевелились… — неожиданно, чуть громче шепота, пробормотал Олег, и его тело напряглось.

— Вон… Погляди, — передал он мне прицел, его пальцы были холодными. — Левее последней машины, у серого джипа. Двое.

Я прильнул к окуляру. Круг зрения сузился, мир превратился в жёлто-зелёное пятно, но чёткость была отменной. Возле грязного, помятого джипа на самом деле стояли два человека. Тень от машины и высокая, побуревшая от пыли и гари трава на насыпи скрывали их от невооруженного глаза, но с оптическим приближением всякая маскировка теряла смысл.

Худощавый, жилистый мужчина с неопрятным хвостиком на затылке и молодая, но с неприятной, огрубевшей наружностью женщина с неестественно большой, туго стянутой тканью грудью. Лица мужика я не видел, он стоял почти спиной, а вот женская физиономия просматривалась прекрасно. Некрасивое, угловатое лицо с тяжёлым подбородком и тонкими губами — из серии «то ли мужик, то ли баба». Она что-то яростно и быстро выговаривала своему собеседнику, её жесты были резкими, властными. Если бы не эта гипертрофированная грудь, я бы ни за что не догадался, что данная особь принадлежит к слабому полу.

— Дай-ка винтовку… — тихо, но твёрдо попросил Олег, и я молча, почти автоматически, передвинул ему оружие.

— Что ты хочешь делать? — встревоженно прошептал я. — Может, дождёмся, пока поедут? Смысл светиться?

— Не… — коротко пробормотал Олег, передёргивая затвор с сухим, металлическим щелчком. — Сдаётся мне, она у них главная. Вон как руками машет, командует…

Я вновь приложился к прицелу. Оба стояли на том же месте, и так же о чём-то горячо спорили. Женщина тыкала пальцем в сторону наших позиций, её лицо было искажено злой, нетерпеливой гримасой.

Грохнул выстрел. Резкий, сухой хлопок, неестественно громкий в наступившей тишине. В окуляре я увидел, как женщина дёрнулась, странно и нелепо взмахнув руками, её большая грудь колыхнулась под курткой, и она, как подкошенная, грузно упала на землю, исчезнув в траве.

Олег, не целясь, почти инстинктивно выстрелил ещё раз, пытаясь поймать мужчину, но тот не стал дожидаться своей участи. Буквально за мгновение до выстрела он метнулся, как ящерица, и скрылся за капотом машины. Пуля с противным визгом рикошетила от металла.

— Вот теперь валим! — прошипел Олег, проявляя неожиданную для его состояния шустрость. Он развернулся и, уже не таясь, на карачках, кубарем рванул к краю обрушения, к тому месту, откуда мы забрались.

Я последовал за ним, сердце заколотилось в унисон с выстрелами. Где-то споткнулся о торчащую арматуру, с треском порвал штанину о острый край плиты, больно ударился коленом, но в целом спустился вниз, в полумрак первого этажа, удачно.

— Давай сюда! Быстро! — уже снизу потянул меня за рукав Олег, первым оказавшийся на земле.

Я сначала не понял, куда он тянет, но потом, всмотревшись, увидел то, что не заметил раньше — небольшое, почти квадратное вентиляционное окошко в цоколе, наполовину заваленное битым кирпичом и щебнем. Пропихиваясь в него, царапая спину и локти, мы оказались в полной, почти осязаемой темноте сырого, холодного подвала.

И тут же, словно дождавшись нашего исчезновения, снаружи послышался знакомый, леденящий душу свист. Он нарастал, превращаясь в оглушительный вой, и тут же, прямо над нами, всё содрогнулось от чудовищного взрыва. Дрожь прошла по стенам, с потолка посыпалась штукатурка и песок. Они били по пристрелянному, методично и безжалостно. Мины падали одна за другой, с оглушительным грохотом, разрывая воздух и землю. Не скажу, сколько их было — десять, двадцать, — но достаточно, чтобы смешать с грунтом всё, что ещё оставалось живого и целого в радиусе сотни метров.

Бежать некуда, делать — нечего. Мы, как перепуганные дети, забились в самый дальний, сырой угол, прижавшись спинами к холодному, шершавому бетону, и молча, не дыша, тряслись от страха, чувствуя, как от каждого взрыва содрогается всё наше существо.

Бывает, время летит стрелой или тянется, как раскалённая смола. Но сейчас оно просто застыло, остановилось. Оно состояло из сплошного, нескончаемого гула, прерывавшегося оглушительными разрывами. Стоял такой грохот, что когда всё наконец стихло, я не сразу понял, что не оглох, а наступила та самая, вымоленная тишина. Она была густой, давящей, звенящей.

— Живой? — с трудом пошевелил я Олега, голос мой прозвучал хрипло и непривычно громко в этой тишине.

— Вроде… — не сразу отозвался он, и, покряхтев, с усилием отполз от меня на несколько сантиметров.

Вокруг была кромешная тьма и промозглая сырость. Слабого серого света, пробивавшегося через заваленное окошко, не хватало даже, чтобы разглядеть собственную руку перед лицом, но само его наличие говорило о том, что нас не завалило наглухо.

— Есть чем посветить? — спустя какое-то время, когда отзвенело в ушах, спросил Олег, и его голос прозвучал уже более собранно.

— Нету, — мрачно отозвался я. Обычно я таскал с собой маленький фонарик-брелок, но в последней суматохе он куда-то подевался.

— Выбираться надо. Подсади… — позвал он. Я поднялся, нащупывая руками стены, и пошёл на смутный отсвет окна. Дошёл, наклонился и, обхватив Олега за пояс, приподнял его, чтобы он мог дотянуться до заваленного проёма. Какое-то время я держал, чувствуя, как напрягаются мышцы спины.

— Опускай, — с разочарованием выдохнул Олег, сделав несколько бесплодных попыток разгрести мусор голыми руками. — Бесполезно ковырять. Надо инструмент поискать. Лопату, или хотя бы просто палку.

Искать в почти полной темноте — занятие не для слабонервных. Я, шаркая ногами, медленно двинулся вдоль стены, натыкаясь на невидимые предметы. Сначала я наткнулся на какой-то стеллаж, заставленный банками и инструментами. Порылся на ощупь — ничего крупнее молотка и отвёрток не нашёл. Руку вдруг обожгла острая боль — я порезался об край разорванной жестяной банки из-под шурупов. Проклиная всё на свете, я присосался к порезу, чувствуя во рту вкус крови и ржавчины. Потом чуть не полетел вперёд, споткнувшись о какую-то здоровенную, тяжёлую железку — похоже, мост от грузовика.

И лишь отойдя в самый дальний, противоположный угол подвала, я наткнулся ногой на что-то деревянное и плоское. Нагнувшись, я ощупал находку — снеговую лопату с широким алюминиевым совком и длинным деревянным черенком.

— Отлично! — обрадовался Олег, постукивая по лопате. — Черенок только вытащим, а то неудобно в подвале с такой дубиной орудовать.

Потянув в разные стороны, мы с хрустом разделили лопату на две части. Теперь, вооружившись крепким черенком, как рычагом, мы снова приступили к раскопкам.

— Повыше поднять можешь? — попросил Олег.

Я снова напрягся, упёрся ногами в скользкий пол и толкнул его вверх. Он заковырял черенком в завале, что-то с грохотом рухнуло вниз, он ругнулся, но в подвал тут же ворвался широкий луч вечернего света, ослепительный после полной тьмы.

Я развернулся, впервые имея возможность осмотреться. Серые, голые бетонные стены, кое-как утеплённый пенопластом потолок, с которого свисали клочья пароизоляции, несколько ржавых стеллажей, заваленных хламом, раскиданные повсюду железяки, запчасти и, в самом конце, крутая, узкая лестница, ведущая наверх, в дом.

— Надо стеллаж подставить, по нему выберемся, — предложил Олег, оглядывая высоко расположенное окошко.

— Может, через дверь попробуем? — кивнул я на лестницу.

— Вряд ли. Наверняка завалено…

Но я всё же решил проверить. Подошёл ближе, осторожно поднялся по бетонным ступеням, упёрся плечом в массивную деревянную дверь и с силой толкнул её.

На удивление, дверь, чуть слышно скрипнув петлями, подалась и открылась, пропустив меня в полумрак прихожей.

— Ни хрена себе… — присвистнул снизу Олег.

Я заглянул внутрь. Было темно, но не так, как в подвале. Свет пробивался сквозь заваленные проёмы. Ход на второй этаж был наглухо перекрыт грудой бетонных плит, кирпича и обломков мебели. Потолок просел огромной вмятиной, но до конца не рухнул — его спасла массивная несущая колонна посреди комнаты. Окна были выбиты и почти доверху засыпаны снаружи строительным мусором и землёй.

— Как бы не ёкнулось тут всё окончательно… — озабоченно высказался Олег, появившись за моей спиной и оглядывая аварийное состояние помещения.

Я, хоть и был на сто процентов уверен, что если сразу не рухнуло, то сейчас бояться нечего, инстинктивно согласился с ним. Задерживаться в этой каменной ловушке не хотелось, и, ещё раз быстро осмотревшись, я уже собрался было топать обратно в подвал, к нашему оконцу.

— Постой, — резко остановил меня Олег. Он обернулся, и его взгляд скользнул по тёмному пролёту лестницы, ведущей вверх, а в руке «материализовался» пистолет.

Я не знаю, как я почуял неладное — может, сработала интуиция, может, в его глазах что-то мелькнуло. Но только поймав его взгляд, я инстинктивно, как щука, нырнул вперёд и в сторону, за спасительную колонну.

Последовали два резких, оглушительных выстрела. Грохот падающего тела. Глухой, сдавленный мат. И снова — оглушительная тишина, наступившая сразу после. Всё это произошло за какие-то мгновения, я даже сообразить толком ничего не успел.

Когда я вынырнул из-за укрытия, на полу, головой вперёд, лежал человек. Он не двигался.

— Чё за хрень?.. — едва смог выдавить я, ошарашенно глядя на тело. Это был один из тех, кто пытался взорвать нас гранатой. Тот самый, второго я добил тогда. Значит, этот был только ранен и сумел доползти сюда.

— Надо было сразу добивать… — мрачно констатировал Олег, уже переворачивая тело. Оно было бездыханным. Он быстрым, профессиональным движением прошёлся по карманам убитого, но ничего не нашёл.

— Валить надо отсюда… Немедленно, — озвучил я наше общее, непреодолимое желание.

И только уже позже, когда мы, наконец, вылезли на свободу через то самое окошко, отряхиваясь от пыли и паутины, Олег с запозданием ответил, глядя на дымящиеся развалины:

— Да… Надо…

Поначалу мы осторожничали, крались, прижимаясь к стенам, думая, как будем отходить, чтобы не подставиться под огонь. Но потом, поняв, что шума обстрела больше нет, а сумерки сгущаются, попросту припустили что есть души вдоль заборов, потом — коротким броском по открытому полю, и тормознули, только забежав за угол какого-то сарая.

— Слишком быстрый темп взял… — отдышавшись, посмотрел на меня Олег, опираясь на стену. Его лицо покрылось мелкими каплями пота. — Щас передохну минуту…

Но задерживаться надолго мы не стали. Переведя дух и убедившись, что за нами нет погони, мы двинулись к штабу, надеясь найти там Василича или кого-нибудь из его окружения.

Шли быстро, почти бегом, нигде не останавливаясь. По пути никого не встречали. Станица казалась вымершей — ни людей, ни собак. Только где-то впереди, на северном фасе, глухо, как отдалённый гром, ухало и изредка пощёлкивали выстрелы. Пройдя через узкий, заваленный мусором переулок, мы спустились ниже, к реке, и дальше пошли вдоль её обрывистого берега, рассчитывая в случае опасности спрятаться под ним. Однако прятаться не пришлось, и вскоре мы уже были на месте.

Штаб встречал нас видом полного разгрома. Выбитые окна, зияющие чёрными дырами, свежие воронки вокруг, одна из которых пришлась аккуратно на крыльцо, и огромная, рваная пробоина в крыше. Таким был наш командный пункт.

Безо всякой надежды найти здесь кого-то живого, мы всё же заглянули внутрь. Холл был пуст. В кабинетах царил хаос — перевёрнутые столы, разбросанные бумаги, осколки стекла. Даже вездесущий рыжий кот, наш штабной талисман, едва завидев нас, метнулся в темноту коридора и скрылся.

— Вот ведь уроды… — с бессильной злобой ругнулся Олег, разглядывая последствия прилётов. — Крышу как теперь латать? Совсем охренели…

— Да уж, залатаем как-нибудь, — отмахнулся я, хотя и сам невольно задумался о том же. Починить-то мы, конечно, починим, но так, как было, уже не выйдет. Часть крыши отсутствует напрочь, в нескольких местах пробиты перекрытия. Стекла, считай, все выбиты. Сейчас любой, даже самый мелкий урон имел критическое значение. Всё, что ремонтировалось, делалось из остатков — обрезков шифера, профлиста, рубероида. Чтобы производить тот же кирпич — не говоря уже о цементе или стекле, — нужно было выстраивать целую отрасль, да ещё и дедовскими методами. Но всё это были мысли на потом. Сейчас нужно просто выжить, отбиться.

Бросив раздолбанный клуб, мы двинулись дальше, и уже совсем скоро, миновав несколько кварталов, добрались до северной части периметра. Стрельба, пока шли, почти полностью стихла, что, в сочетании с наступающими сумерками, удивления у нас не вызвало. Видимости нет — корректировать миномёты нельзя, а чтобы долбить просто так, наобум, никаких снарядов не хватит. Единственное, чего стоило опасаться, — что противник, воспользовавшись темнотой, попробует просочиться малыми группами или пойти на штурм. Но тут уж ничего не поделаешь — оставалось только надеяться на зоркость и бдительность наших наблюдателей.

Первый же блиндаж на нашем пути оказался пустым и полуразрушенным. Мина угодила прямо перед входом, буквально вывернув наизнанку все три массивных бревенчатых наката, присыпав всё вокруг комьями земли и щепками.

На всякий случай я заглянул внутрь, в непроглядную черноту, но, к счастью, не увидел там ни раненых, ни погибших. Скорее всего, в момент удара в блиндаже просто никого не было, что, учитывая наш хронический недокомплект, совсем не удивляло.

Оставив развороченное укрытие, мы прошли дальше, спустились в знакомые, зигзагообразные окопы — построенные так для препятствования разлёту осколков, — и наконец-то наткнулись на своих.

— Василича? — переспросил боец, устроившийся с пулемётом в самом начале траншеи. — Так вон он, в большом блиндаже, только что к доту прошел. Там, говорят, разведка языка добыла…

Язык. Это всегда хорошо. Как в прямом, так и в переносном смысле. А уж в нашем-то положении, в информационном вакууме, — тем более.

Поэтому не задерживаясь, мы почти бегом — даже Олег, превозмогая боль, собрался с силами, — рванули к указанному доту.

— На ловца и зверь бежит! — встретил нас уже у входа неуловимый Василич. Его лицо было усталым, но глаза горели лихорадочным огнём. — Вот, послушайте, что птичка на хвосте принесла.

В углу блиндажа, упёршись лицом в бревенчатую стену, на коленях стоял человек — судя по грязной, чужой форме, он и был тем самым долгожданным «языком», или «птичкой», как его обозвал Василич.

— Повтори-ка ещё разок, милок! — приказал пленнику Василич, но тот лишь бессильно качнулся и, как подкошенный, грузно упал лицом вперёд, на земляной пол.

— Ну вот… Перестарались, видать… — огорчённо вздохнул кто-то из стоявших в блиндаже мужиков.

— Отнесите его на воздух, отходите, только глаз с него не спускайте! — резко распорядился Василич, и мне пришлось отойти от двери, пропуская двоих, которые подхватили бездыханное тело и вынесли его наружу.

— Так что тебе птичка-то нашептала? — не теряя времени, проявил любопытство Олег. — Можно самую суть.

Василич повернулся к нам, спрятал руки за спину, сцепив их в замок, и небольшими, нервными шагами принялся мерить блиндаж от стены к стене.

— Сегодня, если вкратце, вкратце… — начал он и тут же поправился, взглянув на часы с потёршимся циферблатом. — Точнее, ещё не сегодня, а завтра. Завтра рано утром, с рассветом, нас придут убивать. Окончательно. И на этот раз уже по-серьёзному.

— Продолжай, — когда Василич умолк, не прекращая при этом своей бессмысленной ходьбы, поторопил его Олег. Я же просто стоял, прислонившись к косяку, и слушал, чувствуя, как по спине ползет холодок.

— Атаковать будут большими силами. По словам этого, — Василич кивнул на дверь, — порядка тысячи человек. Около полсотни машин, часть — пикапы с пулемётами, и даже пара каких-то броневиков. Плюс сюда все их миномёты, плюс, возможно, с воздуха поддержка будет. Бить будут сразу в двух, а то и в трёх местах, чтобы растянуть наши силы.

— Ты сейчас серьёзно? — прервал наступившее тягостное молчание Олег. В его голосе прозвучало недоверие, граничащее с ужасом.

— Нет, блядь, шучу, умора просто, — резко остановился Василич, и его лицо исказила горькая, невесёлая усмешка. — Конечно, серьёзно.

Я продолжал молчать, но в голове будто что-то взорвалось. Перед глазами встали недавние картины — пикапы, толпы вражеской пехоты. Наваждение, которое я видел сегодня днём, грозило превратиться в суровую, неотвратимую реальность.

— Но у тебя же есть план? — снова заговорил Олег. Внешне он сохранял спокойствие, но мелкая дрожь в руке, сжимавшей приклад винтовки, выдавала охватившее его напряжение.

Василич повернулся к двери, подошёл к ней широкими шагами, выглянул наружу, окинул взглядом траншею и, убедившись, что никто не подслушивает, вернулся обратно, понизив голос до конспиративного шёпота.

— Превентивный удар, — коротко и жёстко выдал он. И, помолчав, видимо, для того чтобы мы вникли в значение этих двух слов, уже совсем не сдерживая эмоций, продолжил, и его шёпот стал злым, почти яростным: — Надо найти, где они кучкуются на ночь, и разъебать к чёртовой матери, пока спят!

— Серьёзный план, — криво усмехнулся Олег. — Особенно вторая его часть.

— Какой есть, — не обращая внимания на сарказм, отмахнулся Василич. — Тут главное — найти и ударить вовремя. Дождаться, когда соберутся на ночёвку, и жахнуть. Собрать три мобильные группы на пулемётных тачанках, машин по пять в каждой, и одновременно с миномётной атакой зажать их с трёх сторон. Патронов теперь прорва, подсветку мины обеспечат. Вот такой план, ребятки.

Высказавшись, он опять замолчал и снова принялся ходить из угла в угол, словно загнанный зверь.

— Искать кто будет? — не выдержал Олег.

— Уже отправил за людьми. Сейчас подойти должны. Примерные направления мы знаем, остаётся дойти незамеченными и залечь до поры. Сейчас они вдвойне на стрёме, после сегодняшнего, поэтому людей отправлять надо самых грамотных и незаметных. Это уже по твоей части, — посмотрел он на Олега.

— Сам пойду, — тут же вызвался тот и резко шагнул вперёд, но тут же скривился, схватившись за бок.

— Ага, щас прям, — покачал головой Василич. — Твоё дело — людей подобрать и проинструктировать, не зря же ты учил их всё это время выживать и воевать. — Он умолк, развернулся к грубому самодельному столу и отодвинул лежавшую на нём потрёпанную карту. — А пока вот, давайте прикинем, что к чему.

Но прикидывали мы недолго. Не зная точного места, где противник сосредотачивает силы, что-либо, хотя бы отдалённо похожее на внятный план, вырисовываться не хотело. Мы тыкали пальцами в возможные лощины и балки на карте, но это была игра в угадайку. Поэтому за время до прихода бойцов ничего другого, кроме уже озвученного дерзкого замысла, придумать не удалось.

В итоге собрали сразу четыре разведдвойки. Олег коротко, чётко, без лишних слов проинструктировал их, вручил рации, и они, растворившись в сгущающихся сумерках, бесшумно ушли. Теперь оставалось дело за малым — найти хорошо замаскированный полевой лагерь противника. Дело — малое, но невероятно сложное и смертельно опасное. Станица наша располагалась в широкой низине, а вокруг простиралась волнистая степь, и вариантов, где можно укрыть такую массу людей и техники — даже невзирая на кажущуюся открытость местности, — предоставлялось немало. Густой ковыль, глубокие балки, редкие перелески…

— Ты лучше миномётчиками займись, — сказал Олегу Василич, когда тот в очередной раз дёрнулся, словно собираясь пойти с одной из групп. — Их тоже к удару готовить надо. Координаты быстро принимать, целиться без промаха.

— Ну да, толку от тебя там будет больше, — поддержал я его.

— А ты, — это Василич уже обратился ко мне, — бери машину, забирай людей из резерва, и готовься потихоньку. Жди сигнала.

Задерживаться я не стал. Сверил часы, забрал у Василича одну из раций, и вслед за Олегом вышел из душного блиндажа в прохладный вечерний воздух.

— Как считаешь, отобьёмся? — уже на улице, глядя на первые, яркие звёзды на темнеющем небе, тихо спросил я его.

— Пятьдесят на пятьдесят, — чуть призадумавшись, так же тихо ответил Олег. — Если всё выйдет так, как запланировано, если никто не лажанёт в самый ответственный момент и все отработают по максимуму… то шансы даже больше.

Пройдя вместе до крайней улицы, дальше наши пути разошлись. Миномётчики свои позиции укрывали возле самой реки, под раскидистыми ветлами, а за машиной мне надо было топать аж на одиннадцатую улицу, на самые задворки станицы. Там, по словам Василича, на приколе стоял один из переоборудованных под пулемёт УАЗов.

Идти было прилично. Пока шёл, в голове прокручивал возможные варианты действий. УАЗ с пулемётом — это не дот и не окоп. Это мобильная, но уязвимая цель. В ответ на его огонь прилетит всё, что есть, чихнуть не успеешь. Как-то спрятаться на открытой местности вряд ли получится, рельеф использовать — тоже сложно. Скорость? Наш «козёл» быстро не разгонится. По идее, тут главное — угадать момент. Если всё пройдёт по плану, в лагере врага в первые минуты должна подняться паника, обстрела-то они никак не ожидают. Ну и плюс гореть там всё будет, светить, слепить. Если и начнут отстреливаться, то явно не сразу, неорганизованно. Какое-то время, пусть минута-две, у нас точно будет.

Пока гадал, как лучше действовать, незаметно дошёл до одиннадцатой улицы. Здесь, напротив поворота на периметр, под стеной полуразвалившегося дома, в густой тени, стоял тот самый УАЗ. Обычный, короткий «козёл» со снятой брезентовой крышей и приваренной в кузове станиной под пулемет. В темноте он казался безжизненным, брошенным.

— Есть кто живой? — не найдя никого поблизости, я негромко окликнул, всматриваясь в сгущающиеся сумерки.

В ответ дверь со стороны водителя натужно скрипнула, и кто-то негромко, сонно прокашлялся.

— Почти, — донеслось из темноты салона.

Голос был явно знаком, но я не сразу опознал говорившего. Пока тот не вылез из машины, кряхтя и бормоча что-то недовольное под нос. И тогда, в последних лучах угасающей зари, я разглядел его. Передо мной, потирая поясницу и держась за спину, стоял дядя Саша собственной персоной.

— Дядя Саша? Ты? — едва завидев в полумраке знакомую, обветренную физиономию, я на секунду онемел от удивления. В голове пронеслось: «Неужели совсем людей не осталось?»

— А ты кого ждал? Папу римского, что ли? — привычно проворчал он, с трудом вылезая из кабины и поправляя застрявшую за порог брючину. Не знаю, где ему удалось откопать такой гардероб, но выглядеть хорошо пожившим бомжом со свалки у него получалось виртуозно. Штаны, перетянутые веревкой вместо ремня, были покрыты заплатами поверх заплат и отдавали всеми оттенками грязи и машинного масла. Куртка, когда-то защитного цвета, теперь представляла собой комок выцветшей, пропитанной потом ткани с оторванными пуговицами и рваными локтями. На голове красовалось нечто бесформенное — не то скомканная кепка, не то стёганая шапка-ушанка, лишённая и козырька, и ушей. Лицо — спитого алкаша: землистое, обросшее колючей седой щетиной, с глубокими морщинами, прорезавшими лоб и щёки, и с тяжёлым, пронзительным взглядом налитых кровью глаз, будто он не смотрел, а прицеливался. В эту минуту я бы отдал многое, чтобы увидеть за рулём кого-то другого, поэтому на его риторический вопрос лишь молча сглотнул.

Он постоял немного, поглазел на меня с тем же выражением вечного, вселенского недовольства, хмыкнул многозначительно и, презрительно сплюнув густую слюну в пыль у своих разбитых ботинок, вернулся за руль своего, а теперь и нашего общего транспорта. УАЗик, кстати, был его достойным отражением.

Машина представляла собой зрелище глубоко печальное. Даже в сгущающихся сумерках я видел его рыжие от ржавчины, продырявленные крылья, перекошенные двери, которые, казалось, висели на честном слове, и помятый, как лицо боксёра-неудачника, капот. Машина, конечно, была хреновенькая, но выбирать не приходилось — не на выставке передовиков автоиндустрии. Тем более что свои основные функции — передвигаться и таскать пулемёт — «козел» пока выполнял, а чего ещё желать в этой ситуации?

Дождавшись, пока он усядется с негромким стоном на протертое до дыр водительское сиденье, я заглянул за борт, в кузов, туда, где торчала незамысловатая тренога крепления для пулемёта. Прямо возле борта, аккуратно уложенный на кусок брезента, лежал переделанный под ленточное питание ручной пулемёт Дегтярёва (РПД). Рядом стоял цинк с патронами. Не самый мощный и не самый современный, но и не с танками же нам воевать. Должно хватить.

Продолжив осмотр, я запустил руку в цинк и с приятным удивлением обнаружил там не россыпь патронов, а шесть ровно уложенных, туго набитых сотенных лент. Достал одну — тяжёлую, холодную, звонкую. Значит, набивать их в темноте и в спешке не придётся. Остаётся лишь водрузить пулемёт на станину, и можно выдвигаться.

С водружением проблем не возникло вообще. Три болта, три гайки, найденный тут же, в ящике с инструментами, ржавый ключ на семнадцать — и дело было сделано за пару минут. Я даже не ожидал такой лёгкости. Вообще, несмотря на все минусы «дегтяря» — вес, архаичность, — у этого конкретного экземпляра был один очень серьёзный плюс: на стволе красовался самодельный, но явно сделанный с душой пламегаситель. Не фабричный «грибок», толку от которого чуть, а добротный, цилиндрический, видимо, выточенный тем же умельцем, что переделал пулемёт под ленту. Сейчас, когда в ночном бою ориентироваться приходилось в основном по вспышкам выстрелов, этот пламегаситель давал нам с дядей Сашей нехилый тактический бонус. Увидеть нашу позицию было бы значительно сложнее. У других машин, участвующих в налёте, было навешано железа для защиты, а у нашего уазика не было даже стекол, не то что бронелистов. Скорее всего, когда раскидывали оружие по машинам, кто-то предусмотрительный этим фактором и руководствовался.

Пока я разглядывал пулемёт, на поясе затрещала рация, и незнакомый, сдавленный голос коротко, как пароль, выдал координаты: «Лощина „Сухая“, за пересохшим озером. Ориентир — три отдельно стоящих карагача».

— Слыхал? — перегнулся я к кабине.

— Не глухой, — буркнул оттуда дядя Саша, и я услышал, как он щёлкнул зажигалкой, пытаясь прикурить окурок.

Ехать, по идее, недолго. Главное — выбраться за периметр незаметно, а там — напрямик, по степи.

Началось томительное, выматывающее нервы ожидание. Воздух был наполнен напряжением, словно перед грозой. Здесь главное не спугнуть. Они там сейчас, в лощине, вряд ли спали — наверняка готовились к утреннему штурму, дозаправляли технику, раздавали боеприпасы. Поэтому окно между началом миномётного накрытия и нашим выходом на позицию должно быть минимальным. Я хорошо знал, что творится с людьми, когда вокруг начинают рваться мины. Не раз испытывал на собственной шкуре. Сейчас наши корректировщики, должно быть, уже подобрались поближе, заняли удобные позиции и вот-вот должны были дать сигнал миномётчикам. Как только те откроют огонь, нам нужно будет максимально быстро выскочить на указанный рубеж и открыть шквальный огонь. Поэтому, чтобы не тратить драгоценные секунды на выезд из-за периметра, сделать это следовало заранее.

И только я собрался напомнить об этом дяде Саше, как УАЗик содрогнулся. После нескольких прокруток стартера, двигатель, фыркнув чёрным дымом из выхлопной трубы, довольно заурчал, подрагивая всем своим проржавевшим телом.

Машину закачало на убитых рессорах. Я плюхнулся на голый металлический пол кузова. Сидений там не предусматривалось, а перебираться вперёд, в кабину, не хотелось — обзор оттуда был хуже. Тронулись мы, не включая фар. Луна ещё только собиралась подняться над горизонтом, но её предрассветный свет уже серебрил кромки холмов и выхватывал из тьмы знакомые ориентиры. Этого было достаточно, чтобы не сбиться с пути.

Свернули с грунтовки вниз, проскрипели мимо тёмного, безжизненного поворота на Центральную улицу, покрутились по извилистым улочкам вдоль периметра и, наконец, миновав последний КПП, представленный грудой мешков с песком, выкатили в открытую степь.

Если я всё правильно представлял по карте, до лощины рукой подать, но в полной темноте и по бездорожью путь обещал быть небыстрым. Минут десять, как минимум. Дядя Саша, видимо, думал так же, поэтому, выехав в поле, не стал давить на газ, а включив первую передачу, пополз вперёд, почти на холостых оборотах. УАЗ — машина шумная, с дребезжащим кузовом, но в таком щадящем режиме её грохот вполне приемлем.

Я же, пока была возможность, лихорадочно пытался продумать возможные варианты развития событий. До лощины — примерно два километра. Значит, нашим миномётчикам не придётся менять позиции, дальности хватало. Стреляют они, в лучшем случае, с темпом выстрелов двадцать в минуту. Прибавить сюда время на первоначальную пристрелку и корректировку — выходило около пятнадцати выстрелов в минуту. Значит, весь залп, от силы в семьдесят-восемьдесят мин, они отстреляют минут за пять.

В идеале — подъехать к лощине заранее, занять выжидательную позицию. Но и слишком близко лезть смертельно опасно. Если там не совсем идиоты, то какое-то охранение, дозоры или хотя бы пулемётные точки на возвышенностях, они наверняка выставили.

Рация на поясе снова затрещала, и тот же голос коротко бросил: «Пять минут» Опасаясь прослушки, говорили скупо и без подробностей, поэтому я не был до конца уверен, что именно означали эти «пять минут». Но, перегнувшись снова к кабине, на всякий случай предупредил:

— Дядя Саш, пять минут, слышал?

В ответ донеслось лишь невнятное ворчание. Я вернулся на своё место и принялся в последний раз проверять готовность. Лента вставлена, патрон в патроннике. Цинк с лентами стоял у меня между ног, чтобы не болтался. Покрутив пулемёт на станине, я проверил сектора обстрела, убедился, что ему ничего не мешает. Нащупав в ящике ключ на семнадцать, переложил его в карман куртки. Мало ли, придётся впопыхах снимать пулемёт со станка.

Часов у меня не было, мобильник давно превратился в бесполезный кусок пластика, поэтому первый миномётный разрыв, грянувший где-то впереди, стал полной неожиданностью.

УАЗик тут же дёрнулся, как скаковая лошадь со старта, и, с пробуксовкой вырвав из-под колёс клочья дёрна, рванул вперёд.

Пока ехали тихо, я сидел относительно расслабленно, но сейчас, едва не вылетев через борт от резкого толчка, вцепился в холодную станину пулемёта, как утопающий в спасательный круг.

И тут ночь взорвалась. Треск, оглушительные разрывы, стрельба — всё смешалось в оглушающую какофонию. Прямо по курсу, за ближайшими холмами, заалело мерцающее, пульсирующее зарево, от которого на мгновение стало видно, как днем.

Мотор УАЗа надсадно ревел, вся машина тряслась и громыхала, подпрыгивая на кочках и колдобинах. Я изо всех сил держался за пулемёт, мысленно умоляя его болты держаться покрепче и не улететь в степь вместе со мной. Казалось, до лощины уже близко, но то ли время в адреналиновом угаре растянулось, то ли темнота так обманчиво скрадывает расстояние, только я насчитал уже больше двадцати взрывов, а стрелять мне было ещё не по кому. Сердце бешено колотилось, сухой, колючий ветер выбивал слёзы из глаз и заставлял ёжиться.

Я не знал, чего ожидал, но когда внезапно из-за поворота, прямо по курсу, ослепительно вспыхнули фары встречной машины, и дядя Саша, руля обеими руками, отчаянно рванул руль в сторону, закладывая крутой, почти опрокидывающий вираж, мысль о том, что неплохо бы уже пострелять, так и осталась мыслью. Не ожидавший такого резкого манёвра, я едва удержался, а когда отдышался и пришёл в себя, чужая машина, мелькнув фарами, осталась где-то сзади, скрывшись в темноте.

Но отвлекаться было некогда. Зарево впереди стало ещё ярче и шире, разрывы — чаще и громче, земля содрогалась, и мы, наконец, взлетели на гребень невысокого холма.

Картина, представшая передо мной, была достойной апокалипсиса и примерно такой, какую я и представлял. Внизу, в чаше лощины, копошилась куча машин — пикапы, грузовики, джипы. Между ними метались, как муравьи в растревоженном муравейнике, сотни людей. Всё это озарялось багровым светом горящих автомобилей и разрывов. Клубы чёрного, маслянистого дыма стлались по земле. И, что наиболее обнадеживало, не было слышно стрельбы — значит, никто из наших групп ещё не вступил в бой, и паника была полной.

Не дожидаясь, пока дядя Саша окончательно остановится, я поймал в прицел выворачивающий из общей кучи чёрный внедорожник и вжал гашетку. Длинная очередь, двадцать-тридцать патронов, ушла в его бок. Я не видел, куда именно попал, но машина вдруг резко дернулась, её лобовое стекло превратилось в белую паутину трещин, и она замерла, из-под капота повалил пар.

Следующую очередь я выпустил по группе людей, пытавшихся перебежать от горящего грузовика к уцелевшему. Они, словно натыкаясь на невидимую стену, падали, неестественно дёргались и затихали, растворяясь в тенях и всполохах огня. Всё происходило с такой сюрреалистичной, отстранённой быстротой, что мозг отказывался воспринимать это как реальность. Это была какая-то жестокая, шумная компьютерная игра.

А ухало знатно. Мины ложились кучно, с дьявольской точностью. Несколько машин уже пылали факелами, ещё с полдюжины пытались выбраться из ловушки, натыкаясь друг на друга, но основная часть техники оказалась просто брошена в панике. Наши миномётчики и корректировщики знали своё дело на отлично, выметая лощину методично и безжалостно. Я хоть и бывал под миномётным обстрелом, но такого тотального избиения ещё не наблюдал.

Закончив первую ленту, я на ощупь, дрожащими от напряжения пальцами, достал из цинка вторую. В этот момент с флангов ударили ещё два наших пулемёта. Очереди легли с разных сторон, завершая окружение. Азарт, дикий, первобытный, начал закипать в крови. Идеально подсвеченные, мечущиеся цели буквально притягивали свинец. Люди бежали, падали, прятались, но везде натыкались на смерть.

Вторая лента кончилась почти так же быстро, как и первая. Ствол моего «дегтяря» был горячим, от него шел лёгкий дымок, но жалеть его я не стал, торопливо отправляя в патронник третью ленту.

Правда, стрелять теперь стал экономнее, короткими, прицельными очередями по три-пять патронов, выбирая конкретные цели. Вот бежит человек с ящиком в руках — короткое нажатие, и он падает, ящик летит в сторону. Другой пытается вскарабкаться в кузов пикапа — тоже минус. Краем глаза я отмечал работу соседа справа — оттуда бил явно крупнокалиберный пулемёт, ДШК или «Утёс». Его тяжелые пули с корёжащим металл скрежетом рвали кабины и кузова, словно они были из фольги. Звуки стрельбы сливались с грохотом разрывов в единый оглушительный рёв, и когда в этой какофонии что-то изменилось, я не сразу сообразил, что миномётный обстрел прекратился. Сколько всего упало мин, я не считал, но все сто двадцать они вряд ли успели выпустить. Максимум половину.

Заставив себя сосредоточиться, я поймал на мушку человека, выползающего из-под перевёрнутого на бок пикапа, и двумя короткими очередями заставил его исчезнуть в тени. Попал или нет — не видел, но добивать не стал, переводя огонь на новую цель. Двое засели в свежей, ещё дымящейся воронке от мины. Укрытие так себе, но они прятались не от меня, поэтому очередь легла точно по ним.

Краем глаза я заметил, как оживает большой, обвешанный дополнительными баками и ящиками джип. Он, валко переваливаясь на пробитых колёсах, попытался выползти из эпицентра бойни. Я было развернул на него пулемёт, но передумал. Пробить такую массу металла моему РПД было бы проблематично. Бить по уже повреждённым колёсам — бессмысленно. Стал искать цель полегче, а их вокруг ещё хватало.

Задом ко мне стояла легковушка, не наша, иностранная, и на вид — почти целая. Впереди, у её капота, что-то шевельнулось. Навелся, доворачивая пулемёт, и двумя короткими очередями прошил пространство перед машиной. Шевеление прекратилось.

Пока соображал, куда стрелять дальше, в наш УАЗ прилетела ответка. Непонятно, кто и откуда стрелял, но глухие, словно удары молотка, попадания по кузову и характерный свист рикошетов сложно было с чем-то спутать. Дядя Саша понял это раньше меня и, не дожидаясь команды, резко сорвал машину с места. Мне снова пришлось вцепиться в станину, чтобы не вылететь.

Пока мы меняли позицию, я не стрелял. Пламегаситель, конечно, помогал, но, судя по прилетевшим пулям, не на все сто. Посчитав, что отъехали достаточно, дядя Саша резко затормозил, и я снова принялся за работу, ловя в прицел тех, кто уже начал приходить в себя и пытался организовать сопротивление.

В этот раз успел дать всего две коротких очереди, как прямо перед нашим капотом защелкали фонтанчики вывороченной пулями земли. Враги опомнились, начали прятаться за уцелевшей техникой, отползать в складки местности, и уже целенаправленно, пусть и не слишком метко, огрызались. Теперь главное было не допустить, чтобы сбежавшие успели вернуться и организовать контратаку, иначе мы сами могли оказаться в кольце.

Не дожидаясь, пока по нам пристреляются, дядя Саша снова рванул с места. Он проехал вперёд метров сто, резко развернулся на месте, подняв тучи пыли, и вернулся почти на прежнюю точку.

Я же, выбрав целью парочку бойцов, укрывшихся в нише между двумя грузовиками, выпустил по ним длинную очередь. Ствол пулемёта был уже не просто горячим, он дымился, и в сгущающемся мраке я заметил, как его конец начал тускло краснеть. Точность, естественно, упала, да и пробивная способность на таком жару снижалась. Я отчётливо понимал: ствол надо остужать, иначе неминуемо заклинит или того хуже.

И снова по изрешечённому кузову УАЗа защелкали пули. На этот раз одна из них со злобным визгом срикошетила где-то совсем рядом, прямо у моего уха. Машина вздрогнула, и дядя Саша, не дожидаясь повторения, снова рванул прочь, унося нас в спасительную темноту.

— Перегрел, балда? — проревел он из кабины таким тоном, будто я только что лично сдал врагу Москву.

— Да пошёл ты… — тихо, сквозь стиснутые зубы, пробормотал я, вытирая пот со лба залипающим рукавом. — Сам бы попробовал…

На этот раз дядя Саша, видимо, решил, что пора сменить тактику. Он предпринял затяжной маневр, откатившись далеко назад и сделав широкий крюк, из-за чего мы на несколько минут потеряли лощину из виду. Когда же мы вновь выехали на удобную для обстрела позицию, картина изменилась. Из лощины, пыхтя дизелями и поднимая столбы пыли, выбиралась походная колонна. Я не очень понимал, как им удалось так быстро организоваться, но всё равно почувствовал облегчение. От той громадной силы, что ещё час назад готовилась стереть нас с лица земли, уходила, по самым оптимистичным подсчётам, едва ли треть. Остальные либо догорали в адском пламени лощины, либо были разбросаны по окрестностям мёртвыми и ранеными.

Заменив ленту на последнюю, шестую, я по неосторожности дотронулся до ствола и тут же отдёрнул руку, обжигая пальцы. Чёрт! Решив проверить его состояние, прицелился в высокий пикап, из кузова которого по нашим отходившим машинам строчил вражеский пулемётчик, укрытый за каким-то самодельным щитом. Аккуратно надавил на спуск, выпустив короткую очередь.

Попал не в пулемётчика, а в кабину. Проржавевшая дверь тут же отлетела, и оттуда, в панике, выскочил человек. В скупом свете пожаров мне показалось, что это была женщина — длинные волосы, тонкая фигура. Автоматически поведя стволом, чтобы добить, я в последний момент отпустил спуск. Рука не поднялась.

Но укрывавшийся за щитом пулемётчик моего благородного порыва не оценил. Его очередь легла на удивление точно. Раздался оглушительный удар, и из-под капота нашего УАЗа вырвался язык пламени, а из кабины донесся оглушительный, многоэтажный вопль дяди Саши: «Горим!»

Я выпрыгнул из кузова, едва не приземлившись на колени, и откатился в сторону, в густую, колючую траву. Высунувшись, я увидел, как тот самый пикап, развернувшись, на всех парах удирал в сторону степи.

Первой мыслью было вернуться и снять пулемёт со станины. Но УАЗ пылал уже вовсю, чёрный дым поднимался к небу, и в любой момент мог рвануть бензобак. Оставаться на месте опасно, да и не имело смысла. Оружия нет, машины тоже. Но задача, по большому счёту, выполнена. Даже если у них и остались где-то резервы — а миномётной батареи в лощине мы не нашли, — то основная, готовая к штурму сила была перемолота. Теперь надо было добраться до своих, дождаться рассвета и вернуться сюда уже в составе трофейной команды.

Дядя Саша, видимо, был того же мнения. Он уже ковылял в сторону станицы, его корявый силуэт резко вырисовывался на фоне зарева. Я догнал его, и мы зашагали рядом, инстинктивно пригибаясь. Он негромко, но выразительно бормотал под нос, перечисляя все известные ему ругательства, адресуя их и врагам, и подведшей технике, и мне, перегревшему пулемёт.

Вот что интересно: когда ехали — а ехали мы не быстро, — расстояния казались небольшими. Но сейчас, пешком, в полной темноте, с непрекращающейся где-то перестрелкой на фоне, всё виделось иначе. Ночь была тёмной, беззвёздной, вокруг то тут, то там щёлкали выстрелы, и мы были абсолютно беззащитны на этом открытом пространстве. Я даже на всякий случай свистульку с Володенькой поверх куртки повесил, чтобы, в случае чего, дунуть успеть. Пусть он и не злой, но даже само появление такого монстра, любого заставит бежать, теряя тапки.

Не успели мы пройти и трёхсот метров, как на поясе снова ожила рация. Сначала, как обычно, прошипели что-то неразборчивое, а затем в эфир прорвался довольный, даже торжествующий голос Василича: «Всем группам! Отход! Задача выполнена! Возвращайтесь на исходные!»

Это подтверждало правильность нашего решения. Сейчас доползём до станицы, дождёмся утра, перегруппируемся, может, хоть какую-то связь и координацию наладим, и с новыми силами — на зачистку и сбор трофеев. Там, в лощине, после такой бойни должно было остаться немало оружия, патронов, а главное — горючего. Вряд ли они ездили с пустыми баками. Если даже десяток машин уцелеет, с полтонны солярки мы сольём точно.

Был, конечно, шанс, что отступившие опомнятся и вернутся. Но, на мой взгляд, ничтожно малый. Я бы на их месте после такого разгрома и близко бы не подошёл к этому проклятому месту. Сначала привёл бы себя в порядок, разведку бы провёл, а уж потом думал.

Хотел было поделиться этими соображениями с дядей Сашей, но тот лишь махнул рукой, не глядя на меня.

— И так всё ясно, — хрипло бросил он. — Драпать будут.

Естественно, пока мы шли, я передумал о всяком, невольно примеряя на себя роль командира. Операция прошла почти идеально, это ясно. Но что дальше? Собрать трофеи и на этом успокоиться? Мне казалось, что это было бы неправильно, половинчато. Надо бы добить тех, кто ушёл. Но чтобы добить, их нужно было найти. А с этим-то как раз и были проблемы.

Искать по следам колёс в степи — долго и ненадёжно. С воздуха наблюдения не было. Тыкаться наугад во все стороны — верх идиотизма. Оставалось только одно — попытаться предугадать их логику. Куда мог отступить напуганный, разбитый противник? Где он мог почувствовать себя в безопасности? Ответа у меня пока не было.

Периметр прошли без приключений — в том самом месте, где мы его пересекали, царило безлюдье и тишина, нарушаемая лишь шелестом сухой травы под ногами и отдалённым карканьем воронья. Дальше двигались, петляя между огородов, мимо покосившихся заборов и почерневших от времени бревенчатых срубов. Срезав привычный, наезженный крюк через покинутый сад с облетевшими вишнями, мы вскоре оказались у знакомого блиндажа, врытого в склон небольшого холма.

И если в прошлый раз здесь царила гнетущая, настороженная тишина, то сейчас нас встретила настоящая «многоголосая темнота» предрассветных сумерек.

Людей было много, очень много. Они расположились кто где — кто на складных табуретках, кто прямо на подстеленных плащ-палатках, кто прислонившись к стенке блиндажа. Говорили все вполголоса, но даже так, не разбирая отдельных слов, в самом тоне этих приглушённых разговоров, в сдержанном смехе и энергичных жестах чувствовался небывалый, долгожданный эмоциональный подъём.

Пройдя сквозь эту живую, волнующуюся толпу, я заглянул в низкую, обшитую тёсом дверь блиндажа.

Внутри, в свете коптящей керосиновой лампы, Василич и ещё несколько мужиков из его ближайшего окружения — те, кто занимался планированием и разведкой, — стояли, склонившись над грубо сколоченным из неструганых досок столом. На нём была разложена большая карта, испещрённая пометками. Они о чём-то увлечённо, почти горячо спорили, тыча пальцами в разные участки карты.

Мешать им не стал. Прошёл краешком, стараясь не задеть плечом висевшую на стене плащ-палатку. «Подожду», — подумал я и, найдя в самом углу свободное место на скамейке, с трудом примостился на её жёсткие доски. Оперевшись спиной о прохладную стену, я закрыл глаза, намереваясь лишь на минуту прикрыть веки, но усталость, копившаяся неделями, взяла своё, и я провалился в сон.

Сколько проспал — сам не понял. Мне показалось, что только что глаза закрыл. Но когда я их открыл, сквозь открытую дверь блиндажа лился ровный, ясный свет, а это означало, что наступило утро.

— Чаю хочешь? — заметив моё пробуждение, спросил один из тех серьёзных мужиков, что советовался с Василичем. Это был Михаил, с позывным Серёга. Бородатый, в очках с простыми стёклами, но ещё довольно молодой — лет тридцати пяти. Вроде бы позывной был от фамилии — Сергеев, но точно не скажу, близко мы не общались, так, пересекались несколько раз на планерках.

— Чай не пил — какая сила? Чай попил — совсем ослаб, — скручивая крышку с алюминиевого термоса, улыбнулся он. Улыбка у него была лёгкая, почти мальчишеская, не вязавшаяся с уставшим лицом.

Я с усилием поднялся, кости ныли, спина затекла. Несколько раз присел, разминая затекшие ноги, чувствуя, как по ним разливается неприятное покалывание.

— Сколько времени? — спросил я, потирая переносицу.

— Почти девять, — ответил Михаил-Серёга, наливая в жестяную кружку тёмно-коричневую жидкость.

Вернулись мы около трёх ночи, значит, выходило, что проспал я целых шесть часов. Причём безо всяких удобств, сидя на жёсткой, как камень, лавке.

— А чего не разбудили? — поинтересовался я, принимая из его рук горячую кружку. От неё пахло смесью иван-чая, душицы и ещё чего-то горьковатого, степного.

— Пытался кто-то, — ухмыляясь, сказал Серёга. — Но был послан в пешее эротическое путешествие с обещанием по возвращении оторвать голову и найти ей более подходящее применение.

Естественно, я ничего не помнил, но вполне допускал, что за мной такое водилось, особенно когда сон сморил окончательно. Поэтому оставалось только смущённо потупиться и, пожав плечами, сделать глоток обжигающего, горьковатого напитка.

— Во сне, наверное… — пробормотал я в оправдание.

— Да нормально всё, забудь, — махнул рукой Серёга. — Ты вчера такое дело провернул, что спать можешь где угодно, когда угодно и как угодно. Заслужил.

Это он, наверное, про патроны и вчерашний рейд, — решил я. — Больше, вроде, не за что меня так благодарить. Мысленно я даже на секунду представил абсурдную картину: вот я прихожу в гости, скажем, к соседу, и, ни слова не говоря, укладываюсь спать на его лавке, пока вокруг кипит хозяйская жизнь. Мол, ветеран, имею право. Картина выходила одновременно и смешной, и грустной.

— Что с этими? — отмахнувшись от навязчивого образа и отхлебнув ещё глоток горячей горечи, поинтересовался я, кивнув в сторону двери, за которой слышались голоса.

— Да нормально всё, — будничным тоном сообщил Серёга, облокачиваясь на край стола. — Кто успел — сбежал. Остальных повязали. Часть ещё в степи догоняют, но основная масса уже здесь.

— Пленных много?

— В основном раненые, да контуженные. Но да, много их. Человек сорок, наверное, если не больше. Всех в старую котельную согнали, под охрану.

Сорок раненых. В наших-то условиях, когда даже бинтов и йода не хватает… Эта цифра звучала как приговор. Сразу было понятно, что шансы выжить есть далеко не у всех. Осколочные ранения — штука очень коварная. Раскалённый металл, входя в тело, не просто рвёт плоть, он часто заносит с собой клочки грязной одежды, землю, пыль. А там, внутри, — идеальная среда для заражения. Без антибиотиков, без нормальных антисептиков, с нашими травяными отварами и самодельными мазями… Сепсис в таких условиях — смерть почти неминуемая.

Допив свой чай, я посидел ещё немного, давая сознанию окончательно проясниться, и, поблагодарив Серёгу, вышел на улицу.

Не знаю, насколько я подвержен самовнушению, но мне показалось, что в самом воздухе витает новое, незнакомое ощущение — не просто затишья, а чего-то хорошего, настоящего. Вроде бы ещё ничего толком не ясно, будущее скрыто за туманом, но словно бы сама природа, сама земля даёт знак, что самое страшное позади и можно, наконец, выдохнуть. Единственное, что мешало прочувствовать это облегчение до конца, — была данная Клаусу коробочка с кнопкой, лежавшая на дне моего вещмешка. Я знал, что без раздумий нажму на неё в нужный момент, но от понимания чудовищной, противоестественной сути этого поступка меня этот факт не избавлял. Это знание было как заноза в сердце.

— Ты куда сейчас? — следом из блиндажа вышел Серёга, поправляя очки.

— В больничку, — ответил я. — Там мои должны быть, да и на пленных глянуть хочется… — я всё ещё надеялся, что среди захваченных в лощине окажется кто-то, кто мог бы пролить свет на судьбу пропавших женщин. Мысль о них не давала покоя, а эти наёмники наверняка должны были что-то знать, что-то слышать.

— Понял, — кивнул Серёга. — Василича если встретишь, скажи, чтобы зашёл, я тут кое-что приготовил. Думаю, ему будет интересно.

Уверив, что так и поступлю, я попрощался с ним и не спеша, чувствуя, как после сна ноет каждая мышца, двинулся в сторону школы, где был развёрнут главный лазарет.

Шёл недолго, по привычке стараясь держаться ближе к заборам и стенам домов. Хоть никакой опасности уже не предвиделось, подспудный инстинкт продолжал диктовать свои правила: если вдруг засвистит, то, нырнув под забор или в подворотню, ты как минимум удваиваешь свои шансы.

Но на этот раз обошлось. Я дошёл без приключений и, уже ступив на вытоптанный школьный двор, удивлённо присвистнул.

Возле школы было не просто многолюдно — здесь царила непривычная оживлённая суета. Почуяв то же хорошее, что и я, народ повыползал из подвалов и убежищ, и, игнорируя пока ещё действующие требования безопасности, стихийно разбредался по территории. Кто-то сидел на редких уцелевших лавочках под тополями, кто-то устроился на трубах полуразобранной теплотрассы, а кто-то расположился прямо на пожухлой, вытоптанной травке, подставив лица тёплому солнцу.

Я шёл мимо этих людей и буквально кожей чувствовал исходящую от них волну облегчения и тихой, ещё не до конца осознанной радости. Со мной здоровались незнакомые люди, я отвечал, улыбался в ответ на улыбки и сам незаметно для себя напитывался этим всеобщим теплом.

И даже в самой школе, в её сумрачных коридорах, где вперемешку с запахом лекарств витал тяжёлый дух крови и боли, было что-то неуловимо изменившееся. Да, тут по-прежнему лежали раненые, стонали от боли, но и здесь, в глазах санитаров и медсестёр, читалась надежда. Возле лестницы меня остановила дежурившая там пожилая женщина в выцветшем халате и, «приставив» мне в напарники тщедушного мужичка с перебинтованной головой, направила помогать — поднимать самых тяжёлых раненых из подвального помещения.

Дело это было нехитрое, но морально — невероятно тяжёлое. Если наверху, в классах, лежали те, кто мог хоть как-то передвигаться, то в подвал свозили совсем безнадёжных, обречённых. Без рук, без ног, неходячие, с проломленными черепами и такими ранами, что непонятно, как в этих искалеченных телах ещё теплилась жизнь.

И запах… В подвале всегда пахло сыростью и лекарствами, но сейчас воздух был густым и сладковато-приторным, с явной нотой разложения и смерти.

Одного из таких мы как раз и несли на самодельных носилках из двух жердей и плащ-палатки. Это был наш, ампутант, он давно уже балансировал на грани, и пока мы осторожно спускались по шаткой лестнице, он что-то бессвязно бормотал. Но едва мы вынесли его в коридор и понесли к выходу во двор, к свежему воздуху, он внезапно выгнулся, коротко дёрнулся и затих. Навсегда.

«Помер. Тащите обратно», — без тени эмоций констатировала встречавшая нас молодая медсестричка. Та самая, что когда-то, казалось, всегда звенела смехом. Сейчас её лицо было серым от усталости, а в глазах — пустота, делавшая её похожей на древнюю старуху.

Мы молча развернулись и понесли наш безмолвный груз обратно, вниз. В подвале был оборудован небольшой ледник, бывший продуктовый склад школы, куда и отправлялись те, кому уже не мог помочь ни один лекарь. Так что, хорошее настроение, витавшее в воздухе, видимо, было не для всех. Даже я, казалось бы, живой и здоровый, всего лишь помятый и уставший, уже часа через три таких хождений, мысленно десять раз пожалел, что вообще согласился помочь.

Люди с отрезанными конечностями, вскрытыми животами, пробитыми черепами если и радовались переменам к лучшему, то выражали это как-то уж слишком неочевидно. Их страдания были куда более весомым аргументом.

— Этого отнесёте, и всё, хватит пока, — когда я уже был готов психануть и уйти, сжалилась распоряжавшаяся этой похоронной командой тётя Валя, высокая, дородная и невероятно властная женщина. В этот момент она олицетворяла для меня все высшие инстанции разом, и её слово было законом.

Разобравшись с последним «пациентом», я, не задерживаясь, уточнил у одного из санитаров, где может быть Аня, и двинулся на поиски жены.

— Туда нельзя, идёт операция! — как чёрт из табакерки, из-за угла материализовалась ещё одна женщина, крепкого сложения и с решительным выражением лица.

— Я к жене, к Ане, она там? — попытался я объяснить.

— Она не выйдет, можешь не ждать, — та же женщина лишь «сомкнула строй», скрестив руки на груди, и всем своим видом показывала, что никакие объяснения не работают, и путь в операционную для посторонних закрыт наглухо.

Я хотел было поспорить, настоять на своём, и, будь на её месте мужик, наверное, так бы и поступил. Но как спорить с такой вот женщиной-стеной, я не знал. Её авторитет был непоколебим.

В общем, не срослось у меня в тот день с супругой пообщаться, и, несолоно хлебавши, я вновь оказался на улице, на том самом школьном дворе, залитом солнцем.

Походил, поговорил с людьми, узнал, где прячут детей — их из укрытий пока не выпускали, перестраховываясь, и, раздобыв эту информацию, рысцой метнулся к торцу школы, где был запасной вход в другую часть подвала.

Тут было не так, как в больничном крыле. Здесь горели лампы, пахло чем-то печёным, вероятно, на кухне готовили что-то съестное, и царила совсем иная атмосфера. Я прошёл по длинному, слабо освещённому коридору, свернул налево, перешагнул через толстую трубу теплотрассы и, толкнув обитую жестью дверь, оказался в настоящем детском царстве.

Дети были повсюду. Они играли в уголках, скакали, рисуя мелом на бетонном полу, бегали друг за другом. При этом они умудрялись производить такой невообразимый гвалт, что в ушах стоял сплошной, оглушительный гул, в котором невозможно было разобрать отдельные слова.

Я постоял немного в дверях, присматриваясь, и успокоился, лишь когда нашёл взглядом своих. Они занимали «угол» у дальней стены, и, судя по их смеющимся, оживлённым лицам, были вполне довольны и счастливы. Кое-как пробравшись к ним через хаотично носящуюся малышню, я присел рядом, поговорил с ними с полчаса, расспросил, как они, и, пообещав зайти позже, когда мама освободится, вышел обратно.

Ещё раз попытался пробиться к операционной — безуспешно. Но тут ко мне подбежал тот самый тщедушный мужичок с перебинтованной головой и сообщил, что меня снова ждут — пора поднимать оставшихся больных из подвала.

К счастью, их оставалось уже немного, и, кроме нас, нашлись ещё добровольцы-носильщики. Взявшись дружно, мы управились меньше чем за час. Пока таскали этих несчастных, я невольно прикидывал их общее число. Получалось, что неходячих, тяжелораненых у нас сейчас больше двух сотен. Двести потенциальных инвалидов, людей, которые в лучшем случае станут тяжким бременем для общины, а в худшем — так и не оправятся. Суровая арифметика выживания.

Окончательно закончив с больницей, я снова оказался на улице и наконец-то столкнулся с Василичем, который как раз обходил позиции. И вот уже он, ничуть не скрывая радости и гордости, официально, как бы по-командирски, но с блеском в глазах, сообщил, что враг разбит наголову и бежал, бросив технику и раненых. Что мы взяли кучу пленных и богатые трофеи — оружие, патроны, а главное — несколько исправных машин с топливом. А по результатам первых же допросов стало ясно, что всерьёз беспокоить нас они больше не смогут — ни сил, ни средств у них на это не осталось.

Ну а дальше пошла рутина, но рутина благая. День за днём мы собирали трофеи, разбирали завалы на наиболее пострадавших улицах, хоронили погибших и занимались своими обычными, мирными делами. Естественно, периметр не ослабляли, бдительность была ещё нужна, и на дальних блокпостах вновь разместили наблюдателей. Восстанавливать разбомбленный клуб пока не стали — разрушения были слишком серьёзными. Штаб же перенесли в один из уцелевших и пустовавших кирпичных домов неподалёку, попрочнее и поудобнее. Аня почти всё время пропадала в больнице, дети сидели дома под присмотром соседки, я же с переменным успехом участвовал в самых разных работах — от разгрузки трофейного транспорта до ремонта заборов. Машину мне, кстати, так и не вернули, но не от жадности — та, на которой мы ездили с дядей Сашей, сильно пострадала в последнем бою, почти полностью выгорев. Да и ездить, в общем-то, было некуда, а для перемещений внутри станицы мне вполне хватало старого велосипеда.

Заново, с новыми силами, занялись огородами. Правда, ту часть плантаций, что находилась за периметром, решили забросить — слишком опасно. Новые участки разбили внутри станицы — частично на свободных местах у реки, частично там, где раньше росли густые кленовые заросли, которые за прошедший год частично вырубили на дрова.

В общем, жизнь потихоньку, с скрипом, но возвращалась в свою нормальную, человеческую колею. И мне отчаянно хотелось верить, что так будет и дальше.

Единственное, что периодически тревожило и напоминало о хрупкости этого мира, — появление в небе чужих самолётов. Близко они не приближались, низко не опускались, иной раз их присутствие выдавало лишь едва различимое, высокочастотное гудение. Но всё равно, даже зная наверняка, что прямого вреда они сейчас причинить не могут, каждый раз, когда в синеве возникала эта одинокая серебристая точка, в душе шевелилось что-то холодное и нехорошее, сжималось сердце.

А вообще, если оглянуться назад и немножко повспоминать весь тот кошмар, через который мы прошли, я тогда, в самые чёрные дни, мог только безнадёжно мечтать о таком, относительно благополучном завершении нашей эпопеи. Конечно, проблем оставалось ещё очень много, и вполне себе серьёзных — от нехватки медикаментов до неясности с будущими урожаями, но все они теперь казались решаемыми, пусть и с течением времени. Вот как с электричеством: когда только начинали говорить о его самостоятельной выработке, всё казалось фантастикой, несбыточной мечтой. А сейчас, после первого удачного запуска речной микро-ГЭС, это воспринималось как нечто само собой разумеющееся, первый кирпичик в фундаменте новой жизни.

Конечно же, нам всё так же отчаянно не хватало людей, ощущался острый дефицит топлива и самых простых бытовых вещей — от иголок до мыла. Где-то на горизонте, как дамоклов меч, маячила фигура Клауса и данное ему обещание, которое рано или поздно придётся выполнять. Так ничего и не прояснилось с судьбой пропавших женщин, и не было никакой ясности с Леонидом. Но в общем и целом, если отбросить эти тревожащие душу вопросы, жизнь потихоньку, преодолевая сопротивление, налаживалась.

Главным же моим личным проектом стала подготовка двухместного аэроплана, вернее, дельтаплана с мотором. Не то чтобы я горел желанием снова подниматься в воздух на этом утлом сооружении из труб и тросов, но чувство вины за оставленных в башкирском посёлке людей не давало мне покоя. Я хотел их найти, проведать и, если получится, перевезти к нам. Ну и вообще, азы управления этажеркой Гагарин мне преподал, и если как следует потренироваться, то, возможно, я смог бы продолжить начатое дело. Ничего не зная о его дальнейшей судьбе, я мог только надеяться, что когда-нибудь он объявится. А пока — его «наследство» не должно было пропасть. В конце концов, что там сложного? Каркас, крыло, моторчик… Главное — понять баланс и не бояться ветра.

«Рожденный ползать — летать не может!» — так категорично и с нескрываемым скепсисом о моих попытках отзывался дядя Саша. Сидеть без дела он не мог и, к моему удивлению, сам напросился в наш небольшой, но энтузиазмом полный коллектив авиастроителей. Точнее, не так: в коллектив он формально вступать отказался, ограничившись ролью «вольного критика». Ни за что не отвечая и от всего открещиваясь, он, тем не менее, везде совал свой нос, сыпля замечаниями, советами и язвительными комментариями. Не скажу, что не по делу — его инженерная смекалка порой была действительно полезна, но выносить его ворчание и вечные претензии — испытание не для слабонервных.

Сам дельтаплан — а называли этого зверя кто во что горазд — получался у нас сильно больше и массивнее оригинала Гагарина. Мы бы, может, и старались придерживаться его чертежей, но дядя Саша сумел-таки всех убедить, что в аэродинамике не будет особой разницы, если мы сделаем аппарат чуть длиннее, а крыло — шире и прочнее. Естественно, делалось это не из любви к искусству, а с вполне прагматичными целями. Больше машина — больше грузоподъёмность. Больше грузоподъёмность — больше топлива можно взять, а значит, и дальность полёта увеличится. В общем, грезилось нам построить не просто игрушку для тренировок, а нечто более солидное и полезное.

Из других важных новостей была ещё одна, ко мне, в принципе, не имевшая прямого отношения, но тем не менее весьма любопытная и, без сомнения, значимая для всего нашего будущего.

Если вкратце, то от некоторых, более разговорчивых пленников удалось выяснить, что ниже по течению Урала, на большом удалении, существует крупный город. Не наш, не из прежнего мира, а местный, возникший уже здесь, нечто вроде крупнейшего торгового узла или центра. Именно туда, как выяснилось, и направлялся тот самый караван, у которого мы когда-то отбили целую группу женщин.

Точного расстояния пленные, конечно, не знали — среди них не оказалось географов, но по их словам, на машине путь занимал от трёх до четырёх дней. Естественно, мера тоже весьма условная — ехать можно с разной скоростью, объезжая препятствия, но в любом случае городок находился очень далеко, и искать его по земле, на ощупь, было бы делом крайне затратным и по топливу, и по времени.

Вот только найти его очень уж хотелось. Как нам растолковали те же пленные, в том городе находился крупнейший базар на всём нашем, как они выразились, «континенте». Было не совсем понятно, почему такой центр возник не у моря, а в глубине материка, но, наверное, для этого имелись свои, веские причины. Но суть была не в этом. Главное, что там, на том базаре, можно было купить, оказывается, всё что угодно, и так же — продать. И жили там, судя по всему, весьма уважаемые и влиятельные люди, настоящие купцы и ремесленники. То есть, если нам удалось бы найти этот город и наладить с ним постоянную торговлю, мы получили бы доступ не только к местным товарам — тем же тканям, инструментам или бытовой химии, о которой можно было только мечтать, но и, возможно, к вещам из нашего, старого мира. Оставалось лишь добраться до него и понять, что мы можем предложить взамен.

С воздухом, понятно, этот вариант отпадал. Даже если бы я довёл до ума гагаринский дельтаплан, много груза на нём не увезёшь. Поэтому оставалось два пути: по земле или по воде. По земле — это гигантский расход топлива, постоянный риск нарваться на кишащие вокруг банды. Да и дорогу вдоль реки не всегда можно было найти, приходилось бы делать огромные крюки, теряя время и ресурсы. Значит, наиболее логичным выглядел путь по воде. У этого варианта, конечно, тоже хватало своих минусов — от капризов погоды до состояния самого судна. Но если всё взвесить, плюсов у водного пути оказывалось всё-таки больше. Как минимум, с маршрутом не ошибёшься — плыви себе по течению, да и нагрузку на мотор можно распределять более гибко, чем на разбитой просёлочной дороге.

Так что некоторые из наших наиболее предприимчивых и дальновидных граждан уже озаботились постройкой подходящей для такого путешествия посудины — прочного, вместительного баркаса.

Я же, со своей колокольни, не был ни ярым сторонником этой затеи, ни её противником. На мой взгляд, первоочередной задачей было освоение нашего же, ближайшего города, того самого, что сейчас кишел скифами. Мы знали, что осенью, по их кочевому циклу, они должны были уйти дальше на юг, и вот тогда-то и нужно было решать — как минимум организовать там что-то вроде форпоста для добычи ресурсов. А торговля… Торговля была делом, конечно, хорошим, но не самым срочным.

— Вот смотри, — пытался переубедить меня Василич, когда мы как-то разговорились на эту тему. — У нас чего сейчас больше всего не хватает? По-твоему?

— Да всего, Василич, всего! — чтобы не перечислять долго, обобщил я.

— Вот именно! Всего! — выразительно подняв указательный палец, акцентировал он. — Та же самая соль! У нас её запасы кончаются, на полгода максимум хватит, даже если возобновить добычу на старом руднике. Ты знал об этом?

Я промолчал, лишь покачав головой. Что-то такое слышал краем уха, но в детали не вникал.

— А мыло? Хозяйственное, простое? А специи, чтобы еду хоть как-то разнообразить? А селитра, чтобы порох делать? Где всё это брать, а? — продолжал он наседать.

— Селитра? — удивился я. — Эти… дикари, что ли, селитру производить умеют?

— Ага, представь себе, умеют! — с торжеством сказал Василич. — И не только её! Если чё, эти, как ты их называешь, «дикари», построили кучу вещей, над которыми даже наши технологи в своё время голову ломали. А их ювелирные изделия, а? До сих пор некоторые наши мастера понять не могут, как они без современных станков такое вытачивали.

— Ну, допустим, — сдался я. — И что?

— А то! — Василич ударил кулаком по столу. — Отправляя всего один корабль за товарами туда, всего два раза в год, мы обеспечим себя именно тем, что не можем сделать сами, или тем, что делать самим — невыгодно, слишком сложно!

— А на что покупать-то будем? — задал я главный, как мне казалось, вопрос.

Я в принципе понимал, что у нас есть ценности, которые можно предложить к обмену, — того же золота в окрестных холмах, говорят, немерено, но мне хотелось услышать его, Василича, видение.

— Это вообще не проблема! — отмахнулся он. — Тут главное — отношения завязать, торгово-дипломатические, так сказать. А уж что предложить — всегда найдётся!

Абстрагируясь от всей сиюминутной суеты, можно попытаться представить себе идеальную картину — каким должно было бы стать поселение, подобное нашему, если бы у нас были все возможности и ресурсы.

В центре — неприступная цитадель, каменное сердце общины. Не просто штаб в полуразрушенном доме, а настоящая крепость с толстыми стенами, смотровыми площадками, складами, укрытыми глубоко в земле, и собственным артезианским колодцем. Вокруг — не хаотичная застройка уцелевших домов, а продуманные кварталы новостроек для всех, кто ищет здесь защиты и возможности начать жизнь заново. Дома не из гниющих брёвен, а из добротного кирпича, с черепичными крышами, широкими окнами и печами, дающими настоящее тепло. Далее, насколько хватает взгляда, должны простираться аккуратно разделённые поля, засеянные пшеницей, рожью, ячменём — не жалкими огородами для пропитания, а настоящими житницами, способными прокормить тысячи ртов. Где-то поблизости, на удобном берегу реки — обустроенный порт с причалами для речных судов, а к нему — широкая, наезженная дорога, связующая нить с внешним миром. И, возможно, неподалёку — большой, шумный базар, или, как называли нечто подобное в средние века в наших краях, меновой двор, где кипит жизнь, звенит монета и смешиваются языки и товары со всех окрестных земель.

Естественно, всё это было пока лишь абстрактной картинкой, сладкой грёзой, рождённой в минуты затишья. Но по сути, вектор развития виделся примерно таким.

Ну и, конечно же, первое, что потребовалось бы для подобного устройства, — это налаженная, полноценная торговля с внешним миром. Если представить, что её нет, то вот альтернативный, куда более мрачный вариант развития. Ещё более усиленный, наращённый в высоту и толщину периметр. Высокие стены из брёвен и земли, частоколы, вышки с пулемётными гнёздами, а перед ними — минно-взрывные заграждения и колючая проволока в несколько рядов. Все сидят, запершись в этой гигантской клетке, и дружно, как в каком-то средневековом цехе, точат топоры, куют подковы и «химичат» порох в подвалах. Но даже в этом случае, в условиях полной автаркии, без какой-либо торговли обойтись невозможно. Пусть не с местными племенами, а с кем-то из своих, таких же «попаданцев», занесённых в этот мир волей случая. Те же патроны для нарезного оружия — гильзы, капсюли, порох определённого состава — мы так и не научились производить с нуля. Топливо, смазочные материалы, запчасти к генераторам и двигателям, да и просто технологичные штучки вроде подшипников или лезвий для циркулярных пил — всё это рано или поздно потребовалось бы. Взять хотя бы обувь. На сколько ещё хватит наших запасов? Год? Два? Или, если очень беречь, пять? Но в любом случае, рано или поздно нам попросту не в чем будет ходить. Конечно, можно попытаться освоить своё кожевенное и сапожное производство, но для этого нужен специальный инструмент, нужны люди, знающие технологию, и нужен материал. Нужно время, в конце концов, которого всегда не хватает. Куда проще и логичнее было бы покупать добротную, пригодную для долгой носки обувь у тех же местных, которые, судя по всему, довели это ремесло до совершенства. И это не единичный случай. Вещей, которые безнадёжно устаревают, ломаются и приходят в негодность, предостаточно, и производить их все самостоятельно мы, с нашими силами, точно оказались бы не в состоянии.

