[xyz-ips snippet="Card"]
Содержание книги
Туманное утро 1936-го. Испанская земля дышит тревогой и тайной: зарево гражданской войны рвёт горизонт на осколки, где судьбы переплетаются в беспрерывной пляске риска и отчаянья. Здесь, между огнём и пеплом, Лёха — человек с прошлым, от которого трудно избавиться — пытается удержаться на зыбкой грани. Его роль не просто пилота в штурме, не просто хранителя ценности: он — носитель решения, которое способно изменить ход событий. Его руки сжимают не только штурвал, но и таинственные ящики, полные золота, мерцающего холодным блеском судьбы, словно тяжелый якорь на душе.
Этот герой — ветеран сложных испытаний, чей дух податлив, но не покорён. В сердце Лёхи будто шепот далеких голосов, «зелёных человечков», немногословных и загадочных, которые привели его сюда, в водоворот конфликтов, интриг и политики. Сомнения и ответственность обвивают его мысли, заставляя искать правду не только во внешнем мире, но и внутри себя. Деньги, золото, историческая цена доверия — все эти элементы становятся символами испытаний и надежд, прядями узора, который складывается в непростую картину человеческой судьбы.
Разбросанные по оживлённым аэродромам и скрытым гротам Испании события приобретают форму сложной игры, где каждый шаг важен и дорог. Лёха и его спутники перемещаются по территории, насыщенной притворством и скрытыми угрозами: согнувшиеся под тяжестью золота и тягот политических обязательств, они сражаются не только с врагом на земле, но и с призраками сомнений. Тайники и карты, доверие и предательство — ткацкий стан судьбы, на котором плетутся нити власти, преданности и личной ответственности. Нелёгкая борьба с самим собой переплетается с попытками сохранить золотой запас, как если бы именно он держал мир в равновесии.
Встречи с загадочным Серхио, чьи улыбки и деловые речи о металлических счетах и сертификатах золота внушают надежду и настороженность, добавляют остроты повествованию. Ключ к сохранению благополучия и стабильности рынка скрывается в этих финансовых призрачных конструктах, где золото не просто металл, а символ стабильности, защиты и риска одновременно. Лёха ищет баланс в этом мире, где за каждым бумагой и сделкой стоит целая империя человеческих амбиций и страхов.
Пульс истории здесь неутомим: реплики между героями, тонкие намёки на невидимые силы, перекрёсток интересов чужих и своих, рождают глубокий эмоциональный фон. Всё это сопровождается живописными деталями: запах керосина и пламя коктейлей Молотова, приглушённый рокот старых грузовиков, позывные штурманов и лётчиков, чьи жизни словно нанизаны на нитях случайности, веры и долга. Испания, обожжённая войной, становится ареной, в которой Лёха пытается сохранить не что иное, как свою человечность.
Алексей Хренов в произведении «Московское золото или нежная попа комсомолки. Часть Вторая» создаёт мир, наполненный конфликтом внутренним и внешним, где каждый герой борется на своём поле, пытаясь понять цену золота и цену выбора. В этом литературном калейдоскопе прошлое и будущее сталкиваются в жестком танце, а человеческие судьбы сплетаются в непростую симфонию преданности и сомнений.
Взгляд Лёхи — это взгляд человека, который знает: золото не всегда мерило ценности, а война — не только сражение на фронте, но и битва в душе. Его путь полон испытаний, где каждое решение — след в истории, где ответственность перед партнёрами и перед самим собой становится главным мерилом. Эта книга приглашает читателя пройти вместе с героем сложный путь — туда, где золото светится не столько богатством, сколько тяжестью вовлечённости и судьбоносности каждого шага.
Что бы хоть как то защититься от нападающей разъярённой тигрицы, Лёха не придумал ничего лучше, как поймать её свободной левой рукой за шею, притянуть к себе и поцеловать. От неожиданности произошедшего, женское существо пыталось вертеть головой, вырываться и даже укусить пару раз. В какой то момент, Лёха почувствовал, что угроза его здоровью вроде бы исчезла и девушка перестала дёргаться, он аккуратно отпустил сидящую сверху на нём тигрицу. И вдруг ощутил, как её ловкий язычок проник ему в рот и как прильнули её чувственные губы…
22 сентября 1936. Кабинет Кузнецова в Картахене.
Военно-морской советник продолжал свою показную тираду, делая вид, что ругает Лёху, хотя на самом деле был доволен:
— Что, разбил самолёт! Хулиган! — ворчал он, грозно хмуря брови. — Понабрали в Красную Армию по объявлению, а потом галоши пропадают!
Лёха, не обращая внимания на притворные упрёки, вспоминал, как всё произошло.
— Пид***расы проклятые! — все что успел высказать Лёха, по поводу меткости испанских зенитчиков.
Странное решение французских инженеров, разместить двигатель на отдельном пилоне, спасло самолет от взрыва.
Лёха чудом сумел притереть валящуюся на крыло машину к полосе, самолет грохнулся и помчался рассыпая за собой искры прямиком к ангару технической части.
Так скромный героизм одних был перечёркнут метким разгильдяйством других.
Лёха с Кузьмичом и два испанских участника полёта стояли и смотрели как техники тушат горящий двигатель. Позднее самолет оттащили за ангар технической части и он пополнил коллекцию запасных частей аэродрома. Лёха подсуетился и ловко простимулировав испанских техников, скрутил и спрятал всё ценное, что можно было снять с самолета, начав с аппаратуры внутренней связи.
Как потом выяснили, наводчик придремал на жарком солнце и, проснувшись от резкого крика, не разбираясь, успел влепить очередь в садящийся самолёт, прежде чем его оторвали от гашетки. Как потом перекрестился Лёха, узнав подробности, хорошо, что спал наводчик зенитных пулемётов, а не 40-мм «Бофорса».
«А то бы нас разделали на отбивные» — с содроганием подумал Лёха.
Первым делом, когда он вытащил из дымящегося самолёта Кузьмича, он спросил:
— Ты фотоаппарат взял?
Кузьмич, весь в пыли и ещё дрожащий от пережитого, начал лихорадочно шарить по карманам галифе.
— Кузьмич, ты всё самое ценное к яйцам поближе складываешь? — с нервной усмешкой подначил его Лёха, выплескивая адреналин, всё ещё бушующий в крови.
— Нет, ближе к яйцам я карты складывал, а фотик вот он, — ответил Кузьмич и потянулся к заднему карману.
— Что⁈ Нет, только не в задницу! — воскликнул Лёха, уже не сдерживая смех.
Они смотрели друг на друга, на стоящих рядом испанцев и не могли удержаться от истерического смеха, который вырывался наружу. Это был не просто смех, а взрыв накопившегося напряжения, нервов и адреналина.
Проявив отпечатанные фотографии и плёнки, Лёха сдал Кузнецову фотографии о передвижениях кораблей в Средиземноморье. К удивлению, фотографии Кузьмича оказались, конечно, не настолько детальными, чтобы позволить определить состояние каждого конкретного корабля, но полноту картины и расклад сил они прекрасно давали.
— Сдавай сюда фотоаппарат! — строго сказал Кузнецов.
— Никак не можно, товарищ дон Лепанто! — включил дурака Лёха, — Это личное имущество, нажитое честным и непосильным трудом! — Лёха был возмущен совершенно искренне, не намереваясь отдавать любимую игрушку.
Да и Кузьмич, когда речь зашла о возврате аппарата, посмотрел на него глазами ребёнка, у которого отнимают последнюю конфету.
— Ладно, Алексей, — смягчился Кузнецов. — Спасибо тебе за сведения. А уж какой тарарам ты устроил на Майорке… Итальянцы до сих пор в газетах на говно исходят. Смотри, надо слетать в Мадрид в наше представительство. Вот тебе предписание, зайдёшь к нашему советнику при тамошнем испанском МВД, Александру Орлову, получишь денег на оперативные расходы. Привезёшь сюда и рассчитаемся. И ещё несколько пакетов в посольство занесёшь.
— Ты за сколько, кстати, фотографии загнал в местный «Ла Вердад»? — спросил Кузнецов с ухмылкой.
— Вы, товарищ дон Лепанто, обидные слова говорите! — притворно возмутился Лёха, продолжая играть роль, — Почему загнал? И почему вообще только в «Ла Вердад»? Я вот вам передал для публикации в самой правдивой советской газете «Правда»!
Кузнецов удивлённо посмотрел на него, а затем радостно засмеялся:
— А! Значит, можно деньги не возмещать?
— Нету денег — нету мультиков, — обиженно ляпнул Лёха, сам не понимая, откуда взялась эта фраза из будущего.
— А вообще, конечно нужен авиационный фотоаппарат, — задумчиво подвёл итог Лёха. — Это всё так, баловство от бедности.
Кузьмич действительно превзошёл самого себя, запечатлев на плёнку горящие итальянские самолёты на аэродроме. Такие снимки стали бы мечтой любого мирового агентства. «Пипистрелло, Пипистроне — какая в попу разница!» — ржал Лёха, разглядывая кадры. «Горят они одинаково красиво!»
В процессе печати фотографий Лёха, со своей природной общительностью, успел подружиться с владельцем фотоателье — ловким испанским проходимцем, который оказался весьма полезным знакомцем. Именно этот предприимчивый хозяин свёл Лёху с корреспондентами нескольких ведущих газет.
Когда фотографии были напечатаны, Лёха честно поделил негативы. Панорамные снимки с кораблями и другими объектами, он без вопросов передал Кузнецову. Однако несколько особенно удачных художественных кадров оставил копии и себе, а потом тихо толкнул их иностранным журналистам. Удачная сделка позволила ему трижды окупить стоимость дорогущего американского фотоаппарата. Надо сказать, что фотоаппараты под плётку шириной 35 мм только-только стали появляться в продаже и цена на них была запредельная, сравнимая с годовой зарплатой рабочего.
Всего через несколько дней мировая пресса уже пестрела этими чёрно-белыми, но невероятно впечатляющими фотографиями горящих итальянских самолётов.
Лёха с удовольствием разглядывал местную картахенскую газетку со свои снимками. «Зеленые человечки» были бы довольны, — думал наш герой, — Я умею не только летать научился, но и начал творить историю своими руками! — гордился собой ловкий военно-морской лётчик.
25 сентября 1936. Небо между Картахеной и Мадридом.
На этот раз Лёха раздобыл разъездной самолёт английского производства компании De Havilland под названием «Моль», очень похожий на его крымского любимица У-2. Он хорошо помнил его ещё с прошлой жизни: когда-то в английском Даксфорде, на авиашоу, за сотню фунтов можно было подняться в небо на этой самой «Моли» и даже порулить под присмотром инструктора. Теперь же он сам был у штурвала, и ощущение было совсем другим — свобода, ветер, бескрайнее небо и бухтящий Кузьмич за спиной.
Лёха направил самолёт в сторону Мадрида. Неразлучный Кузьмич, как всегда, расположился в задней кабине, делая вид, что прокладывает маршрут. На самом деле, его задача сводилась к минимуму, так как Лёха просто летел вдоль дороги, держась выбранного курса. Кузьмич не особо утруждался навигацией, время от времени проверяя карту и придавая себе видимость занятости.
Лёха крутил головой по сторонам, разглядывая пейзаж. Под крыльями самолёта мелькали поля, виноградники и редкие деревушки, утопающие в зелени. Вдалеке темнела линия гор, а впереди блестела полоска реки. Здесь, в воздухе, время словно останавливалось, и Лёха чувствовал, как его охватывает то самое чувство безмятежности, которого ему так не хватало.
За спиной Кузьмича грозно торчал в небо французский пулемёт, недавно «позаимствованный» с приснопамятного «Протеза».
Павел Рычагов, увидев Лёху рядом с этим девайсом, обрадовался и сказал:
— А! Вот теперь понятно кто пулемёту ножки придел, а то испанцы ищут, куда же это пулемёт ушёл!
Местные умельцы быстро сварганили под него раму, и теперь маленький самолетик мог, как пошутил Лёха, «громко пукнуть в сторону нападающих». Правда, реальная боеспособность этой конструкции была сомнительной, но сам факт наличия вооружения придавал хоть какое-то чувство безопасности. С пулеметом в задней кабине, ощущение собственной важности у Кузьмича стало возрастать в геометрической прогрессии.
Путешествие в Мадрид по поручению Кузнецова получилось спонтанным и обросло поручениями, как снежный ком. Каждый знакомый, узнав о предстоящем вылете, спешил что-нибудь передать или попросить что-то привезти. В итоге Лёха с Кузьмичом оказались завалены передачами так, что казалось, они буквально сидят на мешках.
— Кузьмич! Как ты понимаешь, должность Деда Мороза уже занята мною, так что тебе осталась только роль Снегурочки! — подколол штурмана Лёха, — Сбривай усищи! А то детишки бояться будут!
— Я буду тогда оленем Рудольфом! — не остался в долгу нахватавшийся подколок у Лёхи Кузьмич, — главное что бы рога не отросли.
Кузьмич завел список на нескольких листах, в котором важно делал отметки кому и чего. Маленький самолёт был загружен по самые уши, вернее, по самые крылья — от носа до хвоста забит мешочками, ящичками и свёртками.
Каждое движение, особенно в задней кабине, теперь давалось с трудом. Лёха всё это обилие посылок в шутку называл «гуманитарной миссией».
После взлёта Лёхе не терпелось проверить, как управляется этот самолётик, поэтому он крутанул пару крутых разворотов с приличными кренами и под конец выдал ранверсман. Лётчик почувствовал, как «Моль» послушно реагирует на его действия, но тут из задней кабины донёсся слегка придушенный переговорной трубой голос Кузьмича:
— Лёша, ты, пожалуйста, больше так не делай! Давай сначала подарки довезём, а?
Оказалось, что во время этих манёвров Кузьмич отчаянно пытался удержать все передачи на месте. Коробки и пакеты разлетались по кабине, а один особо крупный свёрток угодил ему прямо в лицо. Кузьмич самоотверженно схватил его зубами и теперь был похож на усатого кота Матроскина с посылкой в зубах. Отловив всё это добро, в конце концов он был завален кучей посылок и свёртков, выглядя, как человек, оказавшийся под лавиной.
— Погоди, Кузьмич, сейчас мёртвую петлю скрутим! — пошутил Лёха, удерживая самолёт на курсе и глядя на Кузьмича в зеркало заднего вида.
Но основательный Кузьмич не оценил юмора. Он долго бухтел, сидя под грудой коробок и пакетов, и проклинал какого-то «идиотского Деда Мороза», которому, если он не уймётся, Снегурочка засунет в задницу самый большой подарок — копчёную свиную ногу — и провернёт пару раз. Лёха только усмехнулся, но, всё же, решил больше не экспериментировать с фигурами высшего пилотажа — по крайней мере, пока не доставят все передачи в целости.
Первой точкой остановки был небольшой аэродром около Альбасете. По мутным воспоминаниям Лёхи там активно множил на ноль фашистов кто то из попаданцев. Правда толпы советских лётчиков им особо не повстречались.
Единственным советским асом оказался мелкий лётчик по имени Иван, лет тридцати, который недавно получил ранение в задницу и по этому поводу грустно ковылял в сторону столовой, слегка прихрамывая и попёрдывая на ходу.
Радостный Лёха решил проверить свои предположения и громко выдал проверочный пароль:
— Перестройка, Путин, Интернет, Биткоин!
Лётчик Иван посмотрел на него, как на полного мудака и, не задерживаясь, ответил:
— Иди на*ер, мальчик! — раздалось в ответ и, не обращая больше внимания на ошеломлённого Лёху, лётчик Иван обогнул нашего героя и направился дальше в столовую.
Кузьмич, похлопал Лёху по плечу, также демонстративно обогнул его и догнав Ивана с достоинством произнёс:
— Ваня, ты не смотри, что командир у меня слегка придурошный! Это от прошлой посадки. Как он почти новый Протез в хлам разъе**ошил! Вдребезги! Чуть не сгорели! Хорошо я фотографии спас из огня! Всё горит, снаряды рвутся, а я ещё и командира вытаскиваю! Я тебе потом покажу, зато какой я там отличный пулемёт раздобыл! Вон, на эту швейную машинку разрешил пристроить! По дружбе. — Кузьмич усмехнулся,
Лёха остался стоять с открытым ртом, не веря в такую подставу со стороны своего верного напарника.
— Хренов и Кузьмич? Ну вон он и есть Хренов — донеслось он удаляющейся парочки, Кузьмич ткнул пальцем в сторону Лёхи, — ну я то конечно Георгий Кузьмич. И возможно отвечая на тихо заданный вопрос продолжил:
— Да, конечно, это, я с напарником торпедный катер у франкистов отбил на Майорке!
И два истинных героя исчезли в дверях столовой оставив Лёху переваривать случившееся… В следующее мгновение изнутри столовой донеслось приглушённое:
— А так-то он у меня героический! Знаешь как мы с ним франкистам ввалили на Майорке! Во все стороны взрывы летели! Самолётов этих фашистских сожгли! Жуть!
Оставшуюся дорогу до Мадрида Лёха дулся на Кузьмича, который пребывал в отличном настроении после обеда с новым знакомым. В отместку Лёха нарочно вёл самолётик немного дёргано, делая резкие повороты и качая крыльями, будто проверяя его на манёвренность. Но Кузьмич, похоже, заранее подготовился, видимо успев принять несколько глоточков испанского красного и прекрасно перекусить в местной столовой. Теперь он развалился в задней кабине с блаженной улыбкой, совершенно не обращая внимания на Лёхины мелкие пакости.
«Наслаждается жизнью, паразит», — с досадой подумал Лёха, но всё же постепенно смягчился, видя, что его старания не достигают цели.
Мадридский аэродром Хетафе подвергался постоянным атакам франкистов и их самолетик быстро закатили на стоянку и накрыли камуфляжной сеткой. Товарищи раздобыли тачку, куда выгрузили передачки и отправились работать почтальонами. Несколько часов у них ушло на раздачу передач из южной Картахены.
25 сентября 1936. Советское представительство, гостиница «Палас», Мадрид.
В итоге уже ближе к вечеру, часов в пять, закончив разносить передачи по Мадриду, Лёха отловил закрывающего на ключ кабинет местного представителя НКВД. Орлов, заметив Лёху, с ленцой повернулся и, выслушав объяснения, забрал у него предписание от Кузнецова и сказал:
— Завтра приходите, товарищ. У меня сейчас важная встреча.
Мадридский Орлов Лёхе совсем не понравился — представитель великого Советского Союза, к которому он летел через половину Испании, выглядел очень холёным и вальяжным.
Лёха невольно удивился, пока все встречавшиеся ему советские воины рвались бескорыстно помогать испанскому народу, бить фашистов и вручную строить коммунизм. НКВДэшник же выглядел слишком самодовольным и ухоженным для оперативника, находящегося в Мадриде. Важный, с дорогими часами и аккуратной причёской, Орлов совсем не напоминал тех суровых людей, с горящим сердцем и чистыми руками, как писали про чекистов в газетах.
Скорее, этот человек обладал аккуратным почерком, каменной задницей и хорошей авторучкой.
«Вот тебе и представитель великого Советского Союза», — подумал Лёха с раздражением, — «Ладно, завтра так завтра», — сказал он себе, надеясь, что на следующий день его поездка в Мадрид принесёт более положительный результат. Оставался вопрос, где им найти ночлег на ночь.
Пообщавшись с посольскими работниками, Лёха быстро пристроил Кузьмича в комнату с ещё двумя суровыми возрастными мужиками, оказавшимися военными советниками и по совместительству танкистом и пехотинцем.
Кузьмич быстро нашёл с ними общий язык и засел за партию в нарды, сопровождающуюся дегустаций его любимого испанского вина, сыра и копчёностей.
Лёху же отправили в крохотную комнатку под самой крышей представительства. Получив от секретаря в общем отделе ключ, преодолев крутую винтовую лестницу и открыв дверь, Лёха увидел такой небольшой симпатичный задик в коротко задранной юбке над крепенькими стройными и голыми ножками, двигавшийся ему навстречу. Голова и руки обладательницы были скрыты где то внизу за виляющей попкой и судя по звукам похоже старательно отмывали пол. Что бы не упасть с лестницы, стоя на пороге комнаты, Лёха вцепился руками в косяк двери и задик самостоятельно въехал ему прямо в пах, пихнул пару раз, ощутимо потёрся и осознав сопротивление замер.
Над попкой появилась рыжая растрепанная голова с огромными удивлёнными глазами и пытающимся что то сказать ртом.
— Ах ты бесстыдник! — произнесло симпатичное женское существо и врезало мокрой тряпкой ему прямо по морде. И размахнулось тряпкой ещё раз, что бы видно закрепить победный результат.
От такого резкого перехода событий Лёха инстинктивно закрылся рукой и поймав, дернул тряпку на себя.
Женское существо оказалось сильным, но лёгким. Не желая расставаться с предметом своей трудовой деятельности, оно само прилетело прямо Лёхе на грудь. Он полученного толчка оба героя потеряли равновесие и что бы не скатиться с лестницы, Лёха вынуждено подался вперед. Держа девушку в крепких объятиях он с жутким грохотом он завалился на пол комнатки. Проявив видно встроенные кошачьи наклонности, девушка неожиданно оказалась сверху, всё ещё пытаясь огреть Лёху злосчастной тряпкой. В пылу борьбы девичье лицо в задорных веснушках оказалось прямо перед глазами Лёхи. И что бы хоть как то защититься от нападающей разъярённой тигрицы, Лёха не придумал ничего лучше, как поймать её свободной левой рукой за шею, притянуть к себе и поцеловать. От неожиданности произошедшего, женское существо пыталось вертеть головой, вырываться и даже укусить пару раз. В какой то момент, Лёха почувствовал, что угроза его здоровью вроде бы исчезла и девушка перестала дёргаться, он аккуратно отпустил сидящую сверху на нём тигрицу. И вдруг ощутил, как её ловкий язычок проник ему в рот и как прильнули её чувственные губы…
А потом готовься! Я приеду на твой аэродром! Брать интервью у героев-лётчиков! Буду брать у тебя! — мягкие и нежные губы оказались заняты делом и на короткий момент времени восстановилась тишина, — Брать и еще раз брать!— губы и язык оказались опять очень заняты, — Интервью!
05 сентябрь 1936. Площадь Колумба, Мадрид
Несколькими днями ранее описываемых событий.
— Добрый день, Уилли, — негромко произнёс кто-то за его спиной.
Невысокий человек среднего возраста с редкими, прилизанными волосами и аккуратными усами щёточкой, в строгом летнем костюме и шляпе, вздрогнул и замер на секунду.
Жёсткий взгляд и сжатые губы говорили о выдержке и скрытой настороженности, дополняя впечатление о человеке с характером. Он был Фельдбиным в Киеве, Никольским в Москве, Бергом и Николаевым в США… Имен у него уже было великое множество, и он сам иногда сомневался, на какое из них стоит откликаться.
Нынче известный под именем Александра Орлова, официальный представитель НКВД по связи с министерством внутренних дел Испанской республики, он резко обернулся и увидел улыбающегося молодого человека в летнем костюме и модной шляпе, говорившего с явным английским акцентом.
— Вы, наверное, обознались. Я часто напоминаю кого-то, такова уж моя природа, — ответил Орлов по-английски, стараясь придать голосу спокойствие. Но внутри него всё кричало о надвигающейся опасности. «Они меня нашли! И здесь нашли!» — звучало в его голове.
— Возможно, прошу прощения, — молодой человек приподнял шляпу. — Вы напомнили мне Уильяма Голдина, моего знакомого по Нью-Йорку. — Он слегка наклонился вперёд и, понизив голос, добавил:
— Давайте прогуляемся сегодня вдоль Пасео-де-ла-Кастельяна. Жду вас через час на площади Колумба, у кафе де Колон. Через час, не забывайте…
Орлов стоял, пытаясь сохранить невозмутимость, но в голове уже лихорадочно прокручивались варианты — кто этот человек и что ему нужно?
Час спустя двое мужчин сидели за уединённым столиком в кафе, глядя через окно на влюблённые пары на площади Колумба. Со стороны можно было бы подумать, что это двое давних друзей, спокойно беседующих за чашечкой кофе.
— Лейба Лейзерович, — произнёс молодой англичанин, назвав имя, которое его собеседник носил в далёком детстве. Это заставило Орлова вздрогнуть и ощутить ледяной холод страха.
Англичанин произнёс имя своего собеседника почти без акцента:
— Нам известно о переговорах по отправке испанского золота — сначала в Картахену, а затем и в СССР. Ваша задача — подключиться к организации перевозки и своевременно информировать нас о ходе событий.
Орлов почувствовал, как напряглось всё его тело. Он с трудом сохранил спокойствие и спросил:
— Кого именно вас? Соединённые Штаты? И какие гарантии вы мне можете дать?
Молодой человек улыбнулся, словно уже предвидел такой вопрос.
— Я лично представляю одну коммерческую компанию из Англии, — человек понимающе улыбнулся.
«Ага, с такими-то повадками, — подумал Орлов, — скорее уж Секретную службу его Величества короля Великобритании».
— Мы активно сотрудничаем с вашими и нашими большими друзьями из Америки, они передали нам ваш контакт. Поверьте, здесь у нас гораздо больше ресурсов, чем у них. По завершении миссии вам помогут уехать в Америку или куда захотите — и при этом достаточно обеспеченным человеком.
Орлов нервно сглотнул, чувствуя, как начинает терять почву под ногами.
— Я не уверен, что смогу вам помочь… — его голос звучал неуверенно.
— Думаю, правительству Испанской республики будет любопытно узнать о некоторых ваших… шагах по уменьшению количества троцкистов и анархистов среди истинных граждан республики. Всех тех, кого ваш Сталин объявил врагами революции. А уж Федерация анархистов Иберии будет особенно рада узнать некоторые пикантные подробности. В Барселоне вас встретят с самыми «тёплыми» объятиями. Да и в Москве, на Лубянке, расстрельная стенка вас уже заждалась, — собеседник говорил спокойно, проявляя поразительную осведомлённостью о тайных делах Орлова.
— Нет, нет, вы не так меня поняли, я не отказываюсь сотрудничать… Просто я правда пока не знаю… много не знаю о золоте, — пробормотал Орлов, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.
— Тогда постарайтесь оперативно всё узнать, — жёстко улыбнулся англичанин, вставая из-за стола и оставляя Орлова один на один с растущим ощущением безвыходности.
11 сентября 1936. Правительство Испанской Республики, Мадрид
Министр финансов республиканского правительства Хуан Негрин сидел и задумчиво смотрел на чашку кофе, принесённую секретарём. Мысли его были совсем не радостными.
Он ждал советского представителя, чтобы ещё раз обсудить варианты поставки оружия, снаряжения и продовольствия. Гражданская война, в которой одни испанцы убивали других, набирала обороты. Мятеж армии, который сначала не восприняли всерьёз, охватил всю страну. Войска мятежников стояли в ста километрах от Мадрида. Каталонские анархисты подливали масла в огонь. С одной стороны, они вроде бы поддерживали республику, но на деле были практически независимыми, да и вечная грызня между испанцами и каталонцами давала о себе знать.
Немцы и итальянцы открыто встали на сторону Франко, поставляя оружие и прислав добровольцев, которые на редкость напоминали регулярные армейские части. А уж про авиацию и говорить не приходилось: немецкие и итальянские пилоты на своих машинах бомбили республиканские позиции и отправляли на землю немногочисленную республиканскую авиацию. Французы, англичане и американцы заявили о своём нейтралитете, подписав «Комитет о невмешательстве в дела Испании».
У республики было золото, а значит, были средства, чтобы купить всё необходимое. Но оставался вопрос — где.
Отправленные во Францию сто восемьдесят тонн золота в обмен на поставки оружия зависли в подвешенном состоянии. И, несмотря на усилия французского правительства, которое состояло из левых партий, отгрузок оружия в нужных количествах не последовало.
Англичане, конечно, обещали многое в закулисных переговорах, но официально поддержали политику невмешательства, и у Негрина было стойкое ощущение, что, отправив золото в Великобританию, ни золота, ни оружия Испания никогда не увидит.
США со своей изоляционной доктриной самоустранились от европейской политики.
Оставались русские.
Негрину никогда не нравился режим, установленный Сталиным — он совсем не походил на тот социализм, который они хотели построить. Но русские заявили о своей поддержке республиканского правительства. Открыто послать в войну регулярные части они были не в состоянии, но предложили свои новейшие самолёты, танки, артиллерию, продовольствие и многое другое.
К сожалению, русские были далеко, их ближайший порт находился в трех тысячах пятистах морских милях, и пароход из Одессы в Картахену шёл почти две недели.
Вчера его представитель из Москвы дал телеграмму, что русские начали погрузку первой партии бомбардировщиков на свой пароход. Истребители были на подходе. Похоже, русские были готовы выполнять свои обещания.
— Добрый день, дон Хуан, — в кабинет зашёл сорокалетний человек с жёсткой щеточкой усов под верхней губой и с крупными залысинами.
Хуан Негрин поднял глаза на вошедшего и кивнул в знак приветствия.
— Добрый день, товарищ Марсель, — пошутил Негрин.
— Вы хотели меня видеть? — улыбнулся полномочный представитель СССР в Испании Марсель Розенберг.
«Не то чтобы прям очень хотел, но деваться то мне особенно некуда», — грустно подумал Негрин.
Он внимательно смотрел на советского представителя, стараясь разгадать его настроение по малейшим изменениям выражения лица. Это была их не первая встреча, но каждый раз переговоры с Розенбергом оставляли у Негрина смешанные чувства — надежду и тревогу одновременно.
Марсель Розенберг сел напротив, его улыбка постепенно исчезала, уступая место серьёзному выражению лица.
— Ваша телеграмма дала понять, что первая партия бомбардировщиков уже в пути, — начал Негрин, пытаясь держать голос спокойным и уверенным. — Однако текущие обстоятельства требуют большего. Франко продвигается на Мадрид, и каждая неделя, даже каждый день может оказаться решающим.
Розенберг внимательно слушал, слегка кивнул, соглашаясь. Он понимал, что у республиканцев положение становилось отчаянным. Поддержка Советского Союза была для них одной из немногих надежд, но даже она не могла решить всех проблем сразу.
— Мы делаем всё, что возможно, дон Хуан, — ответил он, его голос звучал уверенно и вместе с тем немного вкрадчиво. — Погрузка самолётов действительно началась, а в ближайшее время мы планируем отправить и другие грузы — танки, артиллерию, боеприпасы. Но вам, как никому другому, должно быть понятно, что наша помощь требует времени. Расстояния велики, а наши ресурсы не безграничны. Мы и так отрываем от своего народа всё что можем.
Негрин снова опустил взгляд на чашку с кофе, которая уже остыла. Он знал, что у СССР тоже были свои трудности и ограничения, но это не облегчало его тревогу. Войска мятежников уже стояли слишком близко, и ситуация могла выйти из-под контроля в любой момент.
— Я понимаю ваши трудности, — сказал он, наконец отрываясь от своих мыслей. — Но, боюсь, времени у нас нет. Мы нуждаемся в срочных поставках. Если бы мы могли как то ускорить поставки…
Розенберг слегка наклонился вперёд, его голос стал мягче, но вместе с тем приобрёл настойчивый оттенок:
— Вариант есть, — начал он, делая акцент на каждом слове. — Мы можем организовать «быстрые поставки», используя наши суда в Чёрном и Средиземном море. Конечно, это сопряжено с большими рисками, но в нынешней ситуации риск — это неизбежность. — Он сделал паузу, затем продолжил ещё более серьёзным тоном.
— Однако, чтобы гарантировать бесперебойные и своевременные поставки, СССР может рассмотреть просьбу Испанской республики разместить её золото на своей территории. Это послужит надёжной гарантией оплаты будущих поставок и позволит ускорить процесс, устраняя любые финансовые или политические препятствия.
Негрин молча смотрел на Розенберга, осознавая всю значимость сделанного предложения, как и его возможные последствия для будущего Испании.
Негрин чуть выпрямился в кресле, едва заметная искра надежды мелькнула в его глазах.
— Это было бы огромной помощью, товарищ Розенберг, — произнёс он. — Если нам удастся ускорить поставки, это может изменить ход войны. Мы готовы, если это даст нам шанс отстоять Республику.
— Тогда начнём работу немедленно, — сказал Розенберг, снова улыбнувшись, но уже с едва заметным оттенком решительности. — Я свяжусь с Москвой, и мы подготовим варианты маршрутов. А вы, дон Хуан, приготовьтесь мобилизовать силы для решения этого вопроса в правительстве и в Кортесах.
Негрин снова кивнул, чувствуя, как в нём постепенно начинает пробуждаться боевой дух. Впереди были тяжёлые дни, но, возможно, у республики ещё оставался шанс.
25 сентября 1936. Советское представительство, гостиница «Палас», Мадрид.
— Ну что, вот и познакомились, теперь можно и в ЗАГС? — оторвавшись от поцелуя, спросило смеющееся девичье лицо, сидя сверху и плотно обняв Лёху крепкими ножками.
Лёха запустил руки под коротенькое платье девушки, поудобнее устроил их на её голой попке и, глядя в расширившиеся от удивления глаза, аккуратно направил её движение в нужном направлении…
— Уже идём! — только и сумел выдохнуть Лёха.
Через полчаса с трудом оторвавшиеся друг от друга молодые тела, сумели нормально вздохнуть и выдохнуть и теперь каждый с огромным любопытством рассматривал своего нового партнёра.
Вечер этого дня стал для Лёхи настоящим подарком судьбы, наполненным магией и ощущением абсолютного счастья. После долгих прогулок по оживленным улицам Мадрида, город, казалось, открыл перед ним свои самые сокровенные уголки. Брусчатые улочки, переливающиеся в свете фонарей, манили в неизведанное, а тёплый воздух, наполненный ароматами испанских блюд и сладковатыми нотками цветов, создавал особую атмосферу. Но истинное очарование этого вечера заключалось вовсе не в пейзажах. Рядом с ним шла она — девушка, которая казалась ему воплощением совершенства. Её смех звучал, словно музыка, её взгляд согревал, а лёгкость и искренность в общении делали каждый момент незабываемым.
— Смотри, Надюша, звезда падает! Загадывай желание скорее! — сказал Лёха, романтически глядя на небо.
— Хочу, что бы на других баб у тебя не стоял! — не растерялась Наденька и быстро озвучила ему своё желание.
— Ой, нет, это просто самолёт на посадку заходит! — облегчённо выдохнул Лёха, шокированный такоим неожиданным желанием.
Лёха не переставал удивляться, насколько идеально всё сложилось. Казалось, время замедлило свой бег, позволяя им наслаждаться каждым мгновением этой прогулки. Они обсуждали всё на свете — от маленьких забавных деталей, замеченных на улице, до самых глубоких размышлений о жизни. Она смеялась так искренне, что он чувствовал, как этот смех освещает тёмные уголки его души, наполняя её светом. Для него эта ночь была фантастической не только из-за красоты Мадрида, но и благодаря её присутствию — её лёгкому прикосновению, взгляду, который мог бы заменить слова, и той энергии, которая делала эту женщину самой прекрасной на земле в его глазах.
Он был благодарен ошибке секретаря, которая не проверив поселила Лёху на ночь в комнату корреспондентки газеты «Правда», думая, что та уехала брать интервью у испанских добровольцев.
25 сентября 1936. Советское представительство, гостиница «Палас», Мадрид.
На следующее утро совершенно не выспавшийся, но абсолютно счастливый Лёха терпеливо ждал появления товарища резидента. Однако уполномоченный НКВД товарищ Орлов снова не решил Лёхин вопрос, равнодушно заявив:
— Пока фондов нет, придётся подождать, — и продолжил заниматься своими делами, показывая всем своим видом, что у него нет времени на каких-то просителей вроде Лёхи.
Лёха усмехнулся про себя, остаться на несколько дней в Мадриде он был совсем не против, теперь у него появился огромный, просто всепоглощающий интерес, под названием Наденька.
Глядя на Орлова, он вспомнил московского чиновника по прозвищу Хмыренышь. «Вроде наркоматы разные, а ответственные товарищи одинаковые», — подумал он. Однако, в отличие от Москвы, где иногда приходилось устраивать целые представления, здесь он не собирался разводить никаких «танцев с бубнами». Лично его в этом заказе было всего триста (тут Лёха хитро ухмыльнулся) рейхсмарок или две тысячи пятьсот песет за фотоаппарат — почти двухмесячная зарплата советского «добровольца», да и то он подумывал оставить фотоаппарат себе.
— Не вопрос, товарищ оперуполномоченный, — спокойно ответил он, глядя прямо в глаза Орлову, — Мне так и сообщить товарищу Кузнецову? Я же не знаю, насколько срочно ему нужны средства. Нас ещё вчера обратно ждали, так что, боюсь, придётся пройти и немедленно телефонировать о задержке.
Орлов заметно поморщился от этих слов. Очевидно, перспектива объясняться с Кузнецовым ему совсем не нравилась.
— Зайди через два часа, постараемся изыскать для флота средства, — сквозь зубы выдавил он.
Через два часа Лёхе действительно выдали запечатанный пакет и попросили расписаться за получение. Однако, взглянув на сумму, Лёха вежливо отказался подписывать:
— Придётся пересчитать сумму, — предложил он, — или я могу расписаться за получение запечатанного пакета в журнале исходящей корреспонденции.
Орлов снова скривился, но не стал спорить. Он махнул рукой, давая понять, что формальности можно опустить, и раздражённо сказал:
— Ладно, иди уже.
Лёха покинул кабинет с чувством лёгкой брезгливости.
— Как будто говна наелся,- негромко высказался Лёха отойдя подальше про свои впечатления от общения с Орловым.
Хренов! Я прилечу через две недели в Аликанте! — Наденька не могла оторваться от Лёхи, целую его, повиснув у него на шее, — Это всего час от твоего аэродрома. А потом готовься! Я приеду на твой аэродром брать интервью у героев-лётчиков! Буду брать у тебя! — мягкие и нежные губы оказались заняты делом и на короткий момент времени восстановилась тишина, — Интервью! Брать и еще раз брать!— губы и язык оказались опять очень заняты, — Интервью!
11 сентября 1936 года. Мадрид.
Незаметные события, случившиеся несколько ранее описываемого времени.
В неприметном парке Мадрида, человек похожий на уполномоченного НКВД присел на лавочку, раскрыл газету и утёр пот с лица. Было действительно жарко. Посидев несколько минут он встал и уходя, оставил газету около урны, вдруг кто то захочет ее прочитать. И правда через несколько минут газету подобрал неприметно одетый человек и быстрым шагом покинул парк. Вечером этого же дня, неприметного молодого человека можно было увидеть в британской дипломатической миссии.
Еще через некоторое время знакомый нам англичанин, приятных манер, прочитал: «14 сентября, золото повезут под охраной по железной дороге в Картахену».
На рассвете 14 сентября 1936 года испанские карабинеры капитана Хулио Масегоса, следуя распоряжению республиканского правительства, прибыли в здание Банка Испании. Хранилища Банка вскрыли, словно ящик Пандоры, открыв доступ к манящему содержимому.
Двумя днями ранее Орлов обсудил с советским послом Марселем Розенбергом необходимость вывоза золотого запаса из Мадрида, убедив его, что Картахена — единственный подходящий вариант. В тот же день Розенберг представил Орлова Негрину, и тот поддержал идею перевозки золота.
В течение следующих нескольких дней всё золото, находившееся в хранилищах, было изъято, упаковано в деревянные ящики по шестьдесят пять — семьдесят пять килограммов каждый и под охраной карабинеров доставлено на центральную железнодорожную станцию Мадрида и оттуда его несколькими составами отправили в Картахену.
Выбор Картахены был продиктован её стратегическим расположением. Как важный морской порт, город обладал надёжными укреплениями и хорошими путями снабжения. Кроме того, удалённость от основных районов боевых действий позволяла безопасно эвакуировать золотой запас по морю за границу, если возникнет такая необходимость.
И самое главное — туда уже двигались советские транспорты.
Помещений арсенала не хватило, хотя туда и влезла основная часть из 10 000 ящиков. Вторую часть ящиков пришлось отправить на территорию пехотной дивизии, имеющей охраняемые склады и наконец заключительную часть, около 2000 ящиков разместили на территории танковой бригады, размещенной в тридцати километрах от Картахены, прямо около Лёхиного аэродрома Лос-Альказарес.
Однако в происходящем была и обратная сторона медали, такая концентрация золота в одном месте делала Картахену самым лакомым и напряженным местом всей Испании на ближайшее время.
15 сентября 1936 года. Мадрид
Министр финансов Хуан Негрин вошёл в кабинет к Ларго Кабальеро, который занимал пост премьер-министра Испанской республики. Оба выглядели очень обеспокоенными, напряжение так и витало в воздухе, ситуация на фронте становилась всё более критической.
— Мы теряем контроль, Франсиско. Если фронт прорвётся, золото окажется в руках мятежников. Мы не можем этого допустить, — начал Негрин, опустившись в кресло напротив Кабальеро.
— Ты предлагаешь отправить всё золото в Советский Союз? Это очень рискованный шаг, Хуан. Как это воспримет народ? — Кабальеро выглядел взволнованным, он встал и подошёл к окну, глядя в пустоту.
— Народ сейчас думает о выживании, а не о золоте. Если Франко захватит наши резервы, у нас не будет ни средств для продолжения войны, ни возможности получить поддержку извне, — Негрин говорил жёстко, почти с отчаянием в голосе.
— Советский Союз — наш единственный крупный поставщик оружия, — ответил Кабальеро, всё ещё стоя у окна. — Без их помощи мы долго не продержимся.
— Мы организуем срочную погрузку золота на советские пароходы. До Одессы морем русские справятся сами. Это наш шанс перебросить золото в безопасное место и получить от русских всё необходимое.
Кабальеро обернулся и вернулся к своему столу.
— Если мы не сделаем этого сейчас, у нас просто не будет средств на закупку боеприпасов и техники. Золото должно работать на нас, а не лежать в хранилищах, ожидая, пока его захватят мятежники, — Негрин продолжал давить на необходимость действовать немедленно.
— Хорошо, — сказал Кабальеро, взяв в руки карандаш и постукивая им по столу. — Пусть будет так. Перебрасывай золото. — сказал Кабальеро, приняв окончательное решение.
— Мы должны выиграть эту войну, Франсиско. И золото — наш единственный шанс, — заключил Негрин, вставая из кресла.
15 сентября 1936 года. Мадрид
Встретившись с Хуаном Негриным в очередной раз, Орлов преподнёс версию событий, которая явно была приукрашена в его собственных интересах:
— Товарищ министр финансов, — начал он с серьёзным видом. — По имеющимся сведениям, анархисты планируют перехватить русских водителей, которые перевозят в Картахене испанское золото. У нас есть данные, что они действуют по инструкциям Франко и намерены расстрелять всех. Это вызовет грандиозный скандал, после которого СССР прекратит все поставки.
Орлов говорил уверенно, подчёркивая каждое слово, чтобы убедить Негрина в том, что угроза реальна.
— Вы можете предпринять что-то? У вас ведь есть контакты среди анархистов, — с волнением спросил министр финансов Испанской республики.
— С ними бесполезно договариваться, — ответил Орлов, покачав головой. — Там нет единого центра контроля. Каждый действует сам по себе. Но можно попробовать обыграть ситуацию иначе. Сделать вид, что это иностранные государства забирают золото в счёт долгов, например объявить про Банк Англии. Пусть они думают, что золото направляется туда по официальным каналам.
Орлов говорил спокойно, словно предлагая логичный выход из ситуации, но это было лишь прикрытием для его собственных планов.
— Господин Орлов! Вы отлично говорите по-английски, и у вас есть доверенные лица. Я прошу вас оказать содействие, — с отчаянием проговорил Негрин. — Мы контролируем арсенал порта Картахены, там всего тысяча метров до парохода. Карабинеры оцепят район. Пехотинцы тоже смогут выставить охрану, но часть груза, которая находится около аэродрома, будет сложнее всего перевезти.
Негрин сделал паузу, затем добавил:
— Мы можем предоставить вам документы на вымышленное имя, чтобы вы могли выступать в качестве поверенного Банка Англии.
Орлов прикинулся колеблющимся:
— Ну, я не уверен, это очень опасно. Я постараюсь пойти вам навстречу и уговорить Москву дать мне добро, — сказал он, внутренне ликуя, добавил он с деланным сомнением.
— Хорошо, я пойду вам навстречу, организую транспорт и частную охрану, — улыбнулся Орлов, — что бы всё было достоверно. Орлов кивнул, скрывая довольную улыбку. Ситуация развивалась именно так, как он рассчитывал. Теперь у него были весомые козыри, которыми можно было блеснуть перед своими хозяевами и в Лондоне, и в Москве.
Однако у Орлова были свои планы. Он уже прикидывал, как использовать сложившуюся ситуацию, чтобы в последний момент, когда всё будет готово, кинуть вообще всех.
— Латинская Америка, — прекрасное место для жизни, — безбедной жизни, — тихо произнёс Орлов, как будто обращаясь к самому себе.
Его мысли уже уносились куда-то далеко, в тёплые края, где можно было прекрасно устроиться, забыв о холодной Москве и её страшных требованиях. Здесь, на фоне испанской гражданской войны, если всё сложится так, как он задумал, Латинская Америка могла стать его билетом в спокойное и обеспеченное будущее, подальше от игр больших держав.
18 сентября, ставка Франко в Саламанке
В кабинете Франсиско Франко царила напряжённость. Начальник разведки армии Хосе де Ламана вошёл и повинуясь жесту Франко сел напротив генерала. Было ощущение, что он и сидит по стойке смирно.Раздраженный Франко сразу перешёл к делу:
— Наши протесты игнорируют, — сказал Франко, постукивая пальцами по столу. — Франция и Англия отклоняют все претензии. Мы не можем позволить золоту уйти к большевикам. Это укрепит республиканцев.
Начальник разведки кивнул:
— Золото уже перевезли в Картахену. Республиканцы спешат.
— Значит, действуем немедленно, — произнёс Франко. — Есть план по перехвату?
— Всего отправлено более 500 тонн, несколько составов, — начал доклад разведчик, — Если мы планируем захватить всё золото, то я не вижу возможности что-то сделать без крупной войсковой операции, боюсь нужно будет пару свежих дивизий. Но можно попробовать съесть слона по частям. Или как минимум часть этого слона.
— Первая часть золота размещена в Арсенале Картахены прямо в порту. Не вижу возможности захватить малыми силами.
— Вторая часть на пехотных складах. Анархисты там ненадёжны, попробуем создать хаос среди солдат и захватить груз или его часть.
Информированность франкиста была поистине ошеломляюща.
— И последняя часть размещена около аэродрома. Над ней будем работать в первую очередь. Там примерно шестая — седьмая часть всего золота. У нас готовы несколько групп, начинаем заброску их в Картахену.
Франко прищурился:
— Приступайте. Постарайтесь не допустить погрузки на советский пароход. Я подключу моряков, но пока нет уверенности, что они смогут перехватить поставку, так что пусть диверсанты ударят по ключевым объектам. Если мы перехватим золото, это станет огромным пропагандистским успехом, да и финансы для победы нужны как никогда.
Разведчик встал, отдавая честь:
— Есть. Начнём немедленно.
Франко проводил его задумчивым взглядом, зная, как много зависит от этой операции.
20 сентября 1936. Мадрид
Александр Михайлович Орлов, при рождении названный Лейбой, скромный мальчик из ортодоксальной еврейской семьи города Бобруйске, а ныне один из двух официальных представителей НКВД по связям с министерством внутренних дел Испанской республики, качался на стуле, с наслаждением читал газету и гордился своей важностью и ловкостью.
На первой странице «Правды» партия верных ленинцев громила известных «гондурасских шпионов» Зиновьева и Каменева, а также иных «примкнувших к ним врагов народа». Первый московский процесс по поиску изменников Родины набирал обороты, раскручивая маховик репрессий.
И действительно, ему было чем гордиться.
Став доверенным лицом Николая Ежова, только что назначенного главой НКВД, Орлов оказался в самом центре действия. Ему довелось быть представленным самому Сталину и периодически получать от него прямые указания. Правда, эти задания редко годились для рассказов внукам в будущем: компрометация и исчезновения социалистических и анархистских лидеров, организация расстрелов членов антисталинской ПОУМ в Каталонии, убийства несогласных и запугивание сомневающихся. Это были грязные дела, о которых он предпочитал не задумываться слишком глубоко.
Но сегодняшняя телеграмма, пришедшая прямиком от Сталина, была прямо как бальзам на его сердце.
'Совершенно секретно. Орлову.
Немедленно организовать перевозку золота из Картахены в Советский Союз. Осуществить перевозку с максимальной скрытностью. Действовать быстро и решительно. Докладывать о ходе выполнения. И. Сталин.'
Она открывала Орлову любые двери и его возможности становились практически неограниченными.
Орлов оперативно отбил ответ:
'Совершенно секретно.
Москва, Сталину.
Приказ получил.
Организовал перевозку золота из Мадрида.
Все золото в арсенале Картахены.
Получил согласие испанского правительства на погрузку золота начиная с 22 октября.
Использую советские суда: КИМ, Курск, Нева и Волголес в порту Картахена.
Планирую выход судов в СССР 25 октября.
Поставил задачу морякам обеспечить безопасность перехода судов.
Получил 20 машин с водителями от танкистов с советскими водителями. 10 машин запросил у авиаторов. Жду.
Охрану груза до погрузки на корабль обеспечивают испанские карабинеры, ненадёжны.
Предпринимаю все меры для усиления охраны.
Принял меры по дезинформации противника и обеспечения скрытности операции.
Подробности в следующем сообщении.
Мадрид. Орлов.'
Потом он взял сегодняшнюю местную газету и быстро нацарапал несколько строчек на её полях. Закончив, он ухмыльнулся, явно довольный собой. Стороннему наблюдателю, если бы тот смог заглянуть ему через плечо, это показалось бы странным, надпись была сделана на английском языке. Орлов писал сокращениями и надеялся, что вряд ли кто-то здесь сможет понять её значение. Вечером, прогулявшись от в отеля «Палас», куда переехало советское представительство, он случайно уронил ее около одной из лавочек в парке, не сомневаясь, что ее скоро подберут.
Вернувшись, исключительно довольный собой, Орлов открыл бутылку вина и налил себе полный бокал. В голове крутились мысли о только что провернутом деле. Все заслуги он ловко приписал себе, а всю ответственность за возможные последствия перевесил на окружающих. Это было своего рода искусство, которым он владел в совершенстве.
Он сделал большой глоток вина, наслаждаясь его вкусом и ощущением собственного триумфа. «Ну не молодец ли я!» — с самодовольной усмешкой подумал Орлов, разглядывая тёмно-красную жидкость в бокале, словно любуясь отражением своего хитроумия и ловкости.
26 сентября 1936 года. Мадрид
По традиции, их отправили посетить политического руководителя посольства, чтобы встать на партийный учёт и прослушать политическую информацию — считай, свежие новости.
«Повысить политическую грамотность и революционную сознательность», — как выразился Лёха с привычной долей сарказма.
Недавно прибывший политический советник Иван Сергеевич Гальцев оказался энергичным и разговорчивым дивизионным комиссаром. К тому же, он в прошлом был лётчиком, пока судьба не переквалифицировала его в мастера разговорного жанра.
К счастью для Лёхи, разговор быстро свернул в сторону обсуждения возможностей республиканской авиации.
Узнав, что у Лёхи с Кузьмичем есть в распоряжении самолётик, Гальцев ловко и быстро их припахал.
И никакие отговорки Лёхи, что прямо надо срочно доставить пакеты в Картахену не сработали.
Лёха уже приглядывался к выходу, но Гальцев, как настоящий мастер охмурения, не дал ему вставить и слова.
— Товарищ Гальцев, у нас, понимаете, срочное задание, — всё же попытался вставить Лёха. — В Картахену надо срочно пакеты доставить. Прямо от товарища Орлова!
— В Картахену? — Гальцев прищурился и задумчиво кивнул. — Это, несомненно очень важно! Исключительно важно! Но разве может быть что-то важнее, чем борьба с фашизмом? — Он строго посмотрел на Лёху и тут же добавил: — Агитация — дело первостепенное!
Лёха раскрыл рот, чтобы снова возразить, но Гальцев уже тянулся к телефону.
— Алло, товарищ Кузнецов? Это Гальцев. Да, срочно нужен ваш экипаж на политический фронт. Нет-нет, тут без вариантов! Всего на один день! Спасибо вам за понимание!
Через минуту трубка была брошена, а Лёха с Кузьмичом только молча переглянулись.
— Ну вот и отлично, — довольно произнёс Гальцев. — Значит, завтра вылетаете. Листовки, товарищи, листовки! Это оружие, которое фашисты не смогут отбить!
Лёха тяжело вздохнул, глядя в потолок, а Кузьмич с обречённым видом пробормотал:
— Запроданы мы, Лёха. Всё, мы с тобой теперь агитаторы…
Так Лёха с Кузьмичом оказались запроданы на политический фронт борьбы с фашизмом.
Правда, совсем уж без политической накачки не обошлось, но она была, скажем, в терпимых пределах.
— Товарищи! — начал он с пафосом, который Лёху всегда раздражал, — Сегодня ночью вам поручается важная миссия. Вы должны разбросать агитационные листовки над позициями мятежников около Талаверы, ближайшей точки к Мадриду! Наша цель — сломить боевой дух мятежников и побудить их переходить на сторону республики!
Лёха с Кузьмичем скептически переглянулись.
«Ну вот, ещё одного идиота послала судьба», — грустно подумал Лёха.
Летать ночами, разбрасывая листовки и агитируя вшивых мятежников, Лёхе совсем не хотелось. Такая массовая работа «по площадям» его не прельщала. Если уж оставаться в Мадриде, то в его личных планах значился куда более индивидуальный подход — закрепить успех прошлой ночи и как следует «отжар… отагитировать» одну рыжую журналистку.
— Вы, товарищи, направляетесь на аэродром готовиться к вылету, — продолжал Гальцев. — А я поеду на передовую с нашей стороны, чтобы проводить работу на земле. Подготовлю республиканских добровольцев к приёму осознавших свои заблуждения мятежников. Ровно в час ночи мы зажжём два прожектора, чтобы осветить передний край мятежников!
— В репу им настучать сходу, сразу и осознают, и просветятся! — выдал Кузьмич с таким простодушием, что Лёха чуть не рассмеялся.
— Это не наш метод! — убеждённо ответил политический советник, пристально глядя на Кузьмича, словно тот только что предложил предать революцию, — Жду листовки точно в час ночи! Не опаздывайте!
26 сентября 1936 года. Аэродром Хетафе, окрестности Мадрида.
После того как политический советник передал им четыре огромных пачки листовок, напечатанных на тонкой бумаге, наши друзья оказавшись навьюченными, словно ослики. отправились на аэродром. Кузьмич с возмущённым видом бурчал, а потом неожиданно попросил строя бровки домиком:
— Лёха, ну давай заначим одну пачечку!
Тут требуется небольшое отступление, чтобы объяснить такую странную просьбу.
Вчера Кузьмич пережил очередной культурный шок. Заселившись в отель, он первым делом отправился изучать местные удобства. Через пару минут он выскочил из туалета с ошарашенным видом, держа в руках кусок мягкой туалетной бумаги.
— Лёха, ты видел! У них в туалете ящичек с надписью «pоpel e baño»! А там вот эта бумага! Они что, ей действительно пользуются после… ну, ты понял? И главное, такая мягкая! — возмущённо восклицал он, тыча находкой Лёхе под нос.
Лёха усмехнулся, ещё не до конца осознавая драматизм происходящего.
— Ну да, — ответил он весело. — Сделал дело, вытер тело! — подмигнул он, довольный своей рифмой.
Кузьмич завис, переваривая услышанное. Через пару секунд он задал вопрос, который окончательно сбил Лёху с ног.
— А женщина… она как там… ну… пристраивается? Хотя можно же руками в стенку упереть… Но всё равно, странные люди! — задумчиво пробормотал он.
— А что у барышень зад для этого дела по другому устроен? — Лёха никак не мог понять затруднений Кузьмича.
— Лёша! Ты что! Конечно по другому! Странные люди эти испанцы! — воскликнул Кузьмич и добавил с уверенностью: — Чем с женщиной в ванной этим заниматься, проще этот ящичек к кровати перевесить!
Тут до Лёхи стали доходить иносказания Кузьмича и он уже не мог сдерживать смех. Он заржал, держался за живот и, вытирая слёзы, пытаясь что-то сказать, но не мог. Это только раззадорило Кузьмича, который решил прояснить ситуацию:
— Ну ясно же написано — Попель Ебано! Ну, чтобы вытираться, как закончил женщину… ну, это, отжаривать…
Лёха захлебнулся от хохота, ржал до слёз и едва не упал. Он махал рукой, прося передышку, а потом сквозь смех выдавил:
— Кузьмич! Это переводится как… бумага для ванной! Ванной, Кузьмич! Её используют, чтобы задницу вытирать!
Весь вечер смущённый Кузьмич ворчал себе под нос:
— Нашли неграмотного! Что я, читать не умею? Написано — Попель Ебано! Извращенцы поганые! Газет им мало! Не культурная нация! Вот у нас всё просто: взял газетку, присел, заодно почитал последние новости, узнал про успехи стахановцев…
Теперь, получив листовки, он не упустил шанса обратиться к Лёхе.
— Лёха, ну давай всё же заначим одну пачечку для туалета. Такая бумага — просто спасение! Я серьёзно, а то опять эта «попель ебано»…
На листовке был изображён воин мятежников с таким страдальческим выражением лица, будто он неделю мучился запором. Видимо, это должно было символизировать серьёзность и ответственность их дела.
— Согласен, Кузьмич, — ответил Лёха, глядя на листовку. — Вытирать задницу рожей мятежников — это даже как-то политически правильно.
«В отличии от советских газет, где надо аккуратно выбирать содержимое!», — он усмехнулся, вспоминая давнюю историю с туалетом в Каче.
— Листовки — это, конечно, хорошо, — размышлял Лёха, когда они вернулись в ангар, рядом с которым стоял их маленький самолёт «Моль». — Но мне кажется, просто макулатурой мы не добьёмся нужного эффекта. Надо их дополнительно простимулировать! Чтобы бежали, и с огоньком!
Кузьмич, сидя на деревянном ящике, задумчиво ковырял в зубах спичкой.
— А ты что предлагаешь? Песни с громкоговорителя петь будем?
Лёха радостно улыбнулся, его глаза хитро заблестели. Он вспомнил историю родоначальника всех попаданцев товарища Лисова с его «папалмом».
— Не совсем. Сейчас мы добавим огонька к нашему агитационному шоу!
«Чего там думать — коктейль Молотова! Бензин пополам с керосином, немного гудрона для вязкости. Ну, может, чуть хуже будет гореть. Пофиг! Отсутствие точности боеголовки компенсируется её мощностью! Бензин и керосин пополам, гудрон процентов двадцать. А ещё бы белого фосфора с магнием для самоподжога!» — размышлял он, потешаясь над собой. Энтузиазма ему было не занимать, но наш приятель, к сожалению, был ни разу не химик.
Кузьмич нахмурился, слушая такие «химические» экзерсисы, но встревать не решился. Лёха же вцепился в свою мысль. Через час он раздобыл всё необходимое: канистру бензина, ведро с керосином, старый гудрон и ещё одно пустое металлическое ведро. Размешивая смертоносную смесь, он бормотал себе под нос:
— Ну что, товарищи мятежники, прочувствуйте, что значит настоящий советский привет!
