[xyz-ips snippet="Card"]
<h2>Содержание книги</h2>
В пузыре времени, разрываемом болью и отчаянием, главный герой резко просыпается среди призраков собственной молодости. За окнами — невзрачный, серый Биробиджан конца 90-х, где каждое знакомое лицо и трещина в стене хранят отблески давно утраченных надежд. Именно сюда, в центр разбитых мечтаний, возвращается персонаж, словно закованный во времени диверсант собственной жизни. Андрей Гросс ведёт читателя по лабиринтам не только уходящей эпохи, но и внутреннего мира человека, который, обладая знаниями из будущего, пытается изменить ходы судьбы, играя с огнём своих страхов и желаний.
Это рассказ о том, как тяжело жить с грузом памяти, который не даёт покоя, и вместе с тем открывает двери, запертые годами. Молодость, короткая и жестокая, предстаёт не идеализированной, а пустынной и скудной на вкусы и цвет, где студенческая общага — бессменный пейзаж, наполненный запахом дешёвого табака, сыростью и вечным дефицитом времени и ресурсов. Здесь металл разваливающихся стульев и горячие чугунные конфорки — символы призрачной надежды и одновременно свод правил жестокого выживания. Вокруг — обыденность, скользящая между громкими криками и тихими моментами отчаяния. Но для героя это не только память, это ключ к шансам, которые он намерен использовать вопреки всему.
Сюжет увлекает в возврат к точке, где каждая минута — сражение с самим собой и возможностью изменить ход событий. Сквозь череду будничных действий — мытьё картошки, прячущаяся плитка в комнате, топот полотенец и смешки друзей — проступает напряжённая борьба между прошлым и будущим. Встречи с друзьями, суровые и одновременно бесшабашные, оживляют комнату, однако тягучая тревога никогда не отпускает героя. Он не просто возвращается к молодым годам — он входит в них с грузом знаний и опытом, который невидим и непереносим для окружающих.
Павильон памяти — место пересечения времени, где воспоминания пульсируют живой болью, и в воздухе витает запах позднего СССР с его непокорённой водой из-под крана и покорной старой мебелью. Всё это контрастирует с жестокими реалиями 90-х, которые неизбежно проникают в приватное пространство, заставляя героя тревожиться о невозможности избежать судьбы. Здесь тяжесть тоски от старости будущего и наивность юности смешиваются в призрачном танце, поворачивая читателя между спасением и саморазрушением.
В центре повествования стоит мужчина, разрываемый между двумя временами, между идеями и привычками, между любовью и горечью. Его голос — одновременно твёрдый и дрожащий, отчетливо поющий о внутреннем кризисе и мужестве выбраться из клеток безысходности. Он наблюдает за девушкой своей юности, помнит её нежность и искренность, но знает, что их пути разойдутся в аду социального и экономического хаоса. Будущее её кажется светлым уголком, тогда как его собственное — это вызов, битва с тем, что казалось уже позабытым.
Андрей Гросс создаёт мир, где время не просто фоном, но противником и союзником одновременно. В «Диверсанте Назад в 90-е» каждый штрих жизни — как след от шрама, оставшийся после столкновения с реальностью. В этом повествовании нет сверхъестественного героизма, есть мужество видеть и принять свой путь с его взлётами и падениями. Жизнь, полная сухих плиток, ледяной воды и надежд, которые беспрестанно горят внутри, словно маленькие костры в ночи, кажется чем-то большим, чем просто попыткой исправить ошибки — это попытка понять, что такое настоящее, что значит быть живым здесь и сейчас.
История, будто написанная живой рукой, вбирает в себя шум общаги, запах ширмы и расстояния между людьми, вечный поиск себя и выход из лабиринта беспросветности. В её центре — не просто герой, а человек, сражающийся со своей судьбой как диверсант — тихий и решительный, пытающийся переписать код своей жизни, пытающийся вырваться из затянувшегося сна и оказаться самим собой. Здесь каждый шаг — это бой, каждое действие — своеобразный акт протеста против забвения и безысходности. Это приглашение задуматься о том, как важно иногда взглянуть назад, чтобы обрести силы идти вперёд.
— Всё! Доигрались!, — прозвучал мой собственный голос, глухой и безнадёжный.
На экране монитора, разбитом на десяток камер, творился ад. Чёрные тени бойцов спецназа, подсвеченные вспышками тактических фонарей, методично захватывали этаж за этажом. Глухой удар — и очередная дверь кабинета, сминаясь, уступала дорогу штурмовой группе. Я стоял на верхнем уровне секретного научно-исследовательского комплекса в Подмосковье, в самой сердцевине бури. За окнами — глубокая ночь, и в здании почти никого, кроме дежурной ночной смены и начальства. Судя по тому, как аккуратно, лицом в пол, лежали фигуры в белых халатах и костюмах в коридорах, сопротивление уже было бессмысленным. Когда я согласился на предложение работать психологом в этом научном комплексе, я такого исхода совсем не ожидал.
— Я под это не подписывался, — резко повернулся я к профессору Орлову, который тоже смотрел на монитор из-за моей спины. — Ты смотри, что эти отморозки делают! Они руководителя нашего лабораторного центра, за руки подвесили, а он, между прочим, уважаемый и пожилой человек! С нами так вообще церемониться не будут! Допросят с пристрастием и в расход, чтобы спокойнее было!
Профессор Орлов молча и со спокойной грустью смотрел в монитор. Он был уже в преклонных годах и совершенно седым.
По условиям моего контракта в мои обязанности входила психологическая адаптация «агентов», сознание которых отправляли в прошлое, — инвалидов, которых из этого научного центра в тайне от всех отправляли в прошлое, вселяя в тела подходящих носителей, чтобы точечно менять ход истории. Я был штатным психологом, а не разведчиком и шпионом, и к такому повороту событий я готов не был.
— Но у нас почти всё получилось, Андрей! — В голосе профессора Орлова, который был технарем до мозга костей и отвечал за всё оборудование в научном центре, слышались и отчаяние, и странная гордость. Когда он говорил это, на его усталом лице глаза просто горели огнем счастливой радости.
— Все агенты уже в прошлом! Это вторжение… — профессор энергично тыкал пальцем в экран, где вооруженные люди уже бежали по знакомому нам коридору. — Уже ничего не изменит! Из прошлого их уже никто не достанет!
— Ну, слава богу, хоть не зря умрём! — не смог сдержать я сарказма. — Я живым сдаваться не хочу! Не очень-то хочется в возрасте пятидесяти лет висеть подвешенным за руки на трубе, как наш полковник. Или при сопротивлении получить пулю в лоб от вроде бы своих же бойцов — тоже в мои планы не входило, когда я квам шел работать. — в моей голове проносились возможные варианты спасения — Может, тут в здании имеется какой-нибудь потайной ход? Или мы просто будем тут сидеть и ждать, пока они вынесут и нашу дверь?
— Такой тайный ход здесь есть, — профессор резко отодвинул меня от компьютера и быстро застучал пальцами по клавиатуре.
Изображение переключилось на камеру в подвальном помещении, выложенном белым кафелем. В центре стояла массивная бронированная дверь. Почти сразу же, как изображение появилось на экране и профессор пытался мне объяснить, как до неё добраться, эту дверь окружила черная дымка, а потом я услышал, как на нижних этажах прогремел приглушённый взрыв, и стальная махина с оглушительным грохотом рухнула на пол. Ещё секунда — и сквозь клубы дыма, как демоны из преисподней, выскочили силуэты в бронежилетах и противогазах.
— А вот это уже называется полный провал, — спокойно и обречённо констатировал я, чувствуя, как неприятно сжимается желудок от досады. — Теперь нам отсюда, получается, никак не выбраться.
— Ну, это ещё как посмотреть, — голос профессора вдруг стал удивительно спокойным. — У нас есть одна экспериментальная установка. Правда, её испытания пока не завершены.
Меня словно озарило, когда я услышал это.
— Вы хотите отправить меня в прошлое? Или, точнее, мой разум? Но ведь для этого нужно столько времени на подготовку!
— У тебя нет выбора, Андрей! Ты не знаешь, но это здание, где мы находимся, полностью заминировано. Через десять минут от него останется только груда развалин и облако пыли. Мы все обречены. Наши разработки не должны попасть к тем, кто предал страну. Поэтому у тебя единственный шанс — уйти отсюда в прошлое!
Эта идея казалась мне безумной. Но за дверью в конце коридора послышались отдалённые голоса и тяжёлые шаги. Времени на раздумья не оставалось.
— Ладно, выбора нет. Отправляй меня куда угодно, хуже, чем здесь, уже не будет! — выдохнул я.
Орлов быстро провёл меня в соседний кабинет, похожий на операционную. В центре комнаты стоял аппарат, напоминающий самодельный томограф, со сложной паутиной проводов.
— Ложись, — коротко сказал профессор.
— Подожди! Разве здание не обесточено? Откуда возьмётся электричество?
— В палате есть автономный генератор. Время на исходе, Андрей. Если хочешь выжить, ложись немедленно.
Я лёг на холодную металлическую кушетку. Профессор начал быстро прикреплять датчики к моей голове и груди. Холодные присоски и электроды вызывали дрожь.
— Куда вы меня отправляете? Куда я в итоге попаду? — попытался я перекричать нарастающий гул в ушах — то ли от страха, то ли от работы машины.
— Ты отправишься в самого себя, но в прошлом. Это осуществить в нашей ситуации проще всего… Счастливчик! Ты получишь шанс начать всё с чистого листа, — его голос прозвучал как будто из-под толстого слоя воды. — Мы надеялись, что всё пройдёт гладко, но получилось вот так… Эх!.. Жаль, результатов испытания я не узнаю. Ты готов?
— А разве у меня есть выбор? — последнее, что я успел сказать, прежде чем мир провалился в абсолютную, бездонную темноту.
Эта тьма не была пустотой. Она была плотной, вязкой и наполненной каким-то хаосом. Сквозь меня проносились обрывки света, звуков, ощущений. Крики чаек… запах моря… острая боль в колене… восторг от первой пятёрки по физике… горький вкус первой детской обиды… Это был не полёт, а падение сквозь собственную жизнь, вывернутую наизнанку.
А потом — тишина. И боль. Головная, давящая, пульсирующая.
……………………………………………………………..
Первым пришло ощущение тяжести. Свинцовой, всепоглощающей, будто мое тело набили влажным песком. Потом — боль. Не острая, а тупая, разлитая по вискам и затылку, знакомая до тошноты. Похмелье. Но не простое, а какое-то всепоглощающее… тотальное, будто я пил не вчера, а в прошлой жизни.
Я попытался открыть глаза, но веки не слушались. Сквозь щель ресниц прополз смутный луч света, режущий и беспощадный. Я лежал на чем-то жестком, холодном.
— Андрей? Андрюш, ты очнулся? — тихий, испуганный голос где-то совсем рядом.
Я когда-то хорошо знал этот голос. Знакомый тембр, от которого что-то екнуло внутри, защемило в груди давно забытой, смутной болью. Я заставил себя открыть глаза.
Мир проплыл передо мной мутным пятном, потом медленно встал на место. И я онемел от того, что увидел.
Я увидел молодое девичье лицо. Удивленное и до боли знакомое. Большие синие глаза, полные тревоги. Растрепанные темные волосы падали на щеки. Олеся!
Нет, не та сорокавосьмилетняя тётя Олеся, которую я изредка видел в ленте «Одноклассников» с двумя взрослыми детьми и усталой улыбкой. А молодая девушка, если смотреть на лицо, так почти девочка-старшеклассница. Ее кожа была упругой и свежей, без морщинок у глаз, а в взгляде читалась та самая наивная серьезность, которая сводила меня с ума тридцать лет назад.
И ещё она была… абсолютно голая.
Я огляделся по сторонам и понял, что я лежу на деревянном полу. Я попытался встать, но не смог: мое тело меня плохо слушалось.
— Ты чего? — ее голос дрогнул. — Тебе плохо? Ты вдруг упал как подкошенный и теперь так странно на меня смотришь…
Я скользнул взглядом по ней, по голым плечам, упругой груди и красивому девичьему телу. Резко отвел от неё глаза, чувствуя прилив жара к лицу. Это была не просто нагота. Это была нагота из другого времени, из другого измерения. Я уставился в потолок, пытаясь найти точку опоры для своего разума.
Потолок. Желтоватый, с разводами от старой протечки и отклеивающимися по краям стен обоями в мелкий цветочек. Я вспомнил этот потолок.
Медленно, будто отбрасывающий коньки старик, повертел головой. Комната. Тесная, метров двенадцать, не больше. Две двухъярусные старые железные кровати с просевшими сетчатыми панцирями стояли друг напротив друга у стен. Письменный стол, точнее, старая школьная парта, заваленная книгами в коленкоровых переплетах и конспектами в клетчатых тетрадях. На столе — настольная лампа с зеленым абажуром, ее провод был обмотан выцветшей изолентой. На стене — самодельная полка из фанеры, заставленная учебниками и кассетами. Рядом — постер «Нирваны», а с другой стороны рядом с полкой весит плакат, на котором изображен основатель стиля карате «Киокушинкай». Моцутоши Ояма в кимоно с черным поясом, на котором красуется десять золотых полосок, означающих, что в этом стиле карате круче него никого нет и быть не может. Я в студенческие годы жил в комнате с парнями, которые были фанатами карате и могли рассказывать про него часами.
А ещё я почувствовал запах, с которым у меня ассоциировалась общага. Сладковатый, приторный запах дешёвого одеколона, запах сигаретного дыма и варёной картошки из соседней комнаты.
Я осмотрелся вокруг. Черт, да это же моя комната в общежитии, когда я учился в Биробиджанском пединституте на факультете психологии! Судя по календарю на стене… 1998-й год.
— Нет, — хрипло выдавил я. — Этого не может быть. Неужели получилось.
— Чего не может? Андрей, ты меня пугаешь, — Олеська потянулась ко мне, совсем не стесняясь своей наготы, ее рука коснулась моего лба. Прикосновение было прохладным, живым, настоящим. Слишком настоящим для сна.