В идеале, следовало бы наладить производство чего-то такого, что было бы ценно и технологически недоступно для местных. И менять эти вещи на товары повседневного спроса. Какие-то усовершенствованные приспособы для охоты или земледелия, что-нибудь бытовое, вроде механических точилок для ножей, или надёжных кремнёвых зажигалок. Уровень развития здешнего общества, насколько мы могли судить, в среднем соответствовал позднему бронзовому веку, поэтому всё, что было сделано из качественного железа или стали, ценилось едва ли не на вес золота.

Но опять же, всё это было красиво и логично только на бумаге, в теории. А как всё получится на практике, в условиях суровой реальности этого мира, одному богу известно.

— Корабль построить — дело нехитрое, — рассуждал Василич, продолжая развивать тему торгового города. Он периодически забегал к нашему авиационному цеху, контролировал процесс, давал советы, и вот сегодня вновь осчастливил нас своим присутствием. — Ту же плоскодонку катамаранного типа. Сварить два поплавка — хоть из тех же железных бочек, поставить на них прочное основание из бруса, уложить сверху деревянный настил — пол, усилить борта листовым железом, чтобы о камни не продырявило. Воткнуть лодочный мотор, установить рулевое управление — и всё, готово судёнышко, хоть по морю пускайся, не то что по реке.

В его описании всё действительно выглядело до смешного просто. Мотор, борта… Пару пулемётов на турели для защиты от речных пиратов или враждебных племён. Топливный бак приладить, грузовое отделение организовать, небольшой кубрик для команды соорудить. Так-то, это ведь не самолёт строить, тут можно и поэкспериментировать, городи что душа пожелает. Те же бочки в роли поплавков — им даже целыми быть не обязательно, можно разрезать, набить кусками пенопласта, запаять — вот тебе и отличная плавучесть. В общем, построить какой-нибудь простецкий, но надёжный кораблик не являлось для нас неразрешимой проблемой.

— Только если заниматься этим всерьёз, начинать надо прямо сейчас, — продолжал он, с энтузиазмом рисуя в воздухе очертания будущего судна. — Середина июня на дворе, самое время. К августу месяцу, к началу спада жары, как раз на воду спустим. Успеем до осенних штормов и до того, как скифы начнут кочевать обратно.

— Нам бы сначала аэроплан этот до ума довести, а ты уже корабль спускать на воду собрался, — не удержался я, скептически косясь на дядю Сашу, который с видом великого инквизитора копался в двигателе нашего дельтаплана.

Лицо у дяди Саши было такое, какое бывает, когда он долго копил желчь и теперь ждал подходящего момента, чтобы излить её на первого встречного.

— Балаболы одни, — не глядя на нас, буркнул он, вытирая руки о замасленную тряпку. — Всё бы вам хиханьки да хаханьки. Да ваше корыто только и доплывёт, что до соседнего камыша, булькнет громко, как следует, и на дно уляжется, к ракам. Из ржавых бочек он корабль варить собрался, ага… Прямо океанский лайнер…

Отвечать дяде Саше никто не стал. Он с самого утра занимался тонкой настройкой управления двухместного дельтаплана и пребывал не в самом лучшем расположении духа. Мы уже по опыту знали, что любое сказанное ему в ответ слово, даже самое безобидное, послужит спусковым крючком для мощного выброса накопленного яда. Заплюёт не хуже разъярённого верблюда. Но, как бы он ни ворчал и ни брюзжал, дело своё знал крепко. И его золотые руки и инженерная смекалка были для нас бесценны. Дождавшись, когда он закончит с юстировкой рулевых тяг, мы дружно выкатили нашего «первенца» из ангара на улицу и, докатив до импровизированной взлётной полосы — бывшего футбольного поля, развернули его «лицом» к ветру.

Запланированный на сегодня пробный, или, вернее сказать, испытательный полёт должен был показать управляемость аппарата в условиях максимальной загрузки. То есть с двумя пассажирами на борту, с полным основным баком топлива, плюс с дополнительными канистрами, и с заполненным до отказа грузовым отсеком — специальной нишей с ременными креплениями, куда мы нагрузили несколько небольших мешочков с песком, имитируя полезный груз.

— Ты бы хоть куртку надел, а то продует, — с отеческой заботой предложил Василич, склонившись над заведённым, но пока работающим на холостых оборотах двигателем.

— Не, и так сойдёт, — отмахнулся я, проверяя натяжение тросов. — Летать-то далеко не собираюсь, высоко тоже. Взлёт, пару кругов над станицей на небольшой высоте, потом посадка. Вот и все сегодняшние испытания.

Я поначалу нервничал когда на «этом» приходилось подниматься в воздух. Там, в Ан-2, как ни крути, а ты всё же внутри кабины, в относительно замкнутом пространстве, пусть и грохочущем. А здесь — ты, по сути, как Баба-Яга на своей ступе, открыт всем ветрам, висишь в пустоте на каких-то тросах и алюминиевых трубках. Но потом, после нескольких удачных полётов, постепенно привык. Даже стало нравиться. Это чувство свободы, парения, когда земля уходит из-под ног и открывается вид на знакомые места с непривычного ракурса… Если собрать таких этажерок штук пять-шесть, то можно было бы уже решать конкретные задачи. Пилот плюс пассажир или стрелок. Заброска разведгрупп в город, срочная доставка провизии или боеприпасов на отдалённые заставы, оперативная разведка местности. Много чего можно было бы делать с помощью этого, казалось бы, несерьёзного вида транспорта. Он, конечно, во многом ущербный — ни тонны солярки не перевезёшь, ни крупногабаритный груз, но сам факт, что он поднимается в воздух, уже давал нам определённые, пусть и небольшие, тактические преимущества.

Сегодня лететь со мной в качестве пассажира и второго пилота напросился Олег. Он потихоньку приходил в себя после ранений и всего пережитого и, видимо, почувствовав в себе силы, решил, что готов снова подняться в небо. Более того, он выразил желание самому попробовать порулить, сев на место пилота.

Дело это, в общем-то, не самое сложное, я бы даже сказал, интуитивно понятное, поэтому никаких возражений у меня не было. Хочешь летать? — Летай, учись. Делов-то.

Так что мы завели двигатель — на этот раз мы поставили более мощный и надёжный японский движок — и, дождавшись, когда он немного прогреется и выйдет на стабильные обороты, заняли свои места согласно «купленным билетам».

Разбег получился чуть длиннее обычного, но не настолько, насколько я опасался, учитывая полную загрузку. Отрыв от земли произошёл метров за сорок до края поля, и теперь оставалось лишь плавно тянуть ручку управления от себя — что, в отличие от самолётного управления, здесь означало набор высоты. В остальном никаких особых заморочек не было.

Поднявшись до сотни метров, я немного поиграл рулём, проверяя реакцию аппарата на крен и тангаж. Серьёзных отклонений не обнаружил — если не считать чуть более вязкого отклика на рули из-за перегруза, и приступил к выполнению полётного задания.

Подняться до ста пятидесяти метров, сделать два полных круга над станицей, развернуться против ветра, и уже на этапе снижения и захода на посадку проверить управляемость на малой скорости. Всё просто.

Мотор работал ровно и уверенно, стрелки приборов не дёргались, груз в отсеке сидел как влитой. Если летать в таком экономном крейсерском режиме, то с двумя полными баками можно было улететь километров на шестьсот. А если пожертвовать грузом и подвесить вместо него ещё один бак, то и на все девятьсот-тысячу. То есть, теоретически, долететь до пункта в пятистах километрах и вернуться обратно.

В конце первого круга, чувствуя подъём от удачно идущего полёта, я забрался чуть выше запланированного и, поймав восходящий поток, покачал крыльями, приветствуя всех, кто смотрел на нас снизу.

Полёт проходил штатно, без единого замечания.

— Мне показалось, или движок действительно чуть теряет тягу при наборе высоты? — спросил Олег, когда мы, совершив мягкую посадку и заглушив мотор, уже выбирались из своих подвесных сидений.

— Не настолько, чтобы это можно было ощутить, — ответил я, поглаживая ещё тёплый корпус двигателя. — Сто пятьдесят метров — не та высота, чтобы появлялись проблемы с карбюрацией из-за разреженности воздуха. Пятьсот и выше — там да, возможна некоторая потеря мощности, но и то не критичная. Будь мы где-нибудь в предгорьях, где давление изначально ниже, тогда каждая сотня метров давалась бы с трудом. Но у нас равнинная местность, уровень моря практически, поэтому особого влияния быть не должно.

Но, как оказалось, Олег зря встрял со своими наблюдениями. Его слова долетели до чуткого, как у летучей мыши, слуха дяди Саши, который как раз подходил к нам.

— Бережёного, как говорится, и бог бережёт, — проворчал он, уже доставая из ящика с инструментами набор ключей. — Раз уж зашла речь, так и быть, гляну, мало ли что…

С одной стороны, это выглядело как излишняя перестраховка. С другой — я на собственном горьком опыте усвоил, что в авиации мелочей не бывает. Любая, самая незначительная неисправность на земле могла обернуться катастрофой в воздухе. Поэтому никаких препятствий ему чинить не стал. Хочет разобрать, почистить, проверить — пусть. Это всё же не тысячесильная махина, с ним, глядишь, до вечера управится.

— Вы с Аней вечером дома будете? — отходя от уже погрузившегося в работу ворчуна, спросил Олег.

— Вроде как да, — ответил я, припоминая, что жена с утра говорила что-то про то, чтобы не задерживаться сегодня в лазарете.

И уже потом, вечером, когда мы, растопив старый самовар, сидели с ним под деревянным навесом у меня на участке, он признался, что жена его давно уговаривала зайти к нам, чтобы проконсультироваться с Аней по некоторым медицинским вопросам, а поймать её, всё время пропадающую в больнице, никак не получалось.

Мы же с ним говорили на более общие и понятные темы.

Обсуждали новый, стихийно возникший совет старейшин. Собранный наполовину из членов прежнего собрания, он лишился лишь самых одиозных фигур, но их места тут же заняли другие, не менее активные и голосистые товарищи.

Долгие, ни к чему не приводящие прения теперь уже не имели такого эффекта — всей полноты полномочий у этого совета не было, решения принимались коллегиально, с учётом мнения Василича и других авторитетных людей. Но они всё равно регулярно собирались, позиционируя эти собрания чем-то вроде народного вече или земской думы. Темы поднимали самые разные, но всё чаще и настойчивее стала звучать одна, ранее казавшаяся фантастической — тема создания собственного, полноценного государства. Причём не в каком-то переносном, а в самом что ни на есть прямом смысле.

Раньше, при прежнем главе, подобные разговоры душили на корню, объявляя их крамолой и пустой болтовнёй. Но сейчас, когда прежняя вертикаль власти рухнула, а новая только формировалась, эти дискуссии возобновились с новой, невиданной силой.

В какой-то степени это было закономерным следствием того, что все мы, пройдя через горнило боёв и лишений, прекрасно усвоили главный урок: мир теперь делился не на «своих» и «чужих» внутри самой станицы, а по линии периметра. Всё, что там, за забором, — чужое, враждебное или непонятное. Всё, что внутри, — своё, родное, общее. Соответственно, и самоидентификация, и отношение к соседям поменялись в лучшую сторону. Наверное, по такому же принципу когда-то и зарождались все государства: общая территория, общность интересов, единый язык, родственные и соседские связи.

Конечно, и здесь были свои исключения, свои трения и конфликты, но на то они и исключения, чтобы подтверждать правила.

Я сам поначалу отнёсся к этой идее крайне скептически. Где мы, обожжённые войной беженцы, ютящиеся в развалинах, и где — государственность? Это казалось маниловщиной, несбыточной мечтой. Но потом, вдумавшись хорошенько, я осознал, что в долгосрочной перспективе это, возможно, единственный путь к выживанию и развитию. Даже если отбросить все высокие материи вроде национальной идеи или исторической миссии и остаться на сугубо бытовом уровне. Ладно мы, взрослые, ещё как-то потрепыхаемся, поселок со временем подлатаем, найдём какие-то ресурсы и продержимся какое-то время. Год, пять, может, десять лет. А дальше что? Наши дети, которые уже сейчас с трудом помнят, что такое интернет или телевизор, перейдут на луки со стрелами? Те же бензиновые генераторы — они уже работают с перебоями, а через десять лет что от них останется? Машины, станки, инструменты… И это не говоря о самых простых, привычных вещах, таких как, банально, одежда. Мне лично, даже при всём моём бережливом отношении, одних штанов, даже самых прочных джинсов, хватает от силы на несколько месяцев активной работы. Ладно дыры — их можно залатать, но ведь и сама ткань со временем истирается, истончается, приходит в негодность. А это была качественная, фабричная джинса. Вот сносим мы все свои запасы штанов, курток, сапог и резиновых калош. И что потом? В звериные шкуры одеваться, как местные кочевники?

Нет, конечно, и здесь были свои ткани, и какое-то кустарное швейное производство имелось. Но то, что носили аборигены, даже близко не стояло по качеству, удобству и долговечности с нормальными, фабричными изделиями. Хотя, с другой стороны, в условиях выживания не до жиру, было бы рубище, прикрывающее тело. Только ведь есть ещё целый пласт вещей, о которых здесь, судя по всему, даже не слыхивали. И это не смартфоны или компьютеры, и даже не двигатели внутреннего сгорания. А самые простые, казалось бы, элементарные предметы: иголки, нитки, напильники, ножовки по металлу, медицинские инструменты, стекло для окон… Производство которых при всём нашем желании и с нашими нынешними силами и возможностями освоить не удастся.

И вот тогда-то и возникает острая, неумолимая потребность в большем, в глобально большем сообществе. Не в тысяче человек, а в десятках, а лучше — в сотнях тысяч. В сообществе, где уже не идёт речь о простом выживании, где есть разделение труда, где налажены сложные производства, где знания и технологии не утрачиваются, а приумножаются.

Наверное, меня самого, да и, наверняка, многих других, пугала и одновременно притягивала эта масштабность замысла. Осознание того, что мы стоим у истоков чего-то совершенно нового. Всем хотелось не только мечтать о мифическом государстве где-то в будущем, но и быть непосредственными участниками, творцами его истории.

— А вот как, интересно, появились самые первые страны? — в какой-то момент нашего разговора задал я вопрос, когда мы с Олегом, захватив самовар, переместились из сада в дом, где к нам присоединились Аня и Ольга. — Та же Древняя Русь, или, скажем, Болгарское царство?

— Русь далеко не первая, — оживилась Аня, которая всегда любила историю, а сейчас, когда мы сами невольно окунулись в её гущу, читала всё, что могла найти по этой теме в уцелевших книгах. — Насколько я помню, одними из первых были шумеры в Месопотамии. И начали они проявлять свою государственность с самых основ: с создания языка, уникальной письменности — клинописи, и с организации основных производств в невиданных доселе масштабах.

— А когда это было? — спросила Ольга, наливая всем чай.

— Точно не скажу, но если здесь ход истории хоть примерно совпадает с нашим, то их цивилизация уже давно угасла, уступив место Вавилонской и Ассирийской.

— Далеко это от нас?

— Территории современного Ирака, Сирии. В тех краях. Там вообще с самим их появлением много неясного. Их язык, клинопись, мифология — они не были похожи ни на одну из соседних культур. Учёные до сих пор спорят о происхождении этого народа, но к единому мнению так и не пришли. Слишком уж необычно, слишком продвинуто для своего времени было всё, что они создали.

— А что именно продвинутого? — вклинился Олег.

— Да хотя бы масштабные ирригационные работы — осушение болот и мелиорация. Они строили сложные системы каналов, отводили воду с заболоченных территорий и орошали засушливые земли. Ещё шумеры первыми в истории окультурили дикую пшеницу и поставили металлургию на поток, в промышленных масштабах.

— Ну, металл плавили и до них, наверное, — возразил Олег.

— Плавили, но в мизерных количествах, для знати и вождей. Шумеры же в каждом из своих городов-государств строили огромные печи и добывали руду в таких объёмах, что могли обеспечивать бронзой целые армии. Их дома уже в те времена были сложены не из самана, а из обожжённого кирпича. Они первыми додумались не просто лепить глину на плетёный каркас, а формовать и обжигать её, создавая строительный материал, который в своих пропорциях дошёл практически без изменений до наших дней.

— Вот это да… Вот тебе и древние дикари… — протянул я, впечатлёно.

— А самое интересное, — продолжала Аня, — шумеры считали, что существуют на земле для одной цели — служить своим богам. И верили, что боги без их служения существовать не могут.

— Может, ими кто-то управлял? — предположил Олег. — Какой-нибудь «попаданец» или более развитая цивилизация. Учил их потихоньку, технологиями какими-то делился. А они, в обмен, обеспечивали своих покровителей всем необходимым.

— Ну, почему бы и нет? Вполне вероятно, — поддержала его Ольга. — Кто-то, так же как и мы, оказался в глубоком прошлом и, обладая знаниями, взял, так сказать, бразды правления в свои руки.

— Да что далеко ходить за примерами, — вспомнил я одну прочитанную когда-то статью. — Где-то в джунглях Новой Гвинеи или в Амазонии, американцы во время Второй мировой сбрасывали с самолётов провизию и снаряжение для своих солдат на парашютах. И некоторые грузы заносило ветром прямо к изолированным племенам. Так те, найдя эти ящики с консервами, металлическими топорами и тканями, действительно решили, что это дар богов. Они даже начали строить на земле точные макеты самолётов из веток и лиан, чтобы привлечь внимание «небесных существ» и снова получить их дары. Это явление даже получило название «карго-культ».

— Вот бы и нам так пристроиться, — мечтательно закатив глаза, фантазировал я. — Объявить себя богами для тех же скифов. Пусть нам подношения таскают — мёд, шкуры, зерно. А мы их взамен научим чему-нибудь полезному. Скажем, седла делать получше или колодцы рыть.

— Для того чтобы они тебе дары таскали, с ними сначала надо связи наладить, дипломатические, — с лёгкой улыбкой заметила Аня. — А это, как показывает опыт, ох как непросто.

— Здесь даже до ближайшего их стойбища по земле добраться — целая проблема, — добавил Олег, вновь возвращаясь к излюбленной теме. — Поэтому все контакты, если они и будут, так или иначе придётся выстраивать через речные пути.

В чём-то он, безусловно, был прав. От того посёлка, где остались наши ребята, до Урала расстояние, конечно, приличное, но всё же не такое огромное, как до нашей станицы. И в принципе, теоретически, можно было бы отправить туда лодочную экспедицию, найти их и всех вывезти по реке.

Так же можно было бы и топливо, оставшееся в том посёлке, переправить к нам. Придумать какой-нибудь транспорт, хоть те же телеги, и по одной бочке перетаскать к месту погрузки на лодки.

Но, в то же время, я отчётливо понимал, что не в этом главная суть. Что не в соляре дело, и даже не в судьбе оставленных там парней, как бы цинично это ни звучало. Если нам удастся освоить водные пути, пусть даже пока на небольшие расстояния, это станет очень важным, поистине стратегическим шагом в нашем развитии. Как в экономическом, так и в военно-политическом плане. Урал впадает в Каспийское море, до которого, конечно, ещё ой как далеко, и не факт, что там вообще есть жизнь, но по его берегам и берегам его притоков наверняка существовали десятки, если не сотни поселений. Так что поле для деятельности и размышлений открывалось огромное.

Мы многое ещё обсуждали тем вечером. За самоваром, в наступающей вечерней прохладе, под аккомпанемент треска кузнечиков за окном, всем хотелось помечтать о чём-то хорошем, светлом, построить планы на будущее. Говорили о предстоящем урожае, о том, что вот-вот даст полноценный ток наша маленькая электростанция, о том, что ситуация с ранеными понемногу, но стабилизируется. В общем, обо всём, что составляло суть нашей новой, по крупицам возрождаемой жизни. Сидели долго, до глубоких сумерек, и только когда луна, круглая и яркая, поднялась высоко над тёмными силуэтами крыш, наши гости, поблагодарив за гостеприимство, решили откланяться.

Новый день начался с рассветом, который разлился по небу бледным, розовато-золотистым светом.

По плану, я сегодня должен был основательно подготовить дельтаплан к длительному вылету, проверить его поведение на разных высотах и совместить эти испытания с разведывательным облётом окрестных территорий. Хотя сейчас поблизости, кроме изредка мелькающих в вышине чужих самолётов-разведчиков, никто не показывался, далеко отрываться от станицы мы по-прежнему не рисковали. Но знать, что творится за холмами, на дальних подступах, хотелось до зарезу.

Однако полетать в тот день мне так и не пришлось. Едва я «оседлал» своего железного коня и вывел его за ворота, как в начале улицы, из-за покосившегося забора, показалась знакомая «буханка» Василича.

Она подъехала, не спеша, скрипнула изношенными тормозами и, подняв клубы золотистой пыли, замерла в нескольких метрах. Стекло было грязным, и сквозь него угадывалось лишь очертание фигуры за рулём.

— С севера колонна приближается, надо бы встретить, — дождавшись, когда облако пыли осядет, из приоткрытой форточки донёсся его хрипловатый голос. — Поедешь со мной?

— А что за колонна? — насторожился я, инстинктивно положив руку на холодный металл станины пулемёта.

— Непонятно пока. Но, судя по всему, гражданские, не воевать едут. Вперемешку — машины, телеги, пешие. Думаю, кто-то из городских путешествует. Или бежит.

То, что город покинуло множество людей, для нас открытием не было. Мы знали о существовании как минимум двух десятков крупных банд, не считая мелких группировок. Значит, возможно, так оно и есть.

— Хлебом-солью встречать будем? — уточнил я, пытаясь уловить его настроение.

— А почему бы и нет? — спокойно, почти отрешённо посмотрел на меня Василич. — Поговорим, пообщаемся, а там уже решать будем. Ты со мной?

Отказываться я не стал. И забросив велосипед в салон «буханки», уселся на пассажирское сиденье.

Ехали недолго, по кочковатой грунтовке, минуя знакомые повороты. Когда проехали последние дома и, покрутившись у периметра, затормозили возле крайнего дота, колонна была уже видна невооружённым глазом. Она медленно ползла по степи, как гигантская, раненная гусеница, растянувшись на несколько сотен метров. Состояла она, как и говорил Василич, из причудливой смеси телег, разномастных машин и просто бредущих по пыльной колее людей.

На вскидку — человек пятьсот. Очень серьёзное, даже пугающее своим масштабом количество.

Василич достал из дверного кармана полевой бинокль и, приложив его к глазам, долго и молча разглядывал приближающихся.

— Практически одни бабы с детьми, — наконец объявил он, опуская бинокль и протягивая его мне. Лицо его было невозмутимым, но в глазах я заметил тень тревоги. — Мужиков совсем мало, единицы.

Я принял бинокль. Его корпус был тёплым от солнца. Подкрутив окуляры под своё зрение — Василич был немного подслеповат, — я навёлся на головную машину. Обычный внедорожник, когда-то, наверное, дорогой, а теперь покрытый толстым слоем пыли и грязи. На нём не было никакого дополнительного железа, турелей, — ничего, что выдавало бы военную принадлежность. Просто этакий мини-грузовичок.

За рулём сидел седой, с пышной, лопатой, белой бородой старик. На соседнем сиденье молодая женщина, а на её руках спал, судя по размерам, совсем маленький ребёнок, завёрнутый в серое одеяло. Позади мелькали другие фигуры, но рассмотреть их я не смог. Окна в машине открыты, а на зеркале заднего вида на коротенькой цепочке болтался небольшой коричневый крест — то ли медный, то ли деревянный.

Машина еле тащилась, за ней, тоже на минимальной скорости, плелась вторая, следом — несколько запряжённых усталыми, понурыми лошадьми телег. На них были навалены узлы, мешки, сундуки — весь скарб, что удалось унести с собой. Среди этого хаоса тоже сидели и лежали люди — в основном дети, их испуганные лица выглядывали из-под брезента, и молодые женщины, насторожено смотревшие перед собой. Мужчин, кроме бородатого старика за рулём, я пока не видел. После телег тащились ещё пара автомобилей — древний, с проржавевшими порогами японский пикап и наш родной УАЗ-«головастик», зелёная кабина которого почти сливалась с цветом летней степи. Каждая из машин, как выдохшаяся лошадь, тянула на буксире по две гружёные телеги. Колонна была настолько длинной, что её хвост просто терялся в мареве, поднимающемся над горизонтом.

— Беженцы, что ли? — само собой напрашивалось единственное объяснение.

— Похоже на то, — мрачно подтвердил Василич. — Скорее всего, собрали семьи, кто мог, и отправили к нам, в последней надежде, что здесь удастся отсидеться, пока мужики там…

— И куда их? — почти машинально спросил я, с ужасом осознавая масштаб проблемы.

Разместить такое количество народа единовременно было бы архи сложно. Здание клуба, которое раньше служило общежитием, лежало в руинах. Раскидать по брошенным домам? Но их не так много, да и те, что уцелели, требовали серьёзного ремонта, а главное — не были рассчитаны на такие толпы.

— Подумаем… — тяжело вздохнул Василич, и по его тону я понял, что решение, по сути, уже принято, и наша станица в ближайшее время прирастёт ещё несколькими сотнями голодных ртов. Пока бесполезных, в большинстве своём, но в теории, лет через пять-семь, когда сегодняшние дети и подростки подрастут, мы могли бы получить какое-то количество рабочих рук. В то, что за ними вернутся их отцы и мужья, я верил слабо. Там, в городе, сейчас шла такая мясорубка, «все против всех», что выжить было чудом. Даже если кто и уцелеет, не факт, что сможет найти дорогу к нам.

Пока мы стояли, со стороны станицы подъехали ещё несколько машин и мотоциклов. Из них вышли наши — все при оружии, с серьёзными, настороженными лицами. Василич вышел из УАЗа, коротко что-то им объяснил, кивнул в сторону колонны и, вернувшись, с глухим скрежетом повернул ключ зажигания.

— Поехали, пообщаемся… — сообщил он, всё так же задумчиво хмурясь.

Мы поехали навстречу медленно, давая им время понять наши намерения. Когда до головы колонны оставалось метров двадцать, наш УАЗ снова скрипнул тормозами.

Большой синий джип с бородатым стариком тоже остановился. Я пошел первым. Автомат висел за плечом, но на всякий случай я уже снял предохранитель. Василич вышел следом, его движения были спокойными и размеренными.

Старик за рулём заглушил мотор, посидел секунду, словно собираясь с духом, обернулся и что-то сказал своим пассажирам. Потом, тяжело вздохнув, открыл дверь и двинулся нам навстречу. Он был высоким и кряжистым, но плечи его были ссутулены старостью.

— День добрый! — не пытаясь приблизиться, басовито, но без агрессии прокричал он, прикладывая руку к козырьку от солнца.

— Добрый день! — ответили мы хором и медленно подошли ближе.

Ничего неожиданного не случилось. Эти люди были именно теми, кем мы их и считали, — остатками семей городских банд.

— Вот как есть, перед богом говорю, — начал старик, и в его голосе слышалась неподдельная, горькая усталость. — У меня почти пять сотен баб с детишками на руках. Устроиться бы как-то, перекантоваться…

— А мужики где? — спросил Василич, внимательно глядя на него.

— Многие там уже, — ткнул пальцем в небо старик, и в его глазах мелькнула безысходность. — Остальные… не знаю. Одни полегли, другие пропали. Нас, стариков да женщин, и отправили… куда глаза глядят.

— Оружие есть? — по-деловому осведомился Василич.

— Чуток. В основном гладкоствол, старые обрезы, да дреколье всякое. От зверей отбиваться, больше ни на что…

Василич отошёл в сторону на несколько шагов, постоял молча, глядя на то, как некогда стройная колонна сминается в беспокойную, шумящую толпу у его машин, и вернулся обратно.

— Слушайте сюда, — чётко и громко, чтобы слышали и другие, сказал он. — В самой станице разместить вас всех пока не можем — теснота, да и дома многие разбиты. Вставайте лагерем возле реки, вон там, на лугу. Место ровное, вода близко. Как у вас с продовольствием?

— Так себе, — беспомощно развёл руками старик. — Что смогли собрать, то и везём. Надолго не хватит.

— Значит, на общее довольствие поставим. Если есть больные, раненые — сразу говорите, врачей пришлём. Самых слабых, детей и стариков, будем размещать в станице в первую очередь, по мере того, как будем приводить в порядок свободные дома. Места, повторюсь, немного, будет тесновато. Устраивает такой вариант?

Дед, слушавший его, замер, а потом его мощная фигура согнулась в низком, почти старинном поклоне. Он приложил руку к груди, и голос его дрогнул:

— Спасибо тебе, добрый человек. На такое я… я даже надеяться не смел. Принимаем, как милость божью.

Проводив колонну взглядом до места будущего лагеря, мы дождались подъезда спешно созданной «координационной группы» — нескольких наших женщин и двух мужчин с блокнотами, которые должны были взять на себя первичный учёт и организацию быта беженцев, и развернулись обратно. Я достал из салона свой велосипед — моя работа по проверке дельтаплана не отменялась, а Василича тут же, у самого периметра, облепили люди с расспросами. Всех интересовало одно и то же: кто это, откуда и, главное, зачем они здесь.

— И нахрена они нам сдались, эти бомжи? — примерно через полчаса, когда я уже добрался до мастерской и вкратце пересказал увиденное, мрачно и недовольно спросил бригадир. Он сидел на ящике из-под патронов и скептически щурился.

— Ну как «нахрена»… — от такого прямолинейного цинизма я даже растерялся. — Люди же… В беде. Женщины, дети…

— И что мне с этих людей? — бригадир развёл руками. — Нам своих дармоедов разве мало? Ты прикинь, Вась, ещё полтыщи ртов! А их ведь не только кормить нужно, их ещё и поить, и одевать, и греть зимой! Или что, бабы сами себе дрова рубить станут? Кровлю чинить? Скотину пасти?

Вот как тут, спрашивается, объяснить человеку? Наверное, если в детстве родители не вложили в голову простую истину о ценности человеческой жизни, если книжек правильных не читал, то сейчас, в его годы, уже поздно что-либо доказывать. И ведь мужик-то вроде неплохой, работяга, руки из нужного места растут. Просто не понимает он, не видит дальше собственного носа и сиюминутной выгоды.

— Дурак ты, вот кто ты есть, — ёмко и без обиняков отрезал дядя Саша, не глядя на него и продолжая ковыряться ключом в механизме управления элероном. — Глупый, как пробка.

Бригадир мрачно покосился на него, сжал губы, но возражать не стал. Будить в старике лихо, которое могло вылиться в многоэтажный, виртуозный мат, ему явно не хотелось. Я не знаю, как дядя Саша на самом деле ко мне относился, но с самого нашего знакомства он, хоть и ворчал постоянно, орать на меня или унижать никогда не позволял. В случае же с бригадиром, да и с некоторыми другими, его брань могла быть сокрушительной.

— Если тебе мозгов не хватило понять, так хоть помалкивал бы, за умного бы сошёл, — «добил» он, стукнув ключом по металлической стойке.

Я никогда не был сторонником крайностей и всегда стремился найти золотую середину. Но здесь, в этой ситуации, её просто не существовало. Были старики, измождённые женщины и испуганные дети. И эти люди отчаянно нуждались не просто в помощи, а в спасении. Результат, попади они в лапы к тем же «дикарям» или наёмникам, был бы предсказуем и ужасен: кого-то прикончили бы сразу, других угнали бы в рабство, над женщинами и девочками надругались бы. Других сценариев в этой новой, жестокой реальности просто не существовало. Ругать её или пытаться изменить — всё равно что мочиться против ветра. Оставалось лишь одно — помочь, исходя из своих, пусть и скудных, возможностей.

Кормить такую ораву — как выразился бригадир, конечно, накладно, тут он был прав. Но это не холодная бухгалтерия, не арифметика, где можно просто отнять или прибавить. Когда дело касается жизни, особенно жизни ребёнка, никакие расчёты не работают. Я не так уж много повидал в своей жизни, но одно правило усвоил твёрдо: далеко не все люди, которых ты считаешь нормальными, на самом деле являются таковыми. Вот простой пример: знал я одного человека, уважал его даже. Обычный, казалось бы, мужик, порядочный, непьющий, честный до щепетильности. Но всё моё уважение рухнуло в один миг, когда я увидел, как он, допив в машине бутылку газировки, спокойно, не задумываясь, выбросил её в окно на обочину. Человек этот был много старше меня, занимал видное положение, и я не мог даже подумать, что он способен на такое. Тогда я страшно разозлился, стал избегать общения с ним. И лишь гораздо позже понял, что он, по большому счёту, не виноват. Виновата была среда, в которой он вырос, та самая «норма», которую он впитал с молоком матери. Мы же не ругаем собаку, которая справляет нужду на улице? Для неё это естественно. Так и для этого человека было естественно выбросить мусор из окна. Все его друзья, родственники, сослуживцы делали то же самое. Книг он не читал, его единственным «чтивом» был ведомственный устав, а там за выброшенный из окна мусор ответственности не предусмотрено.

Так и наш бригадир. Он искренне, от всей души, не понимал и не принимал решения Василича. Для него эти беженцы были лишь обузой, лишними ртами.

А чуть погодя, пока я размышлял об этом, к мастерской, заметно прихрамывая, подошёл Олег. Он был тепло одет — несмотря на лето, в лётной куртке, с объёмным рюкзаком за плечами, набитым, судя по виду, провиантом и водой. Он явно хорошо подготовился к полёту. Вчера я действительно сказал ему, что слетаем куда-нибудь подальше, вот он и расстарался.

Про колонну беженцев Олег уже слышал — слухи в станице расползались быстрее пожара. Поэтому лишних вопросов он не задавал, а лишь кивнул мне и сразу направился к дельтаплану, стоявшему в тени.

Я двинулся следом. Дядя Саша, кряхтя, поднялся и потопал за нами. И только бригадир продолжал сидеть на своём ящике, уставившись в землю с немой, но красноречивой гримасой недовольства.

— С мотором порядок, — буркнул дядя Саша, подходя. — Ничего я там не нашёл. Показалось вам. Надо только в редукторе потом масло сменить, когда вернётесь.

Редуктор у нас стоял японский, а потому весьма капризный и требовательный к смазке. С обычными моторными маслами у нас ещё так себе, а вот специальное, трансмиссионное, в большом дефиците. Очень много машин с автоматическими коробками передач, почти все пикапы и иномарки, требовали заливать в них что-то качественное. В наш уазик можно было лить что попало, а здесь так не прокатит — коробка начнёт «пинаться», перегреваться и в конце концов умрёт смертью храбрых.

— Так значит, можно сразу в путь? — уточнил я, с надеждой разглядывая чистый, поблёскивающий на солнце карбюратор.

— Можешь не сразу, можешь постепенно, — пошутил дядя Саша. Шутил он всегда сухо и не смешно, вот как сейчас, но сам факт того, что он шутил, означал, что настроение у него было более-менее ровное.

В общем, задерживаться мы не стали. Аккуратно погрузили оружие — два автомата с щедрым запасом рожков, уложили провиант и воду, залили до краёв второй, дополнительный бак бензином, и ещё раз, уже вместе, проверили все ключевые узлы дельтаплана — тросы, заклёпки, тяги управления. Наконец, расселись по своим местам.

В этот раз у нас даже была связь — самодельный передатчик, собранный из двух пар старых наушников и пары китайских раций. В нём не было кнопки приёма, связь работала в обе стороны постоянно. Просто втыкаешь разъёмы наушников и микрофона в штекер на подлокотнике, и можешь разговаривать. Нечто подобное стояло и на первом дельтаплане, но здесь умельцы кое-что доработали, и звук стал чище.

Мотор завёлся с полтычка, едва стартер сделал пол-оборота. Он поработал немного, подымил сизым выхлопом, и, дождавшись, когда стрелка температурного датчика доползёт до отметки в пятьдесят градусов, я плавно добавил газу. Дельтаплан дрогнул и послушно тронулся с места.

Взлетели ровно, без сучка и без задоринки. Дополнительного балласта на этот раз не было, поэтому аппарат слушался рулей идеально.

Сделав обязательный круг над станицей, во время которого я специально прошёлся понизу над самым лагерем беженцев — пусть видят, что у нас есть глаза в небе, — мы легли на южный курс, навстречу поднимающемуся всё выше солнцу.

Летом такие полёты — одно удовольствие. Ветер, хоть и сильный, не морозит, а лишь бодрит, обдувая лицо и заставляя сердце биться чаще. Бодрость и обострённое внимание в небе — именно то, что нужно.

Олег молчал, но я знал, что он не сводит глаз с земли, внимательно изучая каждый холм, каждую лощину. Наша задача была не только обкатать машину, но и провести визуальную разведку — нет ли поблизости чужих, не залёг ли где враг в засаде. Степь вокруг на вид пустынна, но укромных мест — балок, перелесков, высохших русел — хватало. Опасаясь возможного обстрела с земли, я старался облетать такие места стороной, держа безопасную дистанцию. Рассмотреть их можно и с дальней дистанции, а мне, честно говоря, спокойнее, когда знаешь, что из-за того куста тебе вдруг не начнут строчить из крупнокалиберного пулемёта.

Прошло минут сорок, прежде чем Олег нарушил молчание, его голос прозвучал чётко в наушниках:

— На два часа, движение какое-то. Вон там, у того оврага.

Я помотал головой, давая понять, что понял, и, «прицелившись» взглядом в указанном направлении, вгляделся в даль. Сначала было трудно что-либо разобрать — мешала лёгкая дымка и солнечные блики. Но потом я различил что-то тёмное, неестественное, явно рукотворное. Точно не скажешь, но похоже на технику.

— Поближе посмотрим? — с деловым интересом спросил Олег.

Я молча кивнул и плавно взял ручку на себя, скорректировав курс в сторону заинтересовавшего нас объекта.

Крейсерская скорость нашего тихохода составляла около семидесяти километров в час, максимальная — чуть за сотню. Про минимальную я предпочитал не думать и не проверять. Если воздушное судно — неважно, дельтаплан или полноценный самолёт — сбрасывает скорость ниже критической, оно попросту срывается в штопор. Подъёмная сила исчезает, и земное притяжение делает своё дело без лишних церемоний. Так что я предпочитал держаться подальше от этих границ.

По мере нашего приближения картина прояснялась, и становилось жутко. Это была не одна машина, а целая, растянувшаяся вдоль неглубокого, размытого весенними водами оврага, колонна. Но колонна мёртвая. Разбитые, частично обгоревшие автомобили стояли и лежали на боку, образуя зловещую, неподвижную шеренгу. Создавалось впечатление, что они ехали и сгорели на ходу, даже не попытавшись рассредоточиться или дать задний ход.

Я насчитал двенадцать единиц. Один грузовик с обгоревшим кузовом, несколько пикапов, на которых угадывались остовы пулемётных турелей, но самих пулемётов на них не было, большие внедорожники и наши родные УАЗы.

Пройдясь над этим кладбищем техники на малой высоте, я развернулся и зашёл на второй круг.

— Может, сядем? — предложил Олег, и в его голосе слышалось не только любопытство, но и какая-то трезвая, профессиональная заинтересованность.

Меня тоже распирало от любопытства, но мысль о посадке в незнакомом месте, рядом с непонятно кем оставленной техникой, была неприятна.

— Да не тупи, — сказал Олег, безошибочно угадав мои колебания. — Они тут давно уже стоят, вон, даже ржавчина проступила. Неделю, а то и больше.

Он был прав. Обгоревшие остовы машин сверху покрывали обширные пятна рыжей ржавчины, а чтобы она так проявилась в нашем засушливом климате, требовалось время.

Успокоенный его логикой, я, сделав ещё один разведывательный круг, чтобы убедиться в отсутствии каких-либо свежих следов или засад, аккуратно, почти невесомо, посадил дельтаплан на ровную площадку метрах в пятидесяти от начала колонны.

— Пошли, посмотрим, что тут у них, — выбираясь из своего кресла, Олег первым делом достал автомат и с привычным, отточенным движением передёрнул затвор, досылая патрон в патронник.

Я последовал его примеру.

— Думаю, их из этого оврага и расстреляли, — широко шагая по выжженной траве, продолжал вслух строить версии Олег. — Больше неоткуда. Удачная позиция для засады.

Я молча кивнул, соглашаясь. Будь дело в лесу, можно было бы предположить классическую тактику: подбить головную и замыкающую машины, а потом уничтожить всю колонну в котле. Но здесь, в степи, при малейшей угрозе ничто не мешало водителям дать по газам и попытаться уйти, рассредоточиться. Но они этого не сделали. Все машины стояли почти на своих местах, словно их накрыли шквальным, внезапным огнём со всех сторон, не оставив ни шанса, ни времени на манёвр.

Я подошёл к последней, замыкающей колонну машине. Это был УАЗ-«козёл» с тентованным верхом, теперь представлявшим собой обгоревшие лохмотья. Внутри салона — сплошное пепелище, оплавленные пружины сидений, почерневший металл. А прямо на земле, в паре метров от открытой двери, валялся чей-то армейский сапог, тоже обгоревший.

— Непонятно, — хмыкнул Олег, присев на корточки рядом с сапогом. — Что тут непонятного?

— Непонятно, как одна только нога осталась. Где остальное тело?

Я присмотрелся. Сапог не был пустым. Из его голенища, сквозь обугленную кожу, торчал конец кости, почерневший от огня. Версия о том, что это последствие взрыва, не подтверждалась — сама машина, хоть и выгорела, но не была разорвана изнутри. Значит, ногу кто-то или что-то отделило от тела, останков которого мы поблизости не видели.

Мы медленно, внимательно осмотрели машину по кругу, но ничего нового не обнаружили — ни следов крови, ни обрывков одежды, ни гильз. Перешли дальше, к ближайшему пикапу.

Он был обуглен так же сильно, как и УАЗ. Вся его правая боковина исполосована пулевыми пробоинами, образующими плотную группу. Внутри никого не было. Салон выгорел дотла, оплавился даже металл крыши. Колеса сгорели, оставив после себя лишь стальные диски.

Не задерживаясь, двинулись дальше, к третьему погорельцу — большому внедорожнику. Здесь, на земле между ним и следующей машиной, лежало почти целое человеческое тело в длинном, пыльном, когда-то, наверное, чёрном плаще. Оно лежало на боку, лицом вниз, и на первый взгляд казалось, что оно почти не пострадало от огня. Но, присмотревшись, я увидел, что ноги ниже колен сгорели дотла, обнажив почерневшие кости. Всё остальное, за исключением пятен опаления на плаще, казалось нетронутым.

— Посмотрим? — наклоняясь, спросил Олег, и, не дожидаясь моего ответа, уверенным движением перевернул тело на спину.

Раздался неприятный, сухой хруст, и в воздух брызнул тяжёлый, тошнотворный запах разложения, смешанный с запахом гари. Я инстинктивно отшатнулся, прикрыв нос и рот рукавом куртки. Лицо трупа было сильно повреждено — плоть почернела и обвалилась, обнажая череп, но его общие черты, форма носа, скулы… Мне показалось, что я узнаю этого человека. Это было лицо, которое я видел совсем недавно, но ни за что не мог ожидать увидеть здесь, в этой гиблой степи.

— Блядь… — сдавленно выдохнул Олег, резко отшатнувшись и зажимая нос рукавом куртки. Его лицо перекосилось от внезапной тошноты. — Это что, Клаус?

Мне сперва тоже бросилось в глаза некое сложение, горделивая осанка, даже в смерти угадывавшаяся в линии плеч. Но, потратив пару мгновений на осмысление, я уже не был так уверен. Лицо, почерневшее и обезображенное тлением, распухшее в жарком мареве, могло принадлежать просто похожему человеку. Кожа, лоснящаяся и неестественно темная, местами уже обнажала мясо, и по ней суетливо сновали мухи, с мерзким жужжанием откладывающие яйца. Нет, не обязательно Клаусу. Хотя очень хотелось, чтобы это был он.

— У него особые приметы какие-нибудь были? — не отрывая взгляда от мертвеца, продолжал допытываться Олег. Его голос прозвучал приглушенно, сквозь ткань. — Родинки там, шрамы всякие…

Я заставил себя сделать шаг ближе, преодолевая рвотный спазм. Запах был осязаемым, он лип к коже, пропитывал одежду, въедался в легкие.

— Рука и глаз. Их не было в последний раз, когда я его видел.

Человек лежал на боку, поджав под себя одну ногу, в такой позе, будто заснул на ходу. В таком положении не понять, есть у него левая рука, или нет её. Олег, недолго думая, решил вопрос одним движением — коротким пинком в бок, он опрокинул тело на спину. Раздался неприятный, влажный шлепок, и труп замер, уставившись в блеклое небо пустыми глазницами.

— Точно, нет руки, — констатировал Олег без тени сомнения, тыча ботинком в пустой, запачканный грязью и кровью рукав.

Теперь, когда сходство стало пугающе явным, внутри что-то екнуло.

— Теперь глаз проверить надо.

— Искусственный, что ли? — хмуро спросил Олег.

— Не знаю, он в повязке был. Никогда не видел, что под ней.

Олег кивнул, с сухим шелестом вытащил из-за пояса длинный нож. Лезвие тускло блеснуло в сером свете. Поджав губы, с видом патологоанатома, приступившего к рутинной работе, он взялся за проверку. Смотреть я не стал, было очень противно. Развернулся и уставился на обугленный остов грузовика, пытаясь дышать ртом, чтобы не слышать тот тихий, хлюпающий звук, который издавал нож, входя в плоть. Но когда он объявил: «Глаза нет, одна пустота», — всё же повернулся, превозмогая отвращение.

— Не думаю, что он сгнил, — добавил Олег, тыча ножом в сторону лица. — Второй-то, на месте.

Смотреть на и без того обезображенное лицо было невыносимо, тем более у меня словно врожденный страх засел к конкретно этому человеку. Рука автоматически полезла в карман, и пальцы нащупали гладкую, холодную поверхность той самой коробочки. Я едва сдержался, чтобы не нажать кнопку прямо сейчас. В голове мелькнула почти детская мысль — а что будет, если нажму? Нет, оно понятно, что мы далеко от станицы, и даже будь это какая-то суперсовременная система, дальность связи была бы невелика. А коробочка эта, точно дело рук уже здешних, кустарных мастеров, поэтому вряд ли может похвастаться технологичностью. Но и всё-таки… а вдруг? Вдруг где-то щелкнет, и это хоть как-то, хоть на секунду, подтвердит предположение что это Клаус?

— Так чего, похож ведь? — продолжая ковыряться в глазнице трупа, посмотрел на меня Олег. Его пальцы были в крови и в чем-то темно-сером.

— Похож. Надо закопать его. — Выдавил я, и сам не понял, как вырвалось это «закопать». Людей вообще-то хоронят, отдают последние почести. Но тут всё было слишком грязно, слишком противоречиво. Поэтому первое мое желание в этот момент, было просто «закопать», спрятать с глаз долой, и желательно поглубже.

— Закопаем, — не заметив моих внутренних метаний, кивнул Олег. — Только лопата нужна. Да и обыскать не мешало…

Я сомневался, что тело уже не было обыскано убийцами, — карманы куртки были вывернуты, — но спорить не стал. Вдруг найдем что-нибудь, не привлекшее внимания грабителей, но для нас важное. Сам же, с облегчением отворачиваясь от кошмарной картины, двинулся дальше вдоль колонны, надеясь отыскать лопату или хотя бы какой-нибудь кусок железа, которым можно будет копать сухую землю.

Прошёл одну машину, вторую, третью — ничего. Если что и было, то сгорело дотла. От некогда грозной техники оставались одни почерневшие остовы, выгорело всё, даже металл местами поплавился, свисая с каркасов причудливыми сосульками.

Нашел ещё один труп. Он как выпал из горящей машины наполовину, так и остался — верхняя часть туловища на земле, а всё, что ниже пояса, лежало в аккуратной, обугленной кучке метра в полутора. Лицо чёрное, обгоревшее до угля, выглядело еще хуже, чем у Клауса. В окоченевших пальцах он сжимал автомат, словно и в смерти не желая с ним расставаться. Взгляд автоматически скользнул по куртке: нагрудные карманы на молниях были аккуратно закрыты. Вряд ли, если его шмонали, стали бы заморачиваться, возвращая молнии на место.

Обернулся на Олега, хотел позвать, поручить ему осмотр, но он всё ещё склонился над Клаусом, методично ощупывая его одежду.

Трогать воняющий, полуразложившийся труп не хотелось категорически, но любопытство победило. Осторожно, кончиками пальцев, придерживая обгорелую куртку, я расстегнул молнию и сунул руку в карман. Пусто. Проделал такую же процедуру со вторым карманом — там тоже ничего, лишь крошки засохшей грязи.

Больше карманов на груди не было, поэтому, перекрестившись, я двинулся дальше, вглубь этого металлического кладбища.

— Василий! — вдруг окликнул Олег. В его голосе послышались странные нотки — не тревоги, а скорее азарта. — Глянь, чего нашел!

Я развернулся и, забыв на секунду обо всем, едва не вприпрыжку побежал обратно, спотыкаясь о обломки. Олег стоял на коленях перед телом Клауса, внимательно разглядывая развернутый на пожухлой траве большой лист бумаги.

— Что это?

— Карта. Кусок города, западная сторона, там, где у охотников база была. Тут, понимаешь, куча полезных отметок. Вот, например, эта. — Олег провёл пальцем по засаленной поверхности карты, и упершись в жирно отмеченный кружок, с трудом прочитал сопутствующую карандашную надпись. — «Схр пст 6».

— Схрон? — предположил я, наклоняясь ближе.

— Похоже, — кивнул Олег. — Или вот эта — «вх в сев уб».

— Вход в северное убежище? — судя по лёгкости расшифровки, никто не ставил целью зашифровать метки. Писали сокращая, для экономицы места, словно делали пометки для себя.

— Хорошая находка, — не скрывал удовлетворения Олег. — Вон, во внутреннем кармане была, под курткой. Не сразу нашел.

— Ещё есть что-нибудь?

— Зажигалка, — Олег разжал кулак и протянул руку ладонью вверх. — Прикольная.

И если с лицом я ещё как-то сомневался, то зажигалку узнал сразу. В нашу последнюю встречу Клаус несколько раз прикуривал от неё, щелкая массивной крышкой с характерным металлическим звоном. Ошибки тут быть не могло. Матовая, стальная, с каким-то сложным механизмом и чужой символикой — приметная вещица.

Мне опять, с новой силой, захотелось нажать на кнопку в кармане. И хотя я понимал, что ничего не произойдет, что это бессмысленно, — нажимать я так и не стал. Сделанное Клаусом внушение, его психологический капкан, оказалось сильнее голоса разума.

— Лопату нашёл? — поднялся с колен и долго, с неприязнью отряхивал штаны Олег.

— Нет, — мотнул я головой. — Там ещё один, наполовину сгоревший.

Оставив Клауса на месте, мы двинулись дальше. Дошли до тех машин, мимо которых я проходил, и еще через одну — тоже выгоревшую в ноль, наткнулись на очередной труп.

Лицом вниз, в потрепанном камуфляже и высоких армейских сапогах, человек лежал, странно, по-паучьи, поджав под себя ноги.

— Мы замучаемся их закапывать, — с искренним недовольством буркнул Олег.

У меня тоже не было особого желания заниматься похоронами, но оставлять тела просто так на растерзание зверям и птицам казалось кощунственно неправильным.

— Обыщем?

Я кивнул. Карту же нашли, может, и здесь повезёт.

Взявшись за плечи, мы с Олегом одновременно перевернули покойника на спину, и в следующее мгновение отпрянули, как от ужа.

— Еба… — вырвалось у меня непроизвольно. Олег же сдержался, лишь глухо выдохнув воздух. Перед нами, уставившись невидящими, помутневшими глазами куда-то в небо, лежал Андрюха. Ошибки быть не могло. Лицо, хоть и тронутое тленом разложения, еще сохраняло черты. Знакомый разрез глаз, форма носа… Мой сосед Андрей, с которым мы делили паёк и тянули лямку в первые, самые страшные месяцы.

— Как же так-то?.. — тихо, почти шёпотом, произнёс Олег. Друзьями они с Андреем не были, но общались нормально, могли выпить, поболтать. Мне же стало совсем нехорошо. Одно дело — знать, что он там, где-то далеко, пусть не с нами, но живой, и совсем другое — смотреть на его полуразложившийся труп, на эту пародию на человека. Лучше б не летал никуда… Эх, Андрей…

Постояли так ещё несколько минут в гнетущем молчании, повздыхали, но время шло, и, оставив тело товарища — я накрыл его своей ветровкой, чтобы хоть как-то укрыть от мух и всевидящего неба, — мы пошли дальше. И если Клауса ещё можно было оставить не похороненным, то бросить Андрюху мы не могли ни при каких обстоятельствах. Нужна была лопата. Теперь уже категорически.

— Вон, ещё один валяется, — окликнул Олег. Он отклонился чуть в сторону от колонны и стоял сейчас прямо на краю неглубокого оврага.

Я подошёл ближе. Неподалеку, так же лицом вниз, раскинув руки, лежал ещё один человек. Такая же, как у Андрюхи, форма, такие же сапоги, и в окоченевшей руке — пистолет. Потемневшее от засохшей крови плечо — видимо, поймал пулю и пытался уползти, спрятаться в овраге, но его догнали и добили. В затылке темнело маленькое, аккуратное пулевое отверстие.

Настроение окончательно и бесповоротно испортилось. Олег спрыгнул в овраг, с усилием перевернул тело на спину и с видимым облегчением объявил:

— Этого я не знаю.

Я же подходить близко не стал, удовольствовавшись беглым осмотром издалека. Лицо, искаженное предсмертной гримасой, мне незнакомо. Чужой.

Следующая машина выгорела не полностью, но каких-то полезных вещей мы в ней не нашли. Трупов тоже не было. Оставалось проверить последний грузовик и джип в голове колонны.

— Если зарыть не получится, может, сожжём? — практично предложил Олег, заглядывая в горловину топливного бака грузовика. — Тут соляры прилично осталось. Обольём, подожжём — и пусть горят. Быстро и гигиенично.

Мне же было уже без разницы. Копать — привычнее, но тяжелее, да и лопату мы так и не нашли. Ну а сжечь… это даже как-то красиво, по-своему. Особенно если пепел потом по ветру раскидать. Похоже на погребальный костер воинов.

Поэтому я просто кивнул, соглашаясь с его предложением, и подошел открывать будку грузовика. Кабина его выгорела дотла, но будка, будто в насмешку, была целёхонька. Дёрнул ручку раз, другой, третий. Не поддаётся. Вроде как изнутри закрыта. Присмотрелся к щели — действительно, засов задвинут. Замок бестолковый, но без монтировки или лома не обойтись.

— Фомкой давануть, — подошёл Олег, оглядываясь в поисках подручного инструмента.

Но фомки, как и лопаты, у нас не было, поэтому процесс открывания двери занял ещё какое-то время. Мы колотили по засову через щель ножом, пинали дверь, пытаясь сорвать петли.

— Ну всё, — удовлетворённо потирая руки, объявил Олег. — Ещё разок стукну, и сама вылетит. — Он размахнулся и ударил по двери согнутой в колене ногой, вложив в удар весь вес тела.

В ней что-то громко хрустнуло, и, перекосившись, она повисла на одной нижней петле, с утробным скрипом открывая тёмный проём.

— Пусто… — разочарованно обернулся ко мне Олег, заглядывая внутрь.

В будке, кроме пары откидных деревянных лавок, ничего не было. Даже пол был чистым, будто её специально вымели перед последним рейсом.

Подойдя поближе, я высунул голову в открывшийся проём. Темно. Пахнет гарью и пылью. Пыль подняли, пока ломали, а гарь — от сгоревшей кабины.

Олег поднялся на подножку и, упершись плечом в висящую на одной петле дверь, с грохотом сорвал её окончательно. В будке ощутимо посветлело, но ничего нового не открылось. Пустота так и осталась пустотой, лишь в углу валялась смятая пачка сигарет.

— Пошли, последнюю глянем, — предложил я, уже почти ни на что не надеясь. Если после обнаружения тела Клауса я не столько расстроился, сколько напрягся, то когда нашли Андрюху, меня словно подкосило. Вроде привык к смертям, на похороны в деревне уже и внимания не обращал, а тут стало по-настоящему не по себе. Вот не знал бы о нём ничего ещё сто лет, и нормально. Как он там, чем живет, что делает — пофиг. А тут вот вышло так, и жалко вроде. Не столько его даже — он сделал свой выбор, никто его за хвост не тянул, — сколько семью жаль. Где они сейчас? Жена, дети… И ещё крамольная мысоль — не связано ли это с появлением здесь другого Андрюхи, того, злого?

При мысли о встреченном ночью озлобленном индивиде я невольно поёжился. Вроде один и тот же человек, а насколько большая разница. Но он-то ладно, его мне было не жаль, только ведь кроме него там ещё куча народа была. Хотя сейчас, скорее всего, здесь главное — «была». Мы, когда отъезжали, тварей хоть и не видели, их появление — вопрос очень недолгого времени.

Но думал я недолго. Дойдя до головной машины, не совсем свежему, но всё же из последних, мощному «Крузаку», мы приступили к его осмотру.

По-хорошему, мотор бы снять, на вид целый, вроде. Машина горела, но до подкапотного пространства огонь не дошёл. Непонятно, что помешало, но выгорели только салон и багажник.

И колёса с одной стороны сохранились. Хорошая, дефицитная внедорожная резина. Не самый новый протектор, но по сравнению с тем, на чем катается наш автопарк, — просто бомба.

«BfGoodrich» — белыми, чуть облупившимися буквами по контуру черной покрышки.

Понятно, что ни снять, ни тем более забрать с собой мы её не сможем. Дельтаплан — не кукурузник, много не напихаешь. По мелочи только что-то, да и то не разбежишься.

— Смотри, чего нашел… — Вытащив из-под задних сидений здоровенный, покрытый сажей алюминиевый чемодан, Олег с усилием поставил его на уцелевший участок капота. Судя по озадаченно-заинтересованному выражению его лица, он уже заглянул внутрь и теперь жаждал поделиться открытием.

С щелчком отстегнулись массивные замки, откинулась крышка, и я застыл в немом удивлении. Не знаю, как этот чемодан уцелел в пожаре, как его не забрали мародеры, но то, что я увидел, было нечто. В обитом мягким черным пластиком гнезде лежал самый настоящий тепловизор. Спутать его с чем-то другим я не мог. Общая компоновка, характерные детали, массивный объектив, строгая маркировка клавиш управления. Чёрного цвета, матовый, с двумя ручками для переноски и резьбовым креплением для треноги или штатива. За то, что это не какая-то игрушка, а явно серьёзный, профессиональный аппарат, говорили как его размеры (продолговатый, сантиметров сорок в длину), так и качество исполнения — литой корпус, надежные крепления.

— Наверняка, военный, — с почтительным придыханием предположил Олег.

Стараясь ничего не задеть и не сломать, я бережно вытащил аппарат из чемодана и аккуратно положил его на капот. Он был тяжелым, солидным. Олег же, тем временем, занялся его второй частью — небольшим блоком с экранчиком и клавишами, судя по всему, чем-то вроде пульта дистанционного управления или блока питания. Ну как занялся — так же вынул его и начал беспорядочно тыкать на всё подряд кнопки, хотя экран оставался мёртвым.

— Бестолку, — подсказал я ему. — Батареи, наверное, не подключены или сели.

— Знаю, — буркнул он, не отрываясь от изучения прибора. — Но пульт-то должен хоть как-то реагировать. Не год же он тут пролежал?

Год или не год, я не знал. Но батареи вполне могли разрядиться в ноль, или же пульт был сломан изначально. Проверять такие вещи следовало не спеша, в спокойной обстановке, а не в поле, посреди трупов. Нам что главное? — Главное, доставить аппарат в целости и сохранности, а там уже есть кому разбираться. То, что прибор серьёзный и очень ценный, понятно и без функциональных проверок.

Покрутив его в руках ещё несколько минут, мы упаковали всё обратно, с трепетом захлопнули крышку и оттащили тяжеленный чемодан к нашему дельтаплану. Кое-как, с помощью ремней и веревок, закрепили его посередине, между креслами. Можно было, конечно, выложить содержимое, а пустой чемодан бросить — было бы удобнее и легче, но уж больно функциональный и надежный был ящик. Рука не поднималась его оставить.

Оставалось выполнить последнюю, самую неприятную часть работы — сжечь тела, и можно было возвращаться домой. На сегодня план был не просто выполнен, а перевыполнен с лихвой. И добыча, и информация…

Сливать солярку было не во что, и не чем, поэтому мы просто выдрали бак. Подтащив тела Клауса, Андрея и незнакомого бойца, сложили их в одну из менее пострадавших машин, хорошенько залили оставшейся соляркой и, отойдя на безопасное расстояние, подожгли обрывком тряпки, насаженной на палку.

Вспыхнуло ярко, с гулом и черным дымом. Когда готовили этот погребальный костёр, мне казалось, что гореть будет долго, но всё закончилось буквально за несколько минут. Вспыхнула солярка, одежда, и вскоре от тел остались лишь тёмные, дымящиеся очертания, которые вскоре тоже слились с общим кострищем. Всё сгорело почти полностью, не осталось даже крупных головешек.

— Вот ведь какая фигня, Василий… — глядя на затухающее пламя, Олег взялся за несвойственное ему дело — решил порассуждать на философские темы. — Только вчера мы с тобой думали, как будем государство строить, развиваться, детей воспитывать, технологии возрождать. А вместо этого Андрюху сжигаем, как какого-то бандита, в придорожной канаве. Вот где она, справедливость-то?

Мне тоже не нравилось то, что мы делаем, и я бы с огромным удовольствием занялся чем-то созидательным. Но, наверное, не суждено нам посозидать в этой жизни, как в той, прошлой, не суждено было разбогатеть. Примерно в таком ключе я ему и ответил, стараясь говорить спокойно.

Да и вообще, в данный момент меня не особо тревожило наше сиюминутное занятие, куда больше вызывало интерес Клаусово войско. Я не особый стратег, но получалось, что его люди остались без командира, а может, и вообще разбежались или полегли где-то. Мне не было дела до самих его бойцов, но вот склады, которые он, несомненно, имел, и та карта с отметками — всё это представляло определённый интерес. Мысль пока не сформировалась окончательно, и я не знал, что с этой информацией делать, но что-нибудь предпринять следовало обязательно. Возможно, это был наш шанс.

Дождавшись, когда костер полностью догорит и превратится в кучку пепла, мы молча развернулись и потопали к дельтаплану. Спина ныла от напряжения, одежда пропахла смертью.

— По возможности, надо сюда на машине приехать, — оглядываясь на останки колонны, вздохнул Олег. — Колёса снять, мотор с «Крузака»… А может, и ещё чего путного присмотрим. Грех такое добро бросать.

Я был полностью с ним согласен. Оставлять такие трофеи было преступной расточительностью.

Подошли к нашему летательному аппарату, сняли с плеч автоматы, кое-как пристроили их — сильно мешал чемодан с тепловизором, — и, не задерживаясь более, запустили двигатель. Уже через десять минут мы висели в ста метрах над землёй, и пейзаж, ещё недавно бывший ареной смерти, превратился в безмятежное пятно под нами.

Олег что-то говорил, комментируя полёт и находки, я на автомате отвечал, но мысленно был ещё там, у той колонны. Жалел, что не сфотографировал тело Клауса на телефон, почему-то опять сомневаясь и анализируя детали. Отсутствие руки — несомненно, показатель, но всё равно мне казалось, что здесь что-то не так. Словно бы я не заметил чего-то важного, упустил какую-то деталь. А теперь уже и не проверить — тело сожгли.

В раздумьях не заметил, как долетели. Приземление прошло штатно, но после остановки выяснилось, что крепление левого колеса подломилось, держась буквально на честном слове.

— Не получится сегодня больше полетать, — глядя, как бригадир с дядей Сашей, кряхтя, полностью снимают поврежденную стойку, огорчил я Олега.

Но тот лишь устало махнул рукой:

— Да и хрен с ним. У меня и так переизбыток впечатлений на неделю вперёд.

А меня всё не отпускала кнопка. Я даже пару раз нащупывал её в кармане, едва сдерживая порыв нажать. Не знаю, по всем раскладам я должен был бы радоваться гибели Клауса, но радости не было. Почему-то вместо неё — горечь и пустота внутри. Словно с его уходом закончилась какая-то важная, хоть и страшная, эпоха, оборвалась ниточка, связывающая нас с прошлым. Даже Андрюхина смерть не воспринималась так остро, как гибель этого загадочного и опасного человека. Он был, а теперь его нет.

Пока мы ковырялись с колесом, подошел Василич. Занимаясь размещением новеньких, он заметил наше возвращение и пришёл узнать, как слетали, нет ли новостей.

— Далеко это? — выслушав короткий отчёт Олега, спросил он, потирая подбородок. Даже полусгоревший «Крузак» был весьма ценным трофеем, да и наверняка что-нибудь ещё с других машин содрать удастся.

— Километров сорок по прямой, не больше, — ответил я и, вытащив из планшетки карту, показал уже более конкретно месторасположение колонны.

Ни про Клауса, ни про Андрюху мы решили пока не упоминать. По большому счёту, ни до одного, ни до второго никому не было никакого дела. Клауса вообще почти никто не знал, а Андрюху если и помнили, то так, сам факт его существования. Каких-то близких родственников или друзей, кроме нас с Олегом, у него здесь не было. Ну и тепловизор мы пока оставили у себя. Сразу, как только сели, я отнес его в «Гагаринскую кандейку», где хранилось самое ценное оборудование.

— Надо будет с оказией как-то притащить машинку… — задумчиво произнёс Василич, глядя на карту. — Пока некого и отправить даже… Сам видишь, дел выше крыши. — Он виновато развёл руками, продолжая жаловаться, теперь уже на новеньких. — Сейчас накорми всех, потом жильем обеспечь, распредели, кто куда… Не знаю, за что и хвататься в первую очередь…

— Не сцы, Василич, образуется, в первый раз, что ли? — успокоил его Олег, похлопывая по плечу.

— Привыкнут немного, пообживутся, со временем пристроим уж как-нибудь, — добавил я, нащупывая в кармане пресловутую коробочку. Её гладкая, холодная поверхность казалась теперь единственной твердой точкой в этом шатком мире.

Побродив по лагерю наших гостей, раскинувшемуся на ещё не обустроенном пятачке за периметром, я с интересом отметил одну деталь. Здесь было непропорционально много красивых, сохранивших какую-то внутреннюю оправу женщин. Почти все — с детьми, прижавшимися к юбкам, но в наших условиях, где каждый рабочий день — борьба за выживание, это скорее плюс, чем минус. Ребёнок — это лишний рот, да, но это и причина жить, и дополнительная пара рук в недалёком будущем, и, что уж греха таить, надежда.

Статистика, пусть и умозрительная, вырисовывалась безрадостная. Сильного пола, способного держать в руках оружие и таскать мешки с цементом, становилось всё меньше, а слабого — только прибавлялось. Тут, как ни крути, как бы местные дамы ни цеплялись за старые понятия о морали и не сопротивлялись, пойдёт всё по известному, древнему как мир сценарию. Мужики либо начнут жить на несколько жён, создав некое подобие больших семей-кланов, либо будут прятаться и таиться. Против природы, против инстинкта продолжения рода не попрёшь. И я даже не знал, что лучше — откровенный прагматизм или это лицемерное, но хоть как-то сохраняющее нам подобие цивилизации двоемыслие.

В моём случае всё понятно и без вариантов. Супруга, Аня, с её железными принципами и прямым, как луч, взглядом на жизнь, такого бы не поняла, как не преподноси. «Или я, или они», — сказала бы она без обиняков. Но это лишь частность, на общий настрой поселения, на его демографическую стратегию никак не влияющая.

А реальность такова, что без хотя бы десятикратного прироста в ближайшие годы нам не выжить. Не кому будет держать периметр, растить хлеб, строить дома. Конечно, рождение и воспитание — процесс не быстрый, но, как говорится, раньше сядешь, раньше выйдешь. Так что всё к тому и шло, медленно, но неумолимо, как движение ледника.

— Вы не поможете? — тихий, немного скрипучий голос прозвучал неожиданно, выдернув меня из тягостных раздумий.

Из-за угла только что установленной армейской палатки цвета хаки появилась невысокая, хрупкого сложения женщина. Волосы, цвета пшеничной соломы, были туго собраны в небрежный хвост, а её глаза… они были неожиданно бесцветными. Даже не так, наверное, цвет у них был какой-то, серо-голубой, но впечатление, когда я встретился с ней взглядом, появилось именно такое — безликое, выцветшее, словно старая фотография. В них не читалось ни тревоги, ни надежды, лишь усталое, апатичное ожидание.

Ну а в целом — вполне приятная барышня, как сказал бы Леонид — «даже пить не надо». Стройная, с тонкими чертами лица.

— Вот, никак не могу воткнуть… — пожаловалась она, протягивая мне железный колышек для палатки. Её пальцы были худыми и грязными.

Дело нехитрое. Одной рукой я натянул веревку, создав напряжение, и, примерившись, с силой вогнал колышек в сухую, слежавшуюся землю. Удар ботинка о металл отдался легкой болью в пятке, но получилось нормально, прочно.

— И ещё здесь… — откидывая полог палатки, позвала женщина, жестом приглашая зайти внутрь. В её голосе не было ни кокетства, ни угрозы — лишь простая констатация.

Не ожидая подвоха, я без раздумья шагнул в полумрак. Полог опустился за моей спиной, и стало почти темно, пахло пылью и брезентом. И тут же прямо передо мной, слепя, вспыхнул луч фонаря, направленный мне прямо в лицо.

Закрываясь от его яркого, режущего света, я инстинктивно отшатнулся, споткнувшись о какой-то рулон.

— Извините… — прозвучал другой, более нежный и мягкий голос прямо передо мной, буквально на расстоянии вытянутой руки.

Пока зрение адаптировалось, я разглядел, что на разложенном спальнике сидит еще одна женщина. Лица я не видел, оно оставалось в тени за спиной той, что держала фонарь, но то, что она абсолютно голая, разглядел очень хорошо. Кожа бледно белела в контровом свете. Я тут же резко отвернулся, чувствуя, как кровь бросается в лицо.

Но незнакомка требовательным, сильным движением схватила меня за запястье и потянула обратно, к себе. Её пальцы были удивительно горячими.

— Пожалуйста… — так жалобно, с надрывом прошептала она, что мне на мгновение показалось — она просит о помощи, что с ней что-то случилось, и ей нужна защита. Ну мало ли, может, её силой удерживают?

Я замер в нерешительности, пытаясь осмыслить ситуацию.

— Пожалуйста… — повторила она уже настойчивее и потянула меня вниз, к себе на спальник. Сопротивляться я не стал, развернулся и попытался сообразить, что с ней такое, и чем я могу помочь. Мозг отказывался складывать разрозненные детали в единую картину.

Но пока я собирался с мыслями, всё переменилось с калейдоскопической скоростью. Девушка — теперь я увидел, что она весьма красива, с правильными чертами лица и большими, темными в полумраке глазами, — уже уверенно стягивала с меня джинсы.

И я словно впал в ступор. Нет, параличом не страдал — руки и ноги не отнялись, и язык не присох к нёбу. Я полностью контролировал своё тело, мог встать и уйти. Но я просто не хотел шевелиться. Мной овладела странная, почти сонная апатия, и единственное, что меня по-настоящему волновало в тот момент, — сон это, наваждение, или суровая реальность?

Щипать себя не стал, потому как в следующее мгновение девушка приблизилась настолько близко, что я ощутил её теплое, чуть прерывистое дыхание на своей щеке.

Свет фонаря, который всё это время держала первая женщина, вдруг погас, оставив нас в почти полной темноте, где различимы были лишь смутные контуры.

Не знаю, будь у меня хоть несколько секунд на размышление, я бы, может, и сделал что-нибудь — извинился, вырвался, убежал. Но всё происходило с такой бешенной, неостановимой скоростью, что я просто не успевал сообразить, принять волевое решение. Нет, я не тормоз, во всяком случае не настолько, но тут растерялся полностью, попав в водоворот чужих, хорошо отрепетированных действий.

Что произошло дальше, и, точнее, почему произошло, я так и не понял. Каким-то непостижимым, плавным образом наши тела переместились, девушка оказалась подо мной, и я, ведомый древним, могучим инстинктом, сделал то, что сделал бы на моём месте, наверное, каждый мужчина, отключивший на мгновение мозг. Всё было быстрым, влажным, почти беззвучным, лишь тяжёлое дыхание и шелест брезента.