Проходящий мимо механик спокойно поинтересовался:
— Cócteles incendiarios? Зажигательные коктейли?
Лёха чуть не уронил палку, которой старательно размешивал содержимое ведра.
Из разговора выяснилось, что подобные методы воздействия на врага давно не являются «прогрессорством» и активно применяются испанцами. И хотя их чаще используют мятежники, против советских танков Т-26, республиканцы тоже не отказывались поджечь таким коктейлем итальянские и немецкие танкетки.
Через полчаса весь аэродром был в курсе происходящего и активно суетился, стараясь помочь этим русским придумщикам.
Вокруг самолёта носилось до двадцати–тридцати человек помощников, со свалки притащили несколько штук старых топливных баков с разбитых самолётов, часть волонтёров размешивали состав, кто-то делал проводку для сброса, а энтузиасты уже мудрили с запалом.
Появился командир местных химиков, судя по энтузиазму, впервые за всю войну разбуженный по прямому предназначению.
Методом объяснения на пальцах Лёха показал, что в большой бак хочет закачать какой-нибудь взрывающийся газ, сбросить в траншеи и потом подорвать. Химик пришёл в восторг и унёсся готовить очередную дрянь франкистам.
К вечеру маленькая «Моль» обзавелась парой не очень больших баков под крыльями, заполненных зажигательной смесью, и баком побольше — килограмм на пятьдесят–семьдесят, подвешенным под фюзеляжем, куда химики закачали какой-то исключительно сомнительный газ.
На вопрос что внутри, попахивающий испанский химик гордо ответил гордо: — Мерда!
— Ну дерьмо, так дерьмо, главное что бы взрывалось нормально, — флегматично пожал плечами уже уставший удивляться разным чудесам Кузьмич.
К каждому баку была прицеплена небольшая бомбочка весом килограмм на десять–двенадцать и пара подозрительных ампул с ещё более подозрительным содержимым. По утверждению местных изобретателей, сначала должна рвануть бомба, разбрасывая содержимое баков по окрестностям, а потом ампулы подожгут всё это безобразие.
Кузьмичу в передней кабине нагрузили буквально на колени три пачки листовок.
Лёха занял место в задней кабине, привстал и важно помахал собравшимся.
— Наступила ночь, и в стране дураков начался рабочий день! — продекларировал он и поехал на старт.
— Лёша, ты точно уверен, что мы сами не сгорим на этих адских устройствах? — спросил Кузьмич, когда они закончили выруливать на старт.
— Уверен? Да нет, конечно! — честно ответил Лёха. — Тебе зачем листовки выдали? Что бы не только листовками попу вытирал! Главное! Революцию делал с чистыми руками!
26 сентября 1936 года. Линия фронта, километров 80 от Мадрида.
Через сорок минут они дотарахтели до линии фронта. Сделав пару разворотов по команде Кузьмича, Лёха взглянул на будильник на своей руке: час ночи. Внизу и справа по курсу зажглась пара тусклых огоньков. Политработник всё же оказался не таким уж бесполезным. Кузьмич быстро сориентировался и начал командовать Лёхе, как строить заход на позиции мятежников.
Выровняв самолёт на двухстах метрах над землёй, Лёха старался вести машину по прямой.
— Темно, как у лица чёрной национальности в заднем проходе", — почему то политкорректно подумал Лёха.
Через тридцать секунд Кузьмич дёрнул за трос. Оба зажигательных бака со скрежетом отцепились от самолёта и исчезли в темноте.
Спустя шесть-семь секунд внизу раздались два почти синхронных «бабаха», и сразу вспыхнул яркий пожар. Видимо, бомбы всё таки сработали, что увеличило площадь поражения.
С земли во все стороны посыпались выстрелы, в небе мелькнули огненные очереди.
— Ох ты ж… — только и выдавил Лёха, поняв, что одной пули достаточно, чтобы их самолёт превратился в пылающий метеор. Он рефлекторно сплюнул через плечо:
— Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.
Сделав новый заход и ориентируясь уже на пожар внизу, Лёха снова вывел самолёт на боевой курс. Теперь были видны траншеи, ходы сообщения и блиндажи.
— Три, два, один, сброс! — скомандовал Кузьмич.
Большой бак со всей навешанной на него дрянью исчез в ночной мгле. Через несколько секунд снизу раздался мощный взрыв. Самолёт качнуло, и Лёха положил его на крыло, чтобы разглядеть происходящее внизу. Языки пламени расползлись по земле, формируя огромное горящее облако.
— Зачётная сарделька поджаривается! — крикнул Лёха, не удержавшись от ассоциации.
— Вот это врезали! — прокричал Кузьмич, придерживаясь за борт кабины, перегнувшись и рассматривая творящееся внизу безобразие.
Затем Кузьмич схватил первую пачку листовок и начал высыпать за их борт, ночной воздух радостно подхватил передачку. Белые листы, словно стая бабочек, кружа, падали прямо на траншеи.
Пара листков облепили лицо не в меру любопытствующего Лёхи, напрочь перекрыв ему обзор. Одной рукой держа ручку управления, Лёха судорожно старался отцепить агитационную дрянь со своего лица. Самолётик начал выплясывать странный, дерганый танец. Наконец Лёхе удалось отлепить листовку и помятая агитка унеслась за хвост аэроплана.
«А где Кузьмич⁈» — удивился Лёха, разглядывая пустую кабину перед собой. — Вытел за борт? — в ужасе подумал Лёха. Тут не его счастье из недр передней кабины начала выползать голова Кузьмича, ругаясь на чём свет стоит и грозы Лёхе кулаком. Штурман начал высыпать за борт вторую партию и Лёха шустро спрятался за козырьком на всякий случай.
Снизу доносились крики ужаса, иногда звучала заполошная стрельба. В свете пожара Лёха заметил, как в траншеях началась паника. Люди метались, бросая оружие и пытаясь укрыться от огненного дождя.
— Вот это я понимаю, агитация! — крикнул Лёха, перекрикивая рёв мотора.
— Лёша! У нас одна бомба не сошла! — раздался голос Кузьмича в переговорной трубе.
— Кузьмич, я развернусь вглубь территории мятежников. Ты дёргай по трос команде, а я заложу несколько виражей покруче, потрясу самолёт, — отозвался Лёха, направляя машину в глубину захваченной территории.
Заметив слабое свечение впереди справа, Лёха скорректировал траекторию и начал резко маневрировать. Внизу стали видны слабо освещенные какие то ангары, несколько машин и стоящие ящики. Кабину самолётика заполнил шум, тросик сбрасывателя глухо скрипел, пока Кузьмич что-то с ним делал. Наконец что-то щёлкнуло, и маленькая бомба улетела вниз, к едва заметным огонькам.
Внизу раздался глухой взрыв, следом что-то вспыхнуло, и через мгновение прогремел оглушительный удар невероятной силы.
Самолёт дёрнуло вверх, хвост задрало так, что Лёха с трудом удержал машину от переворота. Кабина тут же наполнилась резким запахом горелого пороха и нагретого металла. Лёха изо всех сил тянул ручку на себя, борясь с сопротивлением, стараясь вывести самолётик из пикирования. Земля стремительно летела навстречу перед его глазами, будто он оказался внутри гигантского калейдоскопа.
— Давай! — кричал, чувствуя, как руках напрягаются от усилий.
Просвистев над самыми окопами, едва не зацепив колёсами пулемёт на станке, «Моль» снова вырвалась в тёмное ночное небо. Самолёт трясло, словно тот жаловался на весь этот кошмар. Лёха ослабил хватку, глубоко вздохнул, но тут же застыл, оглянувшись через плечо.
Сзади маленького аэроплана вставала «Хиросима». Огромный кроваво-красный гриб расползался по чёрному испанскому небу, освещая его так, будто наступил рассвет. Земля под облаком буквально кипела, выбрасывая вверх фонтаны огня и дыма.
— Мать твою, Кузьмич… — только и выдохнул Лёха, не отрывая взгляда.
— Охренеть… — Кузьмич наконец подал голос, хриплый и будто бы даже виноватый.
— Кузьмич! Это куда мы с тобой так уе***ли⁈ — крикнул Лёха в переговорную трубу, проверяя приборы и с ужасом представляя последствия их «агитации».
Оглушительный гул продолжал нарастать, словно сама земля ревела от того, что только что произошло.
— Ну, всё, Кузьмич. Мы теперь точно знаменитости, — радостно крикнул Лёха, направляя самолёт обратно к своим.
Кузьмич тихо откашлялся:
— Да уж, Лёша… агитация у нас, конечно, что надо.
26 сентября 1936 года. Аэродром Хетафе, окрестности Мадрида.
Когда они вернулись на аэродром, к ним уже спешили представители республиканской авиации узнать, как прошёл вылет.
— Советская агитация! Комерадес! Эффективно и с огоньком, — заявил Лёха.
Совершенно вымотанные физически и морально, Лёха с Кузьмичом завалились спать в казарме при аэродроме.
Лёхе снилась Наденька. Она стояла, уперев руки в бока, и укоризненно качала головой:
— Хренов! Опять ты влез куда-то! Почему меня с собой не позвал?
Наутро об их «агитационной акции» уже говорили везде. Со всех сторон аэродрома слышались оживлённые разговоры и восторженные пересказы произошедшего. Мятежники лишились оперативного склада с боеприпасами, который взлетел на воздух после их ночного налёта, а наступление на Мадрид, считавшееся неминуемым, теперь попало под большой вопрос.
Первые ряды траншей на некотором протяжении оказались буквально выжжены, а понёсшие значительные потери их защитники были деморализованы. Часть мятежников, около роты, предпочла не испытывать судьбу и сдалась, в страхе перед повторением ночного ужаса.
Наутро злого и не выспавшегося Лёху выдернули в штаб аэродрома.
Там стояла галдящая толпа человек под пятьдесят — обгорелые, грязные, воняющие дымом и гарью, они нервно переминались с ноги на ногу. С каждой стороны их окружали такие же разномастные республиканские бойцы, вооружённые винтовками с примкнутыми штыками. Эти испуганные пленники, доставленные ночью с передовой, стояли под утренним солнцем, кашляя от дыма и украдкой переглядываясь. Они явно не понимали, что их ждёт дальше.
Перед толпой вышагивал организатор этого «блудняка» и по совместительству политический руководитель — товарищ Гальцев. Свежевыбритый, благоухающий одеколоном, со сверкающим на солнце рупором в руке, он казался абсолютной противоположностью пыльным и измученным пленникам. Голос гремел, товарищ кричал, но на русском языке его почти никто не слушал.
Лёху тут же дёрнули за рукав:
— Ты же испанский знаешь, переведи товарищам.
— Чего переводить? — огрызнулся он, но всё же вышел вперёд.
Скрывать свою злость он не стал — небритый, пропахший гарью, он походил скорее на одного из пленников, чем на представителя победителей. Отодвинув оцепление, он подошёл к толпе.
— Кто у вас главный? — громко спросил он у юного парнишки, стоящего ближе к краю.
Парнишка испуганно глянул в центр группы, где стоял моложавый, крепкий мужчина, явно привыкший командовать. Офицер. Даже в таком положении он сохранял остатки достоинства и пытался организовать толпу на какое-то сопротивление.
Лёха, не теряя времени, вытащил Браунинг, передёрнул затвор и выстрелил в воздух. Грохот выстрела заставил замолчать даже Гальцева. Толпа шарахнулась, замерев в настороженном молчании.
— А ну быстро построились! — рявкнул Лёха на испанском, на этот раз с таким напором, что пленники начали двигаться.
Но организовать строй не удавалось. Лёха заметил, что офицер всё ещё тихо отдаёт распоряжения. Стиснув зубы, он решительно направился к центру толпы, бесцеремонно расталкивая пленных.
— Так, ты у нас умный, да? — Лёха вперил взгляд в офицера. Тот стиснул челюсть, но промолчал, смотря прямо в глаза своему собеседнику.
— Либо ты мне помогаешь, либо я лично займусь тобой. Глаза или яйца? — спросил Лёха с угрожающей холодностью, ввергнув того в состояние шока.
— Повторяю! Глаза или яйца? — рявкнул Лёха. Окружающие отшатнулись.
Офицер замер, явно не ожидая такого вопроса, его взгляд лихорадочно метался, пока Лёха, не торопясь, доставал пачку сигарет. Закурив, он неторопливо протянул пачку пленникам. Те тут же набросились на неё, разрывая обёртку и растаскивая сигареты. Над толпой поплыл приятный запах табака, который чуть смягчил напряжённость момента.
— Не понятно. Придётся перестраховаться, — зло произнёс Лёха, щурясь от дыма.
Он резко ткнул горящей сигаретой офицера в глаз и тут же добавил со всей силы коленом ему в пах.
Тот вскрикнул, инстинктивно схватившись за лицо, и упал на землю, скрючившись и зажимая глаз ладонью. В толпе раздался ропот, люди стали пятиться назад, но Лёха, не давая ситуации выйти из-под контроля, вновь поднял пистолет и выстрелил в воздух.
— Живо построились, вонючки! — рявкнул он, махнув оружием в сторону толпы.
Пленники, испуганные и подавленные, поспешно начали выстраиваться в подобие строя.
Лёха окинул их цепким взглядом и скомандовал:
— Подравнялись, жареные курицы!
Когда строй обрел хоть какую-то видимость порядка, он вернулся к офицеру, уже стоявшему на коленях, и отвесил ему пинка.
— Встал в строй! — рявкнул Лёха. — Ничего с твоим глазом не случилось, только ожог века. Быстро!
Офицер застонал, но поднялся и, пошатываясь, занял место в строю. Лёха, удовлетворённый результатом, повернулся к ошарашенному Гальцеву:
— Вот теперь, товарищ комиссар, ваша очередь вещать про светлое будущее.
27 сентября 1936 года. Аэродром Хетафе, окрестности Мадрида.
Политработник, опешивший от метода Лёхи, несколько сбиваясь, всё же продолжил свою речь:
— Товарищи! Сегодня вы делаете первый шаг к освобождению от оков угнетения! Советский народ помогает Испанской республике строить настоящее счастье и свободную жизнь!
Лёха прогуливался вдоль строя пленников, помахивая пистолетом для убедительности и, перейдя на упрощённый испанский, громко переводил:
— Вонючие засранцы! Вы в плену Испанской республики. Вас, предателей, надо сразу расстрелять и не заниматься вытиранием ваших соплей!
Гальцев взмахнул рукой, словно показывая дорогу в светлые дали:
— Сегодня начинается ваш путь к светлому будущему Испании!
— Поэтому шаг вправо или влево — охрана стреляет без предупреждения! — синхронно переводил Лёха.
— Вчера ваши товарищи, перешедшие на сторону республики, совершили подвиг и, спасая Мадрид, взорвали склад боеприпасов мятежников, — продолжил вдохновенно политический руководитель.
Лёха остановился, чтобы эффект от его слов усилился. Пленники, стоявшие как замороженные, жадно ловили каждое его слово:
— Вчера я взорвал ваш сраный склад! Превратил жопы ваших товарищей в жареные куски мяса! Вам же, тупым идиотам, повезло сразу сдаться! Будете исправлять своё предательство доблестный трудом!
Испанцы переглядывались с тревогой, но никто не осмелился даже пошевельнуться.
Гальцев, вдохновлённый таким вниманием, снова повысил голос:
— Кто осознал свои заблуждения, хочет поддержать республику и записаться в добровольцы?
Лёха, не упуская момента, тоже повысил голос в своём суровом «переводе»:
— Желающие очищать сортиры — на месте, готовые ударно поработать — шаг вперёд!
Толпа, как единый организм, дружно шагнула вперёд.
Лёха усмехнулся.
— Алексей! Как удачно, что вы смогли мне помочь! Моя переводчица слегла с нервным срывом, после вчерашней поездки на передовую, этим ужасным взрывом и безумными пленниками! У вас определённо талант работы с людьми! Вы не задумывались перейти в политуправление? Подумайте! Я дам вам характеристику! — подошедший политработник с чувством пожал ему руку.
— Ну что вы! Я простой морской лётчик! — скромно отмазался Лёха от такого поворота в своей судьбе.
Вернувшись в к стоявшему в стороне Кузьмичу, Лёха произнёс:
— Видишь Кузьмич! Что значит правильная агитация.
Кузьмич, почесав затылок, с чувством ответил:
— Агитация у тебя знатная. Только вот на жареных куриц они теперь долго не смогут даже смотреть.
Оба рассмеялись, ещё раз оглядывая толпу, пока та под строгим контролем республиканцев начала двигаться в сторону города.
27 сентября 1936 года. Аэродром Лос-Альказарес, 20 км от Картахены.
Обратный перелёт на маленькой «Моли» в Картахену к удивлению никаких сюрпризов, или «блудняков», как называл их Лёха не принёс. К его огромному удивлению на аэродроме его встречал сам Николай Герасимович Кузнецов:
— Что Алексей, выступил! Звонил Гальцев, очень хвалил тебя. Переводим тебя в политотдел! — сказал сияющий Кузнецов. Вдоволь насладившись ошарашенным видом Лёхи, он продолжил, — Шучу! Молодцы! Поехали в порт, нужно обсудить вопросы приема грузов, заодно и расскажешь по дороге, чем это ты так мятежникам врезал, такой тарарам устроил, — скомандовал главный военно-морской советник своему единственному на данный момент подчиненному.
15 октября 1936 года. Картахена
Картахену прибыл советский пароход «Старый Большевик». Уже несколько недель в городе ждали советский транспорт с первыми самолётами, и наконец долгожданный момент настал. Как оказалось, первыми прибыли бомбардировщики СБ — скоростной бомбардировщик, известный в девичестве как АНТ-40.
Событие, как это часто бывает в Испании, моментально превратилось в праздник. Улицы заполнили толпы людей, уже охваченные ожиданием и радостью, как будто на пороге стояло Рождество. Музыка, веселье и ликование царили повсюду, создавая ощущение настоящего торжества. Вся Картахена ликовала, как будто в этот момент прибыла сама надежда на победу.
Надо сказать, что эта история началась ещё две недели назад, когда Кузнецов, вызвав Лёху на очередной разговор, снова изложил ему задачу. Лёха, усмехаясь, ответил:
— Николай Герасимович, ну чего вы от меня хотите? Испанцы и военная тайна — это вообще вещи несовместимые. Вот даже моя любовница, которая работает официанткой в кафе, радостно сообщает: «Ничего то ты, Хуян, не знаешь! Ваши корабли с самолётами приходят в среду и в четверг!»
Кузнецов аж поперхнулся от такого заявления.
— Но она, конечно, не разбирается в моделях самолётов, — продолжал Лёха, сдерживая улыбку. — А если вам нужны подробности, могу узнать у таксистов на вокзале. Они лучше всех осведомлены, что и когда происходит в Картахене.
Кузнецов хмуро взглянул на него, но Лёха уже заговорил серьёзнее:
— На самом деле, думаю, нужно запустить побольше разных слухов. Чем больше путаницы, тем лучше — пусть противник теряется в догадках, когда и какие корабли на самом деле прибудут, — предложил Лёха и перешёл к более конкретным мыслям.
— Я лично думаю, надо усиливать зенитную артиллерию на базе, насколько это возможно.
Он вошёл в раж, слегка прищурился, явно воодушевившись своими размышлениями.
— Вообще, по-хорошему, взять в Севастополе пару старых барж и натыкать на них зениток! Поставить пару дальнобойных. Семидесяти шести миллиметровые пушки Лендера времен революции вроде собирались менять на что то современное, вот сюда толпой их и отправить. И может испанцы купят также средних, типа шведского «Бофорса» 40 мм, хотя кто им продаст. У нас таких, к сожалению, вроде бы пока нет. Натыкать на баржу сколько влезет и пригнать сюда в порт пару готовых станций ПВО, а ещё лучше и расчёты сформировать из краснофлотцев.
Лёха совсем размечтался, представляя, как усиленная оборона могла бы серьёзно осложнить жизнь вражеским бомбардировщикам.
— А истребителей у нас, считайте, и нет, — продолжал Лёха, и видно было, что его уже «понесло». — Если прикажете, давайте я хоть на «Фармане» взлечу. Разгонюсь посильнее, километров до ста пятидесяти, и влеплю «Юнкерсу» в лоб, потому что догнать бомбардировщик на этом раритете, который здесь называют истребителем, всё равно не смогу. Вот и станет у немцев на один «Юнкерс» меньше! — он усмехнулся. — Можно ещё Павлу Рычагову предложить. Он тоже обычно за любой кипеш, кроме голодовки.
Лёха уже не сдерживался:
— Ситуация, когда у нас вообще нечем сбивать не самые быстрые бомбардировщики, мне просто непонятна. Мы же в глубоком тылу, и сюда истребители мятежников не долетают. Летают только трёхмоторные немецкие «Юнкерсы-52» и эти итальянские «Пипистроне». У обоих скорость около трёхсот километров в час, а с бомбами и вообще меньше двухсот пятидесяти.
Он развёл руками, словно не понимая, почему нельзя найти способ сбивать такие небыстрые цели, когда угроза была вполне реальной.
— Ладно, Алексей, не кипишись. Сам всё понимаю, — ответил Кузнецов, успокаивая Лёху. — Первыми приходят бомбардировщики СБ. Ты такие видел? Мне для флотских задач удалось выцарапать одну машину с нашим экипажем!
— Николай Герасимович! Я же истребитель! — с отчаянием почти выкрикнул Лёха, будто его предали.
— Истребители будут через месяц в лучшем случае. Ты отлично слетал на Пальму на «Протезе», обещаю вернуть тебя к истребителям, как только будет возможность, — жёстко ответил Кузнецов. — Пока нужно послужить Родине на бомбардировщике.
Лёха замер, с трудом переваривая эту мысль, понимая, что спорить дальше бесполезно.
07 октября 1936 года. Картахена
Франкисты, конечно же, были прекрасно осведомлены о предстоящем прибытии советских кораблей, и в день их прихода над Картахеной появилось около тридцати немецких и итальянских самолётов. Они обрушили на город свой смертоносный груз, целясь в порт и военные объекты.
Лёха, как и остальные испанские пилоты взлетели на перехват, но, несмотря на все усилия, значительных успехов достигнуть не удалось. Им удалось лишь нарушить строй атакующих, из-за чего франкисты сбрасывали бомбы не так прицельно. Однако взрывы продолжали сотрясать землю, а в небе клубились чёрные столбы дыма, оставляя вопросы, как Картахена выдерживает этот удар.
К слову в пароход не попало ни одной бомбы, единственная осветительная бомба рванула в 5 метрах от борта и ценный груз начал выгружаться на причал.
Леха стоял на причале и смотрел на качающийся на тросах огромный ящик, зависший над причалом. «Старый Большевик», грязный и закопчённый пароход, прощался со своим содержимым. После двух недель плавания он затих у причала Картахены и развеселые испанские докеры с криками и яростной жестикуляций сгружали на причал помощь Союза для защиты республики.
В порту Картахены, при разгрузке «Старого Большевика», как всегда не обошлось без курьёзов. Мощности кранов оказались ограничены, и возникла дилемма: что выгружать в первую очередь — танки или самолёты. Лёха, воспользовавшись своим влиянием и знакомством с товарищами Кузнецовым и Рамишвили, советником капитана порта, выбил себе пятнадцать огромных ящиков с частями бомбардировщика, которые лежали сверху в трюме.
Активно борясь за своё место под солнцем, Лёха столкнулся с советским танкистом, который всеми силами пытался ускорить выгрузку своих танков. Спор накалялся, но вот настал обед и испанские грузчики ушли на сиесту, воцарилась вынужденная пауза. Огромный ящик так и остался качаться в пяти метрах над причалом, ожидая окончания перерыва. Видимо, это настолько выбило танкиста из колеи, что он, смирившись с ситуацией, вдруг протянул руку Лёхе:
— Полковник Кривошеин, — представился он, а потом добавил, будто с запоздалой мыслью, — Семён Моисеевич. Танкист.
— Старший лейтенант Хренов, лётчик, — не раздумывая, ответил наш герой, а затем с усмешкой добавил, — Дон Хуян Херров, если по-местному.
Кривошеин, немного озадаченный таким знакомством, вопросительно посмотрел на Лёху:
— Как думаешь, когда начнут выгружать? — спросил он с нервозностью, ещё не знакомый с испанскими традициями.
— Да через час должны. Если «Маньяна» не наступит, — хмыкнул Лёха, привыкший к местным «особенностям» работы. — В смысле, если ничего не случится, а то может окончание рабочего дня подойти или еще какая то хрень помешает, — перевёл он танкисту.
В разговоре Лёха, вместе с подошедшим испанским капитаном порта, сумели убедить Кривошеина, что самым разумным решением будет начать с выгрузки грузовиков. Они предложили сразу прямо на причале привести их в рабочее состояние, чтобы затем использовать для быстрой доставки остального груза.
К сожалению, Лёхины предчувствия оказались небезосновательны и в первый день разгрузки после обеда испанские грузчики не вернулись к работе. Ящик так и остался качаться над причалом. Не исключено, что они были и простимулированы агентурой мятежников.
Поняв, что без Кузьмича не обойтись, на следующее утро Лёха вооружил его пистолетом, проверил свой Браунинг, и наши герои отправились пообщаться с руководством грузчиков.
Когда общение с главой профсоюза грузчиков, Лёхе хотелось назвать его грязным и вонючим мафиози, зашло в некий тупик, Кузьмич сказал:
— Лёша! Они от кого-то получили указание препятствовать разгрузке, вот он и крутит, как может.
Лёха посмотрел на развалившегося за столом толстого испанца, на упитанного охранника, стоящего у двери, встал и не спеша подошёл к охраннику…
— Кузьмич, если что наставь свой пистолет на этого толстого, — по-русски сказал Лёха.
Единым движением выдернув свой браунинг он впечатал его глаз охранника. Тот схватился за лицо и упал на колени. Лёха не сомневаясь вырубил его ударом по голове. Толстый босс начал подниматься из-за стола, пытаясь вытащить застрявшее в складках одежды оружие и замер под наставленным на него пистолетом Кузьмича.
Прыжком Лёха преодолел расстояние до босса. Вдавив свой браунинг в щеку толстяка, так что бы ствол упирался тому точно в глазик, он произнес с доброй улыбкой людоеда:
— У тебя два пути. Или ты даешь команду своим работать как проклятым, без обеда и перерывов или у профсоюза сейчас появится новый лидер! Твой заместитель спит и видит договориться со мной!
Толстый предводитель грузчиков, покрутил головой и с неохотой кивнул:
— Хорошо, но дайте команду вашим ходить с оружием и чуть что подгонять моих лентяев. Я тогда скажу, что ничего не могу сделать…
— Ладно. Я договорюсь на высокий тариф, — пообещал Лёха, чем вызвал улыбку у толстого грузчиков.
И разгрузка пошла. Советские советники, поголовно вооруженные Наганами, не стеснялись подгонять испанских грузчиков.
Кривошеин поначалу попытался настоять на своём, протолкнув разгрузку танков, но увидев, что испанские рабочие не понимают его русского и просто улыбаются в ответ разводя руками, танкист в конце концов сдался. Работа закипела, и грузовики начали прямо на причале подготавливать к выезду, чтобы не терять время.
Как оказалось, место для сборки танковой группы Кривошеина было выделено прямо через забор от аэродрома, где базировался Лёха. Само собой, это послужило отличным поводом для завязавшегося общения. Лёха, уже бегло говорящий по-испански, оказался просто незаменимым, он переводил всем и вся, и испанским рабочим, и советским военным. Танкист быстро проникся к нему уважением, что позволило Лёхе стать главной частью всей этой движухи.
И в какой то момент, варясь в этом бардаке, Лёха вдруг вспомнил, откуда ему показалась знакомой эта фамилия и где он мог видеть этого человека. Это был привет из далёкого будущего.
Лёха вспомнил, что видел его фотографию — на Википедии. На ней уже комбриг Семён Моисеевич Кривошеин стоял и улыбался рядом с генералом Гудерианом в сентябре 1939, присутствуя на выводе частей вермахта из Бреста, захваченном немцами у Польши и по договору о дружбе переданном СССР.
Лёха аж встал на несколько секунд, удивляясь, как причудливо переплетена история.
Выгрузив ящики с самолётами, запчастями, а также летчиками и техниками, весь этот караван отправился на аэродром в Лос-Альказарес.
Надо ли говорить, что в итоге первыми покинули причал пятнадцать грузовиков Кривошеина, на которых уже красовались ящики с самолётом одного весьма предприимчивого военно-морского проходимца.
15 октября 1936 года. Аэродром Лос-Альказарес.
Весь аэродром превратился в один огромный сборочный цех под открытым небом.
Франкисты периодически вносили свой бомбовый хаос в этот трудолюбивый муравейник.
Однажды они даже влепили бомбу прямо под стену ангара, повредив аж шесть составленных рядком крыльев для СБ.
Бедный начальник всех технарей, воентехник второго ранга Алексеев, аж рвал остатки волос на и так лысой голове, крича, где он теперь возьмёт замену.
Лёха вместе с Кузьмичом вкалывал, как проклятый, на сборке и настройке своего самолёта. И конечно, не обошлось без Лёхиных приколов.
Они с Кузьмичом умудрились «прихватизировать» одного заводского техника по имени Иван Петрович и совершенно левым образом завербовали в свою команду стрелка — мелкого, но очень шустрого тувинца Василей Али-бабай оглу из экипажа «Старого большевика» — который оказался вполне себе мастером на все руки.
Теперь команда из четырёх человек, с помощью местных техников, трудилась почти круглосуточно, собирая летающий аппарат из этого хаотичного набора «Лего», как поржал Лёха. С каждым часом они становились ближе к своей цели — превратить груду деталей в полноценный боевой самолёт, готовый к вылету.
Прибывший с самолетами на «Старом Большевике» начальник технической службы Алексеев с заводской бригадой носился по аэродрому в качестве «скорой помощи», стараясь успеть всюду и помочь в сборке машин.
Лёха и здесь не изменил своим принципам, оказалось, что благодаря стараниям его и Кузьмича с «Протеза» и других самолётов было заначено значительное количество полезных «ништяков». Это включало в себя различное оборудование, которое они умудрились припрятать и теперь использовать для доработки СБ.
Собрав остов своего аэроплана, Лёха занялся внутренней связью на борту.
Когда Лёха впервые увидел, как просто советские инженеры решили проблему связи между командиром и штурманом, он чуть не выпал в осадок. Оказалось, что между ними на самолёте была установлена сплошная перегородка с маленьким окошком в ней и переговорная труба с раструбами — почти такая же, как на его первом У-2. Но и это ещё не всё. Для наведения на цель использовалась система лампочек: правая и левая. Штурман мог передавать команды пилоту, нажимая на различные сочетания кнопок, чтобы зажигать нужные лампы.
Лёха был ошеломлён этой «технологической» находкой. «Лампочки и трубка в 1936 году, серьёзно?» — думал он, недоумевая, как такие решения могли считаться нормой на скоростном бомбардировщике.
Но вишенкой на торте оказалась — пневмопочта! Советские инженеры оснастили самолёт пневмопочтой! Штурман писал записочку, вкладывал в пенал и дав давление от двигателей выдувал ее лётчику или стрелку!
— Лёша! А ты знаешь, как этим пользоваться? — спросил смущенный Кузьмич.
— Кузьмич! Ты вот думаешь, почему испанцы так много фасоли сами трескают и нам пихают? Потому — Пневмопочта! — с совершенно серьёзным лицом Лёха тролил наивного Кузьмича, — перед полётом как следует съел на завтрак фасоли и бобов, а потом поднатужился и бах! Отправил посылку!
— Балаболка ты! И язык без костей! — Кузьмич осуждающе посмотрел на Лёху.
09 октября 1936. Кабинет Начморси, Народный комиссариат обороны.
Начальник Военно-морских сил РККА Владимир Митрофанович Орлов сидел и с огромным удовольствием разглядывал в лупу присланные с курьером фотографии от Кузнецова из Испании. Их было не много, всего три штуки, снятые из кабины самолёта явно любительским фотоаппаратом, что только поднимало остроту восприятия картинки и подогревало к ним интерес. В общем то все три фотографии были достойны первой полосы газеты «Правда».
На первом фото полыхали стоящие в ряд пёстрые самолёты, окутанные густыми столбами чёрного дыма, который заволакивал небо, превращая его в одно сплошное облако хаоса. Пламя жадно пожирало машины, освещая мрачную сцену войны, где смерть казалась осязаемой. Летательные аппараты, некогда символы силы и господства, теперь превратились в беспомощные горящие обломки, разбросанные по тёмному полю.
Второе фото был более панорамным. На земле лежали обломки нескольких самолётов с итальянскими опознавательными знаками, их искорёженные корпуса и сломанные крылья стали немыми свидетелями точности удара советского лётчика. Повсюду валялись изувеченные остовы и остатки корпусов с чёрными «иксами» на белом фоне на рулях направления и боевыми номерами на фюзеляжах, что напоминало о былой мощи этих машин. Дым едва заметно застилал горизонт, усиливая мрачность сцены, а редкие бегущие фигуры на заднем плане лишь подчеркивали охватившую аэродром панику.
Но больше всего Орлову нравился третий снимок.
На нём виден всего один трёхмоторный пятнистый бомбардировщик. Зато как он горел!
Среди выжженной степи, под клубившимся столбом жирного чёрного дыма, лежал искорёженный итальянский самолёт с явными следами взрыва. На месте кабины полыхал яркий факел, в небо рвались огненные ветви, фюзеляж был искорёжен, а от крыльев остались лишь фрагменты. Чёрный дым поднимался в небо огромным столбом, заполняя горизонт фотографии и создавая зловещую атмосферу трагедии. На руле направления самолёта была видена черная буква Х на белом фоне, подчёркивавший принадлежность разбитой машины к мятежникам. Позади, в дымке, вырисовывалась бегущая группа солдат. Выжженная трава, окружавшая место падения, усиливала ощущение степени разрушения.
Владимир Митрофанович прям лучился довольством, как мартовский кот отодравший всех кошек на районе, да ещё и стянувший ведро сметаны. Он представил, как доложит об успешном налёте лётчиков его морской авиации на аэродром мятежников на Майорке. Сталин, любящий дерзкие действия и очень эмоционально воспринимающий храбрость и самоотверженность, должен был отреагировать на эти шикарные фотографии в нужном для Начморси ключе и поддержать идею выделения флота в отдельный наркомат.
Он представил себе вытянувшееся лицо Ворошилова и улыбнулся, затем поднял трубку, вызывая секретаря. Нужно было подготовиться и использовать попавшие в его руки средства максимальным образом.
16 октября 1936 года. Аэродром Лос-Альказарес.
Процесс превращения самолётного конструктора «сделай сам» в боевой летательный аппарат вышел на финишную прямую.
Лёха даже установил самодельную систему связи на основе снятого с Протеза переговорного устройства, которой в советском бомбардировщике не было по умолчанию. Справившись с кучей проблем и порядочно повозившись, ему удалось добиться почти идеальной слышимости в шлемофонах.
«Всё таки высшее техническое образование двадцать первого века это мощь!» — Лёха был горд собой.
Придя на третье утро аврала на аэродром, Лёха увидел нездоровую движуху около своего собранного и почти готового к полётам самолета. Невысокий полненький человечек стоял на приставленной к борту стремянке и принимал подаваемый из кабины ящичек, в то время как внутри раздавалось сопению и стуки, кто-то явно что-то откручивал.
— А кто вы такие и что вы делаете у моего самолета, — спокойно спросил Лёха, задавив в себе эмоции.
Человечек на стремянке обернулся и с хамоватой улыбкой ответил:
— Приказано снять у тебя связь.
— Простите, а кем приказано? Я вчера говорил с командиром, никаких вопросов не возникало, — Лёха был откровенно удивлён таким беспределом…
Несколько дней назад он познакомился с Иваном Иосифовичем Проскуровым, назначенным командовать их микро-частью советской авиации в Испании. Лёхе он показался грамотным лётчиком и главное, очень вменяемым командиром. Правда кроме Лёхиного борта, больше самолетов для флота пока выделить не смогли, и по согласованию со Смушкевичем, Иван Иосифович с остальными лётчиками летел под Альбасете, оставляя Лёху одного бороться со всем флотом мятежников.
— Мною, заместителем командира группы Кацнельсоном, — ответил человек и тут же отвернулся, снова сунувшись в кабину, словно разговора и не было.
— Значит так, ребята, вы сейчас прикручиваете всё обратно… — начал было Лёха.
— Пошёл на хер, — раздалось со стремянки, даже не оборачиваясь.
Лёха выдохнул и покачал головой:
— А со мной так нельзя! — произнес он в задницу толстенького товарища.
Достав свой неразлучный Браунинг и передернув затвор, Лёха вытянул руку с пистолетом и поднёс его поближе к уху наглеца. Грохнул выстрел, отправляя пулю в далёкое небо.
Товарищ на стремянке вздрогнул, потерял равновесие и с глухим стуком грохнулся на землю, треснув себя по голове тяжелым ящиком самолетного переговорного устройства имени Лёхи.
Сидя на траве и ошарашено оглядываясь, он держался за ухо и пытался унять звон. И почти сразу истошно заорал:
— Ты у меня под трибунал пойдёшь! Вылетишь из армии!
Лёха спокойно поднёс дымящийся ствол к глазу политработника и слегка вдавил его, заставляя гадёныша замереть. И глядя в расширенные от ужаса глаза отползающего политического вдохновителя, просто сказал:
— Я флотский!
— Лёша! — кричал ему бегущий издалека Кузьмич, — они переговорку снимают с нашего самолёта! Я к командиру бегал.
Следом за ним на звук выстрела уже бежали на рысях советские специалисты, сопровождаемые более медлительными испанцами.
17 октября, Кабинет Кузнецова в Картахене.
Днём позже, стоя перед Кузнецовым, Лёха усиленно таращил глаза, изображая из себя тупого служаку.
Это была уже третья воспитательная беседа за последние двадцать четыре часа. Сначала ему устроил выволочку Проскуров, крича, что какого хера надо было стрелять, когда он уже шёл решать конфликт и он не потерпит такого разгильдяя в своей эскадрильи.
Затем добавил прилетевший в Испанию на место главного авиационного советника Яков Смушкевич, не к месту оказавшийся на аэродроме, обещая списать в пехоту излишне нервных летунов. Потом они наехали на Лёху вместе, требуя извиниться перед политическим вдохновителем.
Лёха прижал руки к груди и, сделав бровки домиком, проникновенно произнёс:
— Товарищи коммунисты! Я, как комсомолец, осознал глубину совершенного мною проступка, извиняюсь изо всех сил и салюта по случаю радости от наконец-то встреченного мною политического руководителя устраивать больше не буду. А когда, позвольте поинтересоваться, назначено партсобрание?
— Какое партсобрание? — спросил Яков Владимирович.
— Ну как же, разбор персонального дела члена ВКПб Кацнельсона по поводу попытки украсть оборудование у своего боевого товарища! — Лёха не собирался просто так спускать эту мерзкую историю.
Наступила тишина. Потом Яков посмотрел на бледного Кацнельсона, на Проскурова, на Лёху, выругался и выдал заключение:
— Попытки что-то сп**дить не было, как и стрельбы. Было ознакомление с системой связи и обмен опытом. И праздничный салют в честь приезда, — он зло сплюнул на землю. — Всем всё понятно?
— Лёша! Гусь ты лапчатый! — начал разговор на повышенных тонах обычно вежливый и спокойный Николай Герасимович, — вот умеешь ты находить себе друзей на одно причинное место! Зачем было с этим Кацманом сцепляться! Решили бы вопрос спокойно! А ты ещё и стрелял!
— Кацнельсоном! — поправил Лёха. — Устраивал торжественный салют по случаю прибытия представителя партии ВКП(б) в нашу отдельно стоящую часть!
— Лёша! Что ты мне лепишь! — перешёл на фольклор Кузнецов. — Этот Кац и Нельсон в одном флаконе уже звонил Гальцеву в Мадрид, пытался жаловаться! Повезло тебе, что Гальцев к тебе неровно дышит, даже слишком хорошо относится после агитации мятежников. Прикрыл сразу это безобразие. Но это здесь мы все добровольцы, а на Родине тебе трибунал бы светил без вариантов! Ты понимаешь⁈ — снова перешёл на повышенные тона Лёхин начальник. — Мне теперь отписываться!
Кузнецов взял стакан, чтобы выпить воды, и сделал паузу, в которую вклинился Лёха.
— Николай Герасимович, я вас услышал. Давайте решим, что дыню вы мне всей толпой уже вставили по самые гланды, и я осознал, что нельзя устраивать салют около уха партработника. Обещаю, в следующий раз, как увижу, как кто-то что-то тырит из моего самолёта, тихо беру монтировку, оборачиваю её газетой «Правда», чтобы соблюсти политкорректность, и тихо уе**ошу по кумполу, — абсолютно спокойным голосом произнёс Лёха.
Чувствовалось, что его защитные клапана сорвало напрочь и сдерживаться он не собирается.
Кузнецов, уже порядком привыкший к Лёхиным приколам, поперхнулся глотком воды и аж замер от удивления посреди кабинета:
— Что сделаешь?
— Тресну. Или стукну. Тут уж как пойдёт.
Кузнецов удивлённо смотрел на Лёху, который явно не собирался останавливаться.
— Николай Герасимович, я считаю, нам очень повезло иметь такого командира, как вы. У нас с вами установились хорошие рабочие отношения. Но это месяц назад я тут один с Кузьмичом при вас болтался, и испанцы с удовольствием нам с вами помогали защищать эту их республику. А сейчас советского начальства набежало невпроворот. Давайте обсудим, как вы будущее видите. От этого и наше будущее зависит.
Кузнецов уже думал, что его нельзя удивить сильнее, снова удивился Лёхиным словам:
— Алексей, а ты про субординацию не забыл?
— Никак нет, товарищ капитан второго ранга! — чётко по старорежимному доложил Лёха и спокойно добавил: — Тогда всё пойдёт по первому варианту.
— По первому? И много у тебя вариантов? — Кузнецов не мог прийти в себя от необычности ситуации.
— Да, я вижу два возможных варианта, — сказал Лёха. — Тут зависит, что вам нужно — шашечки или ехать?
Кузнецов смотрел на Лёху всё в том же изумлении.
— Первый вариант — всё остаётся как и сейчас. Вот скажите, кто сейчас командует авиацией Республики? — задал риторический вопрос Лёха.
Кузнецов снова посмотрел на нашего героя и не нашёлся сразу что ответить.
Лёха продолжил:
— Формально есть Идальго да Сиснерос толи в Мадриде, толи в Валенсии. Я о нем только слышал.
Потом есть «русский штаб авиации» во главе с только что прибывшим генералом Дугласом, товарищем Смушкевичем, он вроде чаще всего находится в Мурсии или в Альбасете, или вот как вчера у нас на аэродроме. И оперативных приказов от него к нам тоже не приходит. Вот и получается, что на месте группой командует наш советский командир, абсолютно по собственному разумению. Или его заместитель, товарищ Кацнельсон.
Если вам нужно будет решить какой-то ваш флотский вопрос авиацией, вы будете звонить товарищам Кацнельсонам и просить выделить вам самолёты.
Вам, конечно, будут идти навстречу и выполнять запросы. По возможности. Правда, самолётов пришло всего тридцать, с моим тридцать один, а задач у Якова Владимировича на все триста и все срочные.
У меня же сейчас самолёт заточен под решение узконаправленных задач флота: разведка, фотографирование, сопровождение конвоев, нанесение ударов по аэродромам, портам и, главное, кораблям противника. Какой начальник потерпит, чтобы я катался с рацией, переговорным устройством, крупнокалиберными пулемётами, хорошими картами, фотоаппаратами, да ещё и с лучшим штурманом. C СБшки меня подвинут, их мало и они пока быстрее всех тут. Я парень резкий, из детдома, молчать не умею и никому такой геморрой на свою голову не нужен. Сунут на какой-нибудь «Фарман» или «Ньюпор». «Бреге», опять же, сказочный самолёт. Но мне то честно пофиг, — улыбнулся Лёха.
— Это первый вариант, — закончил повествование Лёха.
Кузнецов задумчиво смотрел на молодого парня, который в нескольких предложениях нарисовал ему реальный расклад, который мучил Кузнецова с момента приезда. Пожевал губы, глядя на Лёху и спросил:
— Как так можно, это прямо эгоизм, мещанство какое то. Мы же одно дело делаем! — пролетарское сознание Кузнецова не могло просто так согласиться с простым цинизмом Лёхи.
— Товарищ капитан второго ранга, как сказал вчера комбриг Смушкевич, никакой стрельбы и никакого воровства не было, — Лёха принял строевую стойку «смирно» и тупо стал смотреть прямо перед собой.
— Ладно, а второй вариант? — оттаял и заинтересованно поинтересовался Кузнецов.
— А второй вариант, когда испанцы выделяют вам самолет или даже несколько, хотя это вряд ли, — улыбнулся Лёха, — с экипажем, и он поступает в распоряжение флота и работает по флотским задачам, а числится прикомандированным к аэродрому. Тогда вы имеете возможность поставить задачу и приказать, а не просить.
Понятно, что будем летать бомбить и с армейцами тоже, помогать если надо, но основные задачи будут у интересах флота. А иначе кто будет конвои сопровождать?
— И как ты себе представляешь это сделать? — ещё более заинтересованно спросил Кузнецов.
— Да зайти с двух сторон. Договориться с испанским морским министром, он пробьет у испанских авиаторов официальное выделение пока одного нашего борта в ваше командование. И со второй стороны подстраховаться. Выйти на Начморси, приготовить и подписать у Ворошилова или у одного из его замов, бумагу на советника по авиации в Мадриде, что мол советуем, — Лёха выделил слово голосом, — выделить специально оборудованный борт под нужды флота.
— Ясно. — Кузнецов задумчиво прошёлся по своему небольшому кабинету, — может кстати и сработать. Если будет успех, то благодаря мудрому руководству, а если косяк, то это мы сами тут виноваты, не вняли гениальным советам! — с сарказмом посмеялся Кузнецов…
Кузнецов опять завис на секунд на сорок и в итоге сказал:
— Алексей, я тебя услышал. Мне твой второй вариант нравится. Командиры у нас собрались прекрасные, и Смушкевич, и Проскуров, и Пумпур, и республиканцы. Вменяемые, как ты говоришь. — рассмеялся Лёхин начальник.
— А от уродов в наших рядах партия избавляется и будет избавляться беспощадно, — всё таки съехал главный военно-морской советник на политику.
Лёха счёл за лучшее промолчать и оставить при себе свои мысли про наступившие Большие чистки.
И вдруг, уже прощаясь, под конец беседы Кузнецов ехидно поинтересовался:
— И скажи голубь мой сизокрылый, зачем ты намалевал флаг военно-морского флота СССР на своем самолете, нарушая секретность?
17 октября, кафе около порта, Картахена.
Выйдя от Кузнецова, не успевший позавтракать Лёха направился в местное кафе слопать чего-нибудь вредного. Настроение было ещё и накатить бы грамм сто пятьдесят, а лучше двести. Он шёл и думал, что действительно надо быть аккуратнее, а то приспособился в этой испанской вольнице решать все проблемы пистолетом. Конечно Николай Герасимович прав, надо было спокойно решить вопрос, не доводя дело до стрельбы.
«На Родине бы меня за такие приколы расстреляли без разговоров», — носилась в мозгу мыль.
Заскочив в маленькую кафешку и заказав себе «валенсиану» — паэлью с морепродуктами, Лёха задумался о своей жизни.
«Надо признать, что как то у меня и правда излишне резко отношения с некоторыми товарищами, и особенно с политработниками складываются», — думал Лёха. Нет, среди них попадаются и вполне приличные люди. Ему вспомнился его первый комиссар, Владимир Александрович из Качи, в целом не вредный мужик. Лёха подумал, что явно дает себя знать привычка быть независимым из прошлой жизни и скорее всего именно по этому его так раздражает, когда кто то решает за него, что хорошо, а что плохо…
И тут принесли паэлью… И вырабатываемый желудочный сок напрочь задавил прочие реакции молодого и голодного организма, включая любые мысли о политике…
Настоящая Лёхина война в Испании только начиналась.
20 октября 1936 года. Пригород Картахены
Шестеро молодых людей с военной выправкой собрались в одном из домов на окраине Картахены. На них была разная гражданская одежда, но военная осанка и слаженность движений выдавали их подготовку. Как сказали бы в далёком будущем — РДГ, один из диверсионных отрядов франкистов, собравшийся для обсуждения предстоящих действий. Их путь сюда занял почти две недели, и на каждом шагу они сталкивались с опасностями и препятствиями. К их счастью, по дороге везде находились сочувствующие делу Франко, которые помогали в трудных ситуациях.
Сейчас они подошли к финальной цели своего долгого путешествия. Командир, крепкий сорокалетний офицер, всю жизнь посвятивший служению Испании, презирал бардак, который устроили республиканцы в армии. Он поддержал Франко всей душой и теперь ставил своим людям задачу.
— Нам поручено контролировать дорогу, ведущую от аэродрома в сторону Мурсии, — начал он, видя, как на лицах бойцов мелькнуло разочарование. После всех трудностей, через которые им пришлось пройти, этот маршрут казался второстепенным вариантом, который не стоил затраченных усилий.
Командир продолжил, сдвинув брови и повысив голос:
— На базе уже готовят перевозку груза, возможно, все случится завтра. Есть большая вероятность, что часть груза будет перевезена по этой дороге, так что готовим завтра засаду. План до всех доведён и надеюсь каждый знает свою роль. Хосе с пулемётом обеспечивает огневую мощь. Остальные — контроль территории. Свидетели нам не нужны.
Он окинул взглядом своих людей, проверяя, как они восприняли приказы.
— Проверить оружие и быть готовыми к выходу, — жёстко добавил командир.
21 октября 1936 года. Частный дом около аэродрома Лос-Альказарес.
Молодой человек в элегантном английском костюме не торопясь прохаживался перед двумя мужчинами, сидящим за столом, и уверенно излагал план на завтрашний день.
— Завтра в 17:30 выходим отсюда. На базе артиллеристов будем ровно в 18:00, — начал он, выдерживая паузы между фразами, чтобы его собеседники успели запомнить всё до мельчайших деталей, — Там я встречаюсь с местными и получаю груз по предписанию. Наш агент раздобыл у испанцев предписание на выдачу ящиков по гарантиям банка Англии. Русские предоставят машины с водителями. Предписания у них тоже на руках, так что формальности будут соблюдены. Если возникнут непредвиденные обстоятельства, вы знаете, что делать. Места и явки обговорили.
Его взгляд остановился на старшем мужчине, ожидая реакции. Тот молча кивнув в знак понимания. Молодой человек продолжил:
— Помните, вы — инкассаторы банка Англии. С местными лучше не разговаривать и не давать лишних объяснений. Я еду в головной машине, вы в центре и вы — в замыкающей. Испанцы должны предоставить бухгалтера, чтобы посчитать и подписать документы перед погрузкой. Могут выделить ему одного сопровождающего, а могут и нет.
Он сделал паузу, окинув взглядом собеседников, и добавил:
— Ехать придётся около двух часов. По прибытии на станцию — место там для погрузки укромное, запасные пути. Придётся немного простимулировать русских водителей, чтобы они поработали грузчиками, — усмехнулся он, ударяя кулаком по ладони. — Пусть разомнутся, дадим им пару десятков песет для мотивации.
Старший лишь коротко хмыкнул, слушая дальнейшие инструкции.
Молодой человек продолжал:
— Дальше отправляем машины обратно. Если испанцы и русские решат вернуться с колонной, то им, можно сказать, повезло. Но если испанцы захотят проконтролировать, куда идёт вагон, придётся сделать так, чтобы они исчезли.
Он выдержал паузу, внимательно наблюдая за своими подельниками.
— Вопросы?
В комнате стояла тишина, оба мужчины лишь покачали головами, показывая, что всё ясно.
Разговор велся на безупречном английском языке с мягким акцентом юго-востока Англии, что удивило бы многих, кто мог бы случайно подслушать их в этом испанском пригороде.
Ставки были сделаны, завтрашний день должен был показать, как они сыграют.
21 октября 1936 года. Оперативная квартира в центре Картахены.
Известный нам под именем Александра Орлова человек шагал взад-вперёд перед своим старым приятелем Иосифом Боруховичем, вспоминая былые времена. Ещё в начале службы в ОГПУ их пути пересеклись. Дружбой назвать их отношения было бы преувеличением, но определённая доля доверия в них всё же присутствовала. Увидеть его здесь, в Испании, в этой чужой, пылающей гражданской войной стране, было для Орлова неожиданным, но обнадёживающим знаком. Он расценил эту встречу как благоприятное предзнаменование, словно сама судьба распорядилась так.
Теперь их роли изменились. Если в прошлые годы приятель был старшим, мог орать на Орлова и гнать его выполнять самые мелкие поручения, то сейчас всё перевернулось. Орлов, получивший новые полномочия и распоряжавшийся важной операцией, наслаждался своей позицией. Власть, даже временная, приносила особое удовольствие, и он не упустил случая слегка подчеркнуть своё новое положение. Достав телеграмму с личной подписью Сталина, Орлов молча протянул её товарищу, ловя на его лице смесь удивления и уважения. После паузы он спокойно сообщил:
— Привлекаю тебя к операции.
Орлов подошёл к столу и разложил на нём карту местности, на которой была обозначена маленькая грузовая станция железнодорожной дороги.
— Вот сюда приедут четыре грузовика. Они разгрузят ящики, после чего грузовики уйдут обратно. Будет пара англичан под прикрытием, они представятся сотрудниками Банка Англии, но, как ты понимаешь, это ширма,
— Ты возьмёшь ближних, тех, что будут около грузовиков, — продолжал он, протягивая товарищу пистолет с глушителем. — А я разберусь с теми, что у вагона. Держи. Глушитель храни отдельно, накрутишь только перед началом.
Орлов на мгновение задержал взгляд на приятеле, оценивая его реакцию:
— Вопросы есть? Нет? Ну и отлично! — подвёл итог инструктажу Орлов.
Тот лишь кивнул, и Орлов довольно подумал:
«А затем вагон с золотом уйдёт по только мне ведомому адресу», — делиться золотом с кем бы то ни было Орлов не собирался.
21 октября 1936. Аэродром Лос-Альказарес
Лёху вызвали на КП аэродрома, когда он только что приземлился после очередного полёта на новеньком советском бомбардировщике. «СБ» или скоростной бомбардировщик выпущенный на заводе №22 в начале этого года поразил Лёху своими небольшими размерами. Для достижения максимальной скорости Андрей Николаевич Туполев пожертвовал почти всем и в первую очередь комфортом экипажа.
После сборки самолёта они с Кузьмичом несколько раз поднимались в воздух, выполняя пилотаж вокруг базы. Лёха привыкал к машине, которая по сравнению с прошлым летающим хламом была более строгая в управлении, но самое главное — скоростная. Он даже начал подумывать о том, чтобы попробовать свои силы в охоте на немецкие или итальянские бомбардировщики, которые то и дело появлялись в небе.
Однако была вещь, которая его бесконечно раздражала — замена стандартных пулемётов ШКАС на авиационный вариант пулемёта Дегтярёва. «Кому вообще пришло в голову поставить этот архаизм на современный самолёт?» — думал он, не подозревая, что кидает камень лично в огород товарища Ворошилова, по чьему приказу и была проведена замена. Скорострельность у пулемёта была никудышная, и вместо удобной ленты непрерывного питания, как у ШКАСов, здесь приходилось пользоваться огромными круглыми коробками с патронами, которых влезало аж всего по 63 на каждый диск. Кроме того, пулемёты штурмана переставали стрелять при скорости больше двухсот километров в час — у пружины не хватало силы взводить затвор. По этой же причине верхний пулемёт стрелка стрелял только в секторе плюс — минус пятнадцать градусов от хвоста.
Кузьмич, бедолага, тоже был недоволен. Он вечно ворчал, ругаясь на тесноту самолёта Туполева и лишний груз.
— Нет бы на «Протезах» летали, как баре! — ворчал он, пыхтя и поправляя ремни. — А тут сунули шесть здоровенных банок для этих пулемётов! В чью задницу, простите, я их засуну?
— Молчи, Винни-Пух недоделанный! Кушать надо меньше! — обычно отвечал Лёха аж лоснившемуся от хорошего испанского питания Кузьмичу.
Лёха прекрасно понимал его недовольство. В тесной кабине каждая лишняя деталь усложняла жизнь. Он поклялся себе, что при первой же возможности избавится от этого «чуда» и найти что-то более разумное и надёжное, чем громоздкий и бесполезный пулемёт Дегтярёва.
Уставший после двух с половиной часов полёта — до африканского берега, до Пальмы, и обратно, — Лёха скинул парашют на руки технику, который подбежал ему навстречу.
Он отобрал у Кузьмича фотоаппарат и направился к КП, чтобы доложить о результатах.
Доложив дежурному по аэродрому о проведённом полёте, Лёха уже собирался отправиться на заслуженный отдых, когда в штабе аэродрома зазвонил телефон. Дежурный коротко ответил на вызов, затем протянул трубку Лёхе:
— Дон Хуян у аппарата, — по-испански ответил Лёха, ухмыляясь.
— Алексей, хорош придуряться, это Кузнецов, — раздался знакомый голос, — Как слетал?
— Всё чисто на сколько возможно. Нейтралы шляются за пределами территориальных вод, мятежников не видел. Недалеко от Картахены, с той стороны мыса, около Макаронов болтается башенный эсминец в нейтральных водах, скорее всего английский. До Африки только пара торговцев, у Пальмы стоит эсминец на якоре. Похож на французский. но тут я не уверен. А вообще пора авиационный фотоаппарат покупать и полноценную лабораторию тут делать, много ли Кузьмич «Контаксом» наснимает.
— Не шуми. Материалы привёз? Можешь подвезти фотографии прямо сейчас в порт? Тут аврал, и послать больше некого.
— Николай Герасимович, — протянул Лёха с сарказмом, — интересно, когда у нас было иначе? Сначала сами создаём трудности, а потом героически их преодолеваем! Уже бегу, — бросил он, не скрывая иронии в голосе.
Положив трубку, Лёха пошёл раздобывать транспорт. Однако быстро выяснив на аэродроме, что ничего ему тут не обломится и ни одной свободной машины нет от слова вообще, он пошёл искать любую альтернативу.
22 октября 1936 года. Бригада танкистов у Лос-Альказарес.
Лёха пролез в дыру в ограждении и направился к танкистам, чьи позиции находились буквально на расстоянии хорошего плевка от его аэродрома.
В их лагере кипела непривычная суета. Во дворе перед воротами выстроилась короткая колонна из четырёх полуторок, одна машина пока оставалась у склада метрах в ста пятидесяти, загружаясь.
Вокруг болтались испанские артиллеристы с оружием, делая вид, что бдительно охраняют весь процесс.
У склада, словно муравьи, сновали танкисты. Они по двое таскали из местного хранилища небольшие, но явно тяжёлые на вид, деревянные ящики и загружали в кузов замыкающей полуторки. По их напряжённым лицам было видно, что ящики нифига не лёгкие…
Начальствующий на танкистами комбриг Кривошеин курил недалеко от арсенала с испанским артиллеристом и каким то богато одетым гражданским хмырем. Артиллерист был местным начальником базы, на чьей территории квартировали танкисты Кривошеина и Лёха общался с ним пару раз, а гражданского хмыря с военной выправкой раньше он не встречал.
Машины были прилично нагружены, колёса просели под весом, тонны по полторы точно в каждую затолкали, прикинул Лёха. Сверху машины были закрыты брезентом.