Я снова посмотрел на нее, и кусок памяти, острый как лезвие, вонзился в мозг. Вчера. Нет, не вчера для меня, а вчера для этого места, для этого времени. Мы с Олеськой тайком от друзей распили бутылку вина «Киндзмараули» в моей комнате, пока парни, которые жили со мной, ушли на тренировку по карате. А у меня с Олеськой была жаркая, неистовая, юношеская близость на этой самой скрипучей кровати. До сих пор помню, как меня дико бесил этот скрип, при этом меня постоянно удивляло, что девушек во время процесса любви этот скрип ничуть не смущал. А потом… Потом мне стало плохо, и тот я из будущего переместился в свое молодое тело.
— Я… Мне просто стало плохо, — прошептал я, отвечая на ее незаданный вопрос, все еще не в силах поверить в происходящее. Мой голос звучал чужим — более высоким, без привычной хрипотцы и усталости.
— Я знаю, — она обняла себя за плечи, будто замёрзла. — Я попросила тебя принести попить, ты встал, сделал шаг, а потом просто стоя отключился, замер ненадолго и упал… Я думала уже скорую вызывать.
С трудом, пошатываясь, я встал на ноги, силы опять возвращались в тело. Опа! Конфуз! А ведь я тоже голый. Было непривычно видеть свое тело таким. Плоский, упругий живот, если его напрячь, то становятся хорошо различимы кубики, без пивного «спасательного круга» на талии, на который я привык смотреть последние десять лет. Я сжал кулак — жилистая, сильная рука. Мне было опять восемнадцать. Восемнадцать, черт возьми!
— А где мой телефон? — спросил я автоматически, похлопывая по одеялу, ища привычный прямоугольник.
Олеська смотрела на меня как на сумасшедшего.
— Какой телефон? У нас в общаге один телефон на проходной у вахтерши. Ты вообще о чем?
Я замер. Конечно. Какой телефон у студента, если сейчас 1998 год. Сотовые телефоны в то время были у единиц, размером они были с полкирпича и стоили по две тысячи долларов, прямо как иномарка тех лет.
— Ничего, — пробормотал я. — Просто показалось.
Я снова посмотрел на Олесю. На ее испуганное милое личико. На эту убогую комнатушку, которая когда-то надоела мне до чёртиков, а теперь вызывает какую-то милую ностальгию! На свои молодые руки. В голове моей пронеслись обрывки будущего:
Неудачный брак, защита кандидатской по психологии, постоянные поиски высокооплачиваемой работы, разочарование в профессии, потому что денег всегда не хватало, седина в висках и постоянное чувство, что жизнь прошла куда-то мимо. Потом мне предложили заниматься психологической помощью инвалидам, получившим увечья на войне, вот так я и попал в эксперимент с перемещением сознания человека в прошлое, и теперь я переместился сам, потому что другого шанса уцелеть у меня не было.
А здесь, в этой точке времени, все еще было возможно. Все дороги были открыты. Все ошибки еще не были совершены.
Олеська, видя мой растерянный взгляд, робко улыбнулась.
— Давай сладкого горячего чая выпей! У тебя на лбу испарина, ты точно заболел, наверное! Давай одевайся, не ходи тут голышом! Сейчас уже твои пацаны должны прийти с тренировки!
Я кивнул, не в силах вымолвить слова, и сел на кровать. Олеська встала и начала одеваться, я в этот момент смотрел на неё, невозможно сидеть рядом и не любоваться на полуобнаженное красивое девичье тело. После того как она оделась, она сразу поставила эмалированный чайник на электрическую плитку.
Я опустился на подушку, закрыл глаза, чтобы заглушить бурю эмоций: шок, ужас, головокружительное смятение и едва уловимую искру надежды, которая начинала разгораться.
Я вернулся в свою молодость. Я снова был в своем теле. Я снова оказался в 1998 году. Я учусь на втором курсе педагогического института факультета психологии. Для меня жизнь только начиналась.
Она налила чай в две эмалированные кружки с отбитыми краями. Символично, мелькнуло у меня в голове. Именно такие были в каждой советской столовой, в каждом общежитии. Артефакты ушедшей эпохи, которая здесь, в этой комнате, еще не совсем закончилась.
— Держи, — протянула мне кружку, села на край кровати, подобрав под себя ноги. Её ночнушка сползла с колена. — Ты как пришел в себя?
Легко сказать «прийти в себя» можно, пожалуй, от вчерашнего похмелья. А как прийти в себя от путешествия на тридцать лет назад в прошлое в свое молодое тело? В голове у меня был сбитый калейдоскоп из обрывков воспоминаний: кризис 2008-го, рождение дочери в 2012-м, развод в 2018-м, пандемия, последняя поездка на море… Всё это было теперь не просто памятью. Это было просто абстрактным знанием. Потому что теперь этого всего могло и не произойти. Потому что, многое зная наперед, я, конечно, постараюсь прожить жизнь по-другому. Проклятье это или дар — время потом покажет.
— Да, вроде, память начала возвращаться! — я сделал глоток чая. Крепкий и слишком сладкий чай почти обжег губы, но приятно согрел изнутри. Вкус был до оскомины знакомым, но название чая я так и не вспомнил. Такой крепкий чай с сахаром я уже давно не пил, только дорогие сорта в пакетиках, без сахара.
— Прости, Олеся, что я это… испугал тебя.
— Ничего, — она улыбнулась, и всё ее лицо озарилось этой улыбкой. Настоящей, без фальши. Я забыл, какая она была искренней. — Главное, что ты очнулся! А то представь, пришли бы пацаны, с которыми ты живешь, а ты голый на полу валяешься, и я бегаю вокруг тебя в чем мама родила! Замок-то на вашей двери практически для красоты весит. Твои друзья-каратисты периодически его с ноги открывают! — нервно посмеивалась девушка, видимо, она все-таки испугалась, когда я грохнулся в обморок.
Я наблюдал за ней, за тем, как она аккуратно отламывает кусочек сушки, как прихлебывает чай, изредка бросая на меня тревожные взгляды. Я помнил эту девочку. Помнил, как мы будем ссориться из-за ее ревности, как мы скоро расстанемся, не сказав друг другу ничего важного. Я прекрасно понимал в то время, что жениться или даже заводить серьезные отношения — это плохая идея. Нищета и отсутствие перспектив — вот что молодежь переживала в конце девяностых и начале двухтысячных. Поэтому я старался не встречаться с девушками больше чем несколько месяцев, старался сам разорвать отношения, пока мы еще не привыкли друг к дружке. Точно также я через пару месяцев я и расстался с Олеськой. Я уже знал финал нашей истории. А она ещё нет. Для нее все было впереди. Для нее эта убогая комната была не памятником прошлому, а стартовой площадкой в будущее.
Мой взгляд упал на раскрытый конспект на столе. «Возрастная психология». Я аж сглотнул от того, что осознал сейчас. Реферат. Боже, эти кипы исписанной бумаги, бессонные ночи, и нужно всё писать от руки. Никакого «скопировал-вставил». Никакого интернета.
— Что за лекции будут завтра? — спросил я, проверяя почву под ногами. Надо было как-то вживаться в свою роль студента.
— Педагогика к десяти, а потом философия, — ответила Олеська. — Ты свой реферат-то дописал?
— Почти, — соврал я. Внутри все сжалось в комок паники. Я не помнил, дописал ли я его в «этой» жизни. Я не помнил даже темы, да что там говорить, я даже какое сегодня число не знал.
Я встал из-за стола и подошел к маленькому мутному зеркалу на шкафу. В него смотрел юноша. Высокий, спортивно сложенный, с короткой стрижкой темных густых волос под полубокс с дурацкой челкой, ну да, тогда все, кто занимался спортом, так стриглись. Только в карих глазах… В глазах была не юношеская наивность, а тяжесть, растерянность и смутная тоска пятидесятилетнего мужчины.
— Андрюш, с тобой правда всё в порядке? — Олеся встала рядом, положила руку мне на плечо. Ее прикосновение снова вызвало электрический разряд. Я повернулся и посмотрел на нее. На эту милую, полуголую и честную в своей искренности девочку, которая успела уже ко мне привязаться.
И тут меня осенило. Я не просто вернулся в прошлое. Я словно получил ключ. Ключ ко всему. Я знал, какие компании вырастут, какие курсы валют взлетят, какие песни станут хитами. Ещё не знаю как, но я мог эти знания использовать и стать богатым… Мысль ударила в голову, как стопка дедова самогона первач.
Я посмотрел на Олесю и вспомнил, что знал о ней в будущем. Её жизнь сложится в принципе удачней, чем у меня. Она станет хорошим учителем, выйдет замуж за своего однокурсника, родит детей, и жить они будут довольно небедно, я был искренне рад за неё.
А вот в своей жизни я ведь мог все изменить.
— Да со мной всё в порядке, — сказал я, и мой голос впервые прозвучал твердо. Я обнял ее за плечи, притянул к себе. Она уткнулась лицом в мою грудь. Я погладил её по волосам. От неё приятно пахло.
— Просто… Мне приснился странный сон.
— Какой?
— Что я стал старым, уставшим… И что мы с тобой давно расстались.
Она засмеялась, ее смех звонко звенел в тесной комнате.
— Дурак. Никуда я не денусь!.
«Денёшься», — спокойно подумал я.
Я посмотрел в окно. Уже темнело, я внимательно посмотрел на календарь, сейчас конец сентября, четверг, двадцать шестое число. За грязным стеклом был серый двор общежития, покосившиеся качели и несколько голых деревьев. Биробиджан. 1998 год. Моя вторая попытка прожить эту жизнь.
Неожиданно раздался громкий стук в дверь. Олеська аж подскочила на кровати.
— Открывай, сова, медведь пришёл, — услышал я чей-то зычный голос за дверью.
За ним раздался дружный смех.
— О, я же говорила, вон уже твои полудурошные друзья заявились, — заметила девушка. — Ладно, я пошла.
Она поцеловала меня и направилась к двери. Когда она открыла дверь из комнаты, я увидел двух парней в зимних куртках и со спортивными сумками.
— Вон оно что! — сказал один из них. — Они тут, пока мы с тобой на тренировке, ни одной минуты не теряют!
Оба парня засмеялись. Я смотрел на них, не веря своим глазам. Это были те самые парни, с которыми я жил в комнате 30 лет назад. Точнее, уже сейчас. Серёга Чепов по прозвищу «Чепура» и Макс Макаренко, для друзей «Макарена». Они были младше меня на год, первокурсники, но серьёзно занимались карате с детства, и физически были развиты очень хорошо. Они в школе учились в одном классе и были оторванные, просто бесшабашные ребята, хотя учились тоже неплохо.
— Андрюха, есть чем перекусить? — спросил Макс с порога, проходя к единственному кухонному столу в углу комнаты. Погремев немного кастрюлями, он издал стон, полный разочарования.
— Как жрать охота. — поддержал его Серега, вешая куртку на гвоздь рядом со своей кроватью. — Андрюха, будь другом, пожарь хоть картошки. А мы с Максом в душ, вахтерша сказала, закроет его через 15 минут.
Они повесили куртки, они надели на ноги шлёпанцы, бросили одежду на свои кровати и выбежали из комнаты, хлопнув дверью. Судя по диким крикам и топоту, которые доносились из коридора, эти парни бежали наперегонки, сопровождая это радостными воплями. Что поделать, детство у парней ещё в одном месте не доиграло. Да я помню, именно такими мы и были.
Я остался стоять посреди комнаты, разглядывая всё вокруг и даже трогая руками, опять не веря в реальность происходящего. Неужели это действительно произошло? Неужели я и вправду вернулся на 30 лет назад, в свою молодость?
Тишина, наступившая после того, как стихли топот и крики ребят, спешивших занять очередь в душевой, была густой и почти осязаемой, потом я услышал в коридоре девичий смех, кто-то из девчонок прошел по коридору. Большинство были еще на парах. Я остался один в нашей комнате, которое с натяжкой можно было назвать жилым помещением. Как мы ни проветривали, воздух здесь был неподвижным, спертым, словно в нем застыли годы. Мой взгляд непроизвольно скользнул в сторону закутка, выполнявшего роль кухни. В скупом свете из окна, едва пробивавшемся сквозь грязное стекло, виднелись пустые тарелки на линолеуме и сетка с картошкой, одиноко стоящая на полу рядом со столом. Пахло старой, пропитанной сыростью древесиной, пылью и чем-то кислым, въевшимся в стены.
Я начал рыться в старом кухонном шкафу, облупленном и скрипучем. Каждое движение вызывало стон древесины. Стол, стоявший посередине, идеально соответствовал обстановке: клеенка на нем была протерта до дыр, а на поверхности, словно архаичный пьедестал, возвышалась круглая электрическая плитка. Она была старше, чем любой из нынешних обитателей этой комнаты, ее спираль давно потеряла былой жар. Наконец, в ящике, заваленном всяким хламом, мои пальцы наткнулись на нож — маленький, с обломанным кончиком и деревянной ручкой, потемневшей от времени и жира. Я проверил лезвие большим пальцем — оно было тупым, зазубренным, но другого ножа у меня не было. Придется чистить им. Ага, и нож-то поточить некому! Мужиков-то в доме нет! Вспомнил этот общаговский прикол. Реально три парня в комнате, все деревенские, а нож поточить некому. Мы все были здесь временными пассажирами, видимо, никто поэтому и не обживался в комнате по-настоящему.
Вытащив из мешка несколько больших картофелин, я положил их в эмалированную кастрюлю с отбитыми краями и вышел в коридор. Он был длинным, во всю длину общаги, как артерия этого уставшего здания. Здесь всегда стоял стойкий запах дешевого табака, смешанный с запахом старой краски, влажных портянок и тем самым неуловимым, но узнаваемым запахом общаги — запахом молодости, бедности и непостоянства. Он ударил в ноздри, мгновенно оживив в памяти пласт прошлого.