— Спасибо… — снова прошептала она, и её голос прозвучал уже совсем иначе — спокойно, даже деловито. — Вот, это тебе…

Она сунула что-то маленькое и твёрдое мне в руку и легко отстранилась, скрывшись в темноте.

Я сидел на холодном спальнике, в полной прострации, сжимая в ладони непонятный предмет. «Флешка?» — наощупь предположил я, пытаясь разглядеть хоть что-то в кромешной тьме. А когда поднял голову, обеих женщин в палатке уже не было. Словно испарились.

— Вы здесь? — с глупым сомнением спросил я, хотя после случившегося, наверное, мог уже перейти на «ты».

Мне никто не ответил. Тишину нарушал лишь собственный стук сердца в висках. А где-то неподалеку, вне палатки, послышался громкий, хорошо знакомый голос супруги. Аня кого-то отчитывала, её речь была чёткой и сердитой.

Тут же, с ледяной ясностью, прочувствовав всю глубину падения и близость к тотальному провалу, я подскочил, как ошпаренный. Натянул джинсы, на ощупь застегнул ремень, заправил мятый подол рубахи, и, чуть приоткрыв полог, столкнулся с ней лицом к лицу.

— Василий? — удивилась она, её брови поползли вверх. — А ты чего здесь?

Я молчал, чувствуя, как горит лицо, и примерно представляя, как выгляжу — взлохмаченный, с безумными глазами и, наверняка, с подозрительными помятостями на одежде.

Аня нахмурилась, и не предвещающим ничего хорошего, резким жестом откинула полог, заглядывая внутрь.

Я медленно, будто на эшафоте, развернулся. Палатка была пуста. Спальник аккуратно свёрнут и отодвинут в угол. Никого.

Не знаю, кто из нас выдохнул с большим облегчением. Наверное, всё-таки я.

— Палатку помогаю ставить. Изнутри крепил, — выдавил я, слыша, как фальшиво звучат мои слова.

— Понятно, — ещё раз окинув пустоту цепким, как крючок, взглядом, Аня опустила полог. — Заправился бы… А то как вахлак деревенский ходишь.

И, уже обращаясь к кому-то стоящему за палаткой, снова заговорила деловым тоном:

— Сюда положим, здесь места достаточно! Тащите сюда!

— Что-то случилось? — снова напрягся я, чувствуя, как подкатывает тошнота.

— Больных перенести надо, вон, в телеге лежат, в инфекционный барак. Поможешь? — совмещая ответ с просьбой, коротко объяснила Аня.

— Конечно! — осознав, что пронесло, я с готовностью, почти побежал выполнять поручение, стараясь выглядеть как можно более естественно. Перетаскав с парнями несколько полубессознательных, горящих жаром людей, я, сославшись на неотложные дела по периметру, поспешно отошёл в сторону.

Теорию о том, что это был глюк, галлюцинация от усталости, не подтверждало, во-первых, моё физическое состояние — а я чётко чувствовал, что произошло, и воспоминание было ярким и тактильным. А во-вторых — впопыхах засунутая в карман джинсов флешка. И мне не терпелось поскорее узнать, что на ней. Это был ключ, единственная зацепка в этом абсурде.

Убедившись, что никто на меня не обращает внимания, я отошел подальше, в тень от столовой, и, усевшись на бетонный блок — часть недостроенной защитной линии, с дрожащими от волнения пальцами достал её из кармана.

И тут меня накрыло чувство дежавю. Нет, я могу и ошибаться, но, похоже, это та самая флешка, которую я нашёл возле брошенной машины в поле, и которую у меня так нагло отобрали люди Клауса. Она хоть и стандартная, серая, но логотип производителя был приметным, плюс то самое мелкое пятнышко жёлтой краски у основания, которое я тогда заметил. Та самая.

Сердце заколотилось с новой силой. Повращав глазами, я нашел в толкучке знакомого парня из ремонтной бригады и, не мешкая, подошёл к нему.

— Телефон есть?

— А тебе зачем? — тот напрягся, машинально прикрывая карман. Телефоны были огромной редкостью и ценились на вес золота.

— На десять минут, флешку посмотреть надо. Очень нужно, — ничего не придумывая, честно объяснил я.

— Ну ладно… — он нехотя вздохнул. — Только на десять минут, слышишь? Ты обещал в прошлый раз новую батарею достать…

— Спасибо. Щас верну, — кивнул я, чувствуя себя последним подлецом, и пошагал обратно к своему укрытию.

Экран телефона был весь в паутине трещин и казался разбитым, но нажав на боковую кнопку, я убедился, что дисплей жив и показывает заставку. Ногтем, с трудом, я подковырял заглушку и вытащил боковую планку-лоток, и, с замиранием сердца, воткнул в него флешку.

Система определила носитель. Я открыл проводник. «Ну и что тут?»

А тут был всего один-единственный видеофайл, безобидно названный «посылка.mpg». У меня даже рука дрогнула от нехорошего, леденящего предчувствия. Это было письмо из могилы.

Не задерживаясь, я ткнул на «play», и, прикрыв телефон ладонью от слепящего солнца, убавил громкость почти до минимума.

Сначала экран был чёрным, потом на нём появилась рябь, и проступило изображение. Снято было на камеру низкого разрешения, картинка зернистая. В кадре — человек в чёрной, без каких-либо опознавательных знаков одежде, сидящий в кресле. На лицо была надвинута широкая, как у гангстеров из старых фильмов, шляпа, бросающая тень на верхнюю часть лица.

Он ещё ничего не сказал, просто сидел, слегка раскачиваясь, а я уже знал, кто это. Поза, манера держаться, этот налёт театральности… Поэтому я совсем не удивился, услышав знакомый, пропитанный язвительной усмешкой голос.

— Думал, всё, избавился от меня? — тихо усмехнулся Клаус. Голос был хриплым, уставшим, но в нём чувствовалась та же стальная воля.

Я автоматически помотал головой, словно он мог меня видеть. Мол, нет, не думал. Слишком уж он был живучим типом.

— Ну да ладно, это понятно, я не обижаюсь. Есть поважнее дела. — Он сделал паузу, будто собираясь с силами. — Ты ведь уже нашёл моё бренное тело?

Я снова кивнул в пустоту, хоть и понимал всю абсурдность этого действия — это же всего лишь запись.

— Вот и молодец. Возьми с полки пирожок, — хрипло, с надрывом засмеялся Клаус, и смеялся так долго и неприятно, что в конце концов его смех перешел в надсадный, влажный кашель. Он достал платок, поднес его к губам, потом убрал. — Здоровье ни к черту… Неподрасчитал слегка… Но теперь уже всё равно, теперь уже ничего не изменишь, — успокоившись, прохрипел он, и в его голосе впервые прозвучали нотки подлинной, неигровой усталости.

— Ты, главное, не суетись. Основное вы сделали, теперь дело за малым — добить оставшихся. Понимаешь, о чём я?

Кивок последовал независимо от моей воли. Понимал ли я? Смутно.

— Завтра с утра подойдёт Раиль с остатками своей банды, — словно дождавшись моего молчаливого согласия, продолжил он. — Дождёшься его, потом ещё люди подключатся, и выдвигайтесь. Точка сбора недалеко, — к северу от станицы, примерно в пятидесяти километрах, стоит бригада Кумыса. Он предупрежден, проблем не будет. Сам никуда не лезь, мои люди всё сделают. Просто смотри и слушай. Дальнейшие инструкции получишь позже. И про кнопку не забывай. — Он сделал многозначительную паузу. — Ты понял?

Я кивнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки. «Кнопка». Это проклятая коробочка в моём кармане.

— Ну всё, тогда до связи. — Он слегка сдвинулся вбок, и запись резко оборвалась, экран погас.

Как я дождался до утра — не знаю. Спать толком не мог, ворочался на койке, в голову лезла всякая дрянь. Вопросы множились, как грибы после дождя, а вот ответов не наблюдалось. И если с флешкой ещё как-то понятно — люди Клауса её забрали, а сейчас, перезаписав содержимое, использовали как изящный способ передачи приказа, то всё остальное — эта женщина, её подружка, сам механизм этого «внушения» — пока было тайной за семью печатями. Ворочался-ворочался — о чём только не думал. И баба та мерещилась, и подружка её, — ни одной, ни другой я так и не нашёл, хоть и толкался по лагерю, пока не стемнело, приглядываясь к лицам.

Словно сквозь землю провалились. И уже часа в четыре, наконец, плюнув на сон, оделся, проверил автомат, на шею повесил «Володеньку», и, стараясь никого не разбудить, вышел на улицу.

С какой стороны ждать Раиля, я не знал, поэтому занял наблюдательный пост на старой вышке, что стояла возле клуба. Когда-то, по первости, здесь постоянно кто-то находился, но с появлением новых вышек на усиленном периметре, надобность в ней отпала, и сейчас торчал я тут в гордом одиночестве.

Пока ждал рассвета, изрядно замёрз и проголодался. А когда чуть рассвело, принялся разглядывать в бинокль окрестности — дороги, холмы, редкие перелески.

Какое-то время ничего не происходило, и я уж было начал нервничать, думал, что всё это розыгрыш или я сам себе всё придумал, но тут в стороне старого кладбища что-то промелькнуло, сверкнув стеклом.

Присмотрелся — машины. Не наши. А чуть позади, тяжело и медленно, поднимая клубы пыли, тащился… танк. Я даже глазам не поверил, протёр стёкла бинокля. Действительно, танк, старый Т-72, судя по силуэту. Неужели такая удача? Или новая головная боль?

Наверное, не осознал ещё до конца, что происходит, как уже слетел вниз по шатким скобам, и, оседлав стоявший у клуба велосипед, во всю навалился на педали, помчался к главным воротам.

Взмок, выдохся, но доехал до периметра раньше, чем колонна Раиля. Нашёл обитаемый блиндаж КПП, и, разбудив дрыхнущего дежурного, с его помощью передал по цепи окопов, чтобы не стреляли.

Машина здесь стояла, — одна из нескольких наших «Нив», но как я ни крутил стартером, мотор был глух к моим стараниям. Аккумулятор сел в ноль.

Поэтому, в сердцах плюнув, я вновь взгромоздился на велосипед и поехал встречать гостей навстречу.

Колонна приближалась. Пара пикапов и УАЗик. Как я понимал, это всё, что осталось от раилева воинства. Ну и танк, конечно, который тащился позади, как усталый слон.

Завидев меня, колонна остановилась, и только танк, не сразу среагировав, продолжал движение. Но ехал он недолго, почти уткнувшись в замыкающий УАЗ, тормознул, резко плюнул из выхлопной трубы чёрным дымом и с грохотом заглох.

Мне спешиваться нужды не было, поэтому я подъехал вплотную к головной машине и только тогда остановился, упершись ногой о землю.

За рулём — незнакомый тип, угрюмый, с обветренным лицом. Рядом с ним — Раиль. Оба были потрёпанные: Раиль — с перевязанной рукой, белый бинт белел из-под закатанного рукава майки, у водителя — грязная повязка на пол-головы, прикрывающая ухо.

Радости от встречи они, судя по их замкнутым позам и отсутствию улыбок, не испытывали. Но и нос воротить, демонстрировать враждебность не стали. Просто смотрели с усталым безразличием.

Вышли оба, Раиль молча протянул для рукопожатия левую, здоровую руку, водитель лишь кивнул, оценивающе оглядывая меня.

— Нет чтобы сразу к нам приехать… — вместо приветствия произнёс я, пытаясь скрыть своё напряжение под маской лёгкого упрёка.

— Ну так, — пожал плечами Раиль, и в его глазах я не увидел ни злобы, ни хитрости. Лишь ту же пустоту, что и у женщин в палатке. Глубокую, бездонную усталость.

— Ладно, давайте за мной потихоньку. Пока до периметра, там постоите, а я с начальством договорюсь. — Я посмотрел прямо на Раиля. — Ты же в курсе, что нужно сделать?

Раиль кивнул, не меняя выражения лица.

— Более чем.

По всему выходило, что он тоже прошёл через «обработку» Клауса, через то же самое внушение. От этого и такое странное, отстранённое отношение к нам в прошлый раз, и сейчас — без вопросов, без сомнений, словно он уверен в том, что будет дальше, словно следует заранее известному сценарию.

А я вот не был уверен ни в чём. Что я сейчас скажу тому же Василичу? Как объясню? Пересказать слова Клауса с флешки? «Должны подойти какие-то его люди» — но что за люди, и откуда они возьмутся, он не объяснил. Наличие Раиля я ещё как-то могу преподнести как результат наших прошлых договорённостей, но что делать дальше — терялся в догадках. Василич человек прагматичный. Людей на периметр не хватает, все ресурсы на пределе, а тут я со своими тараканами и фантазиями про голых женщин и посланиями с того света. Бред, в общем. Чистейшей воды бред.

Но говорить, как выяснилось, ничего и не пришлось. Мы ещё не доехали до периметра, как со стороны западного, главного прохода уже потянулась набитая людьми новая колонна.

Три пикапа, все с турелями и прикрученными к ним пулемётами ПК, две наших «Нивы», Камаз с миномётным расчётом и, замыкая шествие, буханка Василича. Я даже на мгновение потерял дар речи. Выходит, это и есть те самые «люди Клауса»? Наши же люди?

Притормозив, я пропустил колонну, с растущим изумлением отмечая, что народ в машинах странно, неестественно спокоен. Обычно в таких случаях все головами крутят, курят, переговариваются, обсуждают что-то. А тут — все сидят с одинаково отрешёнными, каменными лицами, уставившись перед собой в одну точку. Как манекены.

В одной из «Нив» я заметил Олега. Он сидел на пассажирском сиденье, положив голову на стекло, и даже внимания на меня не обратил. Вообще не дернулся, не кивнул, что было для него совершенно неестественно и совсем не радовало.

Подсаживаться к ним, лезть в эту мёртвую, зловещую колонну, я не хотел категорически. Но ехать-то надо было. Поэтому, докатившись до блиндажа КПП, я оставил велосипед и, дождавшись, когда подъедет и остановится буханка Василича, молча открыл пассажирскую дверь и занял кресло.

— Ты откуда здесь? — подождав, когда я усядусь, спросил Василич, вполне нормальным, обыденным голосом. То есть без явных признаков того самого «зомбирования», о котором я уже начал подумывать.

— А ты? — в ответ, испытывая его, спросил я.

Василич посмотрел на меня с таким искренним недоумением, будто я сморозил несусветную глупость.

— У меня приказ.

— Чей? — не отступал я.

— Командира, — так же без запинки, будто это было нечто само собой разумеющееся, ответил он.

— А кто у нас командир? — продолжил я допрос, чувствуя, как по телу разливается ледяная волна.

Он замялся. Даже от дороги отвлёкся, нахмурился, его пальцы постучали по рулю. Но внятно ничего не сказал, лишь буркнул себе под нос что-то нечленораздельное: «Кто-кто… Командир и есть…»

Ну а что, отличное, исчерпывающее объяснение. Командир, он и в Африке командир. Чего там ещё выяснять… В своём извращённом чувстве юмора Клаусу не откажешь. Интересно, здесь все, кого он успел «завербовать», или только часть? Олег — точно. Василич — похоже, что да. А я?

От нехороших предчувствий я даже поёжился, настолько неприятными и безысходными виделись перспективы. Мы ехали на неведомую войну по приказу покойника, и большая часть нашего отряда была не в себе.

И чем больше я думал, тем грустнее и страшнее становилось. Самое противное, что сделать ничего было нельзя. Попробуй воспротивиться — кто меня поддержит? Кто я и кто он, сумевший даже из могилы дергать за ниточки? Что мне теперь остаётся, как не плыть по течению? И самое страшное — он мог так заморочить голову и мне, что до определенного момента я сам бы и не понял, что действую не по своей воле. Верить в это не хотелось, от одной мысли стыла кровь, но я опять возвращался к тому, что стоит ему щелкнуть пальцем, и я превращусь в такого же молчаливого, послушного болвана, как все эти люди в пикапах. «Командир, твою налево…» — пронеслось в голове.

— Будешь? — Василич достал из-под сиденья небольшой, помятый алюминиевый термос, отвлекая меня от мрачных дум.

— Что это? — пить, особенно спиртное, мне не хотелось, но от чего-то горяченького бы не отказался. Пробирала дрожь.

— Кофе, — удивил Василич, но тут же поправился: — Ну, ячменный напиток, в общем. Ещё с тех времён остался.

Я не стал уточнять, с каких именно «тех» времён, но само слово «ячмень» внушало если не отвращение, то стойкую неприязнь. Поэтому отказался, буркнув: «Спасибо, не хочу». Да и как пить, когда тут бошку бы не разбить — так трясло на ухабах. Это на иномарках ещё как-то, а наша «буханка» — она такая, она знаменита своим «комфортом»…

Тем временем колона, миновав периметр, выехала на ровную возвышенность и прилично ускорилась. Впереди неслись наши пикапы, потом мы с Василичем, за нами — Раиль на своем УАЗике, и замыкающим, отставая, пыхтел танк.

Стрелка спидометра тряслась как бешеная, летая от двадцати до шестидесяти, но навскидку мы ехали километров сорок, может, пятьдесят. Быстрее по этой убитой грунтовке было невозможно.

— Как хочешь, — пожал плечами Василич и убрал термос на место.

Дальше ехали молча, под монотонный грохот и лязг летающего по салону разного добра. Не знаю, что Василич так напихал в машину, но меня не покидало навязчивое ощущение, что мы везём целую мастерскую — так гремело и перекатывалось что-то металлическое. Обычно я не обращал на такое внимания, но за тот час, что мы пылили по степи, от постоянного грохота едва не свихнулся. Он вбивался в виски, мешая думать.

Наконец, головные машины свернули в широкую, пологую низинку, скорость упала, и стало потише. Пыль, которую мы поднимали, осела, открывая вид.

Впереди, у длинного, поросшего бурьяном косого оврага, уже стояли машины. Целая механизированная группа. Пара камазов, таких же, как наш, забронированных, несколько УАЗов, «Нивы», праворульные пикапы и даже какой-то военный внедорожник, похожий на «Хаммер», но другой марки. Все они были расставлены по периметру, образуя нечто вроде импровизированного лагеря.

Подъехав почти вплотную, наша колона развалилась, и машины начали рассредоточиваться по территории, занимая позиции. Движения были чёткими, слаженными, без суеты.

Василич заглушил двигатель и вышел, хлопнув дверцей. А я не рискнул, остался внутри. Перебравшись на место водителя, я положил на колени автомат, снял с предохранителя. Уж больно подозрительно и стрёмно выглядела эта «встреча на Эльбе». Напряжение витало в воздухе, словно перед грозой.

Нет, оно понятно, что Клаусом всё спланировано заранее, его воля, как невидимый каркас, держала эту всю конструкцию. Но выглядело это так, будто нас, как стадо, пригнали в заранее приготовленный загон. Дай бог, чтобы я ошибался и это просто паранойя.

А вообще, кроме Василича, из машин нашей колонны поначалу никто не выходил, и мне даже показалось, что наша компания действует как один коллективный, неодушевлённый механизм. Типа пчёл в улье или муравьёв в муравейнике. Я не ботаник, точнее, не биолог, но в детстве частенько наблюдал за муравьями. Сейчас было очень похоже. Каждый знал своё место и свою функцию, не задавая лишних вопросов.

Пока я сидел, проверил автомат и горько пожалел, что нормально не собрался. Не взял ни дополнительных рожков, ни воды, ни еды. А хотелось и есть, и спать. Бессонная ночь давала о себе знать, меня начинало потихоньку подрубать, веки слипались. «Интересно, кроме ячменного кофе у Василича есть пожрать что-нибудь?» — промелькнула спасительная бытовая мысль.

И только я хотел выйти и проверить, как он сам вышел из-за машины и двинулся обратно. Мне же ничего не оставалось, кроме как отодвинуться назад, на своё пассажирское кресло.

Василич открыл дверь, сел за руль, и, не глядя на меня, коротко бросил:

— За той горой — лагерь. Там самолёты на полевом аэродроме. Надо с ходу занять его и удерживать до подхода основных сил.

— Основных сил? — не понял я. Мне казалось, что эта вся армада, собравшаяся здесь, — мы, Раиль, эти новые люди — и есть и есть основные силы. Были ли ещё?

— Так точно, — по-военному, чётко ответил Василич.

— Это тебе командир сказал? — снова, в который раз, испытательно спросил я, вглядываясь в его профиль.

— Так точно, — так же бесстрастно повторил Василич, заводя двигатель. Его глаза были устремлены на дорогу, и в них не было ни сомнений, ни вопросов. Лишь та же самая, все сметающая на своём пути, железная воля «покойного» Клауса.

«Основные силы». — Определение обнадеживающее, даже вдохновляющее. Тут и так нас собралось прилично — целая армада из ржавых пикапов, броневиков и даже танка. А если где-то там, за горизонтом, есть еще и основные силы, то, наверное, будет совсем хорошо. Война — дело коллективное, и масса решает. Вряд ли он ответит, уж больно ум у него за разум зашел с этим проклятым «командиром», но я всё же, больше от безысходности, спросил, обращаясь к затылку Василича:

— Ждать долго?

Василич медленно повернулся. И посмотрел таким взглядом, что у меня по спине пробежали мурашки. Это был не его взгляд. Не привычная уставшая мудрость, а что-то пустое, вымороженное, словно из-за его глаз наблюдал кто-то другой. Зрачки были чуть расширены, будто невидящие.

Я даже смутился слегка, до того это было непривычно и жутковато. И, не дождавшись внятного ответа, повторил вопрос, стараясь говорить тверже:

— Долго?

Но он только хмыкнул, коротко и беззвучно, и просто отвернулся, уставившись в лобовое стекло, сквозь которое лился слепящий свет предзакатного солнца.

Я не специалист по всяким психическим отклонениям, не доктор и не экстрасенс. Но в тот момент мне показалось с пугающей ясностью, что где-то в глубине себя, на самом дне, настоящий Василич всё понимает. Видит, слышит, осознает весь этот кошмар. Только поделать ничего не может. Словно его собственное сознание загнали в тесную, темную каморку где-то на задворках разума, оставив лишь крошечную щелочку для подглядывания. Как робота, которого запрограммировали: на что нажали — то и делает. Мне в этом смысле, как бы ни цинично это звучало, повезло больше. Перепрошить меня, «без риска спугнуть твареныша», как сам говорил, Клаус не мог. Во всяком случае, так он утверждал. И теперь эта его оговорка, возможно, была моим единственным шансом.

Спустя буквально пять минут, показавшихся вечностью, машины задвигались. Вперед, с грохотом и лязгом гусениц, выехал танк, за ним, как щенки за матерью, стали выдвигаться остальные. Нашу буханку Василич тоже воткнул в общий поток, занимая место сразу за белым, в вмятинах и сколах, пикапом.

Проехав несколько километров по пыльной степи, мы снова встали. Василич в этот раз не уходил, сидел недвижимо, его пальцы сжимали руль. Стояли недолго. Минуту, может две, в напряженной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием раций и отдаленным рокотом моторов. Потом колонна двинулась дальше, чуть изменив курс, огибая невысокий холм.

Чем дольше ехали, тем больше растягивались. Машины отставали, кто-то застревал в рытвинах, кто-то просто не выдерживал темпа, заданного танком. Поэтому к моменту, когда в зоне видимости, в разрыве между холмами, показался лагерь, двигались мы уже почти правильной «немецкой свиньей» — клином, растянутым и неровным.

Не знаю, на что рассчитывал наш невидимый «командир», но явно не на внезапность. О нашей атаке знали, кажется, все, включая сусликов.

— Сбавь скорость! — прикрикнул я на Василича, когда он вдруг притопил так, что мы едва не догнали корму идущего впереди танка. От резкого торможения меня швырнуло вперед, ремень безопасности впился в плечо. Одно дело — камазы, закованные в самодельное железо, или подготовленные пикапы с пулеметами. А у нас — обычная «буханка», ни защиты, ни оружия толком, кроме наших с Василичем автоматов. Какой смысл на рожон лезть, подставляться под первый удар?

Но Василич меня словно не слышал. Его глаза еще больше выпучились, в руль он вцепился так, что казалось, пальцы вот-вот сломаются, и снова давил на педаль, не обращая внимания на дистанцию. От ускорения все болты и железки в салоне снова загремели и залетали.

Со стороны, наверное, смотрелось как атака берсерка. Правда, берсерка престарелого и на допотопном УАЗике.

Я, вообще-то, ярый противник применять силу к своим, тем более в такой боевой ситуации. Но тут выбора у меня не было. Либо мы сейчас врежемся в танк, либо нас расстреляют, как ту самую белую ворону в колонне. Перехватив одной рукой руль, чтобы вывести машину в сторону от танка, второй я, собравшись с духом, легонечко, но точно стукнул Василича ребром ладони по затылку. Рассчитать удар было сложно — убить или серьезно травмировать я его не хотел, но нужно было вырубить хотя бы на время.

Так и случилось. Он ахнул, обмяк и, выпустив из рук баранку, кулем свалился на пассажирское сиденье. Я резко выдернул рычаг передач в нейтраль и рулил, пока машина по инерции не остановилась на краю поля, подняв облако пыли.

Потом, кряхтя от напряжения, быстро перетащил его бесчувственное тело в грузовой отсек салона — прямо через спинку сиденья, — и, усевшись за руль, резко стронул «буханку» с места, пытаясь вернуться в хвост колонны.

Пока разгонялся, чуть пообвык с непривычной для меня машиной, и вскоре удалось сесть на хвост правому замыкающему — такому же УАЗику, но с приваренными по бортам стальными листами.

Подъём на взгорок, резкий спуск в лощину, и снова подъём. Машины неслись по степи как ужаленные, подпрыгивая на кочках, и когда наконец выскочили на прямую, открывающую вид до самого лагеря, я был неприятно удивлён.

До этого момента я как-то не особо представлял, что нас ждёт, слишком уж стремительно всё происходило, и если и думал о вражеской базе, то о чём-то не настолько внушительном. Перед нами же раскинулся целый город из палаток и брезентовых тентов. Их было несколько сотен, если не больше. Машин разного калибра — грузовиков, внедорожников, легковушек — куча. Техники всякой, с приваренными щитами и пулеметами. А чуть в стороне, на ровной, утоптанной площадке, стояли самолёты. Целых четыре штуки. Два похожих на «кукурузники» Ан-2 и два более серьезных, поршневых транспортника.

Внезапность, как я и думал, не про нас. Шум моторов, лязг гусениц и дребезжание самопальной брони было слышно за долго до нашего появления. Плюс, напылили мы так сильно, что за колонной тянулся огромный, рыжий шлейф, заметный за километры. Словно сам степной смерч прошелся по нашему следу.

Один наш УАЗик чего стоил — тарахтел он так, что, кажется, было слышно даже в соседней области.

В общем, встретили нас уже полностью готовые к отражению атаки. По периметру виднелись окопы, а за импровизированными баррикадами из мешков с песком и старых покрышек маячили фигуры защитников. Вот только танк, я уверен, они увидеть не рассчитывали. Я даже представить не могу, что в этих условиях, в чистом поле, можно противопоставить бронированной машине. Самое мощное оружие, которое я тут видел, — крупнокалиберный пулемет Владимира, но против лобовой брони танка он — как горох об стену. Миномёт, наверное, может что-то, если очень повезет с прямым попаданием, но не факт. В общем, не знаю. Сжечь коктейлем Молотова разве что? Но для этого нужно подобраться вплотную.

Но танк — танком, а мне под пули лезть не было никакого резона, тем более с катающимся по полу салона бездыханным Василичем. Моя задача была выжить и, по возможности, не дать ему погибнуть, пока он в отключке.

И если где-то в глубине души я ещё сомневался, то желание всё бросить и сбежать усилилось многократно, когда один из пикапов — тот самый белый, что шёл почти прямо передо мной, неожиданно вспыхнул ярким, жирным пламенем. Он вильнул кормой, занесло, и буквально за какие-то мгновения превратился в пылающий факел. Намёк судьбы получился более чем красноречивый, и я, дабы не повторить судьбу пикапа, резко ударил по тормозам, вырулил в сторону и заглушил двигатель.

Выскочил на землю, пригнувшись, осмотрелся. Пыль и дым заволакивали всё. Присмотрев неподалеку небольшое, но глубокое естественное углубление, промытое когда-то дождями, я полез в салон за Василичем.

«Не будь танка — всё пошло бы иначе, — думал я, с трудом вытаскивая его обмякшее тело. — Разбили бы нас в пух и прах». Но танк был, и бой, пусть и бестолковый, продолжался. Причём настолько плотно, что от грохота выстрелов, взрывов и лязга металла меня так приплющивало к земле, что хотелось забиться в самую глубокую нору и залечь там, пока всё не кончится.

Оттащив Василича в углубление, я вернулся обратно к машине — дым от горевшего впереди пикапа худо-бедно прикрывал мою беготню, — прихватил оба автомата и сумку с рожками, и устроился под колесами УАЗа, прижавшись к раме.

Обзор отсюда был так себе. Тот же дым, что укрывал меня, мешал нормально видеть, а когда ветер сносил его прямо в мою сторону, я отчётливо чувствовал сладковато-приторный запах горелого бензина, резины и… мяса.

Когда полыхнуло, пикап ещё катился по инерции и, насколько я мог судить, выйти никто не успел.

Это только в боевиках человек — крепкий орешек. На самом деле всё совсем не так. Хрупкие кости, уязвимая плоть, дикая чувствительность к боли и огню, насущная потребность в дыхании. Даже если просто подойти к большому костру и вдохнуть раскаленный дым, сделать после этого хоть что-нибудь осмысленное уже не получится. А тут — адское пекло в замкнутом пространстве.

Так что сгорели там все. Жутко, быстро и без шансов.

Пока я бегал, танк сместился правее, и сейчас сдерживал пытающихся контратаковать защитников лагеря, которые рвались к самолетам. Часть наших уже была на полпути к лагерю, перебежками продвигаясь по полю, прижимаясь к земле. Машины почти все встали, кто-то просто разбежался, кого-то подбили, но кроме танка никаких других маневров техники не было. Отстреливались в основном с земли, прикрываясь теми же подбитыми машинами. Причем стреляли больше не прицельно, а так, площадями, лишь бы куда-нибудь в ту сторону. Да и целиться, по большому счёту, было не в кого. Противник нас ждал, и поэтому больно-то не высовывался, заранее подготовив удобные стрелковые позиции.

«Вот тебе и бескорыстие», — горько подумал я, вспоминая объяснения Клауса. Ну а что, толку от нас, голых и с голыми руками, было бы немного, поэтому он и подсуетился с оружием и боеприпасами. Так что, теперь и не знаю, может, и вся эта история с его гибнущей «семьей» — такой же вымысел, красивая обертка для горькой пилюли.

Но это всё сейчас было не важно. Разбираться, кто кого и зачем обманул, буду потом. Если останемся живы. А пока — всё внимание перед собой. В уши, поверх стрельбы, врезался глухой, мягкий «бух» минометного выстрела. Куда легла мина, я не видел, но дымить стало сильнее — горел теперь не только пикап, но и несколько машин позади него. И судя по тому, что стрельба с той стороны не утихала, а даже усиливалась, кто-то все же успел выпрыгнуть и теперь отбивался.

Мне же стрелять было совсем не по кому. Обзор отсюда нулевой, особенно из-под колеса «буханки». Возможно, если встать во весь рост, что-то и увидишь, но желания подставляться под шальную или не шальную пулю у меня не было ни капли. Здесь-то, в укрытии, еще не факт, что не прилетит что-нибудь.

Словно угадав мои мысли, машина вдруг задрожала, зазвенела от частых, хлестких попаданий. Били прицельно, короткими, практичными очередями. Стекла на моей стороне осыпались внутрь мелкой, острой крошкой, жесть кузова рвалась с противным скрежетом, и где-то под капотом что-то зашипело, запыхтело.

Я как мог вжался в землю, одновременно стараясь подтянуться и спрятаться за массивным задним колесом. Пусть не панацея, но хоть какое-то прикрытие от пуль.

А вражеский пулемётчик, судя по всему, решил, что наша «буханка» — идеальная мишень для пристрелки. С тщательностью, присущей, наверное, педанту или садисту, он принялся простреливать ее вдоль и поперёк.

Пули с противным чваканьем впивались в кузов, со звоном били по раме, впивались в двигатель и взрывали оставшиеся стёкла. Откуда-то из-под капота повалил густой, едкий дым.

«Когда же у тебя, тварь, лента закончится?..» — отчаянно думал я, мысленно матеря назойливого пулемётчика. И ведь выбрал же именно нас — неужели никого поближе и опаснее нет? Танк, те же пикапы с пулеметами?

Не знаю, сколько я так пролежал — в подобных ситуациях время растягивается и сжимается, теряя всякий смысл, — но когда наконец стрельба по нашей машине стихла, я успел уже мысленно попрощаться с жизнью.

Вот какой от меня здесь был толк? Понимаю — танк, он решает. Пикапы с пулемётами — тоже сила. Но я? Один человек с АКМ, зажавшийся под колесом?

Будь дело ночью, я бы, не колеблясь, так и припустил обратно, в степь. Вот честно. Но сейчас ясный день, и стоило мне подняться в полный рост, как непременно последовала бы реакция. Тут или враги пристрелят, или свои в горячке боя примут за дезертира.

Поэтому ничего не оставалось, кроме как лежать, вжимаясь в теплую землю, и дожидаться концовки. Пассивно. Унизительно.

Ведь если верить озвученному Клаусом плану, наша атака — отвлекающая, и кто-то, скорее всего, те самые «охотники», должны были ударить противнику в спину. Вот только когда это произойдёт — непонятно. Секунды тянулись, как часы.

И только я немного расхрабрился и решил-таки отползти подальше от горящей и простреленной машины, как вновь, с того же направления, ожил пулемётчик. То ли перезарядился, то ли ствол поменял, но нашу несчастную «буханку» опять затрясло от новых попаданий. Это был уже откровенный троллинг.

— Ну не сука ли? — хрипло прошипел я, единственное, что мог сказать, и снова прижался к земле, как страус, прячущий голову в песок. А что мне ещё оставалось? Только прятаться и ждать. Третьего не дано. Это в кино так бывает: поднялся — побежал зигзагами — упал — снова поднялся, и всех победил. В жизни же, в лучшем случае, просто подстрелят. В худшем — изрешетят в клочья.

Хорошо хоть, Василич лежал в своей ямке, в относительной безопасности. Мне бы, по идее, тоже к нему бы как-нибудь присоседиться, пока эта пулеметная сука не додумалась стрелять по колесам или по земле перед машиной. Хотя, ему, видимо, просто угла не хватало, иначе, скорее всего, давно бы уже влупил.

В общем, лежал я и мысленно молился всем богам, каких только мог вспомнить, до тех пор, пока не почувствовал, что стало невыносимо жарко и запахло не просто дымом, а именно гарью — едкой, паленой.

Горела наша «буханка». Где именно находился очаг, я не видел, но разгоралось всё настолько быстро, что сбоку, от двигателя, начало серьезно припекать, а по кузову поползли языки пламени.

Выползать из-под машины под пули я по-прежнему не хотел, но сгореть заживо хотел еще меньше. Поэтому, я потихоньку, по-пластунски, пополз назад, подальше от намечающегося пожарища. Полз медленно, изо всех сил прижимаясь к земле, чувствуя, как раскаленный воздух опаляет лицо. Машина разгоралась прямо на глазах. Вот, вроде бы и гореть там нечему — жесть да стекло, а поди ж ты, полыхает, будто пропитана бензином. Одно хорошо — пулемёт, наконец, заткнулся. Видимо, удовлетворенный, пулеметчик переключился на другую, более актуальную цель.

Я же не медлил и, добравшись до углубления, где лежал Василич, заставил его потесниться, скатив бесчувственное тело чуть глубже. В себя тот не приходил, поэтому не возражал. Мне даже сперва, на секунду, показалось, что он вообще не дышит, и только нащупав на его запястье слабый, но отчетливый пульс, я смог выдохнуть. Как бы там ни было, а смерти я ему не желал. И только убедившись, что с ним всё в порядке, осмотрелся. Общая стрельба не стихала, но тут удачно подул ветер, и плотная пелена дыма от горящих машин потянулась вдоль линии лагеря, надежно скрывая нашу позицию от чужих глаз. Были бы целы колеса и двигатель — завел бы и сбежал, не задумываясь. Но машина убита насмерть. Вариант с бегством на колесах отпал сам собой. Конечно, можно просто уйти пешком в степь, но не факт что когда дым рассеется, нас не заметят и не пристрелят, как зайцев. Да и с Василичем непонятно что делать. Бросить его здесь одного — не вариант, по-человечески и по-товарищески. С собой взять, тем более в беге под огнем, — тяжело, он был грузным, и тащить его безвольное тело — то еще удовольствие, на которое уйдут все силы.

Оставался один, самый очевидный и самый безумный вариант — идти вдоль линии лагеря по дымовой завесе, в сторону самолётов. О том чтобы лезть в самую гущу перестрелки, я даже и не помышлял — толку от меня чуть, да и лишний раз на рожон лезть не хочется. Отвлекать противника — и без меня хватало желающих, поэтому только так.

Подтянув автомат, я закинул его за спину на ремне, и хотел уже отчалить, но посмотрел на бледное, безмятежное лицо Василича, и передумал. Нет, не могу. Раз пришли вместе, вместе и уходить будем. До самолётов было не особо далеко — прикинул на глаз, метров триста, не больше. Если постараться, даже с таким грузом добегу, не сломаюсь. О том чтобы «будить» одурманенного полковника, я даже не помышлял — очнется, и снова побежит приказ выполнять, и придется его опять глушить. Так что пусть пока спит.

Сказано — сделано. Перевернув на живот, я приподнял его, и закинул на плечи, как мешок с картошкой, кряхтя от натуги. Бежать в полный рост не получалось — слишком неустойчиво и заметно. Двигался я быстро, почти бегом, но согнувшись в три погибели, стараясь использовать каждую складку местности, каждую кочку. Ноги подкашивались, спина горела огнем.

Выжить — вот чего я хотел в данный момент больше всего на свете. Конечно, надёжнее было бы проползти эти триста метров, дабы снизить риск поймать пулю, но даже в одиночку ползти с автоматом — тот еще квест, не говоря уже о ползании с таким грузом на спине. Так что риск оставался риском, но нам хоть в чем-то повезло — дымная завеса держалась, и я достаточно быстро, хоть и с адской усталостью, добрался до вожделенной невысокой насыпи, обрамляющей самолетную стоянку.

Сбросил Василича на землю, и сам рухнул рядом, отдыхиваясь, сердце колотилось, пытаясь выпрыгнуть из груди. Когда отдышался, высунулся из-за насыпи, чтобы осмотреться.

Ни у самолетов, ни в округе никого не было. Видимо, все защитники заняты на передовой. Наши ребята из колонны предприняли попытку пробиться к стоянке, но безуспешно — их отсекли огнем, и теперь они отстреливались, прячась за разбитыми и горящими машинами.

И если бы не танк — а он стоял сейчас прямо посередине поля, ведя беспорядочный огонь, — всё давно бы закончилось, настолько большое численное преимущество противника и неудобна наша позиция. Танк был единственным сдерживающим фактором.

Понятно, что со своей точки обзора всего поля боя я видеть не мог, но то, что было доступно взгляду, особых надежд не внушало. Картина была удручающей. Если б в лесу или в городе, можно было бы на что-то надеяться — мол, сидят где-нибудь в засаде «клаусовы» ратники и ждут подходящего момента. Но кругом — голая степь, видно всё на километры, и никаких признаков того, что кто-то готовится нас поддержать, пока не наблюдалось.

Будь обстановка поспокойней, я, может быть, и придумал бы какой-нибудь хитрый план, но когда всё кругом горит и грохочет, а в ушах стоит звон от стрельбы, мозги отказываются работать, подчиняясь лишь древним инстинктам — беги или дерись. Так что я просто чуть высунулся из-за укрытия и наблюдал, пытаясь найти хоть какую-то лазейку.

— Пить… — слабый, хриплый звук донесся из-за моей спины. Василич очнулся. Он медленно поворачивался на бок, его лицо было землистым, он выглядел откровенно плохо, помято и растерянно. Но, как мне показалось, в его затуманенном взгляде уже не было той жуткой «остекленелости».

— Василич? Ты? — осторожно позвал я его, боясь спугнуть возвращающееся сознание.

— Не, не я… Папа римский… — с некоторой задержкой, но уже с привычной ему едкой иронией отозвался он и, приподнявшись на локтях, недоумённо, с болью, закрутил головой, пытаясь осмыслить окружающий ад. — Не понял… Это что? Где мы? Почему стрельба? — Судя по всему, эта хрень с наваждением у него закончилась, и, что естественно, появилась куча вопросов.

Разъяснять всё с самого начала я не стал — долго это, да и некогда. Коротко, обрывками фраз, обрисовал текущую ситуацию: атака, провал, мы в тылу у противника, танк держит оборону, но ненадолго. Закончил я тем, что мы у самолетов. После этого вернулся на свой импровизированный НП, снова выглянув из-за насыпи.

— Да… Жопа полная… — констатировал Василич, подползший поближе и улёгшийся рядом со стоном. Он смотрел на ту же картину: непрекращающуюся стрельбу, дым, рёв танкового двигателя — теперь танк как-то странно, зигзагами, ездил по полю, почти не стреляя. В общем, было страшно, и перспективы вырисовывались самые что ни на есть нехорошие.

Вот уж не первый раз нахожусь под обстрелом, и никак не могу привыкнуть к этому до конца. Не вздрагиваю уже от каждого хлопка, нет, и в землю от ужаса не вжимаюсь, но подлый, холодный страх, сидящий где-то в подкорке, искоренить не получается. Чем больше в мою сторону летит свинца, тем больше я хочу жить, и тем больше боюсь этой простой, грубой смерти. Даже от одной трескотни стрелковки по душе скребет. А ведь должны были уже давно отработать наши минометы, но то ли с ними что-то случилось, то ли они все в рукопашную пошли… Чёрт его знает. Василич вон тоже, чуть не угробил нас обоих от усердия, навязанного извне. И ладно бы был от этого толк, но ведь нет — впустую всё. Так и помрём тут дружно, ни за грош.

Пока мы лежали в своем укрытии, со стороны центра вражеского лагеря, оттуда, где стояли палатки, донеслись громкие, нарастающие крики. Не просто отдельные возгласы, а какой-то общий, мощный гул множества голосов. Я даже повыше приподнялся, рискуя, пытаясь разглядеть, что же там происходит.

— Чё орут-то? — приложил ладонь к уху Василич. Он тоже слышал нарастающий шум, и так же, как и я, был в полном недоумении. Это не были крики атаки или паники. В них было что-то другое… ликующее? Злобное?

Я прищурился, вглядываясь в дымную муть, но кроме неясных, мечущихся силуэтов и новых вспышек там, в глубине, ничего разобрать не мог. Хотел уже поближе подползти, рискнуть, но тут где-то совсем рядом, буквально в двадцати метрах от нас, с оглушительным, разрывающим барабанные перепонки грохотом, рвануло.

Ударная волна ударила по нам, осыпав землей и мелкими камешками. Откатившись инстинктивно назад, мы с Василичем синхронно закрутили головами, ища источник, но бежать было некуда. Прятаться — тоже. Рвануло, судя по всему, от минометного снаряда. Только почему бьют сюда, по тыловой зоне? Неужели наводчики настолько косые?

За первым разрывом тут же, с противным свистом, прилетел второй — на этот раз позади нас, совсем недалеко. Земля снова содрогнулась. Василич дёрнул меня за рукав, и, крикнув что-то совершенно непонятное, неожиданно для своего состояния, по-молодецки, рванул куда-то вбок, в сторону от насыпи. Я же, на какую-то долю секунды задержавшись, затупил, пытаясь сообразить, куда бежать.

Разрыва я не слышал. Всё просто исчезло. Звуки, ощущения тела, чувства. Даже боли не было. Лишь оглушительная, абсолютная тишина и чернота, накрывающая с головой.

«Вилка…» — успела мелькнуть в угасающем сознании запоздалая, обреченная мысль. Минометчик взял нас в вилку.

Что было дальше, я уже не видел и не слышал. Себя не ощущал. А если что-то и ощущал в те короткие мгновения до полной тьмы — очнувшись позже, я этого уже не помнил.

Сознание вернулось не сразу. Сначала это была не осознанная мысль, а просто существование. Такая же темнота, как и тогда, но не от взрыва, а от закрытых глаз. И запах. Очень знакомый, пряный, горьковатый запах… Полыни? Да, полыни и еще чего-то медицинского, спирта или эфира.

Попытался пошевелиться, послать сигнал рукам, ногам — не вышло. Тело ощущалось чужим, тяжелым, неподъемным валуном. Единственное, что мне удавалось — это думать. Смутно, обрывками.

Еще хотелось пить. Дико, до спазм в горле. И спать. Сопротивляться этому желанию не мог, и снова уснул, провалился в небытие.

Сквозь глухой сон слышал, как где-то совсем рядом, будто из-за тонкой стены, разговаривали люди. Голоса были знакомые, но я никак не мог понять, чьи именно. Имена и лица вертелись в голове, но стоило попытаться сфокусироваться — ускользали, как дым.

— Надо убирать осколок, иначе сепсис или что похуже. Только не факт, что получится достать, не задев, — говорил первый голос, усталый, с хрипотцой. — Сидит он глубоко, рядом с позвоночником.

— Другого выхода всё равно нет, — ответил второй, более молодой и напряженный. — Тут хоть какой-то шанс есть. Сидеть и ждать, пока он сгниет заживо?

— Что так, что этак… Шансы не ахти. Проще в лотерею выиграть, — тяжело вздохнул первый.

— Так что же, теперь вообще ничего не делать⁈ — второй голос сорвался на крик, в котором слышались и отчаяние, и злость.

— Ну почему же ничего… Попробуем. Только на успех я бы не особенно рассчитывал. Даже если всё получится и он выживет, реабилитация будет очень долгая, и вряд ли полностью восстановятся все функции. Двигательные, может, и частично вернутся, но с таким-то ранением…

Понимание ситуации пришло ко мне не сразу, сквозь туман анальгетиков и потери крови. Но я всё же медленно, как сквозь густую смолу, допёр. Попав под минометный обстрел, я поймал осколок. И теперь этот кусок металла сидел во мне где-то в спине, рядом с позвоночником. Вот врачи — а это были именно они — и решали, что со мной делать. И, что самое интересное и пугающее, меня это нисколько не волновало. То есть я слышал слова про «низкие шансы», про «сгнить заживо», но они не вызывали во мне ни страха, ни паники. Лишь апатичную, холодную пустоту. Жить обузой, лежачим инвалидом, я не хотел. Не видел в этом смысла в нашем жестоком мире. Поэтому «успех» и «неуспех» предстоящей операции был для меня примерно на одном уровне значимости. Получится — значит, поживу еще какое-то время, тяжело и мучительно. Не получится — тоже хорошо, меньше проблем домашним будет. Такая вот простая, безрадостная арифметика.

Не знаю, сколько я пробыл в этом подвешенном состоянии — в моём нынешнем положении чувство времени полностью атрофировалось, расплылось, как клякса на промокашке. Минуты сливались в часы, часы — в неопределённые периоды между сном и бодрствованием, если это можно было назвать бодрствованием. Но когда меня куда-то повезли — почувствовал лёгкую тряску и покачивание, — а потом переложили на живот, я ощутил это со всей остротой.

Обезболивающего, я знал, давно уже не было. Его призрачная защита растворилась много часов, а может, и дней назад. Но боли я не боялся. Во-первых, потому что бояться было уже некого и нечего — я был на краю. А во-вторых, холодная часть моего разума, ещё не до конца отключившаяся, подсказывала: если во мне до сих пор сидят осколки, а я их не чувствую, значит, нервы в том месте либо мертвы, либо перебиты. Так что и смысла трепетать перед болью не было. Она была чем-то абстрактным, тем что случится с кем-то другим, не со мной.

Вот сколько у человека официально признанных чувств? Пять? Шесть? Осязание, обоняние, вкус, зрение, слух… Шестое — чувство равновесия, что ли? Я бы ещё интуицию добавил, но она не у всех развита, поэтому вряд ли считается. Так вот, из всего этого богатого арсенала у меня сейчас оставались лишь жалкие огрызки: слух и обоняние. Запахи я чуял — едкий дух антисептика, сладковатый запах гниющей плоти (своей, надо полагать), пыль и затхлость старого здания. Ну и слышал, что происходит вокруг, хотя это было скомкано, искажено.

Долго что-то гудело — то ли генератор, то ли вентиляция. Кто-то приглушенно, как из-под толщи воды, разговаривал. Но меня уложили, видимо, так, что звуки доносились как через ватную подушку. Я улавливал отдельные слова — «сепсис», «шансов», «ресурсы», — но общую канву, суть разговора, собрать не мог. Мозг отказывался складывать разрозненные кусочки в мозаику.

Потом всё стихло, и меня опять куда-то повезли, чувствовалась та же тряска, и снова переложили. Куда возили — загадка. Если на операцию, то прошла она именно так, как я и предполагал, — никак. Ни вспышек света над маской, ни ощущения наркозного забытья. Будь это иначе, я бы наверняка что-то почувствовал. Наверное.

В итоге привезли и, вроде бы, оставили в тишине. Во всяком случае, как я ни напрягал свой уцелевший слух — ничего не улавливал, кроме собственного, едва уловимого сердцебиения где-то глубоко внутри. Может, это послеоперационная? Бывает же такое — комната, куда свозят людей, отходящих от наркоза. Или это всё-таки та самая, последняя передышка, реанимация, где за тебя уже не борются, а просто ждут?

Жажда становилась всё нестерпимее. Она была единственным якорем, связывавшим меня с реальностью, физическим воплощением страдания. Но я терпел. От моего желания сейчас абсолютно ничего не зависело. А что, если это состояние растянется? Надолго? На годы? Как у тех людей, что годами лежат в коме. Может, они всё понимают, всё слышат, но так же, как и я, сделать ничего не могут. Даже пальцем пошевелить. Даже… самоубиться. Самое странное и пугающее — я не чувствовал своего дыхания. Запахи ощущал, а вот движений грудной клетки, вдоха и выдоха — нет. Словно дышит кто-то за меня, а я лишь пассивный наблюдатель.

Вот кто-то пришёл. Шум тяжёлых, усталых шагов по скрипучему полу я слышал отчётливо. Кто-то тяжело сопя и шмыгая носом, постоял рядом несколько мгновений. Потом раздался вздох, полный такого безнадёжного утомления, что мне стало не по себе. И так же медленно, топая, незнакомец вышел.

А пить хотелось всё сильнее и сильнее. Горло будто выскоблили раскалённым ножом, язык прилип к нёбу. Неужели они не додумаются, не сообразят? Да хотя бы смочить губы, капнуть хоть немного влаги…

Но время текло, люди приходили и уходили, а я уже по-настоящему умирал от жажды. Вот, кстати, ещё одно, седьмое чувство — чувство потребностей организма. Я же чувствую, что хочу пить? Это ведь тоже ощущение, пусть и изнуряющее.

Внезапно в тишине что-то звякнуло, тонко и металлически, и «перед глазами» — в том самом пространстве, где рождались образы, — замелькали, как в старом кинопроекторе, разрозненные картинки.

«Ты кто?» — мысленно, беззвучно удивился я.

Появившийся в моём мозгу, вернее, в моём восприятии, человек недобро, криво усмехнулся и посмотрел куда-то сквозь меня, в пустоту. Он что-то сказал, звуков я не разобрал, но смысл был ясен: «Пора». Потом он протянул ко мне руку, и я внезапно, с ощущением лёгкого щелчка, оказался вне своего тела, под самым потолком.

А тело моё лежало внизу, на каталке, и я отлично его видел. Оно лежало лицом вниз, накрытое по пояс простынёй, грязной и в пятнах. Из рук и ног торчали катетеры, подключенные к капельницам, на которых висели пластиковые флаконы. Чем меня могли прокапывать? Лекарств-то, по-настоящему действенных, у нас не было. Физраствор? Глюкоза? Просто жидкость, чтобы продлить агонию?

Человек, тот самый незнакомец, посмотрел на меня, зависшего в пустоте, погрозил пальцем, и снова что-то произнёс. Я хоть и не слышал звука его голоса, но отчётливо понял смысл: «Задержись здесь. Не уходи».

Но как я должен был задерживаться? И что я такое теперь представлял из себя? У меня не было тела, а значит, не было ни рук, ни ног, ни голосовых связок. Я был лишь точкой зрения, сознанием, приклеенным к потолку. Поэтому, если следовать логике, влиять на своё положение в пространстве я не мог. Тот я, который лежал внизу, мог, теоретически, пошевелить пальцем. А тот, что смотрел сверху, был лишь призраком, беспомощным зрителем.

Неожиданно дверь скрипнула, и в комнату вошла Аня.

Она была в застиранном белом халате, в бежевой шапочке, сдвинутой на затылок, и выглядела ужасно — осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, губы сжаты в тонкую, упрямую ниточку. Она молча подошла к каталке и стала торопливо, с каким-то отчаянным профессионализмом, отсоединять от меня, точнее от моего тела, воткнутые иглы капельниц. Её движения были резкими, почти грубыми.

Сначала она вытащила всё из ног, потом из рук. Откинула простынь, на мгновение задержала взгляд на моей спине, на том, что там было, что-то поправила, какое-то пятно, и вернула простынь на место. От её прикосновений не оставалось и следа в моём новом, бесплотном состоянии.

— Это действительно поможет? — потухшим, безжизненным голосом произнесла она, обращаясь к незнакомцу.

Тот покосился на меня, висящего под потолком, подошёл к Ане и неопределённо, с бессилием, пожал плечами.

— Мне когда-то помогло. В похожей ситуации, — сказал он, и его голос наконец обрёл звучание в моём восприятии — низкий, с хрипотцой.

— А кроме вас? Кто-нибудь ещё выжил? — напряглась, вглядываясь в его лицо, супруга.

— Не знаю, — опять покосившись на меня, ответил тот. И, чуть помолчав, добавил с тяжестью: — Я не настаиваю. Решай сама. Но ты же сама видишь — других шансов нет. Ноль. Даже если он не умрёт сегодня — умрёт завтра. От сепсиса, от отказа органов… Без вариантов.

Аня молчала. Молчала так долго, что я успел мысленно проститься с призрачной надеждой. Потом она резко, почти машинально кивнула и, не глядя ни на кого, вышла.

А я так и висел под потолком, пытаясь сообразить, что происходит. Ладно, так-то я понимал, что ничего хорошего ждать не стоит и я умру — иллюзий на этот счёт не питал. Непонятно было, почему я вишу здесь, и на что именно уговаривает Аню этот незнакомец. Как ни старался, я не мог вспомнить, кто он. Голос, манера держаться — всё казалось до боли знакомым, будто из давно забытого сна, но вспомнить имя — нет. В последнее время провалы в памяти участились. Тут помню, тут не помню. А может, всё, что я вижу, — всего лишь галлюцинация, предсмертный бред моего умирающего мозга, который пытается как-то скрасить последние мгновения.

Пока я предавался невесёлым размышлениям, Аня вернулась. С ней были два санитара, угрюмые и молчаливые. Они вкатили в палату пустую каталку, и, взявшись за простынь, одним синхронным, отработанным рывком перенесли моё тело на неё.

На стоящего в углу человека они не обратили ни малейшего внимания, будто его и не было. Каталку резко развернули и выкатили в коридор, где и поставили возле стены, в стороне от основного движения. Я видел это всё через открытую дверь, но когда она с лязгом захлопнулась, я остался висеть в одиночестве — неизвестный человек тоже куда-то испарился.

Я уже начал мысленно ругаться, как меня вдруг дёрнуло, словно за невидимую нить, и потащило сквозь стену, прямо вслед за увозимым телом. По-прежнему невидимый, я словно плыл по воздуху, как воздушный шарик на верёвочке, глядя сверху на бледное, восковое тело, лежащее на каталке. «Получается, загробная жизнь всё-таки есть? — мелькнула мысль. — Хотя, стоп, я же ещё не умер! По крайней мере, официально». Вообще, тема интересная. Много слышал, что люди в таких случаях туннели видят, свет или родственников. Вот и у меня похожая ситуация, будет что рассказать… если, конечно, рассказывать будет кому.

Ехали недолго. Вскоре каталку остановили возле массивной двустворчатой двери, ведущей в актовый зал. Когда-то, в другую жизнь, здесь проводили собрания, ставили самодеятельные концерты. Потом, после переноса, сюда набивали новоприбывших, пока те не проходили карантин. Сейчас зал, судя по пыли и запустению, был заброшен.

Санитары, не говоря ни слова, развернулись и ушли, оставив Аню одну с моим телом. Та, закрыв дверь на ключ изнутри, подошла к старому сценическому столу и стала раскладывать на нём содержимое большого походного чемоданчика. Шприцы, резиновые трубки, какие-то блестящие хирургические инструменты и несколько небольших, тщательно вымытых стеклянных бутылочек из-под лекарств.

— Не спеши, сюда никто не зайдёт, — раздался голос незнакомца. Он снова появился из ниоткуда, стоя в тени, так, что я не мог разглядеть его лица.

Аня не ответила. Она достала из чемодана маленький свисток, тот самый, что я много раз видел у неё, и, закрыв глаза, тихонечко, почти неслышно, в него подула.

«Зачем Володеньку-то сюда?» — успела пронестись в моей голове мысль, когда массивный монстр, Володенька, буквально вывалился из пустоты, сотрясая под собой пол. Точнее будет сказать не «в голову пришла», а «вспыхнула в сознании» — голова-то, вон она где, на каталке валяется, а я, как привязанный, вишу под самым потолком.

Но, что удивительно, я не терял способности мыслить, анализировать. Пусть и с огромной долей сюрреализма.

А Володенька, как всегда, был невозмутим. Он тяжело опустился на задние лапы, и, изредка мигая, с ленивым интересом наблюдал за Аниными приготовлениями.

Вот она взяла одну из бутылочек, положила её в карман халата, потом разложила инструменты на металлическом подносе и, развернувшись, с решительным видом подошла к сидящему монстру.

Тот молча, с лёгким ворчанием, подвинул своё огромное тело, выставив перед собой мощные передние лапы с длинными, как кинжалы, когтями, и положил на них свою волосатую голову, словно ручная собачка.

Аня, не колеблясь, подошла вплотную, поставила поднос прямо на пол, взяла с него скальпель, и, развернувшись, склонилась над зверем, над его мощной шеей.

Какое-то время ничего не происходило, лишь слышалось её напряжённое дыхание. Потом она выпрямилась, поставила на поднос уже заполненную тёмной, почти чёрной жидкостью бутылочку, и взяла следующую.

Опять склонилась, и снова поставила на поднос полную бутылочку. Я не видел, что именно она делала, но догадывался, и даже смутно понимал, зачем это может быть нужно. Кровь.

— Хватит, — резко остановил её незнакомец. — Он хоть и здоровый, но больше — уже яд. Этого будет достаточно.

Аня молча кивнула, поставила последнюю, четвёртую бутылочку на поднос и отнесла его к каталке. Потом вернулась к чемодану, достала оттуда стандартную систему для переливания, покрутила головой в поисках места, где её можно закрепить, и, заметив торчащий из дверного косяка ржавый гвоздь, перекатила каталку поближе.

Наверное, находись я в своём теле, наверняка бы переживал, испытывал бы жуткий страх. Но я висел под потолком, и мне было если не безразлично, то как-то отстранённо, почти спокойно. Во-первых, я верил Ане. Верил, что она не станет делать что-то во вред. Во-вторых, видел, что дела мои и так гиблые, хуже некуда. Так что это была последняя, отчаянная ставка. Соломинка.

Верил ли я в успех этого шаманства? Не знал. Находясь между жизнью и смертью в самом прямом смысле, я смотрел на всё как сторонний наблюдатель и, наверное, не совсем адекватно воспринимал происходящее. Это был сон, кошмар, в котором я уже смирился с развязкой.

Аня закрепила на гвозде одну из склянок с тёмной кровью, размотала систему, что-то покрутила на регуляторе, и, найдя подходящую вену, воткнула иглу мне в руку.

Отошла на шаг, посмотрела по сторонам, что-то коротко сказала незнакомцу — говорила она негромко, шёпотом, и я не расслышал, — потом развернулась, подкрутила колесико на трубке, и взяла мою безжизненную руку так, чтобы чувствовать пульс.

Фигурально выражаясь, я замер. Напряглось всё моё бесплотное существо.

Капельница работала. Тёмная жидкость медленно, капля за каплей, уходила по трубке в мою руку. Но ничего не происходило. Ни судорог, ни вздоха, ни изменения цвета кожи. Первая бутылочка опустела, Аня сменила её на вторую. Потом на третью. И вот наконец на гвозде закачалась последняя, решающая склянка.

С высоты своего положения я не видел самих капель, но мог оценить, как быстро убывает уровень жидкости в бутыльке.

Половина… Одна треть… Вот уже и донышко замаячило, и последние капли ушли по трубке.

Интересно, это средство должно подействовать мгновенно, или придётся ждать? Ответа у меня не было, но мне казалось, что с каждой ушедшей каплей последняя, призрачная надежда тает, отдаляется, как мираж в пустыне.

Наконец кровь закончилась. Аня перекрыла регулятор на системе и наклонилась над моим телом, приложив ухо ко рту и пальцы к шее, прислушиваясь к дыханию и пульсу.

Я тоже напряг всё своё нематериальное естество, пытаясь уловить малейшую вибрацию, намёк на изменение.

А что, если моё тело очнётся, но это буду уже не я? Вселится какая-нибудь чужая сущность, вроде того же Клауса, а я так и останусь здесь, призраком, привязанным к потолку актового зала до скончания веков?

Чувства мои в этом состоянии были притуплены, я почти не ощущал былых привязанностей, мне было безразлично на судьбу станицы, и даже дети казались сейчас чем-то далёким и абстрактным. Но стоило мне представить, что кто-то другой, пусть и в моём теле, будет ходить по нашему дому, обнимать мою жену, как меня пронзила такая волна слепой, животной ярости, какой я не знал никогда в жизни. Я ощутил небывалый прилив какой-то тёмной, мощной энергии, желание разорвать, уничтожить.

Аня тем временем выпрямилась. Она отошла от каталки, и, обхватив себя руками, как от внезапного холода, уткнулась в угол. Я не видел её лица, но по неровно вздрагивающим плечам понял — она плачет.

Непонятно только, от простого отчаяния, или от того, что констатировала факт — я умер? Ведь судя по тому разговору, что я подслушал, я и так был на волоске, а тут ещё и почти литр неизвестно чьей крови влили. Если отбросить здешние, новые реалии с их мистикой и чудесами, в нормальном мире такое переливание было бы смертельным приговором.

А незнакомец снова исчез. Насоветовал бог знает что, втянул Аню в это рискованное предприятие, и свалил. Стало ясно — если бы был хоть мизерный, реальный шанс спасти меня обычными методами, Аня никогда не пошла бы на это. Ни за что. В этом я был уверен.

Постояв ещё несколько минут в углу, она успокоилась, вытерла лицо краем халата и снова подошла к каталке. Теперь её движения были размеренными, полными скорбной решимости. Она постояла минуту, просто глядя на моё лицо, потом перекрестилась, наклонилась и, поцеловав меня в лоб, накрыла лицо простыней.

Сомнений не оставалось. В её глазах я был мёртв.

Нет, не так я себе представлял свой финал. Хотя, если честно, я никогда его особо и не представлял. В глубине души всегда жила детская уверенность, что жить буду едва ли не вечно, а если и умру, то как-нибудь геройски, не так банально и грязно. Мне стало дико жаль себя. Я представил, как меня будут хоронить всем селом, наверняка скажут кучу хороших слов — о покойнике или хорошо, или ничего кроме правды. Я даже мысленно улыбнулся этой банальности. Потом, по традиции, напьются на поминках, может, даже передерутся — куда же без этого, — но мне, вернее, моим бренным останкам, будет уже всё равно. Меня положат в гроб — сделают большой, в маленький я не влезу, — и пока они будут пьянствовать, я начну медленно «обживаться» в новом, тесном доме. О разложении и прочих прелестях думать не хотелось. Не то настроение. Но даже лишённый практически всех физических чувств, я буквально спиной, каким-то шестым чувством, ощутил ледяное, сковывающее дыхание небытия, могильный холод.

Интересно, а через сколько дней меня, наконец, отпустит? Отвяжет от этого тела? Я когда-то слышал, что именно с этим связаны девять и сорок дней — вроде как до девяти дней душа находится возле покойника, потом улетает, и снова возвращается на сороковину. Вот и проверим на практике. Если, конечно, это не конец.

Перед моим внутренним взором — физически глаз у меня не было, но чем-то же я видел? — замелькали картинки из фильмов про чистилище. В том, что ждёт меня именно оно, я нисколько не сомневался. Десять заповедей? Я нарушал изрядно. «Не убий» — убивал, не раз. «Не укради» — было дело, по мелочи. «Помни день субботний» — работал, не покладая рук. «Не произноси имени Господа всуе» — кто ж его не произносил. С «не прелюбодействуй» и «не пожелай жены ближнего» тоже были серьёзные проблемы. В общем, грешен, чего уж там. Каюсь.

Не скажу, что я прямо боялся ада или испытывал жгучее раскаяние, но, всё равно, было как-то не по себе, тревожно. Напрягала и моя теперешняя ситуация — духа бесплотного, заложника собственного трупа. Ну и близких, конечно, жаль. Дети… дети поплачут и, со временем, забудут, уйдут в свою жизнь. Детская психика — она живучая, отходчивая. А вот с Аней… Я знал, что любит она меня не по-книжному, а по-настоящему, всей своей прямой, честной натурой. И вроде бы надо бы её отпустить, сказать что-то вроде «живи и будь счастлива с другим», но, видимо, я был ещё тем эгоистом, ибо заранее, лишь представив это, почувствовал укол дикой, беспочвенной ревности и злости.

Пока я мучился под потолком, Аня собрала свои инструменты в чемоданчик и, бросив последний взгляд на накрытое тело, удалилась, оставив меня наедине с Володенькой.

Я вновь попытался сдвинуться с места, оторваться от этой проклятой точки, и вновь безуспешно. Не знаю, как это работает на самом деле, но у меня сложилось стойкое ощущение, будто меня приковали цепью к этому углу. Хотя как можно приковать то, что не имеет массы? Может, есть специальные молитвы, заклинания на этот случай? Бывает же, что души не находят покоя, начинают шалить, и тогда приглашают священника или экзорциста. Но я, кроме смутных обрывков «Отче наш», ничего не знал, как-то не приходилось. Вот бы Леонида спросить? Он ведь сам в призраках ходил. Мог летать в приличном радиусе от своего тела.

Убедившись, что просто так «отвязаться» не выйдет, я попытался хоть как-то определить границы своего нового существования. Ясно, что сущность я бестелесная. Но должно же быть хоть какое-то вместилище моего «я»? Облачко, сгусток энергии, тень… Хоть что-то, за что можно мысленно зацепиться, чтобы не сойти с ума?

Естественного света в актовом зале почти не было — окна были наполовину заложены кирпичом, и в полумраке я не видел даже намёка на собственную тень. Чтобы её отбросить, нужно было сместиться, поймать луч. Совсем чуть-чуть. Прямо капельку.

Но как сдвинуть то, чего нет? Как шевельнуть несуществующими конечностями? Это была пытка Тантала в её самом изощрённом варианте.

Пока я бился над этой неразрешимой задачей, «ожил» Володенька. С лёгким, неслышным для обычного уха движением он поднялся на все четыре лапы, грациозно, несмотря на свои размеры, прошёлся вдоль стены, и, остановившись напротив накрытой каталки, громко, с интересом принюхался, втягивая воздух.

«Неужели сожрёт?» — запаниковал я. Понятно, что трупу всё равно, да и я уже был отдельной сущностью, но видеть, как пожирают то, что долгие годы считал собой, своей физической оболочкой, было бы, как минимум, жутко и унизительно.

Но есть Володенька никого не собирался. Усевшись снова на задние лапы, он замер, словно в ожидании, лишь изредка поводя своим мощным хвостом, отгоняя невидимых мух.

Сколько он так просидел, я не мог определить. Вне времени, я различал лишь смену света за окнами. Сначала сумерки сгустились в ночь, потом ночь сменилась серым рассветом. И только тогда Володенька пошевелился.

Медленно, с какой-то неспешной важностью, он поднялся, подошёл к каталке и, аккуратно мордой, сдёрнул с моего лица простыню. Потом он склонил свою огромную голову и стал облизывать мне лицо — лоб, щёки, веки.

Я смотрел на это и не мог понять — зачем? Ритуал? Проявление странной формы заботы? Потом неожиданно я уловил странные, очень далёкие ощущения — лёгкие покалывания, тепло, и почувствовал, насколько шершавый, как наждак, у Володеньки язык.

Пока я пытался осмыслить, как это возможно — чувствовать что-то, не имея тела, — всё вокруг поплыло, закружилось, меня закрутило в водовороте, и следующее, что я почувствовал, — это жёсткий удар лицом о пыльные, холодные доски пола актового зала.

Очнулся почти сразу. Резко, как от удара током. Вокруг никого. Рядом лежала на боку опрокинутая каталка. Наверное, Володенька, когда облизывал, нечаянно её задел. А воняет-то вокруг… Смертью, пылью и чем-то ещё, острым. Жуть.

Осмотрелся. Володеньки и след простыл. Видимо, выполнил свою миссию и растворился в своём параллельном мире, отправился отдыхать.

Но на моё состояние его отсутствие не повлияло ни капли. Ощущать себя снова в своём теле, чувствовать его вес, твёрдость пола под спиной — это было неописуемо, охрененно! Я пошевелил пальцами, согнул ноги в коленях, повертел головой. Всё на месте, всё слушается. И, о чудо, ничего не болит! Вообще! Даже странно, учитывая, что ещё вчера (или когда там?) я был на волоске от смерти. Я провёл рукой за спину, вдоль позвоночника. Ни швов, ни рубцов, ни малейшей болезненности. Пощупал живот, бока — кожа гладкая, будто и не было страшной раны. Потом я обратил внимание на левое предплечье. Старого, детского шрама, который был со мной всю жизнь — след от падения с тарзанки, — тоже не было. Кожа чистая, будто только что родился. Чудеса, да и только.

Но как бы там ни было, а пора было возвращаться к жизни. Найти Аню, успокоить её, да и самому прийти в себя. Лежать голым на грязном полу в заброшенном зале как-то не комильфо.

Не долго думая, я поднял с пола ту самую простыню, запах от которой теперь казался мне отвратительным, и кое-как завернулся в неё. Альтернативой были только пыльные, порванные чехлы на креслах, так что выбирать не приходилось.

Но хоть срам и прикрыл, от холода это не спасло. Я продрог до костей. Решил поискать что-нибудь ещё, какую-нибудь одежду или хотя бы тряпку, чтобы укрыться. Но едва я сделал шаг к двери, как снаружи послышались чьи-то быстрые, решительные шаги, а в замочной скважине резко, с громким щелчком, повернулся ключ.

Времени на раздумья не было. Инстинкт сработал быстрее. Я не думал, а просто метнулся в сторону от двери и присел за ближайшим рядом старых, обитых потрёпанным дерматином кресел, стараясь сделать себя как можно меньше, затаить дыхание.

Но испугался я зря. В проеме двери, озаренная тусклым светом, стояла Аня. Увидев меня — не мертвого, а стоящего на собственных ногах, пусть и закутанного в грязную простыню, — она застыла на месте, будто в нее гвоздь вбили. Глаза ее расширились, в них смешались шок, неверие и вспыхнувшая, как пожар, надежда. Лицо побледнело, губы задрожали. Этот миг растянулся в вечность, а затем ее сковывающее оцепенение разбилось. С тихим, сдавленным всхлипом, больше похожим на стон, она бросилась через комнату и врезалась в меня, обвивая руками мою шею так крепко, что кости хрустнули. Она прижималась всем телом, дрожа, как в лихорадке, ее слезы текли по моей грязной шее, горячие и соленые. Я ощущал каждую клеточкой, как бьется ее перепуганное сердце.

Когда она немного успокоилась, ее дыхание выровнялось, я, все еще ощущая сладковатую слабость в ногах, принялся задавать вопросы, осторожно усадив ее на опрокинутую каталку, а сам прислонился к стене.