Хотя советские грузовики и назывались «полуторками», но такая полная загрузка все таки вряд-ли рекомендовалась.
Никто на это не обращал внимания — работа шла в спешке, времени соблюдать формальности похоже не было.
Лёха быстро осмотрелся и уже хотел идти к Кривошеину договариваться, когда заметил знакомого водителя, с которым приятельствовал в нескольких прошлых поездках. Он решил воспользоваться ситуацией и не упустить возможность попасть в порт. «С водителем всё легче договориться», — решил Лёха. Подойдя ближе, Лёха кивнул водителю и, стараясь выглядеть уверенно, произнёс:
— Привет, дружище! Слушай, Кривошеин приказал подбросить до города. Надо срочно кое-что передать в штаб.
Водитель оглянулся в сторону Кривошеина, который был далеко, и кивнул, словно размышляя, но Лёха демонстративно помахал рукой в сторону командира, вроде приветствуя его, и выглядел исключительно уверенно. Подтверждением своих слов он протянул водителю пачку сигарет «Ducados», крепких, ароматных и с насыщенным вкусом черного табака. «Не иначе наши в будущем у них фабрику купили», — думал Лёха.
— Ладно, прыгай, — удовлетворился водитель, хлопнув по двери кабины.
Не раздумывая, Лёха забрался внутрь тесной кабинки, довольный тем, что его небольшая ложь сработала.
— Чего у вас за кипиш-то под вечер? — спросил он, устраиваясь поудобнее на сиденье.
— Да на ночь глядя подняли, — ответил водитель с недовольством, — Сейчас вот какие-то ящики со склада потащим в Картахену что ли.
Лёха кивнул, но не успел продолжить разговор, как мимо машин пробежала пара какие-то гражданских людей. Правда, его это не удивило — в республиканской Испании форма редко была обязательной, и даже военные нередко ходили в чём попало. В кабину их машины, стоящей предпоследней в колонне, заглянул человек в куртке песочного цвета и берете, что-то спросив на бегу.
— Ола, — лениво протянул Лёха, мельком думая, что его собственная куртка удивительно похожа на одежду спрашивавшего.
Человек почему-то удовлетворился ответом и быстро исчез, а ещё через несколько секунд раздалась команда заводить моторы, и колонна медленно тронулась и растянувшись змеей выкатилась с территории части.
Мотор завывал на высокой ноте, машинки медленно катились вверх, преодолевая подъем. Водитель тихо матерился, опасаясь, что баллоны не выдержат перегруза. Уставший после вылета Лёха привалился к двери, слушая монотонную ругань, и вскоре его стало клонить ко сну.
Чпок. Во сне он видел шикарную мягкую попу официантки Марии, или, как он её называл, Маши, из соседнего кафе. С ней Лёха познакомился буквально через пару дней после приезда в Картахену. Её черные волосы, шикарная улыбка и горячий темперамент словно олицетворяли испанский дух, который так манил Лёху. Его испанский язык значительно улучшился не только благодаря способностям от «зеленых человечков», но и регулярной практике в кровати Марии.
И тут в сон ворвался рыжий торнадо и попа Маши и сам Лёха закружился в сумасшедшем вихре. Бам! В лоб ему прилетело огромным женским кулаком с ярко накрашенными пальцами.!
Лёха дёрнулся и проснулся, больно стукнувшись головой о стойку, когда машина подпрыгнула на особенно большой выбоине. Он огляделся по сторонам, пытаясь понять, где они находятся.
— Давно едем? — спросил он, потирая ушибленное место.
— Давно, — проворчал водитель, не отрываясь от дороги. — Что-то сегодня по другой дороге колонна пошла, вообще не пойму, где мы едем.
— О-па, а мне-то в порт срочно надо, — слегка офигел Лёха,
— А я-то при чём! Сам напросился! — радостно заржал водитель, явно находя забавным положение попутчика. — Уже минут тридцать едем, щас вообще в какие-то холмы полезли. Дорога одни камни, еще не хватало баллоны пробить.
Мотор жалостливо завывал на высокой ноте.
Лёха ещё раз оглянулся, пока он спал вокруг стемнело и действительно были видны лишь бесплодные горы, поросшие редкими кустарниками. «Куда же меня несёт!» подумал Лёха. Похоже, он влип в очередной раз.
Голова колонны исчезла за очередным поворотом, пробитым между двумя высокими камнями.
«Где же они вокруг Картахены горы то нашли», — недоумевал Лёха.
И тут вокруг началась стрельба. Захлопали одиночные выстрелы, сухие хлопки раздавались то слева, то справа. Почти сразу же им стали отвечать короткие вспышки пистолетного огня от колонны, а тут к этой какофонии добавилась басовитая трескотня пулемёта, чей рокот перекрывал все остальные звуки.
Стекло в кабине Лёхиной полуторки вдруг дрогнуло и пошло паутиной мелких трещин — пуля угодила в него, оставив круглый след на поверхности. Водитель, который только что что-то говоривший, резко замолк, его тело обмякло, и он начал медленно сползать с сиденья, оставляя на руле кровавый след. Лёха действовал инстинктивно — по афганской привычке из прошлой жизни, он не раздумывая толкнул дверь и вывалился на дорогу, одновременно выхватывая из кобуры свой верный Браунинг.
22 октября 1936 года. Окрестности Лос-Альказарес.
Лёха быстро оглянулся по сторонам и отполз к обочине, спрятавшись за небольшой холмик из камней. Стараясь понять, что происходит, он прислушивался к звукам. Стрельба не утихала, даже становилась более ожесточённой. Пулемёт загрохотал новой очередью где-то за поворотом у начала колонны, затем снова затих. Оттуда доносились крики, ругань и редкие одиночные выстрелы.
Кто-то вскрикнул на английском, резко и громко, затем раздался выстрел — и голос смолк. Лёха взглянул назад, к концу колонны. Водитель последней машины, судя по всему, пытался развернуться, но не успел — полуторка застыла поперёк дороги, а сам водитель неподвижно лежал, уткнувшись лбом в руль.
Из-за кузова задней машины показались двое гражданской одежде и с пистолетами в руках. Они осмотрелись, затем один из них открыл дверь кабины и вытащил тело водителя. Голоса на испанском звучали всё ближе, гравий хрустел под ногами приближающихся людей.
«Мятежники что ли, или просто бандиты какие то», — подумал Лёха, глядя на медленно продвигающихся в его направлении людей.
Тут со стороны головы колонны послышался топот, и появились ещё двое похоже одетых людей. Завидев своих, первые двое радостно заорали, а один из них начал раздавать резкие команды. Из отрывистых слов Лёха разобрал, что кого-то убили и двум появившимся придётся сесть за руль.
«Франкисты похоже всё таки», — подумал Лёха.
Разделившись, франкисты начали действовать. Двое побежали в начало колонны, а один из нападавших направился к кабине Лёхиной машины. Ещё один полез за руль последней к колонне полуторки. Лёха, не теряя времени, аккуратно отполз назад, обходя последнюю машину со стороны кухова.
В этот момент полуторка, где за руль только что уселся франкист, затряслась, чихнула, и двигатель заработал на холостых оборотах. Раздался скрежет включаемой передачи и м]ашина дёрнулась назад, медленно разворачиваясь. Лёха прыжком преодолел расстояние до кабины, схватился за ручку двери и резко распахнул её. Сидящий за рулем франкист повернул голову и уставился на Лёху. На его лице начало отражаться удивление, но Лёха не дал ему времени на реакцию — выстрел, и на лбу франкиста расцвет непредусмотренный природой глаз, его голова мотнулась, а тело безжизненно вывалилось из кабины.
Лёха запрыгнул в кабину, уселся за рулем, и, налегая всем телом, стал выкручивать его до упора. Он со скрежетом воткнул передачу. «Двойной выжим сцепления!» — вылезло из глубин мозга давно забытое знание. «Вот и пригодилось практика на 53 м ГАЗоне подготовки на водителя грузовика в школьном УПК», — не к месту Лёхин мозг выдавал воспоминания на гора. Он вдавил педаль газа, чувствуя, как машина нехотя тронулась с места.
«Главное — не заглохнуть!» — билась в голове отчаянная мысль.
Полуторка взвыла, вылетела на обочину, скользнула по гравию и, вильнув, покатилась вперёд. Лёха направил её в сторону, откуда они приехали, стараясь как можно быстрее свалить с места стрельбы.
Сзади захлопали пистолетные выстрелы, послышался свист и чавканье пуль, попадающих в кузов. Лёха, вцепившись в тяжелый руль, старался придать движению машины нужное направление. Машину болтало на неровной дороге, и каждый удар по кузову отдавался глухим звуком.
— Баллоны, только не в баллоны, — бормотал он, почти повторяя недавние причитания водителя.
Дорога шла под уклон, машина увеличивала скорость, но это делало и так не легкий руль еще более «дубовым». Машина тряслась на выбоинах и камнях, и Лёха чувствовал, как её всё сильнее водит из стороны в сторону. Впереди резко показалась развилка, две дороги расходились влево и вправо, времени на раздумья не было. Лёха резко выкрутил руль налево, надеясь, что эта дорога окажется правильной.
Полуторка накренилась в повороте, едва не завалясь на бок. Взгляд Лёхи выхватывал из сумерек край обочины и редкие кусты, пока машина лихорадочно мчалась вперёд. Уже прилично стемнело, и видимость ухудшилась. Лёха выжимал из полуторки всё, что можно, заставляя мотор реветь на высокой ноте и мчаться вперед. Машина становилась всё менее послушной.
Вдруг, прямо перед ним из темноты вынырнул забор, словно вырос из ниоткуда. Лёха среагировал автоматически и выкрутил руль влево до упора, пытаясь уйти от столкновения. Машина дёрнулась в сторону, но тут же сорвалась с дороги, и он почувствовал, как сначала передние, а потом и задние колёса теряют сцепление с грунтом.
Полуторка с грохотом помчалась вниз по крутому склону, резко ускоряясь. Вцепившегося в руль Лёху бросало по кабине, его нещадно било о стены, руки с трудом удерживали руль. Машина налетала на крупные камни, подпрыгивала, почти взлетая в воздух, и каждый удар отдавался по всему кузову.
Движение стало неуправляемым, машина налетала на препятствия несколько раз, снова подпрыгивала и видимо достигнув дна склона вдруг дернулась и задрав капот пошла на подъем. Раздался жуткий треск и через секунду она влетела в полную темноту, врезавшись во что-то твёрдое, словно наткнулась на бетонную стену. Лёху бросило вперёд, руль впился в грудь, и сознание резко померкло, погружая его в чёрную пустоту.
23 октября 1936 года. Тупик на железной дороге около Лос-Альказарес.
Прождав безрезультатно всю ночь возле железнодорожного тупика в районе Лос-Альказареса, Александр Орлов чувствовал себя разбитым и был очень раздражён. Бессонная ночь вкупе с растущим беспокойством о срыве операции не давали ему покоя. Под утро, он начал действовать, отправил своего напарника в Картахену с поручением собрать информацию в арсенале, а сам сел в машину и отправился к танковой бригаде, откуда его стараниями было изъято золото, рассчитывая получить от военных хоть какую-то ясность о судьбе груза.
В танковой части его встретил сам комбриг Семён Кривошеин, который явно не ожидал визита представителя НКВД. Танкист выслушал внимательно, но не скрывал удивления столь пристальному контролю. Тем не менее, он незамедлительно подтвердил выделение автотранспорта для перевозки ящиков.
Вежливо, но без лишних эмоций, Кривошеин пояснил:
— Машины выделил по приказу. Видел, как ящики вчера вечером испанцы передали англичанам. Колонна ушла уже почти ночью.
Орлов выслушал его молча, а Кривошеин, видя на его лице немой вопрос и не правильно поняв причину беспокойства, продолжил:
— Теперь пока они до Мадрида доберутся, неделя пройдёт, не меньше. Мы сами, скоро на фронт. Наверное, туда перебазируемся быстрее, чем водители успеют вернуться. Не переживайте, транспорт мы выделили, груз уехал по назначению, водители надёжные, довезут.
Орлов сдержал удивление. Он понимал, что Кривошеин уверен в своих действиях и не видит поводов для сомнений. Выдержав паузу, он коротко поблагодарил танкиста:
— Ясно. Благодарю за чёткое исполнение приказа, отражу в рапорте.
Кривошеин удивлённо слегка приподнял бровь, но опять ничего не сказал, наблюдая, как представитель НКВД направляется к машине.
«Похоже англичане кинули меня с грузом или кто то кинул самих англичан!» — удивлялся про себя Орлов.
23 октября 1936 года. Пещера в окрестностях Лос-Альказарес.
Лёха очнулся от боли в груди и левой ноге. Он лежал на руле почти в полной темноте, лишь слабое свечение сзади пробивалось сквозь щели, едва позволяя разглядеть смутные контуры вокруг. Кряхтя, он выбрался из-под руля и откинулся на сиденье. Рёбра ныли, но дышать вроде бы можно было, без резкой боли.
— Будем надеяться, не перелом, а просто ушиб, — подумал он, массируя грудь. Нога болела особенно сильно — он, видимо, сильно ударился об что-то под рулём. Потрогав лоб, Лёха нащупал здоровенную шишку, которая отозвалась резкой болью при каждом прикосновении.
Он попробовал открыть правую дверь, но та едва приоткрылась на десять сантиметров и упёрлась во что-то твёрдое. Попытка приложить сиду провалилась, дверь не открывалась. Собравшись с силами, на ощупь Лёха подобрал с пола кабины свой Браунинг, чехол с фотоаппаратом и сумку с катушками отснятой плёнки.
С трудом протискиваясь мимо руля, он толкнул водительскую дверь. Она открылась чуть больше, давая шанс выбраться наружу. Лёха начал пролезать в приоткрытую щель, но в какой-то момент застрял, повиснув головой на улице и оставив ноги в кабине.
«Словно Винни-Пух, застрявший в норе у Кролика», — думал Лёха, дергаясь из-за всех сил.
Он дёргался, повиснув головой вниз, упираясь руками в землю, но зад никак не желал пролезать.
— Да уж, стоило попадать в этот мир, чтобы подохнуть зажатым в какой-то дыре, — пробурчал он, злясь на свою беспомощность.
Лёха медленно, по сантиметру, протискивался сквозь дверь, пока, наконец, не потерял опору и не свалился под колёса. Но зато освободил ноги из кабины. Весь помятый и расцарапанный, он ползком протиснулся между задними колёсами полуторки и каменной стеной, чувствуя, как каждое движение отдаётся болью в теле.
— Это куда ж меня угораздило въехать? — думал Лёха, встав около заднего борта полуторки, — пещера какая то что ли, сказал он пытаясь разглядеть окружающую его действительность.
Пройдя метров семь, он упёрся в густые и колючие кусты. Раздвигая их руками Лёха пролез по коридору, который пробила в кустах полуторка.
Выбравшись на поверхность, Лёха оказался на дне крутого оврага. Полуторка слетела с длинной обрывистой насыпи и влетела в какую-то пещеру, скрытую среди камней. Лёха поднял голову, и над ним раскинулась звёздная ночь, чёрное небо усеянное яркими звёздами и словно улыбаясь ему, ярко светила Луна.
— Ахренеть! — бормотал себе под нос Лёха, распихивая свои пожитки — фотоаппарат, Браунинг и сумку с кассетами плёнки. Он осмотрелся, ища путь и заметил склон, который казался ему чуть менее крутым, чем остальные. Карабкаться было тяжело — каждый шаг давался с трудом, острые камни цеплялись за одежду и оставляли ссадины на руках. Лёха выбирал опору, хватаясь за выступы, корни и сухие кусты, которые были настолько крепкими, что могли выдержать его вес.
Прошло около двадцати минут, когда, наконец, он, вымотанный до предела, вскарабкался на относительно ровное плато. С трудом отдышавшись, Лёха огляделся вокруг. Внизу, метрах в двухстах, простиралась равнина, которая вдалеке упиралась в тёмную гладь моря. Правее вдали светились огни небольшого селения, по-видимому, Лос-Альказареса.
— Слава богу, испанцы не додумались ещё до светомаскировки, — подумал он, рассматривая едва заметные огоньки.
Преодолев желание растянуться на камнях и отдохнуть, Лёха начал осторожно спускаться в долину. Ему приходилось двигаться медленно, удерживая равновесие и стараясь не сорваться вниз. Каждый шаг давался с трудом, левая нога ныла, а шишка на лбу ещё больше распухла. «Я стал похож на единорога!» — пытался шутить над собой Лёха. Получалось так себе, но он продолжал идти, понимая, что остановка в таком состоянии — совсем не лучшая идея.
Примерно через час, совершенно измученный и хромающий, он добрался до каменистой дороги. Выбрав направление, Лёха пошёл в сторону моря, надеясь выйти на знакомые места или хотя бы встретить кого-то, кто мог бы помочь. Шёл он долго, местность вокруг казалась бесконечно пустынной. Лишь час спустя, когда начало светать, удача наконец улыбнулась ему — Лёху подобрал крестьянин на повозке, который вёз молоко на рынок.
— Извини, Руссия, к аэродрому делать крюк не могу, опоздаю к открытию, — покачал головой крестьянин, когда Лёха попросил его подбросить поближе.
Пришлось Лёхе снова идти пешком. Он продолжал двигаться в направлении аэродрома, хотя каждый шаг давался с болью, тело было измотано до предела.
Когда до КПП оставалось совсем немного, Лёха услышал далёкий гул в воздухе. Он поднял голову, напрягая зрение, и заметил быстро приближающийся силуэт самолёта. Это был знакомый ему трехмоторный Юнкерс, который безнаказанно рассекал утреннее небо. Самолёт шёл достаточно низко и тут из его брюха посыпались мелкие бомбы.
Инстинктивно Лёха бросился на землю и прикрыл голову руками. В следующий миг раздался громкий взрыв совсем рядом, и земля вздрогнула. Что-то тяжёлое ударило его по голове, с силой прижав к земле.
На мгновение Лёха почувствовал, как всё вокруг расплывается, и перед глазами поплыли чёрные пятна. Всё тело будто разом оцепенело, и его сознание погасло в который раз, словно свет в комнате, когда выключают рубильник.
23 октября 1936 года. Госпиталь Картахены
Очнулся Лёха в какой-то белоснежной палате. Голова туго замотана бинтами, а всё тело болело, словно его катком прокатали. Голова гудела, как двигатель самолёта на взлёте, а сознание путалось, смешивая реальность с воспоминаниями последних дней.
«Где я?» — мелькнула мысль. Он огляделся по сторонам, стараясь сфокусировать взгляд на предметах вокруг. Белые стены, койки, в углу поблескивал какой то полированный аппарат зверского вида — всё указывало на то, что он в госпитале.
Дверь тихо приоткрылась, и в палату сияя, как начищенный самовар, просочился его стрелок.
— Привет Алибабаич! — радостно отреагировал Лёха.
Стрелок расцвел самой дурацкой улыбкой и вытащил из-за спину руку с авоськой мандаринов.
— Командира! Ты очнулась! — просиял Алибабаич.
— Как ты себя чувствуешь, командира? Вот! Витамина! Кушай! — при волнении его русский язык становился ещё более живописным.
— Командира жива и почти здорова! — шутливо в тон ему ответил Лёха, взяв один мандарин и машинально крутя его в руках. — Что нового на аэродроме?
Стрелок замялся, почесал затылок, шмыгнул носом, будто собирался рассказать что-то важное, но не знал, с чего начать — видно очень переживал.
— Кузьмича с начальником улетела… На наша самолёта… фашистов бомбить будет, — начал он с некоторой неохотой. — У них самолёта плохой, не летает совсем. А меня их начальника не взяла. Сказала, её стрелок полетит.
Лёха поднял брови, чувствуя, как внутри поднимается лёгкое раздражение.
— С самым большим начальником?
— Нет, самый большой сама улетела уже. С начальник поменьше, наша начальником, — сбивчиво пояснил стрелок.
После нескольких уточняющих вопросов Лёха понял, что на самолёте Проскурова обнаружили какой-то технический дефект, и тот улетел на его СБшки.
«Да, надо срочно выздоравливать!» — подумал Лёха. — «А то так моему самолёту лыжи то и смажут, без самолёта останусь».
— Как дома дела? В Туве? — решил проявить вежливость Лёха, чтобы отвлечься от неприятных мыслей.
— Мой дом хороший дела! Недавно… — стрелок ненадолго задумался. — Три, нет, четыре месяц назад письмо получал. Про какой-такой Тува не знаю, как у них дела!
Лёха замер и уставился на Алибабаича, пытаясь осмыслить услышанное.
— Василий Алибабаевич! Ты ж из Тувы? Тувинец!
— Какой такой тувинец! Моя туркмена! Родной кишлак баран я пасти не хотеть. Отец целый два барана давал председатель, что бы паспорт делал с фамилией. Советская власть учиться дала. В Одессе на моряка учился! — поделился новостям вновь обретённый туркменский моряк, не понятно каким образом оказавшийся рассекающим с пулемётом в советском бомбардировщике над горами и морями Испании.
— Да, моя Василберды Алибабай оглы Алибабаев! Хороший фамилия советская власть дала! И командира сразу Василь Алибабаич сказала. С уважением потому что.
— О как! — только и сумел вымолвить совершенно искренне удивлённый Лёха, не подозревавший о таких выкрутасах тувино-туркменской судьбы. Он просто прикололся в первый раз увидев стрелка и вспомнив незабвенный фильм. «Хорошо хоть керосинку купить не предложил», — Лёхе даже слегка стало стыдно шутить над наивным и открытым Алибабаичем.
Тут вошла молодая санитарка и увидев сидящего Лёху, улыбнулась:
— Очнулись? Ну, как вы себя чувствуете? — произнесла она мягким, почти мелодичным голосом.
Лёха, пытаясь отшутиться, пробормотал:
— Будто на меня самолёт упал.
Санитарка тихо засмеялась, поправляя его подушку:
— Это хорошо, что вы ещё шутить можете. Значит, скоро поправитесь.
Стрелок стал пятиться задом и тихо исчез за дверью.
Боль отступила, и он начинал приходить в себя. К вечеру ему стало сильно легче, и, почувствовав прилив сил начал прямо лёжа в постели делать зарядку, чем привёл в ужас заглянувшего в палату врача. Ночь пролетела незаметно.
На утро Лёху осмотрели и нашли его состояние вполне приличным и по его же просьбе выписали из госпиталя. Он чувствовал себя заметно лучше и, несмотря на лёгкую боль в боку и всё ещё ноющую ногу, был полон решимости вернуться к делу. Прямиком направившись в штаб, Лёха постучался в кабинет Кузнецова и с наслаждением увидел его изумлённую физиономию.
— Алексей, как себя чувствуешь? Голова на месте, а тебя с КПП вчера без сознания привезли после налёта. Летать сможешь? — Кузнецов первым делом спросил про дело…
— Слухи о моей смерти были сильно преувеличены! — доложился Лёха.
Лёха кивнул, сдержанно усмехнувшись:
— Живой, летать могу. Если в небо, то хоть сейчас.
Кузнецов одобрительно кивнул.
— Отлично, ты себе не представляешь как вовремя. Завтра выходит караван. Очень нужны свежие данные. Слетай тогда завтра с утра вот в эти квадраты… Сейчас я найду машину, она добросит тебя до аэродрома.
Лёха не стал возражать и уже через несколько минут подъехал военный грузовик, он занял козырное место в кабине.
Пока машина подпрыгивала на ухабах, Лёха смотрел на дорогу, которая приводила его всё ближе к аэродрому. Он вспомнил, что не успел рассказать про налет, стрельбу и полуторку. Потом махнул рукой и решил, что об этом он подумает завтра… Его ждало небо.
26 октября 1936 года. Аэродром Лос-Альказарес
Слегка прихрамывающий Лёха, не пришедший полностью в себя после истории с грузовиками и госпиталем, одетый в потрёпанную куртку и так же подозрительно выглядящие штаны, вылез из грузовичка и, направился к штабу аэродрома. Едва войдя внутрь, он сразу оказался в крепких объятиях командования.
— Хуан! Быстрее! Звонили из порта, — выпалил на испанском дежурный руководитель полётов, не давая ему опомниться. — Они получили телеграмму от вашего парохода, того, что задержался на два дня! Ваш пароход орёт на всё Средиземноморье, что англичане берут их на абордаж!
— О дают! Прямо таки на абордаж? Мне вылетать немедленно? — уточнил удивленный происходящим Лёха.
— Да! Немедленно! — подтвердил, появившийся на командном пункте аэродрома Лёхин командир, Иван Проскуров.
— Оружие применять разрешено? — задал принципиальный вопрос Лёха,
— Официально нет, англичане нейтральны, но делай всё, чтобы они даже сунуться не подумали! — эмоционально высказался командир группы.
— Как всегда, — улыбнулся Лёха, — Всё делается полулегально и на грани.
Он усмехнулся и бросил на прощание:
— Ясно! Если что, пойду на таран! — пошутил он и побежал к самолёту.
Если бы Лёха знал, как близок к правде он в своей шутке.
— Что подвешено? — спросил у техника Лёха, подбегая самолёту.
— Четыре полусотки под крыльями, бомболюк пустой, — отрапортовал техник, вытирая руки о ветошь.
Лёха взглянул на символы Испанской республики и порадовался на поблескивающий на фюзеляже военно-морской флаг СССР.
Он кивнул технику и погнал делать предполётный осмотр, обходя самолёт и внимательно его осматривая. Лёха проверил подвески бомб, взглянул на состояние стоек шасси, убедился, что лючки законтрены, быстро проверил закрылки.
Техник привычно накинул Лёхе на плечи лямки и проверил крепление, болтавшегося под Лёхиной задницей парашюта.
Забравшись внутрь, Лёха устроился в кресле, привычным движением затянул поясной привязной ремень, плечевые крепить он не стал, — не на высший пилотаж собираясь, — подумал Лёха.
Он привычно взялся за штурвал, чувствуя, как тело мгновенно привыкает к знакомому положению. Лёха бросил взгляд на приборную панель — все показатели в норме, стрелки на приборах замерли там, где им и положено быть.
— Экипаж доклад, — потребовал в он в микрофон, наслаждаясь наличием внутренней связи.
— Стрелок, связь в норме? — запросил Лёха.
— В норме, командира! — донёсся развесёлый голос Алибабаевича.
Кузьмич, застёгивая последние пряжки на парашюте, тоже, подтвердил свою готовность.
Лёха показал технику большой палец в знак готовности.
Он закрыл фонарь кабины, взглянул на небо впереди, и рука привычно потянулась к рычагам газа, запуская двигатели и чувствуя, как самолёт начинает оживать под ним.
— Тогда погнали! — усмехнулся Лёха.
Он затянул ремень шлемофона и быстро окинул взглядом кабину приборы. Всё было в порядке. Двигатели ровно рокотали, как будто только ждали команды взлететь, стрелки оборотов двигателей дрожали в зоне холостых.
Лёха взялся за штурвал и почувствовал знакомую уверенность.
Краем глаза видя, как механик отступает от самолёта, давая знак, что всё готово.
— Поехали! — скомандовал он, и самолёт, взревев двигателями, покатился по рулёжной дорожке.
Двухмоторный бомбардировщик, блестя под лучами утреннего солнца, начал набирать скорость. Шасси подпрыгивали на неровностях полосы, скорость стремительно возрастала, самолёт начал поднимать хвост в воздух. Экипаж чувствовал, как под ними исчезает вес земли.
Самолёт плавно набрал высоту, направляясь в сторону моря, где, судя по словам испанцев, англичане шли на абордаж советского парохода.
26 октября
1936 года. Британский эсминец «Бразен», Средиземное море.
Эсминец Его Величества «Бразен» мчался по спокойному голубому морю, развивая двадцать узлов. Впрочем, капитан Смит мог бы выжать и все тридцать шесть, если бы дал команду на самый полный ход, но предпочитал щадить машины. Он считал, что не стоит подвергать корабль лишним нагрузкам, особенно по какой то мутной причине, навязанной ему Адмиралтейством.
Капитаном его называли скорее из уважения, формально он был коммандером, и до полноценного капитана была ещё одна ступенька вверх, но на флоте принято обращаться к командирам кораблей, как к «капитану», вне зависимости от их официального звания, что подчёркивало его высокий статус как командира эсминца.
Три дня назад капитан Смит получил шифровку из Адмиралтейства с приказом принять на борт специалиста из Секретной Службы Его Величества и следовать его указаниям по перехвату и досмотру торговых судов, выходящих из Картахены. Основной задачей было выявление контрабанды на кораблях республиканской Испании, а при возможности — и других стран. Неясная формулировка приказа насторожила капитана, адмиралтейские лорды явно оставили ему простор для манёвра, заодно и перевесив всю ответственность, как это часто бывало.
Прочитав приказ, капитан Смит зло сплюнул за борт.
Зависеть от указаний какого-то агента Секретной Службы и его секретных инструкций, о которых Смиту не сообщали, не понравится ни одному капитану.
Он сплюнул за борт еще раз.
Капитан Смит по привычке грыз мундштук своей трубки. Курить ему запретили врачи год назад, но привычка выработанная за годы службы осталась.
— Проклятая трюмная крыса, якорь тебе в задницу, — тихо выругался Смит в адрес всех шпионов мира.
Его красавец эсминец подошел в район Пуэрто-де-Мазаррон, в четырнадцати милях от Картахены на восток и болтался почти сутки на границе территориальных вод Испании, как и предписывалось в шифровке.
После обеда второго дня с рыбацкого баркаса на борт поднялся молодой человек, представившийся как мистер Баттс из Секретной Службы. Агент особо подчеркнул, что его фамилия произносится через «эй». Капитан же, усмехнувшись про себя, отметил, что на вид агент скорее был бы «Бат через „Ю“» (в английском разговорном языке слово «butt» означает «задница»).
Сутки эсминец шёл экономичным ходом далеко за Балеарские острова, следуя к квадрату, указанному «мистером Задница», как за глаза тут же прозвали агента на корабле.
Наконец, сигнальщики заметили на горизонте дымы, и эсминец, как гончая, рванул на перехват, увеличивая скорость.
Через полтора часа полного хода эсминец подошёл на расстояние в десяти миль к большому грузовому пароходу, который дымил так, что казалось, весь горизонт заволокло черным облаком. Было видно, что капитан торгового судна не жалел угля, стараясь как можно быстрее пройти через эти опасные воды, и кочегары там работали как черти в преисподней, кидая уголь в топки… Но даже двенадцати узлов, которые выжимал пароход, было недостаточно, чтобы сравниться с тридцатью узлами новейшего британского эсминца.
Однако, так получилось, что идя в указанный квадрат, эсминец оказался прямо за кормой транспорта, и теперь казалось, что он играет с ним в догонялки. Позиция была не самой удобной для перехвата.
— Остановите транспорт для досмотра, — приказал агент.
Капитан поморщился. Хотя в шифровке и говорилось про полномочия агента, никто не любит, когда так бесцеремонно влезают в его вотчину.
— Проявите терпение, сэр, подойдем на милю и дадим выстрел по курсу, — ответил капитан Смит с лёгким злорадством. — Отсюда могу только утопить его.
В это время из радио рубки пришёл доклад:
— Капитан, транспорт постоянно передаёт сообщения в эфире шифром, пока не можем расшифровать.
— Перебивайте передачу, — распорядился капитан, его голос оставался спокойным и твердым.
Погоня продолжалась, и через пятьдесят минут эсминец приблизился на полторы мили к цели.
Капитан эстетствую и действую на нервы не очень приятному шпиону, взял вправо и догонял транспорт по большой дуге заходя с наветренного борта, что бы не нюхать густой чёрный дым, валивший из трубы транспорта.
Смит раздумывал, стоит ли принять влево и положить свой эсминец на курс плавно пересекающий курс транспорта или ещё немного подождать, пока же два корабля шли параллельно.
Сигнальщики уже полчаса назад доложили о длинном красном треугольном вымпеле с серпом и молотом, развевающемся на мачте транспорта. А буквально минуту назад пришло сообщение, что для них специально подняли ещё и большое красное полотнище с тем же символом.
— Мистер Баттс, должен вас разочаровать, что перед нами транспорт под флагом СССР, — произнёс капитан Смит, пристально глядя на агента Секретной Службы.
— Приказ ясно гласит — досмотр. Есть сведения, что это контрабанда. Мы обязаны досмотреть его, — нервно отозвался молодой человек.
— Советы щепетильно относятся к своим кораблям. Заявят протест. Как минимум, — заметил капитан, не особенно горя желанием участвовать в дипломатических разбирательствах по поводу правомочности досмотра.
— Поднять «Лима», — отдал команду капитан.
На мачте бодро заполоскался флаг, состоящий из четырех чередующихся квадратов, черного и желтого цвета, расположенных в шахматном порядке.
— Что это значит? — спросил агент.
— Остановитесь немедленно, — спокойно ответил Смит.
Через какое то время на транспорте появился ответный сигнал.
— Новембер, Гольф, — отозвались сигнальщики.
— Означает «Нет. Продолжаю следовать своим маршрутом», — ехидно перевел капитан не понимающему агенту Секретной Службы, — они нас вежливо послали, сэр — злорадно улыбнулся капитан.
— Так заставьте его остановится! Влепите ему снаряд в борт, что ли, если потребуется! Речь идёт об интересах Великобритании! — агент Секретной Службы был раздражён до крайности и терял терпение.
Капитан Смит удивленно поднял брови:
— Да? ОК, Сэр, как прикажете, Сэр. Через пятнадцать минут выходим на траверз торговцу и дадим предупредительный выстрел, — Смит, явно старался оттянуть момент принятия более решительных действий.
— Капитан, видим самолёт с кормы. Цель одиночная. Высота пять тысяч футов (полтора километра), удаление пять миль (девять километров), скорость сто пятьдесят миль в час (двести восемьдесят), — донёсся доклад сигнальщика.
— Боевая тревога, воздушная цель, — автоматически отреагировал капитан.
Ревун огласил воздух, и эсминец ожил — матросы забегали, занимая боевые посты, а зенитные орудия начали разворачиваться, наводя свои тонкие стволы в сторону цели. Наступило напряжённое ожидание, пока самолёт медленно приближался.
Через несколько минут стало ясно, что это двухмоторный бомбардировщик и достаточно современный. А ещё спустя минуту сигнальщики разглядели республиканские опознавательные знаки на хвосте самолёта и необычный флаг, нарисованный на фюзеляже: красная звезда и серп с молотом на белом фоне, под которыми проходила синяя полоса
Самолёт снизился до трех сотен футов (ста метров), сильно сбавил скорость и выпустил механизацию крыльев, готовясь к манёврам на малой высоте. Он аккуратно приближался к эсминцу и транспорту, явно стараясь не спровоцировать огонь с корабля. Лётчик плавно довернул, чтобы пройти в стороне от эсминца, и направился в зазор свободной воды между двумя кораблями, как бы отсекая эсминец от транспортного судна.
— Огонь не открывать! — скомандовал капитан эсминца, видя осторожные действия пилота.
Отняв бинокль от глаз, он повернулся к агенту и с ехидцей в голосе проговорил:
— Сэр! Вы тоже заметили опознавательные знаки морской авиации Советов?
— Продолжайте преследование транспорта, у них тут всего один самолёт. Они не посмеют устраивать провокацию! Если что — сбивайте! — выкрикнул агент, явно теряя самообладание.
Капитан снова сделал удивлённое движение бровями выражающее крайнюю степень сомнения.
Самолёт, поравнявшись с эсминцем, качнул крыльями, демонстративно показывая четыре небольшие бомбы, подвешенные под ними. Затем он выровнялся и снизился до бреющего полёта, давая возможность капитану разглядеть молодого пилота в шлемофоне, который приветливо улыбался и приложив правую руку к поднятым на лоб очкам, отдал ему честь. Капитан автоматически кинул руку к фуражке.
Внезапно над кабиной штурмана открылся люк, и наружу высунулась голова в шлемофоне и очках. Видимо, находиться в таком положении под бешеным потоком воздуха было не из приятных, но это не мешало русскому штурману передать своё послание: он махнул рукой в сторону транспортного судна, затем скрестил руки над головой, жестом показывая знак «Нет». Следом он повернулся к эсминцу и, продемонстрировал оттопыренный вверх средний палец правой руки в перчатке.
Штурман исчез, самолет прибавил оборотов и стал набрать высоту, разворачиваясь влево.
Капитан застыл от изумления. Русский показал ему фак. Ему, офицеру Королевского флота! Такой жест в адрес Роял Нэви был просто неслыханным — и в любой другой ситуации это вызвало бы шок, а уж сейчас, в условиях возможного конфликта, тем более.
Смит сжал губы, ощущая, как в его душе разгорается пожар. Русские, конечно, невоспитанные хамы, но этот жест был чётким и недвусмысленным сигналом — они собирались защищать транспорт и готовы были к решительным действиям.
Не зря капитан грузового судна так истошно разорялся в эфире, чтобы привлечь внимание, русские отреагировали исключительно быстро, прислав бомбардировщик.
— Влево десять градусов, курс на пересечение с транспортом, — распорядился капитан, решив ответить на провокацию. — Сигнальщики, внимание на самолёт.
Самолёт описал широкий круг, значительно увеличил скорость и снова пошёл на сближение, входя в узкий промежуток свободной воды между эсминцем и транспортом, который теперь сузился менее чем до одной мили.
— Сэр, самолёт снижается. Дальность три тысячи футов (один километр), проходит на расстоянии четыреста футов (сто тридцать метров) по левому борту, скорость сто пятьдесят миль в час (двести восемьдесят километров в час), высота сто пятьдесят футов (пятьдесят метров), — доложил зенитный пост.
— Направление на нас? — уточнил капитан.
— Нет, сэр. Проходят рядом, так же как и в прошлый раз.
— Огонь не открывать, — повторил капитан Смит, сохраняя самообладание. При всей злости на русских его выдержка и многолетний опыт брали верх над эмоциями.
Капитан Смит был уже не молод и добился своего положения без чьей-либо помощи, шаг за шагом, честно выслуживая карьеру. Много лет он шёл к тому, чтобы командовать собственным кораблём. И новейший эсминец под его командованием казался верхом возможной карьеры. Вот уж точно он не собирался рисковать своей репутацией и, тем более, провоцировать войну с Советами из-за одного мудацкого агента Секретной Службы и ещё более мудацкого русского штурмана.
Самолёт влетел в узкий проход между эсминцем и транспортом на бреющем и буквально проскользнул мимо борта британского корабля. Казалось, что лётчик специально демонстрирует своё мастерство, проходя так близко.
Когда самолёт поравнялся с эсминцем, он внезапно сбросил одну из своих небольших бомб и сразу резко заложил крутой левый вираж с набором высоты, уходя прочь от эсминца. Бомба срикошетировала от поверхности воды, подпрыгнула, ещё раз срикошетировала от воды.
Люди на мостике завороженно смотрели, как подобно пущенному по волнами камешку, бомба ускакала вперед параллельно курсу эсминца.
И, подпрыгнув, оглушительно взорвалась на высоте двадцати метров, примерно в двухстах метрах прямо по курсу эсминца.
Все стоявшим на мостике врезало по ушам взрывной волной, хотя и ослабленной расстоянием. По корпусу эсминца прокатилась лёгкая вибрация. С высоты мостика всем открывался шикарный вид на большое чёрное облако, медленно оседающее в море прямо по курсу корабля. Люди на мостике замерли в шоке.
Капитан Смит неторопливо снял фуражку, протёр намечающуюся плешь, снова надел её и внимательно проследил взглядом за самолётом. Тот, похоже, не собирался уходить и начал разворачиваться, вновь заходя на новый круг.
Русский лётчик явно не собирались давать свой транспорт в обиду.
— Право руля, средний вперед, — внешне невозмутимо отдал приказ капитан.
— Радист! Шифровку в Адмиралтейство и копию командующему Средиземноморским флотом:
«В международных водах обнаружен транспорт под флагом СССР, идущий из Картахены в восточное Средиземноморье. Координаты транспорта приложите. По настоянию агента Баттс Секретной службы (голосом капитан выделил, как именно следовало напечатать мистера „Задницу“) начал осуществлять перехват транспорта для досмотра. При попытке перехвата вызванный транспортом бомбардировщик военно-морских сил СССР, препятствуя досмотру, произвёл предупредительный сброс бомбы в шестистах футах по нашему курсу. Огня не открывал. Досмотр невозможен без начала боевых действий. Иду параллельным курсом. Прошу указаний», — чётко и спокойно диктовал капитан.
Потом капитан повернулся к всё ещё не пришедшему в себя секретному агенту и невозмутимо сказал:
— Мы не будем идти на абордаж русского парохода. И я не собираюсь объявлять войну Советам. По крайней мере, до ответа Адмиралтейства.
Кивнул вверх в сторону самолёта:
— Похоже Советы изобрели что то новое, никогда не видел, что бы так бомбы применяли. Только у этого ещё три штуки, и даже если мы его собьём, чем я до конца не уверен, похоже у него есть хорошие шансы знатно потрепать мой эсминец.
— К тому же, в Картахене Советы выгрузили ещё тридцать таких же машин, которым сюда всего полчаса лёта! С такими навыками, я не удивлюсь, если до утра они сумеют втоптать в океан. половину нашего флота.
Затем капитан повернулся к офицерам на мостике и с усмешкой добавил:
— Кто-нибудь хочет сказать, что у этих парней нет яиц?
Много позже, уже получив звание коммодора, капитан Смит узнал, какое впечатление произвела его шифровка в Адмиралтействе. И тащась на север с арктическими конвоями к тем же самым русским, любуясь своей новой адмиральской фуражкой, он с удовольствием вспоминал, как его сообщение произвело настоящий фурор в Адмиралтействе, словно разворошили осиное гнездо. Оно привлекло внимание к его скромной персоне и оказалось неожиданным пинком, подбросившим его ещё на пару ступеней карьерной лестницы.
26 октября
1936 года. Испанский бомбардировщик, Средиземное море.
В удаляющемся самолете Лёха буквально рыдал от смеха по внутренней связи:
— Кузьмич! Где ты нахватался таких манер! Нельзя факи показывать! Англичанам особенно. Они от этого могут решить сражаться до конца! Ничто так не стимулирует эту нацию, как хорошее оскорбление. А ещё лучше хороший пендаль под задницу!
— Какой такой фак, я им пальцем погрозил всего лишь, ну а чего они к нашим морякам лезут! — обиженно отплёвывался Кузьмич.
Когда Кузьмич увидел, что Лёха притащил в ангар, он схватился за сердце.
— Лёша! Ну давай это хоть Алибабаичу засунем! — умолял он, оглядывая приехавшую вундервафлю.
— Засунем! И тебе засунем, и Алибабаичу засунем, всем засунем! — обещал Лёха.
28 октября 1936 года. Кабинет Кузнецова в Картахене.
Несколькими днями позже Лёха уже привычно стоял на вытяжку перед Николаем Герасимовичем.
— За проявленную отвагу и находчивость объявляю благодарность! — нарушая традицию, торжественно объявил Кузнецов.
— А дыню? — удивлённо спросил Лёха.
— А что дыню? — ещё более удивлённо спросил Кузнецов.
— Ну, дыню вставлять не будете? Ой, простите, — опомнился Лёха. — Служу трудовому народу! — ответил он, как и положено по уставу.
— Молодцы! Остановили британцев и до войны не довели. Расскажи подробнее, как происходило?
После рассказа Лёхи Кузнецов задумался.
— Похоже, всё идёт к тому, что авиация станет основной силой и на море тоже, — подвёл он итог Лёхиному рассказу. — Надо усиливать ПВО кораблей и развивать свою авиацию. Морскую.
— Но вот скажи, Алексей, почему у тебя всегда всё не как у людей, не слава Богу?
— Когда Господь Бог наводил на Земле порядок, доблестные лётчики советского флота выполняли задачи в воздухе над морем! — по-уставному ответил Лёха.
10 ноября 1936 года. Кабинет товарища Сталина, Кремль, Москва.
Сталин сидел во главе длинного стола.
Завершая совещание обсуждением событий в Испании, он повернулся к начальнику морских сил, и с прищуром спросил:
— Товарищ Начморси! Мне из НКВД докладывают, что ваши лётчики чуть британский эсминец не утопили. Что же вы молчите? Такой международный конфликт создали бы!
Начморси, только что счастливо вернувшийся живым с первого московского процесса против гондурасских шпионов и изменников родины Зиновьева и Каменева, моментально вскочил, вытянулся по стойке «смирно» и начал доклад:
— Товарищ Сталин, согласно донесению военно-морского атташе в Испании, товарища Кузнецова, при отправке транспортов произошла задержка с последним судном, пароходом «Нева». По вине испанских товарищей судно задержалось на полтора дня и не смогло присоединиться к охраняемому каравану. На удалении ста морских миль от Картахены в международных водах его перехватил британский эсминец, потребовав остановиться для досмотра.
Сталин сдвинул брови и с раздражением перебил:
— Нет, эти британцы совсем обнаглели! Досматривать наши транспорты! Изображают комитет по невмешательству!
— Верно, товарищ Сталин, — поспешил лизнуть его в зад Начморси, пытаясь уловить настроение вождя. — Тогда был вызван бомбардировщик испанской республики с экипажем наших добровольцев, морских лётчиков. Они культурно предупредили англичан, чтобы держались подальше от судна. Когда те не стали отворачивать, лётчики провели предупредительное бомбометание по курсу эсминца, как последнее предупреждение. После этого эсминец отошёл на безопасное расстояние и больше провокаций не совершал. Лётчики вернулись на базу. Наш транспорт без происшествий дошёл до порта Одессы и встал под разгрузку. Груз доставлен в СССР.
Сталин прищурился, поглядывая на Начморси с лёгкой усмешкой:
— А давайте я угадаю, кто был в этом военно-морском экипаже. Эти ваши Хрэнов и Кузьмаччо, вэрно?
— Так точно, товарищ Сталин, — подтвердил Начморси.
Сталин молча обдумывал услышанное. Наступила напряжённая тишина. Все присутствующие замерли, понимая, что в этот момент судьба экипажа зависела от прихоти вождя.
Наконец, он заговорил:
— Молодцы лётчики! Не побоялись поддержать советских людей.
Слова Сталина прозвучали как приговор, но, к счастью для всех, оправдательный.
Напряжение в комнате спало, и снова воцарилась рабочая атмосфера.
Сталин перевёл взгляд на Ежова:
— А ви, товарищ Ежов, опросили экипажи пароходов правильно, но выводы сделали не правильные. НКВД должно быть более внимательным в таких ситуациях.
Недавно назначенный главой НКВД Николай Ежов вскочил, его лицо побледнело, он бросил злобный взгляд на Начморси, но тут же подобострастно уставился на Сталина, всем своим видом выказывая готовность следовать его указаниям.
Сталин махнул рукой, разрешая тому сесть и продолжил, словно подводя итоги:
— Думаю, ордена Красной Звезды будет хорошей наградой для экипажа.
Все закивали в знак одобрения, и совещание подошло к концу.
Середина ноября 1936 года. Аэродром Лос-Альказарес.
Следующие несколько недель оказались по-настоящему сумасшедшими. Лёха почти каждый день взлетал в небо на разведывательные задания, иногда и по несколько раз. Как правило, на аэродроме практиковали вылеты в 7 утра и в 15 часов дня после обеда. Ранние утренние вылеты и поздние возвращения стали для него привычными. Однако нагрузка давала о себе знать, и порой он чувствовал себя как выжатый лимон.
Примерно через две недели после отправки золотого каравана, в середине ноября 1936 года, к нему в ангаре подкатили испанские товарищи, притащив нечто большое и массивное — здоровенную трубу с приваренной к ней коробкой с ручками, по высоте примерно до колена взрослому человеку и весом килограмм на двадцать.
На его удивлённые вопросы о том, что это за хрень, испанские товарищи с гордостью пояснили, что это новейший английский авиационный фотоаппарат F24. Где они его спёрли осталось непонятно, в вариант честной покупки зная своих «компаньеро», Лёха не поверил ни на секунду.
Увидев этот девайс Лёха не мог не подколоть Кузьмича.
Взвалив на плечо камеру и захватив самую большую пилу, которую смог найти в ангаре, он отловил Кузьмича, копающегося в штурманском отсеке, со словами:
— Держи, Кузьмич, сейчас мы тебе дырку будем делать в полу! Чтобы камеру пристроить.
Бедный Кузьмич потерял дар речи. Он отталкивал Лёху, пытающегося пролезть с бандурой в отсек, со словами:
— Лёша, не надо, не порти самолет, я же не влезу тогда! — причитал бедный Кузьмич.
— Худеть надо, Винни-Пух недоделанный! — со смехом реагировал Лёха.
Ну давай это хоть Алибабаичу засунем! — умолял он, оглядывая приехавшую вандервафлю.
— Засунем! И тебе засунем, и Алибабаичу засунем, всем засунем! — обещал Лёха.
В итоге после дня мучений камеру пристроили в бомбоотсек, приделав ей переходник под стандартные крепления стокилограммовых бомб и проведя управление в кабину Кузьмичу.
— Теперь главное, Кузьмич, не сбрось её в качестве подарочка вместо бомб! А то придётся тебе нырять за этой бандурой, — ржал Лёха.
Обстоятельный Кузьмич перед каждым вылетом старательно контрил камеру проволокой и понабравшись у Лёхи репертуара, тихо ворчал:
— Сами ныряйте, бандерлоги недоделанные.
Лёхино слово «бандура» прочно закрепилось за камерой. И теперь испанские товарищи ласково называли её «Бандуррия», как оказалось есть такой испанский музыкальный инструмент, похожий на гитару.
F24 делал чёткие снимки с большой высоты, не требуя снижаться и визуально пытаться определить принадлежность корабля, позволяя охватывать значительные территории и облегчая жизнь Лёхе.
Конечно встала проблема в пленкой, камера делала снимки размером 12 на 12 сантиметров, но пока плёнку где то умудрялись находить испанские товарищи.
Самое главное, что больше не нужно было самому проявлять плёнки и печатать фотографии в полевых условиях. Теперь он просто сдавал отснятые материалы испанцам, а те уже занимались обработкой и подготовкой снимков.
11 ноября 1936 года. Пещера Алладина.
К концу ноября, наконец, удалось выкроить свободный день, и Лёха решил отправиться на поиски приснопамятной полуторки, на которой чуть не свернул себе шею, когда нырнул в обрыв. Он давно вынашивал эту мысль, но бесконечные полёты не оставляли времени на личные дела.
Между делом Лёха обзавёлся мотоциклом. Устав мотаться между аэродромом и портом на попутных машинах, он за недорого раздобыл себе сильно потрёпанный аппарат, бывший в молодости французским мотоциклом «Гном». Но по местным меркам, любой мотоцикл считался шикарным. Хотя Лёхе он напоминал скорее мопед, чем полноценный байк, и всё же, даже такой аппарат всё же заметно ускорил его передвижения.
С покупкой двухколёсного аппарата у Лёхи неожиданно открылась страсть к конструированию. Раньше он просто числился своим человеком в авиационных мастерских, но после появления этого французского недоразумения под названием мотоцикл, он буквально поселился в мастерских. Лёха вдохновился идеей переделать аппарат в нормальный байк или хотя бы мопед.
Первые дни, прокатившись в очередной раз, он ходил, приглядываясь к устройству, раздумывал, с чего бы начать, а потом дело пошло.
Пользуясь своими представлениями из будущего, как должен выглядеть нормальный мотоцикл, Лёха последовательно переделывал весь аппарат. Он точил, варил, сверкал электросваркой, снимал запчасти с валяющихся самолетов, снова сверлил, стучал, в общем через месяц у Лёхи получился вполне приличный аппарат на котором было не стыдно кататься. По местным меркам это изделие тянуло на полноценную «вундервафлю».
В ход шли и авиационные подшипники, и обрезки труб и даже обтекатели от старых списанных «Капрони». Но вершиной Лёхиного творчества стал цилиндр с поршнем, шатуном и коленвалом, открученный с радиального двигателя старого аэроплана. Долго возился он с картером мотоцикла, пытаясь передать крутящий момент. И хотя первый двигатель его конструкции взорвался — вонючий чёрный дым заполнил мастерскую, а сам аппарат заклинило насмерть, — Лёху это не остановило.
«Благо, цилиндров на том моторе-доноре аж девять штук», — усмехнулся он, отправляясь за следующим. Новый одноцилиндровый двигатель с почти литром рабочего объёма впечатлял своими размерами и мощью. «Вообще надо было танк сразу делать», — смеялся Лёха, глядя на своё творение.
Приделанный к полностью переваренной раме он смотрелся монструозно.
Со сваркой Лёха возился долго, выводя устойчивую раму и обновляя крепления для колёс, чтобы придать «Гному» больше надёжности и чуть более стильный вид.
И заключительной вишенкой на торте стал глушитель.
Через месяц Лёха посмотрел на итог своей работы. От старого мотоцикла не осталось можно сказать ничего. Новый агрегат был может и не был так красив, Лёха специально не стал его красить блестящим лаком, оставив матовым, но ездил на удивление резво и громко и вонюче, радуя своего владельца, зато был абсолютно не критичен к качеству бензина. При заправке его любимой СБшки полутора тоннами бензина, проблем с заправкой своего байка Лёха не испытывал.
В тот день Лёха колесил по окрестностям, стараясь восстановить в памяти путь, по которому он мчался в тот злополучный день. Спустя два часа поисков, он наконец наткнулся на знакомую местность, и сердце сжалось от странного ощущения дежавю. Это было то самое место, где он крутанул руль и полетел вниз по склону.
Попытка спуститься по этому крутому склону чуть не закончилась новым падением. Склон оказался крутым и скользким, усыпанным мелкими камнями и пылью. Лёха, оступившись, едва удержался на ногах. Глядя вниз, он не мог поверить, что полуторка, пролетев по этому склону, не перевернулась.
Прикинув, откуда он вылез тогда и сделав приличный крюк ещё на полчаса, Лёха обнаружил место, где он раненый вылез из расщелины. При свете дня всё выглядело ещё более угрожающе. Лезть вниз не было никакого желания. Пересилив себя и пробормотав подбадривающее «Лёшик, давай, ты сможешь», он начал осторожный спуск вниз по склону.
Спуск был сложным, камни срывались из-под ног, и Лёха несколько раз чуть не навернулся, цепляясь за кусты и выступающие камни.
Через двадцать минут Лёха, преодолевая усталость и боль в теле, достиг дна расщелины. Он огляделся, ища взглядом знакомые ориентиры, и вскоре заметил заросший вход в пещеру. Колючий кустарник, скопившийся у входа, загораживал проход. Поработав минут десять, он отогнул ветки и расчистил проход, затем осторожно пролез внутрь.
Пещера была окутана сумраком, лишь слабый свет едва пробивался сквозь раздвинутые ветки. Внутри, метрах в пяти от него, стояла полуторка, втиснутая в узкое пространство, словно её специально загнали сюда. Лёха отметил про себя, что если бы он вылетел с обрыва метром вправо или влево, то давай, до свидания…
Лёха к машине подошёл ближе и откинул задний борт. В кузове были аккуратно сложены небольшие около полуметра в длину, и сантиметров сорок — пятьдесят в ширину, ящики. Четыре ряда по пять штук и три ящика отдельно сзади, всего двадцать три штуки. Между кабиной машины потолком пещеры оставался зазор примерно полметра. Лёха запрыгнул в кузов и согнувшись стал рассматривать ящики.
Деревянные ящики выглядели достаточно новыми, плотно запечатанными и скреплёнными железными обручами, крышка фиксировалась двумя большими железными защелками, которые были опломбированы.
Лёха оглядел ящик и подумал: «Похоже на взрывчатку.» Он ухватился за верхний ящик, чтобы сдвинуть его. Ящик был тяжёлым, гораздо тяжелее, чем он ожидал.
Попробовав приподнять один из концов ящика, Лёха почувствовал, что тот весит не меньше шестидесяти, а то и всех семидесяти килограммов. Любопытство победило усталость, и стащив ящик на землю он принялся открывать его.
Лёха срезал ножом пломбировку и откинул петли, аккуратно отгибая железные скобы, он осторожно поддел крышку ящика ножом. Наконец, крышка поддалась, и внутри он увидел плотные мешки, уложенные рядами. Разорвав один из них, он обнаружил небольшие колбаски из плотной восковой бумаги. Лёха разорвал колбаску и ему на ладонь высыпались жёлтые блестящие и похоже золотые монеты, с изображением индейца, сверкающие в полумраке пещеры.
— Ну хера себе, — пробормотал Лёха, ощущая, как его сердце ускоряет ритм.
Действуя методом тыка, беря и пробуя разные мешочки из разных концов ящика, Лёха выяснил, что это ящик наполнен золотыми монетами разного происхождения. Шесть из них были американские золотые доллары с изображением индейца, но два раза встретились и британские соверены. В сумраке Лёха не сумел рассмотреть монеты как следует, но ему показалось, они были в отличном состоянии, словно недавно вышли с монетного двора.
Лёха ощупал мешочки и попытался прикинуть, сколько таких мешочков могло поместиться в одном ящике. Получалось, около штук триста — триста пятьдесят, каждый весом около пары сотен грамм. Это означало, что общая масса содержимого ящика была в пределах шестидесяти-семидесяти килограммов.
— Пусть будет двадцать три ящика примерно по семьдесят килограмм — около или даже чуть более полутора тонн, как раз грузоподъемность полуторки, — с трудом подсчитал в уме Лёха.
Он помнил, что до второй мировой войны в США действовал золотой стандарт и унция, это около тридцати граммов, стоила тридцать пять долларов США.
— Тааак. Сколько же в килограмме то… — опять завис Лёха. — Унция это примерно тридцать грамм, значит три унции это примерно сто грамм, а тридцать унций это примерно килограмм. Нет, как-то сложно, решил Лёха. — Или лучше наоборот тридцать пять баксов делим на тридцать грамм, ну примерно один и один бакса за грамм. Один бакс и десять центов.
Один килограмм это значит примерно тысяча сто долларов, — со скрипом в уме считал Лёха.
Значит даже пусть тысяча пятьсот килограмм умножить на тысячу сто баксов… — Тут Лёха опять завис с устным счетом. «Говорила мне бабушка, слушай, что тебе учительница говорит!» — поржал про себя Лёха.
Ладно, ящик получается примерно тысяч шестьдесят пять — семьдесят баксов.
Кузьмича бы сюда, пришла в голову странная мысль. Общая цифра никак не складывалась.
В итоге Лёха сунул себе в карман пару колбаской из монет, закрыл ящик, спрыгнул из кузова, и пробрался сквозь хватающий за одежду кустарник на улицу. Там взяв прутик аккуратно нарисовал пример умножения в столбик на пыльной поверхности камня. Результат его огорошил. Он внимательно еще раз пересчитал нолики. И ещё раз. И каждый раз он получал больше полутора миллионов долларов. Местных долларов одна тысяча тридцать шестого года.
— Видимо, часть того самого золота, которое Испания отправила в СССР, — размышлял Лёха.
Поняв это, он лихорадочно стал думать, что делать дальше.
Для начала Лёха заложил вход в пещерку камнями, оставив небольшой скрытый лаз под потолком.
Конечно пещера была в очень не доступном месте и да и кустарник ее хорошо закрывал, но… тут бережённого Бог бережёт, вспомнилось Лёхе история про монашек и презервативы на свечках.
Он нервно засмеялся и полез вверх по склону.