Да, всё так и было: почти напротив нашей комнаты находился умывальник. Четыре железные раковины с латунными, вечно подтекающими кранами. Я подставил кастрюлю под струю и открыл вентиль. Вода хлынула холодная, прозрачная, с сильным напором. Мы пили ее прямо из-под крана, даже не кипятили. Я набрал воду прямо в ладошку и попробовал. Она была холодная и приятной на вкус, почти как ключевая вода. Это было еще одно наследие ушедшей эпохи, которое пока работало исправно: трубы не успели прогнить, а водокачки на окраинах города еще не разворовали на металлолом. В Биробиджане, где я вырос, такую воду давали даже маленьким детям. Сейчас, наверное, и не поверят, что такое возможно.
Помыв картошку под ледяной водой, я вернулся в комнату и принялся за чистку, сбрасывая грубые очистки в жестяное мусорное ведро без крышки. Порезав картошку крупными, неровными кусками, я взял сковороду и снова вышел — теперь на кухню. Она находилась на каждом этаже, в самом конце коридора, за стеной от умывальника. Там, под вытяжкой, что давно не работала, стояла громадная электрическая плита советского производства — настоящий монстр, питавшийся от трехсот восьмидесяти вольт. Она была вечно горячей, ее чугунные конфорки иногда были раскалены докрасна. Еда на ней готовилась быстро. А наша комнатная плитка была полуживая, годилась разве что чайник вскипятить, да и то мы включали ее тайком, с оглядкой. Плитки в комнатах были строго запрещены — общежитие строили еще в шестидесятые, проводка была старая, алюминиевая, искрящая, на сильную нагрузку не рассчитанная. Поэтому мы прятали ее от коменданта и от внезапных проверок, которые с завидной регулярностью устраивало руководство института.
Поставив сковороду на раскаленную конфорку, я плеснул растительного масла и высыпал в нее порезанную соломкой картошку. Шипение и аромат заполнили пространство кухни. Подойдя к запотевшему окну на кухне, я стал смотреть на улицу. Вид был знакомый до боли: напротив и справа от центрального входа, над которым я и находился, стояли серые трехэтажные «хрущевки», а вот слева возвышался, словно великан среди карликов, единственный в городе девятиэтажный дом, построенный уже в конце восьмидесятых — символ недолгой «перестроечной» роскоши. Всё как я и помнил. Я ненадолго впал в оцепенение, все еще не веря в реальность происходящего, в то, что я снова здесь, в этой точке своего прошлого. Чтобы отогнать накатывающую тревогу, я вернулся к плите и начал мешать картошку деревянной лопаткой. Признаться, правильно жарить я так за всю жизнь и не научился. Картошка у меня всегда получалась разной: половина — прожаренная до хрустящей корочки, половина — сыроватая и бледная, а по краям неминуемо пригорала. Но студенческая жизнь, особенно в общаге, где время всегда в дефиците, быстро учит не быть гурманом.
Минут через двадцать, когда картошка приобрела более-менее съедобный вид, я унес дымящуюся сковороду в комнату и поставил ее на стол, подложив специальную круглую подставку из асбеста, на которой еще красовался потускневший знак «Сделано в СССР». В этот момент из коридора донесся знакомый шум — топот мокрых шлепанец по бетонному полу коридора, сдержанный смех и гул голосов. По сопровождающим звукам — шлепкам полотенец и похабным шуткам — было ясно: это возвращаются парнишки, которые живут со мной.
Стулья в нашей комнате, как и почти везде в общаге, были те же, что когда-то создавались в комплекте с партами для советских школ. Табуретки, сколоченные из досок полки, письменные столы с откидными крышками — всё это была старая списанная мебель, по возрасту старше самих студентов. Вот такая нас окружала аскетичная, казенная геометрия молодости.
Пацаны ввалились в комнату, замотанные полотенцами вокруг бедер, несмотря на то что в общежитии было довольно прохладно. Никто из нас не упускал возможности пройтись по коридорам, продемонстрировав подтянутый спортивный торс. Еще бы: на триста девчонок в общежитии пединститута нас, парней, было всего от силы двадцать человек. Максим и Серега насухо растирались жесткими вафельными полотенцами и натягивали треники и теплые толстовки. Оба — короткостриженные, под полубокс, с чуть торчащими чёлками. Я был подстрижен так же. Так в те времена стриглись спортсмены, те, кто занимался карате, тхэквондо, кикбоксингом. Коротко, практично. Правда, выглядели мы все будто инкубаторские цыплята. Это была не просто мода, а визитная карточка, код принадлежности к своему кругу. Боксеры, бывало, и вовсе наголо брились. А те, кто занимался карате, кикбоксингом и другими видами спорта, стриглись почти налысо и оставляли челку. В девяностые по внешнему виду пацана, по его стрижке и по спортивному костюму было видно, что он относится к какой-то спортивной секции. Это был немой сигнал: парень не лыком шит, занимается бойцовским видом спорта, и в случае чего за него заступятся свои. Суровые реалии того времени диктовали свои, порой странные, способы выживания.
— Я там хлеб купил и майонез, — сказал Макарена, он же Макс, вытряхивая из полиэтиленового пакета буханку белого свежего хлеба. На стол с глухим стуком упал пакет майонеза и красная бутылка с кетчупом. Майонез был соевый, местный, производства одного из фермерских хозяйств Еврейской автономной области. В те годы соя здесь росла хорошо, и продукции из нее было в избытке: свое «молоко», «соевое мясо», сыр «тофу». Этот майонез, как и все продукты из сои, стоил вдвое дешевле обычного и имел один огромный плюс — минимальный срок годности. Если он стоял больше двух суток после изготовления, то просто темнел, а поскольку упаковка была прозрачной, подсунуть просрочку было невозможно. Никаких консервантов. Из-за этого соевые продукты в магазинах разбирали мгновенно — они были дешевые и гарантированно свежие. Позже, уже в начале двухтысячных, эту честную, но неудобную для московских корпораций конкуренцию вытеснили с прилавков. Нам в институте твердили, что честная конкуренция — залог здоровой экономики. Жизнь показала иные правила игры.
Серега ловко порезал хлеб толстыми ломтями, и мы устроились вокруг сковороды. Ели прямо из нее, каждый поливая свою часть сковороды майонезом или кетчупом, кому как нравится, и заедая хлебом. Сказать, что мы питались скудно, было бы неправдой. Все мы были в основном из деревень, и из дома нам присылали не столько деньги (их у большинства просто не было), сколько продукты: большие куски домашнего сала, мороженое мясо, банки с солеными огурцами и помидорами, тушенку, варенье. Картошки, конечно, было в избытке.
Пацаны ели с привычной им энергией, с шутками, прибаутками, перебивая друг друга. Они были ребята заводные, веселые — с ними никогда не было тоскливо. Хотя и влипали постоянно в какие-то истории: то по дороге с тренировки за кого-то вступятся, то в институте какую-нибудь выходку устроят.
Серёга, рассказывая очередную смешную байку про своих однокурсников, но потом вдруг посерьёзнел, когда смех стих. Он вытер губы тыльной стороной ладони, потом — краем кухонного полотенца, и его взгляд, обычно бесшабашный, стал пристальным и тяжелым.
— Кстати, Андрюха, могу тебя поздравить. Нам «стрелку» забили!
Я на мгновение замер, услышав это архаичное, забытое в своей взрослой жизни слово.
— Чего? — переспросил я. — Какая стрелка? Что случилось?
— Помнишь, пару недель назад первокурсник… повесился? Дима его вроде звали?
Я с трудом стал ворошить память. В этом времени прошло полмесяца, а для меня-то это было больше тридцати лет назад. Обрывки воспоминаний всплыли в моей памяти. Да, звали его Дима. Парень не слабый, даже крепкий, немного полноватый. Забитым или слабаком он точно не слыл, но держался особняком, от наших советов пойти заниматься в секцию карате, чтобы жилось спокойней, отнекивался, смотрел на нас свысока. Хвастался, что нашел в городе «крутых» друзей, не чета нам! В итоге это знакомство для него закончилось плачевно.
— Всё как мы и думали! Опять та же картина, как в прошлом году с первокурсником было! — продолжил Серёга, его голос стал напряжённым. — Как мы потом выяснили, местные, эти так называемые «порядочные», к нему подкатили. Втерлись в доверие, набились в друзья, а потом, как всегда, за что-нибудь уцепились и нагрузили его: «Ты нам должен мешок конопли, привести из деревни».
— Запугали, как обычно! — хмуро добавил Максим, ломая в пальцах кусок хлеба. — Лапши на уши навесили с три короба. Сначала — что его самого мордой в унитаз окунут. Потом — что узнают, откуда он, и всю его семью в деревне убьют. Угрожали, что сожгут дом. Сказочники, блин! Они даже один на один выйти на спарринг почти все очкуют, герои, бля… Только толпой ходят, к кому-нибудь цепляются. Ну а у пацана, по наивности видно, нервишки не выдержали. Вот и полез в петлю!
Такие истории в общаге были, увы, нередкими. Приблатненные постоянно старались зайти в общагу, чаще всего набиваясь в друзья к девченкам. Выискивая недалеких умом дурочек, которым польстило внимание городских мальчиков. Многих, особенно робких первокурсников из глухих деревень, методично запугивали, некоторые съезжали с общаги либо вовсе бросали учебу в институте и сбегали домой. И пацаны, и девушки — никто не был застрахован от дурного влияния. Наверное, не проходило и года, чтобы местные приблатненные, гордо именовавшие себя «порядочными пацанами», кого-то не затравили до такого состояния, что парень, а иногда и девушка, кончали жизнь самоубийством. Эти малолетние гопники были даже не пехотой, а мелкой шушарой, которая провоцировала конфликты, чтобы был предлог подтянуть тех, кто постарше. Над ними стояли уже хоть и молодые, но уже бывшие зеки, вышедшие на свободу, а те, в свою очередь, входили в огромную, как спрут, группировку «Общак», которая в те годы контролировала весь Дальний Восток и пол-Сибири. Вот откуда бралась их наглая, почти звериная уверенность. Если бы мы, спортсмены, просто взяли и наваляли им по башке, что мы, в принципе, могли сделать без особого труда, то на следующий день к нам в гости пожаловали бы уже не эти щенки, а серьезные преступники. Впрочем, в ситуации, про которую сейчас рассказал Серега, так и вышло. Нам теперь нужно было ждать в гости уже не мелкую шушеру, а кого-то посерьезнее.
Та молодежь в общаге, которая всеми силами пыталась сопротивляться влиянию «общака», инстинктивно сбивалась в стаи и старалась держаться вместе, помогая друг другу. Мы, старшекурсники, сразу инструктировали вновь прибывших, зеленых первокурсников: как ходить по вечерам, как отвечать на провокации, как себя правильно вести, чтобы не давать им повода. Но находились и такие, особенно наивные или сами стремящиеся к уголовной романтике. Им казалось, что связи с «общаком» — это гарантия безопасности и уважение, на деле же их использовали как расходный материал.
Такие ребята и девки сами связывались с публикой из общака, думая, что теперь будут иметь «крышу» и «вес» в городе, а потом влипали по полной программе, превращаясь из потенциальных жертв в реальных должников и одноразовых наркокурьеров. Казалось бы, зачем огромному преступному сообществу, которое контролирует полстраны и получает дань даже с владельцев заводов и крупных бизнесов, охотиться за какими-то провинциальными студентами? Но смысл для криминала был вполне определенный.
Подсадить на крючок студента из глухой деревни, особенно из наших пограничных районов, для общаковских было просто как выиграть счастливый лотерейный билет. По какому-то дьявольскому стечению факторов, а точнее, благодаря уникальному микроклимату на юге Еврейской области, в Октябрьском и Ленинском районах, что тянулись вдоль поймы Амура, дикорастущая конопля чувствовала себя как в райской оранжерее. Она росла не кустами, а целыми непроходимыми джунглями, по три метра в высоту, скрываясь в балках и на заброшенных полях. Знатоки, гурманы этого дурман-зелья, с придыханием утверждали, что концентрация действующих веществ в местных макушках — самая высокая во всей необъятной стране. Для криминального мира это был не сорняк, а зеленое золото. Ехать самим собирать коноплю и вываривать из неё конабис, а потом перевозить — это трудновыполнимая задача, милиция в те годы работала хорошо, несмотря на развал в стране, поэтому чужие в деревне привлекли бы внимание милиции сразу. Тем более осенью во время «урожая» конопли милицию в нашем районе усиливали ротой ОМОНа.
Вот и пытались представители «Общака» всеми правдами и неправдами зацепить студента, чьи корни были в тех благодатных для конопли краях, заставить заготовить и привести как можно больше каннабиса, в простонародии называвшегося «шмаль». Схемы были отработаны до автоматизма: кого-то брали «в друзья», поили-кормили, а потом ставили перед фактом: раз ты нам друг, «Ты должен помогать на "Общак»; кого-то ловко «разводили» на деньги в карты или на якобы украденную вещь, и доставка партии «травы» становилась единственным способом отработать неподъемную сумму; ну а кого-то просто морально ломали, давя на самое больное — на семью, на страх, на деревенскую неискушенность, доводя порой до суицида.
Мы, спортсмены, противостояли этому, как могли. Но нас, пацанов, в общаге было капля в море — всего человек двадцать на всю общагу. Из этих двадцати парней регулярно тренировалось, и и мели хорошую физическую и моральную подготовку, от силы с десяток. А в общаге жило еще больше трёхсот девчонок. Просто рай для студента. Но для обороны всей этой беззащитной массы нас было очень мало. Мы были скорее символическим щитом, чем реальной силой.
В молодости я старался избегать неприятностей и не искать приключений на свою задницу. Потому что этих приключений, опасностей и так было на каждом шагу. Я посмотрел на свой потертый шкаф, на джинсы, которые уже третий год носил в этом времени, и подумал: нихрена страшного, переживу я эти завтрашние разборки. Ведь по сравнению с тем, что мне пришлось пережить в будущем — потеря работы в пятьдесят лет, долги по ипотеке, унизительные поиски любой подработки — это просто пустяки, детские игры в песочнице.