— Мне… мне мало что известно, — выговорила она наконец, ее голос был хриплым от сдерживаемых рыданий. Она отстранилась, но не отпустила, держась за мои плечи, словно боясь, что я исчезну. — Приехали на двух машинах, почти все раненные, в грязи, в крови… Никто толком и сказать ничего не может. Да я и не спрашивала, — она смахнула ладонью мокрые волосы со лба, — как тебя увидела, так больше ни на кого не отвлекалась.

— Что, совсем ничего не говорили? Никто даже не обмолвился, что там произошло?

— Не знаю, Вася. Бредили, — бредили кто о чем. Кто-то про танк кричал, кто-то про «птиц» каких-то… А так, чтобы связно, конкретное что-то рассказать, навряд ли. Все были на пределе.

— А что за мужик тебе со мной помогал? — спросил я, вглядываясь в ее лицо.

— Мужик? — ее брови поползли вверх от искреннего удивления. — Какой мужик?

— Ну, который уговаривал тебя, настаивал… вколоть мне эту… гадость. Володенькину кровь.

Супруга нахмурилась еще сильнее, ее взгляд стал пристальным и озабоченным. Она приложила прохладную ладонь к моему лбу, потом к своим губам, проверяя температуру.

— С тобой всё в порядке? Тебе не почудилось? Не было никакого мужика. Никто меня не уговаривал. Я сама… сама решила попытаться. От безысходности.

— Сама? — пришёл мой черёд удивляться. Во рту пересохло. — Ты ничего не путаешь? Откуда? Как ты могла знать, что это… что это вообще может помочь? Это же безумие!

— Не знаю! — ее голос снова сорвался, в нем послышались нотки отчаяния. — Просто в какой-то момент, когда я смотрела на тебя, на все эти аппараты, которые уже не работали… у меня в голове всё вдруг сложилось. Совершенно чётко, как приказ. Осознала, что надо сделать именно так, иначе… Звучит это как бред, я понимаю, — она обвела рукой наш импровизированный морг, — но раз ты стоишь передо мной, дышишь, значит… значит, я всё сделала правильно.

Она умолкла, и тут же ее лицо снова исказилось беспокойством. Она внимательно, почти подозрительно посмотрела на меня.

— А откуда ты вообще мог что-то видеть? Что за мужчина? Ты ж в коме был, в отключке! Ты не должен был ничего помнить!

— Не знаю, — честно признался я, отводя взгляд. — Привиделось, наверное… Глюки, может… Больничный бред.

В данный момент мне уже не казалось это столь важным. За последние годы я насмотрелся на вещи и понеобъяснимее. Некоторые из них — те, что наотрез отказывались укладываться в голове, — я привык просто «отмечать галочкой» и убирать в дальний ящик памяти. Потому как, если этого не делать, так и будешь до седых волос гадать, что же это такое и почему так, а не этак. А жить как-то надо.

— Да что же это я! — вдруг всплеснула руками Аня, словно отгоняя мрачные мысли. — Вот, тут одежда твоя, я принесла. Оденься, да не простыней, а нормально. Потом на каталку ложись.

— Зачем? — не понял я.

— Ну не останешься же ты здесь живой и здоровый! — в ее голосе зазвучала практичная, хозяйская нотка. — Я ведь не одна тебя оперировала, вопросы у людей появятся. А так… Скажу, что дома долечиваться будешь, и перевезем тебя. Типа, в домашних условиях лучше. Мне кажется, так правильнее будет. Или нет?

Логика в её словах была железная. Спорить я не стал, тем более что силы были на исходе. Скинув затхлую простыню, я с наслаждением натянул на себя знакомые, пахнущие домом и стиркой трико и застираную до мягкости майку. Ткань показалась невероятно приятной на коже, еще одно доказательство того, что я жив. Потом, по ее указанию, я устроился на каталке, стараясь придать своему лицу выражение кроткой скорби.

Аня вышла, притворив за собой дверь. Я прислушался к ее удаляющимся шагам, а потом меня снова сморил сон — короткий, тяжелый, как обморок. Я проснулся лишь от скрипа открывающейся двери. Аня вернулась в сопровождении всё тех же угрюмых санитаров.

Меня, безжизненно распластанного на каталке, выкатили из актового зала, прокатили по длинным, пустынным и темным школьным коридорам. Свет из высоких окон был тусклым и серым. Потом был резкий переход на улицу, где мелкий, назойливый дождь тут же принялся мочить простыню. Телега, запряженная чалой лошадкой, ждала у крыльца. Меня с нелегким кряхтеньем переложили на деревянные носилки, устеленные соломой, а санитары устроились рядышком на жестких бортах.

— Только на кочках поаккуратнее, — строго сказала Аня, усаживаясь возле моих ног и натягивая на голову капюшон. — Не дрова везёте, человека.

— Не сумлевайся, Анна, — буркнул один из мужиков, берясь за вожжи. — Н-но! Пошла по-тихой, матушка!

Лошадь тяжело вздохнула, фыркнула, но упираться не стала, и, звякая сбруей, медленно, словно нехотя, поплелась по разбитой, залитой грязью дороге школьного двора.

Наверное, будь я по-настоящему ранен, эта поездка показалась бы мне последним кругом ада. Телега, хоть и была на резиновом ходу, тряслась и подпрыгивала на каждой кочке с таким усердием, будто хотела выбросить меня в грязь. То лошадь дёрнется в сторону, заслышав какой-то шорох, то колесо с громким хлюпаньем провалится в глубокую колею. Дороги-то, не ровняют здесь, как раньше, по два раза в год грейдером.

Но ранен я не был, и каждая кочка отзывалась во мне не болью, а странным, почти щекотным ощущением жизни. Я лежал с закрытыми глазами, но все чувствовал — и холодные капли дождя на лице, и запах мокрой лошадиной шкуры, влажной земли и древесного дыма из труб. До дома доехал почти с удовольствием. Лишь изредка, для вида, я морщился и тихо стонал на особенно жестких ухабах.

— Потерпи, потерпи, браток… — хрипло успокаивал меня один из санитаров, когда нас особенно сильно встряхнуло, и тяжело вздыхал, наверняка представляя, какую адскую боль я должен был испытывать.

Наконец, лошадь остановилась. Я приоткрыл один глаз и увидел знакомые ворота родного дома. Аня спрыгнула с телеги, откинула щеколду, и, попросив мужиков поставить носилки прямо на улице, стала с ними прощаться.

— Может, его того, в дом занесём? — нахмурился тот самый санитар. Решение оставить «тяжелораненого» под холодным осенним дождем явно резануло его. — Дождик-то, он не на пользу.

— Нет, нет, — быстро отказалась супруга, и я почувствовал, как она напряглась. — Пусть пока здесь, ему свежий воздух нужен, душно там в больнице было. До вечера полежит, а там сами занесём. Спасибо вам, ребята!

— Ну, как знаете, — нехотя кивнул мужик и, с нескрываемым сочувствием посмотрев на мою неподвижную фигуру, развернулся и потянул лошадь под уздцы. Второй молча последовал за ним.

Аня вышла за ворота, проводила телегу долгим, напряженным взглядом, и, лишь когда та скрылась за поворотом, прикрыла калитку на засов. Она обернулась ко мне, и ее лицо было серьезным.

— Давай в дом, только тихонько, — прошептала она, подходя. — Если кто-то наблюдает, пусть думают, что ты все еще при смерти.

Заставлять её повторять я не стал. В одно мгновение сбросил с себя простыню, встал с носилок и, слегка сгорбившись, для верности придав своей походке некую хромоту, быстро пересек двор. На крыльце я позволил себе немного сыграть — охая и ахая, с трудом поднялся на ступеньки, и только оказавшись в родных, пахнущих хлебом и теплом стенах, выдохнул, выпрямляясь во весь рост.

— Дети у соседей, — пояснила Аня, снимая мокрый плащ. — Попросили помочь с осенними заготовками, вот я и отправила. Через пару часов вернутся должны. — Она заметила, как я заглянул в пустую детскую, и, дождавшись моего кивка, спросила: — Есть хочешь?

Я прислушался к своим ощущениям, к своему телу. Ожидал почувствовать волчий голод, но… ничего.

— Нет, — удивленно признался я. — И это странно.

— Наверняка это… последствия такого… Эм… Лечения, — с трудом подобрав определение моему чудесному воскрешению, она смущённо посмотрела на меня, ожидая реакции.

— То есть мне теперь и есть не надо? — во мне шевельнулась легкая паника. Вот что-что, а закинуть пару тарелок наваристого борща или просто хлеба с салом с горячим чаем я люблю. Или любил? Теперь и непонятно, как правильно.

— Не знаю, — она отвела глаза. — Но, возможно, некоторые… функции организма будут временно нарушены. Ты же понимаешь, твое состояние… оно не поддается обычной медицине.

— Что, мне теперь и еда не нужна? — спросил я, и в голосе моем прозвучал неподдельный ужас.

— Нужна, конечно! — поспешила успокоить она. — Просто, видимо, имеет место быть временная потеря аппетита после такого… мощного воздействия.

— Фух… — я выдохнул с облегчением. — Напугала. А вообще, откуда ты это можешь знать? — прищурился я.

— Просто… знаю, — пожала она плечами и снова не смогла встретиться со мной взглядом, принявшись расставлять по местам принесенные из больницы вещи.

Нет, я мог допустить, что тот незнакомый мужчина был галлюцинацией, порождением моего умирающего мозга. Но тогда оставалось совершенно непонятным, откуда ей, трезвомыслящему и прагматичному врачу, пришла в голову безумная мысль перелить мне кровь мифического дворфа? Это было бы равносильно тому, чтобы пытаться вылечить рак, сплясав шаманский танец с бубном.

Неожиданно кто-то постучал в оконное стекло. Я инстинктивно отпрыгнул вглубь комнаты, в тень. К окну подошла Аня, отодвинула занавеску.

— Василич, — обернулась она ко мне, и в ее голосе я уловил беспокойство.

— Скажи, что мне покой нужен и всё такое, — быстро попросил я, совершенно не имея желания ни с кем общаться. Одно дело — недолго притвориться для пользы дела, и совсем другое — разыгрывать полноценного больного перед бывалым служакой.

— Он тебя на себе притащил, неудобно как-то… — тихо возразила Аня. — Да и узнать хочет, наверное…

— Я ему потом, когда оклемаюсь, спасибо скажу, не страшно. Иди, выпроводи его, скажи, что сплю.

Аня молча пожала плечами, с неохотой взглянула на дверь и вышла в сени. Я же прошел в спальню и плюхнулся на свою половину кровати, натянув одеяло до подбородка. Мало ли, если вдруг Василич все же решит зайти. Я притворился спящим, но мысли мои лихорадочно работали.

Так-то мне и самому чертовски любопытно было узнать, что произошло после того, как меня накрыло минометным огнем. Но Василич — не дурак, здорового от больного отличит уж как-нибудь. Ну а учитывая, что он, судя по всему, все еще «на связи» у Клауса, то любая информация о моем чудесном выздоровлении попадет прямиком к нему. Хотя, с другой стороны, я совсем не был уверен, что это самое воскрешение — не его рук дело. Уж больно все было похоже на его почерк — сложно, непонятно и с долей мистического абсурда.

Но самый главный вопрос висел в воздухе: откуда Аня могла знать, что делать? Кто-то же ей нашептал? Даже если представить, что незнакомец, которого я видел, — всего лишь вымысел, но тогда откуда у нее появилась эта уверенность, этот «приказ» в голове?

Вообще, кому в здравом уме, даже отчаявшемуся, может прийти в голову мысль влить умирающему человеку чужую, да еще и явно нечеловеческую кровь? Это же бред из серии: «А давайте его сбросим с высоты, он же все равно умирает, вдруг полетит?»

Хотя… С другой стороны, я ведь сам, когда попал в тот лесной домик, где мне впервые явился Володенька, тоже просто «знал», что мне туда надо. Был абсолютно уверен. Вполне возможно, что кто-то — тот же Клаус или силы, с ним связанные, — просто внушили мне это, как, возможно, внушили и Ане необходимость ее действий, а потом каким-то образом заставили забыть о самом источнике этого знания.

В общем, без дополнительной информации я только запутался бы еще больше. Так что пока решено было оставаться в тени, в неведении. Главное — я был жив и, кажется, здоров. А остальное… приложится. Или не приложится. Как повезет.

— Тебе плохо? — Аня зашла в спальню и увидела меня лежащим в постели, укрытым с головой.

— Нет, это на всякий случай, — сказал я, выглядывая из-под одеяла. — Вдруг Василича выпроводить не получится, и он сунется сюда.

— Выпроводила, — вздохнула она. — Ушел, но обещал зайти позже. Может, поешь все-таки? — в руках Аня держала набитый чем-то холщовый пакет. — Вот, тебе передали. От соседей, — объяснила она. — Пирожки с капустой, еще теплые.

Я снова прислушался к своим ощущениям. Никакого позывного урчания в животе, никакого слюноотделения при виде еды. Абсолютный ноль.

— На вот, хоть булочку съешь, пока тёплая, — пошуршав пакетом, она протянула мне пышный, румяный пирожок.

С хлебом и выпечкой у нас в станице все еще было напряженно, поэтому любая сдоба шла в разряде деликатесов, отказываться от которого было бы глупо, даже если не хочется.

— Ладно, попробую, — взял я пирожок.

Он был мягким, теплым, пах маслом и тмином. Я откусил маленький кусочек, потом еще… и через минуту, запихивая в рот последние крошки, с некоторым удивлением сообщил супруге: — Вкусно.

Опасения, что я разучился есть или что еда будет мне противна, не подтвердились, и это не могло не радовать. Но кое-что другое меня поразило.

— Знаешь, а мне показалось, что я стал гораздо ярче чувствовать запахи, — сказал я, облизывая пальцы. — Может, конечно, мне это кажется, я ведь только очнулся… Но что-то необычное точно есть. Запах этого пирожка… он будто раскладывался на части. Я чувствовал отдельно запах теста, отдельно — капусты, тмина, масла, которым смазали… Даже чуть пригорелой корочки.

Уцепившись за это наблюдение, я еще какое-то время ходил по комнате и принюхивался, как пес-ищейка, пытаясь уловить новые нюансы в знакомых ароматах дома. Я вдыхал воздух у деревянной стены, нюхал свою подушку, подходил к печке. Но больше ничего феноменального не обнаружил. Дерево пахло деревом, одеколон в шкафу — одеколоном, герань на окне — геранью. Только что испеченный пирожок выделялся на общем фоне невероятной яркостью и сложностью своего «букета».

— Может, тебе мяса дать? Попробуешь? — предложила Аня, когда я поделился с ней своими ощущениями.

Отказываться я не стал. Не от того что проголодался — аппетита по-прежнему не было, но ради научного эксперимента согласился. Вдруг почую еще что-нибудь эдакое?

Но чуда не произошло. Нюх мой, стоило мне отойти от выпечки, вернулся на прежний, обычный человеческий уровень. Кусок холодной жареной утки я съел, даже с некоторым удовольствием разжевывая нежное мясо, но ничего, кроме привычного вкуса и запаха жареного мяса с чесноком, не ощутил.

Поев, я почувствовал внезапную, сокрушительную усталость. Дремота навалилась на меня так быстро и неожиданно, что я едва успел добрести до кровати и донести голову до подушки, как меня вырубило.

Спал я как убитый, без снов, в полной, беспросветной темноте небытия. По крайней мере, когда я проснулся — а за окном была уже непроглядная, глубокая ночь, — я не мог вспомнить абсолютно ничего. Но, продрав глаза и с трудом сообразив, где нахожусь, я наконец-то ощутил знакомое, долгожданное чувство — голод. Настоящий, сводящий желудок голод.

Осторожно, чтобы не разбудить Аню, спавшую рядом, я поднялся, нашел в темноте тапки и на цыпочках, как вор, протопал на кухню.

Прикрыв за собой дверь, я щёлкнул выключателем. Ничего. Лампочка не зажглась. Я вспомнил — наверное, общий рубильник на улице отключили из-за дождя, а наш генератор я на днях снял для починки, нужно было щетки поменять, да все руки не доходили.

Практически на ощупь, по памяти, я нашел на полке огарок свечи, там же, рядом, валялась газовая зажигалка. Я крутанул колесико, чиркнул, и в темноте вспыхнул крошечный, но такой желанный огонек. Я поднес его к фитилю, и по комнате поползли трепетные тени.

Осмотрелся. На столе, кроме пустых тарелок, стояла большая эмалированная кастрюлька, накрытая крышкой. Заглянул внутрь — там темнела остывшая, но от этого не менее аппетитная тушеная картошка с мясом и луком. Достал из ящика большую деревянную ложку, и уже через пару минут при свете свечи усердно шкрябал по дну, заглатывая крупные, сытные куски. Было невероятно вкусно, и все, что произошло со мной за последние дни, — бой, смерть, воскрешение, — начинало казаться нелепым, страшным сном. Возникало дикое, детское желание закрыть глаза, закутаться в одеяло с головой и зарыться от этого кошмара куда-нибудь подальше. Так, чтобы ни о чём не думать, ничего не знать и не помнить.

Нет, конечно, я был безмерно благодарен судьбе, Ане, Володеньке — кому угодно, за второе рождение. Но в то же время, с каждой ложкой этой простой, такой земной еды, во мне росла тихая, холодная жуть. Это ведь наверняка не просто так. Не может подобное пройти бесследно, по принципу «принял таблетку — и здоров». Я чувствовал, что меняюсь. Понять, как именно, я пока не мог, но это смутное, неумолимое ощущение внутренней трансформации не покидало меня с той самой секунды, как я открыл глаза на пыльном полу актового зала.

Чтобы отвлечься от тягостных мыслей, я принялся за мясо. Разгрызать кости не хотелось, поэтому я взял со стола нож и стал аккуратно срезать оставшиеся куски с утиной ноги, чтобы, не пачкая рук, просто отправлять их в рот. Ножи у меня в хозяйстве обычно были не ахти какой остроты, но этот, видимо, Аня недавно точила. Лезвие блестело в свете свечи. Упершись в упругий хрящ, я надавил посильнее, и мой захват оказался не слишком удачным. Нож внезапно вывернулся у меня в пальцах и, соскользнув, чиркнул остро заточенным краем по тыльной стороне ладони.

Боли я не боюсь, но вид собственной крови, сочащейся из раны, всегда вызывал у меня неприятный холодок внутри. На этот раз кровь, темная и густая, действительно на мгновение выступила и даже потекла тонкой струйкой. Я уже мысленно ругнулся, предвкушая возню с бинтами, но… буквально через пару секунд кровотечение само собой прекратилось. Я протер руку чистой тряпкой и ахнул: на коже не было ничего, кроме едва заметной розовой полоски, которая на глазах бледнела и исчезала, будто ее и не было.

Особого удивления не испытал. Так, разве что поразила скорость. После того как с моего тела бесследно пропали все старые шрамы — а их за жизнь накопилось предостаточно, — я примерно такого и ожидал. Да и на фоне путешествия за грань смерти и последующего воскрешения быстро заживающая царапина выглядела сущей мелочью.

И все же ощущение странное. Рука цела, даже намека на повреждение не оставалось, но в мозгу почему-то все еще регистрировался слабый, фантомный сигнал боли. Такое чувство, будто мое сознание просто не успевало осознать, что угрозы уже нет, рана затянулась и можно расслабиться. Это как у старых машин: мотор поставили новый, мощный, а блок управления остался прежний, и он по-старому дозирует топливо, душит обороты и не дает раскрыть весь потенциал.

Пока я размышлял над этим, у меня внезапно и сокрушительно заболела голова. Да так сильно, словно кто-то раскаленным ломом ударил меня прямо по темени. Боль была тупой, давящей, сосредоточенной где-то в глубине черепа.

«Может, недосып?» — безнадежно спросил я сам себя и, не найдя другого объяснения, поплелся обратно в спальню.

Добрел до кровати, кое-как улёгся, стараясь лишний раз не шевелить раскалывающейся головой, и почти сразу же провалился в сон.

Сколько проспал, не знаю, но проснулся в кромешной тьме, с мокрым, холодным полотенцем на голове. Все тело было перебинтовано, как у египетской мумии, и облито липким, холодным потом. Я был мокрым и горячим, как после бани.

За окном лил дождь, и кромешная тьма за стеклом говорила о том, что наступила глубокая ночь.

Попытался привстать на локте, но каждая мышца в теле ответила пронзительной, огненной болью. Я тут же рухнул на подушку с тихим стоном.

— Папа, привет, — тихий голосок донесся из темноты. Откуда-то из глубины комнаты появилась моя младшая дочь. — Ты как себя чувствуешь?

Маленькая, в своем домашнем халатике, с растрепанными за ночь хвостиками, она подняла упавшее с моего лба полотенце, подошла к тазу с водой, снова намочила его, отжала с серьезным видом и водрузила мне на голову. Прикосновение мокрой прохладной ткани было блаженством.

— А мама где? — с трудом разлепив пересохшие, спекшиеся губы, прохрипел я.

— Скоро придёт, — едва слышно ответила дочь. — Даша за ней побежала, как только ты проснулся и застонал.

Странно, — промелькнуло у меня в воспаленном сознании. — Куда это она ушла на ночь глядя? Темнеет сейчас рано, часов в десять, а на улице сейчас конкретная, глухая ночь. Значит, сейчас как минимум больше одиннадцати, если не полночь.

— Принеси водички, пожалуйста… И посмотри, сколько времени… — попросил я, с трудом поворачивая голову.

Вода стояла здесь же, на прикроватном столике. Дочь протянула мне тяжелую кружку, и я с жадностью осушил ее до дна. Потом она, шлепая босыми ногами, убежала в зал, чтобы посмотреть на стенные часы.

— Два часа ночи, — через мгновение ее голос донесся из темноты.

Я кивнул и бессильно опустил голову на подушку. Получается, лег я днем, проспал весь вечер и снова ушел в ночь. Причем ни капли не выспался. И если, когда я ложился, болела только голова, то сейчас у меня ломило абсолютно все тело. Так, как бывает, когда сорвешь спину — резкая, стреляющая боль при любой попытке пошевелиться. Вот примерно то же самое я чувствовал сейчас, только будто я сорвал не только спину, но и все остальные мышцы, суставы и связки за компанию. Даже нос распух и болел с какого-то перепуга. А в нем-то, казалось бы, ни мышц, ни суставов не имеется.

И общее внутреннее состояние было на твердую двойку с минусом. Высокая температура, озноб, в глазах будто песка насыпали, и все тело было липким и влажным, «как мышь потный», как говаривала моя бабушка.

Попросил у дочери еще воды, снова выпил, и меня так непреодолимо потянуло в сон, что я едва дождался возвращения жены. В дверях спальни показалась ее силуэт, а за ней — старшая дочь.

— Зачем бинты? — из последних сил, удерживаясь на краю обморока, прошептал я, кивая на свои забинтованные руки.

— Чтобы были, на всякий случай, — ее голос прозвучал устало, но твердо. — Чтобы не пугать людей. Ты как себя чувствуешь? Хочешь чего-нибудь? Есть? Пить? В туалет?

Есть я не хотел категорически, в туалет — тоже, а вот водички бы еще глотнул. Сказал об этом Ане, но вместо воды она принесла из кухни стакан с каким-то мутным, кисло пахнущим раствором.

— Пей, это лекарство, — сказала она, поднося стакан к моим губам.

— Какое? — с подозрением спросил я, чувствуя едкий запах.

— Хорошее. Противовоспалительное. Пей давай, не капризничай.

Спорить сил не было ни малейших. Я покорно открыл рот, и она влила в меня невкусную, терпкую кислятину. Едва я проглотил последний глоток, как черная волна накрыла меня с головой, и я снова провалился в беспамятство.

В этот раз мне даже что-то снилось. Какие-то дальние, полузабытые родственники — седьмая вода на киселе, старые машины, низко летящие самолеты… Я куда-то постоянно ехал, бежал, спешил, и все время опаздывал. Сказать, куда именно и зачем, не мог, ибо не помнил, но само гнетущее, тоскливое ощущение опоздания, упущенного шанса, из своего сна вынес отчетливое и тяжелое, как камень на душе.

Проснувшись, я почувствовал себя немного получше. Не хорошо, нет. Но уже не на грани смерти. Я осторожно открыл глаза, поводил ими по комнате, знакомой до каждой трещинки на потолке. Потом пошевелил пальцами рук, потом ногами под одеялом. Было неприятно, мышцы ныли, как после тяжелой тренировки, но это уже не была та дикая, парализующая боль. Точнее, не настолько вселенская, как в прошлый раз.

За окном светло, но свет серый, пасмурный, и за стеклом, не переставая, струился осенний дождь. В доме не холодно — печь, видимо, топили, но стояла тяжелая, сырая прохлада. И снова, сквозь ломоту в теле, я ощутил знакомое першение в пересохшем горле. Жажда.

В комнате никого не было, но на том же столике стоял глиняный кувшин с водой.

С трудом, со стоном, я перевернулся на бок, приподнялся на локте, дотянулся до кувшина и, ухватив его обеими ослабевшими руками, пил долго и жадно, пока он не опустел. Поставил его на место, отдышался и понял, что все-таки хочу в туалет. Уже по-настоящему. С огромным усилием я сел на кровати, свесил ноги и, нащупав тапочки, заметил в углу комнаты ведро, оставленное для «тяжелобольных».

Пользоваться им мне до смерти не хотелось. Упираясь ладонями в колени, я оценил свои силы. Кажется, смогу. Медленно, как глубокий старик, поднялся, принимая вертикальное положение.

Голова слегка закружилась, в глазах поплыли темные пятна, но, держась за спинку кровати, а потом за косяк двери, я устоял. И потихоньку, стараясь не делать резких движений, чтобы не разбудить ни одну из заскорузлых болей, я выбрался из спальни и поплелся через зал к сеням. И уже в дверях столкнулся с Аней, возвращавшейся с охапкой дров.

— Ты куда это намылился? — всплеснула она руками, чуть не выронив поленья. Ее лицо вытянулось от беспокойства.

— В туалет, — простонал я.

— А ведро тебе для чего поставлено?

— Надоело мне в четырех стенах, — признался я, и это была чистая правда. — Выйти хочу. Хоть на минуту. Воздуха вдохнуть настоящего. Дождя понюхать.

Мне реально, до физической боли, хотелось выйти на крыльцо и постоять под этим мелким, бесконечным дождем. Казалось, что за те дни, что я провалялся в постели, я успел не один раз протухнуть, пропитаться больничными миазмами, и только дождевая вода сможет смыть с меня эту липкую пелену.

— Нельзя тебе туда! — ее голос стал твердым и бескомпромиссным. — Дождь третий день льет, не переставая, все развезло, грязь по колено! Мало того что жар у тебя только-только спал, так ты еще и простынешь, или в грязи по уши изваляешься! Иди назад!

Я хотел было поспорить, привести какие-то разумные доводы, но даже этот короткий переход от кровати до двери отнял у меня все силы. Ноги подкашивались, спина гудела. Поэтому, неловко развернувшись, я смирился со своей участью и поплелся обратно, к ненавистному ведру в углу.

И уже потом, когда, справив нужду, я с облегчением рухнул на кровать, до меня дошла простая истина: я снова, как и в прошлый раз, чудовищно переоценил свои силы. Организм мой был еще слаб, истощен тем лихорадочным процессом, что в нем происходил. И прежде чем я успел как следует это осознать, черная бездна снова поглотила меня, и я провалился в глубокий, беспамятный сон, уносящий от боли и от этой сырой, дождливой реальности.

Провалялся я в таком полуживом состоянии почти месяц. Если точнее — двадцать шесть дней, я исправно отмечал их на самодельном календаре, приколотом к стене над кроватью. Каждый день был похож на предыдущий: серое утро, пронизанное сыростью, долгие часы в постели, когда я либо дремал, либо просто лежал, уставившись в потолок, и редкие, мучительные попытки встать. Вставать — вставал, но больше чем на пятнадцать-двадцать минут не хватало. Ноги подкашивались, в глазах темнело, и я снова, с тихим стоном, плюхался на подушку, чувствуя себя выжатым, как лимон.

Естественно, меня такое положение вещей не просто не радовало — оно бесило, выматывало душу. За окном, в мире, кипела жизнь, слышны были крики детей, лай собак, гул генератора, скрип телег. Дел накопилось куча, как домашних — дрова колоть, сарай подлатать перед зимой, так и общественных, а я вот уже месяц как овощ. Но была в этой вынужденной изоляции и своя, горькая польза. Никто не мог заподозрить нас с Аней в обмане. Со стороны всё выглядело именно так, как и должно было выглядеть при тяжёлом, едва не смертельном ранении. Я был живым призраком, бледной тенью, которую изредка видели на пороге дома, прежде чем она исчезала обратно в полумрак.

Изменений в себе, кроме той самой феноменальной регенерации, я никаких не отмечал. Ни клыки у меня не прорезались, ни шерсть не полезла. В зверя, или во что-то ещё неведомое, превращаться я, слава богу, не собирался. Периодически, в моменты особой ясности, мне казалось, что я стал лучше видеть — будто краски вокруг стали сочнее, а удаленные предметы — четче. Или слышать — вот, например, вчера я явственно разобрал разговор двух баб у колодца через три двора. Но каждый раз, проверив себя, я с разочарованием понимал, что мне это только кажется. Просто организм, освобожденный от боли, начинал жадно впитывать окружающий мир, и обострялось не зрение, а внимание.

Несколько раз за этот месяц приходил Василич. Он садился на табурет у моей кровати и рассказывал последние новости. Говорил неспешно, подбирая слова. Я слушал, кивал, изредка даже спрашивал что-то уточняющее, но в душе не мог избавиться от стойкого, холодного недоверия. Да что там ему, я теперь и себе-то не верил до конца. Настолько меня выбила из колеи вся эта история с воскрешением, что я даже достал из закромов старый регистратор и установил его в своей комнате, направив объектив на кровать. Проснусь ночью от тяжелого сна, встану, промотаю запись на ускоренной перемотке, удостоверюсь, что ничего странного — ни хождений во сне, ни разговоров с потолком — не происходило, и только тогда, с облегчением выдохнув, могу снова заснуть. Так и жил весь этот месяц, в подвешенном состоянии между реальностью и паранойей.

Ещё заходил Олег. Его тогда, на том роковом поле, контузило основательно, и очнулся он уже здесь, в станице, лишённый каких-либо внятных воспоминаний о самом бое. Сидел на том же табурете, чесал затылок и тужился вспомнить.

— На то место, говорит, потом ездили, — рассказывал он, глядя в пол. — С проверкой. Только ничего стоящего не нашли. Куча горелой, почерневшей техники, обглоданные зверьем трупы и выгоревшая дотла степь. Вот и все трофеи. И самое, понимаешь, главное — никто ничего не знает, и никто ничего не помнит. Словно амнезия какая-то заразная, общая. Все как один твердят, что помнят только как сели в машины, и как потом очнулись уже здесь, у своих ворот.

А так, в общем, если складывать разрозненные кусочки, получалось, что все участники той операции до самого последнего момента занимались своими обычными делами — кто дрова колол, кто с детьми возился, кто на посту стоял. Потом вдруг, словно по неведомой команде, побросали всё, молча погрузились в машины и поехали на войну. Вернулись, правда, не все. Из почти сорока человек осталось чуть больше половины, и среди них только Василич был цел и невредим. Все остальные так или иначе пострадали — кто рану получил, кто контузию, как Олег.

С лагерем беженцев почти разобрались. Людей расселили по тем заброшенным домам на окраине, которые более-менее удалось подлатать и сделать пригодными для жизни. Кроме женщин с детьми, к нам присоединилось ещё и несколько десятков мужиков. Как сказал Василич — остатки от разогнанных городских банд, одичавшие и озлобленные. Наши поначалу упирались, не хотели никого принимать, опасались криминала, но потом, после какого-то собрания, всё же решились. Не знаю, сами ли до этого додумались, или опять чья-то невидимая рука вмешалась в их мозги. Ладно хоть оружия новичкам не давали, только лопаты, кирки да топоры — пусть работают, обживаются. Ну и поселили их, на всякий случай, так же за основным периметром, в своеобразном квартале новоприбывших. Устроили что-то вроде карантина, не столько санитарного, сколько психологического — присмотреться, проверить.

А если в общем брать, то жизнь в станице, несмотря ни на что, упрямо шла своим чередом. Худо ли, бедно ли, горюя по безвозвратно утраченному прошлому или по несбывшемуся будущему, да только люди, как говорится, «помирать собирались, но хлебушек сеяли». Дымились трубы, мычали на выгоне коровы, ребятня бегала по улицам.

Про меня за этот месяц, похоже, позабыли уже. Сначала, конечно, интересовались, но потом ажиотаж утих. По станице пополз упорный слушок, что не только хребет мне осколком перебило, а ещё и головой я конкретно приложился, и теперь, мол, «не в себе». Тут ведь в таком маленьком колхозе всё на виду, и иголку не утаишь, враз срисуют. Шептались, переглядывались: «Дураком, слышь, стал, бедняга». Бабы наши, сердобольные, Аню жалели, помочь пытались — то пирог принесут, то бельё постирать предложат. А мужики, видя, что я больше не конкурент, сразу хороводы вокруг нее водить начали, в женихи набиваться. Ну а что, женщина она видная, работящая, да ещё и с медицинскими навыками — за такие руки и в старое время дрались, что уж тут. Бывало, придёт Аня с дежурства, усталая, и, пока ужин готовит, с горькой усмешкой рассказывает про очередного «принца», осаждавшего ее в медпункте. А я, лежа в постели, тут же брал с тумбочки обрывок картонки от пачки таблеток и карандашом записывал туда имя нового ухажёра. Штук семь, а то и восемь там уже накопилось. И я почему-то был уверен, что это далеко не конец. И ладно бы просто ухаживать пытались, с цветами там, или стихами — так ведь некоторые в наглую лезут, с предложениями «взять в дом». Обнаглели, сволочи.

Я же, пока валялся, чтобы окончательно не захиреть и мышцы не атрофировались, достал из сарая пару старых, ржавых гирь — пудовку и двухпудовку. И потихонечку, украдкой, начал тренироваться. Поначалу занимался дома, по ночам, когда все спали, так, легонечко, чтобы только тонус поддержать. А когда более-менее окреп, стал по вечерам, под покровом темноты, выходить на улицу, во двор. Вот и сегодня, едва дождался, когда солнце скроется за горизонтом и сумерки сгустятся в настоящую ночь, вышел и встал в тени под воротами, подальше от чужих глаз. Взял гирьки и принялся крутить их, ощущая, как приятное напряжение наполняет мышцы спины, плеч, предплечий. И заодно супругу с работы ждал. Она в последнее время задерживалась, и мне было не по себе.

И вот, словно по заказу, до меня донеслись голоса. Подходя к воротам, кто-то очень воодушевленно и громко вещал, не стесняясь в выражениях.

— Да пойми ты, Анна, я ж не предлагаю тебе бросать его! Бог с тобой! Пусть с нами живет, я не гордый. Я и сам помогать буду, ухаживать — мыть там, перетаскивать с места на место. Он же, по слухам, здоровый как конь был, как ты сама-то с ним сладишь? Одна?

— Слушай, сколько раз тебе повторять одно и то же? — донесся Анин голос, ровный, но с отчетливой сталью внутри. — Мой муж поправляется! Ты чего ко мне привязался, как репей? Отстань!

— Ань, ну что ты так… — голос незнакомца стал заискивающим. — Я ж, можно сказать, коллега, врач! Я видел, какие у него были повреждения, я помогал его оперировать! Ты себя-то зачем обманываешь? Побойся бога! Шансов нет!

— Это ты побойся, — голос жены зазвенел, как натянутая струна, а это верный признак, что чаша ее терпения переполнена и еще немного — ухажеру не поздоровится. — Ты албанец, что ли? На каком языке тебе объяснить? Мой муж поправится, и ему ОЧЕНЬ не понравится, что ты ко мне клеишься! Это, наконец, понятно?

— Да я не клеюсь! — запротестовал тот. — Я с самыми серьёзными, честными намерениями! Куда ты одна-то, без мужика-то? Оно, понятное дело, народ у нас отзывчивый, помогут, если попросишь… Ну а как в другом смысле-то быть?

— В каком другом смысле? — ледяная тишина повисла после ее вопроса.

— Ну это… Типа… Приласкать там… Понежить… — видимо, собрав всю свою наглость в кулак, ухажер решил идти ва-банк. — Вот, это тебе… гостинец…

Тут уж я не выдержал. Честно говоря, его отчасти понимал, как мужик мужика. Сам бы, наверное, не смог спокойно пройти мимо такой женщины, как Аня, особенно если бы она была одна. Да и он, вроде как, с «серьёзными намерениями». Но терпение лопнуло. Отодвинув гирю ногой, я распахнул калитку.

— Ну и кого тут приласкать надо? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос прозвучал спокойно, и вглядываясь в темноту.

Картина предстала знаковая. Аня уже держалась за ручку калитки с нашей стороны, ее пальцы были белыми от напряжения. А перед ней, в позе наигранного рыцаря, стоял на одном колене невысокий, плешивый мужичок в очках и протягивал ей какой-то сверток.

— Привет, дорогой, — абсолютно спокойно произнесла Аня, как бы невзначай делая шаг и становясь между мной и визитером. — Андрей Петрович уже уходит. Врач наш, помнишь?

С одной стороны, бить этого Андрея Петровича, пусть он и был наглецом, мне не хотелось — врачей у нас днем с огнем. Но с другой, руки так и чесались всыпать ему, чтобы неповадно было. Только теперь, чтобы подойти к нему, мне пришлось бы буквально отодвинуть в сторону собственную жену. Чего она, судя по ее позе и взгляду, явно не желала.

— Вот чего ты, как шило, сразу выперся? — отчитывала она меня спустя пару минут, когда дверь за смывшимся, как вода в песок, Андреем Петровичем захлопнулась. Мы стояли в сенях, и Аня говорила шепотом, но от этого ее слова не теряли своей грозной силы. — Он же врач! Единственный более-менее грамотный, кроме меня! Он помогал оперировать тебя и прекрасно осведомлён о твоём состоянии! Теперь он всё расскажет!

— Так мне что, теперь всю жизнь дома торчать и только по ночам, как тать, в огороде прогуливаться? — в ответ возмутился я, тоже понижая голос. — Я уже задыхаюсь в четырех стенах!

— Мало нам проблем, так ещё и слухи пойдут по всей станице! Все узнают, что ты здоров! Ты хоть иногда головой-то думай, а не кулаками⁈

Справедливости ради, то, что я могу не просто ходить, а еще и гири крутить, мы пока скрывали даже от Василича. И не столько из-за сплетен соседей, а из-за опасений, что информация эта каким-то неведомым путем дойдет до Клауса или того, кто сейчас дергает за ниточки. А то мало ли что? Я хоть и успокаивал себя тем, что всё самое страшное позади, но в глубине души откровенно побаивался нового витка этой игры.

В тот вечер мы так ни к чему и не пришли. Аня настаивала, что надо пойти и поговорить с этим Андреем Петровичем, объяснить, уговорить молчать. Я же был категорически против. Не хватало еще, чтобы она его о чем-то униженно просила. Да и засиделся я уже в роли инвалида. Полностью ещё не восстановился, одышка мучала, силы быстро кончались, но от этого добровольного домашнего заточения уже на стены готов был лезть.

— Ты пойми, — пыталась до меня достучаться Аня, — когда тебя привезли, ни о каком «встать на ноги» речи не было! Врачи, которые тебя видели, в один голос говорили — инвалидность на всю жизнь, если выживешь. С такими ранениями не то что не ходят — не живут!

— Так что ж теперь, мне убивать придется всех, кто в моём выздоровлении сомневается? — саркастически бросил я. — Тут, вон, поговаривают, люди и с того света возвращаются, и ничего, никто их этим не попрекает. (Здесь я, конечно, сильно преувеличил). А у меня всего-то пара лишних отверстий на теле была. Делов-то…

— Делай как знаешь, мальчик взрослый, — раздраженно бросила она, махнув рукой, и ушла в дом.

Правда, перед сном она еще успела позаниматься уроками с девочками — мы с некоторых пор, по ее инициативе, начали наверстывать упущенную школьную программу, потом долго ковырялась на кухне, то ли мариновала грибы, то ли капусту солила, слышался стук ножа и звон посуды. Затем прошлась с тряпкой, убирая пыль, и только глубокой ночью легла спать.

Я же, измотанный ссорой и тренировкой, лег сразу. Но сон не шел. Я еще долго лежал, бесцельно разглядывая знакомые тени на потолке, которые отбрасывало пламя керосиновой лампы. Дремал, не дремал — не знаю. Но в конце концов нервы сдали. Я тихо поднялся, накинул первую попавшуюся под руку куртку — ночами уже было прохладно, и вышел на улицу, на крыльцо.

Воздух был холодным и влажным. Полная луна, огромная и оранжевая, почти спряталась за рваные, быстро несущиеся тучи, но призрачного, лунного света хватало, чтобы ориентироваться. Поёжившись от сырости, я уселся прямо на холодные, шершавые доски верхней ступеньки. Холодно не было, но с реки тянуло туманом, и от этого пробирала мелкая дрожь.

Последнее время, пока валялся, о чём только не передумал. Вроде бы уже и знаю много, и обжился здесь, и постоянно нахожусь в гуще событий. Но, почему-то, чем больше я узнаю, чем глубже вникаю в здешние порядки и тайны, тем больше появляется новых, неразрешимых вопросов. Некоторые из них даже сформулировать толком не могу — они возникают на каком-то интуитивном, подсознательном уровне, недоступном для моего прямолинейного понимания.

А самое главное — я разучился доверять. Людям верить не получается, всё время жду подвоха, скрытого умысла. Ладно Василич или Олег — с ними-то всё более-менее ясно, они как были под колпаком, так и остались. Но ведь я стал так относиться даже к собственной жене! С постоянным, едким подозрением. А что, если она что-то знает? Если она в сговоре? Если её тоже… запрограммировали?

— А вот это зря, — раздался прямо у меня в голове чей-то голос. Он прозвучал так ясно и четко, что я даже вздрогнул и огляделся.

Пока соображал, откуда это, из глубокой тени у сарая вышел тот самый человек, что уговаривал Аню воспользоваться кровью Володеньки. Он вышел бесшумно, словно возник из самого мрака, прошелся вдоль покосившейся завалинки и присел рядом со мной на ступеньку, с тихим вздохом.

— Почему зря? — спросил я. Вопрос «кто ты?» вертелся на языке, но, будучи почти уверенным, что прямого ответа не получу, я его задавать не стал.

— Потому что зря, — усмехнулся он, и в этом смешке не было злобы, а лишь какая-то усталая снисходительность.

Когда я видел его в актовом зале, он казался мне менее крупным и более молодым. Сейчас же, в тусклом лунном свете, я разглядел мужчину в расцвете сил, с правильными, строгими чертами лица и очень пронзительным, проницательным взглядом, который, казалось, видел меня насквозь, даже в этой тьме.

Одет он был просто, даже бедно: растянутый свитер, старомодные брюки-клеш, на руке — массивные часы с тускло блеснувшим стеклом, на ногах — стоптанные ботинки на толстой подошве. И снова, как и тогда, меня охватило стойкое, мучительное ощущение, что я его знаю. Всё в нём было до боли знакомо — и эта чуть раскачивающаяся походка, и манера сидеть, поджав под себя ногу, и даже тембр голоса. Но назвать его по имени, вспомнить, откуда он мне известен, я не мог ни тогда, ни сейчас.

— Мне так бабушка в детстве говорила. А еще говорила что если буду много знать, скоро состарюсь. — сказал я, просто чтобы сказать что-то.

— С тем, как ты себя последнее время ведешь, тебе это определенно не грозит, — снова усмехнулся мой собеседник.

— В смысле? — насторожился я. — Не грозит состариться? Я что, теперь бессмертный?

В тайне я, конечно, допускал и такой вариант. Логика подсказывала: раз уж регенерация работает на таком бешеном уровне, то, возможно, и старение будет «анулироваться». Но незнакомец быстро развеял мои фантазии.

— В смысле, до старости можешь и не дожить, больно уж прыткий и несдержанный. Лезешь на рожон.

Ответ мне, понятное дело, не понравился. Жить я хотел, и желательно подольше, хотя перспектива вечности, надо признаться, меня как-то и не прельщала. Порой и сейчас, в свои не такие уж и старые годы, накатывает тоска, а что будет через пятьдесят, через сто лет? Однообразие, бесконечное повторение одних и тех же циклов. Сплошной геморрой.

— Если кому и можно верить в твоей нынешней… ситуации, так это только ей, — снизошел до объяснения незнакомец. — Ане. Доказать я тебе этого не смогу, слов у меня нужных нет. Поэтому просто поверь. Тебе вообще нереально повезло с женой. Я, знаешь ли, даже немного завидую…

Никакого двусмысленного или похабного подтекста в его словах я не уловил, чувствовалась простая, чистая констатация факта. Но, конечно, мне хотелось не общих фраз, а развернутых, четких ответов.

— А Клаус? — неожиданно даже для себя самого спросил я, перебивая его. — Как с ним быть?

— Да никак, — пожал плечами тот. — Какое-то время он тебя не потревожит, отвлекся на другие дела. А там… видно будет.

Объяснение было более чем расплывчатым, но почему-то оно меня удовлетворило, успокоило. И тут же, сам собой, возник следующий, неизбежный вопрос.

— А он вообще кто? — спросил я, вызвав очередную короткую, едва заметную ухмылку у собеседника.

— Человек, — не задумываясь, ответил мужчина. — Такой же, как и ты.

— Но как же? — не сдавался я. — Я сам видел, на что он способен! Гипноз, внушение на расстоянии… это точно не человеческие умения!

— Этот мир… он меняет людей, — сказал незнакомец, и его голос на мгновение стал глубже. — Кого-то сильнее — как тебя, или того же Клауса. А кого-то — совсем чуть-чуть, почти незаметно. Вы, всё ваше поселение, уже подошли вплотную к той черте, за которой начинаются настоящие, глубинные изменения. Пока неосознанные, стихийные.

— Черте? — переспросил я.

— Ну да. Её можно назвать временной границей. Время — основа всего, главный столп мироздания. По нему можно научиться перемещаться. — в прошлое или в будущее. Можно никуда не лезть, плыть по течению. Но нельзя существовать вне времени. Так не бывает.

— Но что будет, когда мы перейдем эту грань? — снова напрягся я.

— Хороший вопрос, — кивнул незнакомец. — У всех по-разному. Кто-то даже не поймет, что что-то изменилось. У кого-то изменения будут настолько незначительны и приземленны, что останутся незамеченными. Но найдутся и те, кто в одно мгновение осознает себя… сверхчеловеком. Проснется с новыми, неведомыми силами.

— Вроде Клауса? — уточнил я.

— Вроде него, ага, — подтвердил он.

— А ты? — не удержался я от вопроса. — Что ты можешь?

— Я… поводырь, — после небольшой паузы ответил мужчина. — Наставник. Я помогаю людям принять и освоить свой дар. Научиться контролировать его, чтобы он не контролировал их.

— Всем подряд? — не поверил я.

— Нет, конечно, — он улыбнулся. — Только сильным. С уникальным потенциалом. Скажи, какой толк от умения, допустим, с абсолютной точностью предсказывать погоду?

Я пожал плечами, не понимая, к чему он клонит.

— Нет, сама по себе такая способность, безусловно, полезна, — продолжил он. — Но разве она может навредить окружающим? Представь себе супергероя-синоптика. Идет такая драка, а он подходит и говорит: «Будьте осторожны, кажется, дождик намечается». Смешно? Смешно. Так зачем такому дару жесткий контроль? А вот если человек, сам того не желая, взглядом может костры разжигать, да ещё и не умеет себя сдерживать… Вот тогда да, тогда я и прихожу. Чтобы помочь. Или… чтобы остановить.

«Неприятное умение, особенно если оно не у тебя, — промелькнуло у меня в голове. — Хотя, на мой взгляд, и не такое уж сверхъестественное. Да и выглядеть это наверняка будет как дешевый, шарлатанский фокус». Вслух я этих мыслей, конечно, не высказал.

— Постой, — вдруг осенило меня. — А ты сам-то, кто? Ты не человек, что ли?

— Был когда-то, — тихо вздохнул мужчина, и в его глазах мелькнула такая бездонная, древняя печаль, что мне стало не по себе. — Очень, очень давно.

Он явно не желал продолжать эту тему. Резко, почти молниеносно, он поднялся.

— Что, уже уходите? — спросил я, и сам не заметил, как перешел на «вы».

Но мой собеседник не ответил. Он не развернулся и не ушел в темноту. Он просто пропал. Растворился в воздухе, словно его и не было. Один миг — он стоял передо мной, а следующий — лишь колышущаяся от ветра трава у завалинки.

— И зачем приходил? — пробормотал я негромко, ощущая легкий озноб. — Сказать, что Клаус не побеспокоит, и что жене доверять нужно? Чудны дела твои, господи… Ох и чудны…

На всякий случай я еще раз прошелся по двору, заглянул за сарай, вглубь огорода. Мало ли, а вдруг это не галлюцинация? Но ни возле дома, ни на участке никого не было. Лишь сова ухала где-то в лесу, да из-за забора доносился храп соседской собаки. Торчать на холоде больше не хотелось. Я, так ни в чем и не разобравшись, наплевал на всё, вернулся в дом, забрался под одеяло и, на удивление, почти сразу крепко уснул.

А на утро, разбуженный оглушительными криками соседских петухов, долго лежал с открытыми глазами и соображал: приснился мне этот ночной разговор или он все-таки был наяву? Воспоминания оставались на удивление яркими и последовательными, не как от сна. Но и поверить в реальность произошедшего было трудно.

Думал долго, но, так ни к чему не придя, плюнул, встал, умылся ледяной водой из кувшина, взял с пола пустой жестяной чайник и поплелся в летнюю кухню. Зимой, конечно, удобнее — печь в доме топится постоянно, и чайник всегда на месте, горячий. Но летом, а тем более ранней осенью, печь в жилой комнате не растопишь — жарко. Вот и приходилось каждый раз идти в отдельную, низенькую постройку во дворе.

Дрова здесь, благодаря моим давним, еще до ранения, трудам, были всегда аккуратно нарублены и сложены в большую, плетеную из лозы корзину. А в печи всё уложено так, чтобы оставалось только чиркнуть спичкой. Пришел с утра, поставил чайник на конфорку, разжег — быстро и удобно.

Приоткрыв чугунную дверцу поддувала, я наблюдал, как первые, робкие язычки пламени лижут сухую лучинку, а потом, набрав силу, с жадным треском охватывают более толстые поленья. Огонь меня всегда завораживал, еще с самого детства. Я мог часами сидеть у костра, глядя на переливающиеся танцующие языки. Треск горящего дерева, терпкий, смолистый запах дыма — всё это будило во мне какие-то глубочайшие, спящие на генетическом уровне воспоминания. Наверное, наши далекие предки, добыв после долгой погони мамонта и зажаривая его добычу на костре у входа в пещеру, чувствовали нечто подобное — умиротворение, безопасность, удовлетворение.

Сейчас вот чаю дождусь, разбужу детей — Аня ушла на дежурство совсем рано, затем позавтракаем, и я пойду, наконец, в свой первый за месяц настоящий обход по колхозу. Ну а чего уж скрывать-то? Всё равно этот Андрей Петрович всё растреплет, так что тайна теперь не страшна. Для правдоподобия трость себе смастерю, ну и буду немного подволакивать ногу, прихрамывать. Чего уж там, образ надо держать до конца.

Первым делом, решил я, дойду до тюрьмы — так у нас называли укрепленный дом на окраине, где содержались самые опасные пленные и подозрительные новички. Поговорю со сторожами, они обычно самые осведомленные, всё видят, всё слышат. По-хорошему, конечно, было бы лучше поговорить напрямую с кем-нибудь из иностранцев, но языка не знаю, увы. Так что придется довольствоваться информацией из вторых рук.

Можно, конечно, и у Василича обо всем расспросить, он в курсе всех дел. Но доверия у меня к нему, как к проводнику чужой воли, не было. Знаем, плавали уже. Поэтому лучше уж потихонечку, исподволь, но наверняка.

Пока я строил планы, чайник на печи зашипел, и из его носика повалил густой пар. Я снял его, прихватив тряпкой, чтобы не обжечься, и прикрыл поддувало — пусть огонь в печи тлеет помедленнее, не пропадать же добру. Скоро девочки встанут и пойдут сюда завтрак с обедом готовить.

Кофе бы сейчас, крепкого, черного… но о нем остались лишь воспоминания. Придется довольствоваться нашими, местными травками. Благо, их было в достатке.

Вот они, стоят на полочке в чистых, сухих стеклянных банках. Чабрец, душица, листья малины и смородины, мята, собранная еще летом на лугу. На мой вкус, самый приятный и бодрящий вариант. Из каждой банки я по щепотке бросил в старый термос, залил крутым кипятком и закрыл крышкой минут на десять. Лучше, конечно, подольше дать настояться, но уж очень хотелось поскорее ощутить во рту вкус горячего, ароматного питья.

А вот есть, как назло, снова не хотелось. У меня вообще с аппетитом после всего случившегося творилось что-то непонятное. Он приходил ко мне редко и неожиданно, как в той пословице — в основном во время еды.

Пока заваривался чай, я вернулся в дом, переоделся из домашней одежды в более-менее приличные штаны и рубаху, разбудил дочерей ласковым тормошением, и двинул в сарай, чтобы выбрать себе подходящую палку для трости. Хотел было еще гири покидать, но, посмотрев на серое небо за окном и почувствовав остаточную слабость в мышцах, поленился. Решил, что вечерком займусь.

В сарае у нас теперь было чисто и просторно. Раньше все свободные углы были завалены всяким хламом. Но прошлой весной Аня затеяла большую уборку, и всё, что казалось ненужным, было самым тщательным образом перебрано, рассортировано и убрано на хранение до лучших времен. В основном на чердак, там, всё же, было посуше.

Так что сарай, наконец-то, стал исполнять свое прямое предназначение. Он превратился в настоящее вместилище разнообразной живности. Здесь, в специально сколоченных клетках и загончиках, жили наши кролики, в одном углу кудахтали куры, в другом хрюкали два розовых поросенка. Рядом в деревянном корыте плескались утки, важные гуси вышагивали по центру, а по всем углам, на сене, грелись восемь разномастных кошек. Я одно время хотел еще и корову завести, чтобы со своим молоком были, но Аня наотрез отказалась. Слишком уж хлопотно, говорит, с ней возиться, да и кормов надо много. В общем, в плане продовольственной безопасности у нас был почти полный порядок. Огород бы еще как следует вырастить в следующем году, вот тогда вообще проблем бы не знали.

Палка для трости нашлась быстро. Я взял обычную, старую лыжную палку из непарных. Мне ведь не опираться на нее по-настоящему, а лишь создать видимость, продемонстрировать всем, что, мол, лечусь еще помаленьку, хромаю. Сущая ерунда.

«Надо бы, конечно, не корову, а лошадку с телегой, — мелькнула вдруг мысль. — Ну а что? Милое дело. Сел на облучок, вожжами легонько шлёпнул, и поехал по своим делам потихонечку, без лишнего шума и пыли». Я представил себе эту идиллическую картину и даже улыбнулся. «Вот будет побольше лошадей в общем колхозном стаде — точно заведу себе личную. И телегу сам сделаю, благо инструмент есть и руки из нужного места растут».

Еще раз внимательно осмотрев выбранную палку, проверив, нет ли на ней заусенцев, я вернулся в дом. Термос с уже настоявшимся чаем стоял на столе, и там же, на большой сковороде, аппетитно дымилась и шипела на остывающей печке пышная, золотистая яичница с кусочками сала.

— Мама строго-настрого наказала накормить тебя перед уходом! — не терпящим возражения тоном заявила Даша, старшая дочь, подбоченясь.

— И чтобы всё до последней крошечки съел! — так же грозно, подражая сестре, добавила Кира, младшая, ткнув пальцем в сковороду.

Есть, честно говоря, я не хотел категорически. Но глядя на их серьезные, озабоченные личики и на этот, сделанный их руками, простой и такой дорогой завтрак, отказаться было невозможно. Да и как тут устоять, когда такие заправские поварихи ради меня старались?

Перекусив поднадоевшей, но сытной яичницей и допив термос ароматного травяного чая, я, наконец, двинулся в свою первую за месяц настоящую прогулку. Или, скорее, это следовало бы назвать разведкой. Палка-трость в моей руке была лишь бутафорией, но я старался прихрамывать правой ногой, вживаясь в роль выздоравливающего калеки.

Идти решил не по центральной улице, где кипела жизнь — сновали телеги, орали дети, — а по глухим переулкам и задворкам, мимо покосившихся заборов и заброшенных огородов, где пахло прелой листвой и навозом. Воздух был прохладным, почти зимним, и я кутался в свою старую куртку, чувствуя, как ветер пробирается под одежду. Уже через пятнадцать минут неспешной ходьбы я подходил к мрачному, серому зданию бывшего сельсовета, которое теперь использовалось под тюрьму.

— Ох и нихера себе… — раздался из-за угла голос, и я увидел прикорнувшего на ящике из-под патронов паренька в ватнике. Увидев меня, он опомнился, резко вскочил и, смущенно поправив на груди обрез, выдал уже более привычное: — Здрасьте…

— И тебе не хворать, — кивнул я, останавливаясь и опираясь на трость.

Паренёк, лет девятнадцати, с обветренным лицом и юношеским пушком на подбородке, внимательно, с нескрываемым изумлением осмотрел меня с ног до головы.

— А вы… как тут оказались? — выдавил он наконец.

— Пешком, как видишь. На своих двоих, — ответил я, хотя прекрасно понимал, чему он удивился. Но услышать всегда лучше, чем предполагать. — А что не так?

— Да не знаю… — он растерянно почесал затылок. — Говорили, что вы того… — Парень не договорил, но сопроводил свои слова красноречивым жестом у себя под горлом.

— А кто говорил? — прищурился я.

— Так не знаю, — пожал он плечами, разводя руками. — Все вроде…

«Ну, „все“, так „все“», — мысленно махнул я рукой. Беседа с этим стражем была бессмысленной. Даже если бы он разоткровенничался, то поведал бы лишь очередную видоизмененную сплетню. Я молча кивнул ему и, хлопнув себя по бедру, прошел дальше, к калитке в высоком заборе.

Прошел через калитку на внутреннюю территорию — здесь никого не было, лишь ветер гонял по утоптанной земле клочья пожелтевшей травы и крутил воронкой опавшие листья. Поднявшись на скрипящее, прогнившее в нескольких местах крыльцо, я постучал костяшками пальцев в дверь, обитую жестью, прислушиваясь к негромкому шебуршанью и бормотанию за ней.

— Василий? — Окошко в двери резко распахнулась, и в нем возникло лицо дежурного, мужчины лет сорока, с бегающими глазами и жидкой бородкой. Увидев меня, он буквально отшатнулся, и его челюсть отвисла. — Но… как? Ты же…

— Да что вы все заладили, как да как? — с раздражением в голосе прервал я его. — Каком кверху. Открывай давай, замерз уже!

Будь я на его месте, ни за что бы не открыл дверь нежданному гостю, который, по всем слухам, должен был быть либо при смерти, либо вообще в могиле. Но дежурный, видимо, счел меня недостаточно призрачным. Раздался глухой щелчок тяжелого замка, дверь со скрипом отворилась, и я шагнул внутрь, в спертое, насыщенное запахом пота, табака и вареной картошки помещение дежурки.

— Пожрать, что ли, привезли? — Из-за фанерной перегородки, за которой стояла пара коек, вышел грузный, похожий на медведя, мужичок по имени Жора. Наш местный троглодит, с вечно печальными, заплывшими глазами и грустной складкой у рта. Мне он запомнился тем, что в шутку объяснял свою вечную печаль «постоянным голодом в условиях тотального дефицита». Фамилию его я не помнил, но имя — Жора — подходило ему идеально.

— Василий? Ик!.. — он нервно икнул, и мое появление явно стало для него такой же шокирующей неожиданностью, как и для первого дежурного.

— Нет, пожрать привезли, — пошутил я, наблюдая, как Жора напрягся и, сделав пару неуверенных шагов, заглянул мне за спину, словно ожидая увидеть там мешок с провиантом.

— Где пожрать-то? — недоуменно спросил он, возвращая взгляд на мои пустые руки.

— Забей. Не пойму я, чему вы все так ахаете? Я что, на приведение похож? — развел я руками.

Дежурные переглянулись. В их взглядах читалось не просто удивление, а какая-то странная, гнетущая растерянность.

— Да нет, — наконец ответил тот, что постарше, тот самый с бородкой. — Не похож.

— Ну, тогда и ладно. Успокоил ты меня, — фыркнул я.

Ставя себя на их место, я не совсем понимал причину такой реакции. Вот если бы мне сказали, что кто-то серьезно болен, его положение безнадежно, или он вообще умер, а потом я встретил бы его живым и здоровым, я бы, наверное, удивился, обрадовался. Но не так. В глазах всех троих — и паренька на улице, и этих двоих — было нечто иное. Что-то вроде разочарования, будто я — та самая лошадь, на которую они сделали ставку, а она внезапно и к всеобщему неудовольствию пришла к финишу живой и невредимой.

— Так говорили, что ты, вроде как, того… откинулся, — заполняя неловкую паузу, негромко, почти шепотом, добавил дежурный с бородкой. — Мы уж и поминали тебя даже…

— Врали, — буркнул я. — Сам же видишь. Жив и здоров.

— Угу. Вижу, — согласился Жора, тяжело вздохнув. Второй же лишь молча кивнул, уставившись в пол.

— Ну, раз видите, тогда к делу, — не давая им опомниться и задать лишних вопросов, перешел я к сути своего визита. — Как-нибудь бы на узников ваших поглядеть. Покажете?

У нас в станице, хоть и не было прежней бюрократии, с тюрьмой всё обстояло строго. У Василича были свои порядки, и эти ребята запросто могли послать меня куда подальше, сославшись на инструкции, и были бы в своем праве.

— Кто тебя интересует? — снова переглянувшись с напарником, уточнил Жора, почесывая свой обширный живот.

— Да много кто. Мне бы экскурсию организовать, глянуть хочу, — ответил я уклончиво. Я и сам толком не знал, кого ищу. Очень рассчитывал на свою интуицию. Английский у меня был так себе, на уровне «London is the capital of Great Britain», в чужой стране с голоду не помер бы, но и только. Поэтому пообщаться хотелось бы с тем, кто хоть как-то понимал по-русски.

— Почему нет? Проводишь? — Жора выразительно посмотрел на дежурного с бородкой. Тот нехотя кивнул.

— Давай, попробуем, — буркнул он, махнув мне рукой. — Только чур, быстро.

И он двинулся вглубь здания по длинному, слабо освещенному коридору. С последнего моего посещения он изменился: пол кое-где залатали свежими досками, стены побелили, а вместо старых, деревянных дверей стояли новые, обитые жестью, с массивными засовами.

— Сколько сейчас народу? — спросил я, дождавшись, когда мой провожатый отопрет тяжелую решетку, преграждавшую путь в следующий коридор.

— Тринадцать человек, — коротко бросил он, пропуская меня вперед. — Маловато, да всё шустрые.

Тринадцать? Это было как-то совсем мало. Ведь только тех, кого взяли в плен в том лагере, должно было быть человек двадцать, даже если считать, что половина померли от ран. Может, их где-то в другом месте держат?

Первую часть коридора, где располагались камеры попроще, мы прошли вхолостую — все они были пусты. За решетками виднелись голые, грязные нары и параши в углу.

— Вот, пришли, — остановился мой провожатый напротив еще одной, более массивной решетки. За ней угадывался короткий тупик с тремя дверями.

Я заглянул через толстые, покрытые ржавчиной прутья. Все три двери были железными, с маленькими, забранными решеткой окошками на уровне глаз.

НеЖора, как я мысленно окрестил дежурного, с ловкостью, неожиданной для его вида, повернул в замке тяжелый ключ, и я первым зашел внутрь этого блока.

— С кого начнешь? — спросил он, постучав костяшками пальцев по первой двери.

— Мне бы с пленными поговорить, с не нашими, — пояснил я. — С теми, кого тогда, с лагеря, привезли.

— Ха! — фыркнул НеЖора, раскручивая на указательном пальце огромную связку ключей. — Откуда они у нас? Их отдельно держали, пока не выпустили. Или не выпустили, а куда перевезли. Но только в станице их точно нет. Я сам видел, как они в машины грузились, под конвоем.

Тон его был настолько уверенным, что переспрашивать не имело смысла. Новость ошеломила меня. Василич, когда я его спрашивал, ничего подобного не говорил. Куда и зачем их вывезли? И почему мне об этом умолчали?

— Ну так что, смотреть станешь местных? — не дождавшись от меня реакции, поторопил НеЖора, позвякивая ключами.

Разглядывать местный уголовный элемент, вроде воришки картошки или пьяницы-дебошира, желания не было никакого. Но раз уж пришел…

— Буду. Показывай, — кивнул я, чувствуя, как в душе закипает раздражение от этой бесполезной затеи.

НеЖора щелкнул массивной железной щеколдой на первой двери и приоткрыл заслонку окошка.

Я заглянул внутрь. Небольшая камера метров на девять, четыре металлические койки с тонкими матрацами, грубый деревянный стол, два табурета и отгороженный ширмой санузел. Окно, конечно, было зарешечено. За столом сидели двое, не глядя друг на друга, перекидывались потертой колодой карт. Еще один лежал на кровати, укрывшись с головой телогрейкой, а четвертый стоял у окна, спиной ко мне, глядя на зарешеченный квадрат серого неба. Лица все знакомые, завсегдатаи местного «курорта». Никого из новеньких.

Следующие две камеры тоже были населены нашими, станичными. Я уже начал терять последние надежды, когда мы подошли к четвертой, концевой, одиночной камере. НеЖора, нехотя, отодвинул заслонку на глазке.

Я заглянул внутрь. И замер. В полумраке камеры, на единственной койке, сидел, скрестив ноги, человек. Его лицо было обращено к стене, но по осанке, по контуру плеч я узнал его мгновенно. Этого человека здесь быть не должно было. Никак.

— А этот откуда? — тихо, но очень четко спросил я у НеЖоры.

Тот заглянул в окошко, хмыкнул, и очень неохотно, сквозь зубы, поведал:

— А этого… Месяца полтора назад, кажись, привез Василич. Сказал — особо опасный, ни с кем не контачить, никого к нему не пущать.

— Открывай. Мне поговорить с ним надо, — сказал я, не раздумывая. Я не представлял, зачем Василичу понадобилось запирать здесь именно его, но решил, что лучше всего узнать это напрямую, без посредников.

— Не-а, не могу, — набычился НеЖора, отходя от двери. — Приказ Василича. Ни-ко-го. Ты ж слышал.

— Ко мне это не относится. Открывай, давай! — мой голос прозвучал твердо, почти приказом.

НеЖора недоверчиво хмыкнул, но, погромыхав связкой, все же нашел нужный ключ — длинный, старинный, с узорчатой головкой — и дважды, с усилием, провернул его в замочной скважине. Замок щелкнул с громким, сухим звуком.

— Только, чур… — он понизил голос до шепота. — Если что, тебя тут не было. И не задерживайся, а то мало ли что… Я через пятнадцать минут вернусь.

Задерживаться я не планировал. Поэтому, забрав у него ключи и мысленно пообещав себе разобраться с этой ситуацией позже, я выпроводил НеЖору, толкнул тяжелую дверь и зашел в камеру. Замок щелкнул у меня за спиной.

— Вот прямо дежавю… Здорово! — сказал я, останавливаясь посреди небольшого, почти пустого помещения.

— Здоровей видали, — медленно, не поворачиваясь, отозвался Раиль.

За то время, что я его не видел, он заметно поправился, даже порозовел. Чувствовалось, что кормили здесь неплохо, тем более в одиночке, где не с кем делить паек. Он был одет в чистую арестантскую робу, и на его лице не было ни тревоги, ни злобы.

И хотя радости от моего визита он явно не испытал, но и прогонять не стал, отнесясь ко мне с холодным, отстраненным нейтралитетом.

— Как ты тут оказался? — задал я первый, самый очевидный вопрос.

В ответ он лишь усмехнулся, коротко и беззвучно.

— Да вот, отдохнуть решил. Здесь же как в санатории. Кормят три раза в день, горячее дают. Спать — сколько влезет. Прогулки опять же, на свежем воздухе…

— Я заметил, — кивнул я, оглядывая голые стены с облупившейся штукатуркой.

— Тогда чего спрашиваешь?

— Я тебя сюда не запихивал, — напомнил я ему. — Сам только с кровати поднялся, вон, — я постучал лыжной палкой по бетонному полу. — С тросточкой хожу, еле ноги волочу.

Раиль промолчал, его лицо оставалось каменным.

— Ты помнишь, что было тем утром? — спросил я, меняя тактику. — Когда мы встретились?

— Тем, это каким? — он поднял на меня пустой взгляд.

— Не придуряйся, Раиль.

— А… Ты про ТО утро… — он кивнул, будто только сейчас вспомнил. — Нет, не помню.

Как выяснилось в ходе дальнейшего тягостного разговора, с ним и его людьми произошло то же самое, что и с нашими. Та же мгла в памяти, то же «окно». Он мог вспомнить только то, что случилось уже после того, как очнулся здесь, в станице, за решеткой. Причем его «окно беспамятства» было гораздо длиннее моего. Ни о нашей встрече на дороге, ни о том, как оказался здесь, ни о танке, ни о бое — он не помнил абсолютно ничего. По его словам, они нашли какую-то полуразрушенную деревеньку, решили в ней обустроиться, и последнее, что застряло в его памяти, — как он поставил свою машину у выбранного для постоя дома и… сильно захотел спать.

«Уснул в одном месте, а проснулся в другом», — так он описывал свои ощущения, пожимая плечами.

Вот и выходило, что толку от нашей встречи — ноль. Разве что я теперь знал, что он здесь. Но какой в этом смысл? Мне и без этого знания жилось не хуже. А теперь я знал. И что? Я чувствовал, как вокруг происходит что-то нехорошее, какая-то большая, невидимая игра, и концентрация этой «нехорошести» с каждым днем нарастала. Теперь вот — еще один тревожный звоночек, еще одна деталь в мозаике, которую я не мог сложить.

— Ну ладно, — поднялся я, чувствуя усталость и разочарование. — Попытаюсь что-нибудь для тебя сделать. Хотя… — я оглядел его камеру. — Сам же видишь, что творится. Даже не знаю, получится ли.

— Я не шутил, когда говорил, что мне тут всё нравится, — неожиданно, но очень искренне заявил Раиль. — Не надо ничего делать. Не надо хлопот. Я себя за этой решеткой чувствую… спокойнее. Знаешь, как бы это странно ни звучало. Чем меньше контактов, тем лучше для всех. Для меня — точно.

Я посмотрел на него с новым интересом. В его словах не было ни тени иронии или бравады. Только усталая, глубокая уверенность.

Уже выходя на улицу, под пронизывающий осенний ветер, я подумал, что во многом он, возможно, прав. Сидя здесь, в этой каменной коробке, он имел больше шансов остаться в живых. Откуда исходила угроза, от кого — я не знал. Но я буквально кожей чувствовал, как сгущается атмосфера, как что-то тяжелое и неотвратимое приближается к нашей станице.

Вернувшись домой, я, не раздеваясь, рухнул на кровать и проспал, не шелохнувшись, до следующего утра. Пешие прогулки, даже недолгие, оказались для моего, не до конца оправившегося организма, непосильной нагрузкой.

Так прошел один день, второй, третий. Я просыпался с тяжелой головой, делал минимальные дела по дому — принес воды, подкинул дров в печь, помог детям с уроками, — куда-нибудь ненадолго выходил и снова, сраженный неодолимой усталостью, ложился спать. Выходило, что сплю я по восемнадцать-двадцать часов в сутки, и всего четыре-шесть провожу в состоянии бодрствования. Почему так происходило, я не знал. Организм требовал своего, и сопротивляться этой животной, глубокой потребности в сне я не мог.

В качестве эксперимента на четвертый день я решил никуда не ходить, целый день провести дома. Но результат был тем же. Я продержался без сна чуть дольше обычного, пытаясь читать, но к полудню меня начало неудержимо клонить в сон. Я попытался бороться, умылся ледяной водой, вышел на крыльцо подышать. Но всё было тщетно. В итоге я вырубился, не дойдя до кровати, прямо на полу в зале, и очнулся уже в сумерках, продрогший и разбитый.