Ноябрь для Республики выдался крайне сложным. Если в начале мятежа многие относились к нему как к кратковременному кризису, то сейчас вся страна оказалась на грани катастрофы. Целые области одна за другой переходили на сторону франкистов, укрепляя их позиции. Франсиско Франко, избранный лидером мятежников, стремительно сосредоточил в своих руках всю полноту власти, умело используя как военные успехи, так и поддержку иностранных союзников.
Войска националистов рвались к столице — Мадриду. Их подразделения уже стояли у пригородов, готовясь к решающему удару. Город жил в ожидании осады, население укрывалось в импровизированных убежищах, а на улицах строились баррикады…
В небе над Мадридом развернулось грандиозное сражение. Самолёты республиканцев и франкистов сходились в ожесточённых схватках. Немецкие «Юнкерсы» и итальянские «Фиаты», атаковали позиции защитников города, сея хаос и разрушение. Поставленные СССР истребители И-15 и И-16 с советскими пилотами в кабинах, отчаянно пытались остановить налёты, защищая свои войска и мирных жителей Мадрида.
В Картахену шли транспорты с оружием, оборудованием и продовольствием — жизненно важным грузом для Республики, которая с трудом удерживала фронт. Республиканский флот, несмотря на нехватку ресурсов и кадров, напрягал все силы, чтобы встретить эти суда и безопасно провести их через воды, контролируемые противником.
Франкисты пытались использовать свои крейсера, базируясь на Майорку, Сеуту и Мелилью, выходя на перехват конвоев, а республиканцы маневрировали, подстраивали маршруты и пытались прикрыть транспорты своими эсминцами и единственным самолётом Лёхи.
Море стало ареной ожесточённой борьбы, в этих условиях даже простая проводка транспорта превращалась в настоящую битву.
Начало ноября 1936 года. Аэродром Лос-Альказарес.
Лёха слонялся по аэродрому, и всё валилось у него из рук. Он нервно пинал мелкие камни и проклинал всё на свете, что бы он ни начинал, всё шло наперекосяк.
Он поссорился с Кузьмичом, наорав на него, хотя, в общем-то, сам был не прав.
— Кузьмич! Ты что, глухой⁈ Сложно, что ли, нормально сразу всё запомнить⁈ — сорвался Лёха, хотя тот всего лишь уточнил детали задания, как всегда и делал до этого.
Кузьмич обиженно посмотрел на него, надул губы, которые выглядели комично под его будёновскими усами, и с тех пор перестал обращаться к Лёхе по любым поводам, кроме служебной необходимости. Алибабаич шустро заныкался на своём месте и задвинул фонарь, стараясь не отсвечивать. Вылет прошёл в напряжённом молчании.
Но дело было не в Кузьмиче. И даже не в аэродроме. Золото. Вот причина его мрачного состояния. И не просто само золото, а то, как оно оказалось у него в руках.
Картина тех событий крутилась в мозгу Лёхи, как кинохроника. Водитель, с которым он едва был знаком, сполз с сиденья после выстрела. Лёха тогда не думал, не успевал — просто среагировал. Но теперь эти действия преследовали его — гул мотора, выстрел, неподвижное тело. Круговерть событий закрутила его, а потом — эта находка. Ящики с золотом, блестящим и обжигающим. Получалось промолчав, он предал товарищей ради наживы.
— Простите меня, «зелёные человечки»! Я облажался, и боюсь, ни о каких коллайдерах и сверхновых речи уже не идёт! — крикнул Лёха в далёкое небо. Небо в ответ промолчало.
На второй день, измученный мыслями, Лёха, закончив очередной разведывательный полёт, подогнал самолёт к стоянке и забрал отснятую плёнку. Вместо того чтобы отдать её курьеру, он вызвался отвезти её сам. Заправив свой любимый двухколёсный «Россинант», он поехал в Картахену. Выхлопы мотоцикла были такими же вонючими, как его настроение.
— Ну, вряд ли меня расстреляют прямо на месте. Скорее отправят в Москву, как труса и не справившегося урода, — мрачно думал он, с каждым километром погружаясь всё глубже в самоедство. Жить с таким грузом на сердце он хотел.
Начало ноября 1936 года. Аэродром Лос-Альказарес.
Уже под вечер он отловил Кузнецова в арсенале. Лёха остановился перед ним, вымученно выпалив:
— Товарищ главный военно-морской советник, могу вас попросить выслушать меня наедине?
Хорошо зная Лёху, Кузнецов посмотрел на него с удивлением, смешанным с лёгкой насмешкой:
— Алексей! Ты что, совратил Деву Марию? — попытался он перевести всё в шутку.
— Хуже, — мрачно ответил Лёха. — Не доложил вовремя о происшествии.
— Пошли! — бросил ему Кузнецов и быстрым шагом направился к своему закутку в арсенале порта Картахены. Лёха грустно поплёлся за ним.
Рукой прервав начавшего что-то мямлить Лёху, Кузнецов велел:
— Успеется!
Он разжёг крохотную спиртовку, поставил на неё небольшой кофейничек и принялся священнодействовать. Лёха молчал, наблюдая, как начальство осторожно насыпает молотый кофе, заливает его водой и ждёт, пока напиток зашумит. Через пять минут Кузнецов налил две чашечки крепкого и ароматного напитка. Слегка поколебавшись, достал бутылку Brandy de Jerez, налил буквально по несколько капель и, усмехнувшись, сказал:
— Контрабандный товар! Ладно, рассказывай, где ты там в очередной раз накосячил!
Лёха тяжело вздохнул и начал свой трагический рассказ. Минут через пятнадцать его повествование подошло к концу, и он замер, ожидая по сути приговора.
Кузнецов крутанул головой вправо-влево, похрустел шеей и сказал:
— Да, Алексей, лучше бы ты трахнул их Деву Марию… — обычно спокойный Кузнецов был озадачен. — Так, рассказывай ещё раз, медленно, а я буду задавать вопросы. Мутная какая-то история получается.
Лёха начал пересказ по новой.
— А почему ты не рассказал сразу?
— Да как-то оно само получилось. Сначала под бомбёжкой по башке шарахнуло, потом в госпиталь, потом срочно летал на британский эсминец… Как-то замылилось. А потом… потом боялся, наверное. Неохота было получать люлей. А сейчас получается, я из-за золота скрываю про погибших ребят.
— Ладно, а ты когда Кривошеина видел с испанским начальником артиллеристов и этим гражданским, они как себя вели?
— Да стояли, разговаривали как знакомые. Гражданский какие-то бумажки показывал, испанец кивал.
— Ладно, я съезжу к артиллерии, выясню. Гривошеину в Мадрид попробую дозвониться, — сказал Кузнецов. — А что тебя тебя спросили, когда ты в кабине сидел?
— А вы знаете, Николай Герасимович, на английском спросили — «Курьер?» Я сразу и не обратил внимания, а сейчас понимаю. И на чистом английском, без акцента!
«А мне Кривошеин как раз рассказывал, что приезжал Орлов из Мадрида и расспрашивал именно про караван, волновался… Ох, как плохо всё это пахнет», — думал Кузнецов.
— А когда стрелять начали и нападавшие караван осматривали?
— А эти на испанском говорили, но на каком-то южном диалекте, наверное. Быстро и как-то уж больно певуче, я и половины не понимал.
Больше часа Лёха подробно описывал произошедшую историю.
— Что, меня теперь в Союз отправят? Как труса, бросившего своих товарищей? — спросил Лёха.
— Ты охренел, Лёша Хренов⁈ А летать вместо тебя кто будет? Папа Римский? Или Кацнельсона обратно выпишем, что ли? Отработаешь все свои косяки! — рявкнул на него Кузнецов.
— Вот то, что ты не рассказал сразу, это ты, конечно, сильно виноват. И снимать с тебя ответственность никто не будет. Рассказал бы сразу — глядишь, и нашли бы этих уродов. Горы тут только в направлении Мурсии, дорог-то в ту сторону немного. А сейчас они и под Мадридом могут быть, и вообще где угодно. Да и Семён со своими танками под Мадридом геройствует.
Он встал, заложил руки за спину, как всегда делал при размышлениях, и стал ходить из конца в конец небольшого кабинета, мимо сидящего на табуретке Лёхи. Но моряку, привыкшему к ограниченному пространству рубки или мостика, это было привычно.
— Испанцы отгрузили ящики с золотом каким-то неизвестным англичанам. Наши там были только водители и машины, так?
— Так, — Лёха был сам капитан очевидность.
— На них напали мятежники, завладели грузом, расстреляв и англичан, и охрану, и наших водителей. Ты сумел отбить одну из пяти машин и вернуть всё, — Кузнецов нажал голосом, — золото из машины?
— Так, — грустно согласился Лёха.
— Значит так. За несвоевременный доклад и общее разгильдяйство объявляю тебе строгий выговор, — подвёл итог Кузнецов.
— Есть строгий выговор, — понуро ответил Лёха, внутри себя удивляясь, что, может быть, он ещё и легко отделается.
Выговор его не смущал ни на грамм.
Начало ноября 1936 года. Дорога на Мурсию.
Наутро, простимулировав Лёху накачкой о необходимости соблюдать тайну, Кузнецов запрыгнул на заднее сиденье Лёхиного мотоцикла, и они отправились лично осматривать место происшествия.
Добравшись за час до горного района, они потратили некоторое времени на поиски места нападения на караван. Лишь несколько стрелянных гильз, валявшихся у обочины, отмечали место трагедии.
Полазив по окрестным камням, Лёха нашёл место, куда нападавшие стащили трупы и закидали их камнями. Кузнецов достал пистолет, вытащил обойму и, подняв руку вверх, щёлкнул курком. Лёха повторил жест начальника.
— Поставим потом памятник, как положено, — озвучил Кузнецов.
Осмотрев место, где полуторка нырнула в обрыв, он только покачал головой, глядя на Лёху:
— Везунчик ты, Хренов! Голову свернуть — делать нечего.
Заключительной частью путешествия стал визит в пещеру. С прошлого визита Лёхи всё осталось в том же виде.
— Машину отсюда достать… Это надо целую спасательную операцию устраивать. А вот ящики вытащим, — резюмировал ободравшийся и покрытый пылью Кузнецов, пытаясь отряхнуться.
Начало ноября 1936 года. Сан-Хавьер, около аэродрома Лос-Альказарес.
На обратной дороге они заскочили к артиллеристам. Под предлогом налаживания сотрудничества, хотя какое может быть сотрудничество между флотом и артиллерией, недоумевал Лёха, пригласили их капитана поужинать в Сан-Хавьере. Разговорчивый испанский капитан затащил их в малюсенькую таверну. Лёха оказался в корне не прав: калибры, снаряды, угол падения, какие-то эллипсы рассеяния и прочую хрень Кузнецов заинтересованно обсуждал больше часа.
По ходу дела, капитан поведал, что танкисты уже как неделю ушли на Мадрид. А золото? Какие могут быть тайны от русских друзей! Конечно, мы хранили золото, но отправили его на ваших пароходах в Руссию и теперь ждем новые снаряды и орудия.
— Ах, да, четыре машины как раз за день до этого отгрузили этим надменным англичанам! Подумаешь, фифы какие, Банк Англии! Наше министерство финансов прямо перед ними стелется! Да, ваши танкисты, помню, предоставили машины. Потом ещё был этот ваш советский проверяющий из Мадрида, как его… Такая сложная фамилия… Да, Орлоб! Орлоб!
Стороны расстались, хорошо поужинавшие и вполне довольные друг другом.
Начало ноября 1936 года. Кабинет Кузнецова, Картахена.
Кузнецов в сомнениях ходил по кабинету. У него были громадные сомнения во всей этой истории. Если дать ход делу официально, привлечь испанцев, то вообще непонятно, куда можно было выплыть. Да и этого расп**дя Лёху отдавать на съедение бюрократической машине расследования ему не очень хотелось. При всем его разшильдяйстве, он умудрился отбить грузовик и всё таки решился рассказать об этом.
С другой стороны, доверие испанцев терять было нельзя.
«Почему же всё таки Орлов примчался из Мадрида контролировать отгрузку?» — эта мысль не давала ему покоя. Если испанцы расплатились с англичанами, то причём тут НКВД и Орлов?
В СССР он бы скинул дело в особый отдел и доложил по команде наверх, а тут приходилось действовать самому и как можно более аккуратно, чтобы не навредить.
Начало ноября 1936 года. Дорога на Мурсию.
Наутро, раздобыв полуторку, брезент, верёвки и организовав своих подчинённых, Кузнецов, улыбаясь, указал на место за рулём пепелаца:
— Желающие покрутить баранку есть? Нет? Тогда, товарищ Алексей, мы единогласно утвердили вас на эту почётную роль! Немедленно пройдите к своему рабочему месту! А вам, товарищи военно-морские советники, предоставляется место в кузове с прекрасными видами на природу и обилием свежего воздуха!
Кузнецов почему то был в хорошем настроении. Военно-морские доны Рамишвили и Дрозд, один выдернутый из порта, а второй удачно сошедший со своего эсминца на берег отдохнуть в Картахене, притворно ругаясь, полезли в кузов. Лёха крутанул рукоятку, мотор застучал на холостых и наш герой полез внутрь очередного приключения.
Добравшись на этом творении советского автомобилестроения до места, Лёха, с одеревеневшими от руления руками, закрепил верёвку, и товарищи капитаны в компании одного авиатора полезли вниз. Подъём ящиков ничем примечательным Лёхе не запомнился, кроме того, что занял несколько часов и вконец измотал привыкших руководить моряков. В итоге грязные, потные, замученные товарищи вытащили все двадцать три, показавшихся неимоверно тяжелыми, ящика наверх.
Под конец, уже во время погрузки ящиков в кузов, освоившийся и растерявший п от совместной работы пиитет перед начальством, Лёха, стоя в кузове полуторки, выдал:
— Товарищи адмиралы, не сачкуем! Активнее подаём ящики!
Пока ещё капитан третьего и пара капитанов второго ранга переглянулись, импульсивный грузин сказал:
— Николай, а у тебя пинка под зад нет среди дисциплинарных наказаний?
— А давайте просто поймаем его и навешаем фофанов! — выдал сам Кузнецов.
Со стороны это, наверное, выглядело фантасмагорически: три здоровых молодых мужчины лет тридцати с воплями и хохотом радостно носятся за двадцатилетним парнем. Заловив его, Кузнецов лично, с огромным удовольствием, отвесил Лёхе пару зверских фофанов, пока тот крутил головой и пытался вырваться.
Уже почти ночью полуторка подъехала прямо к стоящему под погрузкой советскому пароходу. Силами команды двадцать три, обернутых брезентом, ящика быстро подняли на борт. Наутро советский пароход взял курс на Одессу.
Начало ноября 1936 года. Аэродром Лос-Альказарес.
Вернувшись на аэродром под утро, не выспавшийся Лёха нашёл Кузьмича, радостно улыбнулся ему и протянул навстречу оттопыренный мизинец правой руки:
— Кузьмич! Давай мириться! Я был неправ, извини!
Наконец-то проблема золота перестала быть Лёхиной головной болью, она была с огромной радостью делегирована его начальству.
Кузьмич, с удовольствием осмотрев здоровенный шишак у Лёхи на лбу:
— Наконец-то кто-то занялся твоим воспитанием! Эх, надо тебе второй фингал поставить, для симметрии! — и протянул ему руку.
Начало ноября 1936 года. Правительство Республики, Валенсия.
Кузнецов доехал до Валенсии, куда в ноябре переехало республиканское правительство Испании. Встретившись с Индалесио Прието, министром военно-морского флота и авиации в правительстве Народного фронта, он сообщил тому, что по оперативной информации отгрузка золота с базы в адрес англичан была захвачена мятежниками.
Импульсивный министр вскочил, и, колыхаясь, как огромная мясистая глыба с бледным ироническим лицом, схватил Кузнецова за руку и буквально вкатился вместе с ним в кабинет к министру финансов Хуану Негрину.
Там Кузнецов, не вдаваясь в подробности, ещё раз озвучил:
— Из оперативных источников есть сведения о захвате мятежниками какой-то части отгрузки в Банк Англии из района расположения артиллерийской части. Частично нам удалось этому помешать. К сожалению, погибли советские люди, — подвёл итог Кузнецов и подивился реакции министра финансов.
— Это уже проблемы англичан. Мы свои обязательства перед ними выполнили. Конечно, мы начнём расследование, а ваши люди будут похоронены как герои, — отреагировал Негрин.
«Шесть тонн золота списать в утиль и даже не пытаться расследовать? Тут явно торчат чьи-то высоко сидящие и сильно заинтересованные уши», — сделал для себя однозначный вывод Кузнецов.
На следующей неделе Негрин посетовал приехавшему из Каталонии Орлову:
— К сожалению, ваш маскарад не увенчался успехом. Мятежники смогли перехватить часть ценного груза.
Раздосадованный Орлов с трудом постарался сдержать нейтральное выражение лица.
Начало ноября 1936 года. Кабинет Кузнецова, Картахена.
«По распоряжению министра финансов Негрина со склада в Картахене было отгружено около шести тонн золота представителям банка Англии. В пути груз подвергся атаке и был захвачен мятежниками. Усилиями советских моряков удалось отбить полторы тонны и отправить в распоряжение правительства СССР. Кузнецов.»
Кузнецов подумал и решил воспользоваться своим правом в случае чрезвычайных ситуаций выходить на вождя отправил копию телеграммы в Кремль, параллельно с информированием своего морского начальства.
Начало ноября 1936 года. Аэродром Лос-Альказарес.
Когда Кузьмич увидел, что именно Лёха притащил в ангар, он схватился за сердце.
— Лёша! Ну давай это хоть Алибабаевичу засунем! — умолял он, оглядывая грозное орудие.
— Засунем! И тебе засунем, и Алибабаевичу засунем, всем засунем! — обещал радостный Лёха.
16 ноября 1936 года. Аэродром Лос-Альказарес.
Советские моторы поначалу вырабатывали всего по тридцать лётных часов, и несмотря на ежедневную фильтрацию масла, устроенную Лёхой техникам его самолета, буквально через месяц активных полётов Лёхина СБ-шка в один прекрасный день встала под замену моторов.
Действие обещало быть не слишком быстрым, и Лёха рванул дорабатывать напильником детище авиаконструктора Туполева.
Главный заказчик советской авиации, товарищ Сталин, оценивал самолёты в первую очередь по максимальной скорости полёта. Чтобы выиграть гонку за бомбардировщик, Туполев принял несколько очень сомнительных решений, за которые теперь и расплачивались советские лётчики в Испании.
Самолёт оказался «слепым» — пилот видел только вперёд и вверх. Штурман только вперёд, а если встать на четвереньки и пролезть в стеклянный колпак остекления, то немного вниз и вбок, а стрелок при закрытом фонаре мог смотреть только вбок. К тому же все трое видели, надо сказать, в целом фигово — советский целлулоид быстро мутнел под ярким испанским солнцем.
Прилетевший из Мадрида раненый в ногу Рычагов рассказал, как подкравшийся сзади Хенкель-51 сбил экипаж СБ, который спокойно уже заходил на посадку. Они с Лёхой помолчали на пару сняв береты. Сам Рычагов, хотя и хромал, был бодр и весел. Ходили слухи, что его подали на орден Ленина за бои над Мадридом.
Лёха не удержался и расспросил его о подробностях боёв. Выяснилось, что тот садился подбитым прямо на мадридские улицы.
— Мотор дымит, еле тянет, нога онемела, а я прямо в центр Мадрида валюсь. Выровнял кое как вдоль домов, высоты почти нет, а я всё кручу и кручу чёртову ручку, шасси выпускаю! Еле успел! Шестьдесят четыре оборота! Народ в стороны разбегается, а я прям на тротуар сажусь! Проскакал по мостовой, торможу и прямо в тележку зелёщицы! Почти врезался! Выпрыгнул я из кабины, и говорю ей: — Сеньора! Вамос а коносернос? Мол, давайте познакомимся! Она такая посмотрела — и хлоп в обморок! — радостно рассказывал Павел, по новой переживая острые моменты.
Из щелей вокруг пулемётов нещадно дуло, и Кузьмич почти постоянно летал в очках и все равно хлюпал носом. Чтобы хоть что-то видеть, Алибабаич стойко сдвигал колпак и критические участки полёта летел стоя, держась за раритетный пулемёт Дегтярёва. К концу месяца его продуло на бешеном ветру, шея перестала вертеться, глаза превратились в малюсенькие щёлочки, и в итоге он слёг в госпиталь.
Лёха, с присущими ему смесью упорства и разгильдяйства, решил избавиться хотя бы от части этих проблем.
Середина ноября 1936 года. Арсенал порта Картахены.
Тогда же, в начале ноябре, Лёха едва не подпрыгнул от радости, обнаружив что на задворках ремонтных мастерских арсенала порта Картахены хранится пара снятых с эсминца крупнокалиберных 12,7-мм пулемётов «Браунинг». Испанцы закупили их в декабре 1935 года для испытаний на флоте, планируя заменить французские «Гочкисы» на эсминцах. Но из-за нестандартного для испанского флота патрона, ленточного питания и сложностей с поставками эти пулемёты так и остались в мастерских, а присланные в арсенал на испытания ящики с нестандартными патронами никому, оказались не нужны.
Лёха развил бешеную деятельность, подключил всю свою смекалку, хотя Кузьмич почему то назвал Лёхину находчивость хитро*опостью, но оставим это несправедливое подозрение на совести Кузьмича.
Он накрутил Кузнецова и хорошо ему теперь знакомого другого советского дона — Хуана Гарсия, в миру Семёна Спиридоновича Рамишвили, военно-морского советника при командире Картахенской военно-морской базы, буквально вытребовал себе оба пулемёта и все, что были ящики патронов к ним.
— Лёша! Сейчас позову начальника фофаны тебе по новой ставить, — буквально плакал Рамишвили, пытаясь отбояриться от наседавшего на него Лёхи.
— Фиг с вами, ставьте, извращенцы проклятые! — Лёха был готов на всё ради этих стволов.
Видя такую самоотверженность Рамишвили договорился с начальником базы и в итоге наш воздушно-морской проходимец получил оба ствола.
Испанцы, избавившись от этой громоздкой и непрактичной в их условиях техники, казалось, даже выдохнули с облегчением. Единственное, что несколько смущало Лёху, — это вес каждой «дуры» в тридцать два килограммов и длина более метра.
«Фигня!» — со свойственным ему оптимизмом решил Лёха, — Алибабаич маленький, а у Кузьмича будет стимул похудеть!
Всю следующую неделю, пока меняли и настраивали двигатели, Лёхин самолёт превратился в экспериментальную площадку, куда постепенно подтянулся весь аэродромно-технический народ.
— Протезы наше всё! — огласил коммунистический лозунг Лёха и отправился коммуниздить, все, что ещё осталось от им же раздолбанного «Протеза», лежащего позади ангара технической службы.
Кабины действительно были тесноваты для калибров таких габаритов, но Лёха, в своём обычном стиле, нашёл способ втиснуть оба пулемёта.
Торжественно выкинув оба творения Дягтярёва вместе с их станками, Лёха на пару с испанскими техниками, полностью переварил крепление, соорудив компактную шкворневую установку. Закрыв щели остатками Протезного и советского остекления, он получил в итоге вполне приемлемый вариант. В итоге Кузьмич мог стрелять градусов по двадцать — двадцать пять в каждую сторону и около тридцати вверх-вниз, но зато в щели перестало бешено дуть напором воздуха и он смог работать без очков и перчаток.
— А по курсу, если что подвернём, куда скомандуешь,- подмигнул он сияющему от нововведений, как начищенный самовар, Кузьмичу.
С огневой точкой стрелка пришлось повозиться сильно больше. Не долго думая он также снял почти целую верхнюю круговую стрелковую турель с того же Протеза, она оказалась почти как раз соразмерно творению товарища Туполева. Правда пришлось всего лишь вырезать полукруглые очертания турели в фюзеляже, приваривать к шпангоутам и зашивать её листами жести, пытаясь сохранить аэродинамическое качество. Сказать что получилось очень красиво нельзя, но работать это изобретение вроде бы обещало, бесплатным плюсом стрелок получил вполне удобное сиденье.
«Главное, что бы хвост не отломился от отдачи», — думал Лёха, глядя на получившийся результат, — опять же, фигня, зато парашюты пристегивать не забудем после взлёта!
25 ноября 1936 года. Аэродром Алкала, Мадрид.
Надо сказать, что за несколько дней до этого Кузнецова и почему то вдруг Лёху с Кузьмичом внезапно вызвали в Мадрид.
Николай Герасимович собирался ехать, как обычно, на своей серой «Испано-Сюизе» по отвратительным испанским дорогам. Этот процесс мог занимать и несколько суток.
В ответ Лёха напомнил ему о постоянных просьбах армейцев сделать несколько разведывательных полётов с фотографированием в районе Мадрида и Саламанки и предложил попробовать себя в качестве стрелка-радиста люксовой турели повышенной комфортности, тем более, что в приходе пароходов намечался некоторой перерыв.
— Ну или место в бомбоотсеке опять же свободно, — пошутил Лёха, — откроем люки прямо над посольством, что бы время не терять.
Сравнив почти двое суток в пыльной машине и всего полтора часа полёта, Николай Герасимович сделал вполне логичный выбор.
В результате товарища главного военно-морского советника одели в лётный комбинезон со шлемофоном и очками, прицепили парашют, быстро обучили пользоваться здоровенным пулемётом имени Браунинга. Покрутив получившуюся турель и посмотрел по сторонам, Кузнецов остался исключительно доволен, и, подключив товарища советника к бортовой сети связи, бомбардировщик легко разбежался, оторвался от земли и взял курс на мадридский аэродром. Не забыли воткнуть и «бандуру» в бомбоотсек, «в качестве братской помощи армейским сапогам», как выразился Лёха.
— Командир! Давай сделаем крюк над Аликанте! Надо порт посмотреть с воздуха, — донёсся голос Кузнецова из задней кабины.
— Принял, — отозвался Лёха и плавно завалил самолёт на правое крыло, направляясь к побережью Аликанте.
С высоты Аликанте казался совершенно иным миром, особенно в сравнении с суровой и мрачноватой Картахеной. Если Картахена была типичным портовым городом с сухими холмами и индустриальной суетой, то Аликанте открывался как приветливый и утончённый курорт. Улицы города радовали глаз тенистыми бульварами, нарядными ресторанами и изобилием зелени. Широкий променад с уютными кафе, расположившимися вдоль пляжей, создавал ощущение умиротворённости, которое казалось совершенно чуждым военному времени. Даже порт выглядел почти игрушечным — с единственным краном и минимальной охраной, словно война обошла этот уголок Испании стороной.
Лёха, положив самолёт на крыло, пытаясь дать Кузнецову лучший обзор, внимательно разглядывал старинные кварталы города, словно сплетающиеся в хаотичный лабиринт узких улиц, и тянущиеся к горизонту белоснежные дома вдоль побережья. Глаз не мог не цепляться за широкую линию пляжей, омываемых бирюзовыми волнами Средиземного моря. Это была картина, которая совершенно не сочеталась с его мыслями о войне, любви, и его месте в этом мире.
Между тем Кузнецов, крутя турель, внимательно изучал порт и, обращаясь по связи к Кузьмичу, вслух отмечал детали — расположение причалов, складов и подъездных путей. Для него эта картинка была не просто живописным видом, а частью войны.
Вопреки ожиданиям Лёхи, они спокойно сделали облёт Аликанте и затем плавно взяли курс на Мадрид. Приземление также прошло без сюрпризов, и аэродром Алкала встретил их прохладным ветерком и деловитой суетой.
Кузнецов взял их с собой. Лёха едва успел вылезти из кабины, как их уже усадили в автомобиль, стоявший наготове. Пыльные дороги Мадрида мелькали за окнами, пока машина быстро неслась в сторону советского посольства.
25 ноября 1936 года. Советское представительство, Мадрид.
Дав время привести себя в порядок, после перелёта, наших товарищей провели в зал гостиницы «Палас», где находилось советское представительство. Увидев в строю занкомых лётчиков, Лёха заулыбался и пошёл жать руки. Их выстроили в ожидании, пока не появился советский полномочный представитель Марсель Израилевич Розенберг.
с листом бумаги. Он с серьёзным видом зачитывал начал зачитывать текст телеграммы о представлении к наградам. Очередь дошла до Лёхи с Кузьмичом:
— За проявленное мужество и находчивость при выполнении боевых задач в интернациональной борьбе с фашизмом, представить к награждению орденом Красной Звезды старших лейтенантов Алексея Максимовича Хренова и Георгия Кузьмича Кузьмичева!
Лёха и Кузьмич, переглянувшись, с гордостью хором ответили:
— Служу трудовому народу!
Розенберг с одобрением кивнул и добавил:
— Сами ордена получите по возвращению.
Позже, уже в коридоре, когда вокруг никого не было, Кузьмич вдруг резко остановился, обнял Лёху и, сбросив привычную сдержанность, тихо сказал:
— Лёша, спасибо тебе за всё. Когда я впервые увидел эти этажерки, я же думал — всё, конец мне. Собьют в первом же вылете, как пить дать. Даже письмо Маше написал, чтобы детей растила как следует, если вдруг… — Он замолчал, не в силах продолжить. Его слова были пропитаны искренностью и теми страхами, которые он, как настоящий мужчина, всегда скрывал. — А сейчас, гляди, сам не верю — я орденоносец! Это ведь твоя заслуга. Спасибо тебе, Лёша. Жалко сам орден пока не дали!
У Лёхи сами собой навернулись слёзы. Он крепко обнял Кузьмича, слова сами вылезли из глубин мозга:
— Да брось ты, Кузьмич! Фигня это всё. Попросим, дадут! Нам, как морякам ордена прямо таки необходимы! Особенно Красной Звезды! Тогда нас даже акулы жрать откажутся!
— Почему это? — лицо Кузьмича стремительно теряло восторженность и стало приобретать своё нормальное выражение крайней подозрительности, стандартное при общении с Лехой.
— Сам подумай, каково это, орденами, да с острыми лучами, потом какать! — добавил в голос пафоса Леха.
Кузьмич выдохнул, заулыбался и сдавил плечо Лёхи ладонью. Его лицо прояснилось, и даже суровые будёновские усы смягчились и обвисли от дурацкой улыбки.
26 ноября 1936 года. Аэродром
Алкала, около Мадрида.
Вернувшись утром на аэродром Алкала, Лёха удивился, обнаружив свой самолет не только не растащенным на запчасти, но находящимся в полной сохранности и готовым к бою, да ещё и полностью заправленным, с подвешенными рядом с «Бандурой» на кассете десятком небольших бомб, килограмм по двенадцать — пятнадцать.
Кузнецов сообщил им, что на несколько дней, пока он занят делами в Мадриде, их просят слетать в разведывательные рейды за линию фронта.
По соседству с Лёхиным самолетом стояла изрядно потрёпанная СБшка с республиканскими знаками, также накрытая маскировочной сеткой. Из-под нее доносился стук молотков и негромкие разговоры, видно самолёт оперативно приводили в порядок.
Рядом со своим самолётом Лёха обнаружил невысокого темноволосого молодого человека с шикарным чубом и близко посаженными пронзительными глазами, увлечённо рассматривающего пулемёт Браунинга, пришпандореный на месте штурмана. Не похожий ни разу на испанца товарищ теребил в руках советский лётный кожаный шлем.
— Могу чем то помочь? — по-русски спросил Лёха.
Товарищ смутился, спрятал шлем с руками за спину, словно хотел показать, что он только смотрел и руками ничего не трогал.
— Лейтенант Хрюкин, Тимофей, лётчик, — произнёс стесняясь обладатель шикарного чуба, — мою машину вот рядом с вами чинят, он махнул рукой в сторону стоящего рядом самолёта.
— Старший лейтенант Хренов, морской бомбер, — представился наш герой, протягивая руку с лёгкой ухмылкой.
Чубатый обладатель надулся и посмотрел глазами обиженного Шрэка пронзительно синего цвета из под нахмуренных бровей.
— Нет, правда Хренов, Алексей Максимович, командир экипажа этой СБшки, а по местному я вообще Хуян Херров, — поспешил сгладить эффект своего прикола Лёха, — А это мой штурман, Кузьмаччо! — представил Лёха подошедшего Кузьмича.
Лётчик Тимофей заулыбался, а потом радостно заржал. Было видно, подколки с фамилией давались ему тяжело и встретить второго такого же кадра ему было за радость.
Глядя на него засмеялся Лёха, а потом Кузьмич. Они стояли и смеялись, легко и беззаботно, как только умеют смеяться в молодости.
— Погоди, так это ты по британскому линкору бомбой врезал! И пароход с Майорки увёл⁇ — восхищенно проговорил Тимофей Хрюкин.
— Слухи о моих подвигах надо сказать сильно преувеличены, — поскромничал Лёха, — там эсминец был всего то…
— Какой пароход! Настоящий торпедный катер мятежников! — вставил свои пятнадцать копеек распушивший усы Кузимич,
— А что у тебя за пулемёты стоят на машине? — с лёгкой завистью спросил Тимофей.
И тут два лётчика и один штурман зависли минут на двадцать облазив весь самолёт и обсуждая разные технические моменты боевой машины.
— А стрелок твой где? — поинтересовался лётчик Тима Хрюкин, — такая турель стоит! — восхищенно закончил он свой вопрос.
— А стрелком у нас сам главный морской советник товарищ Кузнецов работает, но его в посольстве припахали отчетность сдавать, — прикололся Лёха, — вот ждём, пока испанцы найдут кого то и на фото Франко делать рванём! Как раз мелких бомб подвесили — и для профиля, и для анфаса.
— А можно я с вами слетаю? — как то даже по детски наивно попросился Тима Хрюкин.
Так должность стрелка этого вылета неожиданно оказалась забронирована за двадцати шести летним лейтенантом ВВС Тимофеем Тимофеевичем Хрюкиным…
Самолёт уверенно поднимался в воздух, переходя на крейсерский режим. Лёха сидел сосредоточенный, держа штурвал, к слову тоже «скоммунизденный» с «Протеза», но чувствовал себя вполне привычно и спокойно. Они плавно проходили над линией фронта — земля под ними местами дымилась, вдалеке виднелись разбитые здания, обугленные леса и редкие огоньки костров. Всё шло по плану.
Но тишина ненадолго задержалась. В наушниках раздался голос Кузьмича, ровный, но настороженный:
— Командир, вижу пару истребителей, бипланы, на «Фиаты» похожи. Взлетели с аэродрома Талавера, набирают высоту, похоже, идут за нами.
Лёха отозвался сдержанно, без лишних эмоций:
— Принял, Кузьмич. Аэродром зафиксируй. Фото есть?
Кузьмич не заставил себя долго ждать:
— Обижаешь, командир, уже всё отснято! — в голосе звучала явная гордость за оперативно выполненную работу.
— Молодец, держи их в поле зрения, — коротко бросил Лёха, слегка толкнув рычаги управления двигателей вперёд.
— Это если только меня в люк высунут и за ноги подержат. — Кузьмич нахватался сомнительного репертуара от Лёхи, — Тимофей, смотри, они куда то назад пошли.
Самолёт уверенно набирал высоту и уходил от устаревших немецких или итальянских истребителей, правда Лёха чувствовал, что это спокойствие может закончиться в любую минуту.
— Отлично! Тогда курс на Саламанку, — подтвердил Лёха, проверяя показания приборов и прислушиваясь к размеренному звуку мотора. Всё работало как часы, и это придавало уверенности.
В задней кабине Тимофей Хрюкин, нынче стрелок и по совместительству пилот армейской СБшки, шустро обученный работать с крупнокалиберным Браунингом, наслаждаясь периодически крутил турель, осматривая горизонт, пытаясь что то разглядеть в мутноватой дали. Французское остекление приводило его в полный восторг, в отличии от советского целлулоида. И главное, сдвигать колпак на такой скорости и высоте совсем не требовалось.
— Если приблизятся, подам сигнал, точнее если разгляжу что то. Вниз у вас так же фигово видно, как и у меня.
Лёха кивнул сам себе, одновременно отдавая команду:
— Экипажу надеть кислородные маски, доложить. Тимофей, а ты с кислородом летал?
— Не, мы сняли сразу, что бы лишний вес не возить. Всё равно тут нас догнать никто не может., выше трёх тысяч редко летаем.
В тесной кабине зашуршали ремни и застёжки. Каждый член экипажа старательно подгонял маску, стараясь плотнее прижать её к физиономии. Одинокая СБшка продолжала своё восхождение в безоблачном испанском небе, поднимаясь на высоту в семь тысяч метров. Там, наверху, воздух был разреженным и холодным, но это делало их недосягаемыми для наземных зениток и очень сложными, даже пока невозможными целями для немецких и итальянских истребителей.
— Кислород пошёл, — отозвался Кузьмич.
— Всё нормально, — подтвердил стрелок.
Лёха посмотрел и отметил про себя, что армейские группы избалованы отсутствием достойного противника и выполняют полёты на малых и средних высотах и надеются на превосходство в скорости. А такие капризные устройства, как система питания кислородом многие не стали ставить в спешке, а ещё больше народу просто их выбрасывало. «А мессеры то не за горами», — подумал Лёха, надо попробовать поговорить с Шахтом и Проскуровым.
Оглядев приборы, бросил взгляд в окно. Ни видно было нифига! Он мог посмотреть вверх и слегка вправо-влево. Вперёд-вниз обзор загораживал нос бомбера в сидящим в нём Кузьмичом, по сторонам Лёха видел только двигатели и сверкающие диски пропеллеров, а назад взглянуть мешал поднятый конструкторами гаргрот фюзеляжа…
Пока машина шла ровно, словно спокойно плыла в пустоте. Внизу, где-то далеко, остались линии фронта и догорающие руины. Теперь перед ними была Саламанка — цель полёта, до которой оставалось несколько десятков минут пути.
26 ноября 1936 года. Голубое небо над Саламанкой
— Кузьмич, как будем проходить над Саламанкой, влепи-ка им набор гостинцев! — скомандовал Лёха, привычно не тратя время на долгие обсуждения.
— Командир, ну я же хрен знает куда попаду с такой высоты! — простонал педантичный Кузьмич, как всегда ворча для порядка, но всё же подтягивая бомбовый прицел и готовясь к сбросу.
— Кузьмич! Вы, товарищ, разговаривайте поменьше, цельтесь лучше и кидайте точнее. Снижаться всё равно не будем. Зря тебе целую кассету мелочи загрузили! Слабо вон в квадрат главной площади попасть? И главное — не забудьте заснять этот пламенный привет товарищу Франко! Забьёмся на бутылку твоего любимого красного? — голос Лёхи звучал ехидно, бросая вызов профессионализму Кузьмича. Было ясно, что с такой высоты и такими бомбами можно было попасть куда угодно, кроме нужной цели. В общем-то, бомбы им подвесили скорее для произведения эффекта — показать присутствие, посеять хаос, а не проводить хирургическую операцию.
— Вы, товарищ командир, баранку держите крепче и самолёту нашему не мешайте лететь ровно, не дёргайте разные пимпочки! И главное — лыжи смазать, когда в магазин побежите за бутылкой, не забудьте! — не остался в долгу с подначкой штурман, который за последние месяцы набрался словечек у командира.
— Присоединюсь к вопросу на стороне командира, — озвучил Тимофей Хрюкин своё сомнение попасть хоть куда-то с такой высоты.
В самолёте на несколько секунд повисла напряжённая тишина. Кузьмич приник к прибору, держа руку на рычаге аварийного сброса. Надо сказать, что силой Кузьмич был не обделён и обычно пользовался именно аварийным рычагом, который срабатывал быстрее штатного электро-бомбо-сбрасывателя. В шлемофоне раздался его чёткий голос, отточенный десятками подобных операций:
— Влево два… ещё один… на боевом… — Пауза. — Три, два, один, сброс!
— Кузьмич, а куда ты целился? — подколол его Лёха по внутренней связи, пользуясь тем, что из кабины ничего не было видно.
Десяток небольших бомб, каждая весом двенадцать килограммов, выскользнули из кассеты, мелькнули в голубом небе и устремились вниз. Лёха взглянул на Кузьмича через маленькое окошечко в перегородке между кабинами. Тот теперь следил за результатами через прицел, держа руку на управлении камерой.
— Есть взрыв! Ещё один! Ещё два! Хана вашей площади! — азартно заорал Кузьмич по громкой связи, не сдерживая возбуждения.
— Получите и распишитесь! Была какая-то площадь в центре — и больше нету! Всё снято на фотокарточку! — доложил он с ноткой гордости. — Плёнку проявим, и готовьтесь к оздоровительной пробежке до магазина, товарищи командиры!
Лёха не удержался и положил самолёт в крутой вираж. «Фиг с ней, с высотой, съёмку закончили», — подумал он, а рассмотреть результат бомбометания, чтобы ещё подколоть Кузьмича, посчитал необходимым.
Внизу был виден квадрат площади в самом центре плотно застроенного старого города. И действительно, с парой пятен от взрывов и каким-то разнесённым вдребезги строением неподалёку у парка. Четвёртое, пятое и последующие пятна взрывов Лёха не увидел. Куда усвистели остальные семь штук — было непонятно.
— Молодец, Кузьмич. Фотокарточки проявим и сбегаем. Не боись, всё равно вместе распивать, — коротко бросил удивлённый Лёха, выправляя курс. — Привет, Саламанка! Ола, Франко! Запомни нас надолго! — с подначкой продекларировал он. — Экипаж, держим курс на базу.
— Фантастика! — произнёс поражённый произошедшим стрелок.
Вокруг самолёта стали запоздало появляться чёрные шапки разрывов зенитных снарядов.
СБшка, сбросив груз, стала легче на сотню килограммов, плавно и уверенно развернулась и взяла курс на родной аэродром. Двигатели урчали ровно, и экипаж вроде бы мог позволить себе немного расслабиться.
27 ноября 1936 года. Мадрид.
В одном из клубов Мадрида Лёха танцевал, стараясь не упустить ни единого такта. Вся его энергия была направлена на одну цель — очаровать Наденьку, жгучую рыжую бестию и журналистку, чьи патриотические репортажи о войне расходились, как горячие пирожки. Она смеялась, пряча лицо за бокалом, дурачилась, вертела круглой попой, прижималась к нему всем телом и время от времени бросала на него игривые взгляды. Лёха чувствовал, что эту ночь он точно встретит не в одиночестве.
— Слушай, товарищ Хуян, а ты не просто лётчик, ты ещё и танцор знатный, — с лукавой улыбкой Наденька подкалывала Лёху, приподняв бровь и слегка качнув бедром.
— Я всегда рад помочь товарищам устроить праздник правильно, особенно сегодня! — ответил Лёха, с улыбкой притягивая её ближе. Он крепко обнял её, и его руки скользнули к её талии, а затем чуть ниже, ощутив крепкие изгибы, которым она умело придавала уверенную грацию.
— Что ж, тогда веди, командир, — томно добавила Наденька, усмехнувшись, и поддалась его движениям, позволяя музыке и веселью захватить их обоих.
Ухватив за крепкую попку, которая ловко попалась в его руки, счастливый Лёха понёс задорно взвизгнувшую Наденьку в её крохотную каморку под крышей отеля «Палас», где квартировало советское представительство.
27 ноября 1936 года. Аэродром Алькала, пригород Мадрида.
А буквально за четыре часа до танцев Лёха боролся за жизнь своего самолёта и его экипажа.
На обратном пути Лёха слегка придавил штурвал вниз и разогнал свой бомбардировщик за счёт потери высоты. Километрах на трёх он дал команду снять кислородные маски. Кузьмич с Хрюкиным завозились и с радостью избавились от громоздкой и неудобной экипировки.
Проходя в стороне от аэродрома Талавера, он опять положил самолёт на крыло, чтобы рассмотреть там происходящее. Он увидел взлетающие бипланы. «То ли Хенкели, то ли Фиаты», — подумал Лёха.
— Экипаж, внимательнее смотрим по сторонам.
При подходе к своему аэродрому он сбросил скорость и начал строить заход на посадку.
Снизу, будто из ниоткуда, поднялись две маленькие, но смертельно опасные машины. Истребители с характерной коробкой крыльев бипланов двигались уверенно, как охотники, чувствующие слабость жертвы. Они явно знали, что СБ почти слеп сзади и особенно уязвим снизу.
Крутивший турель вправо-влево Хрюкин случайно заметил тени справа внизу на фоне холмов и заорал по внутренней связи:
— Командир, похоже, чужие справа у земли, идут на перехват!
Видимо, планируя подойти со стороны слепых зон, прижимаясь к земле, они собирались атаковать сзади-снизу, подловив бомбардировщик во время посадки.
При всех сделанных улучшениях, сейчас, во время посадки, Лёхин самолёт оказался лишён своего главного козыря — скорости.
Лёха дал полный газ моторам, СБшка стала разгоняться, но всё равно очень медленно, не успевая уйти из-под атаки истребителей противника.
Лёха дал крен влево, выводя нападающих из мёртвой зоны и давая шанс стрелку поймать цель в прицел.
Сзади стукнула короткая очередь.
— Стрелок, пока береги патроны. Я буду крутить влево-вправо. Командуй, где они. Подпусти метров на триста, дай команду, куда подвернуть, и после пристрелочной сразу долби на вынос.
На фоне синего неба, тянущегося до самого горизонта, грозный советский бомбардировщик СБ, обтянутый серебристым металлом, метался из стороны в сторону, как зверь, загнанный в угол. Его моторы рычали на пределе, стараясь выжать максимальную мощность и дать самолёту шанс уйти от нападения. Корпус скрипел под резкими манёврами. Лёха, крепко вцепившись в штурвал, нервно бросал взгляд на приборы. Металлический корпус самолёта содрогался под натиском перегрузок, двигатели ревели на полных оборотах, выжимая всю возможную мощность.
Лёха мысленно проклинал судьбу. Истребители должны были охранять свой аэродром, и куда смотрело дежурное звено — было непонятно. «Прохлопали ушами, веники!» — ругался Лёха.
На высоте, даже с бомбами, они могли бы уйти за счёт скорости СБшки, но сейчас, перед посадкой, скорости почти не оставалось — приходилось полагаться на маневренность самолёта и меткость стрелка.
— Хрюкин, ты как там? Готов? — бросил Лёха в микрофон.
— Готов, командир. Вижу первого, метров четыреста, чуть внизу и слева. Второго пока не вижу! — голос стрелка был напряжён, но твёрд.
СБ с рёвом набирала только что потерянную скорость, стараясь уйти из-под атаки.
По полю аэродрома разбегалась пара бипланов с республиканскими опознавательными знаками.
«Куда! Срежут же на взлёте!» — ругался про себя Лёха.
— Стрелок. Работаем. Я сейчас их раскручу!
Лёха плавно работал педалями, стараясь, не теряя скорости, идти змейкой, давая стрелку шанс увидеть нападающего и прицелиться.
Вражеские истребители подошли чуть ближе, и воздух оказался разрезанным длинными очередями. Одна из очередей простучала по самолёту, задев обшивку крыла и вызвав дрожь по всему корпусу. Лёха выровнял самолёт, несясь над землёй на полных оборотах моторов.
— Первого вижу! Справа, триста пятьдесят метров! — крикнул Хрюкин. — Командир, вправо!
Лёха тут же подвернул, уведя самолёт ещё ниже, прижимаясь к самой земле. Они неслись на бреющем полёте над поросшими редкой растительностью невысокими холмами. Первый из бипланов оказался в поле досягаемости турели. Хрюкин, не теряя времени, поймал его в прицел и выдал короткую очередь.
— Влево ещё чуть-чуть… — скомандовал он, словно зверь, следящий за добычей. — Держи так, командир!
— Ровнее некуда! — выкрикнул Лёха, стараясь удержать самолёт на пределе возможностей.
Враг уже был на расстоянии трёхсот метров. Его крылья отражали солнечные лучи, и пулемёты плевались огненными жгутами, тянувшимися к самолёту Лёхи.
— Огонь! — сам себе крикнул Хрюкин в шлемофон и выжал спуск. Крупнокалиберный пулемёт ожил, затрясся, выплёвывая очередь тяжёлых и очень злых свинцовых пуль навстречу нападающему истребителю. Трассеры пронзили воздух, устремившись к цели. Вражеский биплан дернулся, как будто пытаясь уйти в сторону, но было поздно. Пули прошили корпус, пройдя от двигателя через крыло к хвосту. Вражеская машина задымила, резко ушла в горизонтальный вираж, крутанулась через крыло и, оставляя за собой длинный чёрный дымный след, развернулась прочь, удаляясь от бомбардировщика,
— Есть! Один отвалился! — выдохнул Хрюкин в рацию.
Но радость его длилась недолго. Второй истребитель, видя повреждение и выход из боя своего собрата, казалось, с новой яростью бросился в атаку. Лёха резко бросал самолёт то влево, то вправо, сбивая прицел и уходя от устаревшего, но всё ещё очень опасного противника. Бомбардировщик кренился и дрожал, но продолжал разгоняться с максимально возможным ускорением… Очереди вражеского пулемёта разрывали воздух совсем рядом с хвостом бомбера, а Хрюкин, вращая турель, отчаянно искал цель.
— Где он, Хрюкин? — крикнул Лёха.
— Сзади-слева! Заходит в упор! — голос стрелка срывался на крик.
Лёха снова отработал педалями, разворачивая самолёт и открывая обзор стрелку и на этот раз противник оказался чуть ближе к самолёту Лёхи. Хрюкин мгновенно повернул пулемёт, поймал цель в прицел и снова выдал очередь. Пули прошли рядом с бипланом, заставляя того резко менять курс.
В этот момент Лёха, осознав, что враг потерял инициативу, направил самолёт вправо и вверх, и почти сразу переводя в горизонтальный полёт. СБ подпрыгнул чуть выше, дав Хрюкину идеальную возможность прицелиться в нападающего.
— Сейчас! — почти рычал стрелок в шлемофон.
Длинная очередь, полная ярости и точности, наконец-то прямо прошила второй биплан, нанизывая его на свинцовые иглы. Машина, созданная для войны, начала разваливаться в воздухе на запчасти, превращаясь в обломки, которые разлетались во все стороны.
— Сбили!!! — в восторге заорал по внутренней связи лейтенант, пилот, а сейчас просто стрелок Тимофей Хрюкин.
Лёха почувствовал, как напряжение спадает. Но радоваться было ещё рано. Он плавно заложил вираж и вывел СБ в горизонтальный полёт, направляя его к своему аэродрому. За спиной экипажа, на месте, где только что шла смертельная схватка, остались лишь дымные следы и обломки.
28 ноября 1936 года. Кладбище города Саламанка.
На следующий день генерал Франко стоял во главе траурного митинга с маской скорби на лице. Хотя куда больше подошло бы выражение откровенной ярости, которую он с трудом скрывал. Церемония прощания с его первым заместителем и другими погибшими была торжественной, но обстановка раздражала его до глубины души. И не только из-за утраты ближайших соратников.
Всего два дня назад этот м*дак, его политический заместитель устроил грандиозный митинг в центре города, призванный поднять боевой дух франкистов. Толпа ликовала, размахивая знаменами, трибуна гремела от патетических речей, а заместитель, не вовремя решивший проявить единство с простым народом, размахивая руками в приветствии, направился к деревянному сортиру, выстроенному на углу парка.
Именно в этот момент, как из ниоткуда, прямо из высокого ясного неба, появился одинокий республиканский самолёт. Никто не успел даже понять, что происходит, когда одна небольшая бомба угодила точно в трибуну, вторая — в оркестр, оборвав бравурный марш и превратив его в похоронный. Но самая большая беда произошла, когда третья бомба угодила прямиком в сортир, мгновенно перемешав его посетителей с древесиной и нечистотами, разметав и развесив получившуюся смесь по газонам и деревьям парка.
Сам Франко, к его счастью, задержался в кабинете и не успел добраться до трибуны. Впрочем, этот случай оказался едва ли не единственным плюсом в той катастрофе. Собрав части своего заместителя в один пакет и организовав торжественные похороны, Франко теперь имел возможность двинуть своих людей вверх.
Но…
Взрыв мгновенно уничтожил не только политического заместителя Франко, но и весь цвет местного франкистского руководства, стоявшего рядом. Масштаб и лёгкость этой потери потрясли всех, включая самого генерала.
И этого позора оказалось недостаточно. Немцы, базирующиеся на аэродроме в Талавере, оперативно выслали свои «Хенкели», чтобы перехватить дерзкого республиканца. Но вместо того чтобы исправить ситуацию, они лишь усугубили её. Ни один из истребителей не смог не то что сбить, даже догнать наглый советский самолёт. Более того, как сообщили подчинённые Франко, даже подловив советский самолёт на подходе к аэродрому, один из «Хенкелей» попал под огонь и едва дотянул до базы, оставляя за собой длинный чёрный шлейф горящего масла, а второй расцвёл огненным костром прямо между окопами на передовой. А республиканский разведчик, словно насмехаясь, ловко ушёл из-под обстрела и приземлился на аэродроме в Алькале.
Франко вспоминал события с раздражением, глядя на медленно ползущий катафалк. Это была не просто утрата — это был удар по его репутации и сигнал о слабостях, которые он не мог себе позволить. Поднимая глаза на собравшуюся толпу, он уже думал о том, как обратиться к своим немецким союзникам, спросить объяснений за этот унизительный провал и потребовать новейшую технику, способную как минимум на равных бороться с русскими самолётами.
27 ноября 1936 года. Аэродром Алькала, пригород Мадрида.
— Ну что, товарищи лётчики-бомбардировщики! Поздравляю с выполненным заданием и, наконец-то, первым сбитым самолётом противника! Молодцы! Сбили «Хенкель пятьдесят первый!» Наземные части подтвердили только что, — командир истребительной авиации Республики, товарищ Пумпур радостно тряс руки всем участникам действа около приземлившегося и уже укрытого маскировочной сеткой самолёта Лёхи.
Пофигистически настроенный от усталости Лёха, важно раздувшийся Кузьмич и совершенно счастливый Хрюкин стояли в центре внимания.
— В соответствии с правилами учёта, записываю половину сбитого самолёта товарищу Хрюкину и половину — товарищу Хренову! Ну а Хули! — добавил улыбающийся товарищ Хулио, в быту именуемый Пумпуром.
— Прошу пожертвовать четверть из моей половины сбитого самолёта мятежников товарищу Кузьмаччио и вторую четверть в фонд борьбы с мировым империализмом! — не удержался от высказывания Лёха.
17 ноября. Небо над Картахеной.
Через день, залатанная на скорую руку, Лёхина СБшка тяжело разбежалась по взлётной полосе мадридского аэродрома Алькала и, покачав крыльями, уверенно взяла курс на родную Картахену. Полёт проходил в тишине, нарушаемой лишь гулом двигателей, но спокойствие оказалось обманчивым. Полтора часа спустя, подлетая к аэродрому, Лёха заметил вспышки зенитных разрывов, хаотично мерцающих над Картахеной.
— Твою мать… — выдохнул он сквозь зубы, сдерживая вспышку злости. На фоне дымящихся разрывов в небе выделялся десяток маленьких точек, методично сбрасывающих тёмные капли на город и порт. Итальянские «Пипистроне» или немецкие «Юнкерсы» — думал Лёха разгоняя свой самолёт…
— Экипаж, огонь по готовности, — произнёс он в шлемофон.
Кузьмич, хвостовой стрелок, первым открыл огонь, и пулемёт взревел, словно огромный хищник, готовый рвать на части врага. Спустя секунду к нему присоединился Кузнецов, заполняя воздух тяжёлыми очередями. Лёха повёл самолёт в крутой разворот, стремясь оказаться в выгодной позиции. Итальянцы, заметив атаку, начали маневрировать, но две машины всё же задымили, не выдержав плотного обстрела, и пошли в сторону открытого моря.
Лёха прицелился на замыкающий строй пятнистый бомбардировщик. Его самолёт плавно догонял врага, а пулемёт Кузьмича работал без остановки, поливая противника свинцом. Внезапно «Пипистроне» рванул вверх, отчаянно пытаясь уйти. Лёха резко отжал штурвал, и СБ проскочил под итальянцем буквально в десяти метрах, на волосок от столкновения.
Позади пулемёт забился с новой силой. Очереди оказались точными: сначала загорелся правый двигатель, затем пламя охватило и центральный. Спустя несколько секунд в небе над Картахеной ярким факелом вспыхнула пятнистая машина. Огненный след, словно лента, тянулся за падающим бомбардировщиком, пока тот с грохотом не рухнул в море, оставив на поверхности лишь маслянистые пятна и обломки.
— Сбили!!! — голос Кузнецова прорезал эфир, наполненный восторгом и адреналином.
— Предлагаю записать сбитый самолёт на счёт товарища главного военно-морского советника, — пошутил по внутренней связи Лёха — в соответствии с системой подсчета очков он получает половину сбитого самолёта и по четверти мы с Кузьмичом!
Декабрь 1936 года. Аэродром Лос-Алькасарес.
— Ты слышал, небось? Наши накрыли украденный мятежниками караван с золотом! Почти у самого фронта!
— Все машины просто в труху! — Остряков аж подпрыгивал, так его переполняло возбуждение, — Там ещё и перестрелка,, была. Наверное, мятежники пытались уже на земле золотишко прибрать к рукам.
— Хорошо, наши танкисты вовремя там оказались! Пока буржуи пытались набить карманы, наши прорвали фронт и гнали их почти десять километров!
Лёха в ужасе таращил глаза на Острякова, чем выглядел ещё более уместно в разворачивающейся ситуации.
«Да уж! Не отпускает меня та история с золотишком», — в шоке думал Лёха.
Декабрь 1936 года. Аэродром Лос-Альказерас
Декабрь 1936 года выдался холодным и тревожным на аэродроме Лос-Альказерас. В воздухе висел запах машинного масла, перемешанный с гарью, да и мерзкая погода не добавляла радости. В предрассветной мгле, Лёха стоял у своей СБшки, задумчиво проводя пальцами по обшивке самолёта. Вчера вечером он вернулся из разведывательного полёта в море, как тут же пришёл новый приказ. Его отправляли на помощь армейцам — срочно вылетать под Гранаду. Там дела обстояли плохо — франкисты наступали и республиканским ополченцам отчаянно требовалась поддержка с воздуха. На этот раз его «СБшка» была нагружена до предела. Шесть стокилограммовых бомб — четыре вертикально аккуратно разместили рядом с фотоаппаратом для воздушной съемки по имени «Бандура», а ещё две, как ни странно, подвесили на переделанные держатели для двухсот пятидесяти килограммовых зарядов под центроплан.
— Нагруженная, как ишак, — усмехнулся Лёха, хлопнув по корпусу самолёта, — повезла подарки франкистам. Готовимся к Кристмасу! Ещё и на фотокарточке отпечатаются.
Товарищи на аэродроме хмыкнули, но молча переглянулись. Шутка шуткой, а вернётся ли он из этого полёта — никто не знал.
Декабрь 1936 года. Дорога от Картахены до Кордобы
Капитан Хосе Гарсия, командир группы разведчиков армии Франко, поджарый, энергичный мужчина, тот самый, что уже знаком нашим читателям по нападению на золотой караван, сидел в захудалой таверне где-то в горах между Гранадой и Кордобой и молча ел. Наконец-то он просто наслаждался ужином, запивая его красным андалусийским вином. Вино казалось ему прекрасным, да и ужин, хоть и был простым, после всех лишений, выпавших на долю капитана, казался настоящим пиршеством. Хосе считал, что хозяин таверны удружил на славу.