Меня интересовал сейчас другой, насущный вопрос: раз уж мне выпал шанс начать всё с чистого листа, с этой обшарпанной общаги в дальневосточном провинциальном городе, я мог бы использовать свой жизненный опыт. Я ведь знаю, что произойдет в ближайшие тридцать лет, знаю это не по книжкам, а прочувствовал всё своей шкурой. И я должен быть готов, должен придумать, как превратить это знание в капитал. Не упустить возможности, как тогда я это сделал.
К сожалению, учёба в институте не дала мне того, чего я ожидал. Я-то наивно полагал, что стану психологом, буду свой кабинет кожаными креслами и дорогой мебелью обставлять, а люди с деньгами придут ко мне со своими душевными терзаниями. На деле же мой диплом означал «преподаватель психологии, социальный психолог» — то есть дорога вела либо в школу за мизерную зарплату, либо в отдел кадров какого-нибудь завода, который вот-вот развалится. Ну или в силовые структуры на такую же мизерную зарплату. В 90-е мы все, как стадо, рвались стать экономистами, психологами, юристами — казалось, диплом с такой надписью сам по себе кошелёк наполняет. Потом-то поняли, что одного диплома недостаточно, далеко недостаточно, чтобы зарабатывать нормальные деньги. Помню я, как сосед по этажу, Колян, с семью классами образования, уже на старой «Таете» ездил, а я с корочкой о высшем образовании еще долго ездил на автобусе. Гораздо важнее оказалось умение вертеться, чуять конъюнктуру и не гнушаться той работы, которую наша интеллигентная прослойка с презрением называла «купи-продай».
Теперь я, по крайней мере, знаю, каких ошибок мне не стоит совершать. Многие в конце девяностых, вот как мои однокурсники, еще не осознали главного: что теперь нам придётся жить в стране, которая, в отличие от Советского Союза, не даст тебе ни квартиры, ни гарантированной работы, ни какого-то хотя бы минимального и устойчивого благополучия. Государство махнуло рукой на своих граждан: «Крутитесь как хотите». Вот поэтому теперь главное для меня — это заработать деньги, и желательно побольше, и желательно быстро, но без фанатизма и криминала. Потому что деньги — это не просто шмотки и бухло, это определенная свобода. Свобода сказать «нет», свобода уехать, свобода не дрожать над каждой копейкой. Моя жизнь уже не будет такой, как у моих родителей, которым государство дало квартиру, точнее, хороший дом в деревне, и работу, которая могла обеспечивать семью долгие годы. Мы ни в чем себе не отказывали — каждое лето на море, в Крым или на Кавказ, каждый год — поездка к родственникам по всей стране. Денег хватало на всё. Была стабильность. Скучная, предсказуемая, но надежная уверенность в завтрашнем дне, которой уже никогда у нас не будет. А с развалом СССР всё это рухнуло, и некогда обеспеченные сельские жители стали превращаться в нищих.
У моего же поколения уж точно не будет ни тебе работы на заводе-гиганте, ни профсоюзов, ни очереди на жилье. Придётся полагаться только на себя, на свою смекалку и на умение не пролететь. И вот я опять молодой, без денег и без престижной и денежной работы в будущем, без особых перспектив, кроме как тянуть лямку где-нибудь в офисе за копейки или идти служить в армию, милицию, где тоже работа не сахар, и зарплата курам на смех. Но я кое-что знаю о будущем, и надо придумать, как это использовать, пока память свежа.
Серега и Макс отправились к своим подругам, а я лёг на продавленную кровать с панцирной сеткой и стал вглядываться в потрескавшуюся побелку на потолке, размышляя, что мне делать дальше. О чём я помню, что может оказаться полезным прямо сейчас, в этом 1998 году?
О точных котировках акций, как в фильмах типа «Патруля времени» с Ван Даммом, я, конечно, не знал. Да и для их покупки были нужны стартовые деньги, которых у меня не было —а была только стипендия, да и ту задерживали по два месяца. Помню, был дефолт в 1998 году, курс рубля упал, доллар вырос. Вот только, кажется, это было уже пару месяцев назад. Паника, очереди в банках. Следующий подобный скачок будет в 2008-м, тогда доллар вырастет с примерно 25 до почти 36 рублей за ночь. Но пока это знание абстрактное, на нём не заработаешь еще лет десять.
Что же мне приходит на ум в качестве будущего источника дохода? Биткоины. Да, это, безусловно, интересный проект, который превратил многих чудиков в миллионеров и даже миллиардеров. Но, к сожалению, некоторых из них и убили, потому что богатство свалилось на них неожиданно, а навыков защиты своих денег и настоящей защиты от бандитов и мошенников у них не было. Да и до их появления оставалось ещё лет пятнадцать, если мне не изменяет память. Конечно, когда они появятся, я обязательно приобрету их побольше, а до этого момента нужно было как-то жить, и прозябать столько времени на копейки опять очень не хотелось. Жить-то хочется по-человечески — не в общежитии, где уже штукатурка с потолка сыплется, а в нормальной квартире, есть хорошую еду, проводить лето не в огороде и на сенокосе, а где-нибудь за границей.
Сколько я себя помню, в моей взрослой жизни мне постоянно требовались деньги, хотя я не испытывал такой лютой нужды, как многие в то время, многим приходилось впроголодь сидеть или детей было не во что одеть. Мне удавалось подрабатывать, но всё с большим трудом, потому что я всегда стремился работать честно и не участвовать в откровенных махинациях. Однако, как показывает опыт, на честности, увы, не разбогатеешь. Нужна была своя маленькая, но верная схема для зарабатывания денег.
Я начал вспоминать события своей жизни, как киноплёнку, листая самые яркие и запоминающиеся моменты. Это были конец 90-х и самое начало 2000-х. Компьютеры, которые тогда были редкостью… Интернет-кафе… Пивные палатки… Строительный бум…е. Ну да ладно, утро вечера мудренее, как говорили наши предки. Подумаю еще завтра на свежую голову, а сейчас мне нужно поспать, я чувствовал, что устал от впечатлений за сегодняшний день.
На следующий день, вечером, мы с пацанами вышли из общежития и направились к девятиэтажке, которая была единственной высоткой в этом городе.
Там, за гаражами, находилась небольшая площадка, где должна была состояться «стрелка». Мы собирались встретиться с представителями местными «порядочными», то есть с приблатненными, про которых еще чуть позже с иронией будут говорить «думает, что сидел».
Это были подростки от двенадцати до семнадцати лет, которые стремились жить по «зоновским» понятиям, их начинали привлекать красивыми сказками о воровской жизни те, кто уже вышел из тюрьмы. Но с ними всегда приходил хотя бы один старший. Постоянные наезды на студентов со стороны мелкой пехоты «Общака» были постоянными. Неискушенному человеку могло показаться, что это просто подростковые разборки, но на самом деле всё было очень серьёзно. Дело в том, что у нас, молодых студентов, не было другого выбора, кроме как присоединиться к одной из групп: либо к этим «порядочным», которые были пехотой криминального мира, либо становиться спортсменами и держать оборону, не давая себя в обиду. Тем, кто до института занимался спортом, было проще, нужно было просто пойти дальше заниматься на секцию борьбы, карате или бокса и продолжать им заниматься. Тогда давать отпор этим приблатненным было намного проще, наезжать по беспределу на того, кто занимается в бойцовской секции, порядочные опасались, потому что на помощь подтягивались другие, более серьезные бойцы или даже сами тренера.
Интересно, что такая ситуация, когда спортсмены противостоят общаковским, была не частым явлением, в отличие от Биробиджана, у большинства молодых парней на Дальнем Востоке не было альтернативы, кроме как вступать в группировку «Общак». В большинстве городов даже те, кто занимался карате и боксом, тоже подчинялись «Общаку». В этой преступной организации, которая контролировала весь Дальний Восток и половину Сибири, была жёсткая иерархия и влияние во всех сферах жизни.
Малолетки, которые приходили в общак, провоцировали нас на конфликт, чтобы старшие могли вмешаться. Это были мелкие провокаторы, которых трудно было назвать даже пехотой. Если бы взрослые бандиты начали напрямую заставлять студентов работать на себя, милиция бы уже не смогла делать вид, что ничего не происходит, потому что бы поднялся общественный резонанс. Поэтому общак действовал хитро, отправляя к нам пацанов нашего возраста, чтобы со стороны казалось, будто взрослые блатные тут не при делах. Основной задачей приблатненных молодых парней было попытаться кого-то запугать и заставить работать на местный филиал общака, зацепившись за любой косяк, сделать студента должником.
В Биробиджане студентов из деревень принуждали, применяя обман или запугивание, привозить из дома коноплю, каннабис или, как его называют в просторечии, «смолу». В некоторых частях Еврейской области она, как и в моем родном селе, росла просто в огромных масштабах, несмотря на то что власти её постоянно пытались истреблять. За литр смолы можно было приобрести подержанную иномарку или даже микроавтобус, а за три литра предлагали подержанную Toyota Land Cruiser. На торговле коноплей можно было заработать целое состояние (если, конечно, останешься живой), а мы всего лишь хотели учиться и не сталкиваться с проблемами, такими как нападения из-за угла или воровство в наших комнатах, когда мы ушли на пары.
Я оглядел нас: мы были одеты в спортивные костюмы. В двадцатые годы двадцать первого века, увидев нас, народ покатился бы со смеху, но тогда одеваться по-другому мы не могли. Вещи покупали на китайском рынке, качество было ниже плинтуса, но альтернативы у нас не было. Мало у кого было достаточно денег, чтобы отправиться в Хабаровск и приобрести костюм в дорогом бутике, но один такой спортивный костюм обошёлся бы в годовую зарплату наших родителей.
Сейчас даже смешно об этом вспоминать, но оделись мы в спортивные костюмы и кроссовки, несмотря на то что было прохладно, ещё потому, что так мы подчеркивали свою принадлежность к группировкам спортсменов.
Когда мы стояли на площади, я оглянулся и заметил, как в общежитие входит группа молодых пацанов возраста чуть постарше нас. Их было человек десять, и все они выглядели как матерые спортсмены, но я их лично не знал.
— Это ещё кто? — спросил я, удивившись.
— Это Лёха «Косой» со своими пацанами! — ответил Серега. Я начал вспоминать, кто такой Лёха «Косой». Да, вспомнил! Видел его пару раз. Интересный парень, здоровый, занимался карате. Он был чемпионом Дальнего Востока в тяжелом весе, хотя ему было всего 19 лет. Косым его прозвали из-за того, что у него косил правый глаз. Правда, назвать его «Косым» в лицо никто бы не осмелился по понятным причинам.
— Что они здесь делают? — спросил я.
— Когда мы сообщили старшим о возможной опасности, они прислали Лёху. Он должен был оставаться в засаде на случай непредвиденных обстоятельств. Если бы нас начали мочить, он бы вмешался, — с хитрой усмешкой сказал Серёга.
— У них в сумках биты, — тихо, но многозначительно добавил Макс.
Это уже серьёзно, раз каратисты взяли с собой биты.
Насколько я помню, мне никогда раньше не приходилось участвовать в таких разборках. Мы делали это не от безделья или хулиганских побуждений, а потому что нам нужно было как-то выживать. Мы понимали, что если уступим, то будем вынуждены подчиняться блатным. Это были 90-е годы, когда молодые парни и девушки часто оказывались лицом к лицу с огромными преступными группировками. Для многих это закончилось трагически.
— Вон они, — сказал Макс, кивнув головой в сторону двух показавшихся иномарок.
К нам подъехали две машины: старая Toyota Mark II с помятым крылом и не менее ушатанная Toyota Corolla. Из машин неторопливо вышли несколько человек. Они были одеты в чёрные куртки-парки, а на головах у них были норковые шапки. Эти шапки они носили как униформу. Все приблатненные в те годы старались одеваться в черное, стараясь этим подчеркнуть свою черную масть. Спустя годы это будет казаться не менее смешным, чем наши китайские костюмы с китайского рынка. Первым у них вальяжно шел в нашу сторону пацан с прыщавым лицом, но преисполненный чувства собственного авторитета. Остановившись в метре от нас, он окинул нас высокомерным взглядом.
— Вы из общаги? — спросил он. — Кто у вас старший?
— Ты говори, чего хотел, а мы послушаем, — сказал ему Макс.
— Хочу увидеть того, кто наших парней избил.
— Ну, я им по шее дал! — ответил Виктор, выходя вперёд. — И что дальше?
— Почему ты на них набросился? Что они тебе сделали?
— Я шёл по коридору, никого не трогал. Вдруг навстречу вышли эти двое поциков и толкнули меня плечом, явно специально. По их мордам и глазам я увидел, что они накуренные! Я спросил их, что они тут забыли, а они начали мне грубить. Потом я вспомнил, что это те самые уроды, которые приходили к тому парнишке-первокурснику, который две недели назад повесился. Парнишка этот хвастался нам, что нашёл здесь друзей и общается с порядочными людьми, то есть с вами, но перед тем как повеситься, он проговорился, что он оказался должен вам много денег за какой-то косяк, который, наверное, вы сами придумали. И его заставляют отработать это всё тем, что он будет из дома возить вам коноплю. Вот я им и настучал по башке, чтобы не грубили и по жизни не терялись!
— А ты чего такой борзый? — спросил удивленно этот «порядочный».
— А ты даже не сказал, кто ты вообще? Я тебя не знаю! С кем мы разговариваем?
— Значит, ты не знаешь, кто я, — ухмыльнулся он. Стоявшие за ним приблатненные высокомерно начали посмеиваться.
— Я отвечаю за этот район, — сказал он таким тоном, будто бы все, кто это слышал, должны просто клясться перед ним из преклонения к его статусу.