Так, день за днем, в этом полусне, я провел почти три недели. Проснусь, пошаркаю по дому, выполню необходимый минимум, на пятнадцать-двадцать минут выйду на улицу — и снова, как подкошенный, в кровать. Это было похоже на спячку.

Сказать, что я был болен, нельзя. Никаких конкретных проблем с организмом, кроме этой изматывающей сонливости, не было. Разве что снова стали обостряться чувства. Мне снова показалось, что нюх улучшился — я стал различать такие оттенки запахов, на которые раньше не обращал внимания. И зрение — в полумраке я видел гораздо четче, предметы не расплывались, а сохраняли свои контуры. Но списывал это на общую повышенную чувствительность ослабленного организма.

А в станице меж тем жизнь кипела и бурлила, словно муравейник, в который ткнули палкой. С некоторых пор не проходило и дня, чтобы из степи не пришла какая-нибудь группа. Приходили по-разному: маленькими, изможденными кучками по три-пять человек и побольше — обозами в два-три десятка. Все они, с одним и тем же выражением усталой надежды в глазах, просили убежища, крыши над головой, куска хлеба. Готовы были на любую работу, лишь бы остаться.

Сам я в эту суету не лез. Не было ни сил, ни желания. Но Аня каждый день уходила в переполненную больницу и, возвращаясь глубокой ночью, устало бросала мне обрывочные новости. За те три недели, что я провалялся в полусне, по моим приблизительным подсчетам, станица приросла почти тысячью человек. И это были уже не одни только женщины с детьми. «Пятьдесят на пятьдесят», — так охарактеризовала новый состав беженцев Аня. Появились мужчины, причем много, крепкие, суровые, с пустыми глазами и военной выправкой.

Поначалу всех новоприбывших тщательно обыскивали, забирая любое оружие, но потом, видимо, из-за их количества, пошли послабления, и новые «члены общины» вливались в жизнь станицы почти безо всяких ограничений, лишь давая расплывчатую клятву верности.

Главной проблемой стал острый дефицит места. Новенькие заняли все брошенные дома, все сараи, чердаки, подвалы, все мало-мальски пригодные для жизни помещения. Но их всё равно не хватало. А поток людей, бредущих из степи, не ослабевал, а, казалось, лишь нарастал. Нужно было срочно что-то решать.

Строить новое жилье было не из чего. Леса вокруг мало, да и не строевой он — кривая ива, хлипкий тополь, клены. Я думал, что единственный выход — это восстановить огромное, трехэтажное здание клуба. Его каркас уцелел. Если подойти с умом, можно было разместить там несколько сотен человек. Мы приняли уже порядка полутора тысяч, и, по самым скромным прикидкам, около пятисот человек оставались без крыши над головы, ютясь в палатках, шалашах или просто под открытым небом. Можно, конечно, было пойти по старому, проверенному пути — уплотнить жителей, «уплотнить буржуинов», как делали после революции, поселив в каждый дом по две-три новые семьи. Но по мне, так было проще и правильнее восстановить клуб, а уж на будущий год, если доживем, думать о чем-то более капитальном.

Но, как известно, человек предполагает, а бог располагает. И беда, как это часто бывает, пришла откуда не ждали. Во всяком случае, я ее оттуда не ждал.

Первое, что я ощутил, узнав о случившемся, — это не страх, а какая-то ледяная, парализующая растерянность. Я и так в последнее время чувствовал себя неполноценным, выключенным из жизни, а тут вообще… Когда Аня, не заходя в дом, постучала в мое окно рано утром и сквозь стекло, кривя губы, чтобы я лучше понял, сообщила страшную новость, я сначала не поверил. Подумал, что она шутит, или это ошибка, чья-то глупая паника. Но голос ее был твердым и уставшим, а глаза, подернутые дымкой бессонной ночи, смотрели на меня с такой безнадежностью, что сомнений не оставалось. Это была правда. Самая горькая.

Вчера вечером в переполненную больницу притащили ребенка, мальчика лет семи. У него была высоченная температура, под сорок, он тяжело, со свистом дышал и постоянно, судорожно кашлял. Все признаки указывали на тяжелый бронхит или воспаление легких. Его, конечно, приняли, провели необходимые манипуляции — растерли спиртом, дали жаропонижающее — и уложили в одну из палат, и без того битком набитую людьми. А чуть позже, минут через сорок, привезли еще двоих с точно такими же симптомами — молодого, крепкого парня из новеньких и пожилую женщину, мать одного из наших станичников. Парень еще кое-как держался на ногах, а женщина была уже без сознания, она только хрипела, и ее легкие клокотали. До палаты ее не донесли — умерла прямо на носилках в коридоре.

Дальше — больше. Больных начали нести, везти, сплошным потоком. К утру все свободные койки, все места на полу в коридорах и даже в подсобках были забиты. Врачи и медсестры, среди которых была и Аня, делали всё, что было в их силах, но сил этих было катастрофически мало. Не хватало элементарных лекарств — антибиотиков, противовоспалительных. Сделать анализы, чтобы понять, с чем именно они борются, было невозможно. Болезней с похожими симптомами — десятки. Боролись вслепую, по сути, только с последствиями. Давали самодельные микстуры от кашля, сбивали температуру, ставили банки. Но это была капля в море. К тому моменту, когда Аня пришла ко мне, чтобы предупредить, умерло уже девять человек. И счет продолжал расти.

— А ты как? — спросил я ее, и мой собственный голос прозвучал для меня чужим и дребезжащим. Супруга разговаривала со мной с улицы, через закрытое окно и на почтительном расстоянии. Вывод был очевиден и страшен: она боялась заразить меня и детей.

— Симптомов пока нет, — ответила она, и я увидел, как она непроизвольно поежилась от холода. — Но вероятность, после такого количества контактов с больными, почти стопроцентная.

Не знаю, как другие люди переносят подобные известия, но у меня внутри всё будто застыло, превратилось в комок колотого льда. Даже дышать стало тяжело, сердце заколотилось где-то в горле. Аня? Моя Аня? Но как? Как так могло случиться? В голове не укладывалось. Первой реакцией было желание бежать. Найти любую машину погрузить своих, захватить мешок картошки, крупы, и валить отсюда, куда глаза глядят, подальше от этого проклятого места. Я с трудом, стиснув зубы, заставил себя успокоиться. Паника сейчас ни к чему.

— И что, никаких шансов? — тихо спросил я. — Нас же вроде прививали когда-то, в детстве… От всего…

— От такого, Вася, точно нет, — устало, переминаясь с ноги на ногу, ответила Аня. В ее голосе не было надежды. — Это что-то новое. Или очень старое. Я не знаю. Но лекарств нет.

— Ты как себя чувствуешь? — пригляделся я к ней. Вид у нее был помятый, изможденный, под глазами — фиолетовые тени. Но мне показалось, что щеки у нее неестественно розовые, возможно, от начинающейся лихорадки. Будь я один, я бы наплевал на всё и силой забрал ее домой. Но дома дети. И если был хоть малейший шанс, что они не заразились, нужно было прямо сейчас, сию минуту, ограничить все их контакты. Со всеми. В том числе и со мной. Можно было вообще запереть их в дальней комнате и носить еду под дверь.

— Нормально, — она грустно улыбнулась, и в этой улыбке была такая безысходность, что у меня сжалось сердце. — Просто устала жутко. Спать хочу.

— Блин, как так-то? — прошептал я, припадая лбом к холодному стеклу.

Аня лишь молча пожала плечами. Ее плечи выглядели такими хрупкими…

— И что собираешься делать? — я смотрел на нее, и мне снова, как в кошмарном сне, казалось, что всё это ненастоящее. Сон, бред, каша в голове. Да что угодно, только не жестокая реальность. С одной стороны, я всё понимал и уже мысленно выстраивал план на ближайшие часы — изоляция, дезинфекция, запасы воды и еды. Но с другой, самая слабая, детская часть меня надеялась, что сейчас меня растолкают, и я проснусь в своей постели, и всё это окажется дурным сном.

— Обратно пойду, — спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся, ответила супруга. Ее спокойствие было пугающим. Будто речь шла не о смертельной болезни, а о легком насморке. — Если заразилась, то уже бесполезно прятаться. А если нет… то и не заражусь. И потом, я нужна там. Люди гибнут.

— В смысле «обратно»? — не понял я, не веря своим ушам.

— В прямом. Несколько наших девочек-санитарок уже слегли с температурой, хотя столкнулись с болезнью позже меня. Так что, возможно, у меня иммунитет какой-то. Или просто повезло… пока.

Спорить с ней, уговаривать, умолять я не стал. Я знал этот ее взгляд — прямой, твердый, решительный. Это был взгляд врача, который знает свой долг. Аня коротко, по-деловому, рассказала мне, что делать, если у кого-то из нас появятся признаки болезни, как можно точнее описала, как они выглядят — этот жуткий, клокочущий кашель, свистящее дыхание, лихорадку, — и, кивнув мне на прощание, развернулась и пошла обратно, в сторону больницы, в эпицентр ада.

Я долго смотрел ей вслед, пока ее фигура не скрылась за поворотом. Хотелось выть на луну, рвать на себе волосы, убежать, спрятаться, вернуться в детство. Туда, где еще не было всей этой чехарды со смертями, воскрешениями и чумой, где будущее виделось безоблачным и счастливым. Как-то так, по-детски, наивно.

Но, стиснув зубы, я все же взял себя в руки. Паника — плохой советчик. Нужно действовать. И первое, что пришло в мою отупелую голову, — это полезть на чердак. За книгами.

Я нашел там старую, допотопную, еще советскую энциклопедию, что-то вроде «Справочника домашнего врача» или «Всё обо всём». Пыльную, с пожелтевшими страницами и выцветшими буквами. Спустившись вниз, я уселся у окна, чтобы было светлее, и, пролистав до раздела, посвященного инфекционным болезням и эпидемиям, принялся читать. Внимательно, вдумчиво, выискивая каждую крупицу информации.

Читал я долго. И выводы, которые сделал, получились неутешительными, даже катастрофическими. Судя по симптомам, которые описала Аня, это могла быть чума. Именно бубонная или, что еще страшнее, легочная чума. В Средние века она выкашивала целые города. Сейчас, в старом мире, ее умели лечить мощными антибиотиками, но даже при этом летальность оставалась очень высокой. А здесь, без лекарств, без лабораторий, почти стопроцентный приговор.

Возбудитель болезни — чумная палочка. Сохранность в окружающей среде — до нескольких месяцев. Боится дезинфицирующих средств, кипячения, прямого солнечного света. Инкубационный период — от нескольких часов до двух недель. Чаще — два-три дня.

А это значило, что мы все — я, дети, вся станица — могли быть уже заражены и даже не подозревать об этом. Мы ходили, дышали одним воздухом, пили из одного колодца. Способы лечения в наших условиях отсутствовали напрочь. Единственный шанс выжить — это жесткий, тотальный карантин. Оставаться там, где тебя застала весть о беде. Если возникала необходимость выйти — только в маске, хотя и маски были слабой защитой. Лучший вариант — сидеть дома, никого не впускать и никуда не выходить.

В книжке было много и другого — про оспу, про холеру, про тиф. Симптомы не всегда совпадали с теми, что описывала Аня, но я понимал — болезнь только началась, и настоящая, полная картина могла проявиться позже. Я закрыл книгу и откинулся на спинку стула, глядя в серое, безнадежное небо за окном. Теперь я знал. Но от этого знания не стало легче. Теперь я знал, что мы, возможно, все обречены. И это знание было тяжелее любой гири.

Ситуация осложнялась ещё тем, что, несмотря на все мои потуги и литры выпитого чая, ровно часов через шесть меня вырубало напрочь. Это был не просто сон, а железная закономерность, биологический будильник, установленный на самоуничтожение. И не имело ни малейшего значения, чем я был занят в этот роковой момент. Сижу ли я с книгой, хожу по двору, проверяя затворы калиток, или с остервенением вгрызаюсь лопатой в сухую землю огорода — я падал там, где меня заставал Морфей, будто подкошенный. Это даже не был сон в его привычном, человеческом смысле. Это было словно мгновенное отключение сознания, обморок, нокаут. Приходит резко, без предупредительной зевоты и тяжести век, а просто — щелк, и вырубил свет. Проваливаешься в абсолютную, беззвездную пустоту, где нет ни времени, ни снов.

Пока девочки спали в детской, я растормошил сына, дремавшего на кухне, и рассказал ему всё, без прикрас, чувствуя как холодеют мои собственные пальцы. Объяснил, что делать, если что-то случится, куда бежать, кого звать, как запирать дверь на щеколду и не открывать никому, даже если будут стучать и умолять.

Действовал я словно запрограммированный автомат, каждое движение выверено и лишено эмоций. Но стоило лишь на секунду отпустить вожжи, как от одной только мысли становилось дурно. Мысли о том, что я усну этим мертвецким сном, а дети останутся одни в этом стремительно темнеющем мире. Не дай Бог, случится что — пожар, болезнь, чужой человек у калитки, — а я буду лежать бездыханным чурбаном, беспомощный и глухой к их крикам. Эта картина, возникая перед глазами, вызывала приступ настоящего ужаса, сжимавшего горло ледяным кольцом.

Еще и книга эта. Листал пожелтевшие, шершавые страницы, и передо мной вставал жуткий парад эпидемий, от которых стыла кровь. Куда там нашему ковиду с его кашлем и потерей обоняния. В эти времена, описанные в книге, всё было гораздо проще и беспощаднее. Начинался в деревне мор — так туда докторов не посылали. Нет, туда направляли зондер-команду с факелами и смоляными бочками. И после их визита не то что от жителей — от самой деревни, от этих избушек, заборов и колодцев, оставалось лишь черное, дымящееся пепелище, да горстка пепла, развеиваемая ветром.

Нет, оно всё понятно, чудовищно, но понятно. В те темные времена других способов не существовало. Надо было выжечь заразу дотла, пока она, как искра от костра, не пошла гулять по свету, выкашивая города и целые страны. С такими страшными вещами, не знающими пощады и границ, шутки действительно плохи. У нас-то, в просвещенном двадцать первом веке, и то случались казусы, которые специально захочешь — не придумаешь. Аня, помнится, как-то рассказывала, будучи еще студенткой, про вспышку сибирской язвы в одной из сибирских же областей. Местность там в этом плане неблагополучная, вековые скотомогильники, сурки, тушканчики. Раскопает сурок свою норку прямо на старом зараженном могильнике, подцепит споры, пописает на травку, а эту траву потом корова съест. И пошло-поехало, цепная реакция, которую потом месяцами локализовали.

Вот примерно так, если верить слухам, всё и началось в нашем колхозе, еще в лихие девяностые. У одного мужика корова сдохла. Зарезать не успел, был на смене, а оставлять тушу гнить — себе дороже. Ну и решил хоть шкуру с нее снять, чтобы не совсем уж впустую. Пошел в сарай, при свете одинокой лампочки, снимать. А неудобно, не приспособлен он был к этому делу, не мясник. И пока неумело орудовал затупленным ножом, порезался. Порез — ерунда, царапина. Смахнул кровь рукавом, палец по привычке облизал — вот и всё лечение, дедовский способ.

Потом, когда закончил, шкуру эту, тяжелую, парную, вывесил на забор подсыхать, а сам побрел домой. Там уж и руки помыл, и палец зеленкой помазал. Посидел за столом, рюмочку даже выпил, горьковатую, вроде как поминки по буренке справил. Ну и спать лег. А утром его нашли мертвым. Не просто умер — сгорел, словно изнутри. Никто ничего понять не успел.

Приехала скорая, констатировала смерть, давай труповозку вызывать. Вскрытие-то надо делать, мужик в расцвете сил, от чего помер — не ясно. А тут, как на грех, местный ветеринар мимо шел. Его со вчерашнего дня задергали — прививки, осмотры. Идет он, усталый, мимо дома покойника, видит — скорая, врачи. И взгляд его зацепился за ту самую шкуру на заборе. А на ней — кровь. И кровь та была не спекшаяся, как положено, а какая-то странная, темная, почти черная, да еще и с пузырьками. Подошел поближе, вгляделся, и сердце у него упало. Так, мол, и так, — говорит врачам, — звоните куда следует. У нас, кажется, сибирка.

На такие случаи, оказывается, были свои, железные инструкции. И по ним задействовали всех: военных, милицию, врачей. Солдаты оцепляли район кольцом, врачи пытались лечить тех, кого еще можно было спасти, а милиция прочесывала окрестности, выискивая все возможные контакты. Но суть-то была не в этом. Главный, жуткий принцип таких ситуаций — скотину не лечат. Её, всю, до последней овцы, забивают и сжигают. Причем в определенном, весьма приличном радиусе от очага.

Ну а народ у нас какой? На пастбище пришел приказ — сжечь всё поголовье. А жалко! Годы-то трудные, скотина — единственное богатство. Вот пастух, сердобольный, но недальновидный, и перегнал большую часть стада к своему родственнику в соседнее село. Мол, переждем, авось пронесет. И всё бы ничего, тихо-спокойно, да только родственник этот, тот самый, что принял на постой зараженных коров, через день скоропостижно скончался. И по новой закрутился маховик чумы, теперь уже с учетом нового очага. Масштабы трагедии удвоились.

Пока Союз был, такого безобразия, наверное, и впрямь не могло произойти. Просто потому, что даже укради пастух коров — куда их девать-то? Продать? Не продашь, все на счету, все под контролем. Самому съесть? Целое стадо? Бред. А в эпоху дикого капитализма, точнее, того жалкого его подобия, что разрасталось на руинах постсоветского пространства, — всегда пожалуйста. Ничего личного, просто бизнес. Крутись, как можешь. Даже слово нам дали красивое, заморское — «бизнес». Украл, отжал, обманул, спекулировал на чужом горе — всё это теперь гордо именовалось бизнесом. Самые отъявленные бандиты в малиновых пиджаках становились авторитетными бизнесменами.

Но это уже лирика, а тогда всё закончилось тем, что пришлось подключать армию. И весь скот, здоровый и больной, в радиусе ста километров пустили под нож, а потом сожгли в гигантских кострах, чад от которых стоял над округой неделю. Даже представить сложно, как люди пережили такое. Годы-то были трудные, середина девяностых, когда каждая копейка на счету, а тут — раз, и всего лишились. Так что, если даже в относительно развитом обществе шутки с эпидемиями заканчиваются таким кошмаром, то чего уж говорить про наше хрупкое новообразование, наш мирок, висящий на волоске.

Будь я сейчас на месте Василича, с его полномочиями, как бы я стал действовать? Эта мысль не давала мне покоя, гоняя по кругу в воспаленном мозгу.

Наверное, первое, что сделал бы, — оповестил население. Прямо как тогда, в ковид, по чьему-то умному распоряжению. Пустил бы по селу машину с громкоговорителем на крыше, и без всякого стеснения, четко и ясно, рассказал людям суровую правду. Объяснил, почему они должны сидеть по домам, и почему это вопрос жизни и смерти.

Ну и, конечно, контроль. Патрули. Где-то пешие, из тех, кто может держать в руках оружие и обладает трезвым умом. Где-то, для скорости, конные. Не столько для того, чтобы ловить и наказывать нарушителей — у нас народ неглупый, теперь все ученые, без крайней нужды на улицу не сунутся. А для того, чтобы быть глазами и ушами, своевременно выявлять новые очаги заразы, помогать тем, кто не может помочь себе сам.

Плюс, самая мрачная часть — похоронные команды. На улице адская жара, трупы разлагаются мгновенно, становясь новым источником смерти. По-хорошему, по-человечески, их надо предавать земле. Но по факту, — немедленно сжигать.

Пытаясь отогнать мрачные мысли, я даже достал тетрадку в толстом картоном переплете и начал записывать свои умные идеи. В любом случае, решил я, схожу до больницы, перед тем как в свою спячку залечь, — передам Василичу или Ане. Может, хоть что-то пригодится.

Мысли о том, что с Аней может что-то случиться, я даже зарождаться не давал, насильно гнал их прочь, заставляя себя думать о чем-нибудь другом, о быте, о мелочах.

Прошелся по дому, прислушиваясь к скрипу половиц. Перебрал скудные запасы еды, банки с соленьями, мешки с крупой. Вышел, обошел огород, посмотрел на соседние дома — ни души, ни движения, лишь занавески глухо задёрнуты. Вернулся, снова взялся за книгу. Читал какое-то время про вирусы, бактерии, про средневековые меры борьбы с ними. Добрался до раздела про чумных докторов в их клювах, набитых травами, плюнул с омерзением, и снова вышел на улицу, на этот раз во двор.

Наши-то возможности, конечно, поинтереснее, чем были у тех шарлатанов в масках, но, если честно, боюсь, не на много. Те «лечили» прижиганиями каленым железом, вырезанием чумных бубонов — то есть просто воспалившихся лимфоузлов, — и даже запихивали в открытые раны лягушек или пиявок, веря, что они вытянут «дурную кровь». Но самым распространенным, универсальным способом было кровопускание. Не знаю, откуда пошла эта безумная традиция, но кровь пускали в любом непонятном случае. Жар ли, слабость, боль в боку или человек ногу сломал — главное, пустить дурную кровь. И если это не помогало, а помочь не могло по определению, всегда находилось оправдание: слишком поздно обратились, надо было раньше.

Проболтавшись таким образом в тревожных раздумьях почти до трех часов дня, я всё же решился дойти до больницы. Солнце стояло в зените, пекло немилосердно.

Предупредил детей, велел ни в коем случае никого не пускать, дверь на крючок, и, оседлав своего двухколесного, «друга», выдвинулся в путь. Маска на лице, перчатки на руках — всё как полагается, до боли знакомый ритуал. На всякий случай чесноку поел, разжевывая дольки до едкой кашицы, — мало ли, всё же природный антисептик, хоть какая-то защита.

По пути к больнице встретил нескольких человек. Одна парочка, с виду еще здоровые, но шли как-то слишком уж медленно и пошатываясь; пацан лет тринадцати, пугливо шмыгнувший в калитку; бородатый дед, сидевший на завалинке и безучастно смотрящий в пустоту; хромая женщина с ведром, направлявшаяся к колодцу. Приближаться ни к кому не стал, благо, на велосипеде есть пространство для маневра. Сделал широкую дугу, объезжая каждого, и уже через несколько минут въезжал на территорию школы, где теперь размещался госпиталь, пропустив перед этим выкатывающуюся на дорогу телегу, запряженную лошадью.

Издалека я их не заметил, укрытых тенью от высокого забора, и столкнулся с ними буквально нос к носу, едва не врезавшись в бок телеги. Серенькая, невзрачная лошаденка, уныло повесив голову, «шофер» в грязной медицинской маске, натянутой до глаз. И что-то в кузове, накрытое потрепанным, серым брезентом. По очертаниям — длинным и неровным — было не совсем понятно: может, бревна какие, а может… Я отогнал от себя дурную мысль, но она уже засела внутри, холодным комком.

Кивнув «шоферу», я дождался, когда он проедет, и, толкнувшись от земли, заехал на территорию сам.

Возле крыльца, в скудной тени от стены, стояли двое. Тот самый врач, что тогда, в прошлый раз, так нагло клеился к Ане. Тогда я его не особо разглядел, а сейчас узнал больше по голосу — неприятному, скрипучему. Невысокий, под метр семьдесят, тщедушный мужичок, с густыми, сросшимися на переносице бровями, как у Брежнева, и хищным, орлиным носом, который придавал его лицу выражение вечной надменности. Может, как врач он и был хорош, но у меня с первой же секунды он вызвал стойкую, почти физическую неприязнь. Не потому что гипотетический соперник, нет. От него просто веяло какой-то неправильностью, фальшью, чем-то подспудно темным и нехорошим… Хотя, возможно, в последнее время я стал слишком подозрительным. Частенько так бывало: встречу, вроде бы, давно знакомого человека и сразу в нем ищу что-то неправильное. Даже не ищу, а вижу. Вот как в этом докторе — кажется мне, что темный он человек, с душой, вывернутой наизнанку. А спроси меня, почему? — Не отвечу. Ибо сам не знаю. Просто чувствую.

А вот ко второму претензий не было. Мужик из местных, не старый еще, лет пятидесяти, с шестой улицы. Ни имени, ни фамилии я его не знал, но с первого взгляда занёс в разряд надежных, правильных. Нет, бухнуть там, подраться по пьянке, спереть чего-нибудь с колхозного склада в лихие годы — это как «здравствуйте». Но по-человечески, по-мужски, в нем чувствовался стержень, какая-то внутренняя честность.

Не доезжая метров десяти, я спешился, и, приподняв маску, чтобы голос был звучнее, поздоровался.

— Домой бы ты ехал… — вместо приветствия, мрачно и свысока, произнес доктор. Его глаза, маленькие и блестящие, как у ящерицы, скользнули по мне с нескрываемым раздражением.

— Как Аня? — не обращая внимания на его тон, спросил я, стараясь говорить ровно.

— Пять минут назад нормальная была, — хмуро посмотрел он на меня, затягиваясь свёрнутой из газетного листка самокруткой. Дымок был едким и горьким.

Тут, кстати, тоже интересный нюанс проявился. Если раньше, в самом начале нашей новой жизни, шиком считалось курить нормальные, фабричные сигареты, бережно хранимые по закромам, то сейчас высшим пилотажем стала возможность скрутить крепкую самокрутку из газеты. Не знаю, с чем это связано — может, с особым вкусом горящей типографской краски, а может, с консистенцией бумаги, — но именно за газетными листами в среде курильщиков шла самая настоящая охота.

Наверное, будь дело в девяностых или чуть позже, таких проблем бы не возникло. Ведь почти каждая семья выписывала тогда по несколько различных изданий. «Комсомольская правда», «Известия», «Аргументы и Факты» — этот набор наличествовал практически повсеместно. Дополнительно шла «Пионерская правда» — «пионерка», как ласково называли её в Союзе. Потом что-нибудь местное, областное или городское, какая-нибудь «Хроника» или «Сельская жизнь». В общем, на самокрутки бы хватало с лихвой.

Но пришли мы сюда не из девяностых, а из тех лет, когда газеты были уже почти музейной редкостью, полностью уступив пальму первенства цифровым новостным лентам. И теперь этот, казалось бы, пустяк, сказывался на многом. Бумаги не хватало везде. Мы настолько привыкли к ее доступности, к тому, что можно в любой момент пойти и купить пачку белоснежных листов или тетрадок, что не сразу осознали необходимость жесткой экономии этого, внезапно ставшего невосполнимым, ресурса.

Вот, скажите, сколько в обычной семье было бумаги? Какие-то старые школьные учебники, кипа исписанных детских тетрадей, пожелтевшие журналы вроде «Бурды» или подшивки «Роман-газеты». Если посчитать по среднему, набиралось, может, четверть кубометра. А одной только туалетной бумаги на человека требовалось около пятидесяти метров в месяц, а это, плюс-минус, один рулон. На семью в среднем — пять. То есть в год — около трех тысяч метров туалетной бумаги, либо ее заменителя в виде тех же газет, тетрадок и прочей макулатуры.

И пока до нас, ошалевших, дошло, что бумагу нужно не расходовать, а беречь как зеницу ока, львиная ее доля бесследно ушла на растопку печей и подтирание задов. И это не учитывая того, что каждая «потерянная» книга, каждая газета, пущенная на растопку, в какой-то мере была невосполнимой утратой для нашей зарождающейся, хрупкой цивилизации.

Ну а говорить о налаживании собственного производства бумаги в настоящее время — это сродни мечтам о покорении звезд. Теоретически возможно, знаем принцип, но практически — неосуществимо. Нет ни химикатов, ни энергии, ни оборудования.

— Позвать? — прерывая наступившую тягучую паузу, предложил второй, тот что нормальный, правильный. Его голос был спокоен и деловит.

— Позови, — согласился я, и, дождавшись, когда он скроется за покосившейся дверью, отошел в сторону, усаживаясь на остаток скамейки под раскидистой старой липой.

На носатого доктора я не смотрел, но кожей спины чувствовал, как он злится, пышет раздражением от одного только моего присутствия. Наверное, его можно понять. Если он видел, в каком состоянии меня привезли, а теперь видел, что я живой, почти здоровый и тут как тут, то естественно, что у него возникали вопросы, на которые не было ответов. С точки зрения врача, я был аномалией, медицинским нонсенсом.

Мне эти врачебные тонкости не понять, и в принципе, я удивлюсь, только если увижу, как безногий новые ноги отрастит. Поэтому проведу аналогию с машиной. Вечером она разбита в хлам, в металлолом, от нее одни ошметки. А утром приходишь в гараж, а она стоит как новенькая, блестит лаком, и мотор заводится с пол-оборота. У тебя в руке единственный ключ, ты точно знаешь, что никто не заходил, не чинил, но факт — налицо. Машина цела. Ну и понятно, что сразу куча вопросов возникнет, от простого удивления до парализующего страха.

Доктор тем временем докурил свою самокрутку, мрачно, с презрением хмыкнул в мою сторону и, развернувшись, уходя, громко, с размаху хлопнул дверью, словно хотел отсечь меня от этого места.

Наверное, если бы я и впрямь знал, что со мной произошло, не стал бы так скрываться и юлить. Наверное. Хотя, это еще смотря какая правда откроется. Вдруг я сейчас медленно, но верно превращаюсь в какое-нибудь чудовище? Что-то вроде того Володеньки. Пойдёт ему, такому, такая правда? Сомневаюсь. А мне пойдёт? — Тоже вряд ли. А Ане? Скажи ей сейчас, что через неделю или месяц я превращусь в нечто ужасное, неконтролируемое, станет она в меня чужую кровь колоть, пытаясь остановить превращение? Будет ли она мучиться, пытаясь спасти мужа-монстра?

Вот то-то и оно. Иногда незнание — не просто благо, а единственный способ сохранить рассудок.

— Ты спишь что ли? Что-то случилось? — как-то совсем незаметно, бесшумно подошла супруга, остановившись метрах в трех от меня, с наветренной стороны. Голос ее был усталым, но собранным.

— Нет, нормально всё, задумался просто… — я поднялся со скамейки, сделал неосознанный шаг ей навстречу, и опомнился лишь тогда, когда она, замахав руками, резко отступила назад.

— Не подходи!

В ее глазах читался не страх, а суровая необходимость, профессиональная выдержка.

— Извини. Как ты? — спросил я, отступая на прежнюю позицию.

— Терпимо. Температуры нет, других симптомов тоже.

— А вообще как? — я имел в виду обстановку в больнице.

— Плохо, — лаконично, одним словом, охарактеризовала она ситуацию, и всем своим видом — сгорбленными плечами, темными кругами под глазами — показывала, что не особо рада моему появлению. Я её понимал — лишние контакты, лишние риски. Но не задать еще несколько вопросов я не мог.

— Не разобрались, что это за дрянь? — спросил я, понизив голос.

— Нет. Что-то новенькое, или, что более вероятно, забытое старенькое. Пока непонятно. Умирают в основном от чудовищно высокой температуры, гиперпирексии. Если удается ее сбивать, держатся более-менее.

— Более-менее? — переспросил я, уловив нотку сомнения в ее голосе.

— Ну да. Дети, как ни странно, болеют легче, переносят как сильный грипп. Люди нашего возраста — так себе, у кого-то тянется, у кого-то нет. А вот хроники, или те, у кого организм и так ослаблен, — гораздо хуже. Говорить о каких-то подвижках в плане лечения пока рано, слишком мало статистики, слишком быстро всё происходит. Только и успеваем, что тряпки холодные менять, да компрессы делать…

— Мда… А Василич где? — спросил я, оглядываясь. Его обычно можно было увидеть здесь, он руководил процессом.

— Василич слёг, — голос Ани дрогнул. — Вчера вечером. Температура, сильный кашель, хрипит уже весь. Сбиваем кое-как, пока держится, но возраст у него… Не факт, что выкарабкается.

То, что сам Василич может заболеть, я как-то в расчет не принимал. Он казался таким несокрушимым, столпом, на котором всё держалось. Теперь же становилось понятно, почему нет ни оповещений, ни вообще видимых движений в сторону организации карантина. Руководства не было.

— Умерло много? — спросил я, боясь услышать ответ.

— Достаточно, — тихо сказала Аня, опустив глаза. — В основном те, кто поздно обратился, или у кого были серьезные хронические болячки.

— Я телегу встретил, по дороге сюда… Это… покойники? — выдавил я.

— Они, — вздохнула Аня, и в ее вздохе была безысходность. — В морг таскать некому, да и места там уже не особо. Хоронить по правилам — сил нет. — Она достала из кармана халата небольшую, похожую на детскую игрушку, рацию. — На вот, я её обработала антисептиком как могла, но на всякий случай, пусть часок на солнце ещё полежит, ультрафиолет свое сделает.

Рацию я забрал, она действительно оказалась маленькой и легкой. Распрощавшись с женой, кивнув ей через всю дистанцию, что разделяла нас, я вернулся к велосипеду. То, что Аня сама пока не заболела, внушало слабый, но всё же луч оптимизма. Хотя, конечно, это ещё ничего не значило. Начитавшись всякого, я знал, что инкубационный период у подобных зараз может быть совершенно разным. Где-то пройдут часы, а где-то — недели, а то и месяцы. Так что поводы для надежды если и были, то весьма и весьма осторожные.

Я вообще не понимал, как с самого начала, когда только начали прибывать новые люди, никто не подумал о строжайшем карантине? Сколько было страшнейших эпидемий в истории? Одной только чумы — десяток видов, не считая оспы, холеры, испанки… Как можно было так безрассудно, по-детски наивно, принимать всех подряд? Выходит, что наша собственная, вызванная цивилизованностью беспечность, оказалась действеннее всех происков врагов. Не знаю, может, я и не прав, но чудилось мне, что всё только начинается, и самое страшное, самое темное — еще впереди.

А дома меня уже ждали, и ждали неспроста. Сыну я тогда, перед уходом, объяснил ситуацию совсем вкратце, не хотел пугать лишний раз, но, уходя, оставил книгу открытой как раз на главе, посвященной бубонной чуме. Ну а девочки, любопытные, нашли её и, что естественно, переполошились не на шутку.

Пришлось всё объяснять более обстоятельно, без утайки. Рассказал, что видел маму, что с ней всё в порядке, пока что, отдал рацию, показал, как пользоваться, на какой канал выходить. И едва успел закончить этот ликбез, как почувствовал знакомое, неумолимое приближение тьмы. Едва добравшись до кровати, я рухнул на нее, как подкошенный.

Обычно, когда ложишься спать, всё равно ощущаешь течение времени, хоть и замедленное. Сны снятся, ворочаешься с боку на бок, встаешь попить, сходишь в туалет. А у меня всё было иначе. Это как щелчок тумблера: закрыл глаза — открыл глаза. Ни снов, ни ощущения прошедшего времени, ни тяжести в мышцах. Машина времени, в каком-то извращенном смысле. Так что для меня, как обычно, прошло всего пара секунд, но, судя по положению солнца за окном, я проспал почти восемнадцать часов.

Поднялся с одеяла, весь в помятостях, по шуму голосов и смеху из детской понял, что с детьми всё в порядке, и, наскоро умывшись прохладной водой из кувшина, позвал сына.

— Ничего не происходило, пап! С мамой по рации говорили недавно, у неё всё нормально, — бодро, почти по-военному, отрапортовал ребенок, сверкая глазами.

Дети, они вообще как-то иначе, по-своему, воспринимают действительность. Что нам, взрослым, кажется досадной, а то и смертельной проблемой, для них — увлекательное приключение, игра. Вот, казалось бы, вокруг творится что-то страшное, непонятное, а они на головах ходят, играют в свои игрушки и в ус не дуют. Ну а что? Мама же с папой решат всё. Чего напрягаться? В их мире ещё есть эта непоколебимая вера.

Убедившись, что с ними всё в порядке, я взял рацию и вышел на улицу, на крыльцо.

Погода, как и всё последнее время, шептала. Было уже почти девять вечера, а столбик термометра, прибитого к косяку, все еще показывал под сорок. Не будь этой проклятой заразы, сейчас бы весь поселок на речке торчал. Наш дом хоть и не прямо у воды, но доносящиеся с пляжа детские визги и всплески обычно были слышны очень хорошо. А сейчас — тишина. Гробовая, звенящая тишина, нарушаемая лишь стрекотом кузнечиков. Значит, никого нет, хоть и адски жарко.

Устроившись в жидкой тени от разлапистой рябины, я проверил рацию, убедился, что дети ничего не накрутили, и нажал клавишу вызова.

Попытки соединиться продолжались до пятой, и наконец Аня ответила. Голос ее был сонным, прерывимым. Сказав, что «перезвонит позже», она отключилась.

«Может, всё-таки съездить?» — настойчиво заныла в голове тревожная мысль. Но тут же пришла другая, более рациональная: «Если у неё нет даже времени ответить на вызов, значит, там аврал. И необходимости в твоем появлении она вряд ли обрадуется».

Так что, подождав с полчасика в тщетной надежде на обратный звонок, я зацепил рацию на карман своей рубахи и решил заняться чем-нибудь полезным, чтобы не сойти с ума от бездействия и тревоги. Например, огородом.

Аня «перезвонила» часа через три. Ее голос в динамике рации был хриплым от усталости.

«Со мной всё в порядке, не волнуйся», — прозвучало коротко, и сразу же за этим последовали резкие помехи, оборвавшие связь. Я снова и снова нажимал кнопку вызова, впиваясь в черный пластик пальцами, но в ответ была лишь мертвая тишина. Гулкая, зловещая. Мысль сорваться и немедленно ехать к больнице заструилась в сознании горячей лавой, но тут же наткнулась на холодный, неумолимый расчет. До моего «отключения» оставалось совсем немного, возможно, меньше часа. Я чувствовал его приближение по нарастающей тяжести в веках, по легкому, но неотвратимому головокружению, что размывало края предметов. Вместо рывка к велосипеду я, проклиная свою слабость, побрел в дом, едва успев доползти до кровати, прежде чем сознание уплыло в привычный, бездонный провал.

Очнулся я от того, что в щель между ставнями бил слишком яркий, еще не вечерний свет. Взгляд нашел настенные часы с тикающим маятником. Выходило, что спал я на час с копейками меньше обычного. В груди, под ребрами, шевельнулась крошечная, несмелая надежда, словно первый росток в промерзшей земле. «Может, отпускает? Может, этот проклятый недуг отступает?»

За окном вечерело, но солнце еще не сдалось. В доме стояла непривычная, тревожная тишина. Судя по ней, детей не было. Я вышел на крыльцо, щурясь, и сразу услышал их голоса со стороны огорода. Все трое, вооружившись баночками, занимались ненавистным сбором колорадского жука с картофельной ботвы, но делали это с таким азартом, что казалось — это самая увлекательная игра на свете. Они громко, перебивая друг друга, обсуждали какую-то книгу, вероятно, одну из тех, что нашли в домашней библиотеке.

Правильно говорят, не было бы счастья, да несчастье помогло. Раньше, в прошлой жизни, их с трудом можно было заставить читать, всё свободное время поглощали мерцающие экраны смартфонов. А теперь книга — лучший друг, окно в другие миры и единственный учитель. В каком-то извращенном смысле, нам повезло.

Увидев меня, они засуетились, бросили свои баночки и, перебивая друг друга, помчались к дому.

«Папа, папа! Пока ты спал, приходила мама!» — выпалила старшая, запыхавшись.

Оказывается, Аня заскакивала ненадолго. Велела не беспокоиться, сказала, что сама зайдет вечером, и снова умчалась, оставив детей под присмотром соседки.

Без четверти семь, — я посмотрел на часы. Отправив детей доделывать начатое, сам пошел готовить ужин. Пока возился с котелком, придумывая, что бы такого сотворить из запасов, набежали с запада низкие, свинцовые тучи. Света мгновенно поубавилось, в доме стало мрачно и неуютно. Лампы едва светили, электричества не было уже трое суток, и подзарядить севшие за это время аккумуляторы можно было только генератором. «Вот закончу с ужином, займусь, — мысленно пообещал я себе. — Держать их разряженными нельзя». Аккумуляторы были мне дороги, хоть и тепловозные, солидные, но и они не вечные. Если верить умным книжкам, при нормальном обращении их ресурса должно было хватить еще лет на семь.

«Вот как всё это добро оставить?» — навязчиво заскреблась в голове мысль о бегстве. Выждать несколько дней, убедиться, что никто из моих не заболел, и рвануть куда глаза глядят. Куда именно — я еще не придумал. Мозг отказывался строить планы, упираясь в одну простую и страшную истину: оставаться в этом зараженном селе нельзя.

Внезапно тишину разорвали детские крики: «Папа, папа, там дядя Олег пришёл!»

Оставив сына досматривать за печкой и поставив на плиту закопченный чайник, я вышел во двор. Олег стоял у калитки, не решаясь зайти, и видок у него был, прямо скажем, никакой. Лицо землисто-серое, глаза ввалившиеся, горящие лихорадочным блеском, а руки слегка тряслись.

— Чего такой кислый? — остановившись в нескольких метрах, спросил я, хотя ответ был написан на его лице крупными буквами.

— Дело есть, — хмуро, отрывисто бросил он и, не дожидаясь приглашения, уселся на перевернутый таз, в котором мы обычно настаивали навоз для подкормки растений. Поза его была сгорбленной, выдающей отчаяние.

Судя по всему, дело было не просто серьезным.

— Рассказывай, — я подтащил старое, проржавевшее ведро, перевернул его и сел напротив, стараясь сохранить дистанцию.

— Мои заболели, — уставившись в пыльную землю у своих ног, глухо, почти беззвучно произнес он.

Я не нашел что сказать. Слова застряли комом в горле. Я только вздохнул, и этот вздох прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине, и развел руками — жест бессилия и соболезнования.

— Нужны лекарства. Врачи говорят, без антибиотиков Ольгу не вытащат. И сына тоже… — голос его сорвался.

Олег обернулся, и его взгляд утонул где-то на горизонте, где к небу поднимались столбы черного, жирного дыма. По вечерам, за старым кладбищем, специальная команда сжигала тела умерших. Судя по тому, как густая, черная пелена затягивала небо, сегодняшний «урожай» был особенно обильным.

— У нас нету, Олег. Честно. Были бы — я б дал, ты же знаешь, не жадничал бы. Но нету… — словно оправдываясь, пробормотал я, чувствуя жгучую беспомощность.

— Да это понятно. Ни у кого нету. Но я знаю, где есть, — так же, не отрывая взгляда от земли, но уже четче, с какой-то новой, стальной нотой в голосе, произнес он.

— Где? Ты шутишь? — от неожиданности я даже привстал с ведра.

— В городе. Карту помнишь?

Конечно же, я помнил ту злополучную карту. Но, помня ее, я так же ясно понимал, что с тем же успехом эти лекарства могли находиться на Марсе. Расстояние, опасности, неизвестность — всё это делало затею чистейшим безумием.

— Полетим вдвоём. По максимуму заправимся, и ходу, — с внутренним надрывом, с отчаянной верой в голосе, сказал Олег. Он явно боялся моего отказа, и на какое-то мгновение мне даже показалось, что он не в себе, что горе свело его с ума.

— Ты всерьёз думаешь, что там что-то осталось? На карте точки отмечены, да, но кто знает, что там теперь?

— Надеюсь. Точек много, так что вполне вероятно. Надо только проверить.

— А охотники? Про них ты забыл? Или как? — попытался я апеллировать к здравому смыслу.

Но я чувствовал, что Олега не отговорить. Да и сам я понимал: в нашей ситуации нужно хвататься даже за самый призрачный шанс. Вот только как это сделать с моим дурацким недугом? Через пять часов я усну, и проснусь в лучшем случае завтра к вечеру. Мы теряли целые сутки.

— Не забыл. Но другого выхода нет. Они умирают, ты понимаешь это? — когда он говорил, на его лице была такая неизбывная мука, что я невольно поежился, представив на его месте себя. Что бы я делал, если бы в горячке металась Аня, а дети боролись за жизнь?

— Когда ты хочешь лететь?

— Утром. С рассветом.

— Не получится. Либо сейчас, либо только завтра под вечер.

— Почему? — в его глазах мелькнуло непонимание и раздражение.

— Долго объяснять. Потом расскажу. Бензин приготовил?

Откладывать не было смысла. Время без четверти семь. В лучшем случае, через час мы вылетим, два часа в пути — и на месте будем около десяти. Темнело сейчас поздно, часов в одиннадцать, так что, теоретически, успевали.

— Приготовил. Но почему нельзя утром? — не унимался он.

— Потому что через пять часов я усну, и проснусь только к вечеру. Я же сказал — болею, — выдавил я, глядя ему прямо в глаза.

Олег внимательно, оценивающе посмотрел на меня. В его взгляде не было ни жалости, ни удивления, лишь холодное, расчетливое принятие факта. Он кивнул, коротко и резко, и поднялся.

Я тоже встал.

— Погоди пять минут, пожрать возьму, да своих предупрежу, — бросил я Олегу, зашел в дом и, успокоив детей, быстро нацарапал записку Ане. Ничего лишнего, просто: «Летим с Олегом в город, за лекарствами. Может, добудем. Не волнуйся». Потом наскоро покидал в рюкзак немного еды — сухари, кусок сала, лук. Взял свой верный дробовик, пару десятков патронов, и на всякий случай — ручную гранату, тяжелую, холодную «лимонку». Автомата у меня не было, а пистолет оставался у Ани.

Собравшись, я вышел во двор. Олег уже ждал, нервно переминаясь с ноги на ногу. Не откладывая, почти рысцой, мы рванули в сторону десятой улицы, где стоял наш аэроплан.

А там нас уже ждали. Сам бригадир, вечно недовольный, и дядя Саша.

— Утром же хотел? — как обычно, буркнул он, встречая нас.

— Так вышло. Всё приготовили? — не стал вдаваться в объяснения Олег. Пока шли, он не произнес ни слова, и сейчас был краток.

— Да чего готовить-то? Бак полный, плюс еще канистра. В общей сложности почти полста литров. Хватит туда-обратно, с запасом.

Дальше расшаркиваться не стали. Путь был знаком, в свете угасающего дня потеряться я не боялся. Быстро проверив крепления и уровень топлива, я забрался в «кабину», Олег устроился сзади. Словно почувствовав нашу спешку, мотор с первого раза завелся с громким, урчащим ревом. Не мешкая, я вырулил на импровизированную взлетную полосу и, разогнавшись, поднял машину в воздух.

Высоко забираться не стал, ограничившись сотней метров, и развернулся в сторону города. Внизу проплывали знакомые поля, перелески, темные ленты дорог. Воздух был спокоен, и самолет шел ровно, лишь изредка подрагивая на небольших турбулентностях.

На часах была половина восьмого. Если ничего не случится, на месте будем даже раньше, чем я планировал. Какое-то время, конечно, уйдет на поиск, но координаты первой намеченной точки были вполне понятными. Ну а там — как карта ляжет.

Пока летели, лишь один раз заметили впереди, у самой кромки леса, движение — две темные точки, возможно, машины. Чтобы не нарываться на неприятности, облетели их по большому радиусу, добавив к пути лишних минут пятнадцать.

Когда на горизонте показались первые, как гнилые зубы, высотки города, я взял правее, намереваясь пролететь вдоль его окраины и, ориентируясь на уже знакомые ориентиры, найти отмеченное на карте место.

Отмеченное «ст.боль.», Олег перевел как «старая больница», и именно поэтому решил, что здесь могут быть лекарства. Я не спорил, шанс действительно был, но вообще это могло быть что угодно. Например, «стадион большой» или «столовая». Да и не факт, что отмеченные на карте точки действительно являлись местами появления «ништяков». Всё это была лотерея, в которую мы ставили свои жизни.

Пролетев до нужных ориентиров — рухнувшей водонапорной башни и полуразрушенного моста, — я плавно свернул вглубь городских кварталов и чуть набрал высоту. В плане заметности это, конечно, неприятно, но так, в случае какой-то внезапной опасности, можно хотя бы сманеврировать.

Мотор работал ровно и уверенно. В воздухе мы были уже почти два часа. Заходящее солнце, огромное и багровое, слепило, и приходилось постоянно щуриться, вглядываясь в приближающиеся силуэты зданий.

— Правее бери! — впервые за весь полет раздался в шлемофоне голос Олега. До этого он молчал так упорно, что я уже начал волноваться, не отказала ли линия связи.

Скорректировав курс, я немного снизился — так получилось само собой, — и на цель заходил уже почти на уровне крыш соседних пятиэтажек. Они стояли темные, с пустыми глазницами окон, и от них веяло холодом и забвением.

Впереди, примерно в километре, вырисовывался огромный больничный комплекс из нескольких корпусов. Одно, самое высокое, десятиэтажное здание — вероятно, главный корпус или взрослая поликлиника. Второе, пониже, четырехэтажное — возможно, детское отделение. Здание сзади, с пристроенными гаражами, — скорее всего, станция скорой помощи. Чуть в стороне виднелась квадратная трехэтажка, похожая на роддом. Не хватало только морга, но последнее из зданий, строгого административного вида, на него никак не походило.

— На крышу сможем сесть? — спросил Олег, когда я, пройдя над комплексом, разворачивался на новый заход.

Крыша самого высокого здания была идеально ровной, бетонной плитой. Ни тебе антенн, ни вентиляционных шахт, ни парапетов. Сам дом выглядел достаточно длинным, метров двести, не меньше. С одной стороны к крыше вела узкая металлическая лестница, заканчивающаяся небольшим балкончиком с дверью внутрь.

Развернувшись, я прошелся над крышей еще раз, на сей раз ниже, проверяя, хватит ли длины для посадки и, что важнее, для последующего взлета. Места вроде бы хватало.

Снова развернулся против ветра, и на этот раз, максимально сбавив обороты и задирая нос, почти как на парашюте, «уронил» аэроплан на плоскую, как стол, поверхность. Пробежка была короткой, и мы замерли почти у самого края. И только тогда до меня дошло: если ночью поднимется ветер, эту легкую конструкцию гарантированно сдует, как пушинку.

— Привязать надо, — осмотревшись, Олег пришел к тому же выводу. Чуть погодя он добавил: — Но это потом. Пока светло, пойдем хотя бы верхние этажи проверим.

Затягивать действительно не стоило. Времени бодрствования у меня оставалось меньше двух часов. Я взял свое ружье, Олег пристроил автомат на ремень, и мы двинулись к лестнице.

Спустившись по крутым, проржавевшим ступеням, мы оказались на просторном чердаке. Всё, чего не хватало на крыше, располагалось здесь. И мощные вентиляционные короба, и зияющие шахты лифтов, и многочисленные ящики с пыльной электропроводкой. Причем совершенно не было следов мародерства. Ладно вентиляция — она никому не нужна, — но во всех домах, где мне довелось бывать, не было ни одного целого провода. А здесь — просто электрический Клондайк, нетронутый и заброшенный.

Пройдясь вдоль узких запыленных окон, пропускавших последние лучи солнца, мы дошли до конца чердака и уперлись в очередную лестницу, на сей раз бетонную. Она круто уходила вниз, в полумрак, упираясь в бетонный пол последнего, десятого этажа.

Спустившись, оказались в длинном, прямом как стрела коридоре. По обеим сторонам тянулись одинаковые двери кабинетов, на которых не было никаких табличек, кроме номеров. Точнее, таблички когда-то висели — об этом говорили аккуратные следы от выкрученных шурупов.

Я толкнул ближайшую дверь, Олег ткнулся в кабинет напротив.

Внутри — стандартный набор: письменный стол, пустой стеллаж, два стула. На стене висел пожелтевший, порванный плакат, призывающий закаляться и вести здоровый образ жизни. Окно зияло пустотой, стекла были выбиты. Ящики стола валялись на полу, а напротив стеллажа лежала целая куча бумаги — папки, тетради, какие-то бланки.

«Направление на ВКК» — поднял я первый попавшийся листок. «Личное дело № 215» — гласила надпись на картонной папке с большой синей печатью.

— Похоже, это административный этаж. Медицина, наверное, ниже, — обернулся я к Олегу. Он уже вышел из «своего» кабинета и стоял у меня за спиной, мрачно оглядываясь.

— Похоже, — коротко кивнул он.

Поводов для радости у нас не было. Точка на карте — это хорошо, но чтобы обойти всю территорию этого огромного больничного комплекса, потребовалась бы неделя, не меньше. Это ведь не просто пробежаться — нужно заглянуть в каждый уголок, причем очень внимательно. То, что нам нужно — лекарства, — могло находиться где угодно и в каком угодно виде: в опрокинутом шкафу, в ящике заваленного мусором стола, за батареей, в вентиляционной шахте. Я сам редко находил подобные «подарки», но наслушался рассказов от бывалых, вроде Раиля.

— В любом случае, здесь всё надо перерыть, — констатировал Олег, и в его голосе прозвучала тяжелая, неизбежная решимость.

— Надо, — согласился я с очевидным. А еще нужно срочно подумать о «ночлеге». Времени оставалось все меньше, и скоро меня должно вырубить. По идее, сгодилось бы любое помещение, но хотелось найти что-нибудь понадежнее — со стеклами в окнах и крепкой, закрывающейся на ключ дверью.

Выйдя в коридор, я начал считать кабинеты. Двадцать три с одной стороны и восемнадцать с другой. Итого сорок один. Если на каждый тратить по десять минут, выходило почти семь часов. А на все десять этажей — семьдесят. В идеале, работу следовало делить на двоих, но я уйду в спячку, и Олегу придется заниматься поисками в одиночку. И это — если не будет дополнительных проблем вроде «оживших» мертвецов, тварей или просто мародеров.

Бегло прошерстив ящики и разворошив кучу бумаги в первом кабинете, я убедился, что здесь ничего ценного нет. Вышел, прикрыл за собой дверь, нашел на полу кусок отвалившейся штукатурки и нарисовал на косяке жирный крестик — отметку, что здесь уже был.

Олег чем-то громко гремел в кабинете напротив, а я перешел к следующему на своей стороне.

Та же картина: окно без стекол, почти такой же стол, только без стульев, и вместо стеллажа — большой, зеленый, проржавевший сейф. Увидев его, я аж сердцем екнул. «Неужели такая удача?» Подошел ближе, но удачей тут и не пахло. Сейф был открыт настежь, и внутри не нашлось ничего, кроме нескольких папок с истлевшими документами, здоровенного дырокола и пузырька с высохшим до каменного состояния клеем.

Ящики стола тоже не порадовали — пустые, в одном только парочка поломанных карандашей да моток бечевки.

Следующая дверь. Толкнул — заперта. Искать ключи было негде и некогда. Отошел немного, коротко разбежался и ударил по замку плечом. Дверь затрещала, но удержалась. Еще удар, еще. Дерево вокруг замка начало крошиться, и с десятой попытки что-то внутри с громким щелчком поддалось, а я едва не влетел в проем, не удержав равновесия.

Внутри было темно и душно. Единственное окно изнутри заколочено листом фанеры, сквозь щели которого пробивались тонкие лучики пыльного света. У стены стоял массивный книжный шкаф, напротив — письменный стол с кожаным, потрескавшимся креслом, а в углу, под слоем пыли, угадывались очертания здоровенного дивана. Повсюду лежал толстенный, войлочный слой пыли, и пахло затхлостью, старой бумагой и временем, которое здесь остановилось.

Я зашел внутрь с каким-то странным, щемящим чувством. Наверное, так ощущают себя археологи, находя неразграбленную гробницу. Здесь явно никого не было много-много лет, и я был первым, кто переступил этот порог.

Вещи на столе лежали так, как их оставили. Стационарный телефон с дисковым номеронабирателем, кожаный ежедневник, деревянный пенал для письменных принадлежностей, толстая книга по хирургии, канцелярский нож и граненый стакан в металлическом подстаканнике.

Осторожно, почти благоговейно, обошел стол, отряхнул пыль с кресла и уселся, чувствуя себя незваным гостем, нарушившим чей-то вечный покой.

Сначала потянулся к ежедневнику. Кожа переплета была сухой и потрескавшейся.

Первая страница. Написано чернильной ручкой, надпись въелась в бумагу, став ее частью.

«Сиреневый Александр Анатольевич. Заместитель главного врача по административным вопросам.» — это было в шапке. Дальше домашний телефон, адрес. Ниже, у самого края, еще один номер, всего из четырех цифр, скорее всего внутренний, дополнительный. Напротив него — инициалы «И. В.».

Больше ничего. Листаю дальше. Куча номеров, пометки, задания самому себе — «позвонить тому-то», «напомнить о…», «предупредить…», «спросить…». Обычный рабочий ежедневник большого начальника. Зачем-то проверяю между страниц — вываливается несколько маленьких листков-закладок, тоже с телефонами и именами. Убираю их в сторону. Повинуясь внезапному, почти мистическому порыву, поднимаю тяжелую, пластмассовую трубку телефона и подношу к уху. В трубке — мертвая, гробовая тишина. «Ну а на что я рассчитывал?» — с горькой усмешкой осаживаю сам себя.

Больше на столе ничего примечательного. Под столом — три массивных выдвижных ящика.

Открываю первый. Куча всякой канцелярской мелочи, папки, блокноты. И в самом углу, под грудой бумаг, торчит знакомый желтый блистер. Мятая, пожелтевшая пачка цитрамона. Вспыхнувшая было радость мгновенно сменяется разочарованием. Это явно не то, что нам нужно. Да и вообще, в закрытой, законсервированной комнате априори не может быть свежих, «заспауненных» лекарств. Нужно искать активные точки, места, где ништяки появляются постоянно. А в то, что такая точка где-то здесь есть, я начинал верить. Мало того что больничный комплекс находился глубоко в городе, да и по состоянию помещений, точнее, по нетронутости их содержимого, было видно, что тут особенно не шастали.

Пачку цитрамона все равно сунул в карман — мало ли, может, и пригодится. Открываю второй ящик. Книги. В основном, медицинские учебники и справочники по хирургии. В нашем новом мире — это несметное богатство. Если будет возможность, их нужно обязательно забрать.

Третий ящик оказался почти пустым, если не считать треснувшую стеклянную банку из-под майонеза. Подхожу к шкафу. Массивная дверца с трудом поддается, скрипит, и почти сразу натыкаюсь на цельнометаллическую флягу. Нержавейка, литра на полтора, с выгравированной на боку надписью: «Александру от коллег». Вещь ценная. Встряхиваю — внутри булькает жидкость. Спирт, почти наверняка медицинский — сужу по тому, что хозяин был врачом, а медики, как правило, не держали в рабочем кабинете самогон.

Флягу ставлю на стол и возвращаюсь к шкафу. Нет времени на аккуратность. Хватаюсь за полки и вываливаю их содержимое на пол. Бумаги, стопка пластинок с рентгеновскими снимками, несколько закрытых пробками пустых колб, старый, но целый кипятильник и картонная коробка, в которой, завернутые в вату, лежат ртутные градусники.

Бумаги не трогаю. На стол отправляются кипятильник, колбы и градусники. Ничего сверхценного, но если будет возможность, забрать стоит. Особенно градусники — вещь теперь бесценная.

Хочу заглянуть на верх шкафа, посмотреть, что там, но ноги вдруг становятся ватными, в глазах темнеет, а в ушах начинается нарастающий звон. Это оно. Я едва успеваю сделать несколько шагов до дивана, смахивая с него ладонью вековую пыль, и рухнув на прохладный, жесткий винил, проваливаюсь в бездну. Последнее, что я вижу, — это тусклый луч света, пробивающийся сквозь щель в фанере на окне.

Для моего сознания не прошло и минуты — лишь мгновение между тем, как я закрыл глаза, и тем, как их открыл. Но предательские часы на стене, чей маятник лениво отсчитывал секунды, показывали без пяти двенадцать. Полдень. Я лежал на том же диване в кабинете Сиреневого, но теперь под головой у меня была кто-то подсунутая жесткая, пропыленная подушка, а тело с ног до головы укрыто выцветшим, пахнущим нафталином покрывалом. Во рту стоял мерзкий, затхлый привкус, словно я на самом деле наелся кошачьего помета, в висках тупо пульсировала боль, а горло пересыхало так, будто я неделю шел по раскаленной пустыне.

С трудом повертел тяжелой, чугунной головой, сглотнув вязкую слюну, я кое-как поднялся, чувствуя, как затекшие мышцы ноют и протестуют. Взгляд упал на стол. Рядом с флягой и разложенными вчерашними трофеями теперь аккуратно стояли наши съестные припасы в рюкзаке — видимо, Олег перенес их с крыши, пока я был в отключке. На полу в углу валялся остальной скарб, собранный за вчерашний день.

Потянувшись к фляге с водой — а воды у нас было не так чтобы много, — я открутил крышку и сделал несколько мелких, экономных глотков. Вода была теплой, отдавала металлом, но она была мокрой. И в этом сейчас заключалось её главное достоинство. С водопоями в мертвом городе настоящая беда. Последний раз мы были здесь зимой, и проблем с талым снегом или льдом не возникало. А сейчас, в эту адскую жару, я даже не представлял, где искать новые источники, когда кончатся наши жалкие запасы: десять литров в канистре да три полуторалитровые бутылки, припрятанные про запас. Пара литров в день на человека, при самой жесткой экономии, — может, на неделю и хватит. Но этот вопрос пока висел в воздухе, гипотетический. Мы не собирались задерживаться здесь надолго. Идеальный расклад — найти лекарства и немедленно смыться обратно. Во-первых, счет для семьи Олега шел на часы, а во-вторых, меня не покидало стойкое, как зубная боль, ощущение, что нас уже заметили. Может, те самые «скифы», хотя сверху при заходе на посадку мы ни души не видели. А может, кто-то другой, более приземленный и оттого не менее опасный. Но чувство, что за нами пристально следят чужие, недружелюбные глаза, не отпускало ни на секунду.

Чтобы хоть как-то привести себя в чувство и ускорить процесс «оживления», я решил умыться. Чистить зубы было нечем — ни щетки, ни пасты у нас с собой не имелось, — поэтому я просто плеснул немного воды из фляги в ладонь, кое-как прополоскал рот, с трудом избавляясь от скверного привкуса, и смочил лицо. Прохладная влага на коже подействовала лучше любого энергетика. Плеснул еще раз на затылок, вздрогнул и почувствовал, как туман в голове немного рассеивается. Счел утренний марафет достаточным.

Подхватив свое верное ружье — оно так и стояло прислоненным к стене в углу, — я проверил, на месте ли патроны в подствольном магазине, и вышел в коридор. Судя по обильным крестикам, нарисованным на дверных косяках, Олег в мое отсутствие полностью прочесал этот этаж. Идти в самый конец коридора не было смысла, и я сразу направился к лестнице, чтобы спуститься этажом ниже.

Девятый этаж встретил меня почти такой же, но все же иной картиной. Планировка была аналогичной, длинный прямой коридор с двумя рядами дверей, но стены здесь были окрашены не в грязно-бежевый, а в блеклый салатовый цвет. Кое-где даже сохранились стекла в окнах, их не выбили, а лишь густо покрыла паутина трещин. Двери располагались в чуть другом порядке, и на некоторых даже уцелели следы былых табличек.

— Проснулся? — неожиданно раздался за моей спиной голос Олега.

Я обернулся. Он стоял в полумраке бокового ответвления коридора, и выглядел именно так, как и должен был выглядеть человек, проработавший всю ночь без сна. Лицо серое, землистое, глаза красные и воспаленные, в них читалась не просто усталость, а какая-то обреченная, тупая покорность судьбе.

— Нашёл что-нибудь? — спросил я, хотя ответ был написан на его лице.

— Пока нет, — устало, почти апатично мотнул головой Олег. — Думаю, может, лучше вниз спуститься, оттуда попробовать? С аптеками или процедурными.

Я не знал, что в данной ситуации было бы более правильным — методично прочесывать этаж за этажом сверху вниз или бросаться вниз, к возможным очагам. Поэтому лишь бессильно пожал плечами.

— Ты здесь продолжишь, а я с первого этажа начну. Вдруг повезёт? — его голос звучал слабо, но в нем пробивалась последняя надежда.

— Попробуй, — согласился я, хотя в эффективность такой тактики верил слабо. Это было чистой воды лотерея. С тем же успехом можно было бегать по всем зданиям комплекса, выборочно проверяя кабинеты и уповая на удачу. Только ставки в этой лотерее были предельно высоки — человеческие жизни. — Ты ел что-нибудь? — у меня неожиданно, громко и требовательно заурчало в животе, напоминая, что последний раз я ел позавчера вечером.

— Нет. Аппетита нет, — отмахнулся Олег, и в его жесте сквозило такое отчаяние, что уговаривать его я не стал. — Потом поем. Сначала вниз сбегаю.

Но для себя я твердо решил: проверю пару кабинетов — и пойду перекушу. Однако планы эти рухнули почти сразу. Не знаю, почему, но меня внезапно охватил такой азарт охотника за сокровищами, что голод отступил на второй план, превратившись в фоновый, хоть и настойчивый шум. Вроде бы и хлам попадался сплошной, но сам процесс — этот азарт неизвестности, ожидание чуда за каждой следующей дверью — затягивал невероятно.

«Вообще, — подумал я, — если доживём, сюда надо будет как минимум на грузовике приехать, а то и на нескольких. Целый кладезь полезного хлама».

Из лекарственных трофеев у меня в рюкзаке за вчерашний день значились одна пачка цитрамона, половина упаковки активированного угля в бумажных блистерах и целая стеклянная банка витаминов «Ундевит» в желтой сахарной оболочке. Понятное дело, по срокам годности всё это было безнадежно просрочено, но, как говорится, на безрыбье и рак — рыба. Я подбирал всё, что хоть отдаленно могло сойти за медикамент.

Один из кабинетов оказался зубным. Здесь до меня уже основательно похозяйничали: бормашина была разбита вдребезги, шкафы опрокинуты, а содержимое ящиков разбросано по полу. Но, порывшись в завале, мне удалось нащупать за отставшим от стены стеллажом маленькую, прочную коробочку с фрезами и борами для бормашины. Вещь в нашем мире не просто ценная, а бесценная. Я немедленно засунул её в рюкзак.

В том же кабинете, в глубине нижнего ящика стола, я обнаружил запечатанную бутыль из темного стекла с наклейкой «Раствор формальдегида». Мое скудное знание химии и медицины не позволяло понять, насколько это полезно, но интуиция подсказывала — пусть будет. Я отнес бутыль в наш «штаб» на верхний этаж.

Следующие четыре кабинета не принесли ничего, кроме разочарования. Кто-то очень тщательно и, я бы сказал, злобно, всё здесь переворошил, не оставив ни малейшего шанса на находку. Местами были разбиты даже ниши под подоконниками и вскрыты вентиляционные решетки. Складывалось стойкое впечатление, что искали что-то очень конкретное и небольшое по размеру. В голову невольно лезла мысль о наркотических препаратах. Не знаю, как обстояли дела в этом мире, но в нашем старом воровство сильнодействующих обезболивающих из больниц было бичом. Возможно, и здесь кто-то устраивал в кабинетах тайники, складируя ворованное.

Но в пятом кабинете на этой стороне меня ждала удача. В глубине массивного, привинченного к полу шкафа, я нашел металлический ящик-контейнер, доверху набитый стерильными упаковками со стеклянными шприцами. Там были и крупные, с толстыми иглами для внутривенных вливаний, и поменьше, и совсем малюсенькие, похожие на инсулиновые. Пока место в рюкзаке еще оставалось, я аккуратно уложил их сверху.

Если не считать этого и разрозненных медицинских инструментов вроде зажимов и зондов, этаж в целом разочаровал. Ощущение, что нас опередили профессиональные грабители, не покидало.

Закончив с одной стороной коридора, я все же решил, что с меня хватит, и пора подкрепиться. Живот настойчиво урчал, а ноги начали подкашиваться, напоминая, что силы не бесконечны.

Поднявшись в «штаб», я выгрузил из рюкзака новые трофеи, разложил на столе свои скудные припасы — сухари, кусок сала, лук — и принялся за незамысловатую трапезу.

«Если не затягивать, сегодня закончу этот этаж полностью и, может, зацеплю часть следующего, — размышлял я, механически пережевывая жесткий сухарь. — Олег, наверное, парочку этажей осилит, пока не вырубится». Но я сомневался в этом. Без еды и воды можно продержаться довольно долго, но без сна — хочешь не хочешь, а тело возьмет свое. Сейчас было около трех дня, значит, у меня оставалось примерно четыре часа до очередного «отключения». Нужно использовать их с умом.

Подкрепившись и запив еду парой глотков теплой воды, я с новыми, хоть и не слишком силами, вернулся к поискам. Делал я это уже без особого энтузиазма, с какой-то ленцой. Первоначальный азарт выгорел, оставив после себя лишь привычную, рутинную усталость. Может, дело в том, что я не особо верил в успех этой авантюры, а может, просто приелось. Убитый рутиной, вспыхнувший поначалу азарт схлынул, оставив легкое, горьковатое послевкусие. Само обнаружение этого огромного, нетронутого больничного комплекса было большой удачей. Сюда можно летать регулярно, как на работу, — занятий хватит на годы. Но мне отчаянно хотелось найти что-то особенное, что-то, что разом решило бы все наши проблемы. Естественно, я не знал ни что это, ни где это искать. Так, витал в облаках.

Среди прочего мусора попался старый, советский термос со стеклянной колбой внутри. Находка сама по себе отличная, но в данный момент бесполезная. Будь мы на своем «кукурузнике» — другое дело. Загружай хоть под завязку. А здесь запас грузоподъемности нашего аэроплана был весьма и весьма ограничен. При мысли о потерянном самолете настроение, и без того неважное, окончательно испортилось. Умом я давно смирился с его утратой, но сердце все равно сжималось от тоски. Жалко было до слез.

В очередном кабинете, который по плакатам на стене с изображением разрезов глаза я идентифицировал как офтальмологический, мне повезло. В одном из ящиков лежала картонная коробка, доверху набитая ампулами. Сама коробка выцвела и истлела по краям, а бумажные этикетки на ампулах частично осыпались. Почти на всех уцелела только конечная часть названия, что-то вроде «…улин». Мне этот обрывок ни о чем не говорил, но я надеялся, что в станице разберутся. Вскроют, понюхают, может, даже на язык попробуют — наши медики уже научились таким вот нетривиальным методам анализа. Коробку я бережно уложил в рюкзак.

«Рентген кабинет» — одна из немногих уцелевших табличек привлекла мое внимание. Я сразу обратил на это странное обстоятельство: практически все таблички с названиями кабинетов кто-то аккуратно, не варварски, а именно откручивая шурупы, демонтировал. Зачем? Если хотели запутать последующих посетителей, то почему не сорвали с мясом? Если нужен был сам материал — то таблички представляли собой всего лишь кусочки крашеной жести, ни на что более пригодные. Версия о простом хулиганстве тоже не выдерживала критики — уж слишком методичной была работа.

Как бы то ни было, табличка «Рентген кабинет» висела на месте. Я толкнул дверь.

Внутри было просторнее, чем в других кабинетах. Небольшой «предбанник», где стоял разобранный, с выпотрошенной начинкой рентген-аппарат, смежная комнатушка с письменным столом для врача и еще одна дверь, на сей раз капитальная, металлическая, закрытая наглухо.

На сам рентген-аппарат я не обратил внимания — груда металлолома. А вот запертая дверь сразу взволновала и всколыхнула угасший было азарт. Она была закрыта на ключ, следов взлома не было. Значит, внутрь никто не входил с тех самых пор, как здесь всё замерло. В то, что у кого-то сохранились ключи, я не верил.

Пнул дверь ногой — бесполезно. Чувствовалось, что она не просто железная, а усиленная, вероятно, противорадиационная или противопожарная. Косяк был мощным, приваренным к закладным в бетонной стене. Тут нужен был не пинок, а хороший лом или монтировка.

«Что может быть за железной дверью в рентген-кабинете? — ломал я голову. — Сам аппарат? Но он тут, снаружи». Я слабо представлял себе устройство подобных помещений. За свою жизнь делал флюорографию много раз, но никогда не вникал в детали. Пришел, разделся, встал к аппарату, тебя просветили — и свободен.

«Лом, нужно найти лом, — пронеслось в голове. — Поддолбить сбоку, вот здесь, где дверь примыкает к косяку, и на излом давануть». Времени до сна оставалось в обрез, но очень уж хотелось посмотреть, что же там.

Обойдя несколько ближайших кабинетов и кладовок, я нашел не лом, а небольшую слесарную монтировку, загнутую с двух концов. Инструмент не идеальный, но лучше, чем ничего.