И так поджарый от природы, Хосе сильно похудел и осунулся за этот рейд. Теперь, вместо своих честных сорока лет, он выглядел на все пятьдесят, а то и шестьдесят. Глубокие, обветренные походной жизнью морщины и тёмные мешки под глазами от хронического недосыпания делали его возраст абсолютно неопределённым. Только заглянув ему в глаза, можно было понять, что капитан ещё молод. Но его фанатизм и стремление выполнить задание любой ценой сжигали его, словно костёр на ветру.
Больше месяца он жил кочевой жизнью, преодолев, во многом пешком, расстояние от Севильи до Картахены. Теперь, на захваченных грузовиках, он уже вторую неделю упорно двигался обратно навстречу фронту.
Ему несказанно повезло: его самая маленькая и самая слабая группа сумела захватить караван с золотом у республиканцев.
Однако всё прошло далеко не гладко. Во время нападения двое из его людей погибли от рук оказавшегося в машине англичанина. Одну из машин у его группы отбили и угнали. В итоге у него осталось всего четыре человека на три машины, и периодически капитану самому приходилось садиться за руль советского грузовика.
Одна из машин вышла из строя, буквально отъехав пару километров от места засады.
Вспоминая этот день, капитан Хосе Гарсия кривился и нервно дёргал щекой.
Рассвет наступил слишком быстро, словно ночная тьма пыталась укрыть их, но передумала в самый неподходящий момент. Машины ползли по извилистой горной дороге, надсадно ревя двигателями. Грузовик, шедший третьим, внезапно начал кашлять, захлёбываться и, наконец, окончательно заглох.
— Проклятая железка! — выругался капитан Хосе, вылезая из кабины своего грузовика. Он направился к остановившейся машине, за ним последовал сержант Рамиро.
— Что там? — спросил Рамиро, заглядывая в капот.
— Похоже, пуля куда-то попала. Воды нет, радиатор пустой. А главное — мотор заклинило. Мы эту дрянь даже не починим, — ответил водитель, почесав грязной рукой затылок.
Хосе молча осмотрел груз. Двадцать три небольших ящика с золотыми слитками поблёскивали росой под лучами рассветного солнца, едва выглянувшего из-за горизонта.
— Перегрузим, — коротко бросил он.
Рамиро удивлённо поднял брови.
— Капитан, эти русские машины и так идут на пределе! Если мы добавим хотя бы пару ящиков…
— Ты предлагаешь оставить ящики республиканцам? — Хосе повернулся к нему, и его взгляд был острым, как клинок. — Или, может, выкинуть их в реку? Добавим по три-четыре ящика в каждый грузовик. Это где-то по двести килограммов на машину. Скиньте с крайней рабочей восемь ящиков, — распорядился капитан.
Сержант вздохнул, но спорить не стал. Они начали сгружать на землю ящики из неисправного грузовика одновременно освобождаю ближайшую исправную машину.
— А это? — Рамиро указал на оставшиеся 15 ящиков в кузове исправной машины.
— Спрячем, — коротко сказал Хосе. — Тут поблизости должны быть пещеры. Мы только что проехали поворот в ущелье.
Загнав Рамиро за руль полуторки, Хосе скомандовал отправление. Они отправились вглубь гор. Дорога становилась всё хуже, пока не превратилась в узкую тропу, ведущую к отвесным скалам. Машина встала.
В одной из расщелин они нашли небольшой грот, почти полностью скрытый от глаз.
— Здесь, — сказал Хосе. Они начали переносить ящики. С каждым движением их руки наливались свинцовой тяжестью, дыхание становилось тяжелее, но они работали молча, понимая, что каждый потерянный момент может стоить им жизни.
Когда последний ящик оказался спрятан, Хосе прикрыл вход большими камнями и как мог, замаскировал его. Затем вынул из кармана карту и быстро начертил условный знак, обозначающий тайник.
— Мы победим, и вернёмся за этим, — сказал он, истинно веря в свои слова.
Вернувшись к оставшимся грузовикам, они загрузили оставшееся золото и столкнули неисправный автомобиль в обрыв. Перегруженные сверх всякой меры машины снова упорно двинулись в путь.
Советская копия американского «Форда» совсем не восхитила капитана: слабый двигатель, посредственное качество изготовления, электрические стартеры, которые периодически выходили из строя. Его команда была вынуждена освоить кручение ручного стартера. Машина с дубовым рулём и неудобным сиденьем выматывала Хосе как морально, так и физически за этот автопробег.
Но советская техника оказалась удивительно неприхотливой к топливу. Грузовики заправляли всем, что попадалось под руку, и иногда казалось, что они могли бы ездить даже на ослиной моче.
Караван периодически скрывался на несколько суток в малолюдных местах, ожидая сигнала от связного о безопасном пути, контролируемом сторонниками Франко.
И всё же Хосе был доволен: осуществить такой дерзкий замысел да ещё с таким результатом!
Завтра он должен был пересечь линию боевого соприкосновения и, наконец, вывести караван к своим.
В таверне было тихо. Старый граммофон у стойки едва слышно скрипел какую-то старую песню, прерываемую потрескиванием пластинки. Хозяин — пожилой мужчина с густыми седыми усами — лениво протирал бокалы. За единственным занятым столом сидел капитан Хосе Гарсия. Он ел, неторопливо макая хлеб в остатки густого соуса на тарелке, и запивал его глотками терпкого красного вина. Сырое мясо, нарезанное тонкими, почти прозрачными ломтиками и залитое густым соусом, казалось ему изысканным пиршеством.
Хосе только собрался откинуться на спинку скрипучего стула и закурить, как входная дверь тяжело заскрипела. В проёме появились двое мужчин в пыльной одежде. Один был худой, высокий, с острыми чертами лица, второй — коренастый, с бритым черепом, на котором выделялись два глубоких шрама.
— Капитан Гарсия? — спросил высокий, даже не пытаясь понизить голос.
Хосе поднял глаза, лениво стряхнул крошку со стола и ответил с ноткой раздражения:
— А вы кто, чёрт побери, такие? Если хотите выпить, идите к стойке. Если ищете неприятностей, предупреждаю: у меня их и без вас хватает.
— Мы от дона, — сказал коренастый, усаживаясь напротив. — Он велел передать, что на юге дорога свободна. Но надо торопиться. Республиканцы прочёсывают деревни.
Хосе помолчал, внимательно разглядывая обоих, будто пытался понять, не скрывается ли за этой вестью угроза. Наконец, он хмыкнул:
— От дона, значит? Отлично.
Он резко поставил бокал на стол. Звук ударил по тишине таверны, заставив хозяина вздрогнуть. Хосе вздохнул и потер виски. Усталость наваливалась так сильно, что любое общение вызывало раздражение.
— Ладно. Что ещё сказал дон?
— Завтра на рассвете вы должны быть на старом мосту через реку. Будет прикрытие. Но только на пару часов.
— Прекрасно, — саркастически улыбнулся Хосе. — Прикрытие на пару часов… как щедро. Передайте вашему дону, что если я дотащу эти чертовы грузовики, то буду завтра у моста…
Коренастый кивнул и махнул своему спутнику рукой.
— Уходим.
Когда они ушли, Хосе какое-то время сидел, угрюмо смотря в пустой бокал. Сегодня ему выпала редкая передышка: он мог спокойно поесть в крохотной таверне, хозяин которой, к счастью, оказался связным. Урчание в животе и вкус сырого мяса под густым соусом хотя бы на мгновение затушили его раздражение. Завтра предстояло пересечь ещё одну опасную черту.
Несмотря на волнение и тревогу, с утра всё прошло как по маслу. Выдав оговорённую, и, надо заметить, совершенно немаленькую сумму песет, капитан в компании сопровождающего его связного трясся на черепашьей скорости по какой-то узкой просёлочной дороге, которую дорогой-то назвать было невозможно.
Как и было обещано, патруля республиканцев на месте не оказалось. Бодро прокатив мимо мешков с песком и даже небольшого танка с пушкой, развёрнутой прочь, он через полчаса был остановлен передовым патрулём франкистов. Увидев встречающего его молодого, небритого и пахнущего потом, дымом и порохом пехотного лейтенанта, Хосе был готов расцеловать его. Лейтенант встретил кавалькаду, выдал солдата в сопровождающие, и колонна двинулась дальше.
И всё бы ничего, но одна вещь омрачала его состояние. Её нельзя было обойти, купить или победить: её звали диарея. Видимо, ужин был не так хорош, как казалось, и желудок капитана, подпрыгивая вместе с машиной по камням и булыжникам, взбунтовался. Теперь он каждые полчаса останавливал колонну и бодро трусил в придорожные камни, чтобы выпустить на волю злосчастное мясо и соус.
— Мигель, притормози вон у тех камней, — в очередной раз приказал капитан, отъехав буквально восемьсот метров от поста.
Водитель полуторки понимающе оскалился, вызывая у капитана искреннюю ненависть.
— Вот тут подойдёт? — спросил он с ехидной ухмылкой.
Замыкающая машина ткнулась в зад ведущей полуторки и тоже остановилась, ожидая команды. Хосе ничего не ответил. Он пулей вылетел из кабины и, под сияющие ухмылки своих подчинённых, рысцой направился к каменной гряде.
Устроившись на вершине гряды, с которой хорошо было видно дорогу, капитан спустил штаны и, наконец, расслабился. Он сидел, ненавидя весь мир и разглядывая колонну, с мрачной мыслью о том, что этот героический рейд войдёт в историю как «когда капитан обосрался».
И тут он услышал знакомый звук. Так звучали проклятые бомбардировщики республиканцев. Из-за холма, сверкая сине-серым брюхом, выскочил двухмоторный самолёт, идущий на небольшой высоте.
У самолёта резко открылся бомболюк, и Хосе в замедленной съёмке увидел шесть крупных бомб, отделяющихся одна за другой и несущихся прямо к его грузовикам, беспомощно стоящим на дороге.
Время вдруг снова ускорилось. Раздался ужасающий взрыв. Пламя рвануло во все стороны, испепелив коротенький караван в своей безжалостной ярости.
Взрывной волной капитана сорвало с насеста, подняло в воздух и, словно гордого орла, швырнуло в полёт, закончившийся на обратном склоне холма, метрах в двадцати от места старта.
За время стремительного, но короткого полёта, капитан, словно стараясь стать ближе к пернатым, продолжал усиленно гадить.
Покувыркавшись по насыпи, измазавшись в пыли и собственных экскрементах, Хосе замер безмолвной куклой. Его поза, будто насмехаясь, контрастировала с трагедией исчезнувших в огне товарищей.
Через какое-то время он пришёл в себя, потряс зудящей головой и попытался собраться с мыслями. Его мучительно вырвало. Всё тело болело, словно пропущенное через мясорубку, рука не слушалась, голова кружилась, а в ушах стоял невыносимый звон.
Склон был усыпан обломками дерева, металла, горящей резиной, вперемешку с обрывками одежды и частями человеческих тел. Машинально Хосе подобрал несколько обгоревших снаружи восковых колбасок и сунул их в карман.
Взобравшись на вершину холма и посмотрев на дорогу, Хосе застыл в изумлении. Полотно дороги было разорвано огромным противотанковым рвом, которого ранее явно не предусматривали строители. Во рву и вокруг, в пыльной дымке, копошилось с десяток солдат армии Франко. Во главе группы на четвереньках ползал пехотный лейтенант, и эта толпа с азартом что-то выискивали среди обломков, сталкиваясь и ругаясь.
Со стороны республиканцев раздались выстрелы. Тяжёлый стук пулемёта прорезал воздух длинной очередью, а затем резко оборвался, совпав с хлёстким звуком артиллерийского выстрела. С позиций, которые Хосе только что пересёк, доносились лязг, выстрелы и крики.
На дороге появилась маленькая, нелепая железная коробка с тонким «стебельком», торчащим из крупной для неё «головы». Мутное сознание Хосе автоматически выдало: «Русские Т-26».
Танк приблизился и выстрелил. Огненное облако вспухло недалеко от франкистских солдат, заставив их в панике разбегаться. Хосе, не теряя времени, машинально подобрал ещё пару валяющихся обгоревших колбасок, сунул их в карман и, прихрамывая, двинулся вниз по склону. Исчезнув за нагромождением камней, он продолжал идти, понимая: Франко не прощает ошибок.
Много позже, уже после Второй мировой войны, Хосе Гарсия, ставший одним из крупнейших фермеров Аргентины, качался в кресле на своём ранчо. Однажды он признался входящему в моду психологу, что так и не смог найти способа спрятаться от безумного страха перед распахнутым люком русского бомбардировщика.
Про себя он с усмешкой вспоминал, как уже во время Второй мировой войны, под чужим паспортом он добрался до той расщелины под Картахеной, где когда-то с Рамиро спрятал ящики. Однако на месте их не оказалось. Заметив в пыли золотую монетку с индейцем, он подобрал её и повесил себе на шею. Монета стала его талисманом, напоминанием о бурной молодости и времени, когда от смерти его отделял лишь один случайный шаг.
Декабрь 1936 года. Аэродром Лос-Альказерас
— Нагруженный как ишак, олень Рудолф повез новогодние подарки франкистам, — пошутил Лёха перед взлётом, поправляя шлемофон.
Тяжело оторвавшись от аэродрома, гружёный бомбардировщик неохотно набирал высоту. Вылет был назначен на раннее утро, и светлеющий горизонт лишь слегка освещал дорогу в сторону Кордобы. Лёха немного нервничал, уж больно неприятная цель была на этот раз. Прямо перед вылетом ему поставили задачу пересечь линию фронта и отбомбиться по железнодорожной станции Кордоба, как выразился Проскуров: «раздолбав в пыль» снабжение наступающего врага.
Лёха не любил подобные постановки задачи на бегу. Он считал необходимым потратить время и детально изучить район, ориентиры, обсудить варианты захода на цель, отхода после бомбёжки и самое главное согласовать с Кузьмичом порядок действий, но чаще всего задачи рождались в самый последний момент и ставились уже готовому к вылету экипажу.
Где-то над линией фронта, спустя примерно час полёта, заскучавший от получасового Лёхиного инструктажа Кузьмич, который всегда славился сочетанием основательности характера и своим умением подколоть товарища, решил развлечь себя и товарищей. На повестке дня стояло опробование внутренней пневматической почты, по мнению конструкторов служившей средством связи между экипажем.
Склонившись над планшетом, он быстро начертал карандашом дурацкие слова: «Будешь ты летать теперь задом наперёд», и пририсовал человечка с маленькими глазками на круглом лице, огромными ушами и крыльями, целившегося куда то вверх из пулемёта. Закатав послание в трубочку, Кузьмич вложил его в цилиндрик и, едва сдерживая смех, дал давление и запустил послание Алибабаевичу в пневмопочту.
Система радостно и громко пшикнула и цилиндрик с весёлым свистом исчез в недрах самолёта, полетев в сторону стрелка, а Кузьмич, довольно потирая руки, представил его реакцию.
Но в этот момент самолёт неожиданно вздрогнул. Раздался громкий лязг, и бомболюки резко открылись. Все шесть стокилограммовых бомб разом вывалились в утреннюю тьму. Обычно барахлившие электросбрасыватели вдруг сработали чётко и одновременно. Нежданно облегчившаяся СБшка разом полезла вверх. На секунду в кабинах повисла напряжённая тишина, прерываемая лишь шумом двигателей.
Внизу раздался зверский взрыв, который осветил землю жутким огненным цветом. Сила детонации была настолько мощной, что самолёт, летевший на небольшой высоте, резко качнуло. Лёха вцепился в штурвал, пытаясь стабилизировать машину, а Кузьмич, побелевший от осознания произошедшего, уже не находил свои шутчки такими уж смешными.
— Кузьмич! Что за фигня⁈ — рявкнул Лёха, обращаясь к штурману. — Это ты там чего нажал?
Кузьмич, не зная, куда деться от вины, только пожал плечами и пролепетал в рацию:
— Пневмопочту, только опробовал, написал Алибабаичу, что он летает — «Попою вперед!»… может, где-то контакт замкнуло… «Бандура»!!! Моя «Бандура»!!! — вдруг завопил Кузьмич.
— Кузьмич! Что за детский сад! Какой контакт⁈ Мы чуть сами не отправились попою вперёд! — взорвался Лёха — сейчас я тебя сброшу следом за «Бандурой»! Будешь фотоаппарат искать!
Между тем, внизу разгорались пожары от сброшенных бомб. Несмотря на нештатный сброс, попадание оказалось неожиданно точным, прямо в короткую вражескую колонну.
К счастью Кузьмича его «Бандура» была крепко прикручена и страховочная проволока не подвела.
Лёха сделал круг и поднабрал высоты, присмиревший Кузьмич сделал несколько кадров разгромленной колонны.
— Ну, можно сказать, сработали на пять баллов, — проворчал Лёха, успокаиваясь. — Раз бомб больше нет, поехали кино фотографировать по расписанию! Только, Кузьмич, я тебя умоляю, к пневмопочте больше не прикасайся, а то замкнёшь еще чего-нибудь и мы всей толпой за борт вылетим!
— А я что, а я ничего! — виновато буркнул штурман, глядя куда-то в сторону.
Самолёт, вновь обретя устойчивость, продолжил путь к цели.
Позже, уже на земле, при проверке самолёта выяснилось, что внутренняя система пневматической почты по какой-то злой иронии замыкала электроцепь бомбоотсека. При отправке посылки от штурмана к стрелку советская пневмопочта ловко замыкала советский же электро-бомбо-сбрасыватель, разом отправляя всю боевую нагрузку в незапланированный полёт.
Советская инженерия, всегда полная сюрпризов, превратила невинную записку в настоящий бомбовый рейд.
Лёха корпел над рапортом о боевом вылете:
— … обнаружив колонну с бронетехникой и живой силой противника, перенацелил нанесение бомбо-штурмового удара на приоритетную цель. В результате уничтожено до десяти двенадцати единиц бронетехники и транспорта врага, а также до пол батальона живой силы мятежников!
Он писал, высунув язык от усердия. «Чего их, супостатов, жалеть-то», — вспоминал Лёха формулу, приписываемую Кутузову.
От Испанского Информбюро — «Agencia Febus» сообщает:
«Вчера наши лётчики-интернационалисты нанесли разящий бомбовый удар по позициям мятежников! Бригада франкистов бросила позиции и трусливо бежала! Интернациональный батальон „Джуракович“ при поддержке танковой бригады сумел разгромить мятежников и прорвать оборону на глубину до 10 километров!»
Испанцы оказались не менее талантливыми последователями известного полководца.
Наутро, придя к своему самолёту, Лёха застал ухмыляющегося техника и новую надпись на борту: «Почтовый».
Вернувшись на базу, экипаж стал объектом для шквала шуточек.
— Как там ваша почтовая голубь? — смеялся старший техник. — Доставила письмо точно по адресу, даже с подарками!
Лёха хмыкнул, оглядел свой экипаж, слегка виновато почесав затылок:
— Орёл, то как минимум боевой.
Кузьмич заныкался в своём отсеке и старался не отсвечивать.
Конец декабря 1936 года. Аэродром Лос-Альказерас
— Отстань, Кузьмич! У меня критические дни, — буркнул Лёха, раздражённо махнув рукой.
Кузьмич замер, недоумённо посмотрев на товарища.
— Какие ещё критические дни? Ты что несёшь, Лёха? — спросил он, приподняв бровь.
Лёха тяжело вздохнул и пояснил, словно говоря с ребёнком:
— Мотоцикл барахлит и денег на вино нет. Вот и вся критика, понимаешь?
— Ха! — Кузьмич расплылся в ехидной улыбке. — Что, опять всё в дырку спустил?
Он вальяжно полез в карман, выудил несколько помятых купюр и протянул их Лёхе.
— На, держи, безнадёжный ты наш.
Лёха сначала возмущённо вскинулся, будто собирался отказаться, но потом обречённо вздохнул и взял деньги.
— Я верну с получки, честно! — заявил он с пафосом, стараясь звучать убедительно.
Кузьмич скептически хмыкнул, явно не веря ни одному слову.
— Ну или пропьём вместе, — открыто улыбаясь добавил Лёха.
Кузьмич рассмеялся, хлопнув его по плечу.
— Вот это уже больше похоже на правду! — в ответ ему радостно оскалился Кузьмич.
— Слышал, мятежники наш пароход утопили, «Комсомолец»? — спросил он меняя тему.
— Слышал, «Комсомол» называется, пропал без вести, да, скорее всего франкисты утопили, — подтвердил Лёха, — будем теперь конвои сопровождать.
Конец декабря 1936 года. Картахена.
Лёхины заначки подошли к концу, цены лезли вверх в воюющей стране со страшной силой, денежное содержание им выплачивалось советским курьером, приезжавшим раз в месяц из представительства, и то каждый раз Лёху пытались подписать на какой-нибудь займ в пользу очередных голодранцев, заявивших про строительство коммунизма.
В итоге Лёха вытащил из заначки в ангаре технической службы золотую колбаску, так и не сданную вовремя Кузнецову, и стал решать, как превратить её в более приемлемые для трат денежные формы.
— Ничего, кроме криминала, в мозг не лезет, — сочувственно проговорил он, сам себе.
Найдя того самого, знакомого ему руководителя профсоюза, самой уголовной наружности, он показал ему одну монетку и предложил обменять золото на песеты.
Тот заулыбался похабнейшей улыбкой, с радостью согласился поменять, но объяснил, что здесь они не ведут таких дел, и предложил доехать до таверны по тракту на Кордобу, километрах в тридцати, завтра к обеду. Всё это очень смахивало на подставу, но деньги были нужны, как никогда и Лёха, скрипя сердцем, согласился.
Утром он засунул свой безотказный Браунинг в кобуру подмышку, взял пару запасных обойм и, пристроив нож в потайной карман, оседлал своего двухколёсного «Россинанта», благо вылетов не было по причине безобразной погоды.
Конец декабря 1936 года. Тракт на Кордобу.
Мотоцикл плюнул вонючим дымом и бодро стал наворачивать километры, постепенно поднимаясь в невысокие горы.
Почти доехав до места, за пару километров до таверны, Лёха прибавил газу на относительно прямом и ровном участке и вдруг в ужасе увидел, как метрах в тридцати от него, прямо из дорожной пыли струной натягивается проволока, точно поперёк траектории его движения.
Всё, что успел сделать Лёха, так это резко отвернуть «гашетку» газа на себя… Мощный и тяговитый двигатель мгновенно поднял переднее колесо мотоцикла вверх, сделав «свечку».
— Бл*ть! — вырвалось у него, когда он дёрнул газ, и мотоцикл резко поднялся «свечой».
Приняв проволоку на двигатель и врезавшись в неё всей своей массой, мотоцикл спас Лёху — тот должен был налететь на проволоку грудью или шеей и несомненно свернул бы её. Импульс был столь силён, что проволока дёрнулась и с визгом мгновенно лопнула. Лёха сгруппировался, отпустил руль, толкнулся от подножек и вылетел из седла. Мотоцикл бешено закувыркался по дороге. И хотя скорость была всего километров тридцать–сорок, приземление на каменистую дорогу вышло жутко болезненным.
— Еб***ые пи***сы! — заорал он, скатившись по камням и почувствовав, как разодрал себе бок и бедро. Хотя облегчённый танковый шлем сохранил Лёхину бестолковку, он разодрал себе ногу, бочину и плечо, кувыркаясь по пыльной дороге.
Очнувшись, превозмогая боль во всём теле, Лёха вытащил Браунинг и постарался отползти за большой камень или даже небольшой кусок скалы, отделяющий основной ход дороги от узкой боковой дорожки, идущей вправо вбок и наверх.
От места засады появилось три преследователя, одетых по местной блатной моде — в яркие шейные платки и береты соответствующего им цвета.
Лёха передёрнул затвор, кривясь от боли в ободранных руках. Постаравшись унять дыхание, он прицелился в переднего бандита, положив руки на камень. Ствол ходил ходуном, а кровь из рассечённой брови заливала глаз, мешая целиться. Он выдохнул и тихо потянул за спусковой крючок…
Грохнул выстрел, и передний бандит взмахнул руками, выронил револьвер и упал навзничь в пыль каменного крошева дороги. Лёха выстрелил ещё раз в следующего.
Двое оставшихся рванули в стороны, прижимаясь к камням, и открыли ответный огонь. Пару раз пули высекли каменную крошку вблизи от плохинького убежища Лёхи.
— El comi! Rindete ahora! — Комиссар! Сдавайся! — заорал один бандит, отвлекая Лёхино внимание.
— Váyanse al carajo, burros apestosos! Пошли на хер! Ишаки поганые! — не остался в долгу Лёха на чисто южном диалекте.
Один бандит продолжил периодически стрелять, стараясь поймать выглядывающего из-за камней Лёху, а второй стал обходить его по дуге, прячась за камнями на другой стороне основной дороги.
— Te haremos pedazos! На ленточки порежем! — уже истерически визжал первый урод, высовываясь из-за камней и стреляя.
— «Пе*дасос»! Сейчас вам полный «пе*дасос» наступит! — тихо отвечал Лёха, целясь в обходящего его гада. Хлёстко бабахнул выстрел, урод нырнул за камни и тоже выстрелил пару раз в ответ.
Пуля выбила каменную крошку, и она больно впилась Лёхе в щёку.
— Что для тигра лишняя полоска! — Лёха зло скалил зубы, вытирая кровь рукавом.
Чуть позже Лёха с ужасом осознал, что ещё немного — и он будет виден, как на ладони, второму противнику.
Он выстрелил пару раз и, превозмогая боль, побежал, точнее похромал с максимальной скоростью вверх по тропе. Несколько раз он останавливался и, прижимаясь к скалистой стене справа, отстреливался от наседающих сзади бандитов. Лёхе пришлось поменять магазин. Осталось семь патронов, если не найти где то в карманах третий и последний запасной магазин.
Через какое-то время Лёха выдохся. Ободранные части тела нестерпимо болели, руки дрожали и ноги подкашивались. Он спрятался за небольшим выступом и присел, стараясь вжаться в нагромождение камней и стать как можно меньше. И вдруг почувствовал, как его левая нога проваливается куда-то в глубину, увлекая его за собой. Он увидел небольшой лаз куда-то в сторону и вбок от тропы и, не думая, ввинтился в него, упав внутрь и ударившись о какие-то деревянные ящики.
— А! Суки! Как же больно! — тихо скулил Лёха, размазывая сопли, кровь и грязь по морде.
Встав на колени позади баррикады из камней, через небольшую щель он хорошо видел тропу, идущую вверх. Буквально через минуту или чуть больше, за которые он успел слегка отдышаться, на тропе показались сначала первый, а затем и второй преследователь. Не заметив лаз в расщелину, они осторожно продолжили красться вверх по тропе, держа револьверы в руках.
Лёха прицелился в дальнего нападающего урода и открыл огонь, со вторым выстрелом переведя пистолет на ближайшего к нему бандита. На четвёртом выстреле он оглох от звука в замкнутом пространстве и почти перестал что либо видеть от поднявшейся вокруг пыли.
Замерев, с трудом проморгавшись и выставив ствол вперёд, он прислушался. На тропе были слышны слабые стоны и крики о помощи на испанском.
«Хрен вам по всей роже! Нефига было веревочки натягивать», — возмущенно подумал Лёха,
Он подождал ещё немного, осторожно выполз из своего убежища и, держа пистолет в двух руках и хромая на правую ногу, стал приближаться к бандитам. Дальний нападающий раскинул руки в стороны и неподвижно лежал в позе морской звезды; две дыры в груди не оставляли сомнений в его состоянии. Скорее всего он уже отчитывался перед свои богом. Ближний был ещё жив. Свалившись на край обрыва и зацепившись за острые камни, он слабо скулил, безуспешно пытаясь зажать руками разорванный окровавленный живот.
Вопросов у Лёхи к нему не было, ровно как и сомнений в только что произошедшем, и Лёха выстрелил ему в сердце, облегчив невыносимые страдания.
Перевалив оба тела через камни, Лёха отправил их в последний полёт вниз по склону.
— Adiós, cabrones apestosos! До свиданья, апесдососы вонючие! Козлы в смысле, — раздраженно пробормотал наш герой.
Минут десять Лёха потратил, чтобы кое-как перевязать свои раны и хоть чуть-чуть привести себя в порядок. Потом, заинтересовавшись, он снова, кряхтя и охая, пролез в узкий лаз. Подсвечивая себе спичками, он в полном изумлении увидел подозрительно знакомые ему небольшие ящики.
«Мы с товарищами адмиралами замудохались таскать ровно такие же!» — подумал Лёха, пребывая в совершеннейшем шоке.
Грубо и неизящно выругавшись, он достал нож из потайного кармана штанов, благо он не потерялся и не отрезал уже самому Лёхе какие нибудь ценные части организма. Он срезал пломбировку и, отщёлкнув крепления, поднял крышку на ближайшем к нему ящике. Хорошо знакомые ему, собратья лежащим в его кармане колбаскам, мешочки с колбасками вощёной бумаги скромно улыбались ему.
— Что! Опять⁈ — выдохнул он, оседая на пол крохотной пещерки. После всплеска адреналина в момент опасности, наступил откат и силы наконец то оставили его.
— «Зелёные человечки»! Зачем вам надо всучить мне это золото? — проорал во Вселенную наш попаданец.
«Кто бы мог подумать, что единственные радости взрослой жизни — это как следует побухать и потр**хаться. А какие планы были, какие надежды… » — в полном изнеможении думал в странном забытье Лёха.
Золото не хотело отпускать Лёху…
Самый конец декабря 1936 года. Аэродром Лос-Альказарес.
Приключение Лёхи имело несколько последствий.
Когда раненый, в разодранном обмундировании, поцарапанный и еле живой Лёха с раздолбанным мотоциклом выгрузился из подобравшего его грузовика артиллеристов, можно сказать, что он произвел фурор среди аэродромного люда. Даже привыкшие к его выходкам, Кузьмич не удержался:
— Да, Лёша, смерть от старости среди внуков тебе точно не грозит! — первым своеобразно утешил его Кузьмич.
— Вот теперь, Кузьмич, критические дни наступили как следует! — попробовал отшутиться Лёха, — ни денег, ни мотоцикла, ни здоровья!
На утро отмытый, перевязанный, смазанный местным аналогом мази Вишневского — исключительно вонючей субстанцией — переодетый в чистый комбинезон, Лёха уже не выглядел как оборванец с помойки и с трудом, но за советского строителя коммунизма сойти мог.
Во-первых, он всё-таки решил проблему с пополнением бюджета. Служба не оставила его в покое, и рано утром после падения позвонил Кузнецов из Картахены:
— Как самочувствие? Слышал, ты разбился вчера и мотоцикл угробил, — проявил осведомлённость Лёхин начальник.
— Нормально, Николай Герасимович, летать могу. Мотоцикл обещают за неделю сделать, — попытался уйти от рассказа о своих приключениях Лёха.
«Постукивает кто-то, только вчера я же навернулся», — пришла интересная мысль в голову нашему герою.
— Не вовремя ты вышел из строя, нужно съездить в Аликанте, посмотреть на аэродромы, где лучше базироваться. Может, сумеем договориться со Смушкевичем и звено И-15 или там сколько удастся выкроить, туда разместить. А то с вашего Альказареса, пока истребители долетят, покрутятся десять минут над бухтой и тут же обратно уходят по остатку топлива.
— Могу в принципе съездить и сейчас, только транспорт какой найду… — проявил героизм Лёха.
— Не геройствуй, давай выздоравливай и приводи свой мотоцикл в порядок, а потом уже дуй в Аликанте. Через три дня жду доклад об осмотре местности, — распорядилось начальство.
Испанские техники привели мотоцикл в порядок быстро и, что удивительно, денег с Лёхи почти не взяли.
— Ты, Руссия, давай, летай! — смеясь, сказал главный механик.
И через неделю он отбыл в Аликанте, расположенный в 70 километрах от его аэродрома. Помотавшись по пригородам курортного города и осмотрев несколько площадок, Лёха зарулил на своём мотоцикле в центр города. У него не кстати разболелся зуб.
Решив не откладывать лечение в долгий ящик, Лёха зашёл к старому еврейскому стоматологу. Выдержав полчаса изощрённой пытки и получив заверение, что остальные его зубы в отличном состоянии, наступил час расплаты. Воспользовавшись случаем, Лёха достал одну золотую монетку и завёл разговор о её покупке.
— Прекрасная золотая монета США с индейцем, известная как «10 долларов с головой индейца» и в замечательной сохранности, весом 16,7 грамма. Могу предложить вам 120 песет, — хитро прищурился старый стоматолог.
— Ищи дурака, — поговоркой Буратино ответил Лёха, чем привёл престарелого еврейского стоматолога в восторг. — Официальная цена сейчас — 35 долларов США за унцию, за эту монету получается около 150 — 160 песет. И это официальная цена, а вы попробуйте купить золото в Испании сейчас или поменять песеты на доллары по официальному курсу! — Лёха вполне мог потягаться в умении торговаться с представителем этой нации.
В результате десяти минут торговли старый стоматолог просветлел лицом и предложил Лёхе устраивающий стороны вариант.
— Приятно встретить такого просвещённого молодого человека, так хорошо разбирающегося в ситуации. Однако давайте остановимся на 160 песетах в знак моего к вам исключительного уважения. И если у вас есть или вдруг появятся ещё аналогичные монетки, я готов их брать, скажем, до десятка штук в месяц. Поверьте старому Исааку, скорее всего, вы сможете найти цену около 180–200 песет, больше вряд ли, и наверняка вас постараются ограбить или просто убить за эти деньги. Двадцать песет с монеты не очень большая комиссия, зато вы получаете спокойный и надёжный канал сбыта, а старый Исаак имеет свой небольшой гешефт.
— Хорошо, — подумав, согласился Лёха. Он поменял десяток монет из золотой колбаски и стал богаче на 1600 песет, что ровно составляло его денежное содержание за месяц войны в Испании.
Во-вторых, на аэродром Лос-Альказарес прилетел Яков Смушкевич в компании Сиснероса, и они долго изучали Лёхин самолёт.
— Можно, в принципе, пулемёты поставить неподвижно, в гашетки вывести к лётчику, оставив на штурмане только перезарядку, — выдвинул идею реальный начальник всей республиканской авиации Яков Владимирович. Оно всё было бы так, останавливало только отсутствие приемлемых пулемётов. Лёха влез с рацпредложением, устроить товарища Дегрярёва стрелком ненадолго, что бы он оперативно изобрёл что-нибудь стоящее, но его предложение не прошло.
Любящий всё попробовать сам Смушкевич вызвался слетать в качестве стрелка в очередной разведывательный рейд в сторону Гранады и Севильи.
«Не было печали, купила бабка порося. Вежливая просьба начальства обязательна к исполнению и желательно бегом», — подумал Лёха во время привычной процедуры предполётной подготовки.
В-третьих, через пару недель в порту выловили тело мафиозного лидера профсоюза грузчиков с тремя пулями в распухшей тушке. Его заместитель, иронией судьбы ставший теперь первым вожаком грузчиков порта, пламенно пообещал отомстить мятежникам, которые, без сомнения, виноваты в преждевременной кончине этого славного и верного сына Республики. Правда, обещанных действий особо предпринято не было.
«Лучше всегда добавлять — сукиного сына… Хорошо, когда есть мятежники! Сразу понятно, кто во всём виноват!» — улыбался Лёха, развинчивая на составные части и пряча в своём уголке ангара выточенный несколько ранее самодельный глушитель к своему Браунингу.
Ну и в последнюю очередь по счёту, но не по значимости, в Альказарес примчалась Наденька. После чего Лёха моментально был затащен в своё жилище, раздет, осмотрен, намазан снова какой-то очередной дрянью и признан годным к употреблению. Ну и немедленно употреблён со всей присущей рыжей страстью.
Самый конец декабря 1936 года. Городок Лос-Альказарес.
Подруга моментально и ловко устроилась в Лёхином жилище холостяка.
«Общежитии имени монаха Бертольда Шварца, человека, придумавшего порох», — как про себя называл свои апартаменты Лёха.
Моментально изгнав товарища Шварца и превратив его апартаменты в коммунистическое общежитие образцового содержания всего за один день, она чуть не довела Лёху до инфаркта, когда он увидел сияющие кастрюльку и сковородку, выстроившуюся стройными рядами посуду, сверкающие стаканы и тарелки и словно отдающие честь на параде, вилки и ложки стоящие по стойке смирно… Ослепительная чистота пола его потрясла напрочь и от снял ботинки… подумал немного и, зная свою подругу, снял и носки, — ну так, на всякий случай…
На пару дней, выделенных для лечения товарища, Лёха и Наденька будто позабыли обо всех своих обязанностях, полностью отдавшись веселью и друг другу.
Раз не было полётов, Лёха летал на ней, как на крыльях. Бар, пляж, маленькая Лёхина комнатка, и снова танцы — им было плевать на поганую погоду, они жили так, словно завтра не существовало.
— Лёша, ну давай ещё по одной! — звенел её голос где-то у стойки, пока она, смеясь, размахивала полупустым бокалом.
— Надька, ты что, испанцев перепить хочешь? — он качал головой, но уже протягивал бармену купюру: «Две ещё, сюда». — Ладно, кто я такой, чтобы тебе отказывать?
Она смеялась так заразительно, что все вокруг невольно оборачивались. Её яркое платье, задорные жесты, сияющий взгляд — она будто освещала всё вокруг.
— А ты веришь, что сны сбываются? — доверчиво заглянула она ему в глаза.
— Конечно, верю, — удивлённо ответил Лёха, когда они зашли в его квартирку.
— Ну что ты тогда стоишь, срочно раздевайся! Уже тридцать минут прошло, а мы ещё ничего не делаем!
На следующий день Лёха выпросил старенький мотоцикл у коменданта аэродрома, обещая в случае поломки отдать свой, чем испарил его скепсис по поводу своего состояния, и они рванули в Аликанте.
— Держись крепче за талию! — крикнул он, заводя мотор.
— С тобой, Лёшенька, я хоть в зад, хоть вперёд! — закричала Наденька, ухватив его за попу, прижимаясь к его спине, обхватив его руками и ногами, изображая из себя небольшой рыжий рюкзачок.
Ветер рвал её волосы, а Лёха нарочно выворачивал руль так, чтобы заставить её визжать от восторга. На пляже они кидались друг в друга песком, как дети, а потом сидели у воды, пили дешёвое вино из бутылки и смотрели, как солнце медленно тонет в море.
— Знаешь, ты даже тут, в этой чужой стране, умудряешься быть… — она замолчала, задумчиво глядя на него.
— Каким? — он приподнял бровь.
— Смешным, — рассмеялась она и, ловко уворачиваясь от подзатыльника, бросилась на песок.
Вечером они танцевали в маленьком кафе, где сначала надрывался патефон, а потом малюсенький оркестр из трех человек играл сальсу. Музыканты перебирали струны гитар, аккордеон выводил затейливую мелодию… Нынешнее тело, никогда толком не умевшее толком танцевать, было отдрессировано сознанием из будущего, и он врезал сальсу, ловко ведя рыжее смеющееся создание, задорно двигавшее бедрами.
— Ты вообще слышал о ритме, Лёша? — поддевала она его.
— При моем весе это проблемы окружающих! Как я могу наступать на ноги? Это не я! — огрызался он с ухмылкой.
— Ну-ка, давай, покажи мне, что у тебя есть! — Наденька тянула его за руку, и вскоре они уже кружились по маленькой танцплощадке, смеясь до упаду.
Последней ночью они сидели на крыше какого-то полуразрушенного дома, смотрели на звёзды и молчали.
— Эх, Лёша… — вдруг выдохнула она. — С тобой так хорошо, даже страшно.
— Чего страшно-то? — он посмотрел на неё из-под ладони.
— Что потом всё это закончится, и будет пусто. — Она посмотрела на него серьёзно, без тени своей обычной улыбки.
— Глупости говоришь, Наденька. Я таких, как ты, не отпускаю. — Лёха попытался пошутить, но голос выдал его. Он и сам уже боялся того, как будет без неё.
Вечером у неё вдруг разболелась голова, и Лёха был отлучён от тела. Он понимающе посмотрел, хмыкнул, погладил аппетитный бочок рядом с собой, перевернулся на другой бок и моментально уснул.
Ночью Лёха был совершенно внезапно разбужен разбушевавшейся подругой:
— Просыпайся! Наглый лентяй! Просыпайся немедленно!
— Что случилось? Три часа ночи! — спросонья Лёха не мог понять, что стряслось и куда бежать.
— Голова прошла! Тюфяк бесчувственный! Никакого уважения к головной боли! — недовольно ответила рыжая, ловко залезая на него сверху.
Утром Лёха пошутил над растрепанной и не выспавшейся, и от этого похожей на мелкую огрызающуюся ведьмочку, Наденькой:
— Не с той ноги встала… Не на ту метлу села… ещё и летишь не в ту сторону!
— Вот это ты зря сейчас сказал, Хренов! — она притворно сдвинула брови и запустила в него подушкой.
Эта неделя стала для них обоих ярким, сумасшедшим вихрем, который затем унес их в разные стороны, оставив лишь запах вина, секса и лёгкое послевкусие и ностальгию.
Самый конец декабря 1936 года. Гранада, Малага, Севилья и Таблада
Вернувшись на аэродром после двух дней загула с Наденькой, Лёха попал прямо в лапы Якова Владимировича. Товарищ, самый главный республиканский авиационный начальник, уже был одет в комбинезон и общался с Кузьмичом около готового к вылету самолёта. «Бандура» была заправлена плёнкой и готова к съёмке. Верный себе испанский техник подвесил пару дефицитных пятидесятикилограммовых бомб горизонтально на центроплан.
— О! И самый главный руководитель всей воздушной разведки пожаловал! — усмехаясь, произнёс Смушкевич.
Лёха даже не повёл бровью на такие подколы с явно читаемым подтекстом. Он невозмутимо отдал команду:
— Построились! — и, получая несказанное удовольствие, провёл предполётный инструктаж товарищей Смушкевича и Кузьмича.
Самолёт вырулил на взлётную полосу и, взревев двигателями, отправился навстречу новым приключениям. На трёх километрах высоты Лёха отдал команду, и экипаж надел кислородные маски — их самолёту предстояло залезть почти под самый потолок своих возможностей.
Сегодняшний рейд, по «просьбе» Смушкевича, предполагался одним из самых длинных. Взлетев с родного аэродрома под Картахеной, самолёт пошёл на запад, в район Гранады, где франкисты недавно заняли город и явно планировали развивать наступление. Затем предполагалась посадка на аэродроме Малаги, который мятежники почти окружили.
Обещанный Смушкевичем обед в Малаге был неплох, и после заправки самолёта топливом и маслом начальник попросил пройтись над Севильей и аэродромом в Табладе.
Вторая часть рейда давалась даже молодому Лёхиному организму нелегко — попа приняла форму парашюта, руки устали, но больше всего затекала спина. Обречённый конструктором Туполевым сидеть по стойке смирно, с почти вертикальной спинкой сиденья, к концу трёхчасового полёта Лёхина спина начинала скандалить и подавать своему хозяину тревожные сигналы.
С семи километров высоты, пройдя над аэродромом в Табладе, пригороде Севильи, Кузьмич сбросил две небольшие бомбочки в качестве привета мятежникам, как он выразился — «Сброс имени командира: хрен знает куда!» СБ-шка, сбросив груз, стала легче на сотню килограммов, плавно и уверенно развернулась и взяла курс на дружественный аэродром. Двигатель урчал ровно, и экипаж вроде бы мог позволить себе немного расслабиться.
Однако спокойствие длилось недолго — через десять минут в эфире раздался голос Кузьмича:
— Командир, у нас гости. Пара. Встречным курсом, быстро набирают высоту.
Лёха насторожился. Его взгляд скользнул по приборной панели и остановился на высотомере — шесть тысяч восемьсот метров, и это почти потолок для их машины. Воздух в кабине был холодный и разрежённый, экипаж дышал через кислородные маски, и любое маневрирование требовало максимальной собранности.
«Мессеры, скорее всего, — подумал он. — Говорили же, что их перебросили на аэродром Табладу. Или Хенкели ещё были, сто двенадцатые, которые в серию не пошли. Вот и здрасьте».
Кузьмич продолжил докладывать:
— Один завис на пятьсот метров ниже, второй лезет вверх. По скорости — побыстрее нас. Оба идут встречным курсом.
Лёха коротко кивнул сам себе, словно подтверждая очевидное. Он сжал штурвал и начал прикидывать, как вывернуться из этого положения. Пикировать и снижаться? Очень сомнительно. Мессеры пикируют прекрасно, да и по скорости у них должно быть преимущество. Если пойти от верхнего вниз, то они такие красивые, попадут прямо в лапы того, что идёт снизу. Держаться на высоте? Рискованно, но другого варианта, похоже, нет. Истребители явно рассчитывают на разгон, а у СБшки шансов уйти за счёт манёвренности было ровно ноль.
— Принял, — отозвался Лёха спокойно, хотя внутри всё уже кипело. — Держим высоту. Кузьмич, держи их на прицеле, если начнут подходить ближе, дай команду, я подрулю.
Моторы самолёта работали на пределе, или они проскочат, или начнётся бой.
Через минуту, словно предупреждение, мимо самолёта из передней полусферы снизу вверх пронеслись яркие трассирующие очереди. Они будто рассекали воздух, давая понять — противник близко.
— Кузьмич, видишь его? — выкрикнул Лёха, напряжённо вглядываясь в горизонт.
— Командир, чуть нос вниз прижми! Чуть ещё, вот так! — раздался голос Кузьмича, который, несмотря на общий накал страстей, сохранял хладнокровие.
Лёха отжал штурвал и аккуратно наклонил нос СБшки вниз, давая машине чуть больше скорости и позволяя штурману поймать истребитель в прицел. В этот момент кабину оглушил грохот крупнокалиберного пулемёта.
— А-а! Получай, сука! — закричал Кузьмич, лихорадочно всаживая длинные очереди в маневрирующий немецкий истребитель. Тот попытался уйти влево, оставляя за собой явно видный тонкий белёсый след пара. — Командир, влево тридцать, добьём его!
Азарт в голосе был неподдельный, почти заразительный. Лёха, едва подав штурвал, напрягся. Что-то в ситуации не давало покоя.
— Кузьмич, где второй? — спросил он, не отрываясь от управления.
— Не вижу, командир! — отозвался Кузьмич.
И как раз в этот момент гулкие удары прошли по фюзеляжу. Самолёт вздрогнул, и по крылу пронёсся раздирающий металл, звук пробоин. Лёха увидел над головой быструю тень, мелькнувшую, словно хищная птица.
— Командир! Вижу второго! Сверху, левее! — заорал стрелок по внутренней связи.
Сзади загрохотал крупнокалиберный пулемёт стрелка.
«Во время я колпак прифигачил, а то бедный стрелок», — почему-то пришла в голову Лёхи мысль.
Самый конец декабря 1936 года. Гранада, Малага, Севилья и Таблада
Одинокий советский бомбардировщик СБ старательно отбивался от узких и хищных преследователей на высоте более шести километров…
И как раз в этот момент гулкие удары прошли по фюзеляжу. Самолёт вздрогнул, и по крылу пронёсся раздирающий металл, звук пробоин. Лёха увидел над головой быструю тень, мелькнувшую, словно хищная птица.
— Командир! Вижу второго! Сверху, левее! — заорал стрелок по внутренней связи.
Сзади загрохотал крупнокалиберный пулемёт стрелка.
«Во время я колпак прифигачил, а то бедный стрелок», — почему-то пришла в голову Лёхи мысль.
Лёха моментально отреагировал, резко надавив на левую педаль. СБшка круто завалилась в разворот, строптиво реагируя на манёвр на такой высоте. Тишину неба снова разорвал треск крупнокалиберного «Браунинга». Стрелок, не теряя времени, долбил в преследующего их противника.
Лёха был уверен, что мессер маневреннее и быстрее. Чтобы оторваться, он повёл машину в крутое пике, резко увеличивая скорость. Но мысль сверлила в голове: «Мессер пикирует лучше». Потянув штурвал на себя и резко выведя самолёт в горизонтальный полёт, Лёха заложил максимально крутой левый вираж, видя в зеркале, как мессер прочно уцепился за их хвост, едва ли не в сотне метров.
— Суки! Пи**расы еб**чие! — пронеслось в голове, и, не теряя времени, Лёха резко потянул на себя рычаги управления двигателями, практически сбрасывая их в ноль, и дернул щитки. Казалось, их СБшка наскочила на препятствие, буквально зависла в высоком небе. Мессер, видно, тоже не ожидал такой подлянки со стороны неуклюжего бомбера и проскочил вперёд, не успевая уйти на вираж, завалившись на левое крыло, снова пытаясь набрать высоту.
Пулемёт Кузьмича грохнул пару раз, но, видимо, не попал в шустрый мессер.
— Врёёёшь, сука! — заорал Лёха, давая двигателям полные обороты и повторяя вираж за «мессером». Двухмоторный бомбардировщик задрал нос и рывком встал на крыло, сжимая кольцо виража, но мессер был явно быстрее и манёвреннее, всё время уходя из-под обстрела.
И тогда Лёха, в азарте преследования, решился на отчаянный шаг. Он почти полностью сбросил обороты левого двигателя, оставив правый на прежней мощности. СБшка словно клюнула носом, накренилась и, неожиданно для «мессера», крутанулась вокруг замедлившегося пропеллера. Манёвр сработал — они оказались внутри виража, прямо за его хвостом. Мессер буквально застыл на секунду прямо по курсу бомбардировщика, словно пригвождённый к небу.
Кузьмич не подвёл. Его крупнокалиберный пулемёт загремел, и очереди тяжёлых американских пуль пошлись по мотору и обшивке мессера, разрывая её в клочья.
Мессер дернулся, крутанулся через крыло и свалился в крутое пике, уходя из-под обстрела. Беспорядочно кувыркаясь, немецкий истребитель понёсся к земле, оставляя за собой густой дымный след…
Лёха добавил тяги моторам и потянул штурвал вправо, их СБшка неохотно вышла из виража и легла на курс к родному картахенскому аэродрому.
Лёха сделал несколько пологих виражей, давая экипажу увидеть конец мессера.
— Взрыва не вижу, — доложил Кузьмич, — наверное, всё-таки сумел посадить свой истребитель.
Спустя сорок минут, приземлившись и сдав плёнку на проявку, Лёха и Яков Владимирович обсуждали случившееся.
— Нет, ты видел⁈ — Смушкевич буквально подпрыгивал от эмоций, как будто забыв, что всего минуту назад смерть прошла в опасной близости. — Новые Мессершмитты! Как он нас обошёл! И по высоте, и по скорости!
— Яков Владимирович, ну что вы хотите! — устало отозвался Лёха, всё ещё сжимая пилотский шлем в руках. — Одномоторный истребитель всегда будет быстрее и манёвреннее бомбера, как ни крути. Нам нужно переходить на полёты с истребительным прикрытием. И срочно. — говорил он без пафоса, как если бы просто повторял давно известную истину.
— Да наш И-16 его порвёт, как Тузик грелку! — не унимался Смушкевич, всё ещё увлечённый своими размышлениями.
Лёха чуть улыбнулся, но спорить не собирался. Он устало кивнул, лишь добавив:
— Наш «Ишак» хорош, Яков Владимирович, не спорю. Вертлявый, маленький, но понимаете… он короткий, лобастый, с мотором воздушного охлаждения. Лобовое сопротивление большое. Манёвры в горизонтальной плоскости он отрабатывает отлично, а пикировать умеет плохо. Во всяком случае, сильно хуже немца. А пикирование — это атака, а виражи — это всегда оборона. И тут разница в том, кто будет навязывать рисунок боя. Плюс у «мессера» рация, закрытая кабина, автоматика управления… у нас такого пока нет. — Он говорил спокойно, но чуть отрешённо, разглядывая в небе остатки облаков, — как вам, к примеру, внутренняя связь у нас? Можно понять ситуацию и действовать как единое целое.
Лёха залез на крыло, осматривая пробоины. Цепочка аккуратных дырочек расползлась по левой консоли крыла. Семь отверстий — винтовочный калибр. Он провёл пальцем вдоль металла, не глядя на начальника.
— Вот смотрите, — продолжил он, указывая на одну из пробоин. — Правее метр — и прощай, мотор. Тогда бы вопрос, кто сегодня пил бы шампанское, был бы очень интересным.
— Вот вы сегодня прочувствовали каково обороняться с «Браунингом»? — усмехнулся он, поднимая глаза на смущённого Смушкевича. А если бы на семи километрах высоты, да в открытой кабине при минус сорока отстреливаться куда-то из пукалки имени Дегтярёва…? Много бы мы навоевали? Это нам, думаю, ещё неопытные немецкие пилоты попались. Даже к нам, после всех наших доработок, подходи со слепых зон — вон хоть из-под хвоста — и расстреливай спокойно, как на выбор!
Смушкевич заулыбался, махнув рукой:
— Буду требовать, чтобы такие турели поставили на все наши самолёты!
Лёха фыркнул и посмотрел на товарища командира с лёгкой иронией:
— Это надо стандарт вводить, чтобы конструктора в погоне за выигрышем скорости не пытались всякое дерьмо протолкнуть… А вот на стандартном серийном бомбере… — Лёха махнул рукой на стоящий рядом самолёт — А истребители тоже будут бодро развиваться. Вот и мессер пока всего пару пулемётов винтовочного калибра несёт. Но представь, когда немцы сюда мотор помощнее воткнут, авиапушку прикрутят и ещё и парочку крупнокалиберных пулемётов воткнут… А мы будем крыльями покачивать, привлекая внимание…
Эта мысль повисла в воздухе, как диагноз. Лёха тихо слез с крыла и оживил обстановку напоследок:
— Вам, Яков Владимирович, нужно вписать в лётную книжку четверть от сбитого «мессера»! — не удержался от подколки Лёха, развлекаясь от придуманной Смушкевичем же системы подсчёта сбитых самолётов, — мне, как командиру воздушного судна, прикалывался Лёха, причитается половина «мессера» и половина вам с Кузьмичом пополам — итого получается ровно четверть «мессера»!
— Извините, Яков Владимирович, пойду Кузьмича догонять!
Смушкевич ещё что-то говорил о доработках и манёврах, но Лёха уже направился прочь, чувствуя знакомую тяжесть в теле. Он знал, что такие разговоры ещё не раз повторятся, а вот усталость всё равно никуда не денется.
Начало января 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес.
После почти трёх дней, проведённых вместе, Наденька уехала в Барселону. Лёха загрустил. Он привык к её весёлому нраву и горячему телу и теперь откровенно хандрил.
Весёлая и безотказная, она сделала Лёхину жизнь светлее, ярче и, что уж там говорить, удовлетворённее в этой далёкой стране. С ней всё казалось проще и теплее, а жизнь — чуть более яркой и насыщенной. Теперь, без неё, Лёха чувствовал пустоту, с трудом прогоняя мысли о её озорной улыбке и мягком теле, которое так поднимало ему настроение.
— Жениться, что ли? — вдруг в Лёхином мозгу возникла шальная мысль. — Свят, свят, свят! — на всякий случай, сплюнул он три раза через левое плечо.
К концу недели на аэродром прилетел Павел Рычагов, и вся команда оживилась, готовясь отметить его недавнее награждение званием Героя и орденом Ленина. Собрались все — и лётчики, и механики, и даже новички, толком не знавшие Рычагова, но уже уважавшие его за смелость.
— Пойду, сыграю, — сказал он с ухмылкой, как всегда, в своём стиле. Аккордеон, как только он его достал, стал для всех приглашением в мир праздника.
Лёха, не теряя случая поддержать веселье, достал свой аккордеон и начал играть. Вечер проходил бурно, и Лёха исполнял песню за песней по любому заказу, с улыбкой подыгрывая окружающим.
— Лёха, ты как всегда! — выкрикнул кто-то из механиков, и все снова разразились смехом.
Музыка и шум на аэродроме немного разогнали его грусть, помогая вновь ощутить радость, хотя бы на этот вечер.
Как ни странно, октябрьский разговор с Кузнецовым дал результаты. На Лёхином родном аэродроме появилось звено И-15, в составе которого были как испанские, так и советские лётчики. Кроме того, установили несколько новых зенитных батарей, что значительно усилило противовоздушную оборону базы. Казалось бы, всё стало надёжнее и безопаснее, но реальность быстро показала свои нюансы.
Однажды, попав под несколько неожиданных дружественных выстрелов, Лёха исполнил такой противозенитный манёвр, что Кузьмич и Алибабаевич набили себе шишаков, отчаянно матерясь в кабине. Лёха, ещё не оправившись от потрясения, первым делом пошёл к испанским зенитчикам, прихватив с собой схематические контуры самолётов.
— Пусть сначала двигатели научатся считать, — плевался он, не до конца отошедший от испуга.
С тех пор Лёха издалека обходил зоны работы этих батарей, на всякий случай предпочитая не испытывать судьбу и не пробуждать память зенитчиков.
Франкисты тоже были вынуждены осторожничать и предпочитали летать на больших высотах, избегая плотного огня.
Как и предсказывал Лёха, с поступлением в Картахену первой партии бомбардировщиков СБ командующий ВВС Испании Игнасио Сиснерос и генерал Дуглас, в обычной жизни известный как Яков Смушкевич, попытались, но не смогли выделить ни одного самолёта для флота.
Ресурсы были ограничены, и каждый самолёт приходилось буквально распределять между участками фронта. Лёхин самолёт удалось сохранить только благодаря тому, что Кузнецов, образно говоря, встал на дыбы, отчаянно отстаивая его. Лёхин аэроплан оказался единственной авиационной поддержкой, которую могла противопоставить Республика крейсерам мятежников, немецким и итальянским флотам на просторах от Испании до итальянского «сапога» и вплоть до Африканского берега.
Даже прикрытие транспортов с грузами, идущих под постоянной угрозой нападения франкистских крейсеров «Балеарс» и «Канариес», вызывало жаркие споры.
— Ну а что ваш хвалёный линкор «Хайм» не может справиться с этими крейсерами? — с ироничной усмешкой бросал Яков Владимирович, когда ему приходилось объяснять Кузнецову нехватку ресурсов и оправдываться за невозможность выделить авиационную поддержку флоту. Видно было, что даже минимальное перераспределение техники требовало от него колоссальных усилий и тонкого баланса между поддержкой разных фронтов.
Дело в том, что настоящее имя республиканского линкора было «Jaime I» («Хайме I»), названный в честь короля Хайме I Арагонского, о чем товарищ Смушкевич был прекрасно осведомлён.
Но в силу присущей национальной любви к подколкам он не мог пройти мимо такой возможности: на иврите выражение «лехаим» (לחיים) означает «за жизнь» и традиционно используется как тост, аналогичный русскому «за здоровье» или английскому «cheers». Пользуясь близким звучанием, Смушкевич не мог удержаться и естественно переименовал линкор в «Хайм».
Но после долгих переговоров и настойчивых просьб Смушкевич всё-таки согласился поддержать флот в его борьбе за проводку судов с поставками из СССР. Он решил выделить временное подкрепление в виде истребителей и поддерживать часть бомбардировщиков в готовности в течение двух-трёх самых критических дней, когда корабли находились в море. Это решение стало настоящим облегчением для Кузнецова, так как поддержка с воздуха могла решить исход любой морской операции. С этой уверенностью командиры знали, что в трудный момент они не останутся без прикрытия и смогут действовать более уверенно.
Когда Лёха услышал новость о том, что Кузнецов и Смушкевич договорились выделить флоту на постоянной основе пять самолётов под командованием Проскурова, он едва ли не подскочил от удивления. Но когда разговоры дошли до того, что эти машины будут использоваться исключительно для борьбы с кораблями мятежников, Лёха просто не выдержал и рассмеялся. Всё это выглядело идеально на бумаге, но, как он всегда считал, «у нас страна Советов, а не страна баранов», и реальность всегда оказывалась куда более непредсказуемой.