— И что дальше? — сказал Валера. — Эта драка — моё личное дело и дело этих пацанов. Они бы лучше спортом занимались, чем бегали на общак, мелочь сшибали. А то на словах такие герои были, а как получили по морде, сразу побежали ябедничать. И толпу с собой привели, — сказал он, глядя на них.
— Ты был неправ и должен за это ответить.
— А в чем он неправ? — вмешался в разговор Серега. — Ваши пацаны нарывались на драку и получили то, что хотели! Это им предъявить можно за то, что они напали двое на одного. Просто это повод для вас опять наехать на кого-нибудь из общаги. И всегда любой разговор у вас разговор сводится к одному и тому же. Ты куришь коноплю, выращиваешь коноплю или продаёшь её? Вам нужна конопля, вот и всё. Ваши разговоры о справедливости — оставьте для своих малолеток. Мы живём в общежитии уже не первый день, и ваши шныри приходят к нам почти каждый день.
Мы их отшиваем, но тут же появляются другие. Это уже начинает сильно раздражать. Поймите, мы не собираемся присоединяться к вашему движению и не позволим вам «запилить свои ноздри» в общагу.
— Вы совсем страх потеряли. Вы же деревня, вы «кресты»! А это наш город! — сказал худощавый пацан из приблатненных, который стоял рядом с «ответственным за район».
— Вы совсем страх потеряли. Вы же деревня, вы «кресты»! А это наш город!
Тут я уже не выдержал.
— И что, что мы из деревни, а вы из города? Чем ты выше или лучше нас? Ты что, строил этот город или купил его? Ты просто здесь родился, и то это заслуга не твоя, а твоих родителей?
Вы корчите из себя крутых, но не учитесь и нигде не работаете, вы чем живете? А я скажу вам, вы сидите на шее у своих родителей, это они вас кормят! Правильно, вот и вся ваша крутизна и авторитет.
Поэтому вы и нападаете на студентов? Первокурсники, например, вообще ещё несовершеннолетние. Если вы такие крутые, почему бы вам не поехать и не попробовать наехать на азербайджанцев, которые держат ларьки на рынке? Или зайдите в управление СОБРа и скажите им, что они неправильно живут, что быть ментом — это стремно. Посмотрим, что с вами будет через пару минут. Поэтому не надо тут рассказывать, какие вы страшные.
Пацан, который назвался «ответственным за район», старался сохранить невозмутимое выражение лица, но было видно, что сказать ему нечего. Еще попытавшись минут десять что-то нам пояснить, чтобы сохранить лицо, он вместе со своими прихвостнями сел в машину и уехал, пообещав нам напоследок большие проблемы.
Мы с пацанами зашли в общагу, нас встретил Лёха Косой. «Как всё прошло?» — спросил он, обращаясь к Максу и Серёге.
— Нормально! Витька мы в обиду не дали! Они его нагрузить хотели, чтобы он им коноплю возил! Всё как обычно! Хотя это их пацанчики виноваты! Решили Витьке люлей навешать, двое на одного! Витьке таких уработать — плевое дело!
Леха Косой и его парни попрощались с нами и ушли.
— Ну ты удивил меня! — сказал Серёжа. — Круто ты им задвинул! Этот ответственный даже не знал, что и ответить.
Да я недавно понял, что мы всё пытаемся говорить с приблатненными на их языке, а если разговаривать без использования их жаргона, они теряются, потому что мыслят шаблонно.
Макс с Серегой с удивлением переглянулись.
— Это ты на своем факультете социальной психологии так наблатыкался⁈ Нехило вас там обучают! — сказал Серега.
— А я еще думал, что нам дают ненужные в жизни знания! — хлопнул меня по плечу Максим.
Пацаны возбужденно обсуждали стрелку, а я пошел в комнату — теперь можно как следует подумать, как жить дальше и как применить свои знания о будущем.
Мне казалось, будто я родился заново — в теле, где ничего не болит, где спина не ноет, а колени не скрипят при резком движении. Я ходил на пары, впитывал лекции не потому, что надо, а с каким-то жадным, физическим наслаждением от работы собственного мозга — ясного, быстрого, не затуманенного годами усталости. Встречался с девчонками в общежитии, и их смех, их глупые споры о музыке и бесконечные разговоры о будущем звучали для меня не как фон, а как самая важная симфония. Второй раз освятить свою молодость — это не просто непередаваемые ощущения. Это дар, который не имеет цены. Только прожив полвека на этой планете, начинаешь по-настоящему ценить такие простые вещи: легкость в теле, когда ничто не мешает взбежать по лестнице; ясность мысли по утрам; то самое юношеское чувство, будто все дороги открыты и впереди — целая вечность. И я ловил себя на том, что просто радуюсь тому, что у меня ничего не болит — ни на погоду, ни после быстрой ходьбы, ни от долгого сидения за учебниками.
Так, в этой странной смеси мудрой отстранённости и юношеской непосредственности, пролетела зима. Снег растаял, как всегда растает — грязно, неохотно, обнажая прошлогоднюю траву и забытый мусор. Конец апреля в Биробиджане — это было особое, переходное состояние. Самый дождливый и самый грязный сезон. Город оттаивал, и вместе с талым снегом на поверхность поднималась вся накопленная за зиму грязь. Улицы, особенно в районе рынка и частного сектора, превращались в месиво из жидкой черной каши и хлюпающих, непроглядных луж, растянувшихся через всю ширину проезжей части. На верёвках, натянутых между домами, апатично болталось выстиранное бельё, которое, казалось, уже смирилось с тем, что никогда по-настоящему не высохнет в этой сырой прохладе.
В одно такое утро, когда небо висело низко и пепельно, я оделся. Надел свою зимнюю куртку на синтепоне — в такую погоду она была в самый раз, — проверил карманы. В одном нащупал ключи, в другом смятые бумажки — рублей сорок, не больше. Деньги на мелкие расходы: на проезд, на булку хлеба, может, на стакан семечек. Но сегодня меня потянуло на рынок. Мне вдруг страстно захотелось не магазинного, а настоящего, пахнущего жизнью. Я любил иногда побаловать себя — выпить кружку парного молока, купить немного зернистого, чуть кисловатого домашнего творога, густой сметаны, ложка которой была похожа на мягкое масло. Я знал, что на рынке всё это ещё было в изобилии. Девяностые ещё не добили мелкое хозяйство. Бабушки, многим из которых давно перевалило за семьдесят, всё ещё держались за своих коровушек, за своих коз — это была их пенсия, их опора и смысл. Они привозили сюда, в этот шумный и вечно пахнущий жизнью базар, свои скромные товары и продавали их недорого, по человеческим, доступным ценам. Я смутно помнил из своего будущего, что лет через десять таких бабушек на рынке почти не останется. Их вытеснят аккуратные холодильники с фабричной продукцией в ярких упаковках. Она будет дешевле, удобнее, но молоком пахнуть не будет. Она будет пахнуть стерильностью, пластиком и пальмовым маслом.
Я решил пройти пешком. От общежития до рынка было не больше километра — путь, который я в свои восемнадцать проделывал не задумываясь. Дорога шла через лужи, приходилось петлять и прыгать с кочки на кочку, но это даже доставляло какое-то мальчишеское удовольствие. Наконец я зашёл под навес крытого рынка, где царил свой, особенный микроклимат. Воздух был густой, насыщенный запахами — свежего укропа и лука, тёплого дерева от ящиков, влажного опила, кисловатого духа квашеной капусты и, конечно, молока. Здесь, в этом ряду, торговали деревенской продукцией. Я замедлил шаг, проходя мимо прилавков с вязаными носками, глиняными горшками и мешками с картошкой, пока не вышел на «молочную» линию. Бабушки сидели на складных стульчиках, закутанные в платки, рядом с ними стояли бидоны и эмалированные кастрюли, прикрытые чистыми тряпочками. Я выбрал одну, чьё лицо показалось мне особенно добрым и уставшим, и подошёл к её нехитрой торговой точке.
— Почем у вас литр молока, бабушка?
— Литр с банкой одиннадцать рублей, если банку литровую взамен мне дашь, то восемь рублей.
— Я прямо тут выпью, — сказал я продавщице, отдавая ей восемь рублей.
Молоко оказалось прохладным и жирным, с едва уловимым запахом сена. Я за пару заходов осушил литровую банку, чувствуя, как по пищеводу растекается знакомое с детства тепло. Возвращая пустую стеклянную тару бабушке, я поймал её пристальный, оценивающий взгляд.
— «Парень, ты, видать, из деревни, раз так молоко-то уважаешь», — удивленно сказала бабушка-торговка. Это было правдой. Пусть я и был студентом городского института, корни мои были крепко врыты в землю дальневосточной деревни. Я сам с семи лет доил козу, а с десяти лет начал доить корову и ухаживать за многочисленными животными. Такое детство было у всех моих сверстников в деревне. Немного подумав, я еще купил у этой бабуси за десять рублей двухсотграммовый стакан сметаны.
Теперь эта сметана, густая и желтоватая, в бумажном одноразовом стаканчике, завёрнутом в кулёк из газеты «Биробиджанская звезда», отягощала карман моей куртки. Я вышел с рынка на улицу Шолом-Алейхема. Биробиджан осенний 1998-го был серым, выцветшим, но полным странного, лихорадочного движения. Крики торговцев, гул множества «Жигулей» и подержанных иномарок, которые пригнали из Японии, запах выхлопных газов машин и жареных чебуреков.
Когда я прошел мимо кабака под названием «Конкорд», я остановился и стал вспоминать, что мы с друзьями иногда посещали этот кабак. Обстановка там соответствовала концу девяностых годов, когда клиенты были еще не избалованы сервисом. В просторном помещении бара стояли деревянные добротные столы и лавки со спинками. Мебель была прикручена к полу, так как драки в кабаках были обычным делом, и в этих драках стулья часто использовались как холодное оружие. Меню кабака было рассчитано на разношерстную публику, которая обитала на рынке в конце девяностых: водка, свежее пиво, изготовленное на местном пивном заводе, и на закуску, наверное, всё, что раньше подавали в советских столовых: от котлет и борща до различных салатов и соленых огурцов. И цены были довольно приемлемые, поэтому даже мы, студенты, могли по случаю захаживать в этот бар. На меня нахлынул приступ ностальгии, я стоял и вспоминал события, которым только ещё предстояло произойти. И тут меня словно ударило током, потому что я вспомнил один интересный случай, который произошел в этом баре «Конкорд».
Я четко помнил, что это произошло в две тысячи втором году, когда я был в преддипломном отпуске и готовился к госэкзаменам… И к нашему столу подсел тот парень — кажется, его звали Сашка. Не близкий друг, а так, знакомый из института — высокого роста, спортсмен, крепко сбитый, всегда в хороших, по тем временам, вещах: кожаная куртка, джинсы «Levi’s», которые тогда были диковинкой. Разговор тек вяло, пока он не махнул официантке и не заказал нам не пиво, а несколько бутылок шампанского. Для нас, студентов, живших на то, что пришлют родители из дома и редкие подработки, это было жестом неслыханной щедрости. К тому же совсем непонятным расточительством. Бутылка шампанского стоила почти сто рублей — немалые деньги по тем временам. Целая повышенная стипендия в нашем институте.
Мы, конечно, здорово удивились, ведь мы с Сашкой даже не были друзьями, а виделись всего пару раз. А тут он с чего-то угощает нас дорогой выпивкой.
— Откуда такие бабки, Саня? — не выдержав, удивленно спросил его Серега, настороженно глядя на него, потому что в девяностые порою спрашивать о доходах у серьезного парня было порою очень опасно. — Ты что, барыг обдирать начал?
Сашка серьезно посмотрел на нас и молча засунул руку во внутренний карман куртки, достал из него серебряную монету, показал нам, а потом положил её на стол.
— Мы нашли клад из более чем ста серебряных монет, каждая из которых стоит около пятидесяти долларов. Там в лесу остались мои ребята, которые продолжают копать дальше. — с хитрой усмешкой сказал нам Саня. — Вы, кстати, вроде же из Октябрьского района?… Вот там, в ваших краях и нашли!
Мы пацанами сидели какое-то время молча, изумленно глядя на монету, даже забыли про халявную выпивку. Если бы не эта монета, мы бы, наверное, не поверили в его слова. Молодёжь в то время в основном промышляла откровенным криминалом. Даже те, кто учился в педагогическом институте, часто приторговывали не только наркотиками, но и оружием. А найти клад — это было что-то из области сказок! Если бы не эта серебряная монета, мы бы никогда не поверили в существование клада. Сашка был очень серьёзным парнем, городским, он серьёзно занимался боксом, кроме того, имел связи в криминальном мире города, и шутки с ним были плохи. Поэтому он не боялся показать нам свои монеты, опасаясь, что кто-нибудь попытается их у него отжать. Если бы кто-то в городе попытался нагрузить Сашку на деньги, это бы плохо закончилось даже для серьёзных бандитов.
Я стоял перед кабаком «Конкорд», расположенном на рынке в Биробиджане, и вспоминал то, что еще не произошло. В городе было несколько таких кабаков с названием «Конкорд». Ещё у фирмы «Конкорд» была своя маленькая пивоварня, где варили свое пиво, которое было намного вкуснее современной «Балтики» или другой ерунды. Глядя на кабак, я думал, что я же еще нахожусь в 1998 году, а Сашка со своими корешами найдет клад в две тысячи втором году. Это означало, что в настоящее время сокровище скрыто в земле и ждёт своего хозяина. А может быть, теперь я стану тем, кто его найдёт? Ведь в то время никто не знал об этом кладе. Оставалось только придумать, как его откопать в тайне от всех. Почему я был уверен, что смогу найти клад, хотя Саня по понятным причинам нам не рассказал о месте, где он был зарыт, даже приблизительно? А потому что я в будущем случайно узнал точное место, где были зарыты серебряные монеты, спустя годы после того, как этот клад нашли!