Вернувшись к заветной двери, тут же приступил к делу, пытаясь вставить клювик монтировки в щель между дверью и косяком. Но зазор был слишком мал, а материал — слишком прочен. Можно было бы методично, по миллиметру, выковыривать бетон вокруг, но часы неумолимо бежали вперед. Час, максимум полтора — и меня вырубит.

С досадой отложив монтировку, я решил найти Олега. Нужно было предупредить его, что скоро отключусь, и заодно поискать вместе более подходящий инструмент. Может, он натыкался на что-то серьезное.

Спускаться вниз всегда веселее. Через несколько минут я уже стоял в просторном вестибюле первого этажа, напротив того, что когда-то было главной регистратурой. Высокие стойки с остекленными перегородками, за которыми виднелись опрокинутые стеллажи и горы истлевшей бумаги. В наших районных больницах я не видел таких масштабов — тут было не меньше десяти окошек «скорой помощи» и «предварительной записи».

Ничего ценного на стойках я не увидел, но решил, что позже нужно будет проверить и их изнутри.

В этот момент из дальнего конца коридора, там, где обычно располагались туалеты и подсобки, донесся грохот. Я направился на звук.

Олег сидел на корточках рядом с опрокинутым металлическим шкафом для картотек и что-то внимательно разглядывал на своей ладони. Его поза была неестественно сгорбленной.

— Нашёл? — присел я рядом на корточки.

— Да не… Вон, смотри, какая фигня… — он протянул мне свою находку. На его запыленной ладони лежал маленький, изящно вырезанный хрустальный слоник, сувенир или часть какого-то набора.

— Прикольно, — пробормотал я, но меня поразило не это. Коснувшись его руки, чтобы взять слоника, я почувствовал, что кожа Олега неестественно горячая, сухая и обжигающая.

— Ты как себя чувствуешь? — спросил я, стараясь, чтобы в голосе не дрогнуло.

— Спать хочу. Не могу уже ничего толком. Вздремнуть бы пару часиков… — его голос был слабым, прерывистым.

— Ты не заболел ли часом? — прямо спросил я, уже почти не сомневаясь в ответе.

— Нет. Мне болеть нельзя, — он мотнул головой, и в этом жесте была такая отчаянная, детская надежда, что у меня сжалось сердце.

Его бодрый настрой не обманул меня. Прикоснувшись тыльной стороной ладони ко лбу, я уже не сомневался: Олег горел. Температура была запредельной. Нужно было что-то делать, и немедленно. Сбить её, придумать что-то. Аня же говорила: убивает не сам вирус, а чудовищная температура. Но чем сбить? Просроченной пачкой цитрамона?

— Пошли. Тебе надо прилечь, — я поднялся и, ухватив товарища под локоть, попытался поднять и его. Олег не сопротивлялся, находясь уже наполовину в отключке. Благо, он был не тяжелым, а я — не маленьким. Закинул его на спину, как мешок, чувствуя, как жар от его тела проникает сквозь одежду, и потащил обратно к лестнице, в наш «штаб» на десятом этаже.

Пока я, пыхтя, поднимался по пролетам, в голове проносились обрывки мыслей. «По идее, надо немедленно возвращаться в станицу! Там хоть что-то смогут сделать!» Но сейчас лететь нельзя. Я усну в воздухе, и это будет конец для нас обоих. Ждать, пока я просплюсь? Но выдержит ли Олег до вечера? И не заболею ли я сам, пока буду возиться с ним?

Куда ни кинь — всюду клин. Оставалось одно: попытаться сбить температуру здесь и сейчас и надеяться, что он продержится до моего пробуждения.

Дотащив Олега до дивана, я уложил его, подоткнув под голову ту же подушку. Дал ему попить, он сделал несколько жадных, но слабых глотков. Потом порылся в тряпье, нашел относительно чистый обрывок ткани, смочил его водой из фляги и положил Олегу на лоб.

Он что-то пытался сказать, бормотал бессвязно, и единственное, что мне удалось разобрать, было имя его жены, Ольги. То ли звал её, то ли прощался. Он бредил.

Пока я суетился вокруг, тряпка на его лбу быстро высохла от жара. Я снова намочил её. Вспомнив про найденные ртутные градусники, достал один, с силой стряхнул ртутный столбик и сунул Олегу под мышку.

Подержал минуты три, не больше. Результат поверг в ужас: столбик остановился у отметки в 39.8. При такой температуре в нормальном мире уже давно бы кололи литическую смесь и вызывали реанимацию. Здесь же единственное, что я мог сделать, — это менять компресс.

После пятой или шестой смены тряпки он внезапно открыл глаза и тихо, но внятно попросил пить. Во взгляде его на мгновение проступил проблеск сознания.

— Ты меня слышишь? — спросил я, подавая ему флягу.

Олег кивнул, слабо, но определенно. И что-то ответил, но слова снова были неразборчивы.

— Сам сможешь тряпку мочить? — снова сунул ему в руку мокрую тряпку.

Он снова кивнул и что-то пробормотал. Я снова поставил ему градусник. На этот раз — 39.3. Температура немного спала, но до нормы было еще как до луны. «Хоть бы час продержаться, не уснуть, — умолял я сам себя. — Глядишь, и совсем спадёт».

Снова смочив компресс, я вытащил из рюкзака одну из наших полуторалитровых бутылок с водой, потом, подумав, достал и вторую. На тот случай, если я все же отключусь, чтобы Олегу не пришлось вставать.

«Чем еще сбивают температуру? — лихорадочно соображал я. — Обтирания? Уксус? Спирт?» Но ничего этого у нас не было. В голову лезли отрывки из книг, смутные воспоминания.

А если… попробовать…

Но додумать мысль я не успел. Знакомое ватное чувство накатило внезапно, словно волна, смывая сознание. Я рухнул на пол рядом с диваном, и мир провалился в черную, беззвездную пустоту.

Очнулся я от того, что всё тело затекло и болело. Рука, на которой я лежал, онемела до состояния чужой, деревянной колоды. Попытался сесть — голова закружилась, и я едва не грохнулся обратно. С трудом, собрав волю в кулак, подполз к дивану.

Олег был жив. Дышал он тяжело, прерывисто, с хрипами. Глаза были закрыты. Тряпка сползла с его лба на пол. Обе бутылки с водой стояли пустые.

Первым делом я вернул мокрый компресс на его лоб. Олег даже не шелохнулся. Его лицо покрылось нехорошими багровыми пятнами, кожа была сухой и обжигающе горячей.

Сунул ему под мышку градусник, продержал меньше минуты — столбик ртути дополз до отметки 40.5 и, кажется, собирался ползти дальше. Паника, холодная и тошная, подкатила к горлу. Единственное, что пришло в отчаявшуюся голову, — попытаться охладить его физически. Я схватил нашу десятилитровую канистру и осторожно, чтобы не захлебнулся, стал поливать ему голову, грудь, руки. Вода растекалась по дивану, образуя лужицы на полу. Вылив примерно треть канистры, я отхлебнул сам, горло пересохло от страха и бессилия, и отставил ее в сторону.

Мысль была только одна: нужно немедленно возвращаться домой. Это единственный шанс его спасти. Организм у Олега крепкий, выкарабкаться можно, но только с помощью врачей. Нужно найти веревку, привязать его к креслу в аэроплане и валить отсюда.

Да и я сам чувствовал себя неважно. Может, это последствия сна на холодном полу, а может, и нет, но меня начало знобить. Легкая, но неприятная дрожь пробирала всё тело. Так что оснований для немедленного бегства было более чем достаточно.

С веревкой нужно было разобраться. С собой у нас ничего подходящего не было. «Можно покрывало порезать и скрутить, — мелькнула мысль, — а можно проводом воспользоваться». Провод показался надежнее.

Не теряя ни секунды, я выскочил в коридор и в ближайшем кабинете выдрал из стены солидный кусок силового кабеля. Медный, сечением 2.5 квадрата, в мягкой изоляции. Для моих целей — самое то. Быстро скрутил из него несколько импровизированных «наручней» и «петель», проверил на прочность. Олег лежал без движения, лишь хриплое дыхание выдавало в нем живое существо.

«Справимся, — попытался обнадежить себя я. — Дотащимся до крыши, усадим, привяжем…»

Я побежал на крышу, уже предвкушая, как свежий поток воздуха ударит в лицо. Но, лишь высунув голову из люка, я застыл в столбняке.

Аэроплан не стоял на своем месте. Он лежал на боку, неестественно подогнув под себя одно крыло, и выглядел как раненная насмерть птица.

«Ведь хотели же привязать… — с тупой, бессильной яростью подумал я. — Обсуждали же!» Если бы не мой проклятый сон, я бы наверняка вспомнил. Но теперь поздно что-либо говорить. Нужно чинить. Если это вообще возможно.

И тут даже подходить близко не нужно было, чтобы понять всю катастрофичность положения. Конструкция нашего «аэроплана» была простой и хрупкой. То, как он лежал, не оставляло сомнений: сломан не просто пропеллер или шасси, а поврежден силовой каркас, лонжероны крыла. А это уже не починить голыми руками в полевых условиях.

На ходу теряя последние остатки надежды, я все же подошел ближе, чтобы оценить масштабы трагедии во всех ее ужасающих деталях.

Алюминиевый каркас нашего «аэроплана» был достаточно легким для полетов, но катастрофически непрочным для любых внешних воздействий, что и подтвердилось сейчас во всей красе. Он лежал на боку, словно подстреленная птица, а место «перелома» — основная несущая труба лонжерона крыла — выглядело удручающе. Починить это, в теории, можно. Но на практике задача казалась титанической. Не нужно изобретать велосипед, решение лежало на поверхности — наложить шину, создать внешний каркас, который возьмет на себя нагрузку. Будь поломка проще, где-нибудь на прямой части, я бы не заморачивался — приложил бы ту самую монтировку и намертво прикрутил её обрывками проводов. Но труба сломалась на самом сгибе, в месте наибольшего напряжения. Шина должна была идеально повторять этот гибкий контур, а попытка согнуть стальную монтировку голыми руками в полевых условиях была занятием не просто неблагодарным, а почти невозможным.

С горечью осознав масштаб катастрофы, я на глаз прикинул, какого размера и формы нужен «протез», и, испытывая тяжесть во всем теле, спустился вниз, в наш штаб. Олег лежал в том же положении, неподвижный, словно изваяние. Компресс на его лбу высох и съехал на подушку, рубаха тоже была сухой. Жар, исходивший от него, был ощутим даже на расстоянии.

«Вот сколько я ходил? — с ужасом подумал я. — Минут десять? Пятнадцать?» Выходило, что оставшейся воды, если продолжать так же поливать его, хватит от силы на час, может, и меньше.

И как быть? Бросить всё и пытаться чинить самолет, обрекая его на смерть от перегрева? Или продолжать бороться за его жизнь, теряя последние шансы на спасение?

Сжав зубы, я действовал на автомате. Снова намочил тряпку и положил её на его пылающий лоб. Потом налил немного воды в найденную здесь же, на столе, эмалированную тарелку с советским орнаментом, оторвал еще один лоскут от покрывала, смочил его, отжал и сунул Олегу за пазуху, на грудь. Жалкая, ничтожная мера. Не бог весть что, но так испарение будет хоть немного дольше охлаждать тело. Каждая капля воды была на счету.

Оставалось только починить аэроплан. Фантомная боль сжала виски. Задача казалась невыполнимой.

— Не трать время… — хриплый, но на удивление отчетливый шепот заставил меня вздрогнуть. Я обернулся. Олег смотрел на меня, его глаза были остекленевшими от жара, но в них теплилась искра сознания. Губы его потрескались и покрылись кровавыми корочками, и когда он открывал рот, они кровоточили. — Ищи лекарства…

Сердце сжалось от жалости и бессилия. Оторвав еще один кусок от старого покрывала, я смочил его и вложил Олегу в руку.

— Лицо обтирай, полегче будет, — прошептал я, сам не веря в эффективность этого жеста.

— Не надо… Со мной всё уже… — прохрипел он, и в его голосе прозвучала нечеловеческая усталость, готовность к концу. — Спасибо… Спаси моих… Найди лекарство… Обещай…

Я посмотрел на часы. Вроде бы я ничего не сделал, а с момента моего пробуждения прошло уже почти три часа. Даже если бы я сию секунду нашел идеальную трубу для ремонта, пока возился бы с ней, пока тащил бы на крышу, пока пытался бы закрепить… Лететь было бы уже поздно. А если бы я уснул прямо во время полета… Да и доживет ли он до вечера? Сомнения разъедали душу.

Оставив его одного, я вышел в коридор, пытаясь отвлечься, заставить мозги работать, выдавить из себя хоть каплю решимости. «Не может быть, чтобы не было выхода, — твердил я себе. — Выход есть даже в самых неразрешимых ситуациях, главное — найти его». В последнее время я так часто и громко говорил это другим людям, пытаясь вселить в них надежду, что даже сам начал в это верить. А ведь это была наглая, циничная ложь. Какой выход у человека, падающего с высоты в скалистую пропасть? А у того, кого уносит бурным потоком в стремнину? Или у того, кого насмерть сбила машина? Чушь это полная, собачья. Выход есть только там, где он есть. А где его нет — там и нет. Как бы упаднически это ни звучало, но это была суровая правда. Что бы я сейчас ни сделал, Олег умрет. Это так же неизбежно, как-то, что ночь сменится днем. Ты хоть в лепешку разбейся, а законы физиологии не обманешь.

По-хорошему, по-человечески, нужно сделать единственно верный вывод: оставить умирающего и продолжить поиски лекарств. Иначе всё — и его смерть, и мой риск — будут напрасны. Вот только все эти «надо», «должен», «обязан» так осточертели, навязли в зубах, что возникло одно-единственное, примитивное, но мощное желание — лечь рядом на пол, закрыть глаза и помереть. Ну а что? Ни тебе забот, ни хлопот. Где-то в глубине души даже было любопытно: а что там, за гранью? Тишина? Покой? Небытие? Опыт был, наверное, когда-нибудь я так и сделаю, позволю себе эту слабость. Но не сейчас. Сейчас проклятые «надо» и «должен» перевешивали, как бездушные гири на весах. Надо найти лекарства, потому что я должен спасти других. Других, у которых, в отличие от Олега, еще есть шанс. Только так. И никак иначе.

Вернувшись в кабинет, я снова смочил все тряпки. Но за те несколько минут, пока я собирался с духом, Олег окончательно сдал. Глаза ввалились и ушли в глубокие, черные тени, губы посинели, а дыхание стало таким тихим и поверхностным, что его почти не было слышно. Он угасал на глазах. Нужно что-то делать, а я не знал что. От полного бессилия и отчаяния я не придумал ничего лучше, чем снова померить ему температуру. Глупый, бессмысленный ритуал. Столбик ртути на старом градуснике медленно пополз вверх, достиг отметки 42.2 и, кажется, не собирался останавливаться. Это был приговор. Окончательный и обжалованию не подлежащий.

Оставалось только проститься. Проводить его хоть как-то. В бога Олег, насколько я знал, не верил, по крайней мере, никогда об этом не говорил. Но я всё же решил прочитать молитву. Целиком я её не помнил, но мне казалось, что это и не важно. Важен был сам посыл, искреннее желание облегчить уход друга, проводить его в мир иной не в одиночестве.

Начал читать что-то шепотом, сбивчиво, срывающимся голосом. Решил достать из-под рубахи свой нательный крестик, в последнее время я его не снимал. И вместе с крестом на цепочке нечаянно вытащил маленький, никелированный свисток.

Хотел было убрать его обратно, но внезапно что-то кольнуло в мозгу, словно слабая искра тока. Смутное, едва уловимое предчувствие. А почему бы и нет? Шансов выжить у Олега — ноль. Абсолютный, стопроцентный ноль. А так… вдруг? Вдруг поможет? Мне же помогло тогда, в самый отчаянный момент? Это была последняя соломинка, за которую хватался тонущий.

Тут же, резко подскочив к столу, я вытряхнул всё содержимое рюкзака. Среди хлама нашел коробку со стеклянными шприцами, выбрал самый крупный, на двадцать кубиков. Сунув свисток в рот, выбежал в коридор.

Потолки здесь были высокие, под три метра. Должен поместиться. В крайнем случае, пригнется — не переломится же.

Огляделся, встал посвободнее, подальше от стен, и, собравшись с духом, несильно дунул в свисток. Звука не было. Но пространство передо мной затрепетало, заволновалось, как воздух над раскаленным асфальтом.

На этот раз всё произошло почти мгновенно. Будто Володенька, этот загадочный зверь, чувствовал, что времени в обрез. Он материализовался не плавно, а возник сразу, целиком, заполнив собой всё свободное пространство широкого коридора. Здоровенный, в тесных больничных стенах он выглядел особенно массивно, громоздко, его спина почти касалась потолка. Но на его звериной, чешуйчатой морде я не увидел ни недовольства, ни раздражения. Наоборот, его умные, древние глаза сразу нашли шприц в моей руке. И без всяких моих просьб он тяжело, но плавно лег на пол, положив огромную голову на лапы, будто говоря: «Делай, что должен».

Я подошел ближе, сердце колотилось где-то в горле. Примеривался, куда бы воткнуть иглу. Его бронированная шкура, покрытая крупными, как черепица, чешуйками, казалась абсолютно монолитной. Но когда я подошел вплотную, произошло чудо: на участке кожи у его плеча несколько чешуек сами собой приподнялись, обнажив участок розоватой, тонкой кожицы, под которой пульсировала толстая, синеватая вена.

Уколы я в жизни делал, но брать кровь из вены… тем более так… Руки дрожали. Но выбора не было. Собрался, прицелился, прижал острие иглы к упругой поверхности. Раздался характерный, едва слышный щелчок — и игла вошла. Я аккуратно, медленно потянул поршень на себя. Темная, почти черная кровь медленно наполняла стеклянный цилиндр.

Аня в свое время использовала целую систему для переливания, капельницу. У меня же был только этот гигантский шприц. Вопросов, как вливать кровь обратно Олегу, не возникало — так же, внутривенно.

Но с ним оказалось всё сложнее. Он был без сознания, дышал едва слышно, и вены на его руках спали, их почти не было видно. А шприц был огромным, неудобным. Не знаю, как мне это удалось, каким-то чудом я все же нашел едва заметный синюшный тяж на его сгибе локтя. И начал вливать. Медленно, по миллиметру в минуту, боясь сорваться или попасть мимо. Этот кошмарный процесс растянулся на целую вечность, показавшуюся мне часом. Я сидел на корточках, с камнем на сердце, и вливал чужеродную, возможно, ядовитую кровь в тело умирающего друга.

С точки зрения любой, даже самой примитивной медицины, это было самоубийство. Верная смерть. Но я не был врачом. Я был отчаявшимся человеком, который верил в чудо. И то, что Олег не скончался у меня на руках прямо во время этой варварской процедуры, питало мою веру.

Но самое настоящее, большое волшебство произошло позже. Когда я, обессиленный, вырубился, а потом очнулся — и первое, что увидел в утренних сумерках, было лежащее на диване, но явно живое тело Олега. Его грудь ровно поднималась и опускалась.

Какое-то время я просто сидел на полу и смотрел на него, мучительно восстанавливая в памяти события перед отключкой. Мучительно — не потому что было больно, а потому что мозг отказывался верить в реальность происходящего.

Но нет, это не был сон и не галлюцинация. Олег был жив. Более того, его цвет лица был почти нормальным, восково-бледным, но не сизым, не синюшным.

Заметив мое движение, он повернул голову и, попытавшись приподняться, закашлялся — глухо, но уже по-живому.

— Ты как? — дождавшись, когда кашель стих, спросил я, и голос мой прозвучал хрипло.

— Непонятно, — прошептал он. — Очухался недавно. Встать не могу, шатает. Спать хочу… Тошнит немного, голова раскалывается.

— Помнишь, что вчера было?

— Ну да… Мне плохо стало, и ты меня сюда притащил… — ответил он и, поворочавшись, внезапно захрапел, снова провалившись в сон.

Я сначала не понял, что происходит, подскочил, решил — ему опять плохо. Но нет, он просто уснул. Обычным, здоровым сном. Температуры нет, лицо спокойно. Он выглядел изможденным, выжатым, но общее впечатление было… хорошим. Или, как это у врачей называется, — положительная динамика налицо. Но самое главное, то, на что я так отчаянно надеялся, но сам себе не верил, когда впрыскивал ему кровь Володеньки, — у нас появилось лекарство. Говорят, дважды в одну воронку снаряд не падает. Значит, мое выздоровление не было случайностью. Это была статистика. Оставалось только вернуться в станицу и, для пущей надежности, проверить на ком-то еще.

Окрыленный немыслимой удачей, я умылся остатками воды, привел себя в порядок и, оставив Олега высыпаться, решил вновь заняться поисками трубы для ремонта аэроплана.

Первое, что пришло в голову, — подвал. Где же еще искать всякий хлам, как не там? Я быстро спустился на первый этаж и, не задерживаясь, юркнул под лестницу, где находилась дверь в подвальное помещение. Дверь была открыта настежь. Из темноты тянуло холодом и запахом сырости, плесени и чего-то еще, химического. Видимость была нулевой, но проблема решаема. Фонаря у меня не было, зато был телефон. Фонарик на нем светил уже не так ярко, но для подсветки нескольких метров вперед хватало.

Достав его, я подождал, пока экран загорится, включил фонарик и осторожно зашел внутрь.

Обычный больничный подвал. Низкие, закопченные потолки, с которых свисали клочья паутины, земляной пол, по стенам — толстые слои пыли. И трубы. Их я увидел сразу. Целые каскады ржавых, толстых стояков, вентилей, разводок. Вот только вырвать хоть что-то оказалось не так-то просто. Я потягал одну трубу, другую — они были прикручены к стенам массивными хомутами, вросшими в штукатурку. Бесполезно.

В надежде найти что-нибудь уже оторванное, поваленное, прошел до самого конца длинного подвального коридора, освещая путь синеватым светом диода. Но кроме целых, намертво вмурованных в конструкцию здания коммуникаций, ничего не было. Сплошные стояки, вентили, задвижки. Голыми руками эту арматуру не взять.

«Посмотреть на чердаке? — мелькнула мысль. — Но там, кроме вентиляционных коробов из жести, вряд ли есть что-то стоящее». Во всяком случае, я ничего похожего не припоминал.

Обратно шел, заглядывая во все темные углы и ниши, но с тем же результатом. Подвал был на удивление чистым, почти стерильным. А ведь те подвалы, что я помнил из детства, всегда были завалены самым разным хламом, в том числе и обрезками труб. Хотя, справедливости ради, во взрослом возрасте я по подвалам не шастал. Может, сейчас я что-то и путаю.

— Хальт! — оглушительный, резкий окрик прозвучал прямо у меня над ухом, едва я выбрался из подземелья на свет божий.

Я не успел даже убрать телефон, и, щурясь от внезапного света, пытался понять, кто орёт и откуда здесь, в мертвом городе, взялись люди.

— Хальт! Хальт! — незнакомый голос, с сильным акцентом, повторял команду. Метрах в пяти от меня, в позе стрелка, стоял высокий светловолосый мужчина. Он был одет в практичную, походную одежду: рубаху с коротким рукавом, длинные, ниже колен шорты и прочные кожаные сандалии. В его руках был автомат, и ствол смотрел прямо на меня. Парень нервничал, это было видно по его напряженной позе и бегающему взгляду.

«Хальт»… Это «стой» по-немецки. Так фашисты кричали в старых военных фильмах. Сейчас бы еще «хенде хох» — и было бы полное попадание в стиль. Но «хенде хох» я не дождался. На сцене появился второй актер. Невысокий, широкоплечий крепыш, с лицом, испещренным мелкими морщинами, и с куском кирпича в руке. Мне он показался смутно знакомым, может, видел когда-то мельком в станице.

— Ты кто такой? — на чистом русском, с явным удивлением в голосе, спросил он.

И я, вместо того чтобы спокойно ответить, совершил роковую, машинальную ошибку. Напуганный, ошарашенный, я инстинктивно рванулся вперед, поднимая свой автомат. Зачем? Не знаю. Может, обрадовался, что свой, русский. А может, просто затупил от неожиданности и сработал рефлекс самосохранения.

Я не успел сделать и полушага, как мир взорвался грохотом автоматной очереди. Острая, обжигающая боль пронзила грудь, отбросив меня назад. Я лишь успел подумать: «Как не вовремя…», — и всё. Тьма.

Очнулся я в полной темноте и в пронизывающем до костей холоде. Темнота была от ночи, а холод исходил от бетонного пола, на котором я лежал, промерзший и одеревеневший.

Проморгался, пытаясь привыкнуть к мраку. Пошевелился. Удивительно, но боли не было. Никакой. Подёргал руками-ногами — всё на месте, цело. Только слабость дикая и во рту — вкус крови и пыли.

«Может, я так не вовремя уснул, и все это — мужик, автомат — просто приснилось?» — прокралась осторожная, спасительная мысль. Но тут же была отметена самой суровой реальностью. Вся моя рубаха была липкой и жесткой от запекшейся крови. Я провел по ней ладонью — да, дырки. Две. Одна на груди, другая чуть ниже. Какой уж тут сон?

С трудом приподнявшись, я похлопал себя по карманам. Телефона не было. Как не было и ножа, и моего верного автомата, и патронов, аккуратно разложенных по подсумкам.

Пошатываясь, как пьяный, я побрел к лестнице. В высокие больничные окна уже заглядывала луна, и ее холодный, синеватый свет выхватывал из мрака очертания лестничных пролетов, разбитых перил, груд мусора. Этого света хватало, чтобы не сломать шею, но он же делал меня прекрасной мишенью. Я двигался, стараясь не шуметь, прижимаясь к стенам, но вокруг стояла такая гробовая, звенящая тишина, что каждый мой неосторожный шаг, каждый шорох одежды отдавался гулким эхом, словно набат, сообщая всем о моем присутствии. Это было крайне опасно, но передвигаться абсолютно бесшумно у меня не получалось, как я ни старался.

Подъем на второй этаж показался вечностью. Каждая ступенька давалась с трудом, ноги были ватными. Но потом я поймал ритм и, цепляясь за стены, довольно быстро добрался до десятого этажа и нашей «штаб-квартиры».

Тихонько, со скрипом, приоткрыл дверь, боясь увидеть пустой диван. Но Олег никуда не делся. Его не убили, не унесли. Он просто спал, его дыхание было ровным и глубоким. В полумраке трудно было разглядеть детали, но общее впечатление было таким: после моего ухода он так и не просыпался, набираясь сил.

Первым порывом было разбудить его, но я вспомнил свое собственное состояние после переливания — дикую слабость, потребность во сне. Решил не тревожить.

Напился воды из канистры, взял свое старое, доброе ружье — на мгновение с тоской пожалев о пропавшем автомате, — и снял прилипшую к телу, окровавленную рубаху. Она была противной на ощупь. Накинул на голый торс запасную куртку из рюкзака. Потом, покопавшись в вещах, нашел запасной телефон. Древний, простой «кирпичик», но с работающим фонариком.

Теперь — на крышу. Я почти не сомневался в том, что увижу. Сходить туда нужно было лишь для того, чтобы окончательно утвердиться в этом факте, поставить жирную точку.

Поэтому, поднявшись и выглянув на крышу, я почти не удивился, увидев пустое место. Расстроился, конечно. Глубоко, до боли в груди. Но воспринял это стоически, как неизбежное. Заглянул через парапет вниз. Так и есть. То, что осталось от нашего «аэроплана», теперь представляло собой бесформенную кучу алюминия и ткани, беспомощно распластавшуюся на асфальте внутреннего двора.

Но было кое-что еще. Возле того самого здания, что я обозначил для себя как станция скорой помощи, на земле горел костер. Само пламя было не видно из-за угла, но зарево его, оранжевое и живое, отбрасывало на стены соседних домов длинные, пляшущие тени.

Скорее всего, пристрелив меня и посчитав мертвым, эти люди поднялись на крышу, свели счеты с аэропланом, а с наступлением темноты разбили лагерь, планируя с утра продолжить обыск здания.

Времени сейчас, если верить телефону, около двух ночи. Светать начнет часа в четыре. Значит, у меня в распоряжении порядка двух часов. Немного, но и не ноль. Единственное, что вносило хаос в мои расчеты, — мой собственный, непредсказуемый сон. Сбившись с привычного графика, я не мог точно знать, когда меня в следующий раз вырубит.

Идти к ним в лоб не хотелось категорически. Но еще больше не хотелось пассивно ждать рассвета, когда они сами найдут нас, как крыс в западне. Оставался только один вариант — упреждающий удар. Кто первый встал, того и тапки. Жаль только, автомат они у меня отобрали. С ружьем, при всей его надежности, всё было не так сподручно в ближнем бою.

Спустившись с крыши, я достал из рюкзака свою последнюю козырную карту — ручную гранату. Сунул ее в карман куртки. Убедившись, что Олег все еще в отключке, вышел в коридор.

Какого-то детального, продуманного плана у меня не было. Была лишь простая и четкая цель — добыть средство передвижения. Машину, что стояла у них. Угнать ее? Звучало фантастически. Даже если бы получилось, мне нужно было бы вернуться за Олегом, тащить его, укладывать… Это похоронило бы все шансы на незаметное отступление. Тут бы самому выбраться из ловушки по-тихому.

Оказавшись на первом этаже, я не пошел через главный вход. Вместо этого, выбрал окно в дальнем конце коридора, в туалете. Оно было распахнуто настежь. Будь я на их месте, обязательно бы заминировал или как-то иначе обезопасил основные выходы. Ту же растяжку поставил.

Выбравшись наружу, я прижался к холодной шершавой стене и, крадучись, как тень, двинулся вдоль фасада, делая широкий круг, чтобы подойти к месту стоянки противника с тыла.

Присел в густой тени какого-то разбитого киоска, осмотрелся. Лунная ночь была на удивление светлой. Воздух был прозрачным, и лучи падали почти вертикально, создавая резкие тени. Почему так — не знаю, но при желании я мог разглядеть даже выщербины и трещины на стене соседнего дома.

Убедившись, что никого в непосредственной близости нет, я пригнулся еще ниже и по-пластунски переместился ближе, к углу здания, за которым горел костер. Выглянул на долю секунды и тут же отпрянул назад. У костра сидели двое. Чуть поодаль, метров за двадцать, стояла машина. Темный, бесформенный силуэт внедорожника. Скорее всего, эти двое несли вахту, пока остальные спят. Спали они, вероятнее всего, в здании. Я бы на их месте выбрал дом.

Сидящие у огня не разговаривали. Слышен был лишь треск горящих поленьев. Или они были молчаливыми до зловещности, или просто дремали.

Снять их сейчас, пока они полусонные, — дело нехитрое. Будь я на сто процентов уверен, что больше никого нет, так бы и поступил. Но уверенности не было. Поэтому действовать нужно было иначе. Начать с тех, кто внутри. Если я, конечно, не ошибался в своих предположениях.

Перебравшись подальше от угла, я нашел разбитое окно на первом этаже и, осторожно подобравшись, проник внутрь. Оказался в крохотной, темной комнатке, похожей на подсобку или гардеробную. Не туалет, но по размерам схоже. Затаился, замер, слушал. Ни звука. Потом, затаив дыхание, двинулся дальше.

Больничные корпуса, как я уже заметил, строились по однотипным проектам. Куча кабинетов, длинные прямые коридоры, заканчивающиеся лестничными клетками. Не под копирку, конечно, но общие принципы прослеживались. Здесь коридор был поуже, дверей поменьше. Определить, есть ли кто за ними, можно быстро — прислушаться.

И только я сделал несколько шагов, как впереди, почти у самого выхода в вестибюль, скрипнула дверь. Я мгновенно прилип к стене, слившись с тенью. Из двери вышел человек. Деталей в полумраке я не разглядел, но увидел, как он лениво зевнул, потянулся и поправил сползшие штаны. Понятно, куда и зачем.

Потоптавшись на месте, он двинулся в мою сторону, но, не дойдя нескольких метров, свернул в другой дверной проем. Почти сразу донесся знакомый звук — он пошел справлять нужду.

У меня появился идеальный, блестящий шанс с ним расправиться. Тихо, быстро, без шума.

Поставив ружье на пол, чтобы оно не гремело, я достал свой запасной нож. Лезвие холодно блеснуло в лунном свете. Быстро, бесшумно пересек разделявшее нас пространство и встал за дверным косяком, вжавшись в стену.

«Главное — чтобы не заорал, — лихорадочно думал я. — Убить ножом можно, но чтобы сделать это бесшумно, нужны навыки киллера». А какая у меня практика? Говорят, из врачей получаются отличные убийцы — знание анатомии помогает. Но мне кажется, это миф. Я тоже в теории знаю, куда и как надо бить, чтобы убить быстро. А на практике… Не скажу, что убивал много, но когда приходилось, всегда выходило громко, некрасиво и не с первого раза. Может, попробовать свернуть шею? Резкий, точный удар…

Но мои размышления прервал тоненький, сонный голосок из той же комнаты, откуда вышел мужчина.

— Папа?

Из-за двери выглянула маленькая девочка. Лет пяти. В одной пижамной рубашке, с растрепанными волосами. Она не могла меня видеть, я был в тени. Но вот-вот из туалета должен был выйти ее отец. И что мне теперь делать?

Мысль о том, чтобы убить отца на глазах у его маленькой дочери, вызвала у меня физическую тошноту. Нет. Я не смогу. Я не смогу жить с этим потом. Да и вообще, одно только осознание, что здесь, среди этих, возможно, враждебных людей, находится ребенок, мгновенно выбило из меня всю мою кровожадность, весь боевой настрой. Оружие в руке внезапно показалось мне невероятно тяжелым и чужим.

— Я тут, доченька, уже иду! — из глубины комнаты раздался голос, настолько неожиданно и шокирующе знакомый, что у меня перехватило дыхание.

Запнувшись за что-то в темноте и негромко, но выразительно выругавшись, из проёма появился мужчина. Когда он заходил туда, его лица я не разглядел — и темнота была кромешной, и далековато. Но сейчас, имея возможность лицезреть его профиль с расстояния в несколько шагов, я мгновенно, как озарением, выстроил всю логическую цепочку. Это был Андрей. Не наш Андрей, не тот веселый работяга из станицы, а тот самый злыдень из деревни, где мы с Леонидом так бесславно профукали наш первый самолёт. И второй мужик, показавшийся мне знакомым, — оттуда же. Я лично с ним не общался, но видел его именно там, в той злополучной деревушке, мелькал он в общей толпе.

— Иду, иду, доченька… — повторил Андрей, все так же не замечая меня, слившегося с тенью косяка, и повернулся, чтобы уйти обратно в комнату.

Я же стоял ни жив ни мёртв, вжавшись в шершавую штукатурку стены. По спине пробежали ледяные мурашки. От одной мысли о том, что буквально минуту назад я был готов перерезать ему горло, становилось дурно. Рука, сжимавшая нож, разжалась сама собой, и холодная сталь с глухим стуком упала на пол. Я даже не заметил, как выпустил её.

Нет, всё было понятно. Эти люди хотели меня убить. И убили бы — будь я обычным, смертным человеком. Но, окажись я на их месте, в этой кромешной тьме, в этом аду, наверняка поступил бы точно так же. Вылез из подвала незнакомый тип, с автоматом наизготовку — тут не захочешь, а выстрелишь, сработает инстинкт.

Неясно было только одно: почему тот, светловолосый, стреляя, крикнул «хальт»? Пусть и всего одно слово, но с явным, режущим слух акцентом. Это не укладывалось в картину.

Пока я вжимался в стену, пытаясь переварить увиденное и загнать обратно адреналин, бьющий в жилах, Андрей с дочерью скрылись в комнате, и дверь тихо прикрылась.

И вот что мне теперь делать? Нужда в транспорте никуда не делась, но убивать из-за машины, тем более теперь, я не мог. Это было ясно и не подлежало обсуждению. Отремонтировать аэроплан голыми руками тоже фантастика. О пешем переходе в двести километров по выжженной степи и думать страшно. Но самое ужасное, самое давящее было в том, что пока мы тут топчемся, в станице умирают люди. Наши люди. Жена Олега, его сын. Другие, чьи лица вставали перед глазами.

Значит, если не получилось силой, нужно действовать иначе. Хитростью? Дипломатией? Сделав глубокий вдох и заставив дрожащие руки успокоиться, я дождался, пока в коридоре воцарится тишина, и осторожно, крадучись, как вор, отступил туда же, откуда пришёл — к выбитому окну в маленькой комнатке. Оставаться в здании теперь бессмысленно и опасно. Для моего нового, рожденного от отчаяния плана нужно было выбраться на улицу.

Поднял с пола своё верное ружьё, бережно закинул его за спину на ремне. Подойдя к окну, использовал старую, облезлую чугунную батарею в качестве подставки и, упершись руками в холодный подоконник, ловко и бесшумно перемахнул через него, снова оказавшись на ночной улице.

Луна, казалось, поднялась еще выше, и ее серебристый, холодный свет заливал всё вокруг, создавая почти сюрреалистичную, черно-белую картину. Видимость была едва ли не лучше, чем днем, только краски смыты, заменены на оттенки серого и черного. Я дошел до угла, приставил ружьё к стене, чтобы не вызывать лишних подозрений, и, решительно оттолкнувшись от стены, направился напрямую к костру, на виду у всех.

— Здорово, мужики! — не доходя нескольких метров, я громко и развязно поздоровался, и, вытянув руку вперед — так, чтобы огонь хорошо осветил мою ладонь, — показал зажатую в ней гранату. Без чеки. Моя маленькая «страховка». Вот только моментальной реакции, на которую я рассчитывал, не последовало. Оба сторожа, сидевшие у костра, ошалело захлопали глазами, и по их заспанным, ничего не понимающим лицам стало ясно — они крепко спали, и я их внезапно разбудил.

— Здорово… — наконец, спустя несколько секунд, откликнулся один из них, тот самый светловолосый в шортах, мой несостоявшийся убийца. Причём сказал он это на чистом, без всякого акцента, русском. Второй, крепыш, всё ещё соображал, его мозг явно с трудом переваривал происходящее.

— А ты кто? — чуть помолчав, спросил светловолосый и с неподдельным сожалением посмотрел на свой автомат, лежащий у него за спиной, на противоположной от меня стороне костра. Неопытность, чистой воды. Опытный боец так никогда не поступит, не выпустит оружие из рук, тем более на дежурстве. Значит, и этот — такой же простой колхозник, загнанный в угол обстоятельствами. И уж точно не иностранец. Скорее всего, он тогда в полумраке принял меня за кого-то другого, того самого «немца», поэтому и попытался крикнуть на «его» языке.

— Конь в пальто, — срифмовал я, чувствуя, как нервная дрожь понемногу отступает, уступая место холодной расчетливости. Я ждал, когда горе-дежурные окончательно проснутся и оценят ситуацию.

— Гранатку не урони… а то всем нам пировать, — хмуро, но без особой злобы посоветовал второй, тот что покрепче, Анатолий. Он сидел ко мне почти боком, и его собственное оружие тоже валялось где-то в стороне.

— Да уж, постараюсь, — кивнул я. — Сами-то откуда будете? — я хоть и стоял близко к костру, но мое лицо оставалось в тени, а они были ослеплены огнём. Контраст был сильным, поэтому пока меня не узнали.

— Отсюда не видать, — так же недружелюбно, но уже с ноткой любопытства буркнул крепыш, недвусмысленно косясь на свой автомат, лежащий в паре метров от него.

В прошлый раз, за те секунды, что у меня были, я его толком не разглядел. Сейчас же мог рассмотреть подробнее. Лицо серьёзное, обветренное, с нахмуренным, насупленным лбом — то ли от недосыпа, то ли это его обычное выражение. Взгляд тяжелый, исподлобья, изучающий. На запястье левой руки — старая, расплывшаяся татуировка, что-то вроде двуглавого орла. Стрижен коротко, и видно, что не в парикмахерской, а кое-как, машинкой или ножницами. В плечах широк, кряжист, но росту небольшого, это я еще по первой нашей встрече помнил. И, несмотря на всю внешнюю грозность и недружелюбие, человек он, кажется, был неплохой. Не знаю, почему я так решил, может, интуиция, но в данный момент я был почти в этом уверен.

— Мужики, я не с войной к вам пришёл, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и убедительно. — Мне помощь нужна. Давайте мирно поговорим?

— А граната тогда зачем? — хмыкнул коренастый, и в его глазах мелькнула едва уловимая усмешка.

— Для того чтобы вы меня сразу же, не разобравшись, не пришили, — честно ответил я.

Они переглянулись, и между ними прошел какой-то беззвучный диалог. Затем светловолосый произнес:

— Ну не пришили же. Убирай уже, а то нервы не железные.

Не делая резких движений, я левой рукой, не выпуская гранаты из правой, достал из кармана чеку и, не сводя с них глаз, аккуратно вставил её на место. Затем опустил руку с теперь уже безопасной «игрушкой» и шагнул ближе к костру, в круг света.

— Ты? — едва блики огня полностью осветили мое лицо, я даже при таком скудном освещении заметил, как их лица вытянулись и побледнели. Глаза стали круглыми от изумления и неверия.

— Но как? Ты же… — не договорил светловолосый.

— Меня Василием зовут, — представился я, намеренно проигнорировав его вопрос. Объяснять всё равно ничего не смогу, так что пусть сами додумывают, как хотят.

— Иннокентий, — чуть погодя, все еще находясь под впечатлением, отозвался светловолосый.

— Анатолий, — нехотя, но уже без прежней враждебности буркнул крепыш.

На автоматы они уже не смотрели, но и полностью расслабляться не желали. По их напряженным позам я чувствовал, что сделай я сейчас что-нибудь резкое, мужики либо ринутся в драку, либо бросятся врассыпную.

Наверное, будь на их месте настоящие, матерые мародёры, всё бы сложилось иначе. Наверняка, я бы и подойти не смог, был бы сражен на подходе. Но мародеров тут не было. Были такие же, как и я, простые люди, пытающиеся выжить в аду. И поэтому через несколько минут мы уже сидели у потрескивающего костра, по-соседски попивая сладкий, обжигающий чай из жестяной кружки и разговаривая уже почти по-мирному.

Говорили в основном они, я же пока только слушал, впитывая информацию. Они рассказывали про свою деревню, про то, как не сразу решились уйти после нашего с Леонидом визита. Про то, как потом к ним нагрянули беженцы из города, бегущие от каких-то «скифов». Те не стали их грабить — да и брать-то было нечего, — но в красках описали, что творится в округе.

Кто-то из сельчан поверил, кто-то нет. Но когда через пару дней на пороге появились уже сами скифы — немногочисленные, но хорошо вооруженные, — верить пришлось всем.

Кое-как отбившись — то ли скифы были не в себе, то ли просто разведгруппа, — жители деревни стали решать, что делать дальше. Естественно, всё это вылилось в бесконечные, яростные споры, порой доходившие чуть ли не до драк.

Пока думали, в деревню заглянули следующие «гости», на сей раз — серьёзные, на нескольких утыканных пулеметами машинах. Людей согнали в кучу, отобрали молодых и покрасивее женщин, остальных, включая стариков и детей, заперли в сарае, и непрошеные гости начали «праздновать победу».

Наверное, на этом бы всё и закончилось, но гости перепились на радостях, а мужики, наслушавшись душераздирающих воплей своих женщин, сумели выбраться, и в ярости перерезали захмелевших бандитов.

Так вместе с трофеями — оружием и машинами — они приобрели первый кровавый опыт.

Ну а потом — снова споры, дележка, и в итоге, разбившись на мелкие группы, подались кто куда. Не все, конечно, были и те, кто остался, упрямо веря, что их хата с краю. Но уж неволить никого не стали — хозяин-барин.

— Из двадцати с лишним человек нашей группы нас вот, четверо всего и осталось: мы с Толяном, да Андрей с дочкой, — грустно, с надломом в голосе подытожил Иннокентий, бросая в костер окурок.

— А жена его где? — уже догадываясь об ответе, не мог не спросить я.

— Где-где… Там же, где и все… — подняв глаза к черному, усыпанному звездами небу, Иннокентий тяжело, с присвистом вздохнул. — В том самом сарае. Не вышла…

Планов на будущее у мужиков, по их словам, не было. Они просто шли, куда глаза глядят. Я не стал скрывать от них правду про эпидемию в станице, но на мое осторожное предложение присоединиться к нам они, после короткого молчаливого совещания взглядами, отказались. Тогда я рассказал им, что привело нас в этот город. О том, что люди в станице мрут без лекарств, о нашей отчаянной попытке найти их здесь. В общих чертах, без лишних деталей.

— А лекарства какие требуются? — внимательно выслушав, спросил Иннокентий, его взгляд стал собранным, деловым.

— Антибиотики. Широкого спектра. В нашем случае это универсальное средство, — ответил я.

Тот кивнул, без лишних слов поднялся и отошёл в сторону, к одной из машин, скрывшись в тени.

— Машина нам самим нужна, — неожиданно, глядя куда-то в сторону, произнес Анатолий. — А вот мотоцикл… Можем дать.

— Мотоцикл? — переспросил я, не веря своим ушам.

— Ну да. Нашли на днях, здесь же, недалеко. В гараже одном стоял, как новый. Нам-то он ни к чему, шумный, непрактичный, но припрятали на всякий случай, про запас.

Последний раз на мотоцикле я катался ещё в юности. У меня был «Восход 3М». По тем временам — отличный аппарат, легкий и надежный. Так что с управлением я бы справился, это как велосипед — раз научился, уже не разучишься. Конечно, проехать на нем двести километров по бездорожью — тот еще квест, полный приключений и синяков. Но это всё равно несоизмеримо лучше, чем тащиться пешком под палящим солнцем.

— Вот, держи, — вернувшись, Иннокентий протянул мне небольшой, потрёпанный пластиковый пакет из-под чего-то. — Попалось по случаю.

— Что это? — удивился я, принимая пакет.

— Лекарства. Ты ж просил.

Я развязал узелок на пакете и сунул внутрь руку. Мои пальцы наткнулись на туго перевязанную резинкой пачку — нет, целую охапку! — пластинок с таблетками и небольших картонных коробочек с ампулами.

— Там разные, — по-своему истолковав мое ошеломленное молчание, пояснил Иннокентий. — Может, что и подойдёт…

Я не был большим знатоком фармакологии, но несколько знакомых названий выделил с первого же взгляда: «Амоксициллин», «Цефтриаксон». И это действительно были антибиотики. Причем в заводской упаковке, пластинки целые, не распотрошенные, ампулы — с целыми колпачками. Выглядели так, словно только вчера сошли с конвейера.

— Даже не знаю, что сказать… — пробормотал я, и слова застряли в горле. Я действительно не знал, что сказать. Благодарность казалась таким ничтожным, мелким словом перед этим жестом.

Наверное, так оно и бывает в жизни. То нет абсолютно ничего, ни единого шанса, то всё обрушивается разом, как из рога изобилия. Чудесное выздоровление Олега. Транспорт. И вот теперь — лекарства, ради которых мы, собственно, сюда и припёрлись. Для полного, абсолютного счастья не хватало лишь… Да, пожалуй, сейчас всего было в достатке. Проблемы, конечно, выползут позже, их не избежать. Но в этот конкретный миг, сидя у костра с пакетом лекарств в руках, я чувствовал себя если не счастливым, то очень близким к этому.

— Вопрос можно? — когда мы уже обсудили все детали и договорились, что мотоцикл они пригонят с самого утра, и я собрался возвращаться к Олегу, ко мне обратился Иннокентий.

— Попробуй, — улыбнулся я, чувствуя необычайную легкость.

— Как так вышло, что ты живой оказался? — спросил он, и в его голосе сквозило не только любопытство, но и какое-то почтительное недоумение. — Мы ж тебя проверяли. Дышать ты не дышал, сердце не билось. Холодный был, коченеть начал…

Теперь уже две пары глаз — Иннокентия и Анатолия — снова уставились на меня, ожидая разгадки.

— Если вкратце… это воздействие здешнего мира, — начал я, с трудом подбирая слова. — Я был сильно ранен, почти смертельно, и мне дали… местное лекарство. Очень сильное. Оно и привело к такому эффекту.

— Ни хрена себе эффект… — выдохнул Иннокентий, качая головой.

— Это ж бессмертие, получается… — мрачно добавил Анатолий, вглядываясь в меня так, будто видел впервые.

— Как Дункан Маклауд из «Гореца»… — сощурился Иннокентий.

— Почему? — воспротивился я. — Нет, просто ускоренная регенерация, и всё. Никаким Маклаудом тут и не пахнет.

Мужики снова переглянулись, и в их взгляде читалось явное недоверие.

— Так я ж тебя убил, — настойчиво повторил Иннокентий. — Лично. Пули в тебя вошли, кровь хлынула. Ты был мертв. Какая уж тут регенерация?

— Ну, извините… — мне только и оставалось, что развести руками, ибо внятного ответа на этот вопрос у меня не было. Да и не искал я его. Ну, буду я знать, что каждый раз умираю и воскресаю? Что с того? Жизнь от этого легче не станет.

— Тогда у меня тоже вопрос есть, можно? — решил я перевести стрелки.

Мужики переглянулись и, после короткой паузы, кивнули.

— Вы нахрена аэроплан с крыши скинули?

— Аэроплан? — так искренне и неподдельно удивились они оба, что все сомнения отпали сами собой. Парни явно не были в курсе. И виноват тут был, скорее всего, ветер. И я сам, понадеявшийся на «авось» и не привязавший его как следует.

А вообще, уходил я от них с невероятно лёгким сердцем. Думать о том, что было бы, не появись тогда дочка Андрея, я не хотел. Да я и не думал, с облегчением и даже с гордостью осознавая, что хладнокровный убийца из меня всё-таки не получился.

Дошел до «своего» здания, на всякий случай так же, через окно, вскарабкался обратно и, стараясь не шуметь, бегом поднялся по бесконечным лестницам обратно на десятый этаж.

Олег никуда не делся. Он не спал. Лежал в темноте, и только блеск его широко открытых глаз выдавал его. Луна снова спряталась за плотную пелену туч, и комната погрузилась в почти абсолютный мрак. Однако мое зрение, что я с удивлением отметил, стало гораздо острее. Я видел не просто его силуэт, а различал черты лица, складки на одежде. И не только зрение. Слух — я слышал его негромкое, ровное дыхание. Обоняние… Глядя на кусок недоеденного сала на столе, я четко чувствовал не просто общий запах, а мог различить отдельные ноты — солонины, специй, даже легкий душек, говорящий о том, что продукт начинает портиться.

— Живой? — тихо спросил я, подходя ближе.

— Да, вроде, — он пошевелился, и в его голосе слышалась усталость, но уже не предсмертная. — Болит только всё, будто по мне слон прошелся или каток проехал.

С этими словами он с трудом, но самостоятельно повернулся и спустил с дивана ноги. Кости затрещали.

— Ходить можешь?

— Не знаю. Щас проверим. Руку дай.

Я протянул ему руку, помог подняться. Он оперся на меня, и я почувствовал, как его тело, еще недавно пылавшее жаром, теперь было прохладным и влажным. Он сделал несколько неуверенных, шатких шагов, крепко вцепившись мне в предплечье.

— Щас в туалет схожу… — удостоверившись, что не падает, он отпустил мою руку и, пошатываясь, но уже самостоятельно, побрел в сторону коридора.

А когда вернулся, заметно окрепший и даже с аппетитом отломивший кусок хлеба, я рассказал ему обо всем, что случилось за эту долгую ночь. Умолчал, естественно, о том, чем именно я его исцелил.

Олег внимательно, не перебивая, выслушал, его лицо было серьезным и сосредоточенным. А потом он схватил тот самый пакет с лекарствами, и, достав свою зажигалку, принялся изучать каждую упаковку, каждую ампулу, чуть ли не пробуя их на зуб, вглядываясь в стершиеся надписи.

— Ты спросил, откуда они их взяли? — наконец поднял он на меня взгляд.

Признаться, там, у костра, мне не пришло в голову расспрашивать об этом. Как-то не до того было, слишком много эмоций и информации обрушилось разом. Так я Олегу и сказал. Да и вообще, меня сейчас больше волновал другой вопрос: когда же меня, наконец, вырубит? Ведь если верить моему старому графику, я уже должен был бы крепко спать. А сна — ни в одном глазу. Наоборот, я чувствовал прилив странной, неестественной бодрости. И есть хотелось волчьим аппетитом. Такое впечатление, что после вчерашнего «оживления» во мне снова что-то переключилось. Я чувствовал себя иначе — сильнее, выносливее, острее.

В итоге оставшееся до рассвета время мы потратили на то, чтобы собрать и перетащить вниз все наши нехитрые пожитки. Олег, к моему удивлению, быстро восстанавливался и уже мог нести свой вес. Когда закончили, решили спрятать то, что осталось от аэроплана, чтобы не мозолило глаза и не привлекало лишнего внимания.

Оттащили искореженные обломки к полуразрушенной кирпичной будке на окраине двора, сложили их так, чтобы ничего не торчало, и, скрутив уцелевший бензобак — наша запасная канистра при падении лопнула, — вернулись обратно к подъезду.

Как оказалось, сделали мы это очень вовремя. Почти сразу же, едва в небе начал разливаться первый, жидкий предрассветный свет, где-то неподалеку утробно затарахтел двигатель, и во двор больницы, громко урча и подпрыгивая на кочках, вкатился мотоцикл.

Это был не просто похожий, а самый что ни на есть настоящий советский «Урал». Темно-зелёный, матовый, с мощным баком, торчащим кверху пассажирским седлом и характерной, тупоносой, словно недовольной, коляской. Он превзошёл все мои самые смелые ожидания. Выглядел он грозно, по-военному, и на удивление целым.

— Принимай аппарат! — за рулем сидел Иннокентий, а в коляске, что стало для меня полной неожиданностью, разместился Андрей.

— Махнул не глядя? — улыбаясь во все тридцать два зуба, Олег шагнул вперед и, дождавшись, когда Андрей, смущённый, вылезет из коляски, по-братски, крепко обнял его.

Тот был явно обескуражен и растерян, не зная, как реагировать на такую бурную встречу, но не сопротивлялся. Я ночью, у костра, рассказал мужикам про нашего Андрея, точнее, про его здешнего двойника, погибшего. Видимо, они ввели своего Андрея в курс дела.

— Да не дрейфь ты! Не съем! — засмеялся Олег, отпуская его. После нашей ночной эпопеи с переноской вещей он заметно приободрился, и глядя на него сейчас, было трудно поверить, что всего сутки назад он лежал в горячечном бреду на грани смерти.

— Телефон, нож, твои вещи — всё в багажнике, — немного сконфузившись от такой душевности, Иннокентий откинул спинку сиденья, показывая аккуратно уложенный внутри рюкзак. — Автомат твой вот. Бак полный — двадцать пять литров. Должно хватить.

— Спасибо, дружище, — я крепко пожал ему руку. — С нами не решились?

— Пока нет, — в ответ улыбнулся он, но в его глазах читалась непростая внутренняя борьба. — Тут вот у Андрюхи дело к вам имеется. Важное очень.

— Ну так чего, спрашивай, — повернулся я к Андрею.

— Я это… Спросить хотел… — он занервничал, заерзал, опустил глаза. — Мужики говорят, что двойник мой здесь… того, помер. Так вот я это… Спросить хотел… Это… как…

Он волновался, сбивался, повторялся и никак не мог выговорить главное, пока Иннокентий его не перебил, изложив суть просто и ясно:

— Он хочет найти семью вашего Андрея. Жену, сыновей. Это возможно?

Я посмотрел на Олега, он кивнул. — Если они живы, то да, думаю, реально, — ответил я. — Может, даже в том самом городе отсиживаются, куда он их отправил. Карты у нас есть, ориентировочный район известен.

Как ни крути, а по-человечески я его понимал. Потерять жену и сыновей — судя по тому, что здесь он был только с дочкой, — и получить призрачный шанс «найти» их, пусть и в другом мире, в другом воплощении… Ради такого можно на многое пойти. Конечно, найти их будет ох как непросто, но, возможно, у него и получится. В его глазах загорелась надежда, и это было лучше, чем страх и отчаяние.

Мы еще раз, подробнее, пересказали им всё, что знали о маршруте нашего Андрея, о том месте, куда он направлялся. Распрощались крепкими рукопожатиями, пожелав друг другу удачи в этом недружелюбном мире. И вот, наконец, радостно похрипывая и постреливая на холостых, наш «Урал» покатил к выезду из города. Олег уверенно сидел за рулем, я устроился в просторной, но тряской коляске. Будь у меня стопроцентная уверенность, что меня не вырубит в пути, сам бы повёл, но такой уверенности не было, поэтому я ехал в роли пассажира, пусть и с автоматом на коленях.

Опыт вождения мотоцикла у Олега, как выяснилось, был, и немалый. По его словам, он в молодости даже в мотокроссах участвовал. Наверное, поэтому из спальных районов мы выбрались быстро и лихо, а там и вовсе вышли на относительно свободную трассу и пронеслись по ней, объезжая ржавые скелеты машин, почти без остановок.

Ехать без предварительной разведки было, конечно, риском. Но судя по тому, что рассказывали Иннокентий с Анатолием, и по тому, что видел я сам, здесь сейчас относительно спокойно. Да и сам город в утреннем свете выглядел как-то иначе. Из него ушла та зловещая, давящая аура опасности, что витала здесь раньше. Он словно посветлел, очистился, выдохнул. Пустынные улицы и пустые глазницы окон больше не казались такими угрожающими.

Но зато, когда мы, наконец, съехали с асфальта и углубились в степь, началась совсем другая история. Мотоцикл с коляской — машина мощная, но созданная всё же для дорог. А когда под колесами сплошное бездорожье, колдобины да сусликовые норы, начинается настоящий трэш. Меня трясло и подбрасывало так, что казалось, еще немного — и все внутренности перемешаются, а кости развалятся. А когда ветер дул в спину, вся пыль и мелкая галька, поднимаемые колесами, летели прямиком в лицо. Приходилось скрипеть зубами, жмуриться и постоянно сплевывать серую, едкую слюну.

Но, так или иначе, даже такой, экстремальный способ передвижения был несоизмеримо лучше, чем его полное отсутствие. И, как ни парадоксально, средняя скорость нашего «Урала» по степи оказалась даже выше, чем была бы у вездехода. Тот инстинктивно объезжает кочку, а тут ты словно летишь над неровностями, лишь касаясь их колесами. За исключением, конечно, совсем уж гибельных рытвин и оврагов.

А может, всё дело было в самом Олеге. Он гнал так, будто за нами гнались все демоны этого мира. Он спешил домой, к семье, к надежде, которую мы везли в своем рюкзаке. Иной раз мы так разгонялись и так высоко подлетали на кочках, что мне приходилось намертво вцепляться в ручку коляски, а ногами упираться в ее борт, чтобы не вылететь. Где-то это было даже забавно, на грани риска, адреналин бил в голову. Но большую часть пути я лишь молча переживал, как бы у нашего железного коня чего не отвалилось и не открутилось от такой суровой езды.

И только когда на самом горизонте, в мареве полуденного зноя, появился крошечный, но такой желанный золотой блеск — отблеск купола нашей станичной церкви, — я наконец расслабился и выдохнул с облегчением. Мы были дома.

Заехав в село, мы сразу же, поднимая за собой клубы уличной пыли, направились к больнице. Олег, не дожидаясь полной остановки мотоцикла, соскочил с него на ходу, схватил заветный пакет с лекарством и, не глядя по сторонам, в два прыжка преодолел несколько ступеней крыльца, исчезнув в темном проеме двери. Мотоцикл, оставленный им, покатился по инерции и с глухим стуком уперся в деревянные перила.

Я, оглушенный дорогой и все еще ощущая во всем теле вибрацию «Урала», медленно выбрался из коляски. Прикрыв наши нехитрые пожитки грубой брезентовой накидкой, чтобы не палило солнце, я последовал за Олегом внутрь.

То, что я увидел, ввергло меня в оцепенение. Весь длинный больничный коридор, все подсобки и бывшие кабинеты были буквально забиты людьми. Они лежали повсюду: на расставленных вплотную койках, на матрасах, брошенных прямо на линолеум, на сдвинутых стульях и даже на голых подоконниках. Обычно в этих толстенных каменных стенах даже в самый зной сохранялась прохлада, но сейчас, несмотря на распахнутые настежь окна, воздух был тяжелым, спертым и обжигающе горячим. Я невольно морщился и задерживал дыхание, пытаясь отсечь эту гремучую смесь запахов — едкий пот, сладковатый дух крови, испарения нечистот и резкий химический дух хлорки, который лишь подчеркивал, а не перебивал остальное. Но самым жутким, самым новым для меня ощущением стал отчетливый, почти осязаемый «запах» смерти. Он витал в воздухе, как миазмы, — тяжелый, холодный и окончательный. Проходя мимо лежащих больных, я с пугающей уверенностью мог определить, возле кого уже незримо стоит старуха с косой, а к кому она только готовится постучаться.

Вот женщина с впалыми, словно выжженными глазами, угасала прямо у меня на глазах, ее дыхание было похоже на тихий предсмертный хрип. Чуть дальше пацан лет тринадцати, весь обметанный испариной, судорожно вздрагивал, доживая последние секунды. А у стены нестарый еще мужчина только что затих, сделав свой последний, беззвучный выдох. И это я прошел лишь до половины этого ада, этого человеческого свинца.

Почему я это чувствовал и видел — наверняка не знал, но в глубине души догадывался, что это очередные, куда более страшные последствия того самого переливания чужой, нечеловеческой крови.

Пробравшись, как между рифами, до конца коридора, я поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж. Картина была той же — теснота, стоны, полутрупный запах. Складывалось стойкое впечатление, что здесь собрали чуть ли не треть всего уцелевшего населения станицы, так много тут было страждущих.

Олега я нашел в самом конце, в бывшем школьном классе, приспособленном под палату. Он стоял на коленях возле окна, у кровати, на которой лежала Ольга. Я только переступил порог, бросил на нее взгляд — и сердце упало. От нее веяло таким ледяным холодом небытия, что сомнений не оставалось. Она была уже на краю, ее жизненная свеча догорала, фитиль вот-вот должен был угаснуть. Жить ей оставалось от силы час, а может, и того меньше.

Олег что-то шептал ей, гладил ее горячую, сухую руку, но она уже не слышала, уйдя в себя, в предсмертный бред. Наконец он с отчаянием понял, что разбудить ее не получается, подскочил на ноги и, едва не сбив меня с ног, стремительно ринулся прочь. Через минуту он вернулся, таща за собой Аню и того самого, противного доктора с хищным носом.

Олег подскочил к кровати, поднял с пола забытый пакет и, разорвав его чуть ли не зубами, высыпал содержимое на подоконник. Пластинки и ампулы зазвенели о старую крашеную раму.

— Колите скорее! Вот, здесь и шприцы, и ампулы есть! Все, что нужно! — его голос сорвался на крик, в котором смешались надежда и неконтролируемый страх.

Услышав это, лежащие в палате еще в сознании люди зашевелились, в их потухших глазах на мгновение вспыхнули искорки.

Не обращая ни на кого внимания, Аня, собранная и бледная, быстрыми, точными движениями выбрала пару ампул, одну надломила с характерным щелчком, набрала прозрачную жидкость в шприц и, не тратя на уговоры ни секунды, сделала укол в иссохшую вену на руке Ольги.

— Теперь её надо оставить в покое. Ей нужен покой, а вас там ещё сын ждёт, — доктор аккуратно, но настойчиво взял Олега под локоть и стал оттеснять к выходу, его голос звучал устало и безнадежно.

— Я же успел? Она же поправится теперь? — пятясь к двери, сыпал Олег вопросами, его глаза умоляли о подтверждении. Но доктор лишь кивал, избегая смотреть ему в глаза, и твердил что-то про сына, пытаясь вытолкнуть его за дверь.

Я же стоял поодаль, в уголке, за большой деревянной вешалкой, заваленной халатами, надеясь, что меня не заметили. Но едва дверь захлопнулась за доктором, Аня тут же налетела на меня, ее лицо исказила смесь ярости и ужаса.

— Ты почему здесь? Заразиться хочешь? — прошипела она, размахивая руками, и буквально вжала меня в стену, в мой укромный угол.

Открыто говорить я не мог — информация была не для чужих ушей, но и медлить тоже, я видел, что тень над Ольгой сгущается. Поэтому, несмотря на ее сопротивление, я крепко обхватил ее за плечи, притянул к себе и, прижавшись губами к уху, скороговоркой, шепотом пересказал суть дела.

— Ты думаешь, это сработает? — встревоженно выдохнула она, отстранившись и глядя на меня широко раскрытыми глазами.

— А чего тут думать? Ольга уже на том свете, по сути! Надо пробовать, другого шанса не будет! — в ответ зашипел я и, почти силой вытолкав ее за дверь, сам вышел следом.

В принципе, ее согласие мне не требовалось, но я с ужасом вспомнил, как искал вену у Олега, и сомневался, что смогу аккуратно повторить это с Ольгой. Да и выглядело бы это со стороны как чистейшее безумие.

— Здесь нет подходящего места! — когда мы отошли к дальнему окну в коридоре, Аня так же, на ухо, зашептала. — Всё битком! И коридоры, и актовый зал, и раздевалки, и чердак!

Можно было, конечно, доехать до нашего дома, но это отняло бы драгоценное время, которого у Ольги почти не оставалось. Вариантов, по сути, было всего два: спуститься в сырой, темный подвал — но и там наверняка были люди, или лезть на крышу, рискуя быть замеченными.

Мы выбрали крышу. Через пару минут, задыхаясь от спешки и напряжения, мы уже стояли на плоской, раскаленной за день поверхности. Я свистел в свой никелированный свисток, а Аня, присев на корточки, раскладывала на расстеленном бинте шприцы и склянки со спиртом.

— Ты уверен, что не будет каких-то… последствий? — в который раз спросила она, и в ее голосе слышалась не профессиональная осторожность, а личный страх.

— Нет, не уверен, — честно ответил я.

Да, я не был уверен. Пока мы поднимались сюда, я передумал всего, нафантазировал себе таких ужасов, что кровь стыла в жилах. И все же пришел к одному: если есть хотя бы призрачный шанс, то им нужно воспользоваться. Альтернатива была слишком окончательной.

Володенька появился беззвучно, как будто вышел из самой тени высокой больничной трубы. Он не издал ни звука и, не дожидаясь команды, тяжело опустился перед нами и подставил свою мощную, покрытую чешуйками шею.

— Возьми сразу побольше, на всякий случай, — посоветовал я, но Аня лишь решительно отмахнулась, пробормотав что-то несвязное про несвертываемость и возможную эмболию.

— Готово. Держи, — не оборачиваясь, она протянула мне назад шприц, наполненный темной, почти черной жидкостью, и, смочив вату спиртом, быстро обработала место укола на шее зверя. Потом, неожиданно нежно, погладила его по морде. Володенька издал тихое, похожее на мурлыканье урчание.

Обратно мы спустились так же быстро, почти бегом. Ольга пока еще дышала, но ее дыхание было таким тихим и поверхностным, что я чувствовал — каждый вздох может стать последним. Возиться с капельницей времени не было, поэтому Аня, найдя на руке едва заметную вену, ввела иглу и медленно, капля за каплей, стала вливать темную субстанцию. Процесс занял целую вечность. Я так устал стоять и напряженно следить, что у меня заныла спина. Несмотря на то, что в палате на наши действия смотрели с тупым безразличием, я встал так, чтобы хоть как-то загородить Аню от посторонних глаз, и потому не двигался с места.

— Сколько Олегу колол? — негромко спросила она, не отрывая взгляда от шприца.

— Три куба, — ответил я. Тогда я набрал крови гораздо больше, но истратил не всю.

— Анечка, а нам какие-то уколы делать будете? — робко, с надеждой спросила женщина с соседней койки.

— Конечно, будем, — заставив себя улыбнуться, ответила Аня. — Сначала проверим всё как следует, а то лекарства сами знаете какие, неизвестные. Вдруг только хуже сделаем?

— Спасибо вам, Анечка… — устало, с облегчением прошептала женщина.

Я посмотрел на нее своим новым зрением — над ней не висела та зловещая дымка. А вот над Ольгой она сгустилась с невероятной скоростью. Это было даже не облако, а некая плотная, серая пелена, которая медленно, но неотвратимо опускалась на ее тело, словно погребальный саван.

Аня, все еще державшая Ольгу за руку, внезапно вся напряглась. Я не знал, видит ли она то же, что и я, но ее поза, застывшая фигура выражали крайнюю степень сосредоточенности и ужаса.

— Пульс пропал, — едва слышно прошептала она, поднимая на меня испуганные глаза.

— Ты это… видишь? — спросил я, не в силах подобрать слова.

— Что вижу? — она смотрела на меня с недоумением.

— Ну, это… облако? Дымку эту?

— Погоди ты со своими дымками! — ее голос дрогнул. — Пульса нет! Дыхания нет! Кажется, всё… не успели мы…

Воткнув в уши фонендоскоп, она принялась лихорадочно слушать сердце Ольги, переставляя мембрану с места на место, но после нескольких тщетных попыток сдалась, опустив руки. Лицо ее стало каменным.

— Всё. Умерла.

Я же не сводил с Ольги своего «особенного» взгляда. Серая пелена уже почти полностью окутала ее, но вдруг что-то произошло. Она словно встретила невидимое сопротивление. Дымка заколебалась, поползла обратно, недовольно клубясь и сжимаясь, словно живое существо. Складывалось стойкое ощущение, что добыча для нее оказалась несъедобной, ядовитой, и она, отплевываясь, пытается собраться назад.

Пелена отступила с ног, потом с рук, исчезла с живота, поползла вверх по груди и, сконцентрировавшись в районе горла в тугой, темный клубок, бесследно растворилась в спертом воздухе палаты.

Аня уже поднялась с колен. Хмуро сопя, она срывала злость на неодушевленных предметах — с силой швырнула шприц в металлический лоток, принялась сгребать рассыпанные по подоконнику лекарства обратно в пакет.

— Послушай ее еще раз, — тихо попросил я.

— Зачем? Это бессмысленно, — она обернулась, и я увидел в ее глазах усталость, горечь и раздражение. Губы ее были плотно сжаты.

— Не знаю. Но всё же. Пожалуйста.

— Хорошо, — вздохнув, она отложила смятый пакет на пол, снова надела фонендоскоп и приложила мембрану к груди покойницы. — Но это уже называется…

Она не договорила. Сначала ее лицо ничего не выражало, но вдруг брови ее поползли вверх, глаза расширились. Она схватилась за свесившуюся с кровати, еще теплую руку Ольги, нащупывая пульс на запястье, и медленно повернулась ко мне. В ее взгляде было нечто среднее между шоком и суеверным ужасом.

— Пульс… есть… — прошептала она, и чуть погодя, словно оправдываясь, добавила: — Наверное, я сначала неправильно… не там искала…

— Тихо! Не дёргайся, на нас люди смотрят, — так же тихо сказал я. — Ольгу сейчас трогать не нужно. А как стемнеет, перенесем её куда-нибудь в отдельное помещение.

— Зачем? — снова напряглась Аня, в ее глазах читалось непонимание.

— Затем, что завтра утром она, скорее всего, будет абсолютно здорова. С Олегом точно так же было.

— Так это же хорошо! — она не могла скрыть изумления.

— Конечно, хорошо. Но как ты это объяснишь им? — я чуть заметно кивнул в сторону остальных пациентов, которые уже с новым интересом наблюдали за нами.

— Понятно, — она сглотнула. — Только я не знаю куда ее… Всё занято, все помещения.

— Придумаем что-нибудь. А пока оставь ее в покое, пойдем, мальчишку еще посмотрим.

Но тут мы опоздали. Наверное, я как-то неправильно определил его состояние, только мне казалось, что у него еще есть запас времени. Но этого времени не оказалось. Он лежал на своей койке бледный, неподвижный, и над ним уже вился тот самый, невидимый для других, похоронный туман.

— Откуда ты узнал, что он был при смерти? — тут же набросилась на меня жена. По ее словам, она совсем недавно, буквально полчаса назад, осматривала его, и он был в стабильном, хоть и тяжелом состоянии, но умирать явно не собирался.

— Я вижу, — устало ответил я. — Даже не так. Скорее, чую. Смерть… пахнет по-особому. И выглядит как серая дымка, или туман, который окутывает человека.

— И что, ты и сейчас это… чуешь? — ее голос стал серьезным, деловым.

Я медленно обвел взглядом палату. Женщина и пацан, которых я видел по пути, уже умерли, и еще у двоих, в дальнем углу, от тел тянулись те самые холодные, серые шлейфы.