Вскоре Кузнецов сам приехал на авиабазу, чтобы провести совещание с лётчиками, разъяснив стратегию. Он с энтузиазмом рисовал перед ними планы:
— Эти машины должны сосредоточиться только на поддержке флота, охотясь на корабли мятежников, — уверенно говорил он. — А самолёты, которые будут выделяться нам временно, мы направим на бомбёжку баз и портов противника, где стоят их суда.
Лёха смотрел на него и чувствовал, что командир искренне верит в то, что говорит. Но опыт подсказывал ему другое: при нехватке самолётов любая подобная договорённость быстро рушится под давлением непредвиденных обстоятельств и срочных нужд.
— Красота, да и только! — с сарказмом сказал Лёха, изображая на лице выражение священного восторга, пока Кузнецов рисовал перед лётчиками планы будущих успехов.
Как ни странно, Лёха оказался прав. Спустя несколько дней стало ясно, что даже эти пять флотских «катюш» использовались не только для охоты на корабли мятежников, как изначально планировалось. Армия, постоянно требующая поддержки, неоднократно просила отправлять самолёты на бомбардировку баз, портов, железнодорожных узлов и других стратегических целей. Флот был вынужден уступать, и задачи, которые на бумаге казались чёткими и последовательными, в реальности быстро превращались в головоломку с постоянным перераспределением ресурсов.
Лёха, наблюдая за этими изменениями, лишь качал головой.
«Как всегда, план хороший, да не для наших условий», — думал он, с улыбкой вспоминая тот день, когда командир обещал чёткое распределение задач.
При нехватке техники приходилось изворачиваться и решать задачи с тем, что было под рукой. Генерал Сиснерос и Смушкевич, несмотря на осознание важности поддержки флота, смогли выделить сухопутную авиацию для бомбардировки Пальмы на Майорке всего один раз. И то это случилось после долгих обсуждений и настойчивых просьб.
Действительность оказалась гораздо прозаичнее, и самого Лёху регулярно припахивали на разведку или бомбёжку позиций мятежников.
14 января 1937 года. 30 миль в море от Малаги.
Лёха нервно шагал вокруг своего любимого самолёта, которому испанцы, дали вполне «душевное» имя — «Катюшка». Он был уверен, что самолёт, если бы мог, отвечал бы ему взаимностью. До сих пор «Катюшка» выручала его, уклонялась от зениток и даже в самых жарких схватках выходила относительно невредимой. Пара десятков мелких попаданий в обшивку были не в счёт.
Но сейчас ему предстоял вылет на атаку вражеских кораблей куда-то в районе Малаги. Дежурный прибежал с донесением и буквально прыгал от нетерпения, торопя Лёху, как будто каждая минута могла решить судьбу войны.
Однако задача оказалась не так проста. Проблема была в вооружении. Весь арсенал Лос-Алькасареса состоял из советских ФАБ-100 — стокилограммовых красавцев, больше подходящих для уничтожения зданий и железно-дорожных станций, чем для ювелирной работы по движущимся кораблям.
Испанские оружейники, всегда приветливые и немного бесшабашные, без вопросов подвесили четыре таких бомбы в бомболюк его «Сбшки».
Но их пришлось подвесить стандартно — вертикально и стабилизаторами вниз. Для атаки наземных целей это было не критично — там можно было полагаться на площадь поражения.
Лёха недавно присутствовал на совещании, где Кузьмич высказался, что эллипс рассеяния это круг, вписанный в квадрат со сторонами два на четыре…
Лёха долго ржал от такого доходчивого определения точности их бомбометания.
Но вот для точного попадания в маневрирующий корабль, который к тому же стреляет в тебя из всего, чего может, такой боезапас вызывал у Лёхи определённые трудности и сомнения
Лёха молча разглядывал своё «оружие возмездия» и пытался прикинуть, как лучше выполнить задание. Бомбардировка с большой высоты похоже была бесполезной, эллипс рассеяния имени Кузьмича был слишком велик., что бы попасть в такую мелкую цель, как двухсотметровый корабль!
Оставался вариант захода на небольшой высоте, но это означало, что его и «Катюшку» накроют все зенитки корабля, да и успеют ли бомбы выйти из бомболюка и развернуться носами вниз…
Подошедший Кузьмич молча встал рядом с Лёхой, сцепив руки за спиной, и вместе с ним уставился на подвешенные бомбы. Тишина тянулась несколько секунд, пока оба размышляли над предстоящей задачей.
— Ну что, Кузьмич, навестим фашистов? — наконец сказал Лёха, кивнув на матовые корпуса бомб. Он попробовал говорить бодро, но в голосе слышалась неуверенность. — Каким макаром думаешь эти крейсера надо бомбить?
Кузьмич почесал щетину, прищурился и ответил, не сразу, словно обдумывал каждое слово:
— Лёша, слушай… Заходи метрах на пятистах, с кормы. Я буду наводить, поправки давать. Сбросим всё разом. Может, и попадём куда, если фартанёт.
Он говорил спокойно, но в глазах читались сомнения. Даже при всём своём опыте Кузьмич не мог поручиться за успех. Попасть в движущийся корабль с таким боезапасом было делом не простым, особенно в условиях боевого вылета.
— Глядишь и попадём, говоришь… — пробормотал Лёха, глядя куда-то вдаль, где за горизонтом лежала Малага и где-то в море болталась их цель. Он кивнул, словно соглашаясь, и, обернувшись к Кузьмичу, добавил с напускной весёлостью, — Ну что, значит, так и будем пробовать будем. Хотели как лучше, а там — как получится.
Лёха достал заранее запасённый кусочек мела и написал на матовом черном боку бомбы: «Пошли в Ж@ппу, Козлы!». Кузьмич радостно поддержал командира, заржав во все свои прокуренные зубы, взял мелок и дописал любимую присказку, подхваченную у своего командира, в это патриотическое послание: «Пид**расы проклятые!».
Ни слова сомнения в написанном в лозунге или желания поменять его на что то патриотическое: «За товарища Сталина» или " За нашу советскую Родину" — в мозг наших героев не проникло…
14 января 1937 года. 30 миль в море от Малаги.
Лёха достал заранее запасённый кусочек мела и написал на матовом черном боку бомбы: «Пошли в Ж@ппу, Козлы!». Кузьмич радостно поддержал командира, заржав во все свои прокуренные зубы, взял мелок и дописал любимые слова в это патриотическое послание: «Пид**расы проклятые!».
Ни слова сомнения в написанном в лозунге или желания поменять его на что то патриотическое: «За товарища Сталина» или " За нашу советскую Родину" — в мозг наших героев не проникло…
Минут через двадцать одинокая военно-морская СБшка разбежалась по полосе аэродрома Лос-Альказарес, уверенно оторвалась от травяной полосы и взяла курс на Малагу, лежавшую в трёхстах километрах к юго-западу, отправляясь сеять разумное, доброе, вечное… в смысле топить корабли мятежников.
Через час с небольшим полёта Лёха услышал голос Кузьмича по внутренней связи:
— Лёша, вижу на горизонте на десять часов дымы.
Не раздумывая долго, он заложил пологий вираж и взял курс на корабли на горизонте.
Ещё через десять минут, в 30 милях от Малаги, советский экипаж республиканского бомбера увидел большой корабль с восемью орудиями в четырёх линейно-возвышенных башнях, идущий курсом вдоль побережья в сторону Картахены, в сопровождении аж пяти мелких судов. Лёха достал карандашный набросок, сделанный республиканским капитаном, и попытался сравнить его с кораблём внизу. Отвратительный обзор с места лётчика заставил его несколько раз класть самолёт на крыло, пытаясь рассмотреть идущий внизу корабль.
— Кузьмич, что думаешь? — запросил он по внутренней связи.
— Да похож, в общем-то… трубы вон соединены в одну нашлёпку, — не слишком уверенно ответил штурман.
«А нос и на английские крейсера похож», — не стал высказывать вслух свои сомнения командир. — «Да, если мы сейчас англичанина утопим, от это скандал будет на всю вселенную, нам такого не простят», — нервно рассмеялся Лёха.
В этот момент со стороны крейсера застучали 40-мм зенитные автоматы, и пока вдалеке от самолёта стали появляться чёрные шапки разрывов. Лёха дал ногу и вывел самолёт подальше из зоны досягаемости зенитной артиллерии крейсера.
— Приготовиться к атаке, заходим с кормы со стороны солнца! Кузьмич, вываливай всё за один заход! — скомандовал Лёха, думая, что сейчас этот десяток «пом-помов» радостно попробует пересчитать их моторы и другие самые нежные части самолёта.
Самолёт дал большой круг, снизился до пятисот метров и зашёл в корму идущего крейсера.
— Влево три, так, хорошо, право один… На курсе, боевой! — скомандовал припавший к прицелу Кузьмич.
Лёха слился со штурвалом и педалями, стараясь даже не шелохнуть самолёт.
Проснулась зенитная артиллерия крейсера, и на пути бомбера возник чёрный шквал разрывов.
«Булки сжались сами собой», — невольно мелькнула мысль у Лёхи.
— Три, два, один… сброс! — крикнул Кузьмич.
Самолёт как следует тряхнуло, его резко потянуло вверх. Бомбы, освободившие крылья от лишнего веса, отправились в свой короткий полёт.
Лёха тут же отжал штурвал от себя, уходя по носу крейсера, стараясь прижаться к воде и сделать силуэт машины минимальным. Вдруг самолет поймал что то зверское в зад, содрогнулся, по его фюзеляжу прокатилась волна, казалось, что его сейчас опрокинет хвостом вверх.
— Командир, у нас в жопе дырка! Большой в жопе дырка! — доложил стрелок, прерывая натянутую тишину.
— В хвосте, — машинально поправил Лёха Алибабаевича, стараясь отработать штурвалом и педалями и понять, насколько самолёт слушается его.
— Нэт камандир, это у тебя в хвосте, у нас в жопе! — снова влез в эфир стрелок со своими комментариями.
Лёха кивнул, хотя его никто и не видел. Самолёт заметно разворачивало вправо, и, чтобы удерживать курс, приходилось постоянно подруливать, но самолёт пока слушался и вроде бы адекватно реагировал на движение органов управления.
— Да, я и смотрю, что солнышко вправо уходит, — пробормотал он себе под нос, крепче сжимая штурвал.
Отойдя на приличное расстояние от зоны огня зениток, Лёха аккуратно поднял машину на километр. Он заложил широкий вираж, стараясь разглядеть, что осталось от их цели. Всё внутри напряжённо замерло — каждый из экипажа ждал результата.
— Командир! А одной то мы точно попали! — радостно крикнул Кузьмич, припав к смотровому окну и щелкая любимым фотоаппаратом «Контакс», — Смотри, как дымит! Крейсер лёг на разворот!
Лёха стараясь не нагружать самолёт слегка накренил его на здоровое крыло, пытаясь рассмотреть повреждения крейсера. На фоне тёмно синего моря был виден чёрный шлейф дыма, и загогулина пенного следа отчётливо говорила, что огромный корабль начинал менять курс. Глядя на это, Лёха почувствовал, как напряжение чуть отпустило. Риск, нервы, тяжёлая атака — всё это теперь стоило того.
— Объявляю экипажу благодарность! — проговорил он громко и пафосно, но с теплотой, которая разрядила обстановку.
Эти слова вызвали короткие, но довольные реплики из динамиков внутренней связи.
— Лёша, не надо цветов, лучше купи красного! — нахватавшийся Лёхиных реплик Кузьмич тоже отходил от пережитого стресса и не дал патриотическому пафосу залить критический взгляд командира.
— Спасибо, командир, ты только прямо летай, пожалуйста. Больше резко не наклоняй, не надо, а то я нырять в море пойду! — более чем странно ответил стрелок.
— Алибабаич, расскажи куда попало то? — Лёха постарался понять размер повреждений.
— Нижний пулемет совсем больше нет, мой сидений нет, парашют тоже нет, зато бальшой дырка в заднице есть! — Алибабаич старательно объяснил непонятливому командиру.
Лёха, заметно напрягшись, направил СБшку в сторону Малаги, решив, что домой в Картахену лежит путь аж в триста двадцать километров и с такими повреждениями добираться туда более чем стрёмно. И хотя внутри у него уже зажглось чувство маленькой, но заслуженной победы, он аккуратно лёг на курс аэродрома Малаги, недоумевая, что же такого прилетело стрелку.
После посадки они с Кузьмичем обошли самолёт и застыли в ужасе и изумлении. Как остался жив и сравнительно невредим стрелок оставалось совершенно не понятно.
Зенитный снаряд вынес нижний пулемёт Дегтярёва вместе в люком, снес организованное Лёхой при замене турели металлическое сиденье стрелка, разворотив ему парашют и оторвав при этом приличный клок штанов стрелка.
Бедный Алибабаевич всю обратную дорогу висел над дырой, сверкая задницей прям в бирюзовые воды Средиземного моря.
Удивительно было то, что снаряд не задел критичных органов управления самолётом…
— Да Алибабич! Ясно почему крейсер так резко в разворот лёг! Они же твою голую задница рассмотрели и испугались повторного бомбометания из нее! — высказал общую мысль Кузьмич.
На завтра залатанный на скорую руку Лёхин самолёт взял курс на родной картахенский аэродром.
Третьего «Браунинга» Лёха раздобыть не сумел, зато ловко разжился на духовно близком ему испанском флоте французским крупнокалиберным «Гочкисом» аж под 13.2 мм пули с ленточным питанием. Правда в силу размеров и общей громоздкости девайса сделать его убирающимся не получилось, да и патронов удалось впихнуть всего сто пятьдесят с небольшим патронов в ленте. И то Лёха соединял единственную ленту аж из десятка стандартных кусков по пятнадцать патронов.
Видок у самолёта с установленным новым пулемётом стал так себе.
Как образно охарактеризовал Кузьмич торчащий снизу фюзеляжа ребристый ствол:
— Торчит ваш пулемёт, как хер у Бобика.
Конец января 1937 года. Городок Лос-Альказарес.
Лёха перевернулся на своей узкой койке, пытаясь найти удобное положение, но мысли настойчиво возвращались к неожиданной проблеме — что делать с золотом, которое свалилось на него словно снег на голову.
Он вспомнил, как в школе на уроках истории обсуждали знаменитую золотую лихорадку и судьбы тех, кто нашёл своё счастье в песке рек, а кто — смерть или безумие. Тогда это казалось далёкой сказкой. Теперь он сам стоял перед выбором: стать героем или…
Поначалу вариант снова сдать золото Кузнецову для передачи в СССР показался Лёхе самым логичным. Однако сразу возник вопрос: какова будет реакция начальника на эту новую партию? И хотя, по мнению Лёхи, Николай Герасимович был более чем вменяемым командиром, предсказать его реакцию на новый заход Лёха бы не рискнул.
«Ну и где же эти чёртовы зелёные человечки, когда они так нужны?» — подумал он, чувствуя нарастающее раздражение. Ему хотелось верить, что те странные существа, которые затолкали его в прошлое с намёками на высшую цель, должны были бы хотя бы подсказать, что делать. Но нет. Только смутные образы и ощущения, словно они нарочно проверяли, насколько далеко он сможет дойти сам.
И куда потом пойдёт это золото, переданное в СССР, оставалось под большим вопросом. Едва ли его пустят на улучшение жизни рабочих и крестьян, как гласили лозунги партии. Пообщавшись с мадридским Орловым и ему подобными, Лёха считал, что куда вероятнее, золото пойдёт на тайные операции или финансирование революций среди чёрных голодранцев в какой-нибудь далёкой Африке. «Или этим генсеки уже позже баловались? С датами я, конечно, плаваю», — подумал он с иронией. А возможно, золото будет просто украдено местными чекистами.
Решение не давалось легко. Совесть зудела, словно давила своим молчаливым укором. Лёха решил, что «зелёные человечки», отправившие его в прошлое, по каким-то своим причинам решили открыть ему финансирование. Для чего — он пока не понимал, и ему ещё предстояло догадаться. Он был уверен, что правильное решение должно быть не только продуманным, но и честным перед самим собой.
— Ладно, хватит рассусоливать, — прошептал он себе. — Коллайдеры, фашисты! Спи, жопа, завтра вылет!
Середина февраля 1937 года. Аликанте.
В середине февраля в Картахене появился какой-то важный советский чин от авиации, видать, по блату исторгнутый из недр наркомата обороны. Приехавший получить награды и заодно поучить испанцев нормировать полёты, и, естественно, нарвался на только что прилетевшего и уставшего как собака Лёху.
Когда московский чин подсчитал общий налёт Лёхиных часов, он схватился за голову и, тыкая в какие-то наставления, заорал, что немедленно отстраняет Лёху от полётов.
— Есть отстраниться от полётов на три дня! — бодро отрапортовал наш герой.
«Отлично!» — порадовался он про себя, завел своего «Россинанта» и быстро свалил с ночёвкой на пару дней в Аликанте, куда должна была приехать по какой-то надобности его разлюбезная Наденька.
Следующий день Лёха гулял по бульвару, пил кофе, смотрел на море и наслаждался прелестями гражданской жизни и Наденьки.
Когда утром третьего дня, Лёха с абсолютно пустыми баллонами и идиотской улыбкой нарисовался на командном пункте аэродрома, то услышал истошный рёв раненного в жопу бегемота за стенкой.
Сделав страшные глаза толкущемуся тут Кузьмичу он услышал ответ:
— Ты туда не ходи, Лёша! Там Иван Царевич отрывает яйца Змею Горынычу без наркоза.
Заглянув в проем двери Лёха застал фантасмагорическую сцену — обычно спокойный и выдержанный Иван Проскуров орал на этого московского придурка:
— Кто тебе позволил своими бумажками тут размахивать! Где Хренов! Ты что ли самолёт пилотировать будешь!
— А ты что лыбишься, Хренов! — начальник заметил счастливо улыбающегося Лёху. — Где ты был! Опять всех местных баб перепортил! Быстро на вылет! Отпуск теперь в следующем году только получишь!
— Никак нет, товарищ начальник! Местных баб не имел, портил только своих, советских! — пропел счастливый Лёха.
Будет ли отпуск ещё или нет — неизвестно, а Наденька со всеми своими прелестями только что была в полном Лёхином распоряжении, да и вообще эти пара дней прошла более чем плодотворно!
Середина февраля 1937 года. Набережная Аликанте.
Серхио Мендоса гулял вдоль набережной Аликанте под руку со своей любимой молодой женой наслаждаясь вечерним бризом с моря. Он был абсолютно счастлив жизнью. В сорок лет получив пост заместителя управляющего отделением Banco Hispano Americano в Аликанте он наконец то перешел к тому, о чем мечтал — в тишине работать с небольшим количеством обеспеченных клиентов. Во время гражданской войны Аликанте предоставлял поистине неограниченные возможности на этой почве, являясь центром, куда со всей Испании сбежали от войны, как ещё оставшиеся иностранцы, так и обеспеченные сограждане. А когда отец двадцати четырех летней Эльвиры согласился отдать её за него замуж, он решил, что Господь благоволит ему. За прошедшие пять лет она родила ему двоих чудесных девочек, которые носились вокруг них и судя по загадочному поведению жены, он мог рассчитывать и третьего.
Проходя мимо очередного ресторана, он мельком взглянул на проход между домами и краем глаза увидел, как двое грязных личностей, одетых в какую то рванину, рванули к нему.
Один схватил его Эльвиру, сжимающую двумя руками свою сумочку, и приставил ей нож к горлу. А второй кинулся к нему и угрожая ножом стал кричать требуя деньги:
— Давай деньги, жирная свинья! Живо! А то порешу твоих детей! — орал бандит.
Девочки заплакали и спрятались за него, прижавшись к его ногам.
Трясущимися руками он достал и отдал кошелек.
Бандит схватил кошелек и вдруг резко ткнул ему в живот. Серхио инстинктивно подставил руку, защищаясь и острая боль пронзила ладонь.
— Не двигайся, — заорал бандит.
Бандиты стали отступать в темноту между домами, первый всё так и держал нож у горла его Эли.
— Мы отпустим твою жену, как только отойдем подальше, — орал второй нападающий, схватив её за грудь.
Зажав раненую руку, Серхио в ужасе застыл боясь пошевелиться.
Тут за его спиной хлестко грохнул выстрел, и сразу за ним второй.
Бандит, державший Элю, выронил нож и схватился за руку, отпустив женщину. Эля вырвалась и метнулась к нему, обняв и закрыв собой детей.
Крича проклятья бандиты бросился прочь, момент и они исчезли темноте подворотни между ресторанами.
Обернувшись он увидел приятного молодого брюнета в легком светлом костюме и такой же модной шляпе с полями, сжимающего в руке дымящийся пистолет.
— Are you OK? — спросил он на английском, потом смутившись, перешёл на испанский и с акцентом спросил:
— Надеюсь у вас все нормально. Вам надо показаться врачу.
Тут вдали раздались свистки полиции.
— Извините! Не хочу объясняться с копами, — на английский или американский манер назвал их приятный молодой человек, и ловко спрятав пистолет, как ни в чем ни бывало быстро ввинтился в образовавшуюся толпу и мгновенно затерялся в ней.
Шокированный Серхио, зажимающий раненую руку, и Эльвира прижавшая к себе детей, остались одни стоять перед мчавшимся к ним толстым полицейским.
Середина февраля 1937 года. Набережная Аликанте.
Молодая парочка, уединившаяся в тени платанов, самозабвенно целовалась. Девушка в ярком лёгком платье, почти забыв о приличиях, буквально повисла на кавалере. Лёха же, не отрываясь от приятного процесса, плевался про себя:
«Ну вот скажи, как, Хренов, как ты умудряешься притягивать всяческое дерьмо вокруг! Погулял спокойно с Наденькой, называется!» — занимался самоедством наш герой.
Наконец, оторвавшись, девушка посмотрела на кавалера шальными глазами, и распухшие от поцелуев женские губы произнесли:
— Хренов! Я тебя и раньше обожала. А теперь тебе точно придётся на мне жениться! Я тебе тоже рожу двух девочек… Нет, лучше двух девочек и двух мальчиков!
И женские губы снова соединились с мужскими, которые моментально ответили на поцелуй.
— Только когда меня будут красть, ты им сразу в бошку стреляй! Не бойся за меня, я не трусливая! — произнесли, оторвавшись на секунду, женские губы.
А потом, неожиданно для Лёхи, облизавшись, губы произнесли:
— Давай, доставай свой Браунинг, сейчас затвор передёрнем…
«Какая реакция интересная!» — подумал Лёха, подивившись извратам женской логики.
Середина февраля 1937 года. Офис банка Hispano Americano
Наутро, не выспавшийся, зевающий, но совершенно счастливый и с дурацкой улыбкой на лице, Лёха сидел в отделении Banco Hispano Americano на главной улице приморского городка и пил кофе, ожидая своей очереди.
Наденька обозвала его ненормальным извращенцем и сексуальным маньяком, сказала, что у неё внутри уже всё болит, и закрутилась в одеяло, разметав на подушке рыжие волосы, с твёрдым намерением не просыпаться до обеда.
Времени в увольнении у него оставалось всего полдня, а дел было на целую неделю, и Лёха, кряхтя и проклиная всё на свете, припёрся в местный банк. Счёт в нём он открыл ещё месяц назад и теперь планировал провернуть процедуру легализации части своего золотого запаса.
Сидя в кресле и потягивая неплохой кофе, он встретился глазами с упитанным клерком, держащим забинтованную руку на перевязи и с огромным удивлением внимательно разглядывающим его.
— Это вы? — произнёс клерк глубокомысленную фразу.
— Увы, подозреваю, что это таки я, — в тон ему ответил Лёха и сделал глаза как у котика из мультфильма про Шрэка.
Клерк сбросил оцепенение, засуетился и пригласил Лёху пройти в свой кабинет. После взаимных расшаркиваний, искренних заверений «не забыть» и встречных утверждений, что «не стоит даже вспоминать», заместитель управляющего, а именно им оказался повстречавшийся Лёхе колобок, аккуратно поинтересовался целью появления в банке подданного Его Величества короля Великобритании.
— Я английский коммерсант и веду дела с испанскими контрагентами. Планирую сделать некоторые инвестиции здесь, в Испании. Такого уровня возврата инвестиций сейчас нельзя добиться нигде, — зафигачил Лёха фразу из своего будущего. Испанский финансист закивал головой, как китайский болванчик, соглашаясь.
«Ага», — посмеялся про себя Серхио, — «с такой выправкой вы работаете не иначе, как коммерсантом Специальной Разведывательной Службы вашего английского короля».
— Вы хотите кредитовать наше правительство? Купить краткосрочные займы? — в глазах заместителя начальника отделения отразился ужас и разочарование в его новом британском знакомом.
— Ну что вы! Я не настолько наивен и ещё не лишился рассудка! Лучшая инвестиция в такое время — это золото. Оно — опора стабильности. Правда, не даёт высокой доходности, поэтому я ищу варианты совместить и то, и другое.
Заинтересованность в глазах Серхио мгновенно возросла до максимальных значений. Через десять минут словесной эквилибристики Серхио Гонсалес предложил:
— Вы спаситель моей семьи, мистер Херроу. Я предложу вам исключительные условия. Вы откроете так называемый металлический счёт, внесёте в наше хранилище необходимый вашим партнёрам объём золота. Сколько вы планируете внести?
— Скажем, 2500 унций? Это около 75 килограммов, — с почти безразличным выражением лица небрежно ляпнул Лёха, сжав ягодицы посильнее, — Я и мои английские партнёры в поиске надежного испанского финансового учреждения.
— Называйте меня Серхио! Мистер Херров! И сегодня вы обратились точно по адресу! — буквально возопил Серхио, нервно ёрзая на стуле, — Это будет принадлежащее вам золото, мы просто предоставляем физическое хранилище для него. В таком случае нам будет совсем неинтересна судьба возникновения актива у вас или ваших партнёров. Я порекомендую вам компанию, нашего доверенного брокера, — Серхио тут хитро улыбнулся, и снова поёрзав задом по стулу продолжил, — которая после проверки золота выпишет вам так называемый золотой сертификат.
— Затем желательно поменять сертификат на ваши слитки на наш сертификат на стандартные лондонские золотые слитки 999 пробы по 400 унций (12,4 килограмма). Один сертификат поменяем на другой сертификат. — Серхио был сама родная мать для Лёхи, — Будет комиссия, но поверьте, она незначительная — это просто бумажная работа по пересчёту одной стоимости в другую, — Серхио прямо лучился благородством и доброжелательностью.
— Дальше банк выдаст вам кредит в песетах по самому лучшему курсу под залог нашего же золотого сертификата на всю возможную сумму. Я немедленно порекомендую вас нашему французскому филиалу, там работает один мой доверенный товарищ, — Серхио потёр вспотевшие ладошки, — и там, под залог нашего кредита в песетах, вы сможете получить обеспечение во французских франках и купить акции лучших французских компаний.
— Извиняюсь, но сами понимаете, мы стараемся не держать активы в нашей несчастной, раздираемой войной, стране во время этого кризиса, — сокрушённо проговорил Серхио. — Ваши потери будут порядка двух, максимум трёх, но не больше четырёх процентов от стоимости.
— Давайте планировать на следующую неделю. Думаю, я успею решить вопрос доставки активов с моими партнёрами, — Лёха с интересом смотрел на ловкого банкира, который только что предложил ему схему «обнала» золота и при том ни в одной фразе не нарушил закон!
— Дайте мне знать за день, и я всё организую. Вот моя визитка, — Серхио двумя руками вручил Лёхе бумажную картонку в завитушках с телефоном, — лучше позвоните домой, если меня нет, передайте Эльвире, что звонит мой лучший друг из Англии.
Лёха вышел из банка, думая, что не иначе как «зелёные человечки» вчера ниспослали ему тех двух придурков, вообразивших себя бандитами. Осталось организовать физическую доставку первой партии золота в банк и придумать, как легализовать оставшиеся ящики.
Тем же вечером Серхио вышел из банка исключительно довольным. Умение отблагодарить спасителя семьи и самому остаться в приличном плюсе — это несомненно было большое искусство. Судя по всему, этот британец, хотя Серхио сильно сомневался в его национальности, был шустрым и деловым малым.
Через неделю Эльвира сообщила ему, что звонил его английский друг и он будет завтра утром у офиса банка. На утро матовый чёрный мотоцикл с двумя седельными сумками по бокам притормозил у офиса банка и его новый друг, сняв очки-консервы, попросил у Серхио помощи с переноской содержимого сумок внутрь банка.
А еще через две недели Серхио удивился ещё раз, получив список компаний, которые хотел бы купить его новый клиент. Там не было монстров рынка или каких то очень известных фирм. Была пара нефтяных компаний, не сказать, чтобы прямо из лидеров, зато было много компаний второго эшелона: авиастроительных, производителей моторов, радиооборудования и прочих технических предприятий. Почти все компании были из Соединенных Штатов, несколько штук из Англии и всего пара французских.
Такой выбор заставил очень сильно задуматься уже самого Серхио.
— Если английские спецслужбы, — а в принадлежности нового знакомого к ним он не сомневался, — не вкладываются во Францию, а основной упор делают на Америку… — Серхио решил внимательно отслеживать динамику движения акций компаний клиента и, может быть, тоже вложиться в американские акции самому.
— Дон Херров, если у ваших партнёров остались подобные активы, — счастливо улыбающийся во все 32 зуба Серхио мог бы работать в рекламе зубной пасты, — мы готовы рассмотреть возможность повторить прошлую операцию!
Надо ли добавить, что банк официально предложил и мгновенно распродал весь полученный золотой фонд избранным клиентам. В условиях гражданской войны и финансовой нестабильности, его расхватали за пару часов как горячие пирожки, и менеджеры банка ничуть не стесняясь радостно набили уже личные карманы приличными комиссионными.
Под конец установился своеобразный аукцион на комиссионные — при одинаковой официальной цене золото продавали тем, кто был готов предложить большие комиссионные.
К счастью Серхио не разобрал несколько слов, которые не громко произнес его клиент:
— Откатинг и наёбинг! — лучшие маркетинговые ходы года!
Начало марта 1937 года. Валенсия.
Александр Орлов, только что утверждённый главой резидентуры НКВД в Испании, был зол и раздражён. Вот уже несколько месяцев он находился в отвратительном настроении. Его операция с экспроприацией испанского золота провалилась.
Точнее, основная то часть золота его стараниями благополучно добралась до Москвы, и его роль в отправке золотого запаса Испании в СССР была отмечена аж высшим орденом СССР — орденом Ленина.
Воспоминание об этом заставляло Орлова снова недовольно скривиться. Та небольшая часть золота, предназначенная для его личных карманов, странным образом бесследно растворилась среди испанских гор и холмов. Вместо несметных сокровищ, уже мысленно потраченных в его голове, он остался лишь с официальными бюджетами.
И хотя бюджеты на различного рода тёмные и криминальные акции выделялись его ведомством щедро, сравниться с вагоном золота они даже близко не могли. Да и отчитываться ему приходилось достаточно подробно за использование этих средств.
После короткого и в высшей степени странного разговора с Хуаном Негриным, министром финансов республиканского правительства, Орлов, действуя осторожно и неявно, выяснил, что его военно-морской визави по отправке золотого запаса — Николай Кузнецов — интересовался той самой фиктивной отправкой золота, записанной на Банк Англии…
Оказалось, поздней осенью 1936 года подозрительные «снарядные ящики» грузили прямо с машин на советский пароход в Картахене, ушедший в Одессу сразу на следующий день.
— Почему Николай Кузнецов лично сопровождал груз, прихватив с собой двоих своих моряков и этого наглого доверенного лётчика? Но если золото было на том пароходе, почему из Москвы никто не просигнализировал об этом грузе? — задавал сам себе вопросы Лейба Лейзерович, а ныне товарищ Орлов.
Этот Хренов… Он раздражал Орлова с первого знакомства, когда тот прибыл в Мадрид осенью 1936 года. Слишком уверенный, слишком независимый, слишком…
Совершенно не трепетавший перед страшным НКВД, он уверенно потребовал у него, Орлова денег! Такая наглость Хренова запомнилась ему, и теперь этот лётчик снова оказался в центре его внимания.
Александр Орлов поднялся и подошёл к окну, за которым в утреннем свете просыпалась Валенсия. Пора было ехать в Альбасете и далее под Гвадалахару.
— Похоже итальянцы решили взять Мадрид самостоятельно… — мысль о войне ненадолго перебила мысли о Хренове.
В Москве у НКВД была в руках громадная власть, но здесь, в Испании, его влияние было ограничено. Как-то воздействовать на Кузнецова было проблематично. Оба его моряка тоже пока были вне досягаемости Орлова.
Оставался… Орлов снова скривился, как будто проглотил пяток лимонов.
Оставался этот лётчик — Хренов.
Его мысли опять начали крутиться вокруг вопроса: как заставить Хренова говорить?
13 марта 1937 года. Аэродром Альбасете.
В середине марта 1937 года началось наступление мятежников на Гвадалахару. Как снег в Москве ежегодно удивляет коммунальные службы в декабре, так и республиканцы оказались не готовы к четвёртому наступлению на Мадрид, казалось бы, всем известному и давно запланированному.
Итальянский диктатор Бенито Муссолини, вдохновлённый успехом регулярных итальянских частей при захвате Малаги и мечтавший превратить Испанию в итальянскую провинцию, отдал своим войскам приказ действовать самостоятельно, не особенно оглядываясь на планы и амбиции Франко.
К 11 марта ситуация для республиканцев стала поистине критической — судьба столицы повисла на волоске.
Смушкевич лично собирал по крохам все способные подняться в небо бомбардировщики и позвонив Кузнецову выпросил у него Лёху и самолёт.
— Николай Герасимович, извините, нужен этот ваш хреновый самолёт с его хреновым экипажем. На неделю или даже две. И срочно, итальянцы почти прорвали фронт под Гвадалахарой, — как мог Яков Владимирович постарался пошутить и смягчить свою безапелляционную просьбу.
— Хреновый? Хорошо, дам Алексею сейчас указание, постарайтесь вернуть его как сможете, очередной «игрек» на подходе на следующей неделе, — задумчиво согласился Кузнецов, представляя в уме график прихода судов из СССР.
— Очень нужен ваш Хренов, все боеготовые машины собираю в Альбасете, восемь мои перелетают, ваш девятый, — коротко ответил Смушкевич.
Кузнецов не стал спорить. Тем же днём самолёт Хренова был отправлен на сухопутный фронт.
Нагрузившись словно ишак в душманском караване и забив всё свободное пространство топливом, маслом и патронами к пулемётам, подвесив камеру, «Хреновый» самолёт тем же днем взлетел с родного аэродрома Лос-Альказарес. Через полчаса полёта его бомбардировщик приземлился на бетонной полосе аэродрома Альбасете — единственного аэродрома, способного принимать и, главное, выпускать самолёты в дождливую и сырую погоду испанской весны, которая стояла уже больше недели.
Когда Лёха Хренов вывел самолёт на посадочную полосу аэродрома Альбасете, плотный серый дождь заливал потоками ветровое стекло, едва давая какую-нибудь видимость. Колёса ударились о бетон, чуть подскочили и опустились на полосу, машину слегка стало заносить, отработав педалями Лёха выдержал направление. Самолёт замер, казалось он со остановился со мокрым всхлипом. Кузьмич, что то бубня в рацию про хороших хозяев, собак, этого идиотского лётчика и поганую погоду, открыл верхний люк и высунувшись по пояс, стал сигнализировать руками Лёхе, куда рулить.
На стоянке его уже ждали авиационные техники, скрывающиеся под плащами и протекающими под дождём навесами из брезента.
К вылезшему в накрапывающий дождь Лёхе подошёл Смушкевич, кутаясь в прорезиненный плащ:
— Молодцы, быстро сработали, — сказал он, осматривая самолёт. — Самолет в порядке?
— Все на месте, товарищ генерал Дуглас, — Лёха не преминул подколоть высокое начальство, кивая на вылезающего из своей норы и плюющегося на весь белый свет Кузьмича, — сейчас припасы выгрузим и вперёд.
Техники тут же принялись разгружать канистры с топливом, ящики с патронами и маслом и тащить к самолёту кассеты с бомбами.
Смушкевич кивнул:
— Отдыхать времени нет. Взлетаешь через два часа. Итальянцы прут на Гвадалахару, как наскипидаренные. Там природа скалистая, ущелья, надо будет отработать по их колоннам, пока они на марше.
Лёха посмотрел на небо, где тяжёлые тучи, казалось, нависали прямо над аэродромом.
— В такую то погоду? — спросил он, не скрывая сомнения, — да по ущельям?
— А выбора нас нет, — устало ответил Смушкевич, — Если не остановим их сегодня, завтра итальянцы будут в Мадриде.
Два часа пролетели, как мгновение. Лёха успел только наскоро перекусить остывшим обедом и выпить крепкого кофе, который один из механиков передал ему в жестяной кружке. Самолёт снова загрузили. Обычно общительные испанские механики работали молча. В бомбовый отсек затолкали шесть самодельных кассет с десятком маленьких десятикилограммовых бомб в каждой.
Перед самым взлётом к нему снова подошёл Смушкевич:
— Придётся вываливать почти с бреющего, — сказал он. — Облака слишком плотные, и видимость дерьмовая. Хороших зениток у итальяшек отродясь не бывало, а их истребители не летают сегодня с раскисшей травы. По испанским сведениям итальянская бронетехника сосредоточена на дороге от Торихоса. Ударишь туда.
Лёха скривился и кивнул, на практике зная точность испанских сведений он высказался с сарказмом:
— Честно говоря данные ОБС меня совсем не вдохновляют.
— Какие данные? — удивился Смушкевич.
— Одна баба сказала… — пояснил Лёха.
Кузьмич прослушав задачу, уточнил:
— Ты выходи со стороны Гвадалахары на пятистах метрах над дорогой, скорость подсбрось, я как увижу колонну, подкорректирую и жму на кнопки электро-сбасывателей с интервалом в секунду. Тут не до точности, накроем этих камадрилью Муослини горячей колбаской!
— Кузьмич! Он Муссолини! И дуче! А каудильо это Франко! — впервые за день посмеялся Лёха.
— Ну я говорю — Му-ослини! — и уже тише, почти про себя добавил, — Хуючи! Комадрильи итальянские! Ослини они и есть ослини. Нормальный человек разве может управлять этими макаронниками! — пробурчал Кузьмич.
13 марта 1937 года. Небо над Гвадалахарой.
Через час полёта Лёхин самолёт вошёл в зону боевых действий в районе городка Ториха. Низкие облака, казалось, прижимали самолёт к земле. Лёха пилотировал машину, стараясь идти по нижнему краю облаков. Пейзаж под ним превратился в узкий каньон с крутыми склонами. Вьющаяся по дну каньона дорога была забита итальянскими войсками.
Увидев, какой бардак устроили на дороге под Торихой воины Рима, Лёха неожиданно вспомнил давний эпизод из своей прошлой жизни. Тогда он путешествовал по Италии, наслаждаясь пейзажами солнечного побережья. В районе Сорренто два туристических автобуса пытались разъехаться на узкой горной дороге. Дорога была забита кое-как припаркованными автомобилями, чей беспорядок казался частью местного пейзажа.
Весь спектакль не обошёлся без участия местных жителей: казалось, всё население деревушки выбежало наружу. Люди жестикулировали так яростно, будто именно махание руками могло каким-то образом раздвинуть скалы и расширить дорогу. Они вопили на разные голоса, напоминая стадо ослов, стараясь перекричать друг друга, и отдавали настолько противоречивые команды, что никто уже не понимал, что делать и куда ехать. Как два автобуса умудрились разъехаться, Лёха до сих пор не мог понять.
Теперь, глядя на колонну итальянской бронетехники и двигающуюся пешком пехоту, застрявшую в грязи узкой дороги под бесконечным дождём, он подумал:
«Похоже, эти воины решили повторить ту сцену, только с пушками, танками и грузовиками. И с куда меньшим успехом».
Уголки его губ чуть приподнялись в усмешке. На краткий миг среди всей этой войны в нём мелькнуло чувство иронии.
Самолёт вздрогнул, створки бомболюка открылись.
— Лёша, три влево, ещё один, на боевом! — резко раздался голос Кузьмича в наушниках.
Лёха вывел самолёт на линию атаки и теперь вёл бомбардировщик чуть выше верхнего края каньона, стараясь идеально выдержать направление. Низкие облака давили сверху.
Снизу навстречу самолёту потянулись огненные трассеры пулемётного огня. Пока они были разрозненными и неорганизованными, но всё равно неприятными для низко идущего бомбардировщика. Лёха стиснул зубы, когда первая очередь прошла так близко, что казалось, самолёт проскользил мимо огненной полосы.
— Сброс! — закричал Кузьмич.
Самолёт вздрогнул несколько раз, словно натыкаясь на невидимые воздушные ямки, как будто попал на детский аттракцион. Каждый толчок сопровождался характерным щелчком кнопок сброса, Кузьмич нажимал с методичной точностью. Кассеты с бомбами, одна за другой, уходили вниз, и через несколько секунд земля под самолётом вспыхивала алым пламенем.
Колонну итальянских войск, тянувшуюся по узкой грязной дороге, буквально разорвало на части. Серия взрывов подняла в воздух клубы чёрной земли, смешанной с остатками техники и частями тел итальянских солдат. Танки, грузовики и бронемашины, казалось, замерли в хаосе, их корпуса раскалились от огня.
Взрывная волна прокатилась по окрестностям, выбив стекла в ближайших домах и сбросив с обочины несколько автомобилей. Дорога, по которой с трудом продвигались колонны, теперь была полностью затянута густым дымом, сквозь который пробивались красные и жёлтые всполохи от пожаров.
С высоты Лёха видел, как в стороне горят подорванные грузовики с боеприпасами. Один из них взорвался особенно мощно, осветив всё вокруг, будто в ночи полыхнула молния. Осколки разлетались в разные стороны, ударяя в землю с глухими ударами.
Кузьмич оторвал взгляд от приборов и бросил через плечо:
— Хорошо зашло! Чёрт бы их побрал, из Мадрида наверное видно! Хрен они туда теперь доберутся!
Лёха чуть качнул самолёт, переводя его в плавный разворот.
— Ещё один круг сделаем? Пройдем пулемётом? — спросил Кузьмич, в его голосе чувствовался азарт.
И тут дробный стук прошёл по крылу. Словно кто-то барабанил металлическими пальцами по обшивке. Отдача ударила по фюзеляжу — глухая, угрожающая. Лёха мгновенно и грязно выругался, в самолёт попали.
Самолёт слегка дёрнуло в сторону, как будто его кто-то потянул за край крыла. Лёха почувствовал, как управление стало чуть тяжелее. Он выровнял машину, добавляя тяги, и постарался рассмотреть левое крыло.
На светлом фоне металла виднелись рваные отверстия, их края потемнели от пороховых газов. Одна из пуль, кажется, прошла совсем рядом с топливным баком.
— Попала! — раздался крик Алибабаевича из стрелковой башни. — Левый крыло!
— Как бак? Не течёт? — крикнул Лёха, стараясь сохранить спокойствие в голосе.
— Пока бензин нету. Сухо, — ответил Алибабаевич, — Обшивка куда попал, сильно плохой.
— Идём на базу. Пусть остальные заканчивают, — отрезал Лёха.
Самолёт вырвался из зоны интенсивного огня. Вдали всё ещё слышились редкие выстрелы зениток, но они становились всё тише.
— Домой, так домой, — пробормотал Лёха, добавляя тягу двигателям. Он посмотрел на густой чёрный дым, который ещё долго будет висеть над дорогой, словно напоминание, что сегодня фронт республиканцев выдержал.
— Право тридцать, курс на Альбасете! — коротко сказал Кузьмич, — но, честно, задница вспотела. Если мы ещё раз так прокатимся, я попрошу компенсацию за нервы.
— Дружеский пендель ниже спины тебе начальство непримено пропишет! — ответил Лёха, мельком оглядывая приборы.
Взглянув вниз, он увидел, как остатки колонны пытаются выбраться из хаоса: горящие машины, разбитые танки и солдаты, разбегавшиеся кто куда.
Полёт в сторону Альбасете прошёл относительно спокойно. Итальянские зенитки остались далеко позади, но повреждения самолёта давали о себе знать. Лёха чувствовал, как управление становится всё тяжелее, планер издавал неприятные скрипы.
Когда аэродром Альбасете появился на горизонте, Лёха почувствовал некоторое облегчение.
Он начал снижение, держа самолёт чуть выше глиссады, чтобы компенсировать повреждение крыла.
— Держись, моя ласточка, — пробормотал он, сжав штурвал.
Самолёт снижался, пытаясь завалится на повреждённое крыло, Лёха же выравнивал машину, стараясь удержать её под контролем.
— Шасси вышли, — коротко бросил он.
— Касание! — крикнул Кузьмич, когда самолёт задел колёсами бетон взлётной полосы.
Лёха почувствовал, как машину дёрнуло. Повреждённое крыло выдержало, но самолёт накренился влево, отчего крыло чуть не ударилось о землю. Судорожно отработав штурвалом и педалями, он добился, что самолёт встал на оба шасси и помчался по скользкой от дождя полосе.
Лёха вдавил тормоза, одновременно пытаясь удержать самолёт от разворота. Машина, визжа, промчалась по полосе, замедляясь и оставляя за собой длинный след на мокром бетоне.
Когда она, наконец, остановилась, в эфире воцарилась звенящая тишина. Лёха откинулся в кресле, тяжело дыша.
— Кузьмич! Вылезай, поработай регулировщиком, махай руками, показывай, куда ехать! — нашёл в себе сил пошутить Лёха.
13 марта 1937 года. Столовая аэродрома Альбасете.
Отказавшись от испанского водителя и посадив на руль машины своего подручного Иосифа, Орлов прибыл на аэродром Альбасете только через шесть часов. Хотя расстояние между городами составляло всего 180 километров, отвратительные горные дороги Испании не позволяли разогнаться. К тому же мелкий дождь, ливший без остановки, превратил путешествие в настоящее испытание.
Орлов приехал уставшим, злым и раздражённым. Он вылез из машины, буркнув что-то себе под нос вместо «Здрасьте», и направился в местную столовую, по направлению, куда махнул рукой один из авиамехаников. Войдя, он сразу заметил за дальним столиком Якова Владимировича Смушкевича, который спокойно пил кофе.
— Разрешите присоединиться? — спросил Орлов, опускаясь на стул, не дождавшись ответа.
— Присаживайтесь, Александр Михайлович, — с подчеркнутой вежливостью ответил Смушкевич. Зная говнистую натуру НКВДшника, Яков Владимирович общался с ним подчеркнуто вежливо и доброжелательно.
И хотя Орлов сразу заметил неискреннюю доброжелательность в тоне командующего ПВО Мадрида, его это не волновало. Он начал обсуждать с ним положение на фронте, время от времени раздражённо постукивая пальцами по столу.
Тем временем, только что вернувшийся с бомбёжки Лёха Хренов, уставший как никогда, ввалился в столовую. Крайний вылет на бомбёжку итальянцев дался ему трудно и за два сегодняшних вылета он провёл в кабине бомбардировщика не менее четырех часов, с коротким перерывом на дозаправку. Его руки всё ещё слегка дрожали от напряжения, а голова гудела от грохота двигателя.
Взгляд Лёхи скользнул по столовой и остановился на двух знакомых фигурах. Один как то даже летал у него стрелком и ставил ему боевую задачу три часа назад — старший советник по авиации, а на деле командующий всей республиканской авиацией генерал Дуглас, вызывал у Лёхи уважение. Второго он тоже помнил — это был Александр Орлов, резидент НКВД в Испании, с которым Лёхе доводилось сталкиваться в Мадриде. Вспоминая ту встречу, Хренов едва удержался от кривой усмешки.
«Ну конечно, вот и он, этот мастер устраивать проблемы из ничего», — подумал Лёха, заходя внутрь.
Орлов заметил его почти сразу. Его глаза блеснули, словно у охотника, наткнувшегося на добычу.
— Хренов! А ты что тут делаешь? — постаравшись натянуть на лицо подобие приветливой улыбки, Орлов задал оригинальный вопрос.
«На ловца и зверь бежит!» — тут же довольно мелькнула мысль у него в голове.
Такой же по смыслу ответ автоматически вылетел из Лёхи, не успев задействовать сознание:
— Не поверите, Александр Михайлович, трамвая жду на Картахену.
Смушкевич, всё это время пытавшийся сохранить серьёзное выражение лица, неожиданно кашлянул и громко заржал, прикрывая рот рукой. Орлов, напротив, нахмурился.
— Шутить изволите, — холодно сказал он, явно с трудом подавляя раздражение.
— Простите, товарищ Орлов, я так устал, что шутки сами лезут в голову, — уже более спокойно добавил Лёха, направляясь к стойке за своим ужином.
Смушкевич проводил его взглядом, затем повернулся к Орлову:
— Что ж, Александр Михайлович, иногда даже шутки на войне помогают.
— Или мешают, — буркнул Орлов, смотря на Лёху, словно пытаясь разглядеть что-то большее за его усталым лицом.
В воздухе между ними повисло напряжение.
13 марта 1937 года. Аэродром Альбасете.
Поздним вечером Орлов отловил слегка пьяного Иосифа у машины. Схватив его за плечо, он оттащил под тёмный навес рядом с ангаром и резким ударом жестко привел того в чувство.
Сильно встряхнув его, будто пытаясь вытрясти из него алкоголь, произнёс:
— Сюда смотри! — резко бросил Орлов. — У меня есть для тебя задача.
Иосиф пару раз моргнул, стараясь сосредоточиться, и кивнул, хотя в глазах его читалась лёгкая растерянность.
— Тут за углом штаба есть узкий проход, — начал Орлов, глядя ему прямо в глаза. — Между стеной штаба и забором электростанции с колючей проволокой. Проход загаженный, но он позволяет срезать дорогу от столовой. Ты ставишь машину с другой стороны, у выхода.
Иосиф кивнул, но всё ещё смотрел на Орлова, не понимая и ожидая продолжения.
— После ужина я отловлю одного лётчика. Мне нужно с ним наедине поговорить, понял? Я веду его через этот проход, а ты… — Орлов сделал паузу, глядя Иосифу в глаза. — Ты бьёшь его сзади по голове, глушишь и тащишь в машину. Всё. Если кто-то нас увидит, делаешь вид, что ему плохо стало.
Иосиф нахмурился.
— Там спрятаться совсем негде. Узкий то проход, заметит. — Он почесал затылок, будто пытаясь найти лучшее решение. И вдруг просиял, — А давайте я ему в голову газовый баллон скину с крыши штаба?
— Что? — Орлов удивлённо поднял бровь.
— Ну, смотрите, вы встаньте с ним там у поворота, а я с крыши прямо на него баллон — бах! Никто ничего не заподозрит. Если что — несчастный случай. Давайте я нарисую!
Иосиф полез за клочком бумаги и карандашом, быстро начертив на коленке схему здания, ткнул в неё Орлову.
Орлов посмотрел на набросок и неожиданно для самого себя усмехнулся.
— Годится! — резко сказал он, пряча довольную улыбку. — Только не убей и сделай всё чисто. Потом грузишь его в машину и сразу ходу. Пошли! Покажешь место, где остановиться.
Орлов махнул рукой, закончив разговор, и направился к проходу между штабом и электростанцией. Иосиф суетливо последовал за ним.
«Отличный план», — думал Орлов по дороге. «Заодно подставим под дезертирство доверенного человека Кузнецова. Отличная причина начать копать под него».
Его глаза блеснули от удовлетворения. План был рискованным, но самому Орлову ничем не грозил, а если всё сработает, он сможет получить информацию и ослабить позиции Кузнецова.
13 марта 1937 года. Аэродром Альбасете
После ужина Лёха вышел на крыльцо столовой, держа руки в карманах лётной куртки. Он на мгновение остановился и, щурясь, посмотрел на затянутое тучами небо. Луна пробивалась лишь редкими пятнами, напоминая о скором дожде.
Следом за ним вышел Орлов. Чекист выглядел, как обычно, непринуждённо-строгим, но в его глазах читалась какая-то скрытая напряжённость. Проследив взгляд Лёхи, он вдруг дружелюбно спросил:
— Мечтаешь?
Лёха хмыкнул про себя, не торопясь отвечать. Встреча с Орловым явно не сулила ничего хорошего.
— Да нет, скорее погоду на завтра пытаюсь предсказать, — ответил он наконец, не сводя взгляда с тёмного неба.
Орлов кивнул, будто соглашаясь.
— Пойдём, у меня есть пакет для тебя у машины, — произнёс чекист с таким выражением, словно это был не вопрос, а приказ.
Лёха нахмурился, но последовал за Орловым, думая про себя: «Что ему ещё нужно?»
Шагов через пятьдесят они свернули за угол здания. Узкий проход между стеной штаба и забором с колючей проволокой электростанции был тёмным и неприветливым, пахнуло сыростью и мусором. Орлов остановился и, прикрывая спичку рукой от ветра, попытался закурить.
— Будешь? — предложил он сигарету Лёхе, протягивая пачку.
— Нет, спасибо, — ответил Лёха, качая головой. — Бросить всё пытаюсь.
Орлов усмехнулся, но ничего не сказал.
Внезапно с верхних этажей штаба раздался странный грохот. Лёха резко поднял голову и успел заметить, как огромный баллон с чем-то внутри, будто подхваченный невидимой рукой, сорвался с крыши и начал падать.
— Осторожно! — заорал Лёха, бросаясь вперёд.
В последнюю секунду он рванул Орлова за плечо и изо всех сил толкнул его вперёд, выталкивая из-под падающего баллона.
Баллон с глухим ударом врезался в землю прямо за спиной Орлова, расплескав вокруг какое-то маслянистое содержимое. Всё могло бы закончиться благополучно, но жизнь, как известно, любит сюрпризы.
Орлов, неловко взмахнув руками, наступил на скользкое дерьмо, потерял равновесие и, сделав несколько неуверенных шагов, полетел вперёд. Лёха с ужасом наблюдал, как чекист вцепился обеими руками в электрический провод, ограждающий забор электростанции.
— Да чтоб тебя! — вырвалось у Лёхи, когда Орлов начал дёргаться, словно марионетка, в руках невидимого кукловода.
Ток пронзил его тело, заставляя дёргаться и издавать странные, невнятные хрипы. Руки Орлова будто приросли к проводу, и сам он явно не мог отцепиться.
Лёха замер на мгновение, пытаясь вспомнить, что делать.
— Деревянный предмет… деревянный… — пробормотал он, судорожно оглядываясь по сторонам.
Его взгляд упал на длинный двухметровый деревянный шест, прислонённый к стене дома.
— Вот ты где! — выдохнул он, схватив шест.
Он бросился к Орлову, но едва сделал несколько шагов, как наступил на пустую бутылку. Нога поехала, и он потерял равновесие.
— Да чтоб тебя! — вырвалось у него снова, когда он упал вперёд, со всего размаха вогнав деревянный шест прямо между булок в заднюю часть Орлова, разрывая тому штаны.
— А-а-а-а-а! — раздался оглушительный крик.
От боли Орлов резко дёрнулся, и провода, наконец, выскользнули из его рук. Он рухнул на землю, ещё некоторое время подёргиваясь, как выброшенная на берег рыба.
Лёха с трудом поднялся на ноги, глядя на валяющегося в грязи чекиста.
— Ы-ы-ы-ы! Сука! Ы-ы-ы! Ты что⁈ — прохрипел Орлов, пытаясь подняться, но тут же снова рухнул лицом вниз.
Лёха виновато потёр затылок.
— Ну… зато вы живы.
Чекист только простонал что-то невнятное и снова уткнулся в грязь.
Лёха обречённо вздохнул.
«Действительно, день не задался», — подумал Лёха, таща под руки дергающегося Орлова из засранного прохода в сторону столовой и глядя на окутанное темнотой небо.
Начало апреля 1937 года. Аэродром Альбасете.
Кое-как дотащив полуживого Орлова до столовой, Лёха, криками привлекая внимание окружающих, всё-таки добился своего — лётчики с энтузиазмом бросились помогать. Правда, в пылу усердия они ещё больше помяли и так скрюченное тело Орлова. Наконец, толпой дотащив его до санчасти и передав в руки местным эскулапам, Лёха позволил себе немного выдохнуть. Медики приняли эстафету и, надо признать, весьма оперативно привели Орлова в чувство. Как выяснилось, пострадала в основном филейная часть нквдэшника, причём далеко не так страшно, как это выглядело изначально. Электрический удар оставил лишь судороги и несколько волдырей. Орлову вкололи снотворное, и он погрузился в тяжёлый, но спасительный сон.
Расследование показало, что беды наделал оставленный на крыше бидон с краской — хозяйственники надеялись докрасить крышу в ближайшие сухие дни. Виноватыми сделали нескольких испанских бойцов, но это, как ни странно, вовсе не осложнило их службу.
Через десять дней, вернувшись в Картахену, Лёха едва ступил на твёрдую землю, как тут же оказался втянут в очередные вылеты на сопровождение кораблей. Наказание за произошедшее ограничилось короткой, но доходчивой беседой по телефону, проведённой лично Кузнецовым.
Начало апреля 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес.
В начале апреля на аэродром пришла команда поддержать позиции республиканцев под Малагой. Сама Малага была в руках мятежников ещё с февраля, и теперь франкисты рвались вперёд, как оголодавший кот к миске с «Вискасом». Лёху припахали на разведку и бомбардировки, и с каждым днём вылеты превращались в изнуряющий марафон.
На третий или четвёртый день, когда полёты уже слились для него в бесконечную череду, Лёху, только что вернувшегося с очередной бомбёжки, буквально выдрали с самолёта и потащили на командный пункт.
Дежурный по аэродрому, весь на взводе, подпрыгивал от нетерпения:
— Срочные новости из порта! Наш линкор «Хайме» сел на мель у Альмерии! — выпалил он, будто это его заслуга. — А к Картахене подошли крейсера мятежников. Приказано немедленно произвести налёт!
Лёха протёр лицо рукой, пытаясь переварить новость. Казалось, момент для атаки был идеальным, но вот незадача: исправных самолётов на аэродроме не было. Точнее был ровно один. Приписанное к флоту звено отправилось бомбить франкистов под Малагой, а вылетевший ещё утром на разведку только что вернулся. И, как на зло, техникам требовалось время на подготовку.
— Ахули! — изрёк Лёха какое-то своё волшебное заклинание и пошёл к своему самолёту, который только-только начали заправлять и готовить к вылету.
Экипаж, измотанный предыдущим полётом, растянулся на траве, как раздавленные тюлени, надеясь урвать хотя бы пару часов отдыха. Но Лёха быстро вернул всех к реальности:
— Вставайте, герои! На крейсера летим, мать вашу!
Пока баки заливали топливом, и подвешивали бомбы, Лёха дозвонился до штаба флота в Картахене, чтобы выяснить местоположение мятежных кораблей. Но, конечно, как водится, никакой конкретики не было. Вся информация звучала как: «Ну, где-то там, на горизонте!»
Спустя пятьдесят пять минут после посадки самолёт вновь был готов, и Лёха с экипажем взмыли в небо, отправляясь на «охоту». До заката оставалось около часа, времени было в обрез.
Поднявшись на высоту около трёх с половиной тысяч метров и решив не лезть на большую высоту и не возиться с кислородной маской, Лёха взял курс в сторону Ибицы. Видимость, конечно, теоретически достигала 160 километров, но, учитывая качество оптики и атмосферу, надеяться на чудеса не стоило.