Я вспомнил один случай, который произошел со мной через десять лет после того, как я получил диплом и покинул стены института. За плечами у меня была срочная служба в армии, потом служба в колонии строгого режима инспектором, я часто менял работу в городе и вот уже несколько лет работал оперуполномоченным в Хабаровске. Я был в отпуске, приехал в свое родное село, движимый ностальгией и желанием повидаться с друзьями детства. Я вылез из такси, на котором доехал от райцентра, автобусы в мое село в две тысячи десятом году уже не ходили. Я стоял на пыльной грунтовке, которая вела в мою родную деревню. Как раз рядом с выцветшим знаком с названием села «Екатерино-Никольское». И смотрел на свою родную деревню. Вернее, в то, что от неё осталось. После того как я закончил институт, моим родителям посчастливилось уехать в пригород Хабаровска, там в бывшем заброшенном военном городке давали квартиры тем, кто шел работать в местное ЖКХ, отец был хорошим специалистом, и его с удовольствием взяли. С тех пор приезжать в деревню мне было незачем, родственников здесь больше не осталось.
Деревня медленно, но верно умирала. Многие села вокруг уже просто начали совсем пустеть. Для деревни роковыми были не девяностые годы, а двухтысячные, именно в начале двухтысячных русская деревня прошла точку невозврата. Это было видно невооружённым глазом. Окна многих домов зияли чёрными слепыми глазницами, крыши провалились, а многие палисадники и огороды давно поглотила крапива. Когда-то в селе постоянно слышались крики коров и ржание лошадей, гул тракторов и грузовиков, а сейчас стояла густая, звенящая тишина, нарушаемая только криком одинокой сороки да скрипом флюгера на коньке ещё жилого дома. Воздух пах не навозом и дымом из труб, как в детстве, а сырой землёй, прелью и забвением.
Тогда летом меня позвали на встречу одноклассников. У некоторых в деревне еще оставались родственники и родители. Нас из класса собралось немного. Денис, хоть и учился в нашем классе лучше многих, теперь служил прапорщиком в военной части в Хабаровске и был в принципе доволен, как устроился в жизни. Рома водил бензовоз, и Андрей Овчинников был местным «Шеришом», то есть участковым. Мы договорились встретиться по-деревенски, на природе. Денис, который здесь чаще всех бывал, договорился с местным охотником, дядей Мишей. Тот согласился отвезти нас на своём стареньком, но бодром «ГАЗ-57» в одно «красивое местечко» на берегу Амура.
Дядя Миша, сухонький жилистый старик с лицом цвета опавшей листвы, погрузил нас вместе с рюкзаками, мангалом и ящиком провизии в кузов, и мы поехали, любуясь окружающей природой и радуясь, что есть возможность видеть лица, которые являются частью твоего детства, самой славной поры нашей жизни.
Мы рассказывали друг другу новости за те прошедшие несколько лет, что мы не виделись, вглядываясь в мелькающие стволы сосен и лиственниц. Через час езды по лесным дорогам, по которым можно было проехать только на таком транспорте, мы выехали на высокий обрывистый берег Амура. Вид захватывал дух даже у нас, родившихся в этих местах. Широкая, мощная, свинцово-холодная река катила свои воды. На том берегу, в лёгкой дымке, угадывались очертания китайских сопок. Здесь, на небольшой поляне, огороженной от ветра стеной деревьев, мы и разбили лагерь.
Дрова, костёр, мангал. Запах дыма и жарящегося мяса смешался с речным и хвойным воздухом. Коньяк, привезенный из города, уже пошёл в ход. Сначала пили робко, по стопочке для разгона, потом — свободнее, под байки и воспоминания. Говорили о школе, об учителях, об службе в армии. Говорили о том, кто где и как устроился в этой жизни, и о том, как всё изменилось на нашей родине.
Коньяк развязал языки и придал легкость беседе. И когда наступила пауза, заполненная лишь треском поленьев и далёким всплеском рыбы, я, глядя на огонь, вдруг сказал:
— А помнится, был у нас в институте один парень, Сашка… Крепкий такой, боксёр. В две тысячи втором угощал нас с пацанами шампанским…
Я рассказал им ту историю про внезапную щедрость, про серебряную монету, холодную и тяжёлую в ладони. Про клад из сотни таких монет, который Сашка и его компания якобы откопали где-то в лесу.
— Ты хочешь сказать, что у нас в районе где-то в лесу нашли настоящий клад? — флегматично выдохнул Ромка, переворачивая шашлык. — Ты насмотрелся голливудских фильмов, а теперь нам по ушам ездишь. Бред сивой кобылы! Ты еще в школе фантазером был!
Но я заметил, как Андрей Овчинников, сидевший напротив, медленно поставил свой пластиковый стакан на колоду и хитро, хитро прищурился. Андрей после армии пошёл в милицию. Служил где-то в области опером, а потом, лет пять назад, «вернулся на родную землю» и стал участковым в нашем и соседнем сёлах. Дослужился до капитана. От него веяло спокойным нажитым опытом и знанием того, про что не знают обычные люди.
— Голливуд тут ни при чём, — тихо, но чётко произнёс Андрей. Его голос притихший костёр и шелест реки. — Про того Сашку я, конечно, не знаю. А вот про клад скажу я вам, братцы… Это не байка!
Мы все на него уставились. Даже дядя Миша, кипятивший чай у костра, приподнял голову.
— Ты шутишь, Андрюха? — недоверчиво спросил Денис.
— Не шучу, — он потянулся за сигаретой и, взяв головешку, прикурил от уголька. — Две тысячи второй год, как раз в конце апреля. Я тогда стажёром был, зелёным пацаном в погонах рядового… Так вот… Прямо ко мне домой заявились двое местных охотников. Волнуются такие! Говорят, видели в лесу, в районе старой Китайской просеки, мужиков с лопатами. Сразу понятно, что они не лесники и не геологи. Какие-то молодые парни, морды у всех бандитские, бошки бритые, и явно все не местные. Копают что-то и по сторонам озираются, и вообще подозрительно себя ведут. И происходит это всего в паре километров от границы с Китаем, мужики подумали, что вдруг эти копачи — диверсанты иностранные, мало ли что!
Андрей сделал затяжку, выпустил дым в прохладный воздух.
— Мы тогда с наставником, старшим лейтенантом Волковым, сели в «буханку» и поехали по этой наводке. Дороги той, по которой мы сегодня ехали, ещё не было, пробирались по целине, чуть не увязли. Нашли то место, про которое охотники рассказывали. Оно было… Всё перекопанно. Всё в глубоких ямах. И рядом костёр и палатка. Мы никого не застали, но видно было, что люди ушли в лес совсем недавно, видимо, когда услышали звук подъезжающей машины.
— А как ты узнал, что они клад нашли? — не удержался я.
— Мы обыскали вещи в палатке и нашли шесть серебряных монет… Каюсь, мы их забрали себе и поделили их со старлеем, с которым я приехал, получилось как раз по три монеты на брата.
Мы с интересом слушали одноклассника, раскрыв рот, а он тем временем продолжил:
Уже начинало темнеть, а из леса никто так и не вышел, мы поняли, что за нами наблюдают издалека и всё равно не выйдут из леса, пока мы не уедем. Если у них и были еще с собой серебряные монеты, то они, скорее всего, забрали их с собой. Мы сели в «буханку» и уехали, приехать снова смогли только через два дня, пошли пешком, оставив машину в паре километров от того места, надеялись этих кладоискателей на этот раз врасплох застать. Но, как говорится, от них и след простыл, видимо, они выкопали всё и просто свалили оттуда.
Наступила тишина. Даже река словно притихла. Моя история из кабака 1998 года обрела продолжение и перестала быть студенческой легендой. И, как оказывается, всё произошло здесь, в этом лесу, в паре километрах от того места, где мы сидели.
Коньяк был допит, шашлыки съедены. Нас разбирало любопытство, подогретое алкоголем и тайной.
— Андрей, а ты… место это помнишь? — осторожно спросил я.
Участковый посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, потом усмехнулся.
— А что, кладоискателем захотел стать? — Он помолчал, глядя на тлеющие угли. — Ладно, чёрт с вами. Место это, считай, рядом. Километра три вверх по течению, не больше. Если хотите, пройдемся, заодно протрезвеем чутка… А то бухло уже в рот не лезет.
Мы потушили костёр до последней искры, собрали мусор и пошли вдоль берега по узкой звериной тропе. Лес был старым, могучим, некоторые деревья еще помнили наших прадедов, забайкальских казаков, которые защищали границы от китайских разбойников «хунхузов». Андрей шёл впереди, безошибочно находя путь. Через сорок минут он остановился перед огромной, давно погибшей сосной, рядом с которой из земли торчал огромный гранитный камень, больше похожий на небольшую скалу.
— Вот этот камень и есть ориентир, — сказал Андрей. — Прямо от него шагов двадцать вглубь леса.
Мы вскоре вышли на небольшую поляну, которую с первого взгляда и не отличишь от остального леса. Но если присмотреться… Земля здесь была иной. Рыхлой, бугристой, будто её когда-то перелопатили, а потом слегка прикрыли дёрном и временем. Росли здесь не высокие деревья, а молодая поросль ольхи и берёзки — пионеры на нарушенной почве. Следы раскопок десятилетней давности были заметны даже для неопытного глаза, глубокие ямы в полтора метра глубиной ещё не полностью осыпались и были хорошо различимы на поляне.
— Здесь у них стояла палатка! — Андрей ткнул ботинком в неприметный холмик у самого основания валежника. — Самое интересное, как они вообще узнали, что здесь клад зарыт?
— А куда ты эти монетки-то дел? А крахабор? — язвительно спросил участкового одноклассник Рома. Они были с Андрюхой друзьями не разлей вода даже спустя годы, прошедшие после школы, но Рома никогда не упускал момента подколоть своего друга.
— Продал! Через пару месяцев после того случая! Срочно деньги были нужны! — махнул рукой Андрюха. — Ну что, убедились? Пойдем назад, а то уже темнеет, пора домой возвращаться.
Я стоял и смотрел на эту землю. На эти бугорки, заросшие мхом и брусничником. Здесь. Именно здесь в 2002 году тот самый Сашка с товарищами откопал клад, как он сказал, более ста серебряных монет. Нам оставалось только завидовать такой удаче. Удивляться нечему, деревня моя стояла на древнем торговом пути. Ещё в детстве мы находили в огородах и на берегу после паводка обломки старинных глиняных кружек, позеленевшие пуговицы от мундиров, а однажды мне даже попался наконечник стрелы, зазубренный и чёрный от времени. А вот клады мне или кому-то из знакомых не попадались.
И теперь, вспоминая эту встречу одноклассников, которая произойдет в будущем, я стоял на биробиджанском рынке в 1998 году, с бумажным свёртком остывшей сметаны в кармане, я вдруг ощутил это знание не как абстрактную информацию, а как физический удар. По спине побежали ледяные мурашки, от копчика до затылка.
А ведь сейчас, в 1998-м… Клад всё ещё там. Нетронутый, не найденный никем. Лежит в сырой, холодной земле под корнем старой сосны, недалеко от большого камня. Знание жгло изнутри, как раскалённый уголёк, проглоченный вместе с шашлыком на том самом пикнике, который ещё даже не состоялся.
Стоя на биробиджанском рынке в 1998-м, я вдруг почувствовал, как по спине пробежали мурашки. А сейчас, в 1998-м… он всё ещё там. Лежит и ждёт того, кто его откопает.
Но как его выкопать незаметно? Я был студентом-первокурсником, без машины, без серьёзных инструментов, без опыта таких «экспедиций». Да и одному лезть в глухомань, в район, где и медведи водятся, и люди не слишком приветливые, это почти самоубийство. Как выкопать клад, не привлекая внимания? В тех местах часто бродят охотники и браконьеры! А сейчас, в конце девяностых, еще и контрабандисты. Как потом незаметно сбыть золото? Хрен с ним, как его сбыть, я подумаю потом, сейчас надо думать, как его достать из земли и остаться живым и незамеченным.
Я направился к остановке, забыв про пакет со сметаной в кармане.
Войдя в переполненную маршрутку, я сел на свободное место. В салоне царила напряжённая атмосфера: два пассажира, один из которых был явно пьян, а другая — сварливая пожилая женщина, громко спорили. В этой суете я продолжал размышлять о своём плане. Прежде всего, мне нужно было точно вспомнить, где был спрятан клад. Я решил, что необходимо найти это место как можно скорее, в 1998 году, чтобы убедиться, что никто его не потревожил, и разузнать всё, что можно.
Внезапно автобус резко дёрнулся, и я едва удержался на ногах. Я пришёл в себя и увидел, что, задумавшись, я чуть не проехал свою остановку.
Я вышел из автобуса на пронизывающем осеннем ветру. В кармане стакан со сметаной напоминал о простой земной реальности. Но в груди уже разгорался другой, азартный огонь. Огонёк предстоявшей авантюры. Надо не упустить возможность, которая больше никогда не повторится. Я посмотрел на свои потрёпанные джинсы и дешёвые кроссовки. «Ну что ж, — подумал я, направляясь к телефонной будке. — Похоже, приключений на свою задницу мне всё-таки не избежать. Но на этот раз я имею желание прожить свою жизнь, стараясь действовать в своих интересах».
Я с нетерпением ждал, когда наконец придет весна. Надоедливый, почерневший за зиму снег в палисадниках Биробиджана превратится в звонкие ручьи, а воздух утратит свой лезвийный январский холод. Помнится, в молодости в это время, на третьем курсе пединститута, ближе к концу учебного года, я уже изрядно соскучился по общаге — по ее вечному чаду в коридорах, скрипу дверей и бесконечным чаепитиям в кухне на девятом этаже, откуда открывался унылый вид на промзону. И вот, снова вернувшись в эту кипящую студенческую жизнь после каникул, я чувствовал прилив странной радости. На дворе стоял уже май, пахло тополиным пухом и горячим асфальтом. Предстояла зачетная неделя, потом волнительные экзамены — и домой, в родной поселок, к родителям. И наконец-то у меня будет возможность сходить в лес на то место, где должен быть зарыт клад с серебряными монетами.