— Вторая кровать от стены, и вон в том углу, за шкафом. Умрут в самое ближайшее время. Час-два, не больше.

— Ясно, — Аня тут же достала из кармана халата блокнот и коротко что-то в него записала.

Мне это показалось странным и даже жестоким. Ведь кровь Володеньки еще не запеклась в шприце, и можно было успеть спасти хотя бы одного из этих обреченных. Но Аня наотрез отказалась, ее лицо стало непроницаемым.

— Сначала посмотрим, что будет с Ольгой. Потом — остальные эксперименты. Если они вообще будут.

Я попытался было возразить, привести аргументы, но Аня даже слушать не стала, резко повернувшись ко мне.

— В первую очередь надо решить, кому колоть антибиотики! — она потрясла в воздухе пакетом с лекарствами. — Здесь реальные, проверенные шансы для этих людей, а не твои… твои шаманские пляски!

Спорить я не стал. Возможно, в ее прагматизме была своя жестокая правота. Но и уходить из больницы отказался, настояв на своем присутствии. Тут еще в палату влетел Олег, которого кто-то, видимо, уже успел посвятить в курс дела. Ему бы дай волю, он бы все привезенные антибиотики вколол жене, настолько он был измотан и взвинчен.

— Мы сделали всё, что могли, и даже больше. Теперь только ждать, — осадила его Аня, преградив ему путь к кровати.

— Шансы есть? — услышав это «всё, что могли», Олег сразу поник, его надежда сменилась отчаянием.

Но Аня не стала его обнадеживать пустыми словами. Она посмотрела на него долгим, пристальным взглядом и сказала только: «Молись. Если умеешь».

А в сестринской, куда мы в итоге направились, нас уже ждали. Небольшая комната была набита битком. Здесь был и тот самый неприятный доктор, и наша соседка-терапевт, и две новенькие, перепуганные медсестры, и еще несколько человек из числа приближенных к медицине — фельдшер, санитары с опытом.

Они сразу же, перебивая друг друга, стали решать судьбу привезенных лекарств. Кто-то предлагал дробить дозы, чтобы охватить больше людей, кто-то яростно настаивал на полных курсах для тех, у кого больше шансов выжить. Спорили о возрасте, о состоянии, о «полезности» для общины. Но единодушны все были в одном: лекарств катастрофически мало, и переломить ход эпидемии они не смогут. Капля в море.

Я пришел сюда не зря. Пока слушал этот тягостный спор, узнал много нового и страшного. О том, что смертность на сегодняшний день достигла почти тридцати процентов от числа заболевших, а остановить распространение заразы не удается. То есть, если все так и пойдет, умрет каждый третий. Говорили про тех, у кого оказался врожденный иммунитет, про единичные случаев самопроизвольного выздоровления, про чудовищную нехватку самых базовых вещей — бинтов, марли, даже тряпок для компрессов. Кто-то предлагал снова собирать какие-то травы, вспоминал бабушкины рецепты — звучало это жалко и безнадежно.

— Слушай, а с Василичем что? — улучив момент, когда Аня отвлеклась на спор двух фельдшеров, я подошел к ней вплотную.

— Поправляется твой Василич, — ответила она, и в ее голосе впервые за этот день прозвучали нотки облегчения. — Крепкий оказался мужик. Выкарабкивается. Честно говоря, неожиданно даже для меня…

И наверное, это была самая хорошая новость за все последние часы. Конечно, не считая того, что сама Аня и наши дети, слава богу, пока держались.

Просидев в сестринской, я дождался, когда они, наконец, выработают нечто вроде плана — кому, что и в какой дозе колоть, и разбежались по своим невероятно загруженным делам. По сути, собрание много времени не заняло, но глядя на их изможденные лица, я представлял, какая адская работа лежит на их плечах каждый день.

— Тебе домой пора, — заявила Аня, снимая халат. — И в дом не заходи. Попроси детей, пусть тебе вынесут постель. Поживешь пока в летней кухне, а то ходишь тут, как бессмертный…

Но в итоге до дома я так и не добрался. Стоило мне выйти на крыльцо, подышать относительно свежим воздухом и сделать несколько шагов, как на меня накатила знакомая, неудержимая волна тьмы. Я свалился как подкошенный прямо на пороге, и следующие несколько часов проспал мертвецким сном на больничной койке, куда меня, видимо, перенесли санитары.

Спал я, однако, на удивление недолго. Видимо, мой внутренний график сна нарушился окончательно, потому что проснулся я глубокой ночью, всего через каких-то семь часов.

Сначала, как обычно, не сообразил, что к чему. Для моего сознания все выглядело привычно: закрыл глаза — открыл глаза. Но, наученный горьким опытом, я не дергался, не вскакивал и никуда не бежал. Полежал спокойно, прислушиваясь к себе и к окружающему миру. В палате царили разнообразные звуки: кто-то хрипел во сне, кто-то стонал, кто-то безнадежно портил и без того спертый воздух. А еще я отчетливо, даже в темноте, видел, что двое из лежащих здесь уже мертвы. Над их телами клубилась та самая знакомая серая дымка. Я не мог разглядеть их лиц, но знал это с абсолютной уверенностью.

Помочь я им уже ничем не мог. Поэтому тихо, стараясь не шуметь, поднялся с койки и вышел в коридор. Картина там была столь же безрадостной — люди, запахи, стоны, и здесь тоже были мертвые, уже остывающие тела. Время, если верить больничным часам на стене, половина четвертого ночи. Искать Аню в такой час бессмысленно, да и будить ее, измученную, не поднималась рука. Домой идти тоже не хотелось — только детей ночью пугать. Поэтому я принял решение выйти на улицу. Посидеть в тишине, подумать, глотнуть свежего, прохладного ночного воздуха.

Вообще, вся наша жизнь здесь была похожа на лотерею — то нет абсолютно ничего, то все проблемы и удары судьбы обрушиваются разом, и только успевай отбиваться. Сейчас бы, например, баньку хорошенько затопить, попариться с веником, после холодной речки пивка ледяного попить… А не вот это вот всё — смерть, болезни, борьба за выживание. И самое главное — деваться некуда. Как показала практика, самое надежное и безопасное место в этом новом мире — это наша станица. Как бы мы тут ни ругались между собой, какие бы обиды ни копились, но когда припирает по-настоящему, люди забывают о разногласиях и дружно встают на защиту своего дома. Вот даже с этой эпидемией — в другом месте люди попрятались бы по норам, заперлись в домах и сидели бы, боясь высунуть нос, пока все не вымрут. А наши — нет. Кто-то сутками пашет санитаром в этой адской больнице, пока сам не свалится, кто-то в похоронной команде трупы сжигает — Аня говорила, что состав ее уже дважды полностью обновился, кто заболел, а кто и сам умер. Так же несут дежурства на периметре, работают на полях, чтобы был хоть какой-то урожай. Много чего делают люди, не взирая на постоянный, ежедневный риск заразиться и умереть.

— Замёрз? — едва я уселся на холодную деревянную лавочку у входа, как рядом со мной тяжело плюхнулся тюремщик неЖора.

— Да нет, вроде тепло, — ответил я, не особенно радуясь неожиданной компании.

— А мне что-то холодно. Прям морозит всего, до костей, — он поежился, кутаясь в свой потертый пиджак.

— Может, температура? — предположил я.

— Да нет вроде… Просто мёрзну и всё.

— Так зайди обратно, в больницу, там теплее, — кивнул я на подсвеченное тусклой дежурной лампочкой крыльцо.

— Не… Обратно никак… — сопровождая слова тяжелым, протяжным вздохом, неЖора грустно улыбнулся. — Там… духота.

— Хозяин-барин. Тогда мёрзни, — ответил я, прислушиваясь к своим ощущениям. По ночам у нас и правда бывало прохладно, особенно под утро, но в последние дни аномальная жара не спадала даже ночью, и сейчас было никак не меньше двадцати пяти градусов. Холодно не было вовсе.

— Вот, полвека на свете прожил, а такое ощущение, словно и не жил вовсе… — опять вздохнул он, глядя куда-то в звездное небо.

— Почему? — спросил я, больше из вежливости.

— Не знаю. Просто. Когда маленький был, думал — вот в школу пойду, и тут-то жизнь интересная начнется… А пошел, так вроде и не поменялось ничего особо. Задания только домашние появились, да уроки. Потом школу закончил, на техникум надеялся, думал — там-то уж точно всё по-другому, интереснее… Но и с техникумом всё так же буднично, обыкновенно. Потом работа, тут уж совсем времени на «пожить» не осталось. Один день — ксерокс другого. Как белка в колесе… Дальше женился, дети, обязанности всякие, ипотека… Только и успевал календарь переворачивать, с понедельника до пятницы дотянуть.

— Так оно у всех так, это же нормально, нет? — попытался я его утешить.

— Не знаю. Пожить хотелось, понимаешь? Чтобы азарт какой-то был, настоящие эмоции, чтоб дух захватывало. Вот представляешь себе, живешь ты где-нибудь на море, в своем домике. Утром встаешь, и не на ненавистную работу, а заниматься тем, что самому нравится, что по душе. А работа у тебя интересная, та, на которую самому идти хочется, а не потому что денег нет и жрать что-то надо…

— Ну, брат… — я усмехнулся. — Тут уж от тебя самого многое зависело. Кто тебе мешал на море уехать? Сидел бы сейчас в шезлонге, да загорелых девок в бикини разглядывал…

— Ага… Только ведь не поехал. Не решился, наверное. Слишком все сложно казалось.

— Ну и забей. Теперь-то чего стонешь? У нас тут, считай, тоже почти море. Только степное, из ковыля да полыни. Да и жизнь какая сейчас — сплошной интерес на интересе и адреналин через край! Так что не горюй, какие твои годы!

— Ну да… Ну да… Годы-то мои… — он горько усмехнулся. — Закурить бы… У тебя нету, случайно? — неЖора поднялся с лавки и, похлопав себя по карманам, задумчиво почесал бровь.

— Не, не курю. И тебе не советую. Здоровее будешь.

— Жаль… Пойду тогда, может, стрельну у кого на посту… — с этими словами он развернулся и неспешно, сгорбившись, двинулся в сторону клуба, где располагался один из круглосуточных постов.

Море… А что в нем такого хорошего? — продолжил я размышлять уже про себя. — Мне вот тоже иногда на море хочется, особенно зимой, когда все заметает снегом и стоит трескучий мороз. Но наступает лето, зной, и желание это куда-то сразу испаряется. А с работой… Тут он прав. Когда работаешь с удовольствием, дело спорится, и жизнь кажется осмысленнее.

Просидев на лавочке до первых петухов, я почти задремал, убаюканный непривычной тишиной, и был разбужен цоканьем копыт по асфальту и приглушенным, усталым матом.

— Куда ты, бля… Тормози давай, стой!.. — у крыльца больницы остановилась запряженная в простую деревянную телегу лошадь. Управлял ею пожилой, знакомый мне мужичок, а пассажирами были двое молодых, незнакомых парней. Мужичок я знал — он из наших, станичных, а вот молодежь, видать, была из новеньких, недавно прибывших.

Сказав что-то негромко своим спутникам — так, что я не расслышал, — возница откинул вожжи и, по-стариковски кряхтя, полез в карман за медицинской маской.

Я поднялся и подошел ближе.

— А ты откуда здесь, Василий? Случилось чего? — заметив меня, спросил возница, натягивая маску на лицо.

— Да нет, всё спокойно. Подышать вышел, не спалось.

— Это хорошо… Раз уж не спится, поможешь тогда, а? Пойдём, дело есть.

Я прекрасно понимал, в чем заключалась помощь — нужно было собрать накопившихся за ночь покойников и вывезти их за околицу, к общему кострищу. Заразиться я уже не боялся, а пройтись по палатам с моим новым, жутким даром было даже полезно. Если уж я стал его обладателем, нужно в нем разобраться, научиться его понимать. А что может быть лучше для практики, чем такое мрачное дело?

В фойе нас уже ждала дежурная. Молодая, незнакомая девчонка с двумя торчащими в разные стороны хвостиками и серебряной серьгой в носу молча кивнула в знак приветствия и, заглянув в облезлый блокнот, заговорила негромким, отрепетированным голосом:

— На первом этаже четверо. На втором — семеро. Еще двое здесь, из подвала перетащили, — она мотнула головой в сторону закутка, где на полу, кое-как накрытые простынями, лежали неподвижные тела.

— А на третьем что? — спросил возница, поправляя маску.

— Удивительно, но пока тихо. Никого, — девушка развела руками, и в ее голосе прозвучала не радость, а какое-то странное сожаление, будто она делала невыполнимую работу и ненадолго получила передышку.

— Понятно. Ладно. Тогда вы, — возница посмотрел на меня и на одного из парней, — этих двоих оттащите и погрузите. А мы с Петькой наверх пойдем, оттуда начнем.

Перенести два тела на носилках, в принципе, нетрудно, если не думать о том, что несешь. Взявшись с двух сторон, мы развернулись, придерживая плечом дверь, и вынесли первое тело наружу. Там поставили носилки на задок телеги, сняли простыню и, взявшись за края брезента, осторожно перекатили труп на сено. Это была женщина лет пятидесяти, и ее я тоже не знал. Мелькнула горькая мысль: если так пойдет и дальше, то скоро от коренных станичников никого не останется, одни пришлые останутся.

Выгрузив первую ношу, мы пошли за вторым покойником. Поставив носилки на пол рядом с телом, я наклонился и приподнял угол простыни.

— Да быть не может… — вырвалось у меня непроизвольно. На полу, посиневший и уже почерневший в лице, лежал мой ночной собеседник, тюремщик неЖора. Его глаза были закрыты, а на губах застыла гримаса, похожая на ту самую, грустную улыбку.

— Знакомый? — спросил пацан, стоявший с другой стороны носилок. В его голосе прозвучало незнакомое до этого сочувствие.

— Ага, — кивнул я, не в силах оторвать взгляд от знакомого лица. — Недавно еще разговаривали…

Погрузив неЖору в телегу, мы поднялись на второй этаж и загрузили ещё одного мужчину. Очень толстый, он никак не хотел помещаться на носилках, свешиваясь то в одну, то в другую сторону. Его тело было тяжелым, обмякшим, и пахло от него уже не просто потом, а чем-то кислым и сладковатым одновременно — запахом начавшегося разложения в условиях адской жары. Мы с напарником, молоденьким парнишкой, с трудом ворочали это неподъемное тело, стараясь не смотреть на его отекшее, посиневшее лицо.

— Слушай, а ты почему пошел сюда? Заболеть не боишься? — запихивая «неудобного» пассажира и с силой прижимая его свисающую руку, спросил я у парня. На его лице, несмотря на молодость, уже лежала печать усталости и того странного отрешения, которое появляется у людей, слишком часто видящих смерть.

— Боюсь, — просто ответил он, поправляя сползшую медицинскую маску. — Только ведь всё равно заболею; что так, что этак. А тут хоть пользу принесу. Хоть что-то сделаю.

— Давно здесь? — перевел я тему, чувствуя, что дальнейшие расспросы будут бестактными.

— Второй день. Вчера четыре рейса сделали, тридцать шесть человек сожгли, и сегодня вот, только начали.

Тридцать шесть человек, и это только отсюда, из больницы. А сколько ещё по домам лежит? Кто-то не смог прийти, кто-то не захотел, надеясь отлежаться. Даже представить страшно, как потом трупы по селу выгребать будем. На улице-то — жара под сорок градусов. Они там, в запертых избах, в тепле и духоте… Мысли о том, что ждет нас в ближайшие дни, вызывали ледяную тошноту.

С трудом уложив толстяка, мы подняли носилки и, лавируя между многочисленными кроватями, стараясь не задеть никого из живых, двинулись к выходу. Из-под простыни торчала его огромная, бледная нога, и я невольно думал, как же его, такого, сжигать — дров не напасешься.

— А ты с чего решил, что все переболеем? — продолжил я расспрашивать парня, чтобы отогнать мрачные мысли.

— Так я в медицинском учился, на фармацевта, оттуда и знаю, — ответил он, и в его голосе послышалась тень былой, «прошлой» жизни. — Эпидемии потому и зовутся эпидемиями, что спастись от заражения, даже при наличии современных средств, очень непросто, а уж про нас и говорить нечего. Карантина нет, изоляции нет, средства защиты — тряпки да самодельные маски. Это не сдерживает, а лишь немного замедляет.

В этом я был с ним абсолютно согласен. И нам ещё повезло, что от каких-то старых, забытых болезней у многих сделаны прививки, а вот что будет со следующими поколениями, уже непонятно. То, что мы по привычке считали чем-то само собой разумеющимся — доступ к медицине, антибиотикам, — здесь стало недостижимой роскошью. Тот же пенициллин, например. Вроде бы, что сложного? — Обычная плесень, выращивай, концентрируй и лечись на здоровье. Но по факту всё получалось совсем не так, как хотелось. Да, некое подобие антибиотика удалось выделить. Но в очень слабой концентрации, и с кучей побочных эффектов. Первый и самый главный — чудовищное расстройство желудка и кишечника. Ведь по сути, доморощенный антибиотик был ни чем иным, как концентрированным отваром обыкновенной плесени. А что будет, если человека накормить тем же плесневым хлебом? Правильно, мощнейшее отравление.

Наверное, если всё обойдётся и мы выживем, и вплотную займёмся созданием нормальных лекарств — в том числе антибиотиков, в конечном итоге что-то и получится. Вот только будет это, — если будет, очень и очень нескоро. Годы, а то и десятилетия кропотливой, почти алхимической работы.

Дотащив мёртвого толстяка до телеги, мы выгрузили его, и поставили носилки возле стены. Далеко убирать не было смысла, пока тела отвозят, наберутся ещё — так сказал возница. Он, кстати, тоже пока не болел, хотя и выглядел почти как перевозимые им пассажиры — изможденным, с серым цветом лица и впалыми глазами.

— Слушай, а как этого звали? — кивнул я на тело неЖоры, накрытое теперь простыней.

— Глебом. По отчеству не знаю, — проследив за моим взглядом, ответил возница, и добавил, уже от себя. — Нормальный был мужик, добрый. Хорошо хоть нет у него никого. Плакать не кому.

— Ну да… ну да… — покивал я, хотя внутренне мог бы поспорить с такой трактовкой. Ведь каждый человек, даже самый одинокий, оставляет после себя след. Пусть не в родне, так в памяти тех, кто с ним сталкивался. И его ночные философские сетования о несложившейся жизни теперь казались особенно горькими.

— Ладно, спасибо за помощь, поедем мы, — тронув вожжи, возница «цокнул» языком, и лошадка, вздохнув, медленно тронулась с места, увозя свой безмолвный груз. — Денёк жаркий намечается, а нам ещё дров заготовить надо… для кострища. Бывай…

«Где-то Харон души через Стикс возит, а у нас Григорий за первую», — подумал я, глядя им вслед. «Наверное, потом, лет через тысячу, и про наше село легенды слагать станут. Что-то вроде града Китежа. Мол, был такой город, да сгинул под натиском мора и варваров».

А что, устоим сейчас, и вполне можно будет рассчитывать на звание первой столицы всех земель русских в этом новом мире. По местным, нынешним меркам, поселение не маленькое, почти город. Так что не хухры-мухры.

Постояв ещё какое-то время на улице, я вернулся в больницу и, не задерживаясь, пошёл в палату к Ольге, отмечая, что за ночь помещения немного остыли, проветрились, и дышать стало значительно легче. Хотя общий смрад болезней, пота и смерти, конечно, никуда не делся.

То, что она жива, я знал наверняка. Специально посмотрел всех, кого выносили, — её среди них не было. Поэтому особенно не волновался. Ведь по всем канонам медицины, после вливания чужой, да ещё и животной крови, человек должен быстро умирать. Что-то там сворачивается, клетки вступают в конфликт, и всё, каюк. Ну а если она не умерла, да ещё и пошла на поправку, значит, с кровью Володеньки всё было иначе, как надо.

— Василий? — окликнули меня, когда я проходил по коридору. Это был Олег. Он сидел на стуле, прислонившись головой к стене, и при моём появлении поднялся. На его лице впервые за долгое время я увидел не маску отчаяния, а нормальную, человеческую усталость и даже проблеск надежды.

— Ну что, как она? — спросил я, но мог бы и не спрашивать — глядя на его физиономию, всё было и так понятно.

— Спит, — ответил он, и это слово прозвучало как музыка. — Врачи говорят, стабильно на поправку пошла. Температура спала, давление нормализуется.

— Поздравляю! — это была действительно очень хорошая новость, лучшая за последние дни. — А сынок как? Выздоравливает?

— Тьфу-тьфу-тьфу! — трижды сплюнул Олег через левое плечо, суеверно стуча костяшками пальцев по деревянной стене. — Температуры нету, сам встаёт, есть просит, даже телефон попросил, говорит, соскучился по играм.

— Ну вот, видишь, как замечательно всё складывается. А я иду, думаю, дай, проверю. Аню не встречал?

— Пять минут назад заходила к Ольге, с этим… с доктором таким чернявым.

Не знаю почему, но у меня от одного упоминания этого типа мгновенно портилось настроение. Понятно, что никому не понравится, когда за твоей женой открыто ухлестывают, но тут было что-то другое, более глубокое и неприятное, только я никак не мог понять что именно. Может, его излишняя настойчивость, а может, тот хищный, оценивающий взгляд, который он бросал на всё вокруг.

— Ладно, раз у вас всё в порядке, пойду поищу её, — сказал я и почти развернулся, чтобы уйти, но Олег остановил меня, положив руку на плечо.

— Постой. Дело есть.

— Слушаю.

— Не здесь, давай на улицу выйдем, тут неудобно, — предложил он, и в его голосе прозвучала какая-то таинственность.

И только когда мы покинули больничные стены и отошли в тень от раскидистой акации, Олег заговорщицки осмотрелся и, не заметив ничего подозрительного, заговорил.

— Даже не знаю, с чего начать…

— С начала начни, а там посмотрим, — ободрил я его.

Он ещё раз осмотрелся, словно боясь, что нас подслушают, и стал расстегивать пуговицы на своей потертой рубахе, оголяя волосатый, мускулистый торс.

— Вот, гляди, — расстегнувшись почти до пупка, он повернулся ко мне, демонстрируя грудь и живот.

— И? — сделал я вид, что не понимаю.

— Шрамов нет. Вообще.

— Правда? — естественно, я знал, куда он клонит, но не хотел сейчас, сходу, пускаться в долгие и опасные объяснения.

— Абсолютно ни одного шрама. — Он провел ладонью по гладкой коже. — Вот тут, видишь, место, где шрам от аппендицита был — ровненький, аккуратный такой, с детства. След от осколка, тут, под ребром, — тоже пропал. Даже царапины, которые вчера были, — затянулись.

— Так радуйся, разве плохо? — попытался я уйти от ответа.

— Не знаю. Вот у тебя хочу спросить, — плохо это или хорошо? — он прищурился и так пристально посмотрел на меня, что мне на секунду стало неуютно. Врать другу я не хотел, но и выкладывать всю правду, всю её странную и пугающую суть, тоже не горел желанием. Тем более, разговор этот будет долгий, сложный и чреватый последствиями.

— Давай потом как-нибудь, а? Сейчас не лучшее время, — сделал я попытку отложить объяснения на неопределенный срок.

Но Олег, казалось, не услышал меня или не захотел слышать.

— У тебя на руке шрам был, от ожога, помнишь? А сейчас его нет, — серьёзно сказал он. — И движешься ты как-то иначе. Что происходит, Василий?

То, про что он говорил, было не шрамом, а старым следом от сильного ожога, но сейчас, как и все остальные отметины на моем теле, этот след бесследно рассосался.

— Это… долгий разговор, Олег. Очень долгий. Вечерком подходи, и я тебе расскажу всё, что знаю. Честно.

Я видел, что ему не терпится, что он изнывает от любопытства и тревоги, но он, хоть и с явной неохотой, вздохнув, всё же согласился подождать.

— Ладно. Вечером так вечером. Только смотри, не слиняй куда-нибудь.

— Не слиняю, — я похлопал его по плечу, чувствуя облегчение.

— Ну вот и славно.

Спустя пару минут я уже заходил в сестринскую, снова попав на какое-то бурное обсуждение. Сегодня здесь было не так многолюдно — кто был на смене, кто уже свалился от усталости, но «полемика», точнее её интенсивность, всё равно зашкаливала. Нет, никто не кричал и не ругался в открытую, но накал страстей чувствовался в каждом слове, в каждом жесте. Общее впечатление от происходящего было именно такое — отчаянный спор на грани срыва.

Тот же извечный, мучительный вопрос — что делать? Пытаясь найти единственно правильный путь лечения, спорили все со всеми. Кто-то, жестикулируя, говорил о поддержании минимального вирусного влияния (что это значило, я так и не понял), кто-то яростно настаивал на ударных дозах антибиотиков для самых тяжелых, а кто-то, устало потирая виски, придерживался золотой середины, понимая, что лекарств на всех всё равно не хватит.

— Ну что, теперь ты мне веришь? — дождавшись, когда Аня отвлечётся от жаркой дискуссии, я подошёл и прошептал ей на ухо.

Она вздрогнула, затем обернулась. Под глазами у нее были густые, черные тени, но во взгляде читалась не усталость, а лихорадочная, сосредоточенная мысль.

— Надо ещё пробовать. Кандидаты есть? — так же тихо, чтобы не привлекать внимания, отозвалась она.

— Когда сюда шёл, заметил лишь одного «клиента», точнее, клиентку — тётю Клаву, школьную повариху.

Тетя Клава. Лет ей было меньше, чем мне, но все, от мала до велика, звали ее только так. Сейчас видок у нее был тот еще — осунувшаяся, бледная, вся в испарине. Но в обычном, нормальном состоянии она напоминала мне русскую печь — такая же круглая, добрая и, казалось, от нее всегда исходило тепло и запах свежего хлеба. Не знаю, отчего такое сравнение пришло, но когда я встречал её в столовой, мне казалось, что она вот-вот задымится и начнёт раздавать пироги.

Потихонечку, стараясь быть незаметными, мы с Аней «вывалились» в коридор и снова пошли на крышу, повторив весь вчерашний процесс забора крови. Было страшно снова тревожить Володеньку, но выбора не оставалось. Спустились вниз, в коридор, где на матрасе, брошенном у стены, лежала тетя Клава.

А она уже была совсем плоха. Пытаясь сбить запредельную температуру, её обложили мокрыми тряпками и постоянно чем-то натирали, хотя все, включая самих санитаров, понимали, что это бесполезная, отчаянная мера.

— Ну вот, тетя Клав, сейчас сделаем укольчик, и всё будет хорошо… — успокаивала женщину Аня, хотя та уже не могла ни говорить, ни двигаться. Она лежала, лишь изредка вздрагивая, и только по слабому запотеванию старого зеркальца, которое кто-то поднес к ее губам, можно было понять, что она еще дышит.

Людей в коридоре было много, но лишнего внимания мы не привлекли. Здесь все привыкли к постоянным манипуляциям, уколам, перевязкам, и на нас, склонившихся над очередным больным, почти не смотрели.

— Надо будет отдельную палату освободить, — задумчиво проговорила Аня, заканчивая вводить темную жидкость.

Я понял, о чем она. Хоть она и перестраховывалась, но в душе уже приняла решение. Если метод работает, его нужно применять. Но самая большая проблема — это сами врачи и все остальные. Если люди начнут чудесным образом выздоравливать без видимых на то причин, у них неизбежно появятся вопросы. Очень много вопросов.

А как на них ответить? Я даже представить боялся, что будет, если наше открытие станет достоянием общественности. Что скажут родственники тех, кто уже умер, когда узнают, что у нас давно было лекарство? И доказать что-либо, хоть что-нибудь, в данном случае станет уже категорически невозможно. Нас просто разорвут на части.

Закончив с тетей Клавой, шприц Аня убирать не стала и, поднявшись, задумчиво осмотрелась вокруг, ее взгляд выискивал следующего «кандидата».

— Возле окна, на той кровати, что скажешь? — спросила она, кивая в сторону высокого, худого мужчины.

Я посмотрел своим «особенным» зрением. Никакой зловещей дымки, никакого запаха смерти от него не исходило.

— Вроде не собирается помирать. Держится.

— Хорошо. Пойдём, — и, увлекая меня за собой, она решительно двинулась к окну.

В кровати лежал глубокий старик, незнакомый мне, наверное, не из наших, станичных. Лицо его было испещрено морщинами, как высохшей землей, дыхание — хриплым, но частым.

Аня присела возле него на корточки и, подобравшись профессионально-сладким голосом, улыбнулась: «Сейчас, дедуля, будет немножечко больно, потерпите».

Колола она так же медленно и аккуратно, как и всегда. Но когда в шприце оставалось совсем немного жидкости, со стариком стало твориться что-то неладное. Он внезапно захрипел, затрясся, несколько раз судорожно дёрнул ногами и, выпучив остекленевшие глаза, резко обмяк. Дыхание прекратилось.

Аня спокойно, с тем же бесстрастным выражением лица, закончила вводить оставшуюся кровь, вытащила иглу и приложила к месту укола ватку со спиртом.

— Поправляйтесь, — наклонившись к уже мёртвому старику и громко сказав это — так, чтобы услышали лежащие вокруг люди, она развернулась и пошла к лестнице, не оглядываясь.

Я, с комом в горле и холодком в душе, двинулся следом.

— Рано или поздно, всё равно узнают, — когда мы вышли на улицу и отошли подальше от больничных стен, заявила она без эмоций.

— Тогда зачем скрывать? — спросил я, не понимая её логики.

— Пусть лучше поздно, — ее голос был тверд. — Когда мы сами всё поймем. Когда будем знать последствия.

Я и сам об этом думал. Знай мы наверняка, что дело ограничится лишь чудесным выздоровлением — тогда ещё полбеды. Но на моём примере уже было понятно, что не ограничится. Ускоренная регенерация, — я так подозреваю, что теперь меня можно убить, лишь срубив голову или уничтожив сердце, — плюс усиление всех базовых чувств. Даже одно это делает из обычного хомо сапиенса сверхчеловека. А если будет ещё что-нибудь? Не знаю — рентгеновское зрение, телекинез, телепатия. Тогда что? Рождение новой расы? Новой цивилизации?

Но это при самом позитивном раскладе. А ведь может быть и по-другому, чему существует невероятное количество примеров в той же фантастической литературе, которая сейчас казалась уже не такой уж и фантастической. Оборотни, вампиры, зомби — всему, что считалось нереальным, мы нашли здесь, в этом мире, свое подтверждение. Что, если тот же Клаус, наш старый враг, такой же мутант, как и я, только с другими способностями? А ходячие мертвецы с завода, может, они тоже какой-то «кровушки» попробовали?

Вот и выходило, что по-хорошему, прежде чем применять метод массово, нужно тщательно проверить все последствия. Жаль только, что умирающие люди ждать не могли.

Но в итоге всё вышло совсем не так, как мы планировали. В тот же день мы выяснили, что кровь Володеньки не сворачивается — во всяком случае, в течение нескольких часов, и ещё раз, уже в третий раз, потревожили его. Семь доз — так Аня оценила объём добытого. Обычно спокойный и флегматичный как танк, Володенька в этот раз вёл себя иначе. Он вздрагивал при каждом уколе, беспокойно крутил огромной головой, и мне даже показалось, что ему больно. Поначалу я не придал этому значения — мало ли, живое существо всё-таки, но когда он при последнем заборе низко и глухо зарычал именно на меня, я понял, что всё серьёзно.

— Ему не нравится, — озвучила очевидное Аня, отступая на шаг. — Может, он устал? Или… я не чувствую его мыслей… Очень странно…

Мне и так никогда не удавалось установить с монстром какой-либо ментальный контакт, поэтому для меня ничего особо не изменилось. Нервничает, злится — это я видел, ну а что там творится в его древней, нечеловеческой голове, — было неведомо.

Тем временем Володенька поднялся на все четыре лапы, и перед тем как начать таять в воздухе, огласил округу страшным, низким рыком, от которого задрожали стекла в больничных окнах. Уж насколько мы тут привычные ко всему, а тут даже коленки затряслись. Умом-то я понимал, что он мне не враг, но инстинкты кричали об обратном. Едва удержался, чтобы не отпрянуть и не сбежать. Было ощущение, будто этот рык воздействовал прямо на мозг, на подсознание.

Судя по реакции Ани — а она буквально вжалась в меня, вцепившись пальцами в рукав, — Володенькин рык и на неё подействовал подобным образом.

— Что это с ним было? — когда очертания монстра полностью растворились в воздухе, она не сразу смогла выговорить слова.

Я только пожал плечами. Мы настолько привыкли к его безразличию и покорности, что этот внезапный, яростный «взрыв непослушания» казался чем-то фатальным, зловещим предзнаменованием.

В этот день мы его больше не трогали, и вызвали лишь следующим утром. Вот только как мы ни просили, как ни уговаривали, но поднимать чешуйки, чтобы можно было взять кровь, он наотрез отказывался. Он просто стоял, глядя на нас своими непостижимыми глазами, и ничем не выдавал своей готовности помочь.

Естественно, это был крах для всей нашей затеи. Люди продолжали умирать, а мы ничего не могли поделать. Последние пять доз крови Аня припрятала на самый крайний случай, и хоть и безуспешно, но продолжала каждый день вызывать и «уговаривать» Володеньку.

Так прошла целая неделя. День сменялся ночью, а ночь — днём. И в этой монотонной, тягостной череде я с удивлением осознал, что могу обходиться практически без сна. Хватало буквально пары часов глубокого, почти коматозного отдыха, чтобы проснуться абсолютно отдохнувшим и полным сил. Почему так — я не особенно задумывался, списывая на общие изменения в организме. Работы сейчас хватало, и это новое умение было как нельзя кстати.

Приток больных хоть и значительно уменьшился, но всё ещё был достаточно плотным. Умирали тоже гораздо меньше. Если на пике эпидемии тела вывозили от трёх до шести раз за сутки, то теперь ограничивались одной, максимум двумя ходками. Я не специалист, но объяснение тут было простое — самая уязвимая часть населения, группа риска, уже выбыла, остались более-менее крепкие, ну и какие-то, пусть и примитивные, способы лечения и ухода уже наработались.

Сказать, сколько умерло конкретно, я пока не мог. Точного учета не велось, не до того было, и можно было лишь предполагать, что цифра эта уже приближается к четырёхзначной или даже перевалила за нее. Но даже если это и не так, после предстоящего «прочесывания» села и сбора тел из заброшенных домов, число погибших точно перевалит за тысячу. Кто и как будет это делать — обходить дома, выносить разлагающиеся останки, — я не знал. В одном только был уверен — в этой похоронной команде меня не будет. Жара стабильно держалась за сорок, нетипичное для наших краёв полное отсутствие ветра превращало любое передвижение по селу в пытку. Во многих местах, особенно в глухих переулках и в домах с заколоченными окнами, воняло так сильно, что приходилось или дыхание задерживать, или нос плотно рукавом «закупоривать». Ну а мухи… это было вообще за гранью. Ещё запаха не почуешь, а жужжание от сотен тысяч отожравшихся на мертвечине тварей уже слышишь за версту. Они были как предвестники, дурная примета — услышал их, готовься, затыкай нос. Проходя мимо таких домов, я очень сомневался в их дальнейшей пригодности для жилья. По-хорошему, их бы сжечь дотла, вот только новые строить не из чего, да и жить выжившим людям где-то нужно. Поэтому, как ни крути, а придётся вскрывать эти гробницы, вывозить покойников и потом всё основательно, с хлоркой и огнем, отдраивать.

Причём, что было особенно примечательно и тревожно, почему-то самая высокая смертность (если не считать изначально больных и старых) была среди мужчин среднего возраста. То есть у самой боеспособной, рабочей части населения. Если дети переносили болезнь относительно легко, женщины — тяжелее, но тоже менее фатально, то у мужчин, по грубым прикидкам, из десяти заразившихся умирали семеро. У меня не было точных цифр и не было возможности их получить, но я догадывался, что наша оборона, наша способность защищаться, за последние дни понесла самые катастрофические потери. То, что не смогли сделать пушки и отряды рейдеров, сделал невидимый глазу вирус. Наверняка, напади на нас сейчас кто-нибудь серьезный, организованный отпор дать бы мы не смогли. Просто некому было бы взять в руки оружие.

Подтверждением этому были слова Василича, с которым я навестил его на следующий день. Он сидел на своей больничной койке, все еще слабый, но уже с горящим взглядом. — «Единственное, что нам остаётся, — ставить под ружье женщин и подростков», — сказал он тихо, но твердо. И у меня не было никаких оснований не верить его словам. Ему стало значительно легче, и, хоть и не вставая с койки, он уже активно включился в работу, получая сводки и отдавая распоряжения. Поэтому его мрачный вывод был основан на реальных, а не на предполагаемых цифрах. Картина вырисовывалась безрадостная.

Идея родилась в отчаянии, но воплотилась с пугающей, болезненной быстротой. Уже буквально через пару дней на разбитом взрывами плацу, выстроился первый взвод, состоявший целиком из женщин. Они стояли неровным строем — осунувшиеся, с впавшими щеками и темными кругами под глазами, в стоптанной обуви, не по размеру форме. На их фоне даже наши измотанные, вечно невыспавшиеся мужики смотрелись этакими богатырями. Да, они во многом проигрывали мужчинам в силе и выносливости, это было видно невооруженным глазом. Но одно их неоспоримое преимущество заставляло забыть обо всех недостатках, меркло перед самой страшной реальностью нашего нового мира — иммунитет. Проклятый вирус, косивший сильных, обходил их стороной, оставляя нам, выжившим, лишь этот хрупкий, но единственный щит.

Когда Олег впервые пробурчал, закуривая у блиндажа, что начал обучать дам управляться с оружием, я отнёсся к этому с откровенным, едким скептицизмом. «Куда уж им, — думал я, наблюдая, как они таскают воду или перевязывают раненых. — Слабый пол». Я не верил, что они способны нести службу в этих адских условиях. У нас же не армия в привычном её смысле, не парады и учения. Всё здесь было куда суровее и примитивнее. Гниющая в сырых окопах одежда, блиндажи, в которых с потолка сочится грязь, техника, дышащая на ладан, которую приходилось постоянно чинить, лишь бы она сдвинулась с места. Это был быт, перемолотый в мелкую, ежедневную пытку.

Но однажды вечером Олег, смахнув с лица пот, сиплым от усталости голосом озвучил цифры. Цифры, которые висели в воздухе, но которые мы боялись произнести вслух. И до меня наконец дошло что других вариантов попросту не осталось. Мы исчерпали все «если бы» и «может быть».

— Это что же получается? — я отложил в сторону гаечный ключ, которым вот уже полчаса безуспешно пытался открутить гайку. — На полторы сотни мужиков — две с половиной тысячи баб? — Произведя в голове эти нехитрые, но убийственные вычисления, я уточнил, надеясь, что ошибся.

— Выходит так, — красноречиво, с присвистом выдохнул Олег, глядя куда-то поверх моей головы, на затянутое грязной пеленой небо.

У нас и до этого пропорции были не самые ровные, это был медленный, но неумолимый процесс: женщины прибывали, находили убежище, а мужики убывали, оставаясь лежать в сырой земле у фортификационных сооружений или просто не возвращаясь из вылазок. Реальность, как безжалостный портной, перекраивала всё под себя, и совершенно не считалась с нашими планами и надеждами.

Помолчав немного, залипая на трещину в бетонной стене, я снова спросил, все еще цепляясь за призраки старых предубеждений:

— И как они? Вообще, учатся чему-нибудь? Или так, в солдатиков играют?

Олег вдруг ухмыльнулся, и в его усталых глазах мелькнула редкая искорка.

— Ты даже не представляешь, как они учатся… Я, когда-то, контрактников натаскивал, так те только из-под палки шевелились. А тут… Такое рвение в глазах, будто от каждой тренировки жизнь их зависит. Месяц, Василий, я тебе зуб даю, и эти бабы будут похлеще любого обстрелянного мужика!

Теперь уже пришла моя очередь ухмыляться, по-прежнему не веря.

— Звездишь, командир… — сказал я, отлично представляя, как выглядит этот «бабий батальон» — курящие пересмешницы с автоматами, больше мешающие, чем помогающие.

— Пошли, сам посмотришь, — не стал спорить Олег и, приглашающе махнув рукой, тяжело поднялся с ящика из-под патронов.

Идти оказалось недалеко. Занятия проходили на бывшем аэродроме, там, где раньше стоял «кукурузник», а теперь валялись обломки кирпичей и колючая проволока. Еще на подходе, за ветхим забором, я услышал резкие, пронзительные выкрики, больше похожие не на команды, а на боевые кличи.

Олег молчал, и когда мы, скрипя ботинками по щебню, вышли из-за укрытия, я наконец смог удовлетворить свое любопытство.

На утоптанном поле перед полуразрушенным ангаром расположилась небольшая группа — человек двадцать. Женщины, выстроившись в неровный ряд, с сосредоточенными, напряженными лицами наносили удары по воздуху. Руки их двигались резко, почти отрывисто, а из горла вырывалось что-то нечленораздельное, злое и оттого еще более жуткое.

Я пробежался глазами по строю. В основном тут были новенькие, но некоторых дам я знал: Молодая женщина, еще почти девочка, с третьей улицы, у которой муж пропал в первую, самую страшную неделю. Ольга Петровна — степенная, всегда такая чистая жена бывшего колхозного агронома, тоже уже покойничка, теперь ее лицо покрывала сетка морщин и грязь. Олеся — тихая, безвольная тётенька с десятой улицы, в последнее время она помогала в переполненной больнице, а теперь сжимала кулаки с таким остервенением, что кости белели. И Инна — дородная бабища лет сорока, весом хорошо за центнер, настоящая русская богатырша. Такая толстая она была тут одна, но двигалась удивительно активно, при каждом ударе ее мощное тело колыхалось, а лицо было искажено гримасой усилия. Остальных я не знал, но были тут женщины всех возрастов и комплекций. От хрупких, испуганных девочек, лет восемнадцати, до суровых баб под пятьдесят, с пудовыми кулаками и взглядом, способным прожечь сталь.

Руководила всем этим хозяйством высокая, длинноногая блондинка в спортивных штанах и темной футболке. Лица её я не видел, она стояла спиной, демонстрируя приемы, так же сосредоточенно «лупя» воздух, и в ее движениях была каторжная, выверенная точность.

— И зачем это всё? — не удержался я, мне казалось, что в первую очередь обучать надо владению оружием, а не этим первобытным маханием. — Какой боец может быть из бабы? Я слышал, что даже боксерш-чемпионок мужья дома лупят. Сила не та, мышцы не те. А вот огнестрел — это другое дело. Тут без разницы, кто пулю посылает, эффект будет одинаковый.

— А почему нет? — удивленно посмотрел на меня Олег. — Здесь собраны те, у кого уже есть какая-то подготовка, или просто бойцовский характер. А тренирует их… сам посмотри. Мастер спорта по карате, между прочим.

— Та, что спиной стоит?

— Ну да. Она из новеньких, Ольгой звать.

Я присмотрелся внимательнее и заметил, что все эти тётеньки машут руками не просто так, а с пугающей осмысленностью. Это не были хаотичные взмахи — каждый удар шел точно в цель, на уровень лица или корпуса воображаемого противника, блоки ставились резко и жестко. Но даже это не могло поколебать моего скепсиса.

— Пошли, познакомлю, — видя, что я никак не проникаюсь идеей, предложил Олег и, не дожидаясь ответа, бодро зашагал в направлении женщин.

— Вот, знакомьтесь, Ольга, это Василий, Василий, это Ольга, — заговорил он, едва женщина, заметив наше приближение, обернулась.

Наверное, если бы рядом с нами приземлился крейсер «Аврора» со всем своим экипажем, я бы не удивился сильнее. Передо мной стояла та самая женщина, с которой мне «повезло» пересечься в той злополучной палатке, та, что передала мне флешку с загадочным напутствием Клауса. И, быть может, я списал бы всё на галлюцинации, на игру воспаленного сознания, если бы не ее взгляд — цепкий, изучающий и абсолютно трезвый. Она меня узнала. В ее глазах не было ни капли удивления, лишь холодное, отстраненное узнавание.

Я замер в растерянности. Мысли путались, отказываясь выстраиваться во что-то логичное. Честно говоря, я уже почти забыл тот случай, списал его на бред, а тут — нате, получите-распишитесь, вот она, во плоти.

— Очень приятно, — посмотрев мне прямо в глаза, Ольга коротко, беззвучно улыбнулась, и тут же, словно улавливая мои сомнения, добавила: — Думаешь, зря руками машем? Думаешь, раз баба, значит, слабачка?

Честно говоря, я думал совсем не об этом. Инстинкты, дремавшие где-то глубоко, вдруг проснулись, и мыслями я был там, в душном полумраке палатки, прижавший ее к полу…

— Хочешь попробовать? — не дождавшись внятного ответа, требовательно продолжила Ольга, и в ее голосе зазвучал металл.

Я машинально кивнул, хотя «попробовать» в тот момент хотел совсем не то, о чём она говорила.

— Инна! — резко, по-командирски, развернувшись, рявкнула женщина.

Уловив знакомое имя, я внутренне сжался, отчаянно надеясь, что Инн тут две, и отзовется какая-нибудь другая. Но нет. Из строя, тяжело ступая, вышла та самая гром-баба с руками, толще моих ног, и нереально огромной, колышущейся при ходьбе грудью.

— Покажи Василию, что мы тут не зря хлеб едим! — снова скомандовала Ольга.

Инна молча, с каменным лицом кивнула и, сделав три быстрых шага назад, подняла перед собой кулаки в классической стойке.

Мне стало почти смешно. Я четко понимал, что, несмотря на всю ее возможную подготовку, мне хватит одного, даже не самого сильного удара, чтобы положить конец этому спаррингу. Единственное, что могло спасти толстуху — моё врожденное нежелание поднимать руку на женщин.

И я уже собрался отказаться от демонстрации — тем более, я и не соглашался на неё, — как Инна резко, с неожиданной для ее габаритов скоростью рванула вперед и обрушила на меня град ударов.

Будь я чуть более рассеян или самоуверен, мне бы неплохо так влетело. Но суровая правда этой жизни вдолбила в меня одно простое правило — сначала действуй, потом думай. Вот я и среагировал, инстинктивно уворачиваясь и отпрыгивая буквально в последнее мгновение до столкновения с ее кулачищем.

Она, несмотря на свой вес, двигалась весьма споро, поэтому за первой серией тут же последовала вторая, более яростная.

Но в этот раз я был готов и ушел с линии атаки легко, почти не напрягаясь, чувствуя, как ветер от ее промаха обжигает щеку.

— Покажи всю свою злость, Инна! Не давай ему играть с собой! — подбадривала свою подопечную Ольга, и ее голос, полный уверенности, действовал на толстуху магически. Я на секунду отвлёкся на крик, и почти пропустил следующий удар. «Почти» — потому что он лишь скользнул по моему плечу, но даже так я почувствовал недюжинную силу и хорошо поставленную руку.

Инна, воодушевленная тем, что достала до меня, снова, отталкиваясь ногами, как таран, налетела, заставляя отступать.

— В полную силу! Не жалей его! Бей в полную! — как заправский рефери на ринге, визжала Ольга, перемещаясь по периметру и не давая мне расслабиться.

Поддавшись азарту, толстуха снова рванула, и в этот раз я решил ответить. Не бить, конечно, так, слегка наметить, показать, кто здесь главный, чтобы уж совсем не зазнавалась.

Коротко замахнулся и нанес аккуратный, сдерживающий удар. Но не попал. Инна ловко отблокировала его, ее предплечье встретило мою руку с жесткостью стального прута. «Слишком демонстративно», — подумал я и повторил манёвр, действуя уже быстрее и хитрее. И снова — звонкий шлепок, и моя рука отскакивает от ее блока. Причем она провернула кисть, и я едва устоял на ногах, почувствовав неприятную боль в суставе.

А моя соперница только вошла в раж. Удары сыпались один за другим, как из пулемета. Что-то я успевал отбивать, от чего-то уворачивался, но, стоит отдать должное, — будь на моём месте кто-то менее подготовленный, Инна давно бы сделала из него фарш.

Но мое превосходство в скорости и опыте все же давало о себе знать. Я начал приноравливаться, ищу брешь в ее обороне. И почти нашел, как вдруг резкий, пронзительный выкрик Ольги прорезал воздух:

— Инна! Он угрожает твоему ребенку! Вспомни сына!

И что-то в женщине щелкнуло. Ее глаза, до этого просто сосредоточенные, залились бешеной, животной яростью. Она перестала быть человеком, превратившись в разъяренную медведицу. С низким рыком, забыв про всякие стойки и блоки, она в прыжке впилась мне в лицо, царапая и кусаясь, и всей своей тушей повалила на землю. Задыхаясь под ее весом, я почувствовал вкус крови на губах.

— Стоп! Бой окончен! — Ольга тут же остановила поединок, а Олег, подойдя и глядя на меня сверху вниз, ехидно поинтересовался: — Ну как, Василий, самочувствие?

Мне дико хотелось выругаться и сказать, что царапаться и кусаться — не по правилам, но я смолчал, ибо это прозвучало бы смешно и жалко. Какие правила на войне? Здесь выживают любой ценой. Конечно, случись такая стычка по-настоящему, я бы не церемонился и вырубил ее с первого удара. Но стоит признать — эта женщина дралась с таким отчаянием и яростью, каких я не видел у многих мужчин.

Тем временем Ольга невозмутимо присела на корточки напротив меня, ее лицо было совсем близко.

— Ну что, хочешь продолжения? — спросила она, и в ее голосе снова зазвучали опасные, игривые нотки.

— Нет, спасибо… — буркнул я, вставая и отряхивая форму, одновременно соображая, как бы пообщаться с этой женщиной с глазу на глаз.

— Мне там кое-что передвинуть нужно, в ангаре, — не дожидаясь, когда я найду повод, она, словно прочитав мои мысли, предложила сама и, незаметно подмигнув, попросила Олега: — Присмотри, чтобы девочки не филонили, ладно?

— Как скажете, — пожал плечами тот, а я, чувствуя себя немного дураком, поплёлся следом за Ольгой к темному провалу ангара, разглядывая ее со спины.

Достаточно высокая, под метр восемьдесят, стройная, почти по-спортивному подтянутая, в обтягивающих трико и футболке, надетой, как мне показалось, на голое тело, она выглядела дико привлекательно на фоне всеобщего упадка и грязи. В каких-то иных, мирных условиях я бы, не задумываясь, нашел способ с ней пообщаться.

Но она, видимо, прочла в моем взгляде не то.

— Что ты как мышь на крупу на меня смотришь? — закрывая за нами тяжелую, ржавую дверь и щелкая щеколдой, она усмехнулась. — Я в курсе, что у тебя много вопросов, Василий. Но поверь, у меня их не меньше.

Такой резкий переход от молчаливого созерцания к сути дела немного отрезвил, заставляя переключиться на насущное.

— Что тогда было? — выпалил я, и внезапная, ничем не обоснованная злоба подкатила к горлу. — Откуда ты взяла ту флешку? Где Клаус? Говори!

Я осознавал, что этот всплеск ярости ненормален. Секунду назад я смотрел на нее без тени агрессии, а теперь мне хотелось схватить ее и трясти, пока не посыплются ответы.

— Не кипятись, — с ходу уловив перемену, Ольга чуть отступила, вставая вполоборота, так, чтобы в случае чего можно было быстро отскочить.

С трудом заставляя себя взять себя в руки, я повторил вопросы, но уже тише, сквозь зубы.

Она лишь усмехнулась, и, сощурив свои пронзительные глаза, произнесла с какой-то зловещей нежностью:

— А царапины-то… проходят. Смотри-ка.

Машинально коснувшись лица, я почувствовал, как под пальцами уже затягивается гладкая кожа. И снова шагнул к ней, не в силах сдержать напора непонятной злобы.

Но она отшатнулась быстрее, и в ее руке, словно из ниоткуда, возник пистолет. Не наш, армейский, а какой-то компактный, с глушителем. Дуло смотрело мне прямо в центр груди.

— Пули разрывные, милый, — холодно, без единой дрожи в голосе, произнесла она. — Пока ты будешь регенерировать от такой дыры в легком, я тебе голову успею отрезать. Не дёргайся.

Я замер. Проверять на себе ее слова не было ни малейшего желания. Доводы разума начинали медленно, но верно пробиваться сквозь пелену бешенства.

— Что тебе от меня нужно? — спросил я, уже почти спокойно. — Зачем ты здесь? И… зачем я здесь?

— А ты не догадываешься? — не убирая пистолет, она почти промурлыкала эти слова и демонстративно, медленно облизнула губы. В ее взгляде читался вызов и странная, хищная игривость.

— Нет, — я решил не поддаваться, но тело мое отреагировало предательски. В последнее время я с женой и разговаривал-то редко, не то что… А тут вдруг такой соблазн, такой нарыв желания на фоне страха и злости. Что ни говори, а смотрится она… непередаваемо. Ноги, грудь, изгиб талии — всё на месте, всё живое, настоящее, пахнущее жизнью в этом мире смерти. И смотрит так призывно, что хочется забить на все вопросы, тревоги и просто вдавить ее в стену, забыться.

— Ну… Давай уже… Действуй… — совсем не скрывая намерений, женщина опустила пистолет, положила его на ящик с запчастями и каким-то одним, неуловимым движением сдернула с себя футболку.

Под ней действительно ничего не было. Точнее, было на что посмотреть, и я дичайшим усилием воли заставил себя не протягивать руки, не поддаваться этому древнему, оглушающему зову.

— Чего ты ждёшь? — она шагнула ко мне, и я, синхронно с ней, отступил к двери. Не знаю что, но виделось в её взгляде что-то чужеродное, неправильное, и эта неправильность давала силы сопротивляться. Говорят, мужчина не может устоять против такого. Инстинкт, самый первый и важный — инстинкт размножения. Но страх, смешанный с недоверием, оказался сильнее.

— Ты что, боишься меня? Думаешь, я тебя съем? — продолжала напирать искусительница, добавляя в голос томной, манящей хрипотцы.

Мне же и сказать было нечего. Я понял, что на прямые вопросы она отвечать не станет. Лишний раз рот открывать — только усугублять свое и без того шаткое положение.

— Нам же хорошо было… тогда, в палатке… — ее голос стал тише, интимнее. — Или ты забыл? Так давай вспомним. Вместе…

Она подошла почти вплотную, прижимая меня к холодной железной двери. Я чувствовал исходящее от нее тепло, слышал ее прерывистое дыхание и ощущал сладковатый, возбуждающий запах пота и кожи. Это было так волнительно, так сильно, что на какой-то миг я едва не потерял над собой контроль, почувствовав головокружение.

— Ну давай же… Разве ты не чувствуешь, как я тебя хочу?

С этими словами она приспустила трико и, потоптавшись на месте, просто вышла из него, оставаясь передо мной в одних темных трусиках.

Наверняка всё прошло бы по известному, животному сценарию, но тут в дверь резко, настойчиво постучали.

— Ольга Петровна, вы тут? — вслед за стуком раздался молодой, немного испуганный женский голос.

— Да чтоб тебя… — тихо, но с неподдельной яростью выругалась Ольга Петровна и, молниеносно натянув штаны, заметалась в поисках футболки.

— Ты её на ящик положила, — кивнул я в сторону, голос мой прозвучал хрипло и неестественно.

Наверное, это и есть магия. Голос, полумрак, жаркое дыхание, запах… Стоило вмешаться постороннему звуку, и чары рассеялись. Я уже иначе смотрел на эту женщину. Нет, она не стала менее красивой. Но то всепоглощающее, туманное желание, что заполняло каждую клеточку, исчезло. Я был почти уверен — сейчас она могла бы плясать вокруг меня голой, и я бы устоял. Нежданный посетитель оказался как нельзя кстати.

— Вот. Держи. — натянув футболку и перед тем как открыть дверь, Ольга сунула мне в руку что-то маленькое, холодное. — Не потеряй.

Я разжал ладонь. Флешка. Опять. Причем, похоже, та же самая, крошечная, черная.

Дождавшись, когда она вместе с потревожившей нас девушкой скроется за углом, я с облегчением прислонился к стене, дал себе несколько секунд прийти в себя, а потом достал телефон. Руки слегка дрожали. Вставил флешку в разъём.

На экране появился один-единственный видеофайл. Я ткнул в него.

Снова — темный экран, почти черный. И голос. Вроде бы Клауса, но какой-то приглушенный, будто из-за толщи воды. Может, это и не он.

Я прибавил яркость и громкость на максимум. Видимость не улучшилась — казалось, камеру просто накрыли ладонью. Но голос стал отчетливее, приобрел знакомые интонации.

— Ну, здравствуй, дружище, — произнес человек из флешки, и это «дружище» снова заставило меня усомниться. Клаус меня так никогда не называл.

— Знаю, что не соскучился, но уж не обессудь. Коробочка при тебе?

Я машинально схватился за карман, где она когда-то лежала, и кивнул в пустоту, но это был чистой воды рефлекс. Ту коробочку я потерял, кажется, навсегда.

— Не беда, — словно уловив мой жест, «успокоил» голос. — Посмотри под ящиком, справа от ворот ангара, там запасная, как раз на такой случай.

Так же уставившись в черный экран, я снова кивнул, чувствуя себя идиотом.

— Недолго ждать осталось. Скоро он явится, и тогда тебе надо будет нажать на кнопку. Неважно, день это будет или ночь, жми, не глядя. Понял?

Понял я, честно говоря, немногое. Я ткнул в экран, чтобы посмотреть, сколько осталось до конца записи. Но бегунок был в самом начале, как бывает при прямой трансляции, и никуда не двигался.

— Ты понял? — слегка повысив тон, переспросил голос, и в нем послышалась стальная нотка.

Я всё же кивнул, и тут же услышал довольное, почти отеческое:

— То-то же… А то ишь, взял моду…

Какую моду я взял, и про что вообще речь, я додумать не успел. Бегунок на экране наконец медленно пополз к концу.

— И вот ещё что. Ты Ольгу-то не отталкивай, она баба хорошая, а то что лезет напропалую… — голос сделал многозначительную паузу, — так это сейчас нормально. Мужиков-то, считай, нет, а измененных, вроде нас с тобой, и вовсе по пальцам пересчитать. Подумай на досуге.

Я снова, уже по привычке, кивнул.

— Ну, бывай. До связи. — Телефон мигнул и погас, хотя батарея только что была полностью заряжена. Наверное, для пущего эффекта на флешку посадили какой-то вирус.

Потыкавшись в бесполезные кнопки, я с тяжелым вздохом двинулся к двери, чтобы выбраться из этого душного ангара. Но в проёме снова возникла Ольга.

Она молча зашла, снова закрыла дверь, щелкнув щеколдой. И тогда случилось нечто, к чему я был совершенно не готов. Каким-то неуловимым, плавным движением, словно у нее не было костей, она оказалась прямо передо мной, и ее глаза смотрели на меня с такой смесью решимости, покорности и чего-то еще, чего я не мог понять. Не говоря ни слова, она медленно, не отрывая взгляда, опустилась передо мной на колени.

Всеми фибрами души, каждым вздрагивающим нервом я чувствовал нависающую угрозу. Внутри что-то кричало, требовало бежать, отшатнуться, вырваться из этого душного капкана ангара. Но ноги были будто влиты в бетон, а тело не слушалось, парализованное странным, вязким ступором. Я был как муха в янтаре — всё видел, всё слышал, понимал всю абсурдность и опасность ситуации, но не мог даже пальцем пошевелить. Это было похоже на сонный паралич, когда сознание уже на пределе, а мышцы отказываются подчиняться.

И снова, как в тот раз, мне невероятно повезло. Опустившись передо мной на колени, Ольга с упорством, достойным лучшего применения, принялась бороться с молнией на моих засаленных, пропахших потом джинсах. Замок заедало, ткань завернулась, и она, бормоча что-то невнятное и раздраженное, так долго с ним возилась, что за дверью снова раздался стук. На сей раз — настойчивый, требовательный, мужской.

— Василий! Ты куда пропал, черт тебя дери? — донеслось снаружи, и по встревоженному, сдавленному голосу Олега я сразу понял — дело пахнет не любопытством, а серьезным беспокойством. Просто так он не уйдет.

Ольга, видимо, осознала это мгновенно. Она резко поднялась, отшатнувшись от меня, как от раскаленной печки. Ее лицо исказила гримаса досады и злобы.

— Ё-моё… — коротко выругалась она, и ее взгляд, горячий и колючий, впился в меня. — Ладно… — она произнесла это почти шепотом, но каждое слово падало, как отточенная сталь. — Я с тобой ещё не закончила, Василий. Запомни это.

Нет, конечно, слышать такое от красивой, желанной женщины — лестно. Да и, положа руку на сердце, я никогда не был образцом верности, и в другое время, в другом месте, я бы, возможно, воспользовался этим щедрым, пусть и странным, предложением. Но сейчас внутри всё сжималось в холодный ком. Мешало что-то гнетущее, какое-то внутреннее чутье, шептавшее о беде. Не страх даже, а предчувствие, тяжелое и неумолимое, как свинцовая туча перед ураганом.

И вообще, вся моя жизнь в последнее время превратилась в один сплошной кошмар наяву. Грань между реальностью и бредом истончилась до предела. Мне постоянно мерещились тени и звуки, я видел окутывающую людей болезненную дымку, недоступную взгляду других, и уже окончательно запутался, где здесь правда, а где — плод больного воображения. Особенно невыносимо было в больнице. Проходя по длинным коридорам, глядя на этих обреченных, я каждый раз с ужасом думал о Аниной «заначке» — единственном спасении, которое она так яростно берегла. Семь человек. Ровно стольких мы могли бы вытащить с того света. Но никакие мои уговоры на жену не действовали. «Да, мне их тоже жаль, — говорила она с ледяным спокойствием, от которого кровь стыла в жилах. — Но эти люди чужие. Я не буду тратить на них то, что может спасти наших близких».

Конечно, с каждым днем смертей становилось меньше, эпидемия шла на спад, но всё равно не проходило и суток чтобы я не наткнулся на умирающего человека.

Так, в этом аду, промелькнули еще две недели. Быстро, буднично, без проблесков надежды. Я продолжал работать в больнице, но большую часть времени помогал «разбираться» на периметре. Я до последнего отнекивался от этой работы, но пришлось — других рук, тем более мужских, просто не осталось.

«Жара и вонь». Всего двумя словами можно было описать мое существование в те дни. Если добавить третье — «трупы». Они были повсюду. Не только в превратившихся в мавзолеи домах, но и вдоль всего периметра обороны. Мы находили их по назойливому, гудящему хору мух и по сладковато-приторному, въедливому запаху разложения, который въелся в одежду, волосы, кожу. Наш чудовищный алгоритм был прост: «Ищи, где жужжит, и принюхивайся. Если воняет так себе — значит, одиночка. Если запах бьет в нос, до рези в глазах — значит, целая куча». Окопы, блиндажи, доты и секреты — всё было завалено телами. Разбухшие, посиневшие, почерневшие, они источали такие миазмы, что после нескольких часов работы казалось, будто я выблевал не только содержимое желудка, но и часть собственной души.

Вверенная мне похоронная команда состояла сплошь из женщин. Одиннадцать разновозрастных, изможденных барышень выполняли всю эту богомерзкую работу. Я поначалу сомневался в их силах — всё-таки, слабый пол, — но жестокий опыт показал, что «слабость» осталась лишь в старых книжках. На деле эти, казалось бы, хрупкие создания не просто справлялись, а давали бывалым мужикам фору в стойкости. Там, где мужчина бы уже сломался и ушел, рыдая, они лишь молча, с поджатыми губами, стирали пот со лба и аккуратно, почти бережно, складывали в черный полиэтиленовый мешок очередного подгнившего, разваливающегося на части покойника. Да, их иногда рвало. Они много и смачно матерились, и в их глазах читалась не женская, звериная усталость. Но в этих условиях это выглядело единственно возможной, пусть и страшной, нормой.

Как-то раз мы вычищали большой блиндаж, совмещенный с долговременной огневой точкой. Зайти внутрь, пока не намотаешь на лицо несколько слоев мокрой, вонючей ткани, было невозможно физически. Любой вдох вызывал неконтролируемый рвотный спазм, и приходилось отступать, чтобы где-нибудь в сторонке отдышаться и прийти в себя.

И вот, спускаюсь я вниз по пропитанным смрадом ступеням, а навстречу поднимается одна из моих девушек, так замотанная в тряпье, что разглядеть лицо невозможно. Идет, пошатываясь, и что-то бормочет себе под нос, тихо, неразборчиво, словно читает молитву или проклятие.

Я посторонился, пропустил ее. И только сделал пару шагов вглубь блиндажа, как снаружи, прямо над головой, резко и коротко прозвучал выстрел.

Я рванул обратно, на ходу срывая с плеча автомат. Выскочил на свет, ослепленный резким переходом, и едва не свалился, споткнувшись о тело той самой девчонки. Она лежала на спине, в ее безвольно раскрытой руке тускло поблескивал пистолет, а на виске красовалась аккуратная, маленькая дырочка, из которой тонкой, темной струйкой сочилась кровь, медленно растекаясь по пыльной земле.

Поднялась суматоха, остальные женщины сбегали вниз, в блиндаж, и через минуту всё стало ясно. Оказалось, наша несчастная нашла там, в сыром полумраке, сразу троих — отца, брата и мужа. Они прятались там, надеясь переждать, но болезнь настигла их. Видимо, последняя надежда, теплившаяся в ней, умерла в тот же миг, и сил терпеть дальше не осталось.

Никаких панихид, отпеваний или прощаний не было. Процесс был отлажен до автоматизма. Ее тело, такое же безжизненное и бесполезное, как и те, что она сама недавно укладывала в мешки, погрузили на ту же телегу и повезли к общему кострищу за околицей.

Работали мы, несмотря ни на что, споро. Стояла жара, и разложение шло стремительно, угрожая новыми вспышками заразы. К тому же, хоть мы и надеялись, что на нас, «зачумленных», болезнь не позарится, уверенности не было. Поэтому вычищенные от трупов блиндажи мы быстро обрабатывали паяльными лампами, выжигая заразу дотла, и почти сразу же туда заселялись новые жильцы — всё те же женщины.

Стрелять их учили, все прошли короткий, но интенсивный курс обращения с оружием, дефицита в автоматах и патронах не было. Но я-то видел их на тренировках. Как бойцы, они ничего из себя не представляли. Необстрелянные, без мышечной памяти и того животного чутья, что приходит с опытом, они стали бы легкой добычей даже для мало-мальски организованной банды, не говоря уж о тех, с кем нам довелось столкнуться раньше.

Мужики, конечно, еще оставались, но это были лишь единицы. Не зараженных практически не осталось, а те, что переболели, до того ослаблены, что едва волочили ноги. Я припоминал какую-то книгу или фильм из современной фантастики, где по похожему сценарию женщины-амазонки жили отдельно, оставляя мужчин лишь для продолжения рода. Похожий расклад намечался и здесь, я чувствовал это даже среди всеобщей вони и смерти — на меня, на одного из немногих более-менее здоровых мужчин, всё чаще «кидали» не просто взгляды, а изучающие, оценивающие, порой голодные взоры.

Наверное, кому-то со стороны могло показаться, что мне повезло — мол, рай земной, один среди такого количества женщин. Но на самом деле ничего хорошего в этом не было. Во-первых, менталитет, воспитание — одно дело тайком завести любовницу на стороне, и совсем другое, когда тебя открыто рассматривают как ценный ресурс, как самца-производителя. Кое-кто из наших, конечно, быстро сориентировался и обзавелся чем-то вроде гарема, но лично для себя я с трудом представлял такую жизнь.

Ну и второе, не менее важное обстоятельство. Красивых-то, как оказалось, было раз-два и обчелся. Раньше, в мирное время, под слоем косметики, в красивой одежде, многие смотрелись вполне ничего. А сейчас — только натуральный продукт. Грязь, пот, непосильная работа, стресс и недоедание делали свое дело. Издалека посмотришь — вроде бы ничего, а подойдешь ближе — уставшее, изможденное лицо, морщины, потрескавшиеся руки и пустой, угасший взгляд.

И в целом, выхода из этой ситуации я не видел. Как ни прикидывал — везде глухой тупик. Ладно, женщин можно научить стрелять и рыть окопы. Но что делать с техникой? Перебрать мотор, починить генератор, сварить раму, наладить хоть какое-то производство? По моему опыту, там, где мужчине достаточно было плюнуть и толкнуть, у женщины возникала непреодолимая проблема. Я уже так и эдак прикидывал, но свет в конце тоннеля не появлялся. Даже торговлю наладить с уцелевшими соседями — и тут нужны были мужики. С женщинами здесь, в этом одичавшем мире, никто разговаривать и договариваться не станет — не тот статус.

Опять же, вылазки в город за припасами. Без крепких, опытных мужчин это было равно самоубийству. Нужно отправлять группу минимум человек в двадцать, а где их взять? В теории можно было попытаться влить в наши ряды остатки разрозненных городских банд, но, думаю, это были крохи. Сотня, от силы полторы, и наберется. А нужно, чтобы выжить в долгосрочной перспективе, как минимум пару тысяч. В общем, глухо. Ни перспектив, ни надежды.

А тут еще одно происшествие, добавившее масла в огонь всеобщего помешательства. Невесть с чего, когда я возвращался с очередного «трупного» рейда со своей женской командой, на меня из-за угла набросилась незнакомая тетка. И ладно бы с криками и слезами, в порыве страсти или отчаяния, так она с диким воплем чуть не проткнула меня вилами. Орала, захлебываясь яростью и слезами, что это я убил ее сына. Сама вся в грязи и крови, глаза пустые, безумные, тычет в меня вилами, еле увернулся.

Мои девки скрутили обезумевшую, кое-как успокоили и допытались, в чем дело. И во дворе напротив, действительно, нашли пацана лет двенадцати с проломленным черепом.

Со слов тетки выходило, что я ворвался к ним в дом, что-то искал, а потом, ни с того ни с сего, ударил ее сына по голове обрезком трубы и скрылся. И она так яростно, так убедительно кричала, с такой несимулированной ненавистью смотрела на меня, что, не будь у меня железного алиби — а я весь день был на виду у десятка человек, — я бы и сам, пожалуй, усомнился в своей невиновности.

Зачем? Кому это было нужно? Еще одна неразрешимая загадка в и без того переполненную чашу непонятного.

В остальном же ничего особенного не происходило. Степь вокруг нашего села вымерла в прямом и переносном смыслах. Мы потихоньку, дом за домом, вычищали периметр, больные в госпитале долечивались, и уже несколько дней подряд не поступало ни одного нового зараженного.

И повсюду — засилье женщин. Что называется, куда ни кинь — везде они. Раньше, бывало, зайдешь вечерком в пристройку к бывшей сельской администрации — мужики сидят, общаются, кто-то на гитаре бренчит, кто-то в карты играет. Сейчас всё то же самое, только вместо мужиков — женщины. Так же курят, так же, самогоном балуются, и так же общаются. Словно и не было никакой эпидемии, словно они не хоронили совсем недавно своих мужей, отцов и братьев. Даже нарды, считавшиеся сугубо мужской забавой, оказались оприходованы — сидят, рубятся, о чем-то говорят вполголоса. Единственное отличие — пили они, как правило, не чокаясь. Поминальная традиция.

Вот и сегодня был очередной «день сурка». С периметром закончили, принялись за улицы. Из одного дома, где, видимо, пряталась целая семья беженцев, вынесли сразу шесть тел. Померли, судя по степени разложения, давно, еще в начале эпидемии. Кто такие — непонятно. Ясно лишь, что не местные. Шли люди к нам, в условно безопасное место, спасения искать, а нашли лишь страшную, некрасивую смерть. Им-то уже всё равно, а нам с ними возись… Отдельная головная боль — дезинфекция жилых помещений. На периметре всё просто — земля да бревна. Прошелся паяльной лампой, выжег всё дотла — и порядок. А в домах — сложнее. Все тряпки, шторы, постельное белье — немедленно на костер. Диваны, кресла, матрасы — туда же. Стены и полы приходилось отмывать в несколько заходов со специальными растворами, палить их — значит, рисковать поджечь всё строение. В общем, чтобы сделать дом относительно безопасным, уходило несколько дней, и на выходе оставались лишь голые, промытые стены.

Погрузив очередную партию тел на телегу, мы решили передохнуть и продышаться. Девчонки разошлись кто куда, а я побрел вверх по пустынной улице, машинально прикидывая, в какую сторону двигаться дальше.