Примерно в сорока милях от Картахены Лёха сменил курс, заложив дугу в сторону Африки. Через пятнадцать минут напряжённого вглядывания в горизонт Кузьмич доложил:
— Лёша, вижу корабли! Вправо тридцать!
Словно забыл про усталость, Лёха повёл свой борт на снижение. Но чем ближе они подходили, тем яснее становилось, к сожалению, это не франкистские крейсера. Вместо них перед ними появился огромный чёрный грузовой пароход, лениво пускающий дым, и рядом с ним — башенный эсминец, который, очевидно, был республиканским.
На палубе транспорта размахивали руками и какими-то тряпками. Кузьмич, глядя на это через прицел, только грустно усмехнулся:
— Похожи на своих, Лёха. И чего мы так спешили?
Вся миссия оказалась впустую. Время, силы, топливо — всё улетело в никуда. Лёха выругался сквозь стиснутые зубы, крейсера франкистов так и не были найдены.
Повернув самолёт на обратный курс, Лёха молчал. В самолёте повисла тишина, нарушаемая лишь ровным гулом двигателя. Даже Кузьмич на этот раз не рисковал влезать со своими шуточками…
Вторая половина апреля 1937 года. Картахена
.
Март и начало апреля выдались нервными и горячими, как пунш из дешёвого хереса, а две недели участия в операции под Гвадалахарой заставили Лёху мечтать провести хоть какое то время без шлемофона на голове, грязи на лице и пыли в носу.
Лёхин самолёт, измученный этими гастролями, начал потихоньку сыпаться.
Взлёт стал сопровождаться странными скребущими звуками моторов, а в одном из вылетов левый мотор вообще перестал выдавать мощность и посадка напоминала попытку усадить на место пьяного медведя. И хотя горячие испанские механики клялись, что все прекрасно починили:
— Команданте! Тодо эста пока чудо, те лохуро! — типа зуб даю, командир!
Кузьмич, услышав такие подозрительные клятвы, сам полез осматривать весь самолет, ворча:
— Лахудры испанские! Конечно! Пока чудом летаем!!
Лёха тоже стал взлетать с большой тревогой. Каждый запуск двигателя начинался с напряженного взгляда на приборную панель и затем он долго прислушивался к звукам самолёта, будто ожидая, что где-то в недрах машины вот-вот раздастся фатальный треск.
Перед каждым взлётом он обходил самолёт, проверяя крепления, швы и винты с таким видом, словно собирался не в небо, а на лунную орбиту.
Теперь даже привычное «Поехали» перед рулением звучало уже не весело, а скорее как заклинание, обращённое к машине: «Давай, родная, не подведи!»
К закату очередного лётного дня, когда Лёха уже начинал мечтать о том, чтобы хотя бы на час просто закрыть глаза и поспать, его у самолёта отловил командир звена и приятель, Николай Остряков. Тот подошёл, как всегда, с видом человека, который сейчас насыпет тебе задач на всю оставшуюся жизнь.
— Значит так, товарищ «инженер»! — подколол он Лёху, внимательно оглядев Лёхин самолёт, будто сомневаясь, что он ещё может подняться в воздух. — У тебя же завтра регламент на машине? Новые моторы ставить будут?
— Слышал я, и видел бесплатный цирк, как ты отжимал у Алексеева два лучших французских мотора! Ладно. Николай Герасимович звонил, просил, чтобы ты с утра пораньше в порт подъехал. Ему там с последним пароходом что-то «необыкновенное» прислали, — выделил голосом Николай, — велел главному Самоделкину это дело оценить лично. Так что дуй на рассвете в Картахену на своей мотовонючке.
Оставив после себя запах табака и ощущение чего то загадочного, Остряков растворился в вечернем воздухе. А Лёха только вздохнул. Уж очень он боялся загадывать, чем таким «необыкновенным» могла осчастливить его советская Родина в это время.
На рассвете, с ворчанием, достойным звука мотора своей «мотовонючки», Лёха дернул стартер мотоцикла. Аппарат так загрохотал и выдал такое облако дыма, что из казармы раздалось несколько сонных криков:
— Да кто там кочегарит в такую рань⁈ Хренов! Твою ж… ты нас отравить решил?
— Меньше фасоли надо трескать! — не остался в долгу Лёха.
Он тронулся в путь, гремя, фырча и оставляя за собой чёрный след сомнительного происхождения. Картахена встретила его первыми проблесками утреннего солнца. В груди шевелилось предвкушение. Что же это за чудо такое необыкновенное, раз Николай Герасимович посчитал, что именно Лёха способен оценить его?
С этими мыслями и запахом бензина в носу он покатил дальше, готовый к любым сюрпризам, которые могло подкинуть это утро.
Лёха нашёл Николая Герасимовича в порту, где тот, как разошедшийся ураган, энергично препирался с начальником порта. Испанец, размахивая руками, выкрикивал что-то с такой страстью, что, казалось, ещё чуть-чуть — и он пустит в ход кулаки. Кузнецов, не оставаясь в долгу, махал руками не хуже, хлопал себя по штанам и возносил руки к небу, словно требуя, чтобы небеса подтвердили его правоту.
Лёха замер на подходе, прикидывая, не стоит ли обойти эту бурю стороной.
«Поругались вдрызг, что ли?» — с напряжением подумал он, наблюдая за этим спектаклем, который обещал стать мыльной оперой с элементами боевика.
Но, подойдя ближе и начав прислушиваться, он внезапно понял, что всё это кипение страстей связано… с паэльей. Вернее, с тем, в каком ресторане Картахены её делают лучше всего. Оказалось, что Кузнецов упёрся в своё мнение, а начальник порта с пеной у рта доказывал, что знает места и получше.
Лёха, на правах знатока, которому однажды официантка из местной таверны одновременно подавала паэлью и губами целовала в ухо, не смог сдержаться.
— Так-так-так, а вот тут попрошу! — вмешался он, как судья, готовый выносить кулинарный вердикт. — На лучшую паэлью тут, знаете ли, и у меня человек есть! Да, да!
Слово за слово, спор разгорелся уже втроём. Лёха с жаром расписывал достоинства «своего» места, испанец громко возмущался, Кузнецов стоял на своём. Но вместо враждебности в воздухе повисла дружеская энергия: все кричали, смеялись и размахивали руками с таким задором, что спор напоминал фестиваль.
В конце концов троица пришла к неожиданному выводу:
— Истина в каждой сковороде своя! — объявил испанец и участники согласились, оставшись каждый при своём мнении, глядя друг на друга с довольными ухмылками.
Зайдя в кабинет, Кузнецов хитро посмотрел на Лёху и неожиданно рявкнул команду:
— Смирно!
По въевшейся в кровь и уже ставшей безусловной армейской привычке Лёха вскочил и замер, стараясь изобразить отсутствие эмоций на лице, глядя прямо перед собой. Типичный такой бравый солдат Швейк перед злющим вахмистром.
Получать очередной разнос от начальника Лёхе было не привыкать.
Кузнецов ехидно улыбнулся и произнёс:
— За отвагу и находчивость, проявленные при спасении боевого товарища от электрического тока, объявляю благодарность и снимаю одно ранее наложенное взыскание!
Тут уже Кузнецов не выдержал и заржал:
— Какое там по счёту, сам посчитаешь!
Он махнул Лёхе рукой в сторону дивана и журнального столика, разрешая присесть, а сам достал маленькую турку и поставил её на спиртовку, чтобы сварить кофе.
— Алексей, смотри, Родина нас не забывает, — начал он с лёгкой иронией. — Прислали на испытания новейшую авиационную торпеду. Советская секретная разработка, предназначена для сброса с самолёта.
— Это ту, лицензию на которую мы у итальяшек купили? — поинтересовался Лёха. — У них завод в Фиуме, кажется?
Кузнецов от неожиданности чуть не опрокинул спиртовку с туркой.
— Ты откуда это знаешь? — ошарашенно спросил он. — Это же секретная информация!
— Ой, Николай Герасимович, ну вы меня удивляете, — усмехнулся Лёха. — Испанцы такие же торпеды купили перед самой войной, итальянцы приезжали им сюда всё настраивать. А где испанцы с итальяшками, там никакая секретность не удержится, как вода в унитазе. Думаю, франкисты теперь с такими же торпедами мучаются.
Кузнецов покачал головой, разлил кофе по чашкам и начал разговор:
— Нам прислали четыре штуки и инженера в нагрузку на испытания. Якобы специальная авиационная модель. Забирай их со склада в арсенале и вези всё это дело на аэродром. Я уже звонил Алексееву, он, конечно, попытался отбояриться, но придётся и ему поработать. Нужно попробовать подвесить эту штуковину под СБ.
Вторая половина апреля 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес.
К концу дня Лёха торжественно прибыл на аэродром Лос-Альказарес в сопровождении аж четырёх пыхтящих грузовиков, набитых ящиками, и одного очкастого инженера с завода, который с самого утра выглядел так, будто собирается защищать диссертацию, а не возиться с железяками.
Увидев в холле отеля человека в пёстром галстуке и советском шерстяном костюме цвета детской неожиданности, Лёха невольно ухмыльнулся и, не раздумывая, высказался:
— Ну что, товарищ инженер, поехали ваши торпеды до ума доводить!
Однако, заметив, как лицо товарища вытянулось от явного непонимания, Лёха махнул рукой и пояснил с привычной иронией:
— У Кузьмича такой же костюмчик! По богатому, потому что!
Человек в галстуке хмыкнул, поправил свои очки и, бросив взгляд на свой костюм, тихо пробормотал:
— Ну, вообще-то, нам выдали это… Я — Иван Георгиевич…
Весь груз загнали в ангар технической службы, больше напоминавший склад для хранения дирижаблей, — настолько он был просторным. Казалось, туда можно было впихнуть целую авиабазу в придачу с танковым батальоном.
Главный техник аэродрома, воентехник 3-го ранга Алексеев, как обычно, встретил Лёху с ехидной усмешкой, уже предвкушая новые хлопоты. Из короткого разговора с ним Лёха выяснил, что его любимая СБшка встала на замену обоих моторов, так что ближайшие несколько дней он мог спокойно заняться торпедами. На занятие самим собой времени ему похоже не оставалось.
— Ну, как раз под твою ласточку эту штуковину и подвесим, — посмеялся Константин Сергеевич, кивнув на гору ящиков с торпедами, будто они были чем-то вроде подарков на день рождения.
— Константин Сергеевич, коль мы моторы меняем, давайте поставим трех-лопастные винты, они как раз с таких же моторов «Протезовских» и сняты! — Лёха решил ковать железо, пока горячо, — у меня пара в ангаре приготовлена, вас дожидаются!
Алексеев задумался, потом улыбнулся и махнул рукой, разрешая:
— Ну и жучила ты, Хренов! Делай, пришлю тебе кого то из мотористов. Оформим и проведём как рацпредложение!
Пользуясь суматохой, Кузьмич тут же исчез, на ходу пробурчав что-то вроде:
— Я в порт. Разжиться картами. И да! Лёша! Эту хрень если подвесить, топлива можно вообще не заливать! Взлетим и прям в Картахене в порт и сбросим! Утопим сразу всех шутников, кто эту дрянь прислал!
Лёха решил, что лучше не спрашивать Кузьмича, куда он намылился, и что за карты, он тоже уточнять не стал, но, зная Кузьмича, не исключал, карты окажутся игральными.
Оставшись с очкастым специалистом по торпедам и припаханным на подхват Алибабаичем, Лёха принялся распаковывать загадочные изделия советской промышленности.
Когда из ящика наконец извлекли первую торпеду, Лёха невольно присвистнул. На табличке значилось: «Торпеда авиационная. Завод №175 Народного Комиссариата судостроительной промышленности, г. Большой Токмак, Запорожская область, Украинская ССР».
Лёха долго изучал изделие, а потом не удержался:
— Это как же надо умудриться так испоганить вполне приличную итальянскую торпеду? — пробормотал он, проводя пальцем по сварным швам, которые напоминали следы, оставленные медведем на коре.
— Там же до Бердянска всего сто километров! — возмутился он, глядя на конструкцию, которая, кажется, протестовала против самой идеи быть сброшенной с самолёта. — Эти люди моря вообще никогда не видели, что ли⁈
Очкастый инженер поджал губы, явно оскорблённый за свежеспижженную разработку и за всю отечественную промышленность, но промолчал. Алибабаич хмыкнул и, с философским видом протирая тряпкой очередную железяку, заметил:
— Нет, командир, зачем море! Ахули! Море командировка можно! Гостиница жить можно, кушать много можно! Бесплатно! Понимаешь! Туда-сюда, ездить можно! Нет! Очень умный люди эта торпеда делать! — наивно выдал сокровенную советскую правду сын туркменского народа.
Вторая половина апреля 1937 года. Лос-Альказарес.
Утром следующего дня в ангар, полный металлических звуков и спорящих голосов, зашёл Лёхин непосредственный начальник и приятель, командир звена Николай Остряков. Его привлекло происходящее, три массивные пятиметровые торпеды, поставленные на козлы, выглядели так, будто их пытались разобрать на запчасти. Вокруг них переругиваясь суетились два человека — оба помятые и взъерошенные и, судя по их спору, пребывающие в состоянии фанатичного энтузиазма. Один из них был Лёха, которого Острков узнал сразу.
Он молча оглядел картину, поднял бровь и без лишних церемоний уселся на ближайшую железяку, цилиндр около метра длиной, решив не мешать и подождать, пока Лёха его заметит. Достав папиросу, он с интересом наблюдал, как Лёха и его напарник спорят о чём-то, вроде бы на русском языке, но больше половины слов Остряков просто не понимал. Наверное их речь могла бы свести с ума и инженеров с завода.
Когда Лёха наконец заметил Острякова, он, как ни в чём не бывало, заулыбался, вытер руки об штаны и подошёл:
— О, Николай Алексеевич, а мы тут как раз наукой занимаемся!
Остряков затушил папиросу о ту самую железяку, на которой сидел, поинтересовался Лёхиными успехами и под конец беседы спокойно спросил:
— А сколько взрывчатки в этих штуках? Хватит крейсер утопить?
Лёха, привычно похлопав по металлу под рукой, кивнул с довольной улыбкой:
— Двести семьдесят кило. Хватит, чтобы утопить не только линкор, но и настроение у франкистов поднять как следует!
Остряков оглядел цилиндр, на котором сидел, подозрительно нахмурился и, снова слегка недоверчиво хлопнув по нему рукой, уточнил:
— А это что такое?
Лёха удивлённо посмотрел на него, как на студента, не знающего какого цвета учебник по предмету:
— Как что? Это и есть боевая часть. Взрывчатка! Тринитротолуол наверное.
Острякова подбросило так, будто под ним взорвалась пружина. Он отскочил на добрые пять метров и, глядя на Лёху, выдал с обидой:
— Дебилы великовозрастные! Вы хоть понимаете, что я только что на взрывчатке сидел?
Лёха только пожал плечами и опять удивился:
— Ну, так ты сам на неё сел! Ещё и курил в неположенном месте!
Остряков бросил на него уничтожающий взгляд и добавил:
— Правильно тебя Кузнецов боится! Ты ж не лётчик, Хренов! Ты ходячая угроза безопасности!
— Да ладно, не боись! Она без взрывателя, — заржал Лёха, в своей привычной манере.
Проводив Острякова до самолёта, Лёха вернулся в ангар и, разглядывая плоды их работы, пытался понять, что делать дальше с этой громоздкой штуковиной.
Вторая половина апреля 1937 года. Лос-Альказарес.
Советское изделие поражало своим качеством и не в лучшем смысле. Всюду, куда дотянулись мозолистые руки трудового народа, хотелось либо смеяться, либо плакать. Видя результаты этого труда, Лёха непроизвольно вспомнил свою старую шутку: «У вас красивые дети, но всё, что вы делаете руками, — это ужасно». В этот раз шутка как нельзя лучше подходила к действительности.
Честно говоря, им повезло, что прислали только опытные образы на которых часть деталей парогазового мотора была честно спёрта и переставлена с оригинальной итальянской сборки. Конечно, Лёха и итальянских инженеров не особо боготворил, но тут качество изготовления и сборки было явно на уровне. Ни забитых молотком винтов, ни варварской подгонки деталей, как это порой встречалось в советских изделиях. Конечно, некоторые узлы всё равно требовали подгонки, а кое-что даже замены, но по сравнению с советскими доработками это был почти образец промышленного искусства.
Но самое главное, что вызвало полную оторопь Лёхи, это был кронштейн для подвеса торпеды. Как следовало из приложенной к этой металлической хреновине объемного талмуда, их посетило Специальное Самолётное Подвесное Устройство Т-15–36, совместно разработанное заводами номер тридцать два и тридцать девять!
Сначала Лёха даже не понял, что собственно они распаковали. Монструозное сваренное сооружение состоящие из пары передних и задних полукруглых держателей, кучи подвижных частей, с внутренней лебедкой, видно для подъема торпеды с земли, огромными стопорами, массивными кронштейнами и весом было под двести килограмм.
— Да, бл**ть… Настоящий АНАЛОГОВНЕТ! — протянул поражённый Лёха. — А давайте мы будем в корабли мятежников кидаться одним этим специальным подвесным устройством Т-15–36! А желательно к нему ещё и изобретателей прицепить! — внес в окружающее пространство логичное рацпредложение Лёха.
Очкастый инженер Иван Георгиевич поспешил откреститься от такой чести.
— Вы понимаете, это другие заводы делают! Мы с ними только согласовываем технические требования! Главные конструктора заводов должны были лично поехать в Испанию на настройку устройства сброса! Но что то не получилось, и вот я вынужден тут представлять целиком чужое изделие!
В результате работы творческой технической мысли, Лёха приспособил одну из внешних подвесок от «Протеза», приделав четыре штанги — ограничителя колебаний, самолёт получил тросик сброса, одновременно запускающий работу мотора торпеды. Лебедка и прочие приблуды перекочевали на «торпедную» тележку, ловко реквизированную нашим проходимцем в хозяйственной части.
— Для испытаний! — Многозначительно ткнул пальцем в небо Лёха, обосновывая реквизицию шокированным поварам.
В итоге вес устройства получился около двадцати килограммов, что более чем устроило нашего изобретателя.
Вторая половина апреля 1937 года. Аэродром Лос- Альказарес.
Через пару дней Кузнецов дозвонился до командного пункта аэродрома, и удача была на его стороне — к телефону быстро позвали Проскурова.
— Добрый день, Николай Герасимович! Работаем, как всегда, строго по расписанию, — бодро отрапортовал Иван Проскуров. — Что там Хренов? Да бегают всей толпой вокруг торпед, и на свалку носятся регулярно, как трудолюбивые муравьи. Что говорят? Маты убрать? Тогда молча работают, самоотверженно! — хмыкнул он, не удержавшись от шутки.
Спустя три дня всё советское население аэродрома, включая Алексеева, Проскурова и Острякова, собралось в ангаре у самолёта, посмотреть, как Лёха представляет приехавшему Кузнецову проделанную работу. Лёха, не упустив шанса, развернул настоящую презентацию:
— Итак, из четырёх присланных торпед нам удалось собрать две работоспособных, перетряхнули им все внутренности, вес снизили сколько смогли, получилось около 800 килограмм где то, — начал он, смакуя каждое слово., — Ещё одну кое-как собрали, но сработает она или нет — тут шансы пятьдесят на пятьдесят. Пока сделали её учебной, вместо боевой части поставили баллон с воздухом. Если повезёт, то всплывёт!
Лёха с важным видом указал на переходник и крепление под центропланом самолёта:
— В общем, переходник и крепление переделали полностью, проверили — всё подходит. Штурман дёргает за верёвочку, дверка открывается, и торпеда отправляется в полёт! — пошутил он, добавляя волнообразный жест рукой, будто выпускает дельфина в море. — Так что предлагаю слетать, опробовать по какой-нибудь барже.
Чтобы повысить шансы на попадание, а с их мастерством это было жизненно необходимо, Лёха настроил предохранитель боевой части на минимально возможное время.
— При установке торпедного замедлителя на пять секунд срабатывание происходит, как и положено по инструкции, через три с половиной секунды. Всё работает стабильно, как советские часы и даже лучше! — не удержался наш герой от ещё одной шутки.
Для испытаний раздобыли старую баржу, которую отбуксировали на мелководье, и запрягли тот самый «экспроприированный» Лёхой торпедный катер. Процесс выглядел, мягко говоря, комично: Лёха выводил самолёт на цель, Кузьмич сбрасывал торпеду, та попадала в баржу и всплывала, или иногда не попадала, и катер начинал охоту за «потеряшкой» по всей акватории. Когда её находили, катер затаскивал её на борт и буксировал торпеду обратно на берег, где её ждал старенький грузовичок, чтобы отвезти «страдалицу» снова на аэродром.
Вдохновившись воспоминаниями про японский налёт на Перл-Харбор, Лёха смастерил для торпеды деревянную обрешётку на винты, чтобы та при сбросе не уходила глубоко в воду.
— Уменьшить торпедный мешок! — глубокомысленно выразился он, поглаживая своё изобретение.
Кузьмич, не теряя комичности момента, уточнил:
— Лёша, ты с кем сейчас разговаривал?
За четыре дня тренировок, десяток заходов и в итоге окончательное «добивание» учебной торпеды, Лёха и Кузьмич, наконец, вышли на более-менее работающий алгоритм освоив нужный угол захода, высоту и момент сброса.
Прицел для торпеды, как выяснилось, прислать забыли. Точнее, его изготовил какой-то другой советский завод, и, вроде бы, он даже был отправлен, но на каком то другом пароходе, который ещё плыл где-то между Африкой и Испанией.
Пришлось Лёхе и Кузьмичу вспомнить высшую математику садиться за вычисления. Они весь день считали «торпедный треугольник» с разными условиями, пока не вывели простенькую систему.
В итоге у Кузьмича появились табличка на листочке бумаги с расчётами скорости цели и углом упреждения, плюс новая сосновая линейка, отградуированная карандашиком и прикрученная к остеклению кабины. А Лёха получил инструкцию заходить на высоте двадцати метров, со скоростью двухсот километров в час и строго поперёк курса корабля.
Теперь оставалось лишь молиться, чтобы франкисты вовремя подставили корабли под эти тщательно выверенные расчёты.
— Предлагаю дать телеграмму Франко с требованием запретить нарушать рассчитанные параметры! — пошутил Лёха.
Получилось так, что за всей этой суетой с торпедой, вопрос установки трехлопастных винтов с «Протеза» Лёха отдал полностью главному воентехнику базы Константину Сергеевичу Алексееву. Краем глаза он видел, как сам Алексеев и пара его подручных буквально не вылезали из Лёхиного самолета несколько суток. Самолёт стал напоминать муравейник: две команды — торпедная и винтовая — ползали по нему, сталкивались в самых узких местах, беззлобно переругивались и подначивали друг друга.
Самое интересное, что товарищ воентехник сумел организовать даже подобие шаг-газа — настоящий инженерный подвиг для полевых условий.
Когда моторы и винты были установлены, Алексеев торжественно загнал Лёху в кабину и лично проинструктировал его по управлению винтами:
— Смотри, Лёша, на земле, перед взлётом с нагрузкой, мы тебе или ты сам ставишь винты во взлётное положение. Видишь рычаг, он тут вот до конца выбран и пимпочкой зафиксирован. Взлетел, перешел в горизонтальный полёт — дерни за пимпочку и отдай рычаг от себя до упора — винты сами перейдут в полётный режим. В воздухе больше рычаг не трогай и садись в полётном положении. Всё понял?
Лёха кивнул, стараясь выглядеть уверенным, хотя от слова «пимпочка» у него начались нехорошие предчувствия.
Потом Алексеев нацепил комбез, и выгнав из самолёта и Кузьмича, и Алибабаича, залез в стрелковую турель и весело добавил:
— Парашют прицепил? Ну тогда погнали проверять наше творчество! — проявил специфического чувство юмора главный воентехник аэродрома.
Что сказать… Результат испытаний оказался… неоднозначным.
— Константин Сергеевич, хуже не стало, — в ответ пошутил Лёха после посадки.
Разбег самолёта сократился, что было очень полезно при взлётах с полной нагрузкой или с коротких полос. Скорость, правда, не сильно изменилась и держалась около четырёхсот километров в час по приборам, хотя точные замеры были затруднительны. Зато по ощущениям самолёт стал быстрее разгоняться и набирать высоту, что для Лёхи оказалось настоящим подарком. Теперь он мог быстрее уходить на безопасную высоту или прибавить скорости в экстренной ситуации, а это добавляло уверенности.
Лёха сгонял за бутылкой марочного Бренди де Херес в знак признательности за проделанную работу.
В конце дня его позвали за стол техников, где эту бутылку и уговорили под редкое испанское блюдо под названием жареная картошка.
Уже слегка «весёлый», Лёха задал вопрос, который давно мучил его во время долгих полётов:
— Константин Сергеевич, а можно что-то сделать со спинкой сиденья? А то я через три часа сидения по стойке «смирно» прилетаю с каменной задницей!
Алексеев покачал головой, закинул в рот огурец, смачно им прохрустел и ответил:
— Эргономика, Алексей, это буржуазная лженаука! А у нас пилоты советские, и даже коммунисты. И потому за твоей спиной аж в пяти сантиметрах впихнуты первая пара бомб. Некуда там спинку двигать.
Лёха в шоке уставился на технаря, не зная, смеяться или плакать. Образованность Константина Сергеевича просто выбила его из равновесия.
— А если на внешнюю подвеску вешать? Сделать ещё пару держателей! — не сдавался Лёха.
Алексеев завис на несколько секунд, видно обдумывая техническое решение и коротко обнадёжил:
— Подумаем!
— А вообще, спасибо тебе, Алексей! — снова удивил Лёху воентехник, — дал развернуться технической мысли! А то в строевом полку никто тебе не позволит какие то нововведения устраивать. Я по замену винтов и не говорю, вон, масло фильтровать и то большой будет вопрос.
— Почему? — наивно спросил Лёха.
— Потому что каждый день в бригаду идёт отчет о количестве готовых к вылету самолётов. А без масла, пока оно фильтруется, самолёт числится не боеготовым, — грустно произнес Алексеев.
Надо сказать, что на аэродроме железной рукой Алексеева фильтрование масла было введено с самого начала. После каждого вылета всё масло сливали из двигателей и фильтровали в специально сваренной установке.
Конец апреля 1937 года, Картахена.
Услышав о Лёхиных успехах в торпедометании — «Точность у нас аж пятьдесят процентов: или попадём, или нет», — высказался Лёха, — Кузнецов на следующий день собрал весь цвет своей небольшой авиационной эскадрильи на совещание. В кабинете было тесно, но торжественно. Кузнецов, поднявшись, сдвинул брови и начал вещать:
— Товарищи! Франкисты давят наших союзников на севере, пытаясь захватить республиканский Север Испании: Астурию, Кантабрию и Страну Басков, — его голос был серьёзен, а карта на стене выглядела угрожающе красно-синей.
Он сделал эффектную паузу, словно собирался выдать нечто грандиозное, и продолжил:
— В отличие от франкистов, наши там кто во что горазд. У каждого региона своё правительство, свои войска и даже свои деньги. В Астурии коммунисты, социалисты и анархисты никак не договорятся между собой. В Кантабрии рулят республиканцы и социалисты, а в Стране Басков — католики-баски. Баски с коммунистами не сотрудничают, а кантабрийцы делают вид, что вообще не в курсе, что идёт война. Как собаки на сене — и сами не едят, и другим не дают.
— На заборе. И сидеть неудобно, и слезть страшно. Красота, да и только, — тихонько поправил начальство Лёха. На него шикнули со всех сторон.
— Тишина! — отрезал Кузнецов. — Базироваться будете на аэродроме Сондика около Бильбао. Запасной аэродром — Ла-Альберисия в Сантандере. Баски и кантабрийцы обещали топливо, боеприпасы и помощь.
— А что делать, если топливо кончится, а боеприпасы не дадут?
Кузнецов выдержал паузу и невозмутимо ответил:
— Тогда клянчите, берите в долг, уговаривайте. Тебе ли Хренов объяснять? Ещё раз выскажешься, назначу главным доставалой.
— А мы туда зачем? С лекцией про колхозную кооперацию? — опять пробормотал Лёха, но уже совсем тихо.
Кузнецов не обратил внимания на комментарий и снова принялся рисовать перспективу:
— Состав вылета: три машины. Остряков, Николаев и Хренов. Хренов летит с торпедой. Остряков берёт вторую торпеду на временном креплении. Николаев пойдёт с бомбами.
Лёха, не выдержав, поднял руку, как в школе:
— Николай Герасимович, есть предложение! Давайте отправим торпеды автотранспортом в Мадрид. Она весит почти тонну, а у СБшки грузоподъёмность — 600 кг. Придётся срезать заправку на 400 кг, а это значит, дальность упадёт на треть. Лучше я два раза слетаю за второй торпедой, а Острякову радио поставили — пусть он координирует наши усилия.
Кузнецов задумался, что-то прикидывая в уме, потом кивнул:
— Логично. Отправим автотранспортом до Мадрида.
В заключение он обрадовал всех:
— Есть сведения, что в Витория-Алава и Бургосе легион «Кондор» разместил мессеры. Из хорошего — нам выделяют звено И-15 для базирования в Сантандере.
И под самый конец постановки задач Кузнецов грозно сдвинул брови и произнёс:
— И, надеюсь, никому не надо повторять — НАС ТАМ НЕТ!
Прощаясь с Кузнецовым, Лёха не удержался и подал команду:
— Товарищи НАСТАМНЕТЫ, встать!
Зал разразился смехом, но быстро притих, уловив взгляд Кузнецова.
Машины с торпедами вышли в Мадрид за пять дней до перелёта. Сам перелёт запомнился Лёхе не столько перегрузом по весу, сколько по объёму: помимо техника в бомболюк запихнули бочку моторного масла, запасные детали и ещё кучу какого-то хлама.
— Ну что, товарищи, ещё пару мешков картошки в кабину не хватает, — проворчал Лёха, забираясь в тесный кокпит.
Когда самолёт наконец оторвался от земли, Лёха хмыкнул и объявил:
— Внимание, наш грузовик совершает рейс Картахена — Мадрид. Всем пристегнуть ремни, вашим капитаном сегодня будет мастер по парашютному спорту Алексей Хренов! Нам на борту только разве что кур и свиней не хватает!
Конец апреля 1937 года. Аэродром Алькала, пригород Мадрида.
Мадрид встретил небольшой караван морских авиаторов сухой и ясной погодой. Переночевав в казарме при лётном поле, морская команда с рассветом снова отправилась в путь. Остряков с Николаевым взлетели на полчаса раньше — их самолёты несли меньшую нагрузку, и лететь строем в таких условиях не имело смысла.
Как всегда в авиации, в самый последний момент большие авиационные и морские начальники всё переиграли и теперь основный местом базирования был определён аэродром Ла-Альберисия около Сантандера.
Услышав новость, Кузьмич просиял:
— Так это же на пятьдесят километров ближе! И наши истребители там же стоят!
В четыре утра мадридский аэропорт Алкала напоминал импровизированный театр абсурда. На цирк с подвеской торпеды сбежались, кажется, все, кто не спал, включая половину аэродрома. Советские лётчики и техники суетились вокруг самолёта, пытаясь решить задачу, как прицепить тяжеленную торпеду к бомбардировщику без специальных инструментов.
Естественно, погрузочную тележку оставили в Лос-Альказаресе. Теперь вместо неё с помощью пары лебедок для подвески бомб, ящиков, пары случайных бочек и какой то матери, советские техники поднимали торпеду под Лёхин самолёт.
Испанцы, подтянувшиеся с громкими комментариями и энергичными жестами, радостно усложняли этот процесс.
Секретность? О чём вы говорите! Вокруг самолёта уже собралась целая толпа зрителей, обсуждавших происходящее так громко, что их, наверное, было слышно в соседнем квартале.
— Если кто-то из мятежников ещё не знает о нашей секретной операции, то можно быть уверенным, что это только вопрос времени, — мрачно заметил Кузьмич, наблюдая за суетой.
Тем временем советские лётчики и техники продолжали борьбу с гравитацией, крутя ручки, подтягивая ремни и ругаясь на всех известных языках.
В итоге, спустя час возни и коллективного творчества,
После часа ругани, смеха и шуток «лучше бы мы её руками потащили», торпеда наконец заняла своё место под фюзеляжем.
Испанцы наблюдали за этим процессом с таким восторгом, будто советские техники изобрели вечный двигатель.
— А вы говорите, невозможно! — усмехнулся Кузьмич испанским товарищам, проверяя крепление торпеды, — вот, страховочную проволоку и законтрили!
Лёха, взглянув на результат, только улыбнулся:
— Ну, если упадёт, то хотя бы эффектно.
Кузьмич долго высчитывал количество топлива, которое можно было залить для перегруженного самолёта. Наконец, Лёха начал разбег по длинной полосе. Натужно ревя двигателями, самолёт тяжело и неохотно оторвался от земли в самом конце полосы и стал медленно набирать высоту. Стрелки оборотов моторов буквально застыли около максимумов, и Лёха постоянно кидал на них взгляд, невольно волнуясь: «Как бы движки не посадить раньше времени».
— Эх! Легко взлетели, надо было еще и бочку масла взять! — влез в эфир Кузьмич после взлёта со своими шуточками.
Нервничающий из-за перегруза Лёха даже не нашёлся, что ответить, кроме как просто послать хозяйственного Кузьмича в дупу.
Высотомер неохотно крутился вверх, отсчитывая метры, самолёт тяжело, но набирал высоту. Лёха плавно заложил разворот «блинчиком» и взял курс на Сантандер. Набрав пару километров высоты, он слегка успокоился. Пока новые движки прекрасно справлялись с такой нагрузкой. Впереди их ждало почти триста пятьдесят километров над территорией, контролируемой франкистами. Минут через десять после взлёта Алибабаевич, настроив радиосвязь, доложил:
— Остряков на связи. Хорошо слышно. Много облака впереди. Низко облака и много…
В общем, можно сказать, что судьба к ним сегодня была благосклонна: километрах в пятидесяти от Мадрида небо затянулось низкими облаками, словно прикрывая их невидимой защитой. Лёха, не теряя времени, плавно потянул штурвал на себя и пробился выше, выйдя над верхней кромкой облаков.
В районе Бургоса, спрятавшегося в облаках где то под ними, Лёхин взгляд зацепился за несколько чёрных точек, вынырнувших из облаков вдали.
«Мессеры? Скорее всего», — Лёха рефлекторно прижался к самой границе облачности, словно стараясь спрятаться в их мягкой серой пелене. Сердце забилось чаще, но удача снова оказалась на его стороне, «гости» не заметили крадущийся гружёный бомбардировщик.
Что бы не насиловать движки, Лёха даже не стал пытаться разогнать самолёт до крейсерской скорости, медленно преодолеваемые километры потянулись внизу. Кузьмич посчитал расход топлива и масла и заверил, что до Сантандера они доберутся.
Только через полтора часа напряжённого полёта Кузьмич, наконец, дал команду на снижение.
Пробившись сквозь ставшими редкими облака, Лёха увидел под собой поросшие лесом склоны холмов. Чуть дальше, сверкая на солнце, приветливо блеснул океан. Ещё несколько минут — и впереди открылась уютная бухта и за ней плоская долина с полями, дорогой, домиками и ровным аэродромным полем.
Лёха стал плавно снижаться и выпустил шасси.
— Ну что Лёша! Вышли на аэродром, как трамвай по маршруту! — влез видно нервничавший и от этого ставший разговорчивым Кузьмич, — взлететь то с торпедой каждый дур… морской лётчик может! Ты когда будешь на посадку заходить, не забудь, про эту елду между ног! Смотри, что бы нос не клюнул и хвост опускай в самый последний…
— Кузьмич! Иди в кишку! — коротко перебил его Лёха, не отвлекаясь от управления.
— В какую кишку? — удивился разговорчивый штурман.
— В прямую! Кузьмич! В прямую! — уточнил направление его движения вежливый командир.
Он прошёл над полосой, разглядывая её особенности, сделал круг и стал строить заход на посадку.
Выровняв самолёт над самым началом полосы, Лёха почти нежно убрал газ и самолёт буквально завис над полосой, планируя и снижаясь. Колёса коснулись полосы, слегка подпрыгнули и наконец приняли вес тяжело нагруженного самолёта с торпедой между шасси. Лёха ювелирно отработал штурвалом, заставляя не опускаться хвостовое колесо, сколько возможно. Потом выпустил щитки и мягко опустил хвост. Самолёт медленно покатился на трёх опорах… Лёха выдохнул и вытер струящийся из под шлемофона пот. Оказывается, он успел вспотеть насквозь за эти пять минут посадки.
— Кузьмич! Разговорчивый ты наш, вылезай из своей берлоги и показывай, куда рулить! — весело приказал Лёха.
Пара бомбардировщиков, вылетевшая раньше, уже была надёжно укрыта под маскировочными сетками, что приятно удивило — от беспечных испанцев такого подхода Лёха не ожидал.
Вечером в честь прибытия звена бомбардировщиков, испанцы устроили праздник с музыкой и вином. Радость от поддержки республиканского правительства, приславшего аж три самолёта для помощи в прорыве морской блокады франкистов, буквально лилась рекой.
Вторая половина апреля 1937 года. Аэродром Ла-Альберисия, пригород Сантандера.
Наутро, после проверки связи и согласовав порядок действий, самолёты Острякова и Николаева отправились в небо на поиск противника — целью их полёта было найти корабли мятежников. Каждому борт подвесили по четыре стокилограммовые бомбы, а Лёха, с торпедой, приведённой в полную боевую готовность, остался на аэродроме. Самолёт стоял под жарким солнцем, словно затаившийся хищник, готовый в любой момент сорваться в погоню.
Однако, как бы Остряков и Николаев ни старались, в этот день корабли мятежников так и не были обнаружены. К концу дня облака над морем затянули горизонт, и разведка, хоть и старательная, не принесла никаких результатов.
Лёха, оставшись в ожидании, решил не терять время зря. Он уютно устроился под крылом своего самолёта, прикрыв лицо шлемофоном, и попытался компенсировать накопившийся за последние дни недосып.
Кузьмич, проходя мимо с привычной насмешливой улыбкой, не упустил момента подшутить:
— Ну ты прямо пожарный на дежурстве! Только багра и огнетушителя не хватает.
Лёха даже не подняв головы, лениво бросив в ответ:
— Если пожар начнётся, выноси меня первым! Я хотя бы выспавшийся его встречу.
И вновь натянул шлемофон пониже, проваливаясь в заслуженный сон.
На следующий день ситуация снова повторилась, но в этот раз на разведку отправился только один самолёт, оборудованный радиостанцией. Примерно через полтора часа радист Острякова вышел на связь. Его голос, искажённый помехами, звучал хрипло:
— Видим эсминец мятежников. Координаты: квадрат 36–52, по улитке 8. Повторяю. Атакуем, — связь прервалась, и через пару минут он дополнил: — Бомбы сбросили. Топлива в обрез. Развернулись на базу.
Кузьмич быстро закончил расчеты и повернулся к Лёхе:
— Лёша, прямо на пределе дальности. Бензина то у нас по половине баков залито, чуть больше может.
У самолета Николаева техники копались в одном из двигателей и давали минимум часа три до готовности.
Конец апреля 1937 года. Море в районе Сантандера.
Лёха хмыкнул, взвешивая все «за» и «против», но отступать не стал. Тут же на борту пошёл отсчёт запуска, двигатели заработали, самолёт завибрировал, и через десять минут их тяжело гружёная «Катюшка» переваливаясь на неровностях покатилась по взлётной полосе. Набрав скорость и приподнявшись над землёй, она, тяжело оторвалась от аэродрома и взлетела, таща торпеду прямо в открытое море, к указанному товарищами квадрату.
Самолёт упорно двигался к цели. Где-то там, за горизонтом, была их возможность ударить по мятежникам и, возможно, повернуть ход событий, пусть и на один маленький градус.
Спустя двадцать пять минут полёта, которые показались экипажу вечностью, самолёт достиг указанного квадрата. Лёха начал осторожно закладывать спираль, постепенно увеличивая радиус в надежде обнаружить цель. В кабине повисло напряжение: каждый взгляд, каждая команда через внутреннюю связь были нацелены только на одно — найти эсминец.
Десять долгих минут ничего не происходило. Ветер свистел за кабиной, море расстилалось до самого горизонта, и только монотонный гул двигателей нарушал эту навязчивую тишину.
— Вижу дым по курсу, влево тридцать! — вдруг оживился Кузьмич, высматривая горизонт через бинокль.
Лёха тут же опустил нос самолёта в указанном направлении и начал преследование. Двигатели завыли чуть громче, словно и они почувствовали азарт охоты.
На горизонте показался эсминец, шедший ходом примерно в пятнадцать узлов. Его корпус рассекал волны, оставляя за собой красивый длинный пенный след. Четыре тонкие трубы поднимались над палубой, и корабль напоминал старые российские «Новики».
— Маленький какой то и похоже юркий, — пробормотал Лёха, приглядываясь.
Когда самолёт прошёл рядом с кораблем и экипаж смог его разглядеть, Лёха почувствовал сомнения. Торпеда была одна, корабль оказался небольшим и его манёвренность вызывала опасения. Сможет ли торпеда попасть в такой верткий объект?
— Торпеда одна, а эсминец мелкий… Может, для такой работы сгодился бы и груз кирпичей, — буркнул Кузьмич, но тут же осёкся.
— Приготовиться к атаке, — в итоге произнёс Лёха, постаравшись задавить все сомнения.
Лёха сделал круг, развернув самолёт так, чтобы идеально выйти поперёк курса эсминца. Машина, словно гигантская птица, скользила в двадцати метрах над водой, оставляя за собой серую струю выхлопов, смешивающуюся с морской дымкой.
— Правее четыре… ещё два… ещё один… на курсе! — голос Кузьмича звучал слаженно и чётко, как метроном в руках дирижёра.
Две малокалиберные зенитки лихорадочно били по самолёту, разбрасывая огненные трассеры, которые выглядели, как летящие в ночи кометы. Лёху пару раз тряхнуло, что-то глухо звякнуло в корпусе. Лёха стиснул штурвал так крепко, что костяшки пальцев побелели под перчатками.
— Боевой! Готовность… Три, два, один… Сброс! Пошла! — крикнул Кузьмич, и торпеда, будто дикий зверь, освободившийся из клетки, нырнула в воду и устремилась к цели.
Белый след торпеды, яркий и четкий, словно стрела на фоне голубого моря, тянулся прямо к эсминцу. Экипаж замер в ожидании, наблюдая, как этот миг соединяет все их усилия в один бросок.
Освободившись от почти тонной загрузки, самолёт тут же почувствовал облегчение. Он буквально вспух, словно выдохнув, и попытался набрать высоту. Лёха осторожно задавил штурвал вниз, удерживая машину на предельно малой высоте. Ему помнились мемуары лётчиков-торпедоносцев об опасности набирать высоту сразу после сброса.
Лёха дал правую ногу, чуть приподнял самолёт и вывел самолёт из зоны обстрела, словно опытный дуэлянт, который вовремя уклонился от удара шпагой.
На эсминце поднялся хаос. Тем временем эсминец, заметив белый след торпеды, буквально лёг на бок, совершая резкий манёвр вправо. Корабль, казалось, изо всех сил пытался увернуться, зенитки прекратили стрелять по самолёту и теперь яростно стреляли в море, пытаясь сбить торпеду с курса. Даже кормовая пушка сделала выстрел, куда в сторону приближающейся торпеды, хотя выглядело это больше как отчаянный жест, чем реальная попытка.
Метрах в десяти от кормы эсминца, грохнул взрыв. Огромный столб воды взметнулся вверх, словно гигантский гейзер, напоминая всем, что у войны всегда своя эстетика разрушения.
Лёха разочарованно выругался: столько усилий и всё напрасно. Торпеда промахнулась всего на пару мгновений, но этого хватило, чтобы цель осталась невредимой.
— А похоже все таки мы ему винты попортили! Смотри, эти козлы почти встали! — прорезался в наушниках Кузьмич, — Эх, лимит у нас по топливу, а то бы сейчас их из пулемётов штурмануть! — в азарте высказался Кузьмич.
Лёха глубоко вздохнул, разворачивая самолёт в сторону Сантандера. Машина, словно разделяя настроение экипажа, жалостливо вздохнула моторами, понизив ритм до размеренного урчания. Они взяли курс на аэродром, а в море за ними остался болтаться небольшой корабль.
Точный результат атаки остался с неизвестным для наших героев.
Конец апреля 1937 года. Аэродром Алькала, пригород Мадрида…
Весь следующий день ушёл на полёт в Мадрид и обратно за оставшейся торпедой. В отличие от первого раза, погода стояла солнечная, и никаких туч, где бы спрятаться, не было. Небо было ясным, а нервы натянутыми, как струны. С подвеской второй торпеды техники в Мадриде справились достаточно быстро и уже через несколько часов Лёхин самолёт отправился в обратный путь.
Посовещавшись с Кузьмичом, Лёха весь полёт вёл самолёт на высоте двести — триста метров, минимальной для манёвров тяжело гружёного самолёта с торпедой под брюхом. К середине второго часа полёта у него болела поясница, затекли ноги и руки, а задница приняла форму парашюта. Если бы его пожелания конструктору Туполеву материализовались, тот бы провёл много дней в персональном аду, сидя внутри такого же орудия инквизиции. Пару раз Лёха проносился прямо над головами солдат, удивлённо задирающих лица наверх. Он обошел по большой дуге Бургос с размещенным там легионом «Кондор», но к счастью, встречи с фашистскими истребителями удалось избежать. Полёт в Мадрид и обратно оказался не менее изматывающим, чем первый.
После посадки, вывалившись из самолёта, Лёха рухнул на траву от усталости.
Однако радость от завершённой миссии оказалась кратковременной. Следующие несколько дней прошли в безрезультатных вылетах его товарищей. Море оставалось пустым, а противник, казалось, играл в прятки. Республиканское звено томилось в ожидании, словно рыбаки, которые закинули сети, но так и не дождались улова. Лёха пытался развеяться, и поговорив с товарищами, в одну из ночей свалил в город.
Конец апреля 1937 года. Дорога в Сантандер.
Лёха стоял на обочине дороги у аэродрома в надежде поймать попутку. Вокруг не было ни души, даже в этом краю редкие автомобили казалось совсем вымерли этим вечером. В очередной раз он уже начал задумываться, не идти ли пешком, когда на дороге появилась маленькая открытая машинка-кабриолет. Лёха активно замахал рукой, показывая, как ему надо ехать. Голубая машинка ловко притормозила около него обдав пылью. За рулём сидела молодая симпатичная испанка с тёмными волосами и смотрела на Лёху с лукавой улыбкой.
— Несеситас аюда? — Вам помочь? — спросила незнакомка, прищурившись от солнца.
— Не будет ли так любезна сеньора подбросить до города его героического защитника? — зафигачил фразу на испанском Лёха и на всякий случай махнул он рукой в сторону Сантандера.
Она улыбнулась шире, поманила рукой, предлагая сесть рядом, и произнесла:
— Сеньорита! Исабель де ла Торре! Зовите меня просто Иса!
— Дон Хуан Херров! Зовите меня просто Лёха! — не остался в долгу наш герой.
— Какое красивое имя — Льйохо! — переиначила она его свой манер.
— Я буду звать тебя Изя! — поржал в душе Лёха.
Лёха, не веря своей удаче, ловко запрыгнул в машину.
Поездка оказалась настоящим праздником. Испанка оживлённо болтала, жестикулируя одной рукой, а другой небрежно крутила руль. Лёха поддерживал разговор на своём испанском, но часто сеньорита не нуждалась в собеседнике и была способна говорить не переставая. Половину времени просто кивал, наслаждаясь неожиданным приключением.
Однако идиллия закончилась у небольшого моста, где дорога была покрыта грязью после недавнего дождя. Сеньорита газанула, но машина, лишь буксанув пару раз, замерла, застряв посреди лужи.
— Mierda! — воскликнула испанка, стукнув ладонью по рулю.
— Нда… Фигня конечно! — согласился Лёха. Он распрямил грудь и проникновенно глядя на испанку, показательно вздохнул и вышел из машины.
Чавк, чавк, сказали его модные французские берцы утопая в луже. «Тьфу, ты!» — подумал Лёха и осмотрел ситуацию.
— Ну, держись, Изабель, сейчас вытолкну! — бросил он и упёрся руками в задний багажник.
— Грациас! — пропела молодая женщина, она хитро ему улыбнулась, давая газу.
Колёса завизжали, грязь полетела во все стороны, и Лёха напрягся и с силой надавил на багажник машинки. Он почувствовал, как его ноги начинают скользить. Машина дёрнулась вперёд, издав громкий «пук». Лёха, не успев отреагировать, получил порцию густого выхлопа прямо в лицо.
— От зараза! — закашлялся он, отмахиваясь руками, — Минуту, сеньорита, я только ототрусь!
Но испанка не услышала. Машина сдвинулась с места и, гудя мотором, и выскочила из лужи на ровное место. Она оглянулась и смеясь помахала ему рукой! Маленькая машинка умчалась в сторону города.
Лёха остался стоять посреди грязной дороги, весь забрызганный, пахнущий выхлопными газами и с ощущением, что его только что сделали в странной игре, где он даже не знал правил.
— От сучка крашенная! — в сердцах сказал Лёха, удивлённо глядя вслед скрывающемуся кабриолету, — хотя наверное это её натуральный цвет.
Потом медленно стряхнул с себя грязь и пошёл дальше, размышляя, что, может, пешком всё-таки надёжнее.
Самый конец апреля 1937 года. Ночной клуб в Сантандере.
Исабель сидела в углу шумного ночного клуба, где в воздухе плавали ароматы сигаретного дыма и дорогих духов. Даже сейчас, в разгар войны, можно было найти места, где люди предавались веселью, словно ничего не происходит.
Она грациозно держала в пальцах тонкую длинную сигарету, изящно стряхивая пепел, и, смеясь, рассказывала двум подружкам о своем недавнем приключении.
— Представляете, девочки, — ее голос был глубоким, с легкой хрипотцой, — оставила этого русского прямо на дороге. Такой смешной был, в перемазанной форме, с нелепым видом, а акцент! Ну просто как в кино.
Подруги за столиком рассмеялись, но Исабель вдруг поймала себя на том, что их смех показался ей чуть громче, чем было нужно. Где-то глубоко внутри царапнула маленькая заноза сомнения. Шутка ведь действительно была жестковатой…
Ее мысли невольно вернулись к тому моменту. Молодой лётчик стоял перед ней, гордо выпрямившись, несмотря на запачканную форму и смотрел на неё с большим интересом в глазах. Улыбка у него была такая искренняя, почти мальчишеская, что Исабель на мгновение почувствовала тепло, растекающееся по груди. Его акцент, в котором угадывалась южная напевность, звучал немного смешно, но совершенно очаровательно.
— Красивый парень, черт возьми, и мне понравился, — промелькнуло у нее в голове, и эта мысль почему-то напугала.
— Может, именно поэтому я и уехала? — испуганно подумала она теперь, невольно тряхнув своими черными локонами, словно отгоняя это наваждение.
Она подняла бокал с шампанским, отпила немного и с вызовом посмотрела на подруг.
— Ну а что? Жизнь — игра, и в ней надо уметь веселиться, — бросила Исабель, уже решив, что сегодня ей не нужно думать ни о чем, кроме музыки, света и восхищённых улыбок мужчин вокруг.
Самый конец апреля 1937 года. Вечерний Сантандер.
Минут через двадцать Лёха поймал старенький грузовичок, с дружелюбным водителем, который подбросил его до центра города. Он спрыгнул на мощёную улицу у порта и ленивым шагом двинулся к набережной. Город в этот час жил своей неспешной, но насыщенной жизнью: рыбаки разгружали уловы, в тавернах звенела посуда, а в порту величественно грузились корабли.
Прогулявшись вдоль воды и вдыхая солоноватый бриз, Лёха заглянул в маленький ресторанчик. Простой ужин — бокал вина, рыба на гриле и немного оливок — оказался на удивление вкусным, а атмосфера заведения напомнила ему домашний уют. Но вечер только начинался.
Мысль о танцах пришла неожиданно. Сальса, которую он некогда освоил с молодцеватым упорством, казалась чем-то из другой жизни, но память тела осталась. Узнав у официанта о ближайшем клубе, Лёха направился туда, предвкушая хороший вечер.
Клуб оказался уютным, с приглушённым светом и энергичной, жизнерадостной атмосферой. На небольшом танцполе пары кружились в ритме сальсы. Кавалеры, распрямив спины, с лёгкостью и уверенностью вели своих партнёрш, которые, словно магнит, притягивали взгляды своими плавными, но провокационными движениями.
Лёха взял бокал красного вина у бара, огляделся и, особо не раздумывая, подошёл к сидящей неподалёку девушке. Её карие глаза блеснули в свете ламп, когда он протянул руку.
— Байламос? — Потанцуем? — спросил он, приглашающе улыбаясь.
Она кивнула и, поднявшись, вложила ладонь в его руку. Их тела быстро слились в танце, подчиняясь ритму музыки. Лёха двигался уверенно, почти инстинктивно, крутя партнёршу и провожая её плавные движения лёгкими толчками рук.
Через десять минут он почувствовал лёгкую усталость и вернулся к барной стойке со своим бокалом. Девушка чмокнула его в щёку, тепло улыбнулась и извинившись, что на остаток вечера она занята, упорхнула к своим подругам.
Лёха устроился на табурете, решив немного передохнуть, и тут его взгляд неожиданно наткнулся на знакомое лицо.
Утреннюю автомобилистку было сложно не узнать. Исабель сидела через пару столиков, в компании подружек. Они кокетливо смеялись, явно стараясь привлечь внимание каких-то хлыщей, которые неуклюже пытались поддерживать их интерес.
Лёха пригубил вино, хмыкнул и с лёгкой усмешкой подумал:
— Ну что, судьба, ты явно не унимаешься…
Лёха сделал большой глоток вина, чувствуя, как тепло разливается по телу, и решительно поднялся. Наблюдая за тем, как Исабель смеётся с подружками, он поймал себя на мысли, что эта встреча не может закончиться просто так. Подойдя к столику, он грациозно склонился.
— Сеньорита! Разрешите вас пригласить на танец! — его голос звучал с лёгким вызовом, а протянутая рука ясно говорила, отступать тебе зайчик некуда.
Исабель, увидев его, замерла, и в её глазах промелькнули шок и растерянность. Она прикусила губу, словно решая, как поступить, но в итоге всё же подала ему руку.
Танец начался неловко. Она двигалась, словно механическая кукла, избегая взгляда Лёхи. Но он чувствовал её напряжение и терпеливо подстраивался, постепенно выводя её из этого панциря. Когда музыка изменила ритм, в конце песни, он решился на рискованный ход.
Лёха сделал шаг назад, удерживая её за руку, затем резко закрутил, заставив партнёршу опуститься на его согнутую ногу. Исабель, не ожидавшая такого финта, прогнулась назад, её голова откинулась, а руки вытянулись, подчёркивая каждую линию тела и в довершении она вытянула ножку в туфле на каблуке.
Их лица оказались так близко, что Лёха не стал думать дважды. Он наклонился и влепил ей смачный поцелуй. Зал разразился аплодисментами, но Исабель резко дёрнулась, словно собираясь вырваться.
На мгновение Лёха подумал, что перестарался, но её внезапная ответная реакция ошеломила его. Исабель вернула ему поцелуй, впервые попав в ритм и приняв игру.
Следующие двадцать минут танца превратились в настоящий марафон соблазнения. Они кружились по танцполу, обманывая и провоцируя друг друга, их движения становились всё более страстными. Исабель то прижималась к нему всем телом, то резко отстранялась, одаривая его дерзкой улыбкой, в которой читался вызов.
Её огромные чёрные глаза блестели, словно гипнотизируя, а на губах играла лукавая улыбка. Лёха, не привыкший сдаваться, отвечал ей взглядом охотника, ощущая, как каждый следующий такт музыки приближает их к чему-то неизбежному.
— Может, Наденька и правда ведьма? — пробормотал Лёха, разглядывая перед собой мелькающий молодой симпатичный задик, обтянутый юбкой. Юбка оказалась настолько короткой, что скорее подчёркивала и провоцировала, чем что то скрывала.
Лёха с интересом прислушался к своему организму. Организм почему-то реагировал на происходящее с удивительной индифферентностью, что только усиливало его подозрения.
«Вдруг это всё та звезда? Ну тогда в Мадриде… Упала и желание её сбылось, что бы на других баб не стоял», — мысленно продолжал он, пытаясь как-то объяснить своё странное состояние.
В какой то момент они устали, очередная песня кончилась и он отвёл испанку за её столик. Она попросила несколько минут перерыва. Лёха вышел на воздух подышать и решив нарушить обет воздержания, полез за сигаретами.
«Заодно и с мыслями соберусь» — решил он.
Душа требовала уединения и он сделал пару поворотов сквозь маленькие улочки в районе порта ища удобное место. Устроившись на старом, заросшем плющом парапете, Лёха разминал в пальцах сигариллу, наслаждаясь запахом табака, и уже приготовился чиркнуть спичкой, как его взгляд зацепился за странное свечение, прорезающее ночное небо где-то в паре кварталов.
— Зенитчики, что ли, развлекаются? — лениво проскрипели его мысли, пока глаза следили за светом.
Свечение появлялось и исчезало, словно играя с темнотой. В других частях города его заметить было практически невозможно. И вдруг, как гром среди ясного неба, мысль врезалась в голову.
— Сука! Да это ж наводчик! Ориентиры порта немцам подсвечивает!
С этими словами Лёха вскочил, сунул так и не закуренную сигариллу обратно в карман, выдернул из потайной кобуры верный Браунинг и рванул в сторону света. Узкие улочки порта путали его, заставляя крутиться, искать выход, но он упрямо двигался вперёд, как охотничья собака, взявшая след.
Наконец, задыхаясь, он заметил пожарную лестницу, ведущую наверх, и, ухватившись за холодный металл, полез на крышу. Крыша встретила его покосившейся черепицей и порывом ветра, но он едва успел перевести дух, как заметил цель. На соседнем здании, прижавшись к трубе, сидел человек с фонарём, направленным в небо.
— Вот ты где, тварь, — выдохнул Лёха и, разбежавшись, прыгнул через просвет между крышами.
Приземление вышло шумным: черепица под ногами затрещала, и человек с фонарём тут же вскочил, бросив фонарь на крышу. В его руках мелькнул пистолет.
Два выстрела разорвали ночную тишину. Пули пролетели так близко, что Лёха почувствовал, как воздух обжигает лицо. Он ринулся к каминной трубе, прячась за ней, а затем осторожно выглянул из укрытия, стараясь разглядеть врага.
Но темнота испанской ночи была слишком плотной, чтобы позволить увидеть что-то ясно. Лёха медленно выдохнул, держа палец на спусковом крючке.
Спиной чувствовались холодные шершавые кирпичи.
— Давай, сука, шевельнись, — прошептал он себе под нос, готовясь к новому движению.
Стрелявший вдруг рванул вбок, пробежав несколько метров по крыше, и Лёха, улучив момент, выскочил из укрытия. Три выстрела разорвали тишину ночи. Одна пуля угодила в черепицу, расколов её с громким треском, другая рикошетом ушла в сторону, третья — почти задела тень, мелькнувшую на краю крыши.
— Стой, козёл фашистский! — крикнул Лёха, но стрелявший уже исчезал в темноте.