С деньгами тогда была настоящая беда. Мне хватало ровно на то, что присылали родители на проживание — на хлеб, на макароны, на дешевый чай. Какую-никакую одежду покупали они же. В Биробиджане, на китайском рынке, особо разодеться было не во что. Те яркие, кислотных цветов куртки и джинсы, что там продавали, шили, кажется, прямо в подвалах где-то в Уссурийске, и качество было… такое, будто те самые китайские мастера (если они вообще были китайцами) впервые в жизни взяли в руки иголку и первый раз увидели швейную машинку. Швы на одежде расползались через месяц, молнии заедали, а ткань линяла при первой же стирке.
Теперь же, с высоты своих прожитых лет и знаний, я понимал с жестокой ясностью: нужен или небольшой капитал, или постоянный источник дохода. Диплом о высшем образовании не сулил золотых гор. После института в финансовом плане ничего кардинально не изменится, только я уже не смогу по-честному надеяться на родителей, которые кормят меня сейчас.
Со своей бывшей подругой, которая, можно сказать, встретила меня в этом мире на первой же вечеринке в общаге, мы тихо и без скандалов разбежались. Многие из нас так делали — не привязывались, потому что смутно, но верно понимали: создавать семью, когда нет ни кола ни двора, а главное — вменяемого, просчитанного на пять лет вперед будущего, было не просто непредусмотрительно, а самоубийственно. Любовь любовью, но с ней одной на картошке да в коммуналке далеко не уедешь.
……………………..
— К нам подселят ещё одного, — Серёга влетел в комнату без приветствия и сразу выпалил эту новость, плюхнувшись на табуретку, которая от старости заскрипела под его неполными семидесятью килограммами веса.
Я оторвался от книги и приподнялся на кровати.
— Серьёзно? — удивился я. — И кто же к нам заедет? Ты его знаешь?
— Вова Щапов, — ответил Серёга. — Слышал о таком?
— Нет, не слышал, — ответил я.
Серёга махнул рукой, а Макс, стоявший в дверях, и Серёга обменялись странными взглядами.
Меня это насторожило. Я хорошо знал этих ребят, и такие взгляды обычно ничего хорошего не предвещали.
— И что за тип? — я сел на кровати, свесив ноги.
— Честно говоря, тип тот ещё, — Серёга вздохнул и почесал затылок. — Ты, Андрюха, с ним поаккуратнее. Очень уж он мутный пацанчик.
— Из приблатненных, что ли? — я нахмурился, потому что эта публика меня очень раздражала.
— Нет, в том-то и дело, что нет! — вмешался Макс, он зашел почти сразу за Серегой и разувался возле двери. Он сел на подоконник и произнёс: — Он называет себя «нейтральным человеком».
— Это как? — удивился я.
— Говорит, что со всеми в хороших отношениях: и с порядочными людьми, и со спортсменами старшаками, — хмыкнул Макс. — «Нейтралитет» по жизни!
Я рассмеялся:
— Впервые слышу о таком! Это что еще за зверь такой!
— Спроси у него сам, — Серёга развёл руками. — Он будет жить с тобой в комнате. Сейчас многие девчонки к концу года разъехались по квартирам, так что мы будем тусоваться у своих подружек, они одни в комнатах остались.
Макс улыбнулся, наблюдая за моей реакцией:
Смотри, Андрюха был спортсменом, а станешь с ним травокуром!
— Нет, это не для меня, — я покачал головой. — Нам тут ещё приблатнённых не хватало. Хотя, погоди, ты же сказал, что он не из порядочных? Но, говоришь, коноплю курить любит? значит из порядочных!
— Да нет! Он сам постоянно высмеивает этих приблатненных «порядочных». Угорает над этой мелкой шушерой, — оживился Серёга. — Но при этом общается с блатными авторитетами. Говорят, он возит им наркотики из своей деревни. Не продаёт, а просто снабжает блатных авторитетов, чтобы поддерживать с ними связи. Он знает всех шишек из криминального мира нашего города.
— Да ладно, врёт, наверное, — усомнился я, скривив лицо в недоверчивой гримасе
— Нет, это правда, — Макс подошел к окну и сплюнул в открытую форточку (сколько ему говорили, чтоб так не делал). — Он сам хвастался, что его приглашают на всякие сходки. Там авторитетные дядьки из разных группировок не просто общаются, а сначала забивают пару косяков и пускают их по кругу. А Вова у них специалист по этому делу. Привозит из дома качественную наркоту и на стрелках забивает для авторитетов косяки. У него действительно много связей. Это не какие-то мелкие воришки, а серьёзные взрослые дядьки на крузаках. Я сам видел его с такими личностями.
Я удивленно присвистнул.
— Да ладно? Не было печали! А где он учится? — спросил я, уже не ожидая ничего хорошего от такого соседа.
— На подготовительном курсе, — многозначительно ответил Серёга.
— В смысле? — не понял я. — Сколько ему лет?
— Семнадцать только неделю назад исполнилось, он в кабаке как раз проставлялся! — ответил Серёга.
Я опешил. Семнадцать! Даже не местный пацан, а уже связи с криминалом, снабжение авторитетов наркотой, присутствует на серьезных сходках…
— Это что за криминальный талант? Прямо вундеркинд нашего времени? — удивился я искренне.
— Так и есть, — подтвердил Макс. — Ему ещё восемнадцати нет, а он уже в таких кругах вертится! Мы сами видели. Так что ты смотри с ним поаккуратней.
— А если он такой крутой, — резонно заметил я, — зачем ему в общаге-то жить? Мог бы и квартиру снять!
— Да кто его знает, — пожал плечами Серёга. — Он сам из какой-то деревни. Родители у него небогатые, вроде мелкие фермеры. Сегодня приедет, вот сам у него и спросишь!
— Ну ты меня удивил, — пробормотал я, провожая взглядом уходящих пацанов.
Текучка у нас в комнатах была постоянная. Несмотря на то, что народу в общаге жило много и мест не хватало, но постоянно кто-то заезжал, кто-то уезжал, кто-то не уживался с соседями и съезжал через неделю в другую комнату. Я уже привык к этому круговороту. Ладно, посмотрим, что за Вова Щапов.
Вечером, когда за окном уже сгустились синие сумерки и фонарь за окном зажёг свой тусклый оранжевый глаз, дверь распахнулась. В комнату, гремя сумками, завалился парень.
Я посмотрел на него и… удивился.
Среднего роста, смуглый, с какой-то особенной, тёплой смуглотой, будто он только что с южного солнца вернулся. Улыбка — во весь рот, белозубая, открытая. Девкам такие нравятся. Да и взрослым женщинам, наверное, тоже. Взрослые тетки умиляются с таких: «Какой милый мальчик!» Никаким криминальным авторитетом Вова не выглядел.
Хотя в голосе, в разговоре проскальзывали какие-то особенные нотки. Уверенность. Не наглая, не показная, а какая-то глубинная, спокойная. Будто он знает про эту жизнь что-то такое, чего другие не знают.
— Здорово! — Он сгрузил сумки на пол и протянул руку. — Меня Вова зовут. А ты Андрюха, я так понял, да? Спортсмен, слышал. Пацаны про тебя рассказывали.
— Да, так и есть, — Я пожал его руку. Рукопожатие было крепкое, уверенное. — А ты кто будешь?
Я улыбнулся, вроде как в шутку, но на самом деле мне было жутко интересно, что он ответит.
Он усмехнулся, глядя мне прямо в глаза:
— А я человек «нейтральный».
Я чуть не рассмеялся. Настолько это звучало твердо, будто бы он старался постоянно этой фразой подчеркнуть свою жизненную позицию.
— Первый раз такое слышу, — признался я. — Это вообще как?
— А вот так, — Он пожал плечами. — У меня со всеми нормальные отношения. Ладно, давай располагаться. Там разберёмся.
Он выбрал пустующую кровать, напротив моей, у стены. Ловко, по-хозяйски разобрал сумки. И тут же, к моему удивлению, достал тонкий пёстрый коврик и повесил на стену над кроватью, чтобы создать хоть какое-то подобие уюта в нашей убитой, обшарпанной комнате.
Вообще, надо сказать, парень он оказался довольно-таки нормальный в бытовом плане. По сравнению с некоторыми предыдущими соседями — просто подарок судьбы. Аккуратный, чистоплотный. Вкусно варил. Я удивлялся: в семнадцать лет, а готовил из обычных продуктов так, что пальчики оближешь.
На выходных мы с ним взяли бутылочку самогона у местных барыг, которые дислоцировались в соседнем доме, сварили картошки с мясом, выпили за знакомство и разговорились.
Он много рассказывал про себя. Про деревню, про родителей-фермеров, про то, как хочет поступить в институт, после подготовительного курса. Но видно было, что кое-что он недоговаривает. В принципе, проблем он не создавал. Хотя в тумбочке у него был оборудован тайник, куда он складывал наркоту — канабис, который привозил из дома. В общаге удивить кого-то этим было сложно, девяностые годы заставляли на многое смотреть сквозь пальцы. Я в его дела не лез, он не лез в мои.
Пару раз к нему приходили реально серьёзные ребята. Лет по тридцать, с тяжёлыми взглядами, в кожаных куртках. Были вежливые, пальцы не гнули. Понятное дело, приходили за наркотой, но, судя по всему, не только. О чём-то перетирали вполголоса. Я в такие моменты выходил из комнаты. На фиг мне не нужны были чужие тайны, чтобы потом не думали, что я кого-то ихз них сдал.
Всё, что рассказывали про него пацаны, подтверждалось. Он общался с серьезными людьми. Но Вовчик не высовывался, жил тихо, старался ладить со всеми — и с комендантами, и с преподавателями. Учился на подготовительных курсах. Такие курсы выравнивания, как их называли, были для деревенских ребят, чтобы догнать уровень городской школы и поступить в институт на бесплатное. Курсы реально работали: за год ребята повторяли школьную программу и, как правило, сдавали экзамены очень хорошо, и поступали на бюджет.
Но Вовка, как ни крути, был очень странным человеком.
По его словам, он никогда не занимался спортом, не ходил на секции. Но постоянно, каждый день, отжимался, приседал, отрабатывал удары. Мы с ним спарринговали, и он меня укладывал за пару-тройку ударов, хотя весил килограмм на двадцать меньше. Знал, куда бить, чтобы обезвредить противника за один-два удара! Я в будущем был немного знаком с такими приемами. Ни каратисты, ни борцы их не использовали.
— Слушай, Вова, — спросил я его однажды, после того как он в очередной раз положил меня на лопатки. — Ты где приёмам таким научился? Ты же не ходишь на секции. Только не говори, что от природы такой крутой, не поверю.
Он отмахнулся, улыбнувшись:
— Да так. Дядька у меня десантник, показал кое-что.
Интеллектуально парень тоже был развит не по годам. Суждения о жизни имел взрослые, обдуманные. На его почти детской мордахе, на которой ещё даже щетина не пробивалась, выделялись глаза. Глаза у него были… как у взрослого, всё знающего человека. Спокойные, чуть насмешливые,холодные и наблюдающие.
Реально, видимо, криминальный талант. Кто-то становится вундеркиндом в математике, кто-то в иностранных языках, а этот парнишка — в криминале. Хотя как можно, приехав в город из деревни, за пару месяцев познакомиться с авторитетами, наладить пути снабжения наркотой? И чтобы тебя реально уважали серьезные люди в криминальной среде? Я по сравнению с ним чувствовал себя просто первоклашкой.
Однажды он мне даже показал два пистолета ТТ, которые лежали у него в тумбочке. Я офигел.
— Ты с ума сошёл? — прошептал я. — Если менты нагрянут…
— Не нагрянут, — спокойно ответил он.
Через пару дней пришли очередные серьёзные парни, и он отдал им пистолеты. Видимо, на хранение или для перепродажи.
Пару раз я видел, как к нему приезжали родители. Они у него были обычные люди, мелкие фермеры. Тянулись как могли, снабжали его деньгами на жизнь, учёбу, одежду. Ему хватало продуктов и денег на необходимые нужды. По меркам студентов девяностых это уже сказка. Но его родители явно понятия не имели, чем занимается в городе их сынуля.
Я сидел за столом и писал что-то в тетради. Просто так, для себя. Набрасывал какие-то мысли, планы на жизнь. Вовка лениво листал свои конспекты за столом, он встал и прошелся по комнате, но потом его взгляд упал на мою тетрадь. Он как-то странно замер, потом подошёл ближе.
Я поднял голову и увидел, как его лицо стало напряжённым, сосредоточенным, глаза изумлённо впились в страницу, будто он увидел там чёрта.
— Это что? —резко спросил он, показывая на тетрадь. Забрав её из моих рук. Голос у него был какой-то необычный, глухой.
— Да так, — я пожал плечами, чувствуя себя даже как-то неуютно под этим взглядом. — Мы по экономике проходили. Задания всякие…
Я потянулся за тетрадью, но он не отдал. Он как-то ошарашенно смотрел на неё, потом перевёл взгляд на меня. Странно так, будто видел меня впервые.
— По экономике, значит, проходили, — медленно проговорил он. — Биткоины? Вы по экономике проходите «биткоины»?
— Чего? — не поверил я своим ушам. — Какие биткоины?
— Откуда ты такие слова знаешь? — в его голосе зазвучало подозрение.
— Ну как… Компьютерный термин, — растерялся я. — Я читал…
— Компьютерный термин, говоришь? — он криво усмехнулся. Начал листать тетрадь. — И что он обозначает? И что за даты у тебя тут стоят? 2011, 2012, 2015? Это что — план экономического развития на будущее?
— Я же говорю, по экономике мы проходим… — забрав у него тетрадь.
Он не дослушал, взволнованно продолжая читать содержимое тетради. Потом Вовка посмотрел на меня. Взгляд его стал каким-то… недобрым. Меня, честно говоря, аж передёрнуло. В комнате будто холодом повеяло.
— Ты кто, парень? — тихо спросил Вовчик, уставившись на меня бешеным взглядом. — Ты кто на самом деле?