По-хорошему, нужно было вычищать всё подряд, но мы начали как-то стихийно, с центра, и теперь приходилось выбирать — либо вниз по четной стороне, либо вверх по нечетной.

Честно говоря, работа эта уже сидела в печенках. Ладно мне, с моей аномальной выносливостью, почти не нуждающемуся во сне. А представить обычного человека: закроешь вечером глаза, а перед ними — они. Эти лица, эти разлагающиеся тела… Тьфу, черт!

И еще та тетка с вилами… Что нужно было принять, чтобы такое померещилось? Хотя, скорее всего, пацан и впрямь сорвался с крыши или чердака, а ее рассудок, и без того подточенный горем, просто выхватил из памяти мое лицо — одно из немногих мужских, что остались в селе. А может, она нанюхалась трупного яда, и поехала крыша. Но самое противное было в том, что теперь по деревне снова поползут слухи. Если раньше еще как-то мужики могли своих баб осадить, то сейчас — полная вольница. И неважно, что я этого не делал, — по законам толпы, раз обвинили, значит, виноват. И это был уже не первый случай, всё началось с той странной агрессии армянской диаспоры, а теперь пошло по нарастающей — блели про меня всякую дрянь, и с каждым разом истории становились все заковыристее и нелепее.

Так, дойдя до конца улицы и уже почти определившись с направлением, я вдруг столкнулся с Олегом, который неожиданно выскочил из переулка. Он был всклочен, взволнован, и дышал тяжело, словно бежал.

— Слушай, — начал он, без всяких предисловий хватая меня за рукав. — На дальнем посту дым видели, за устьем речки, в той стороне. Надо бы проверить, мало ли что…

— Проверить? — переспросил я, не понимая. — Пешком? Туда полдня идти.

— Да нет, в воздух! — нетерпеливо махнул он рукой. — Я уже к дяде Саше сбегал, он аэроплан уже готовит. Так что давай, поторопись.

Гореть могла сухая трава — стояла невыносимая жара, и пожар в степи был делом обычным. Но рисковать нельзя. В последнее время мы не поднимались в воздух — не на чем было, да и не до того. А о том, что нужно хоть изредка осматривать окрестности, я уже давно думал. Раньше постоянно работали дальние посты, сейчас же с людьми напряженка, и если бы кто-то решил напасть, для нас это стало бы полной неожиданностью.

Старого летчика, дядю Сашу, я видел всего пару раз после его болезни. Он чудом выжил, и, конечно, не знал, что обязан жизнью полной дозе нашего антибиотика. А знал бы, наверное, не ворчал бы при каждом удобном случае на свою судьбу и на общую неорганизованность. Но главное было не в этом. Главное, что он сумел довести до ума тот самый первый, забракованный когда-то двухместный аэроплан. Его главным недостатком была массивность — тяжелый и неповоротливый, он больше походил на этажерку, сколоченную из подручных материалов, чем на нечто летающее.

В общем, я согласился. Тем более, лететь недалеко, до устья рукой подать — километров пятнадцать. Туда-обратно — не больше получаса, как раз успею, пока моя команда отдыхает.

Предупреждать никого не стал — увидят аэроплан в небе, сами догадаются. И, не мешкая, двинул вслед за Олегом к старому ангару на краю села.

— Бак полный, мотор в норме, рули проверил, — по-военному чётко, но с легкой дрожью в голосе отрапортовал дядя Саша. Я, глядя на его осунувшееся, испещренное морщинами лицо, в очередной раз удивился, как этому старику, даже учитывая лекарственную помощь, вообще удалось выжить.

Тянуть не стали. Я быстренько, по привычке, обошел аппарат, потрогал растяжки, проверил крепления. Всё выглядело сносно. Уселся в тесное, самодельное кресло пилота, Олег забрался сзади. Завел мотор — он чихнул, фыркнул сизым дымом и затарахтел с противным, дребезжащим звуком. Отпустил тормоза, добавил оборотов.

Неуклюжий планер, пыхтя и вибрируя, покатился по пыльной, ухабистой полосе. Короткий разбег, рывок, и вот уже земля уплывает из-под колес. Я сделал круг над селом, набирая высоту, и лег на курс. Рули отзывались туго, с запозданием. Я вел машину, а Олег, свесившись по пояс, внимательно изучал окрестности в бинокль.

Пятнадцать километров при нашей скорости, едва дотягивавшей до сотни, пролетели минут за десять. Но, долетев до устья реки, мы не увидели ничего, что могло бы давать устойчивый дым. Внизу простиралась выжженная, пожелтевшая степь, и лишь у самой воды зеленели редкие деревья да густой, почти непроходимый кустарник.

— Похоже, надо садиться, — пробурчал Олег в ухо через переговорное устройство — Вон там, под большими ивами, вроде бы что-то темнеет…

Медленно развернувшись, я повел аппарат на снижение, но сколько ни вглядывался в раскинувшуюся внизу зелень, ничего подозрительного разглядеть не мог.

— Сесть надо, я говорю! — настаивал Олег, но садиться вслепую, в незнакомом месте, категорически не хотелось. Я заложил еще один круг, снижаясь еще ниже.

Стрелка высотомера дрогнула около отметки в сорок метров. Скорость тоже упала. Аэроплан плыл над самой землей, и я, прицелившись вдоль зеленой кромки у воды, провел его так низко, что казалось, сейчас задену колесами за верхушки кустов.

— Отбой! — вдруг прокричал Олег. — Там просто дерево упавшее, большое! Ложная тревога!

Я и сам уже разглядел огромный, вывороченный с корнями ствол, почерневший от времени. Чуть вздохнув с облегчением, я потянул рычаг газа на себя и взял штурм от себя, задирая нос машины, чтобы набрать высоту. Этот экземпляр планировался как грузовой, но не стал им, взяв от грузовика лишь неуклюжесть и долгий отклик на команды. Дядя Саша доводил его один, на свой страх и риск, и в итоге получился некий гибрид кукурузника и планера с привкусом отчаяния.

Поднявшись метров до ста, я начал разворачиваться обратно, мысленно ругая наблюдателей, страдающих галлюцинациями. Если бы здесь что-то горело, мы бы уж точно это увидели.

— Погоди! Стой! — внезапно закричал Олег, хватая меня за плечо. — Вон там! Смотри!

Я закрутил головой, пытаясь понять, куда смотреть.

— На три часа! Большое черное пятно на земле! — подсказал он, используя старую, как мир, систему ориентирования по циферблату.

Присмотревшись, я и вправду увидел вдали большое темное пятно. Непонятно было, что это — выгоревший участок степи, глубокая яма или просто тень от облака.

Медленно развернув неповоротливый аппарат, я снова добавил газу и, набирая высоту, вновь задрал нос машины, чтобы лучше видеть.

Мотор работал ровно, без перебоев. Мощности этого японского движка, снятого со старого скутера, хватало с избытком. Аппарат в целом был собран качественно, запас прочности имелся, главное — чтобы не подвела обшивка, сшитая из брезента и прорезиненной ткани.

Пятно на земле увеличивалось на глазах, и вскоре стало понятно, что это действительно большой участок выжженной земли. Конкретику разглядеть я не мог — бинокль был у Олега, и мне приходилось лишь щуриться, всматриваясь в неясные очертания.

— Там люди, — донесся его голос. — Человек сорок, не меньше. Скачут куда-то.

Я пока никаких людей не видел, но принял информацию к сведению и близко подлетать не планировал. Сделаем круг по дальней дуге, на всякий случай.

— Гонятся за кем-то… — продолжал комментировать Олег, не отрываясь от бинокля. — Впереди один всадник, а эти — за ним.

Мне до зарезу хотелось взглянуть в бинокль самому, но передать его в полете было невозможно. Приходилось довольствоваться ролью пилота-водителя.

— Надо пониже спуститься, с высоты детали не разглядеть! — предложил Олег.

Я неохотно потянул ручку на себя.

Высоко сидишь — далеко глядишь — это, конечно, правильно, но в нашем случае довольно опасно. Ладно если аборигены с луками, тогда ещё как-то, а вдруг у них ружья есть, или того хуже, автоматы? Много ли нашему «кораблику» надо? Одна очередь, меткое попадание, и всё, — тушите свет.

Спустившись метров до шестидесяти, я добавил оборотов, и вскоре уже и я мог разглядеть группу всадников, поднимающих в степи облако пыли. Детали по-прежнему не различались, но Олег, должно быть, видел уже куда больше.

— Не может быть… — пробормотал он так тихо, что я едва разобрал слова.

— Чего там? — не выдержал я.

— Да бред какой-то… — его голос был полон неподдельного изумления. — Правь прямо на них, Василий. Оружия, вроде, не вижу… Подлетим поближе, надо же понять…

Чуть скорректировав курс, я снова увеличил обороты. Рев мотора, должно быть, был слышен за километры. В том, что нас заметили, сомнений не было. Преследователи, хоть и не прекратили погоню, заметно сбавили темп, и некоторые даже оглядывались на нас. А уж когда Олег, для острастки, дал короткую очередь из своего автомата в сторону, не целясь, они и вовсе осадили взмыленных лошадей, смешавшись в нерешительную кучу.

Не тормозил лишь одинокий всадник, тот, кого преследовали. Напротив, он, казалось, обрел второе дыхание. Он отчаянно нахлестывал свою лошадь, заставляя ее выкладываться из последних сил, и одной рукой отчаянно махал нам, словно пытаясь привлечь внимание или умоляя о помощи.

Пролетев чуть подальше от всадников, я убрал газ, и тяжелый планер, содрогаясь всем своим каркасом, грубо клюнул носом. Мы пронеслись по выжженной, потрескавшейся земле, подпрыгивая на кочках и неровностях, оставляя за собой облако едкой желтой пыли. Что взлёт, что посадка — для этой махины, больше похожей на летающий сарай, всегда были испытанием на прочность. Прежде чем окончательно замерть, мы проехались по полю изрядно, и я мысленно благодарил дядю Сашу за прочные стойки шасси, которые не сложились под нами.

Едва планер остановился, с грохотом захлопав откидными крышками кабин, я, перекинув автомат на живот, вылез из тесного кресла, и развернулся к приближающемуся всаднику, щурясь от слепящего солнца и пытаясь разглядеть его в облаке пыли.

Первая мысль, дикая и нелепая, резанула сознание: «Не может этого быть!» Я даже непроизвольно протер глаза запыленной рукавицей, словно стирая наваждение. Но нет, зрение не подводило. На низкорослой, мыльной от пота лошаденке, привстав в стременах, сидел тот, кого мы все давно похоронили, оплакали и поставили в памяти жирный крест — Леонид.

Он был почти неузнаваем. Заросший, со спутанной бородой, в лохмотьях, когда-то бывших камуфляжной формой. Но осанка, манера держаться в седле, знакомый разрез глаз — сомнений не оставалось. Это был он.

Поравнявшись с нами, он буквально слетел с седла, и его ноги, отвыкшие от твердой земли, чуть не подкосились. Он дико размахивал руками, крича:

— Взлетайте! Быстрее, черт возьми, улетаем отсюда!

Олег, не обращая внимания на его панику, стоял рядом с крылом, припав к биноклю.

— Беда… — сквозь зубы процедил он. — Очнулись… Скачут сюда, все до одного!

Я окинул взглядом наш аппарат, потом — Леонида, его изможденное лицо. Не знаю, как у нас хватило духу и как вообще физически удалось втиснуть третьего человека в эту воздушную этажерку, рассчитанную на двоих в крайнем случае. Леонид вжался в узкое пространство за креслами, сгорбившись, его колени были почти у ушей. Я дал полный газ, и планер, нехотя, протестуя скрипом каждой заклепки, пополз по земле. Казалось, он никогда не оторвется. Но вот удар колеса о кочку, еще один… и земля ушла из-под шасси. Мы летели. Очень медленно, тяжело, едва набирая высоту, но летели.

Когда стрелка высотомера доползла до отметки в пятьдесят метров, я мысленно поблагодарил всех богов разом и отдельно — дядю Сашу за его упрямство и инженерную смекалку. Будь мы на любом из наших первых, легких аэропланов, о таком полете втроем не могло бы быть и речи. Мы бы никогда не взлетели. А тут — тарахтели, пыхтели, но держались в воздухе и даже набирали скорость.

В полете, понятное дело, никто не разговаривал. Даже дышали мы как-то осторожно, боясь лишним движением нарушить хрупкое равновесие перегруженной машины. Но когда, наконец, дотянули до станицы, и аэроплан, подпрыгнув на неровном поле, замер, мы тут же набросились на бедного Лёню с расспросами.

Он отпаивался водой из фляги, и слова у него вырывались обрывисто, путано.

— Да я сам… сам ничего не понял толком. Помню, подстрелили меня… в боку горело. Машину помню, вроде ушли… Потом — темнота. А потом вдруг — бац! Дышать не могу, давит со всех сторон, как в могиле. Земля. Я рванулся изо всех сил, чувствую — поддается. Поднатужился, растопырил руки-ноги, и выскочил, как чёрт из табакерки. Тык-мык, а бежать некуда — кругом они, аборигены эти. Все разукрашенные, в странных одеждах, песни поют и пляшут вокруг. Это я потом узнал, что это у них такобряд воскрешения проводят. А поначалу… поначалу думал, конец, сейчас на куски порвут. Но они отнеслись к этому… спокойно. Как к чему-то обыденному. Мол, помер вождь, прикопали, попели-поплясали — и он ожил. Правда, не всегда срабатывает. Видимо, не только от обряда зависит.

Встретили меня, конечно, без особой радости. Долго спорили, глазами сверкали. Но убивать не стали. Поставили на довольствие — похлебка какая-то, вода. А потом… потом холера у них началась, или чума… Хрен его знает. То ли от воды, то ли от грязи этой. Умирать стали пачками. Каждое утро — новые тела. И знаешь, что самое дикое? Они не хоронят их. Совсем. Все, кто может идти, просто снимаются с места и уходят. Бросают всё. И женщин, и детей, и стариков… Жуть.

Я уж думал, всё, мой черед. Но меня, видать, пронесло. На меня даже косо смотреть начали — все болеют, дохнут, а я хоть бы хны. В общем, понял я, что долго мне там не протянуть. Чужаков они не жалуют, а тут я еще и «неуязвимый» оказался.

— И сколько ты там пробыл? — не выдержал Олег.

— А кто его знает… Сперва считал дни, зарубки на палке делал. Потом сбился. Дни как близнецы, все одинаковые. Лучше вы расскажите, как у вас тут? — в его глазах вспыхнула надежда. — Как мои? Жена? Дочка?

Наш рассказ получился горьким и безнадежным. Чем больше мы с Олегом вдавались в детали — эпидемия, смерть, упадок, засилье женщин, — тем больше мрачнело его лицо. Хороших новостей почти не было, а обрушивать всё это на человека, только что вернувшегося с того света, было вдвойне жестоко.

Выслушав, он долго молчал, смотря куда-то в сторону села, сжимая и разжимая кулаки. Справившись с эмоциями, он выдохнул:

— А ведь это… это еще не всё.

— В смысле? — нахмурился Олег, почуяв недоброе.

— Пока кочевали, несколько раз натыкались на тварей. Небольшие стаи, по пять-семь особей. Они… они все куда-то очень целеустремленно двигались. На нас внимания не обращали, хотя скифы от них чуть ли не в панику не впадали.

— И? — я сам почувствовал, как у меня свело скулы. Леонид еще ничего не сказал прямо, но одно упоминание этих тварей леденило душу.

— И я почти уверен, что они движутся сюда. В нашу сторону.

— Зачем? — глупо спросил Олег.

— Кто их знает… — Леонид беспомощно развел руками. — Может, чуют что-то. Может, инстинкт.

Появление тварей не сулило ничего хорошего, особенно сейчас, когда мы были так слабы. Хотя, если бы меня спросили, что выбрать — их нападение или атаку организованной банды, я бы, пожалуй, выбрал первое. С тварями хоть понятно, чего ожидать — когти, зубы, дикая ярость. А против пуль и гранат наша самодельная оборона могла и не устоять.

Мы еще немного постояли, обсуждая невероятное возвращение Леонида, а потом он, не в силах терпеть, быстрым шагом двинулся в сторону села — к дому, к жене, к дочери.

— Блин… — Олег провел рукой по лицу, оставляя грязные полосы. — Сейчас, как никогда, хочется просто проснуться.

Я молча кивнул, разделяя его чувство. Если это и сон, то слишком уж затяжной и детализированный. Сколько мы еще продержимся? До зимы? Чуть дольше? Сначала твари, потом, глядишь, и скифы объявятся… Каюк, окончательный и бесповоротный. Если раньше я еще строил в голове планы, искал выход, то теперь всё чаще ловил себя на мысли: как бы уйти быстро и без мучений? Единственное, что держало, — дети. Жена. На себя мне было, в общем-то, наплевать, но за них сердце болело постоянно.

А ведь как всё начиналось…

Вот почему люди не могут просто жить дружно? Понимаю, вопрос из разряда вечных и лишенных смысла, но все же? Мы столкнулись с разными мирами, с разной историей. Где-то Союз устоял, где-то распался, а где-то его и вовсе не было. То же с Америкой: у нас — сверхдержава, а по рассказам одного мужика из другой реальности, там и вовсе никаких Штатов нет, а есть континент, поделенный на колонии, где живут одни индейцы да негры. Европа, Китай — везде всё по-разному. Так как же вышло, что финал у всех получился одинаково плачевный? Это закономерность? Или некое проклятие, общее для всех?

Меня всё чаще посещала одна и та же мысль. А может, все эти технологии и не нужны? Может, правы те, кто живет как в Средневековье — с луками, шкурами и каменными замками? Мы тут из последних сил пытаемся сохранить остатки цивилизации, рецепты переписываем, порох варим, генераторы чиним… А может, не надо? Ведь уже и ежу понятно, что технологии в итоге ни к чему хорошему не приводят. Тот же порох — в мирной жизни он ведь не нужен. Тоннели рыть? Шахты? Но всё это требуется лишь при огромном перенаселении. А всё, что нужно человеку для жизни, лежит на поверхности. Нагнись и возьми.

В общем, на меня накатила тяжелая, свинцовая апатия. Куда ни глянь — везде одно отчаяние, и выть хочется от бессилия.

Пока я предавался упадническим мыслям, подошли мои барышни из похоронной команды, и пришлось лечить дурное настроение тяжелой работой. Вроде бы и радоваться надо — Лёнька вернулся, буквально с того света! — а на душе от этой новости стало только тяжелее.

Пошли по нечетной стороне, от переулка к реке. Жара к вечеру чуть спала, но дышать все равно было нечем. Ладно бы просто таскать тяжести — это еще куда ни шло. Но вдыхать трупный смрад, слышать, как пузырится и рвется плоть, как с шипением выходят газы… Это было невыносимо.

Вытащили одного покойника, потом второго. Я обошел дом — вроде больше никого. Распахнул настежь окна и двери. Пусть хоть немного проветрится, потом тем, кто будет здесь жить, хоть немного легче будет.

Перешли к следующему адресу — красивый когда-то коттеджик, обложенный красным кирпичом. И меня снова, без предупреждения, вырвало. Прямо на пол, рядом с телом. Вот же черт… Вроде ничего не ел с утра, а тут…

Кажется, этот ужас теперь будет сниться мне до конца дней. На кровати лежала тучная женщина. Лицо было обезображено, съедено кем-то… или чем-то. Живот превратился в зловонную, кишащую червями и мухами кашу, а по всей комнате были разбросаны ошметки плоти. Видимо, брюхо от газов раздулось и лопнуло.

— Может, нахер всё это? Сожжем к чертям собачьим? — одна из моих помощниц, бледная как полотно, отвернулась к двери, сдерживая рвотные позывы.

— Не надо жечь… — я монотонно отмахнулся, вытирая рот рукавом. Защитные тряпки пришлось выбросить еще у предыдущего дома, и дышать стало нечем.

Задыхаясь, я толкнул фрамугу окна и выскочил из комнаты в коридор. Оттуда, чуть не потеряв сознание от вони, рванул к выходу.

— Что там у вас? — появились еще двое моих подопечных.

Я молчал, не в силах вымолвить ни слова, и лишь отчаянным жестом показал, что внутрь лучше не совать нос. По крайней мере, пока не проветрится.

Только с трех улиц мы вынесли почти семьдесят тел. Сейчас шерстили четвертую, и я боялся даже думать, сколько их еще впереди. Когда снимают фильмы про апокалипсис, режиссеры, видимо, в первую очередь думают о зрелищности. Потому что если показать всю эту жесть, как она есть, смотреть такое никто не станет.

И эта дурацкая жара… Сегодня днем в тени было за сорок, а на солнце — все шестьдесят. И ни ветерка, ни облачка. Духота, как в склепе.

Пока я отдыхал в теньке, девчонки выволокли ту самую тетку и кое-как уложили ее на телегу. Я видел, как им тяжело, как они надрываются, вынося по узким лестницам это разлагающееся, отяжелевшее тело, облепленное мухами.

— Может, хватит на сегодня? — дождавшись, когда телега отъедет, спросил я у своих подопечных. — Вечереет. Не знаю, как вы, а я уже на ногах не стою.

Я, конечно, слукавил. Физических сил у меня было еще вагон, но морально я был на грани. Смотреть на это и дышать этим я больше не мог.

— Как скажешь, — ответила «старшая» в группе, высокая и плечистая Настя Чувызгалова. — Не убегут они от нас, чай…

— Тогда свободны. Завтра в пять, сбор у больницы, — распорядился я и, не скрывая облегчения, побрел вниз по улице.

Сейчас бы в воду. Окунуться, смыть с себя всю эту пыль, пот и смрад. Дойду до дома — и баню истоплю. Надо обязательно.

Добрел до Пятой улицы, где когда-то был небольшой пляжик. Его каждый год песком подсыпали. Сейчас, конечно, не до того. Но спуск к воде здесь пологий, и ладно.

Разделся до трусов и нырнул в теплую, почти парную воду. Проплыл до другого берега и вернулся. Вода, хоть и нагрелась, но после уличного зноя и духоты освежала невероятно. Даже жить снова захотелось.

Вылез на берег и, не вытираясь, побрел к дому, ощущая, как высыхающая на коже вода приносит прохладу.

И уже когда подходил к калитке, затылок обожгло знакомым, холодным покалыванием. Неужели?

Так и есть. Прямо у ворот, в пыли, совершенно открыто, сидел твареныш и с видом философа разглядывал песок у своих лап.

Не ошибся бы, если б сказал, что с нашей последней встречи он вымахал почти вдвое, почти догоняя Володеньку.

Я замер. Он поднял тяжелую, горбоносую голову и уставился на меня своим пронзительным, нечеловечески умным взглядом.

— Ну заходи… Чего как чужой? — пригласил я, ожидая услышать в голове его скрипучий телепатический голос.

Но он лишь медленно, почти по-человечески, кивнул, поднялся на мощные лапы и отряхнулся, как заправский пес.

В дверь, правда, не пошел. Пришлось распахивать ворота.

— В дом не зову, не влезешь ты туда. Может, в сад? — я вышел вперед и махнул рукой в сторону огорода.

Но твареныш, проигнорировав мое предложение, дошел до крыльца, осмотрелся, потоптался на месте и улегся прямо у порога, перекрывая вход.

— Ну и как мне тебя теперь обходить? — пробурчал я. Раньше его можно было перешагнуть, теперь же он был похож на живой, покрытый шерстью булыжник.

Он лишь подвинулся, отвернулся, положил голову на лапы и прикрыл глаза. Вид был крайне сосредоточенный.

— Так и будешь молчать? — спросил я, чувствуя, как нарастает знакомое, давящее желание — найти коробочку и нажать на проклятую кнопку. Я был почти уверен, что ничего не произойдет, но внушение, оставленное Клаусом, работало безотказно, сковывая волю, угрожая свести с ума.

Твареныш не отвечал. Казалось, он спит. Лишь кончик его хвоста нервно подрагивал, выдавая внутреннее напряжение.

— Ну ладно. Хочешь молчать — молчи, — обойдя его сбоку, я приоткрыл дверь и юркнул внутрь. Коробочка лежала на своем месте — на крышке высокого гардероба, куда кроме меня никто не заглядывал.

Я достал ее. Простая, металлическая, холодная. Где-то в глубине души я понимал, что совершаю ошибку, но в голове нарастал гул, словно разгонялся паровой каток, готовый раздавить рассудок.

Я откинул предохранительную скобу и, не дав себе опомниться, нажал на кнопку. Давление мгновенно исчезло. Гул стих. Дышать стало легче.

Услышав, как хлопнула дверь, из комнаты выглянула дочь. В последнее время дети старались держаться от нас с Аней подальше, общаясь на расстоянии. Мы тоже не подходили лишний раз, пользуясь отдельной посудой и стараясь не пересекаться в доме. Может, это и была лишняя предосторожность, но рисковать мы не хотели.

Увидев меня, дочь молча скрылась в комнате. Я остался стоять в прихожей, не зная, что делать. Одна часть меня тянула в дом, к семье, другая — на улицу, к этому непонятному ожиданию.

Снаружи громыхнуло железо, и кто-то негромко выругался. Я прильнул к оконцу в двери, но обзор закрывали плотные ставни. Пришлось выйти.

Возле ворот, опираясь на палку, стоял Василич. Он был бледен, а его взгляд был устремлен в пустоту.

— Здорово, — поздоровался я. — Случилось чего?

— Пустишь? — его голос прозвучал глухо, отрешенно, будто из пустой бочки.

«Неужели сработало?» — мелькнуло в голове. Я едва успел отступить в сторону. Не дожидаясь ответа, Василич прошел через калитку.

— Не закрывай, — не оборачиваясь, бросил он. — Сейчас остальные придут.

Твареныш лежал на своем месте, но Василич не удостоил его ни взглядом. Он дошел до крыльца и замер, как каменное изваяние. Я даже помахал рукой перед его лицом — никакой реакции. Получив команду, он ее выполнил и отключился.

Минуту спустя напротив дома остановилась «Нива». Из нее вышли Раиль, Олег и дядя Саша. У всех троих были такие же пустые, остекленевшие лица. Олег, не глядя по сторонам, прошел вглубь двора, механически заглянул за сарай, проверил баню и, вернувшись, встал рядом с Василичем. Раиль и дядя Саша также застыли в ожидании.

Я попытался заговорить с ними, но это было бессмысленно. Они не видели и не слышали меня.

Прошло еще несколько минут, и появились новые «гости». Ольга и тот противный доктор. Доктор был в том же трансе, что и все, а вот Ольга… Ольга была совершенно адекватна. Она шла легко, почти танцуя, на ее лице играла самодовольная улыбка.

— Готов к встрече с вечностью? — бросила она мне, но ее взгляд уже скользнул мимо, уловив движение у крыльца.

Увидев твареныша, она замерла, а потом, не скрывая живейшего интереса, уставилась на него. Она отодвинула в сторону старое, разваливающееся кресло, стоявшее у стены, смахнула с него пыль и, брезгливо поморщившись, уселась напротив дворфа, словно зритель в первом ряду партера. Она явно знала, что должно произойти, и наслаждалась моментом.

Скрипнула калитка. Я отступил назад, в тень веранды, стараясь быть готовым ко всему.

Из-за угла, не спеша, почти шаркая ногами, показался незнакомый мужчина. Высокий, почти с меня ростом, в полосатой рубашке навыпуск и коричневых штанах с нашими армейскими карманами. Лицо его скрывала бейсболка с длинным козырьком.

Он прошел мимо застывших, как статуи, моих товарищей, на мгновение остановил взгляд на твареныше, потом перевел его на Ольгу и что-то тихо, почти шепотом, сказал ей.

Лица его я так и не увидел, но внутри всё сжалось от странного, мучительного ощущения. Мы знакомы. Я не знал, откуда эта уверенность, не мог вспомнить, кого он мне напоминает, но этот человек был мне знаком.

В отличие от остальных зомбированных, чьи лица были пусты, а тела застыли в неестественных, кукольных позах, этот незнакомец излучал тревожную, живую энергию. Он стоял ко мне спиной, и я видел, как под грубой тканью его куртки ритмично вздымались лопатки. Он о чем-то негромко, почти шепотом, переговаривался с Ольгой, и в его сгорбленной, но собранной позе читалась не просто властность, а привычка командовать. Каждое его движение, каждый поворот головы был отточен и целеустремлен.

Почти сразу за ним, словно по незримому сигналу, в калитку вошла Аня. Шла она ровно, как по линейке, но ее походка была жутко механической, лишенной природной пластики. Ее взгляд, обычно такой живой, был теперь устремлен в никуда, стеклянный и невидящий, будто ее душу подменили мутным стеклом. Она прошла ровно до середины двора, встала в общий строй одурманенных, точно солдат на плацу, и застыла напротив Василича, как восковая фигура в музее ужасов.

Спустя еще пару минут, показавшихся вечностью, калитка снова скрипнула, пропуская нового участника этого мрачного, сюрреалистичного «собрания». Если присутствие остальных я еще как-то мог для себя объяснить, то его появление здесь было совершенно неожиданным. Он замер на пороге, и его узкие, хитрые глаза-щелочки, быстрым, сканирующим движением ястреба оценили обстановку, выискивая малейшую угрозу. Не знаю, какого черта он тут делал, но это был тот самый Алибек — казах, с которым мы делили земляную камеру в подземном лагере Клауса.

Но что совсем уж поразительно, так это мгновенная, почти рефлекторная реакция Ольги. Алибек еще только переступал порог, а она уже порывисто вскочила с кресла, с подобострастной прытью кинулась к нему, и во всем ее существе, в униженном изгибе спины и подобранных плечах, сквозила рабская услужливость, с которой она предложила ему свое место.

Но Алибек лишь коротко, с нескрываемым, брезгливым пренебрежением, отмахнулся, бросил что-то, и уверенной, хищной походкой направился прямо к тваренышу.

Тот, казалось, ждал именно его. Лениво, с некоторой даже театральной небрежностью, повернул свою массивную морду, приоткрыл один желтый, пронзительный, как расплавленное золото, глаз и уставился на казаха. Потом твареныш медленно, с преувеличенной небрежностью, зевнул, демонстративно обнажив ряды бритвенно-острых, похожих на обломки кремния зубов, с громким щелчком сомкнул челюсти, отвернулся и так же лениво, с тяжелым вздохом, уложил голову на лапы.

— Прикажи ему встать, — встретившись со мной взглядом, Алибек произнес это сухо, отрывисто, отчеканивая каждый слог, и без единого следа былого, певучего акцента. Я даже на мгновение усомнился, тот ли это человек. В полумраке землянки, в кромешной тьме, можно было и ошибиться.

— Не могу. Он меня не слушается, — честно, насколько хватило духу, ответил я, ощущая, как по спине бегут мурашки.

Алибек резко, с кошачьей грацией развернулся, и между нами не осталось и двух шагов. Он не прошел это расстояние, а словно растворился в одном месте и материализовался в другом, прямо передо мной.

— Ты забыл наш разговор? Напомнить? — зашипел он, и теперь, глядя в упор в эти глаза, я узнал их без тени сомнения. По-настоящему. Это был Клаус. В чужой, грубой оболочке, с чужим, хриплым голосом, но та же ледяная, всепроникающая, сущность смотрела на меня изнутри, из-за этих чужих зрачков. И в этот миг мне открылось нечто большее — я словно увидел его насквозь, прозрел ту бездонную, холодную бездну, в которую смертному заглядывать не положено.

— Не надо. Сейчас попробую, — едва сохраняя самообладание, я подумал, что будет дико, если это сработает. Но едва я мысленно послал тваренышу просьбу подняться, как тот, к моему изумлению, тяжело, с глухим сопением, встал на все четыре лапы, отряхнувшись.

Из всех присутствующих больше всех удивился, наверное, я сам. За все время нашего странного, молчаливого общения ни о каком послушании речи не шло. Он был сам по себе, я — сам по себе. А тут — такое.

— Что ты хочешь с ним сделать? — спросил я, но Клаус-Алибек не отрывал взгляда от твареныша, игнорируя меня, как назойливую, но абсолютно безвредную мошкару.

— Ты слышишь? Зачем тебе он? — я повторил вопрос, вкладывая в него остатки настойчивости, но с тем же результатом.

— Не мешай ему, — внезапно, словно из ниоткуда, ожил тот самый, показавшийся знакомым тип. До этого он стоял ко мне спиной, а сейчас медленно, с театральной паузой, обернулся. Я смотрел на него, и мозг, отчаянно сопротивляясь, отказывался складывать разрозненные детали в единую, пугающую и невозможную картину. Это было за гранью реальности. Сон, бред, галлюцинация… Этого не могло быть, но это было. И было здесь, в моем собственном дворе.

— Ты кто? — едва справившись с накатившей волной дезориентации, выдохнул я.

— А ты подумай, — ехидно, с непередаваемой желчью ухмыльнулся он.

— Он не умеет думать, — язвительно, с шипением, встряла Ольга, жестом показывая на меня. — Ты же видишь, у него тыква вместо головы!

— Заткнись, — он бросил это с таким леденящим, уничижительным презрением, что ее будто ударили плетью. Она мгновенно съежилась, опустила глаза, вжала голову в плечи и замерла, словно ожидая физической расправы.

Я молчал. Слова застряли комом в горле. Говорить было нечего, да и незачем.

Передо мной стоял я сам. Но не тот, что здесь и сейчас, а какой-то другой, искаженный, словно отражение в кривом зеркале. Со стороны мне стали ясны многие вещи, которые раньше не укладывались в голове, вызывали лишь недоумение и обиду. Теперь я понимал, почему люди порой смотрели на меня с ненавистью или необъяснимой, внезапной агрессией. Этот я, этот двойник, творил гадости, пакостил, сеял зло, а мне, настоящему, приходилось за все это несправедливо отвечать.

— Пацана зачем убил? — вырвалось у меня против воли, и в памяти всплыло бледное, искаженное горем и безумием лицо его матери, ее исступленный крик.

— Случайный свидетель, — отрезал двойник, и в его голосе не было ни капли сожаления, ни тени сомнения. Нет, мы не были абсолютно идентичны. При ближайшем рассмотрении он выглядел старше, лет на семь, у висков уже пробивалась серебристая седина, да и телосложение было плотнее, грубее. Но в целом — одно лицо. Моё лицо.

— И что ты там скрывал? — мне вправду было интересно, что такого страшного мог увидеть тот мальчишка, что за это нужно было платить жизнью.

— Это уже не важно, — он отмахнулся, и в его жесте сквозило пренебрежение.

— А что важно? Зачем вообще это всё? — если бы на его месте был кто-то другой, я бы, возможно, не тратил слов, берег силы. Но это был я. И мне отчаянно хотелось понять, что могло заставить «меня» переступить такую немыслимую черту. Я не мог представить себя убийцей ребенка, а он — запросто. Почему, будучи столь похожими внешне, мы так разительно, пропастью отличались внутри?

— Что важно?.. Да многое, — он усмехнулся, и усмешка эта была кривой, злой и безнадежной. — Наверное, думаешь, почему ты такой добренький — аж тошнит, а я такой злобненький, что скулы сводит? — словно прочитав мои мысли, продолжил он, его голос стал тише, но оттого еще более ядовитым.

Я молча, с трудом кивнул.

— Тебе сколько было, когда ты оказался здесь? — двойник подошел вплотную, так что я почувствовал исходящий от него запах пота, и его взгляд, полный немой, копившейся годами ярости, сверлил меня насквозь. — А мне было пять лет! — не дожидаясь ответа, выкрикнул он, и в его глазах вспыхнули огоньки давно забытого детского ужаса. — И ты думаешь, каким я должен был стать? Мягким и пушистым? Да выкуси! Когда ты пошел в первый класс, с новым ранцем и начищенными ботинками, меня продали, как мешок картошки! И как я выжил тогда — сам не понимаю! Да, наверное, я был добрым ребенком, как и все. Но когда для того чтобы не сдохнуть с голоду, приходится питаться мертвечиной… извини, вся доброта куда-то улетучивается!

— Мертвечиной? — невольно, с отвращением вырвалось у меня, и в голове тут же, с болезненной четкостью, всплыли свежие, жуткие образы последних недель, вонь разложения, которую я никак не мог отмыть.

— Ну да. А чему ты так удивляешься? — он придвинулся еще ближе. — Община, в которую меня продали, подверглась нападению. Всех перерезали, как овец, а меня, наверное, пожалели, или мараться не захотели. Вот я и остался один. Совсем один. Среди груды трупов. Дальше объяснять? Хочешь подробностей?

Я с силой, почти с отчаянием мотнул головой, чувствуя, как подкатывает тошнота.

— Не надо. Хватит.

— А когда ты школу заканчивал, в тепле и сытости, с папой и мамой, с тортом и дурацкими напутствиями, — я ел через день, и то если повезет найти хоть какую-то падаль! Спал на голой земле, вздрагивая от каждого шороха, от каждого скрипа! И так до шестнадцати, пока не научился убивать! Поэтому свернуть шею какому-то сопливому пацану — для меня раз плюнуть! Сделал и забыл! Понял⁈ Вбил в свою добренькую башку⁈

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Этот сжатый, выплеснутый с немыслимой ненавистью рассказ был ужасающе краток, но он объяснял пропасть между нами.

— И да, я считаю, что жизнь была чудовищно несправедлива ко мне, но чересчур, до неприличия благосклонна к тебе. И мне очень, до дрожи в коленях хочется эту несправедливость исправить! Я хочу жить нормально! По-человечески! В своем доме, с женой, с детьми! Не бегать по степи, как затравленный шакал, не молиться, чтобы ночью тебя не сожрали заживо, не бояться каждого шороха, каждого силуэта на горизонте! Я хочу спокойно жить и ни о чем, слышишь, ни о чем не думать! Может, даже угрызения совести по-настоящему испытывать, если придется опять кого-то пришить. Ты понял меня наконец?

— Так живи. Кто мешает? — пробормотал я, понимая всю бессмысленность своих слов.

— А я и буду жить. Здесь. Вот в этом самом доме. С твоей женой. С твоими детьми. Вместо тебя! Мы же с тобой одинаковые, как две капли воды, никто и не заметит подмены. Знаешь, что я сделаю первым делом, когда всё это закончится?

Я лишь бессильно пожал плечами, ощущая тяжелую, свинцовую усталость. Из всей его тирады я понял одно: мой двойник — законченный, безнадежный психопат, чья душа была изломана и перепахана жестокостью еще в детстве. В иной ситуации я бы, возможно, попытался его вразумить, найти какой-то выход, протянуть руку. Но сейчас это было абсолютно бессмысленно. Этот человек не отступит от своего. Он будет идти до конца.

— А в баню пойду! Вот в эту самую баню! По-белому отмоюсь с ног до головы! Эх!.. — он бросил на Аню такой выразительный взгляд, что я невольно подался вперед. Мне даже показалось, что Аня, услышав это, слегка, почти неуловимо напряглась и сделала микроскопический шажок назад, в то время как остальные зомбированные стояли недвижимо, как истуканы.

— Я не хотел, чтобы с тобой так всё вышло, — тихо, искренне сказал я, и в этих словах была не только жалость к нему, но и к самому себе.

— Будущее предопределено, и от твоих дурацких «хотелок» ничего не зависит. Но ты не переживай, я теперь за тебя всё доделаю. Знаешь, чего тебе по-настоящему не хватает?

— Чего? — спросил я.

— Наглости! Я бы, на твоем месте, всех бы уже к ногтю прижал! Сломал бы их, подчинил! И не допустил бы такого бардака, такой неразберихи! Но это ничего… Лет двадцать у меня впереди есть, а там, глядишь…

Я смотрел на него и понимал, что, несмотря на свое безумие и жестокость, в чем-то он был прав. Будь я решительнее, жестче, безжалостнее, многих бед, многих смертей, возможно, удалось бы избежать.

— А почему двадцать лет? — переспросил я, чтобы просто сказать что-то.

— Потому что скифы еще долго, с их дикими суевериями, будут обходить эти места стороной, а фраеров этих, не русских, можно в расчет не брать — полторы калеки погоды не сделают. Ну а с местными, если они, конечно, еще остались, я как-нибудь разберусь. Так что время есть, можешь не сомневаться! — он говорил это с такой уверенностью, будто уже видел это будущее, как на ладони.

В иной ситуации, в другом мире, такие радужные, пусть и циничные перспективы могли бы и обрадовать. Но сейчас, глядя на свою обезумевшую, изуродованную жизнью копию, я чувствовал лишь леденящий, всепоглощающий ужас и глухую, безнадежную тоску.

Снисходительно, с чувством превосходства усмехнувшись, двойник отвернулся, переключив свое внимание на Клауса. Тот, пока мы разговаривали, нашел на огороде голый участок земли и с маниакальной, ювелирной тщательностью вычерчивал на нем заостренной палкой сложные, витиеватые символы, похожие на сплетения змей.

Твареныш же, казалось, совершенно не проявлял никакого интереса к происходящему вокруг, и это меня настораживало больше всего. Я попытался мысленно, изо всех сил, послать ему предупреждение, но едва эта мысль оформилась, сердце сжала такая резкая, колющая боль, что в глазах потемнело и дыхание перехватило. Я физически не мог ему ничего «сказать». Попробуй я — не успел бы и рта открыть, как меня бы парализовало окончательно.

Тем временем Клаус закончил свой рисунок, прикрыл глаза ладонью, словно защищаясь от солнца, и долго смотрел в небо, словно сверяясь с невидимыми, известными лишь ему светилами или получая оттуда безмолвные указания.

— Скажи ему, чтобы сел здесь, — он подошел ко мне вплотную, и в его взгляде, помимо привычного приказа, я прочел нечто новое — замаскированный, тщательно скрываемый страх. Он боялся осечки. Делал всё по плану, выверенному до мелочей, но в глубине души допускал, что что-то может пойти не так.

Но на этот раз, к его видимому облегчению, всё обошлось. Я послушно, как автомат, передал приказ. Твареныш спокойно, без возражений, поднялся и перешел в центр нарисованного круга, устроившись там, словно на лежанке.

В этот момент, словно по сигналу, калитка снова противно скрипнула. На пороге, с каким-то ящиком в руках, стоял бригадир. Его лицо было таким же пустым и безжизненным, как у всех зомбированных, маска без мысли и воли.

Клаус молча махнул ему рукой. Тот, не говоря ни слова, подошел и с глухим, зловещим стуком поставил груз на половицы крыльца. Это был тот самый прибор, похожий на армейский тепловизор, который мы с Олегом нашли на месте сожженной дотла колонны.

Внезапно, как по щелчку, ожил Василич. Его движения были резкими, точными, лишенными всякой плавности. Он наклонился над прибором, повертел какие-то массивные рычажки, что-то щелкнуло с сухим, металлическим звуком, и аппарат издал низкое, нарастающее, похожее на рычание зверя гудение.

Я не понимал ни сути, ни цели их манипуляций, но был абсолютно уверен, что они имеют самое прямое и непосредственное отношение к тому, что должно вот-вот произойти. И что было странно и пугающе — при всей моей уверенности, что для меня и моих близких этот ритуал не сулит ничего хорошего, мой внутренний голос, моя интуиция, обычно такая чуткая, молчала. Ведь если верить двойнику, Клаус уйдет в свое измерение, а меня ждет неминуемая, бесславная смерть. Но никаких предчувствий, никакого страха перед концом я не испытывал. Лишь тяжелое, гнетущее оцепенение.

Тем временем гудение прибора стало громче, переходя в оглушительный вой, а твареныш… твареныш явно и резко изменился. Он поник, его могучая голова бессильно опустилась на лапы, огромное тело съежилось, будто от холода, дыхание стало прерывистым, хриплым и свистящим. Это жуткое состояние напомнило мне тот страшный день в железной клетке, когда Клаус проводил свой первый безумный обряд.

Прошло еще несколько минут. Время тянулось невыносимо медленно, словно густая, черная смола. Никто не двигался и не произносил ни слова. Аппарат гудел, твареныш лежал, почти не подавая признаков жизни, и только Клаус все больше и больше расплывался в широкой, торжествующей улыбке, обнажающей неровные зубы. На его нынешнем, чуждом ему лице это смотрелось особенно жутко и нелепо. Я не мог отделаться от навязчивой мысли, что вот-вот изнутри, сквозь эту маску, выглянет настоящий, перепуганный Алибек и удивленно ахнет, не понимая, что происходит.

Наконец аппарат резко умолк. Тишина, наступившая после его оглушительного гудения, была звенящей, давящей, почти физически ощутимой. И Клаус рассмеялся. Тихим, довольным, каким-то масляным смехом, в котором не было ни капли искреннего веселья, лишь злорадство и торжество.

Правильный, пафосный злодей из дешевого боевика на его месте стал бы пространно и напыщенно рассуждать о своем великом замысле, разглагольствовать о трудностях и итоговом триумфе. Клаус же молчал. Он лишь мерзко, по-крысиному ухмылялся, обводя взглядом свое «творение», и эта немая ухмылка была красноречивее любых, самых пафосных речей.

Потом он, не спеша, достал из складок своей одежды маленький кожаный мешочек, развязал его и высыпал содержимое — мелкий, темный, почти черный порошок, на землю, поверх своего тщательно выведенного рисунка. Затем он отточенным движением выхватил из-за пояса длинный, узкий нож, лезвие которого в угасающем свете отлило синевой остывающей стали.

Я невольно сжался, внутренне приготовившись к тому, что сейчас он принесет в жертву кого-то из присутствующих. Но он, к моему удивлению, поднял руки к небу, что-то быстро, невнятно и гортанно пробормотал на неизвестном языке и резким, отточенным движением, без тени сомнения, провел острием по своей собственной ладони.

Сделано это было нарочито театрально, с пафосом дешевого мага. Я невольно содрогнулся, кожей почувствовав остроту стали, рассекающей плоть. Темная, густая, почти черная кровь хлынула из глубокого разреза, заливая пальцы.

Постояв с поднятыми, трясущимися от напряжения руками несколько секунд, Клаус начал медленно, с каким-то ритуальным, почти болезненным отвращением, утаптывать свой рисунок, орошая его скудными каплями собственной крови и раскачиваясь в такт неведомому, слышимому лишь ему одному, первобытному ритму.

Постепенно его движения ускорялись, становятся все более резкими и неистовыми. Шаги превратились в бешеную пляску, бормотание перешло в гортанные, нечленораздельные, звериные выкрики. А из земли, прямо из-под его ног, с шипением и оглушительным треском, будто ломались кости самого мироздания, вырвались ослепительные языки ядовито-зеленого, фосфоресцирующего пламени. Сначала это были лишь тонкие, змеящиеся струйки, но они быстро росли, сплетаясь над нашими головами в ослепительный, пульсирующий в такт сердцебиению Клауса, живой бутон.

Клаус уже не пел — он хрипел, захлебывался и давился, его тело билось в странной, конвульсивной, почти эпилептической пляске. А зеленый огонь становился все плотнее, тяжелее, превращаясь из пламени в нечто иное, не имеющее названия — в бьющуюся, переливающуюся всеми оттенками изумруда и яда массу, похожую на жидкое, пульсирующее стекло.

Казалось, еще одно мгновение — и он рухнет на землю, сраженный собственным наваждением. Но внезапно, на самом пике, всё разом прекратилось. И пение, и шипение огня. Клаус, тяжело, судорожно дыша, весь в поту, отошел в сторону и с немым, почти религиозным обожанием взирал на творение своих рук. Портал — а я уже не сомневался, что это был именно он, — стал почти прозрачным, призрачным, но от этого лишь выиграл, сияя холодным, неземным, потусторонним великолепием.

— Сработало… — прошептал, зачарованно глядя на сияние, мой двойник. Он стоял ближе всех и невольно протянул руку, почти касаясь дрожащими пальцами призрачного, манящего сияния.

— Прикажи ему перейти в самый центр круга, — едва сдерживая ликующий, счастливый трепет, Клаус повернулся ко мне. В его глазах плясали бесенята.

Отказываться я и не думал, понимая бесполезность сопротивления, но, замешкавшись на роковую долю секунды, снова почувствовал, как невидимые, стальные тиски сжимают мое сердце, угрожая раздавить его.

— Перейди в круг, — с усилием проговорил я, справляясь с подкатившим к самому горлу комом леденящего страха.

Твареныш не шелохнулся, словно не услышал.

Тиски сжались еще больнее, заставляя меня судорожно вздохнуть.

— Перейди в круг, — повторил я, и, чуть помедлив, добавил, почти умоляюще: — Пожалуйста.

Никакой реакции. Полный ноль.

— Еще раз! — рявкнул Клаус, и я заметил, как у него нервно, как у паралитика, задергался глаз. Его безупречный план давал трещину, и это выбивало его из колеи, грозя обрушить все карточный домик его надежд.

Я прокашлялся, снова, уже сиплым голосом, повторил приказ. Результат тот же. Абсолютный нуль.

— Ты просишь! А нужно приказывать! Ты для него — Высший! Хозяин! Прикажи! — его голос сорвался на визгливую, истеричную ноту, в которой слышались отчаяние и ярость.

— Перейди в круг! — из последних сил крикнул я что есть мочи, вкладывая в голос всю остаточную властность, на какую только был способен.

На этот раз твареныш отреагировал. Сначала он лишь лениво махнул кончиком хвоста, потом медленно, с неохотой поднялся, потянулся, как уставший кот, выгнув спину дугой, и… не спеша, совершенно невозмутимо побрел в противоположную сторону, к темному провалу сарая.

Кажется, если бы взгляд мог убивать, я бы уже был мертв, испепелен, разорван на атомы. Три пары глаз — Клауса, двойника и Ольги — уставились на меня с такой немой, концентрированной, звериной ненавистью, что мне захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в небытии.

— Ты же видишь, я делаю всё, что могу! Он меня не слушается! — отчаянно попытался я оттянуть неминуемую развязку, но по их окаменевшим, жестоким лицам понял — время уговоров и оправданий безвозвратно ушло.

Бежать было некуда. Прямо передо мной, как стена, стояла Ольга с пистолетом, направленным мне в грудь, справа переминался с ноги на ногу мой двойник, слева, сжав кулаки, замер Клаус, а сзади, перекрывая отступление, подпирали молчаливые, недвижимые Олег с Василичем. Они были под полным контролем, но их реакция, я знал, оставалась молниеносной и смертоносной.

Принять последний, безнадежный бой и умереть с оружием в руках? Похоже, это был единственный оставшийся у меня выбор. Жалкий, но выбор.

— Попробуй еще раз, — глухо, с надрывом, сквозь стиснутые зубы произнес Клаус, жестом останавливая остальных. Ольга нехотя отступила на шаг, но пистолет, наставленный на меня, не опустила. Двойник лишь усмехнулся, обнажив зубы, и демонстративно встал между мной и Аней, нагло перекрывая ей путь.

Я молча кивнул, чувствуя, как ноги стали ватными, и сделал неуверенный шаг в сторону твареныша. Но не успел я подставить вторую ногу, как тот, ко всеобщему изумлению, вдруг резко развернулся и, описав в воздухе мощную, почти невесомую дугу, одним невероятным прыжком преодолел половину огорода и мягко, бесшумно оказался в самом центре мерцающего зеленого круга.

— Вот видишь… — лицо Клауса мгновенно расплылось в блаженной, торжествующей улыбке. — Главное — не отчаиваться и верить в успех… Готовьте кристалл.

Я не знал, о каком кристалле идет речь, но Василич, похоже, был полностью в курсе. Он молча, автоматически щелкнул массивными защелками на приборе, с скрежетом откинул тяжелую, покрытую сколами крышку и с почти религиозной осторожностью извлек оттуда черный, отполированный до зеркального, слепящего блеска кристалл, размером с крупное куриное яйцо.

— Возьми кристалл и положи его рядом с тварью, — Клаус смотрел на меня горящими, почерневшими от нетерпения и алчности глазами. — Быстрее, шевелись!

Я, не раздумывая, ринулся выполнять приказ, понимая, что любое промедление меня убьет. Камень оказался на удивление тяжелым и был обжигающе горячим, как раскаленный уголь, его гладкая поверхность напоминала стекло.

Войти в зеленое, пульсирующее сияние оказалось не просто неприятно, а физически мучительно. Холодное и влажное, липкое и скользкое на ощупь, оно обволакивало меня, словно кожа гигантской, доисторической рептилии, вызывая приступ тошноты. Но выбора у меня не было. Твареныш лежал в самом эпицентре этого безумия, положив свою тяжелую, умную голову на мощные лапы.

— Как можно ближе! Вплотную! — проорал Клаус, теряя последние остатки самообладания. — Не медли, черт тебя дери!

Мысленно извиняясь перед своим верным, странным питомцем за то, что веду его на заклание, я встретился с ним взглядом. И мне показалось — нет, я был почти на сто процентов уверен! — что он мне едва заметно, почти по-человечески подмигнул. Странно, не моргая. В его огромном, желтом глазу на мгновение мелькнула то ли ирония, то ли глубокое, невыразимое словами сочувствие.

Сжимая в ладони раскаленный докрасна кристалл, я опустил его на землю, в считанных сантиметрах от его головы, и так же быстро, почти панически, ретировался из этого гиблого круга.

А Клаус уже не скрывал своего ликования. Он был на все сто процентов уверен в успехе. Казалось, еще немного — и он пустится в неистовый, дикий пляс, запляшет прямо здесь, на огородных грядках.

Пританцовывая, потирая руки, он подошел к самому краю круга, присел на корточки и с маниакальным упорством принялся что-то дорисовывать на утоптанной земле, что-то беззвучно воркуя себе под нос, словно разговаривая с невидимым собеседником.

Остальные стояли в гробовом оцепенении. Наши мужики — без единой эмоции на лицах, двойник нервно переминался с ноги на ногу, Ольга лихорадочно теребила в потных руках пистолет, а Аня… Аня тихо, почти незаметно покачивалась на месте, ее бледные губы беззвучно, но быстро шептали что-то, как будто молитву или заклинание. Никто, кроме меня, не обращал на нее ни малейшего внимания.

Мне вдруг показалось, будто время замерло, остановилось в этой точке, и мы все стали частью какого-то жуткого, застывшего полотна. И я пропустил тот самый, решающий момент, когда воздух вокруг портала начал меняться. Он заколебался, заструился, как марево в зной, и сначала тихо, едва слышно, но нарастая с каждой секундой, послышался навязчивый, пронзительный звук. Это была не музыка. Скорее, ритмичный, влажный, противный свист. Словно дышало что-то невообразимо огромное, древнее и бесконечно чуждое. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Звук, от которого кровь стыла в жилах.

Я взглянул на Аню — она все так же, не переставая, шептала, и в ее глазах, казалось, мелькнула искорка осознанности. На Клауса — он был все так же поглощен своим делом, не замечая ничего вокруг. А вот двойник и Ольга не на шутку насторожились. Они не кричали, не подавали признаков паники, но по их внезапно вытянувшимся, побелевшим лицам, по расширившимся от ужаса зрачкам было ясно — им стало не по себе.

Свист нарастал, ритм учащался, становясь хаотичным, а воздух во всем дворе, в самой деревне, сгустился, стал тяжелым, вязким, как кисель, затрудняя дыхание.

Зрелище было одновременно завораживающим, гипнотическим и леденяще пугающим, но я не мог оторвать от него глаз, чувствуя, что должен видеть всё, что пропустить хоть одну деталь — значит предать самого себя.

В какой-то момент, без всякого перехода, солнце просто исчезло, померкло, словно его задули, как свечу. Единственным источником света, пробивающимся сквозь внезапно сгустившуюся тьму, остался мерцающий, неровный зеленый круг. Но теперь я уже окончательно усомнился, что это был портал. Снаружи он еще сиял, пусть и тускло, но внутри, там, где неподвижно лежал твареныш, пространство почернело, закрутилось воронкой, наполненной чернильной, абсолютно непроглядной, живой мглой.

И, похоже, сомнения и ужас посетили не только меня. Клаус вдруг отвлекся от своего занятия, медленно, с трудом поднялся, как человек, несущий неподъемную ношу, и начал так же медленно, пятясь, отступать, не сводя глаз с черной воронки. Его поза, его вытянувшееся лицо выражали крайнюю степень напряженности и недоумения — он явно, абсолютно не ожидал такого развития событий.

Вскоре свист перешел в сплошной, всезаполняющий, безумный рев, тьма расползлась далеко за пределы огорода, поглощая дома, деревья, небо, все вокруг, и из черной, пульсирующей сердцевины круга, с тихим щелчком, вырвалась первая тварь.

Я поначалу подумал, что это твареныш, но она была куда крупнее, массивнее, монструознее, и очертания ее были иными, более угловатыми, хищными и чуждыми всякой земной логике. Выпрыгнув из сияния, она с размаху набросилась на Клауса. Тот, обладая феноменальной, отработанной реакцией, успел увернуться от ее челюстей, которые сомкнулись в сантиметре от его лица, и попытался ударить ее своим длинным ножом. Даже если бы он попал — вряд ли бы сталь пробила ее бугристую, переливающуюся шкуру, но он не попал. В том месте, куда он целился, твари уже не было — она бесшумно телепортировалась к дальнему забору. А из круга, один за другим, с тихими, жуткими хлопками, выскочили еще двое ее сородичей.

Я метнул взгляд по сторонам, пытаясь оценить обстановку. Мужики все так же стояли в ступоре, не реагируя ни на что. Мой двойник, воспользовавшись суматохой, куда-то бесследно испарился. Ольга, пятясь, медленно отступала к калитке, ее лицо было искажено гримасой страха. И в этот самый момент что-то невероятно тяжелое и острое, впилось мне в спину, с легкостью швырнув на землю, как тряпичную куклу. Боль, острая, жгучая, разливаясь по всему телу, на мгновение, как вспышка, затмила сознание. Я не отключился полностью, но мысли спутались, поплыли, мир поплыл вместе с ними.

И тогда, из этого хаоса, передо мной возник он — мой двойник. Я не сразу, в тумане боли, сообразил, что произошло. Он стоял над моим распластанным, беспомощным телом, и в его сжатой руке зловеще блестел нож.

Я успел лишь инстинктивно, почти рефлекторно отмахнуться, с трудом откатываясь в сторону по пыльной земле. Будь его единственной целью просто заколоть меня, он бы сделал это легко, не прилагая усилий. Но он знал, что меня, с моей регенерацией, так просто не взять, и метил точно в шею, чтобы обезглавить, покончив с этим раз и навсегда. Однако время, удача, сама судьба — работали против него. Пока он замахивался для своего решающего, смертельного удара, сзади, абсолютно бесшумно, подкралась одна из тварей и единственным, плавным движением своей огромной, когтистой лапы просто переломила его пополам, как сухую ветку. Тошнотворный хруст ломающихся костей прозвучал невероятно громко на фоне всеобщего хаоса и рева. Где-то совсем рядом, позади меня, коротко, отчаянно вскрикнула Ольга, но ее крик тут же, мгновенно оборвался, захлебнувшись булькающим, клокочущим звуком.

Тварь, словно легкую игрушку, подбросила в воздух обезображенное тело моего двойника и бесшумно исчезла в сгущающейся тьме. А я, собрав в кулак остатки воли и сил, из последних сил пополз, цепляясь пальцами за землю, к крыльцу, к темной двери моего дома. Нужно было добраться до детей, спасти их, укрыть, защитить любой ценой…

Я почти дополз. Моя окровавленная, дрожащая рука уже тянулась к знакомой, облупившейся ступеньке. Но тут, опережая меня, в спину, прямо между лопаток, мне впилось что-то еще, что-то окончательное, фатальное, не оставляющее никаких шансов даже для моего измененного организма. Свет перед глазами отчаянно мигнул, дернулся в спазме, весь мир, все сознание, всю душу залило густой, багровой, всепоглощающей пеленой. Последнее, что я успел почувствовать, — это вкус крови на губах. И я… умер.

Не знаю почему, но я никогда не летал во сне. Ни разу за всю свою жизнь.

Наверное, немногие люди могут похвастать таким странным, никому не нужным «достижением», а вот я могу. Нет, я не горжусь этим — какой в этом смысл? Просто констатирую факт, один из многих, что копятся в памяти, как пыль на старой полке.

Кто-то, услышав это, скажет — «да что за чушь? Какая разница?». А для меня это почему-то важно. И опять же — не знаю почему. Просто важно и всё. Может, потому что сны — это последний рубеж, где человек может быть по-настоящему свободен?

— Ориентир на семь часов! — голос дяди Саши, хриплый и прорезавшийся сквозь шум мотора и ветра, донесся из наушников. С переговорными системами у нас постоянно творился какой-то шлак — то провод перетрется, то мембрана в шлемофоне отсыреет, то помехи такие, будто в эфире поселилась нечистая сила. Техника старая, отжившая свой век, не выдерживала ни времени, ни нашего, подчас отчаянно-халатного обращения.

— Принял. Меняю курс, — коротко бросил я в ответ своему второму пилоту, легким движением ручки отклоняя руль направления. За бортом поплыл желто-зеленый ковер степи, прорезанный темными линиями дорог и серебристыми змейками еще не высохших весенних ручьев.

— Ты штурвал-то не дёргай, не дрова везешь! — почти без паузы начал ворчать он. Это был неизменный ритуал. Что бы я ни сделал — плавно ли вел машину, резко ли — дядя Саша всегда находил к чему придраться. Но я уже привык, как привыкаешь к старой, ноющей ране или к вечному скрипу половицы. Прошел почти год, а дядя Саша всё не мог мне простить потерю нашего старого «кукурузника», что был для него не просто машиной, а почти живым существом. А ведь по большому счету, я не виноват. Но ему было безразлично. Человек старой, советской закалки, он мыслил категориями «тебе доверили — ты и отвечай, а оправдания — удел слабаков». Теперь-то мы снова с крыльями, нашли и по винтику, по крупице отреставрировали этот небольшой, юркий легкомоторный самолетик, но осадочек, как говорится, остался. И дядя Саша по-прежнему злился, вымещая на мне свою боль от утраты «старичка».

Сегодня летели в город. На машине — долго, да и распутица в степи делала дороги непроходимыми. Весна в этом году была бурной и влажной, земля превратилась в жирное, липкое месиво, в котором увязали даже вездеходы. Поэтому — только по воздуху. На прошлой неделе двумя рейсами закинули в городскую заставу группу Раиля — человек пятнадцать бойцов и инженеров. Теперь — подвезти провизию и, если повезет, забрать трофеи, добытые в развалинах мегаполиса. Охота там была опасной, но порой щедрой.

А вообще, грех жаловаться. Жизнь, вопреки всем ожиданиям, налаживалась. Прошло уже несколько месяцев с той страшной ночи, и пока — тишина. Как и предсказывал мой двойник, тот, другой я из исковерканного мира. Мне даже жаль его становилось, когда я об этом думал. Нет, говном он был еще тем, жестоким и беспринципным, и крови на его руках накопилось немало, моей в том числе. Но где-то в самой глубине души, в том уголке, что еще не очерствел окончательно, засело крошечное семя сожаления. Ведь по сути, это был такой же я, только брошенный в этот адский мир пятилетним ребенком, беззащитным и одиноким. Его судьба была предопределена с самого начала тем хаосом, что царил вокруг. А ведь я даже имени его не знал. Может, он был моим тезкой, но мне почему-то кажется, что нет. Его звали как-то иначе. И, наверное, это к лучшему.

Да и Клаус, скорее всего, был не Клаусом. Здесь, в этих переплетенных реальностях, у тех, кто долго обитает на границах миров, не принято называться своими именами. Примета — говорят, плохая. И даже я, вроде бы всегда считавший себя трезвым материалистом, с некоторых пор стал невольно опасаться ее. Мало ли? Вдруг и впрямь работает? Ведь столько необъяснимого уже случилось, что вера в приметы казалась уже не суеверием, а разновидностью здравого смысла.

А твареныш… твареныш ушел. Бесследно и безмолвно. Ушел вместе со своими сородичами, с теми, что тогда, в ту роковую ночь, хлынули из черной сердцевины портала. Не знаю уж, как так получилось, но Клаус в своем ослеплении считал, что я — «Высший» в его оккультной классификации, и надеялся, что через меня, как через проводник, сможет отдавать приказы Аниному питомцу, подчинив его чудовищную силу. Когда всё закончилось, я долго искал что-то материальное, какую-то вещественную причину, ради которой он заварил всю эту кровавую кашу. Но чем больше я анализировал, тем больше приходил к выводу, что этот неоднозначный, страшный человек действительно хотел всего одного — вернуться к своей семье. В ту, другую реальность. Мой двойник получал в награду станицу и мою жизнь, а Клаус — билет домой, туда, откуда начал свой путь.

Вот только жестокой иронией судьбы оказалось, что не я был для питомца «Высшим». Хотя со стороны это выглядело именно так — он защищал меня, следовал за мной, порой казалось, что между нами есть какая-то связь. Но истинным хозяином, точнее хозяйкой, для него с самого начала была Аня. Она, со своей тихой, но несгибаемой волей и странным, почти симбиотическим пониманием всего живого, оказалась тем центром, вокруг которого вращалось его существо.

А вообще они, Клаус и двойник, долго и тщательно готовились, выжидали удобного случая. Я сейчас понимаю, что они несколько раз даже невольно защищали станицу от серьезных угроз — просто чтобы я, ключевое звено в их плане, не погиб раньше положенного срока. Но в итоге вся их многоходовка оказалась тщетной. Одна ошибка в расчетах, одно неверное предположение о природе связи с тваренышем — и всё рухнуло, стоив им обоим жизни. Хотя насчет Клауса я не был до конца уверен. Тело двойника мы нашли — вернее, то, что от него осталось. Ошметки Ольги — тоже. А вот Клаус… он бесследно испарился. Возможно, его просто сожрали, не оставив ни клочка плоти. А может, ему все же удалось ускользнуть в последний момент, провалившись в закрывающийся портал. Гадать — дело неблагодарное, но в тихие, звездные ночи мне почему-то хотелось думать, что он таки добрался до своего дома, до своей дочки, и вручил ей того самого, обещанного плюшевого мишку. Даже такой палач заслуживает свою каплю жалости.

От страшной болезни, выкосившей половину станицы, мы потихонечку оклемались. Долгими, изматывающими неделями чистили улицы, выносили и сжигали на огромных кострах всё, что могло хранить в себе тень заразы — одежду, мебель, домашнюю утварь. Всех вновь прибывающих в станицу помещали в строгий, двухнедельный карантин, подлатав для этих целей полуразрушенные здания бывших колхозных баз на отшибе. Точное количество умерших мы так и не подсчитали. В тот адский период людей сжигали пачками, без всякого учёта и записей, да и не надо это было — своих почивших каждый знал в лицо, а до чужих, безымянных, никому не было дела. Выжить бы. Наверное, случись такое в обычном, старом мире, траур растянулся бы на годы, а психологи говорили бы о коллективной травме нации. Но у нас всё прошло иначе, проще и горше. Спасала, вернее, притупляла боль — работа. Беспрерывная, тяжелая, от зари до зари. Утром просыпаешься с одним желанием — снова уснуть, но ноги сами несут тебя в «лямку», и так до самого вечера. А там, когда валишься с ног, уже и горевать-то особо сил не остается. Только бы до кровати доползти.

Дел по-прежнему было невпроворот, несмотря на все потери. Станица за этот, почти полный, год сильно изменилась, причем как внешне, так и, что важнее, внутренне. Людей прибавилось — потянулись выжившие со всей округи, приходили поодиночке и разрозненными группами. Достраивался новый, более мощный и протяженный контур оборонительного периметра. Заработала — теперь уже в полную силу — наша маленькая электростанция, так что по вечерам в окнах зажигался не дрожащий огонек коптилки, а ровный свет ламп накаливания, что было немыслимой роскошью. Наконец-то, ценою невероятных усилий, запустили кузницу и примитивную плавильню, что в какой-то степени закрыло острейший вопрос с запчастями и инструментом. В планах было притащить из городских кварталов несколько токарных и фрезерных станков, чтобы вообще забыть о дефиците металлических изделий. А пока за прошедшую зиму смогли переделать с два десятка легковых машин в некое подобие тракторов — иначе пахать и сеять было бы совсем не на чем. И так не новая, техника в этих условиях изнашивалась с пугающей скоростью. Наша гордость, «Кировец», с осени стоял с заклинившим двигателем, а пара уставших «Белорусов» едва справлялась с рытьём канав и траншей на периметре. Ну а тут, с этими самоделками, потихоньку, но кое-как вывозили.

Вернулся «чужой» Андрей, тот самый, что ушел на поиски семьи нашего погибшего товарища. Он, вопреки моим сомнениям, нашел и Машу, и детей. Дружбы особой у меня с ним не завязалось, хотя иногда мы всё же пересекались — на советах, на общих работах. Он, кстати, привел с собой небольшую группу выживших охотников. Но чума не щадила никого, и в их рядах после эпидемии тоже остались практически одни женщины.

Леонид, наш воскресший, после своего возвращения с того света стал медленно, но верно спиваться. Сначала понемногу, по вечерам, «для сугреву», потом всё чаще и больше, а сейчас уже практически не просыхал. Я говорил с ним, пытался образумить, найти какие-то слова, но он однажды, глядя на меня мутными, ничего не выражающими глазами, просто отрезал: «Год. Год буду квасить, Василий. Ровно год. А потом брошу. Навсегда.» И я ему почему-то поверил. Люди после таких чудовищных стрессов, после потери всего и общения со смертью лицом к лицу, лечатся по-разному. Он выбрал свой путь — путь искусственной, алкогольной амнезии, пытаясь затопить в самогоне память.

Мои же собственные дела были, если честно, так себе. Видимо, подсознательно осознав свою новую, дьявольскую неуязвимость после того памятного боя, я умудрился за это время уже дважды умереть. По-настоящему. Один раз подстрелили в короткой, жестокой стычке с заблудшими в наши края остатками какой-то городской банды — пуля снайпера прошла навылет, прямо через сердце. Другой раз — по глупости, идиотской случайности: перекрывали протекающую крышу на бывшем клубе, я поскользнулся на сырой балке и полетел вниз, с шестиметровой высоты, сломал шею. Хорошо, что оба раза рядом никого не оказалось. Отлежался, словно раненый зверь, и потихоньку, с противной, тянущей болью во всем теле, ожил. Эти «воскрешения» не приносили облегчения, лишь гнетущее ощущение собственной чужеродности, как будто я был не человек, а какой-то жучок, которого бессмысленно давить.

А Володенька больше не приходил. Мы уж и так свистели, зазывая его, и эдак. После ухода его сородича он появился еще лишь один раз, на следующий день после той ночи. Постоял, посмотрел своими умными, печальными глазами, и я теперь думаю, что это было прощание. С тех пор — тишина. Он не отзывался.

Аня же полностью ушла в себя, а точнее — в медицину. Вернее, даже не в медицину, а в фармакологию, в алхимию спасения. Она сутками напролет торчала в импровизированной лаборатории, среди колб, пробирок и увесистых фолиантов, что мы нашли в городской библиотеке. И совсем недавно это титаническое, одержимое трудолюбие принесло первые, реальные результаты — ей удалось синтезировать, или «добыть», как она говорила, чистый, стабильный антибиотик широкого спектра. Испытывали его пока, правда, только на мышах, но она горела уверенностью, что формула верна и он сработает на людях. В ее глазах, впервые за долгое время, снова появился огонек, не безумный, а целеустремленный. Это давало надежду.

— Ты оглох, что ли⁈ — одновременный толчок в плечо и оглушительный крик в наушниках выдернули меня из глубин раздумий.

— Чего? — возмутился я, на мгновение растерявшись.

— Того! Ты куда рулишь, слепой? Ориентир не видишь? Вон, слева, синяя крыша! — задумавшись, я действительно пролетел мимо очередного условного знака, чем вызвал у дяди Саши целую бурю праведного негодования. Он вообще ревниво, почти по-отцовски относился к моей «рулежке» и не упускал случая прочитать нотацию даже без повода. Ну а тут сам бог велел — я промазал, и теперь ворчание, переходящее в спич о том, как надо летать, мне предстояло слушать как минимум до самой посадки.

Ну и ладно. Я привычный. Потерплю. В конце концов, солнце еще светит, теплый весенний ветер бьет в стекло кабины, мотор работает ровно и уверенно, мы живы, а впереди, хочется верить, нас ждет если не счастливое, то хотя бы простое, нормальное будущее. Без чудес и воскрешений. Без двойников и порталов. Просто жизнь. И пока наш самолетик, урча, плыл над бескрайней, пробуждающейся степью, я позволял себе в это верить.

Конец.

Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» .

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Чужие степи – часть шестая