Он прыгнул следом, приземлившись на соседнюю крышу, и тут же побежал, чувствуя, как черепица предательски скользит под ботинками. Впереди мелькнула фигура. Стрелявший спрыгнул вниз, зацепившись за балкон, и исчез в переулке.
Лёха подбежал к краю, остановился и, тяжело дыша, осмотрел переулок. Пусто. Только слабый свет от брошенного фонаря, который теперь лениво мигал на крыше, напоминал о происходящем.
— Чёрт… Ушёл, — выдохнул Лёха, убирая пистолет в кобуру и выключил фонарь.
Он спустился вниз по пожарной лестницы и пошёл, как ему показалось к порту, оглядывая улочки. Всё вокруг было так же тихо и безмятежно. Зловещее ощущение, что противник где-то рядом, не покидало его.
— Ну ничего, тварь, мы ещё встретимся, — пробормотал он, снова доставая из кармана ту самую не закуренную сигариллу.
И на этот раз Лёха, наконец, дал себе пару секунд покоя, чтобы чиркнуть спичкой и сделать глубокую затяжку.
Случайно выйдя из лабиринта переулков к прямо клубу, Лёха наткнулся на безобразную сцену у самого входа. Исабелла, которую он уже успел узнать достаточно хорошо, молча и отчаянно отбивалась от навязчивого хлыща. Тот грубо тянул её за руку, не обращая внимания на протесты. Следом из клуба вывалилась компания франтоватых молодых людей в изрядном подпитии. Смешки и выкрики, явно рассчитанные на подзадоривание хлыща, сыпались один за другим:
— Тащи её, Хосе, тащи! Ну чего ты медлишь!
Лёха остановился на секунду, поморщился и, сплюнув в сторону, пробормотал:
— Что такое не везёт, и как с этим бороться…
Решительно направившись к компании, он спокойно произнёс:
— Отпусти её!
Хлыщ обернулся, смерил Лёху взглядом и, пьяно захохотав, выкрикнул:
— А то что? Нет! Твоя шлюха? Пойдёт с нами!
Смех и одобрительные выкрики его друзей заполнили улицу.
Исабелла, заметив Лёху, резко выдёрнула руку из хватки хлыща и, не раздумывая, с размаху врезала ему ногой между ног. Тот согнулся пополам, завизжал на высокой ноте, и рухнул на землю.
— Бежим! — взвизгнула Исабелла, рванув к Лёхе, схватила его за руку и потянула за собой.
Оглушённый внезапной атакой и криками толпы, Лёха машинально рванул за ней. Пьяная компания, осознав, что происходит, с радостными воплями бросилась в погоню.
Проплутав пару переулков, Лёха понял, что убежать просто так не получится.
Он резко остановился,
Впечатав молодое горячее женское тело в лёгком сарафане в стену очередного переулка он закрыл его своим и выдернул Браунинг.
Влетевший в переулок первый преследователь даже не успел осознать, что произошло, когда получил удар стволом пистолета прямо в лицо. Второй, натолкнувшись взглядом на наведённый ствол, застыл, а затем, подняв руки, медленно отступил назад.
— Проваливайте отсюда, — рявкнул Лёха так, что голос эхом разнёсся по переулку. — Или есть герои, желающие сдохнуть?
Толпа замерла в нерешительности, затем, обменявшись короткими взглядами, начала отступать, осыпая проклятиями Лёху и Исабеллу. Наконец они скрылись из виду, оставив переулок в напряжённой тишине.
Лёха опустил пистолет, прижал дрожащую Исабеллу к себе и начал тихо шептать что-то успокаивающее. Внезапно он почувствовал, как её тело сильнее прижалось к нему, а через мгновение осознал, что упирается в неё своей весьма выдающейся частью.
Исабелла подняла голову, её огромные чёрные глаза встретились с его. Она обняла его одной рукой, а другую ловко запустила ему в штаны, заставив замереть, чтобы не упустить контроль над ситуацией, и с хитрой улыбкой прошептала:
— Поехали ко мне!
Самый конец апреля 1937 года. Пригороды Сантандера.
Если с Наденькой он занимался любовью, вкладывая душу в каждое касание, то с испанской красоткой подход был совершенно иной. Лёха её драл.
— Принцесса, говоришь? Ну, Изя, держись, — усмехнулся Лёха, ловко поставив её на четвереньки.
— За Сталинград! — бодро объявил он, задирая её юбку с энергией бойца на передовой.
Прошло сорок минут. Диван скрипел в унисон с мыслями Лёхи, который теперь совсем иначе смотрел на происходящее.
— Не! Это был точно самолёт, с фарой на посадку заходил, — радостно билась непослушная мысль, влетевшая в его сознание так же внезапно, как и упавшая звезда.
В два часа ночи, пользуясь моментом, Лёха тихонько поднялся с кровати и, пройдя к телефону в квартире Исабеллы, разбудил сонную телефонистку. Долгие гудки, раздражённый голос на линии, и, наконец, он дозвонился до аэродрома.
— Небо затянуто тучами, полоса раскисла, — сообщил дежурный. — Полётов до обеда не будет.
— Отлично, — подумал Лёха, предупредив о своём отсутствии до обеда. Он повесил трубку и вернулся в спальню, где сладко спала Исабелла, свернувшись клубочком под тонким одеялом.
— Ахули, — философски изрёк Лёха, залезая обратно под одеяло. Лёгким движением он развернул красавицу к себе нужными частями тела.
— Сталинхаад! «Фойя, пэро но деспьертэс,» — пробормотала Исабелла, не открывая глаз, поудобнее прогибая спину.
Лёха хмыкнул, переваривая услышанное.
— «Будешь трахать, не буди!» — сделал он себе вольный перевод с широкой ухмылкой. — Уж извини, этого я тебе точно не пообещаю!
Наутро товарищи на аэродроме с удивлением наблюдали сияющего Лёху, вылезающего из маленького голубенького кабриолета в чистом, выглаженном обмундировании, еще и сидящая за рулём автомобилистка нежно чмокнула его прямо в губы.
— Хренов! Ты сам помятый и с синяками под глазами, словно после пьянки, а обмундирование выглажено, как на парад! Ты что, в прачечной ночевал, что ли? — спросил Остряков, с любопытством и лёгкой завистью разглядывая его.
Лёха лишь хмыкнул и, поправив ремень, подмигнул:
— Вроде того! В стиральной машине всю ночь кувыркался!
Самый конец апреля 1937 года. Аэродром Ла Альберисия, пригород Сантандера.
И вот через неделю пребывания в гостеприимной Астурии, утром, не успев закончить завтрак, лётчики были выдернуты из столовой по тревоге.
— Тревога! Срочный вылет! — прокричал посыльный, едва переводя дыхание.
01 мая 1937 года. Аэродром Ла-Альберисия, пригород Сантандера.
— Да-здра-перма! — с порога радостно и громко приветствовал Лёха своих товарищей, входя утром Первого мая в столовую, — Когда намечен торжественный парад и мирная демонстрация трудящихся?
С этими словами он, словно Ленин на броневике, поднял руку, будто действительно обращался к тысячам собравшихся, и, не дожидаясь ответа, продолжил:
— Мне, пожалуйста, плакат с «Мир! Май! Труд!» — заявил он, сверкая глазами, и почти шёпотом добавил, заканчивая рифму: «Где поймают, там…».
Надо отметить, что с той памятной ночи с этим действием у Лёхи проблем не стало. Вечером, как трамвай по расписанию, у ворот аэродрома появлялась энергичная автомобилистка за рулём маленькой голубой машинки, посылающая воздушные поцелуи и призывно машущая нашему герою.
— Лёх, ну хоть раз нас познакомь с дамой! Чем вы с ней таким занимаетесь, что ты дрыхнешь сутками, как пожарный конь! — в очередной раз подколол его Кузьмич.
— Агитирую за советскую власть отдельно взятую женскую особь! Изо всех своих комсомольских сил! — поржал в ответ Лёха.
Несколько человек за столами прыснули со смеху, но виду старались не подавать. Остряков, потягивая из чашки утренний кофе, лишь покачал головой, сдерживая улыбку. У всех было прекрасное настроение — весна, праздник, никакой тревоги с утра.
Когда была возможность, днём Лёха отсыпался, как пожарный после ночного вызова, а к вечеру снова возвращался в строй, полный сил и энтузиазма.
Лётной работы хватало на их маленькое подразделение — техники не раз уже самоотверженно снимали торпеду с его самолёта, вешали сто килограммовые бомбы, и звено морских бомбардировщиков разносило в пыль колонны франкистов, стремительно наступавшие на страну Басков.
И снова, каждое утро, словно ничего и не было, торпеда опять радовала глаз своим грозным видом, подвешенная под самолётом Лёхи.
— Вряд ли сегодня для нас будет какая-то работа, — задумчиво произнёс Остряков, облокотившись на стол. — Фашисты скорее всего будут бомбить митинги в городах, так что сегодня истребители отдуваются.
Он поставил чашку, и добавил с лёгкой улыбкой:
— А мы, да, после завтрака на митинг, и потом, раз уж Хренов требует, пройдём поэкипажно торжественным маршем!
Лёха приподнял брови, изображая неподдельное удивление, мол он совершенно не просил о строевой подготовке.
Настроение у всех было приподнятое, несмотря на войну. Ведь даже в такое неспокойное время находилось место и для шуток, и для маленьких праздников.
Когда казалось, что бесконечное ничегонеделание станет их новой реальностью, в столовую влетел запыхавшийся посыльный. Его глаза горели, как прожектора, а голос звенел от напряжения, будто он боялся, что не успеет договорить.
— Тревога! Срочный вылет! — прокричал он, тяжело переводя дыхание и обводя взглядом собравшихся лётчиков.
Лёха замер на мгновение, поставив кружку с недопитым кофе. Вокруг всё ещё царила уютная ленивость утреннего завтрака, но в одно мгновение её сменил горячий прилив адреналина. Бросив быстрый взгляд на товарищей, он вскочил, подхватил лётный шлем с крючка и уже через секунду мчался к выходу. Лётчики были выдернуты с завтрака, за спиной гремели стулья, все торопливо собирались.
— Ну, наконец-то, — пробормотал Лёха себе под нос, затягивая ремень шлемофона. — Надеюсь, на этот раз не впустую прокатимся.
На плацу их с трудом догнал дневальный, который, сбиваясь на каждом слове, доложил последние известия:
— Из штаба… срочное сообщение! Британский пароход «НИСРИ», что в Сантандер идёт… вопит, на весь Бискайский залив, что его преследует линкор мятежников… вместе с эсминцем!
Подбежав к самолёту и торопливо проводя предполётный контроль, Лёха замер в изумлении уставившись на торпеду.
Черный матовый бок сигары сиял свежей надписью, сделанной белой краской. Каждая печатная буква послания была любовно вырисована, видно для лучшего воспитательного эффекта. Теперь Лёхин самолёт с торпедой грозил мятежникам надписью: «ЗАБЬЁМ КОЗЛОВ!»
— Кузьмич! Опять твои художества! — крикнул не отрываясь проверяющий готовность самолёта Лёха.
Кузьмич, слегка застеснявшись, шевельнул своими будёновскими усами, и оправдываясь произнес:
— Ну красиво получилось же! Целый час рисовал с Алибабаевичем! — сдал подельника художественный руководитель творчества.
Стрелок, не ожидав такой подставы, тут же возмутился:
— Моя только краска таскал! — открестился он на всякий случай.
— Молодцы! Красиво и политически правильно! Запускаемся! — дал команду Лёха.
Уже сидя в самолёте, сознание откопало, что где в будущем от читал о попавших на Русско-Японскую войну и там был похожий девиз, означающий уничтожить врага любой ценой…
Моторы завелись, выбрасывая клубы дыма. Самолёты, будто хищные птицы, выруливали на старт, готовясь взмыть в небо, унося на борту грозный привет мятежникам.
01 мая 1937 года. Море в 40 милях от Сантандера, Линкор «Эспанья».
Лётчики взлетали поочерёдно, соблюдая отработанный много раз порядок, и, набрав высоту, привычно построились звеном. Двигатели ровно урчали, а самолёты уверенно держали строй, послушно следуя курсу на заданный квадрат моря в районе Сантандера. Всего двадцать пять минут полёта отделяли их от указанной точки, но для Лёхи, как и для его товарищей, эти минуты растягивались в целую вечность.
Он сжимал штурвал чуть крепче обычного, а взгляд постоянно скользил от приборов до горизонта, расстилающегося перед ним, ища корабли мятежников, словно подтверждение собственным мыслям. Прошлый опыт применения торпеды против эсминца оказался не из лёгких — попасть в такую шуструю и подвижную цель было задачей, требующей идеального расчёта и большого везения.
— Может лучше бы было бомбы подвесить, — в сомнении пробормотал он себе под нос, но голос растворился в монотонном шуме двигателей, — конечно, ими сложно утопить корабль, но попасть куда легче… А там глядишь бы и отпугнули от транспорта.
Ему вспомнился один из первый вылетов в конце прошлого года. Тогда подвесив четыре пятидесяти килограммовых бомбы на внешних держателям от «Протеза», он вспомнил книги про войну, прочитанные в юношестве, и запустил бомбу скакать по волнам, отогнав английский эсминец от советского парохода. К сожалению буквально через месяц Лёха получил приказ снять все держатели и срочно передать их в борт парохода, уходящего в Одессу. Ходили слухи, что из скопировали и обещали прислать уже советские внешние подвески с новой поставкой в мае…
«Но это не точно», — грустно пошутил Лёха, услышав восторженные рассказы.
Эти мысли крутились в его голове, пока горизонт оставался пустым. Но спустя примерно двадцать минут напряжённого полёта звено наконец обнаружило на горизонте цель. Качнув крыльями, ведущий взял курс на сближение.
Британский пароход, обильно дымящий из своей единственной трубы, явно изо всех сил старался уйти от преследования. Судно, скорее привыкшее к неспешным грузовым перевозкам, теперь по воле испанских мятежников словно вспомнило молодость, пытаясь превратиться в гоночного рысака. Оно выдавало, вероятно, самые быстрые мили за всю свою долгую службу. Но его усилия казались напрасными: сзади, всего в полутора милях, его методично обстреливал франкистский эсминец, не давая шансов на спокойное бегство.
— От англичане упираются! Интересная нация! — пробормотал Лёха, разглядывая манёвры парохода.
Пароход, несмотря на героические усилия, явно проигрывал эту гонку, франкистский эсминец методично сокращал дистанцию. Его орудия то и дело выплёвывали снаряды, заставляя британца маневрировать, пытаясь избежать попаданий.
— Лёша! А это тот же, что мы неделю назад атаковали, — влез с комментариями штурман, — смотри, а похоже мы ему в винты поднасрали! Как то медленно он транспорт догоняет! — в азарте Кузьмич стал образцом культурности.
Лёха тоже узнал этот небольшой четырёх трубный эсминец, с тремя орудиями, очень похожий на российские «Новики» по силуэту. Корабль был тот самый, что ускользнул от их торпеды в прошлый раз.
Но самым зловещим элементом открывшейся картины казался массивный линкор, плетущийся милях в пяти позади. «Эспанья», с его дымящими трубами и тяжёлым силуэтом, словно воплощал медлительность и угрозу одновременно. Четыре двух орудийные башни грозно возвышались над палубой, делая корабль похожим на монументальную машину войны. Лёха отметил странное расположение центральных башен — они были сдвинуты ближе к бортам, придавая линкору несколько нелепый вид. Но, несмотря на это, вся его конструкция внушала ощущение грубой и неоспоримой силы.
— Видать, его тоже догнал местный бич под названием испанское техническое обслуживание, — порадовался Лёха, наблюдая, как тяжёлый линкор медленно ползёт вперёд, изрядно дымя.
В голове всплыл образ республиканского линкора «Хайме» — его брата-близнеца, виденный им не раз в Средиземноморье. Эти два корабля, построенные по одному проекту, были похожи, как два брата. Громоздкие, неуклюжие, но несущие с собой то самое чувство угрожающей мощи, которая могла подавить одним своим видом.
Как было запланировано и обсуждалось не один раз, самолеты разделились. Остряков и Николаев пошли вперёд, оставаясь на высоте двух километров, заходя в атаку с кормы линкора. Очень полого пикируя и готовясь сбросить по четыре сто килограммовые бомбы, подвешенные вертикально, они открыли бомболюки.
Спустя несколько минут взрывы один за другим осветили массивную палубу «Эспаньи», вокруг неё поднимались столбы воды и дыма, и на секунду показалось, что зенитные орудия умолкли. Но как только отгремели взрывы, пара мощных зениток и несколько малокалиберных автоматов заголосили с удвоенной силой, хотя на Лёхин взгляд общее количество стреляющей зенитной гадости поубавилось.
«Хорошо начали», — подумал он, закладывая широкую дугу, нацелившись выйти курсом на середину борта медленно идущего линкора.
Зайдя на курс по широкой дуге он выровнял самолет в двадцати метрах над водой. Казалось еще чуть-чуть и винты пойдут рубить воду на пенный коктейль.
Лёха сбросил скорость до аж двухсот километров в час.
«Медленно, как на параде», — мысленно плюнул Лёха.
— Кузьмич! Командуй! — передал он руководство атакой штурману.
Но ни линкору, ни его зениткам парадный шаг Лёхи явно не понравился. Вокруг самолёта начали раскрываться чёрные шапки разрывов, словно кто-то устроил зловещий фейерверк. Громкие хлопки один за другим рвали воздух, заставляя машину содрогаться, а нервы экипажа — натягиваться до предела.
«Да, у пацанов-торпедоносцев были стальные яйца! Если мне сейчас вставить гвоздик, я его перекушу задницей!» — нервно засмеялся Лёха, стараясь побороть страх.
Оглушительные взрывы сотрясали воздух, и Лёха, напрягая нервы до предела, выдерживал прямую, стараясь не уйти с боевого курса.
Двигатели ревели, самолёт стремительно нёсся над самой водой, будто пытался с ней слиться. Лёха пилотировал машину, как по нитке, инстинктивно отрабатывая малейшие колебания неустойчивой машины. Сердце стучало так, что казалось можно услышать его ритм даже сквозь рёв моторов.Внизу волны мелькали так близко, ещё чуть-чуть, и они коснутся бешено крутящихся винтов. Солнечные блики играли на поверхности, ослепляя, но Лёха был полностью сосредоточен на стремительно увеличивающимся в размерах сером борту линкора.
— Левее два… ещё один, на курсе! — голос штурмана звучал чётко, уверенно, — Боевой. Готовность… Три, два, один… Сброс!
— Лёша, пошла! Пошла! — голос Кузьмича раздался в шлемофоне с неподдельным восторгом, словно он лично выталкивал торпеду.
Торпеда, казалось, плавно отделилась от самолёта. Её корпус на мгновение сверкнул в солнечных лучах, а затем она ушла в голубую воду. В следующий момент, чуть вынырнув, она ушла на заданную глубину и устремилась к цели, оставляя за собой белёсый пузырьковый след. Сверху путь торпеды напоминал стрелу, указывающую на линкор «Эспанья». Гигантский корабль, казалось, стоял неподвижно, не ожидая, что смерть уже идёт за ним.
Внезапно самолёт резко тряхнуло. Глухой удар и вибрация прошли по корпусу — где-то совсем рядом рванул снаряд, но машина продолжала нестись вперёд.
— Лёша, нас накрывают! — выругался Кузьмич, хватаясь за пулемёт. В кабине запахло дымом.
Самолёт под вспух и стал набирать высоту и Лёха плавно отработал штурвалом, не давай машине резко пойти в набор высоты, заставляя самолёт буквально скользить по верхушкам волн. Он слегка крутанул штурвал влево, одновременно нажимая левую педаль. Огромная туша линкора приближалась с сумасшедшей скоростью, казалось еще миг и они врежутся прямо в серый борт в потёках ржавчины. Наконец Лёха потянул штурвал на себя и самолёт буквально перепрыгнул огромный корабль, проносясь над кормовой башней главного калибра и пошёл плавно набирать высоту над гребными волн.
Отойдя примерно на километр от линкора и набрал около двухсот пятидесяти метров высоты, Лёха выровнял машину и затем завалив самолет на другое крыло, заставив описывать циркуляцию вокруг линкора, с замиранием сердца наблюдаю за происходящим. Экипаж затаил дыхание, наблюдая, как торпеда, уверенно разрезая воду, несётся к массивной туше линкора.
Выведенная на правильную траекторию, торпеда, быстро поглощала расстояние до обречённого корабля.
Линкор, будто в панике, начал резкий разворот влево, неуклюже, со всей тяжестью, стараясь уйти от стремительно приближающейся угрозы. Его массивный корпус заваливался на борт, в отчаянной попытке избежать удара.
Секунд через десять, когда торпеде оставалось бежать ещё метров сто пятьдесят, у левого борта линкора, противоположного от торпеды внезапно грохнул могучий взрыв и огромный столб воды и пламени взметнулся выше мачта линкора.
«Вот как тут не обосраться», — Лёхе было страшно наблюдать эту картину.
— Кузьмич! Снимай! Оскар тебе обеспечен! — заорал в восторге Лёха, — это вообще что было, на мину наскочили?
Кузьмич, судорожно щёлкал фотоаппаратом, стараясь запечатлеть опадающий взрыв и торпеду, стремительно приближающуюся к гиганту.
Кузьмич, не отрываясь от объектива, доложил:
— Прямо в нос идёт…
Линкор сделал всё что мог и почти увернулся от торпеды.
Раздался еще один взрыв, он был поменьше первого, у носа линкора и столб воды взметнулся едва ли в половину от предыдущего.
— Попали!!! Ура!!! — орал в восторге Лёха.
Ему в экстазе вторил экипаж.
— Лёша! Смотри! Вон лодка под перископом! — снова заорал Кузьмич.
Лёха заложил резкий вираж, экипаж дружно треснулся головам о борт, зато Лёха увидел в синей глубине моря темную тушу подводной лодки.
«О как! Помошнички какие!» — успел удивиться Лёха.
— Лёша! А топлива только-только до Сандтандера! — обрадовал его Кузьмич, — курс влево тридцать.
— Алибабаич! Доложи Острякову, что мы на Сантандер пошли по остатку топлива, — крикнул по внутренней связи Лёха, не в силах сдержать переполняющие его гордость и восторг.
Лёха набирал высоту, ложась на курс к ближайшему и уже такому родному аэродрому республиканцев.
Наверное если бы мятежный линкор получил только одно торпедное попадание, то у экипажа были бы хорошие шансы довести его до порта. Но что вышло, то и вышло.
Умирающий линкор медленно и неуклонно кренился на левый борт. Гигант, когда-то внушавший страх своим низким силуэтом и грозными орудиями, теперь казался беззащитным, словно раненый зверь. Вода уже захлёстывала нижние палубы, и судно, с каждым мгновением теряя устойчивость, наклонялось всё сильнее. Его трубы испускали чёрный дым, а орудия, больше неспособные нанести удар, казались лишь немыми свидетелями собственной гибели.
Эсминец, сопровождающий линкор, будто почуял беду. Бросив преследование несчастного парохода, он развернулся и на всех своих доступных парах помчался к своему смертельно раненому собрату. Словно маленький помощник, он не мог смириться с тем, что мощный линкор, символ силы, погибает прямо у него на глазах.
И вот теперь, наблюдая за этой сценой, Лёха мог с уверенностью сказать, что все их мучения и риски были не напрасны. Это была победа, пусть и добытая с таким трудом. Линкор, этот монстр войны, больше не будет угрожать их морям. Всё остальное — сожжённое топливо, потраченные силы и пережитые нервы — теперь уже казалось мелочью.
— Камандир! Истребитель вижу! Четыре наверное, слева с перёд идут! — обрадовал всех на борту Алибабаевич.
23 мая 1937 года. Аэродром Манисес, окрестности Валенсии.
К концу маю 1937 года республиканский флот в лице Кузнецова уже располагал пятью бомбардировщиками по штату, включая самолёт Лёхи. С одной стороны Кузнецов сумел выцарапать несколько самолётов из недавней майской поставки, с другой испанское командование наконец осознало важность морских поставок и самое главное обеспечение их безопасности.
Однако техника постепенно изнашивалась и нуждалась в постоянных ремонтах, так что редко удавалось поднять в небо более трёх-четырёх машин одновременно. Командование этим небольшим отрядом поручили опытному Ивану Проскурову, а Лёха попал в звено к Острякову. Этому он был только рад — к командирской работе его не тянуло, куда больше хотелось проводить время в воздухе, чем за штабными делами.
Когда Кузнецова спросили, почему он не предложил на командную должность Хренова, воющего в Испании дольше любого другого лётчика, он рассмеялся:
— Вы хотите превратить войну с фарс? Он или немцев с итальянцами утопит, или британский флот вынесет целиком из Средиземноморья. Хренов, это же ходячая бомба без замедлителя.
Он даже не подозревал, как был близок к истине.
К этому моменту республиканское командование начало признавать, что самая надёжная противовоздушная оборона, как шутил Лёха, — это «наши танки на аэродроме противника». Особенно остро это осознание пришло после того, как транспорты с оружием и продовольствием, идущие под охраной республиканских эсминцев, встретив крейсера мятежников «Балеарс» и «Канариас», были вынуждены повернуть обратно в Алжир после короткого боя.
Наконец республиканское начальство, обратило внимание на настойчивые просьбы Кузнецова сосредоточиться на франкистской эскадре, базирующейся на Майорке.
На конец мая планировался масштабный удар по силам противника на Майорке, и для организации операции на аэродром Манисес под Валенсией прибыло множество высокопоставленных испанских офицеров, благо до центра города и расположения всех штабов было всего восемь километров… Для налёта сюда перебросили 9 армейских «Катюш», почти все с испанскими экипажами, и добавили три самолёта от флота. Аэродром ожил: всё вокруг наполнилось движением и суетой, предвещая грандиозную операцию. Операция обещала стать грандиозной.
— Ожидание массового трындеца, — так охарактеризовал эту нездоровую возню Лёха, глядя с сомнением на происходящее.
Кузнецов, засёкший Лёху в гуще суеты, схватил его за рукав и предупредил:
— Есть мнение держать в тайне новый метод топ-мачтового бомбометания.
Лёха, внутренне закатив глаза, мысленно фыркнул:
«Фьють, и этот нахватался — „есть мнение“, вроде был адекватный командир!» — плюнул про себя Лёха.
Кузнецов, не замечая недовольства, продолжил с усмешкой:
— Так что, Алексей, не геройствуй, пусть Кузьмич целься лучше с горизонтального полёта, — добавил Кузнецов, усмехнувшись.
Лёха коротко кивнул, но внутри у него нарастало сопротивление. Ему совсем не нравилась идея идти в парадном строю на высоте трёх тысяч метров торжественным маршем, под зенитным огнём и на виду истребителей врага. Ещё больше напрягали слухи о том, что на Майорке теперь базируются немецкие «мессеры». Лететь под угрозой их атаки и рассчитывать, что налёт пройдёт по плану, казалось ему безумием.
На его осторожные возражения и попытку предложить альтернативный план налёта, — ведь если на Майорке действительно базируется хотя бы одно звено «мессеров», они легко наберут три тысячи метров высоты за пять минут и ссадят бомбардировщики с неба, — Лёхе ответили сухо:
— План утверждён на самом верху. Видишь, какая сила собрана! Так что не надо паниковать.
— Точно трындец, — не аккуратно высказался Лёха, чем заработал просветительную лекцию от Острякова о вреде пораженческих настроений.
— Вашим главным противником, — серьёзным тоном подчеркнул Кузнецов на вечернем инструктаже, — остаются крупные корабли мятежников. Поэтому важно понимать, как подходить к атаке на морские цели, — он бросил взгляд на лётчиков.
Иван Проскуров пожал плечами, как бы оправдываясь, и спокойно ответил:
— Остряков с Николаевым имеют опыт атаки бомбами линкора в Сантандаре. Хренов это отдельная песня, наш уникум где только не отличился, и бомбами и торпедами. Остальным лётчикам с кораблями, если честно, дела иметь ещё не приходилось, но и самолёты у них пока не готовы… Мой самолёт встал замену моторов, сможем выставить от флота три самолёта. Логично и выделить три имеющих опыт экипажа под общее командование испанцев.
Он усмехнулся, заметив заинтересованные взгляды, и, махнув рукой в сторону товарищей, добавил:
— Тем более у Хренова вон есть крупный специалист по запугиванию англичан! — с иронией произнёс Проскуров, кивая на Кузьмича, который тут же притворно закашлялся, изображая скромность.
Команда дружно засмеялась, а Проскуров, выдержав паузу, продолжил:
— Жалко только, что торпед больше нет. А то бы Хренов весь франкистский флот извел бы подчистую. В ноль!
Он ухмыльнулся, и в его голосе прозвучала такая уверенность, будто следующая же атака действительно могла бы оставить врага без кораблей.
— Ацкий трындец… — случайно подумал вслух Лёха.
На этих словах весь звено мигом шикнуло на него, кто с смехом, а кто с плохо скрываемым укором.
Лёха вызвался слетать на разведку впереди основной группы, чтобы сообщить по рации о состоянии базы Майорки за час до основного налёта. Он рассчитывал и выполнить боевую задачу и ловко отвертеться от участия в основном налёте. Но на хитрого советского попаданца быстро нашелся и орган с испанским винтом. Разведывательный полёт ему действительно поручили, но на день раньше, а в сам день налёта он оказался левым ведомым у Острякова в тройке флотских «Катюш», замыкающей общую колонну бомберов.
— Кузьмич, вот смотри, как «Канариес» сверху выглядит, — Лёха достал листочек со раздобытым схематическим рисунком.
— Лёша! Как говорит Алибабаевич — в попа ходи! Не задерживайся в общем. Наденьку будешь учить борщи варить или эту свою испанскую принцессу! — ухмыльнулся Кузьмич на попытку Лёхи показать нарисованный вид кораблей сверху и достал набор фотографий, где он их достал осталось загадкой, — ты штурвал крути во время, а я уж прицелюсь куда надо.
24 мая 1937 года. Аэродром Манисес, окрестности Валенсии.
На следующее утро двенадцать республиканских бомбардировщиков СБ, именуемых «Катюшками», сверкая остеклёнными носами и ощетинясь пулемётами, выстроились, как выразился Хренов, «торжественной свиньёй» — четырьмя тройками у взлётной полосы аэродрома Валенсии.
Покрашенные пятнами машины были загружены до предела бомбами и топливом, неся по шесть стокилограммовых бомб, а баки были залиты бензином под самые пробки. Пропеллеры передних самолётов уже крутились на полных оборотах, разгоняя горячий воздух, и двигатели гудели, как рассерженные пчелиные ульи.
Взлёт начался по согласованному заранее порядку. Армейские самолёты, один за другим, долго разгонялись по полосе и тяжело поднимаясь в начинающее светлеть небо. Всё шло по плану, пока не настала очередь девятого самолёта — заключительного из цепочки армейских машин.
Лёха, сидя в своей машине вместе с остальными флотскими лётчиками, наблюдал, как самолёт начал свой разбег. Но вдруг, на самом пике разгона, из-под крыла вырвалась струя чёрного дыма, и левый мотор заглох. Самолёт резко повело в сторону, словно упрямую лошадь, потерявшую поводья. Перегруженная машина потеряла управление, закрутилась на полосе и уткнулась носом в траву.
— Чёрт… Видать тормоза резко нажали, — пробормотал Лёха, крепче сжимая штурвал. Он с тревогой следил за повреждённой машиной, внутренне готовясь к худшему.
Но, к счастью, взрыва не последовало. Самолёт замер на месте, задрав хвост, будто обиженный котёнок, с которым отказались играть. Однако порядок взлёта был нарушен, полоса заблокирована и оставшаяся тройка флотских бомбардировщиков, включая машину Лёхи, осталась ждать своей очереди.
На аэродроме тут же началась суета, техники бросились к месту происшествия, туда же помчался допотопный пожарный автомобиль на пару с автостартером. Когда стало ясно, что экипажу поврежденной машины крупно повезло и полный бомб и горючего самолёт не думает гореть или взрываться, главной задачей стало быстрее убрать неподвижную машину с полосы.
— Сначала завал, теперь задержка. Даже не вылетели, а уже начинаем веселиться, — буркнул Лёха себе под нос, косясь на Острякова, который с невозмутимым лицом сидел в стоящей рядом соседней машине.
Успевшие взлететь СБшки, сделав пару кругов над аэродромом, аккуратно построились тройками, покачали крыльями, словно попрощались с землёй и оставшимися на ней моряками, и плавно ушли курсом на Майорку. Естественно, ни о какой связи с самолётами говорить не приходилось — раций на самолётах пока не было.
— Трындец множится и растёт! — пробормотал Лёха, наблюдая, как основная группа удаляется. Он немного помолчал, а потом добавил с усмешкой:
— Комитет по организации нашей горячей встречи отбыл. Сейчас армейские товарищи накидают дерьма в осиное гнездо франкистов, а тут мы такие красивые приезжаем, как на параде! Девочки, здравствуйте!
— Командира! Остряков говорит будем прямо ходить с другой сторона, не через остров, — прорезался в шлемофоне голос стрелка.
— Добро, — отозвался Лёха, подумав, что куда он со своего места в строю то денется.
Две из трёх флотских машин выделялись наличием установленных радиостанций, добытых не без помощи нашего проходимца. Лёха совершенно искренне считал слегка незаконные инвестиции испанского золота в рации самолётов одними из лучших, когда либо из сделанных в его жизни. Идея же поставить радиостанцию к стрелку была принята не от хорошей жизни, к лётчику она просто не влезла и теперь Лёха и Остряков довольствовались пересказом событий в изложении Алибабевича.
Не успел он договорить, как к самолёту с красным от пробежки лицом подбежал Проскуров.
— Хренов! — выпалил он, хватая воздух ртом,— скоро обещают убрать аварийную машину, заходите напрямую на порт Пальмы, не через остров — продублировал начальник уже известную Лёхе команду.
Лёха даже не успел ничего ответить, как Проскуров уже развернулся и помчался дальше, к самолёту Николаева.
Спустя почти час, после многочисленных попыток, испанская техническая служба смогла отбуксировать неисправный самолёт и освободить взлётно-посадочную полосу аэродрома. Лёхин самолёт, долго разбегался, натужено ревя моторами и наконец с трудом оторвался от полосы. Гружёный до предела, он будто не хотел подниматься в воздух, ворча и скрипя под весом своего груза. Лёха пристроился слева от самолёта Острякова, выругался сквозь зубы И потянулся в строю следом за остальными в сторону Майорки.
— Лёша! Что то легко взлетели, надо было ещё пару бомб подвесить! — влез со своими стандартными шуточками Кузьмич.
— Кузьмич, попа ходи, да! — резковато ответил нервничающий Лёха.
24 мая 1937 года. Небо между Валенсией и Майоркой.
Путь до Майорки казался бесконечным — почти час полёта на тяжело нагруженных машинах, которые, по мнению Лёхи, напоминали «беременных гусей». Неуклюжие, медленные, едва держащиеся в воздухе.
— Как на параде, — пробормотал он себе под нос, глядя на пару остальных самолётов звена. — Все видят, все смеются, а ты ещё и защититься не можешь.
Мысль о том, что в случае атаки у них шансов почти нет, неприятно кольнула. Лёха снова мысленно сплюнул — привычка, которая, как он сам говорил, спасала нервы.
На подлёте к острову им попалась навстречу рассеянная первая группа СБшек. На земле Лёха выделил четыре столба чёрного дыма. Непонятно, то ли это последствия бомбового удара, то ли догорают сбитые бомбардировщики.
Лёха заметил пару чёрных точек, занявших позицию сверху и сзади над возвращающимися бомбардировщиками. Над бухтой роем вились итальянские бипланы.
Лёха выругался ещё раз. Связи с первой группой бомбардировщиков, как обычно, не было, и, кроме покачивания крыльев, ни о каких командах речи не шло.
— Штурман, стрелок, — на этот раз явно нервничая, Лёха запросил по СПУ официально, — смотрите в оба, похоже, наши пулемёты — единственная защита.
— Алибабаич, готовься крутить свою шарманку! — скомандовал он.
Конструктор самолёта Туполев, стараясь выжать максимальную скорость, сделал верхнюю огневую точку скрытой и со сдвижным колпаком. Установленный Лёхой крупнокалиберный «Браунинг» вместо Дегтярева авиационного, смонтированный в закрытой турели с разбитого «Протеза», давал приличную огневую мощь, но взамен занимал всё доступное пространство. Зато теперь мелкий Алибабаеич, извернувшись под громоздким пулемётом, мог крутить его во все стороны.
Остальные самолёты звена такой доработкой похвастаться не могли и стрелок сначала сталкивал против потока воздуха прозрачный колпак, затем двигал на специально сваренных салазках пулемёт назад по ходу движения и фиксировал его в рабочем положении на турели. Как ни старался стрелок, назвать такое приготовление хоть сколько-нибудь быстрым было невозможно. И потом голова стрелка в шлемофоне и очках торчала в набегающем со скоростью триста километров в час потоке воздуха, пока он пытался высмотреть приближающийся самолёт противника и попасть в него. Из-за глубокого размещения турели пулемёт не мог стрелять прямо назад, так что лётчику приходилось помогать стрелку, вовремя поворачивая самолёт в нужную сторону.
— Пулемёт готов! — доложил стрелок.
— Добро, кричи, если нужно подкорректировать курс, я подрулю, — ответил Лёха, понимая, что дальнейший успех зависел от их слаженной работы и удачи.
Лёха вёл самолёт плавной змейкой, вращая головой, словно на шарнире, и несколько увеличил дистанцию от лидировавшего их тройку СБ Острякова. Он напряжённо вглядывался в небо, стараясь заметить приближающиеся самолёты противника. Пара «мессеров», чьё поведение не оставляло сомнений в их принадлежности, оставив возвращающуюся группу, перевернулась через крыло и пошла в крутое пике, нацелившись на его замыкающий строй самолёт.
— Командира, мессеры, пара от солнца, — раздался тревожный голос Алибабаевича по внутренней связи.
— Понял, — ответил Лёха, не отрывая взгляда от зеркала, где стремительно увеличивались силуэты приближающихся «мессеров». Сжав зубы и выдержав нужное время, он резко дал левую ногу, крутанул штурвал и сбросил обороты моторов. Самолёт резко вильнул влево и на секунду словно застыл в воздухе.
На расстоянии ста метров от него пронеслись трассеры — противник промахнулся, и разогнанные в пикировании «мессеры» проскочили вниз. Пара очередей с нижней огневой точки из Дегтярева громко «пукнула» вдогонку уходящим истребителям. Лёха дал полный газ, и самолёт потянулся вперёд, догоняя слегка ушедшие вперёд бомберы и восстанавливая место в строю.
— Штурман, стрелок, — снова скомандовал Лёха, — смотрите в оба за «мессерами».
Минуты три-четыре ничего не происходило. Лёха внимательно следил за парой «мессеров», медленно набирающих высоту в стороне. «Не очень-то и быстро они лезут вверх, видно, ещё пока моторы слабоваты», — подумал Лёха. — «Но с этими бомбами нас сейчас и любой биплан имеет шанс хорошенько трахнуть в извращённой форме.»
— Командира, пара выше и заходит в зад, — доложил стрелок.
— Огонь только при атаке, — дал команду Лёха. — Алибабаич, береги патроны, чувствую, сегодня их понадобится много.
С соседних самолётиков застучали Дегтярёвы, рассыпая патроны в небо.
«Рано и далеко», — думал Лёха. — «Там банки-то в ДА всего по 60 патронов, вот на смене нас и подловят.»
«Мессеры» качнулись в небе, словно отвечая на далёкие трассеры, замерли на секунду и вновь ринулись в пикирование. Ведущий из них нацелился на правый бомбардировщик Николаева — огненные трассеры устремились к соседней машине. Алибабаич дал несколько очередей, пытаясь отогнать назойливого противника от самолёта товарища. Стрелок соседнего самолёта тоже выпустил длинную очередь и замолчал. «Мессер» промчался мимо, уходя вниз и вправо.
Ведомый «мессер», отставший на двести метров, выбрал целью ведущую машину Острякова. Он стремительно приближался и в какой-то момент атаки неосторожно подставил своё светлое брюхо. Расстояние между ним и Лёхиным бомбардировщиком сократилось до метров ста пятидесяти. Лёха дал ногу, заставляя СБшку вильнуть вправо и открывая цель для стрелка. Снова сзади басовито загрохотал хвостовой пулемёт Алибабаича длинной очередью, выпуская боекомплект. Трассеры устремились в сторону «мессера», и часть из них точно угодила в цель, пройдясь по вражескому самолёту. «Мессер» резко дёрнулся и крутанулся влево, выходя из атаки.
— Есть, попала! — восторженно орал стрелок.
В «концерт» коротко включился пулемёт Кузьмича, отчего в эфире на секунду повисла тишина.
— Кузьмич, сколько до порта? — спросил Лёха, возвращая самолёт на курс.
— Восемь минут до подлёта, — ответил штурман. — «Мессеры» снижаются и уходят вправо, на свой аэродром. У одного вижу белый дым, — удовлетворённо доложил Кузьмич, наблюдая результат.
24 мая 1937 года. Небо над портом Майорка.
Лёха облегчённо выдохнул. «Всё-таки крупнокалиберный пулемёт — это вещь,» — подумал он. Честно говоря, он ожидал, что немцы будут более настойчивыми. «Впрочем, у них тоже всего пара пулемётов винтовочного калибра на борту — никто не хочет подставляться под наши очереди.»
На подходе к порту их встретила лобовая атака итальянских бипланов, буквально засыпавшая их градом мелких, но всё равно очень опасных пуль.
Теперь пулемёт Кузьмича грохотал без остановки. По проскочившим в заднюю полусферу долбил стрелок.
Грохот и вибрация были такими, что Лёха не сразу услышал вопль Кузьмича и только по миганию лампочек осознал, что пора ложиться на боевой курс.
Вокруг появились дымные шапки зенитных разрывов. Несколько раз по фюзеляжу застучали осколки, и самолёт буквально прошёл сквозь чёрный дым.
Кузьмич привычно отсчитывал курс:
— Вправо два… ещё один… назад влево один… Курс.
В это время самолёт Острякова, а затем и второй ведомый Николаев открыли бомболюки и почти сразу высыпали свой опасный груз. Бомбы со свистом устремились к цели. Освободившись от веса, самолёт Острякова, став легче на шестьсот килограммов, начал плавно разворачиваться и уходить вправо с ускорением, как лёгкий блинчик на сковороде. А вот самолёт Николаева, хоть и прибавил в скорости, продолжал идти прямо и со снижением, постепенно отдаляясь от группы.
— На боевом, — отозвался Кузьмич. — Три, два, один… сброс!
Самолёт тряхнуло, его приподняло вверх, и он ощутимо пошёл в разгон, медленно нагоняя отстающий бомбардировщик.
— У Николаева левый движок дымит, — доложил Кузьмич.
— Опа… — Лёха замер на мгновение, обдумывая выбор, или разворачиваться за командиром, удаляющимся вправо, или идти следом за подбитым самолётом Николаева. Он положил свою СБшку в левый вираж, оценив обстановку, затем плавно перевёл её в правый и выровнял курс в вдогонку самолету Николаева.
— Алибабаич! Доложи Острякову, что у Николаева движок дымит и мы пошли его сопровождать до Менорки.
— Командира! Рация йок… Пуля попал, совсем всё рация, мёртвый, — обрадовал Лёху стрелок.
Позади и снизу, изо всех сил насилуя моторы и изрядно дымя, их пытались догнать несколько итальянских «Фиатов».
«Вот это вопрос,» — подумал Лёха, мрачно прикидывая ситуацию. — «СБшка быстрее этих итальянских 32-х Фиатов километров на сотню по максимальной скорости. Но это если по паспорту. На наших подсевших движках километров пятьдесят — шестьдесят если и будет, то отлично. Значит где то километр в минуту должны выигрывать. А у Фиатов, бывает, и крупнокалиберные пулемёты стоят» — пришла ему в его голову нехорошая мысль.
Гонка продолжалась уже десять минут, и Лёха, глядя на свои приборы, отметил, что слегка дымящий самолёт Николаева еле выжимает около трёхсот пятидесяти километров в час. Он сам держался в трёхстах метрах позади подбитого бомбардировщика, а итальянские «Фиаты» неслись позади них, отставая уже на пару километра, изо всех сил пытались их догнать, но пока постепенно увеличивали дистанцию.
Впереди показался другой конец Майорки и синеющая полоска моря. Лёха заметил, что Николаев начал терять скорость — видимо, повреждённый самолёт больше не мог удерживать прежний темп. Лёха слегка добавил газ и нагнал его, выровнявшись сбоку. Увидев его, Николаев в шлеме и очках замахал руками, показывая жестами, что левый двигатель барахлит.
«Это мы и так видим, капитан очевидность!» — подумал Лёха.
Судя по жестам Николаева, тот собирался тянуть повреждённый самолёт до Менорки, несмотря на пробитый левый двигатель. «Ну когда же вы наконец наладите нормальную связь!» — раздражённо подумал Лёха.
Тут ему вспомнилась книга из будущего, про сталинские репрессии и наркома Ежов, который в отместку за старый выговор с радостью расстрелял всех ведущих сотрудников института связи, где одно время работал парторгом.
«Тебя бы самого, сука, в самолёт Николаева сейчас, с врагами бороться», — мрачно подумал Лёха.
Но как обычно, органы отлично обосновывают свою важность воюя с гражданами, выявляя врагов народа и вредителей, на передовой их встретить большая редкость.
Сбросив газ, Лёха пристроился метрах в трёхстах от хвоста подбитого самолёта, готовый прикрыть его, если потребуется. Подбитый самолёт впереди пошёл ещё медленнее.
— Кузьмич, сколько до Менорки? — спросил Лёха, оглядываясь на приближающиеся «Фиаты».
— Восемьдесят километров, тащиться ещё минут двадцать таким темпом, — ответил Кузьмич без заминки, словно уже прикидывал маршрут в голове.
Тем временем итальянцы стали ощутимо сокращать дистанцию. Подбитый бомбардировщик Николаева терял высоту, стараясь хоть как-то удержать скорость, но повреждённый двигатель стал обильно дымить.
— Алибабаич, сколько у тебя патронов осталось? — спросил Лёха, понимая, что без боезапаса ситуация станет критической.
— Командир, ещё один лента полный и один половина осталось, — «обрадовал» его стрелок.
Прошло ещё пять минут, прежде чем пара «Фиатов» приблизились метров на четыреста и открыли огонь. Пока их очереди были слишком неточными и разбросанными, но Лёха понимал, что это только вопрос времени, прежде чем они сократят дистанцию и прицелятся точнее.
— Стрелок, огонь только в упор, экономь патроны.
Лёха добавил газу и, стараясь отвлечь внимание от подбитого бомбардировщика, пошёл выписывать петли за его хвостом. Под крылом кончилась суша, и внизу снова заискрилась синяя гладь Средиземного моря.
— Пятьдесят километров и пятнадцать минут, — доложил Кузьмич, — и у Николаева встал левый винт.
Заметив остановившийся винт, итальянцы, словно обрадовавшись, выжимали из своих бипланов всё возможное. Расстояние между ними и Лёхиным самолётом сократилось уже метров до двухсот, и несколько раз пули глухо стукнули по фюзеляжу.
— Стрелок, я сейчас пойду влево. Как итальяшки выйдут из-за хвоста — долби длинной очередью по переднему, — приказал Лёха, бросая взгляд в зеркало на приближающихся противников.
«Не дай бог эти итальяшки попадут куда-то серьёзно», — промелькнуло у него в голове.
Он не мог и не хотел бросать подбитый бомбардировщик Николаева.
Лёха плавно нажал на левую педаль, разворачивая самолёт и открывая Алибабаичу поле для стрельбы. Стрелок не подвёл. Он сначала дал пару коротких пристрелочных очередей, буквально в несколько патронов, поймал дистанцию, а потом уже длинной серией засадил по ближайшему итальянскому биплану. «Фиат» буквально налетел на огненную струю, очередь прошлась по правому крылу и упёрлась в мотор. Яркие вспышки мелькнули под крылом, и биплан резко сорвался вправо и вниз, пропадая из виду.
Не дожидаясь дальнейших приказов, Алибабаич дал короткую очередь по второму итальянцу. Тот пытался держаться секунд двадцать за удирающими бомбардировщиками, несколько раз долбанул в ответ, но видимо понял, что дело плохо, и тоже ушёл переворотом вниз, отказавшись от преследования.
— Командир, патроны йок! — радостно крикнул Алибабаич в эфире. — Штук двадцать осталось, на один короткий очередь только, — с восторгом добавил он.
Заключительные очереди всё-таки достались подбитому бомбардировщику. Левый мотор Николаева окутался густым чёрным дымом.
— А баки-то у нас не протектированные, — запоздало пронеслась у Лёхи мысль. — Один выстрел и бабах, приехали!
24 мая 1937 года. Небо над островом Менорка.
Побережье Менорки было уже совсем близко.
— Командир, аэродром Сан-Луис левее на два часа, тридцать километров, десять минут до подлёта, — доложил Кузьмич.
Лёха добавил газу, вырываясь вперёд и правее, чтобы поддержать Николаева. Несколько раз он указывал своим самолётом на курс к аэродрому, направляемый голосом Кузьмича.
Наконец, подбитый бомбардировщик дотянул до береговой черты. Николаев аккуратно, словно планируя, развернул машину вправо и потянул её вдоль гористого побережья, теряя высоту. Спустя ещё через пять минут стало ясно, что одного двигателя недостаточно, чтобы удержать машину: бомбардировщик буквально «лёг» на повреждённое крыло, максимально выворачивая элероны, но всё равно продолжал медленно снижаться.
Наконец под крылом пошли зелёные поля. Левый мотор подбитого бомбера вдруг полыхнул, и за самолётом потянулся длинный шлейф огня. Лёха отвалил с превышением в сторону, отставая на четыреста метров, наблюдая, как Николаев отчаянно пытается удержать машину.
Бомбардировщик начал медленно заваливаться влево. Вскоре от него отделилась тёмная точка от кабины штурмана, и через пару секунд над ней распахнулся белый купол парашюта. Следом выпрыгнула ещё одна фигурка, через пару секунд над ней раскрылся второй купол парашюта, плавно колыхаясь в воздухе.
Лёха облегченно выдохнул.
Но из кабины стрелка, где торчал задранный вверх пулемёт и открытый обтекатель, никто так и не выбрался.
Через мгновение внизу прогремел взрыв, и на земле вспыхнул огненный цветок, рассыпая чёрный дым по полям.
Снова выругавшись Лёха стал строить заход на посадку на памятный ему по полёту на «Протезе» небольшой аэропорт Менорки Сан Луис.
Приземлившись на поле Менорки и зарулив на стоянку, Лёха удивился, что Кузьмич, обычно высовывающийся через свой верхний люк и стоя показывающий Лёхе куда рулить, в этот раз остался в своей крошечной берлоге. Такое бывало и раньше, но достаточно редко.
Лёха устало выбрался из кабины и попытался развалиться под крылом, ощущая каждую мышцу, натянутую от напряжения и адреналина. Едва он закрыл глаза и попытался расслабиться, как его вывел из этого короткого забытья крик Алибабаевича:
— Командира! Кузьмич ранен! — от волнения Алибабаевич перешел на сокращенную форму русского языка.
Лёха подскочил, будто его ударило током, и бросился к кабине штурмана. Маленький Алибабаевич, весь в копоти и пыли, вытаскивал матерящегося Кузьмича наружу. Взгляд Лёхи тут же упал на ногу штурмана — она была обильно покрыта кровью.
— Кузьмич, как так, когда тебя угораздило⁈ — закричал Лёха, чувствуя, как в груди сжимается от ужаса.
К самолёту уже бежали испанцы, их крики и команды отчётливо слышались на фоне шума аэродрома. Не теряя времени, Лёха разорвал штанину Кузьмича и перетянул рану, из которой сочилась кровь. Пуля прошла насквозь, не задев кости, но потеря крови была значительной, и штурман выглядел очень бледным.
Спустя пятнадцать минут испанцы уже увозили стонущего Кузьмича в госпиталь. Лёха провожал взглядом старенький автомобильчик, не успев даже отдышаться от пережитого. В голове проносились мысли о возвращении, о том, как всё могло закончиться иначе.
Через несколько часов Кузьмича вернули обратно. На костыле, с перевязанной ногой, он выглядел, как герой трагикомедии. Увидев Лёху, он улыбнулся широкой усмешкой, в которой было столько же боли, сколько и привычного Лёхе ослиного упрямства.
— Ну что, командир, доставили обратно, почти в целости. — Он окинул себя взглядом и стукнул костылём о землю, словно пробовал новый инструмент на прочность. — Видал, какой я теперь модный! Дерево и бинты. Почти как новенький.
Лёха только головой покачал.
Позже к ним подвезли и Николаева, который выглядел не лучше, вся форма в грязи и пыли, но главное — живой… При приземлении Лётчик умудрился сломать или подвернуть ногу и теперь не мог ходить.
В его случае слово «подвезли» звучало буквально: он появился, опираясь на двух человек, с подвернутой после прыжка ногой. Но, как всегда, держался хмуро и с достоинством, словно так и было задумано. Правда, его вид сильно портила одноногость и лёгкое покачивание при хотьбе.
Увидев Лёху, всегда спокойный и даже холодный Николаев, расцвёл улыбкой от уха до уха, и с неожиданным энтузиазмом полез к нему целоваться.
— Ну, ну, обойдемся без этой гомосятины, — произнес Лёха не очень понятную для Николаева фразу.
Вместе с лётчиком нашли и его штурмана — помятого и усталого, но вполне целого. По крайней мере, этот парень сам держался на ногах и даже мог говорить. Лёха надеялся он сумеет и довести их самолёт до Картахены.
— Инвалидная команда в сборе, добро пожаловать на борт, коллеги по несчастью, — хмыкнул Лёха, пытаясь подбодрить свой сильно увеличившийся экипаж.
— Одного на костыле, другого волоком. Как, скажите на милость, я вас теперь в рапорте обозначу? Тяжёлый груз?
Без долгих церемоний Николаева и Кузьмича разместили на носилках в бомбоотсеке бомбардировщика, Кузьмич ещё отпустил пару язвительных замечаний на тему «королевских условий». Чувство юмора их, видимо, точно не покидало, что уже было хорошо.
— Так как часть нашего полёта будет проходит над морем, одеваем спасательные жилеты, — Лёха был непреклонен и заставил обоих надеть по яркому американскому спасательному жилету под лямки парашюта.
Затем Лёха не долго думая прицепил к обоим страдальцам под задницу по парашюту, чем вызвал обильную критику в свой адрес.
— Лёша! Ну зачем мне с костылём парашют! Как я за кольцо буду дёргать!
— Справедливое замечание! — согласился Лёха с аргументами штурмана и со словами, — Ручную кладь в Картахене получишь! — и он не сомневаясь отобрал у Кузьмича костыль.
Николаев что-то проворчал о том, что ему не хочется прыгать со второго этажа самолёта, но видя такой решительный подход, Николаев затих и без капризов одел парашют.
Створки бомболюка закрыли и зафиксировали дополнительным тросиком.
Лёха остался снаружи, наблюдая за этой суматохой. Он уже почти готов был занять своё место в кабине, когда его вдруг накрыла не прошенная волна усталости. Она нахлынула неожиданно, как порыв сильного ветра. Руки словно налились свинцом, голова гудела, а ноги напомнили о всех километрах, которые он пролетел за последние дни.
Пересилив себя, он за лез в самолёт, запустил двигатели и самолёт взял курс на родной аэродром Картахены.
Впереди лежал пятьсот километровый перелет над морем с двумя ранеными в бомбоотсеке.
24 мая 1937 года. Небо над аэродомом Лос-Альказарес, окрестности Картахены.
Обойдя по широкой дуге остров Майорку и счастливо избежав встречи с немецкими, итальянскими и франкистскими истребителями, через полтора часа Лёха приближался к уже родному аэродрому Лос-Альказарес. Опыт на «Протезе» осенью прошлого года, когда он едва не попал под свою же ПВО после первого налёта на Майорку, крепко засел в памяти. Поэтому теперь он подходил с большой осторожностью, готовый при первых признаках угрозы дать максимальные обороты и уйти из зоны обстрела.
Разворачиваясь на посадочный курс над лиманом около аэродрома, Лёха уже мысленно прокручивал последовательность действий, как вдруг его взбодрил тревожный крик стрелка:
— Камандира! Два биплан от порта идут! Выше нас на пятьсот и быстрее чуть-чуть!
Лёха инстинктивно положил самолёт на крыло, пытаясь разглядеть приближающиеся машины в зеркало.
— Наши, похоже. И-пятнасдать. Морда больно тупой! — раздался голос Алибабаевича, который, как всегда, добавлял экипажу оптимизма своей манерой говорить.
Лёха покрутил самолёт вправо-влево и, наконец, увидел полосатые республиканские кили уже близко подошедших бипланов.
«Похоже, наши, И-15. Интересно, местные или пришлые? Хотя скорее дежурное звено над портом патрулирует.» — мелькнула мысль.
Сбавляя скорость почти до посадочной, он уже прикидывал, как строить коробочку для захода на посадку. Но в этот момент от ближайшего биплана внезапно потянулись огненные струи, прошивая воздух и чиркая по самолёту.
— Ах вы, твари! — вырвалось у Лёхи.
От неожиданности он резко добавил газу двигателям, крутанул штурвал и дал ногу, завалив самолёт в вираж с набором скорости, пытаясь уйти из-род обстрела. Через несколько секунд Лёха выровнял самолёт и отдал штурвал от себя, заставляя свой бомбардировщик уйти в пике, набирая скорость, стараясь оторваться от юрких бипланов…
И тут очередь пуль снова настигла бомбардировщик и самолёт зверски тряхнуло.
— Командир! Бомболюки сработали! — истошно заорал штурман, перекрывая шум моторов.
— Что⁈ — Лёха выровнял машину, мельком глядя в зеркало, где бипланы, казалось, чуть сбавили темп.
— Камандира! А Кузьмич всё! Нету больше! Улетела! — донёсся по внутренней связи голос ещё одного шутника.
— Что значит «улетела»⁈ — взорвался в ярости Лёха, чувствуя, как внутри закипает бешенство, — Куда улетела⁈ На Луну, что ли⁈
— Зачем на Луну! Вниз улетела! Створка открылась, самолёт дрынг, Кузьмич — вжик, и всё, и улетела! — запинаясь пояснил стрелок.
Лёха замер на долю секунды, прежде чем взорваться:
— Суки! Козлы! Уроды! Стрелок, огонь! Сади их мудаков с неба!
Его глаза метались в поисках хоть какого-то намёка на тело, парашют, что угодно. Под крыльями мелькали зелёные поля, дороги, лиман, но ничего не было видно. К горлу Лёхи подкатывал комок ярости и бессилия.
— Нет!!! Кузьмич!!! — завыл он в отчаянии, резко заваливая самолёт на крыло и пытаясь рассмотреть хоть что то.
Конец второй части.
Третья часть приключений Лёхи:
https://author.today/reader/414099/3835329
Командирский приказ № 2303 от 01 декабря 1937 года
Товарищи читатели!
Лёха снова в небе — но теперь над Китаем.
Новая история вышла под названием «Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки» — отдельный цикл, но прямое продолжение пятой части.
Загляните, пока японцы не успели стереть следы!
https://author.today/work/474676
Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.
У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» .
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:
Московское золото или нежная попа комсомолки. Часть Вторая