— Чего? — По спине побежал неприятный холодок от такого поведения соседа по комнате
— А ну-ка садись, — сказал он приказным тоном. — И всё рассказывай.
— Что рассказывать? Ты чего, Вован? Опять обкурился, что ли?
— Не валяй дурака, — он поставил напротив меня стул, сел на него и пристально посмотрел мне в глаза. — Хочешь, я тебе расскажу, что ты тут понаписал? Биткоины — это криптовалюта. Которая появится в 2011 году. Правильно?
Я сел на кровать. Теперь уже я изумлённо смотрел на него, открыв рот, не в силах вымолвить ни слова. Откуда? Откуда он это знает? Этого просто не может быть. В это время, в которое я сейчас находился, никто не может знать про эти чертовы биткоины!
Он, видимо, прочитал ответ в моих глазах. Усмехнулся, но усмешка вышла недобрая.
— Ты хочешь, наверное, спросить, откуда я знаю про криптовалюту? — переспросил он, словно услышав мой мысленный вопрос. — Да, видимо, оттуда же, откуда и ты.
Он выпрямился, глядя на меня сверху вниз.
— Ты ведь… Как это сказать… Из будущего?
Я стоял посреди комнаты, тупо уставившись на этого Вову Щапова.
— Объясни, — выдохнул я, снова уставившись на него. — Что ты имеешь в виду?
— А то и имею в виду, — Вова тяжело опустился на край продавленной кровати, отчего пружины жалобно скрипнули. Он посмотрел на меня исподлобья, с какой-то странной смесью вызова и подозрения. — Я не знаю, как ты попал сюда, но ты точно из будущего! За два года здесь ты первый, кого я встретил! Хотя и понимал, что я не один такой, но вот уж не думал, что вот так вот встречу переселенца из будущего!
Я молчал и смотрел на него с открытым ртом, я как-то не задумывался о том, что могу встретить такого же, как я, переселенца из будущего, так вроде он меня назвал. Вполне удачное определение.
— Что, дар речи потерял? По морде твоей вижу, что ты меня понимаешь! Лучше скажи, кто ты? — перебил Вовчик, не сводя с меня прищуренного взгляда. — Колись давай.
Я опустился на корявый стул напротив, чувствуя, как подкашиваются ноги от волнения. Черт, вроде в будущем прошел огонь и медные трубы, и много еще чего, но иногда этот мандраж меня накрывает в самые неожиданные моменты.
— Я кандидат психологических наук. Работал в лаборатории, — начал я, но тут же осекся, решив опустить технические детали того «перемещения». — Короче, когда нашу лабораторию и научный центр штурмовали, и единственный способ спастись для меня — это было перемещение в свое тело в молодости… А ты как сюда попал? — спросил я Вовчика. Он отвел глаза, потом скорчил непонятную гримасу.
— Скажем так, я был очень богатым человеком. Когда мне перевалило за пятьдесят, мне диагностировали неизлечимую болезнь. Пересадка органов уже не помогала. Вот тогда мне очень серьезные люди и посоветовали этот вариант… Перенос моего сознания в другое тело.
— И в каком году это было? — спросил я у него, все еще не веря в реальность происходящего.
— Это было, как сейчас помню, 19 марта две тысячи тридцать шестого года!
Я почувствовал, как мои собственные брови удивленно поползли вверх. Он что, перенесся из будущего через семь лет после меня?
— А ты с какого года перенесся? — в свою очередь спросил Щапов. — Когда ты отправился сюда, в прошлое?
— Ну, когда я отправился… Тогда был май две тысячи двадцать девятого года.
— Ого! — Вова расплылся в довольной улыбке, хлопнул себя ладонью по колену и вдруг заржал в голос — громко, заливисто, почти истерично. — Так я, получается, старше тебя! По жизненному опыту!
Я подождал, пока он отсмеётся.
— Так я вот что не понял, — спросил я, нахмурившись. — Ты же хотел перенестись в тело другого человека. Чего тогда в своём собственном прошлом очутился?
Вова сразу стал серьезным, улыбка сползла с лица.
— Ну да, сначала хотел, чтобы мое сознание перенесли в тело какого-нибудь молодого парня. А потом понял: есть же вариант махнуть в свою молодость. И это мой шанс. А потом я узнал: мои наследнички сговорились вместе с моей охраной и решили, что, пока я в чужом теле буду, мой старый организм быстренько похоронят. А меня, в теле молодого пацана, просто по-тихому уберут. И денежки бы мои поделили, и поминай как звали. Нет тела — нет дела. Процедура переноса сознания-то абсолютно нелегальная и секретная. Про нее почти никто не знает. — Он вздохнул. — Решил: ну их на хрен. Начну всё сначала, с чистой страницы. Только с теми бабками, что сам снова заработаю. А наследнички и прочие стервятники пусть подавятся моими деньгами из будущего, я в этом времени денег больше и быстрее заработаю.
— Охренеть! — удивился я таким раскладам. — И давно ты здесь?
— Уже два года.
— Ого, — присвистнул я. — То есть ты перенесся в свое тело, когда тебе было пятнадцать лет. И у тебя было время подумать, вспомнить всё и осмотреться. А у меня такой возможности не было…
— Слушай, — Вова подался вперед, его глаза блестели. — Это же дичь какая-то! Как так вышло, что два человека отправились в прошлое, да ещё и из разного времени, и мы умудрились встретиться? Да ещё и в одной комнате поселиться? Какая это вероятность? Один шанс на миллиард? — Он вопросительно уставился на меня, ища ответа.
— Понятия не имею, — честно признался я. — Я думаю, просто… — Я махнул рукой, не в силах подобрать слова. — Хер его знает, короче. Имеем то, что имеем!
Вова хмыкнул, почесал затылок, потом он хитро прищурился, разглядывая меня. — Ну и что, Андрюха, что делать-то дальше будешь? Судя по твоим записям в той тетрадке, ты не хочешь упустить шанс разбогатеть и деньжат срубить?
Я пожал плечами:
— Ну да. А что? Люди сейчас надеются, что в стране само всё наладится, что жизнь станет лучше. А мы-то с тобой знаем… Что лучше не будет! Надеяться только на себя можно!
— Это точно, — кивнул Вова и вдруг подался ко мне, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — Слушай, Андрюха, а давай-ка ты будешь работать на меня? Мы с тобой таких дел наворотим! Понимаешь, если мне брать кого-то со стороны, когда эти темы всплывут, когда бабла срубить можно, мне же каждому человеку, кто со мной работать будет, объяснять нужно будет, что к чему. А тебе объяснять ничего не надо! Ты сам всё знаешь! Давай работать вместе, мы с тобой таких дел наворотим!
Я усмехнулся. Самоуверенность этого парня переходила границы.
— Слушай, Вова. Раз уж у нас все карты открыты, я тебе скажу прямо. Ты ничего не попутал? С какого перепугу я должен на тебя работать?
— А что такого? — не понял он, пожав плечами с удивленным лицом.
— Ну, скажу честно, мне совсем не нравится, что ты в откровенный криминал лезешь? Зачем тебе это?
Вова усмехнулся, но как-то невесело, снисходительно, как учат жизни глупого подростка.
— Ну а как без криминала-то? В это время? — Он развел руками, словно это было очевидно. — Это потом, как у тебя в тетрадке написано, появятся эти ваши биткоины, ВКонтакте, стартапы всякие. А сейчас, ближайшие лет десять, в белых перчатках больших денег не заработаешь, сейчас, в конце девяностых, всё контролирует криминал.
Я внимательно посмотрел на него.
— Раз у тебя такой богатый опыт работы с криминальными структурами, значит, ты уже имел с ними дело в той жизни? Может, авторитетом каким-нибудь был?
— Да нет, — отмахнулся Вова, но как-то неуверенно. — Честно говоря… Ну, за всю прошлую жизнь опыта накопилось. И с людьми умею общаться. Поэтому и говорю: давай ко мне! Держись меня и не пропадешь! Я уже изучил тебя, ты не хитрый и не злой! Таким, как ты, в эти времена тяжко будет!
— А я тебе ещё раз говорю, Вова, в криминал я не полезу и тебе не советую! — Я встал со стула, давая понять, что разговор окончен. — Давай так, каждый сам по себе! Мы случайно друг друга вычислили. И предлагаю на этом и остановиться. Я думаю, с нашими-то знаниями о будущем, заработать на безбедную жизнь возможностей хватит нам обоим.
Вовчик тоже поднялся, криво усмехнувшись.
— Ну, сам смотри.
Больше мы с ним на эти темы не заговаривали. Жили рядом, старались не подавать виду, что знаем больше других. Да и кто бы нам поверил? Скорее всего, подумали бы, что мы оба кукухой поехали. Два придурка, которым делать нечего.
……………………………………
Всё шло своим чередом. Вовчик продолжал мутить свои темные делишки, к нему продолжали приходить разные криминальные личности. Я старался держаться подальше от его мутных тем, а он не пытался уговорить меня работать на него. И вот в один из тех теплых, томных вечеров в конце мая я лежал в комнате у своей новой подружки Наташки. Мы обнимались на диване в её комнате, застеленном колючим кашемировым пледом, и смотрели телевизор — неслыханная роскошь для общаги тех времен! Телевизор был японский, с выпуклым синеватым экраном, купила ее соседка, сирота, на свои государственные выплаты, которые ей задержали за целый год, а потом выплатили всей суммой. Хватило как раз на телевизор и пару бутылок водки, чтобы его обмыть. Та девчонка как раз ушла на какой-то концерт, так что мы валялись на ее кровати, не боясь, что дверь резко откроется и мы услышим возмущенное: «Народ, я тут живу, вообще-то!А вы тут устроили балаган…»
По местному телевидению, после рекламы местного пивзавода, передали срочную новость: у одного из самых крупных дальневосточных олигархов Рустама Алиева похитили внучку. Девушку звали Карина. Её дед-олигарх, через телевидение, назначил огромное вознаграждение за любую информацию — миллион за её возвращение и даже пятьдесят тысяч рублей за косвенную информацию, которая поможет выйти на след похитителей. Сумму на экране высветили жирным красным шрифтом. Пятьдесят тысяч! В моем кармане в тот момент лежало всего тридцать семь рублей на весь оставшийся месяц.
И тут в памяти, как вспышка, всплыли детали… Да, точно. С чёткостью помнил, что лет через пять, работая инспектором в колонии строгого режима под Хабаровском, услышал за чаем от одного молодого зека, который был писарем у нас в штабе колонии, интересные подробности этой истории. Оказывается, то похищение было не настоящим, а имитацией. Друзья девушки, отпрыски таких же, но менее удачливых бизнесменов, уговорили её скрыться, чтобы выманить у её деда-миллиардера круглую сумму на общий бизнес — то ли на ночной клуб, то ли на партию списанной японской техники. Как они её уговорили — загадка, видимо, мозгов у Карины было немного, а романтики и жажды приключений — с избытком. Её дед поднял на уши все спецслужбы края, и теперь менты в тяжёлых бронежилетах, фээсбэшники в строгих костюмах и даже бандитские «бригады» на джипах рыли землю в её поисках. Их найдут, конечно, но только через неделю, и возьмут практически бескровно, только один из омоновцев выстрелит из травмата в ногу самому бойкому из пацанов, когда тот попытается сбежать через забор…
Я резко сел на кровати, отчего пружины жалобно заскрипели. Меня осенила мысль, холодная и цепкая, как ключ в замке. Этих идиотов все равно скоро вычислят. Меньше чем через неделю. А что, если мне сообщить эту «косвенную информацию» сейчас? Тот парень, который сидел в тюрьме и рассказал мне об этих событиях, знал лично некоторых из похитителей. Это были парни из компании самой похищенной внучки олигарха. Учились с ней вместе, что ли? И прятали они её где-то на даче родственников одного из пацанов, в пригороде Хабаровска. В новости назвали телефон — сотовый, что было тогда диковинкой. Память у меня всегда была фотографическая, но на всякий случай, под аккомпанемент диктора, я подошел к заваленному учебниками и косметикой столу, выдернул из конспекта по педагогике чистый листок и записал номер шариковой ручкой с потрескавшимся колпачком.
— Ты что, награду решил получить? — удивленно улыбнулась Наташка, глядя на меня с дивана, подтягивая к себе плед.
— Да нет, так… На всякий случай. Мало ли что узнаю. Интересно же, — я постарался, чтобы голос звучал максимально небрежно.
— Откуда ты узнаешь? Она же в Хабаровске пропала. Ты там вообще бывал? — спросила она уже с легкой насмешкой.
— Ну да, точно, — согласился я, откладывая бумажку с драгоценными цифрами и делая вид, что потерял к ней интерес. — Подружка твоя скоро придет?
— Нет… Она вернется поздно, они с друзьями после концерта еще в кафе пойдут.
— Ну, тогда у нас еще есть время.
Я обнял ее за талию, мои руки скользнули под мягкую хлопковую футболку с потускневшим принтом какой-то группы, ладони ощутили тепло ее спины, ребра под тонкой кожей. Наташка захихикала, прижалась лбом к моему плечу, и мы начали дурачиться, свалившись обратно на диван, задев ногой пульт от телевизора. Эх, молодость! Та самая пора, когда парень и девушка просто, без задних мыслей, наслаждаются близостью друг друга, еще не думая о том, где будут работать, где снимать комнату, как делить траты на продукты… Отношения, не отравленные горечью быта. Я закрыл глаза и попытался целиком утонуть в этом моменте, но навязчивая мысль о пятидесяти тысячах уже пустила в моем мозгу крепкие, цепкие корни.
На следующий день я утром пошел на вокзал. Пришлось занять еще сто пятьдесят рублей у соседа по комнате, под честное слово вернуть через пару дней. Билет до Хабаровска в одну сторону на электричку стоил около тридцати деревянных. У меня в кармане лежало 150 рублей и жетоны для таксофона. Рассчитывал, что если все получится, то уеду утром, а вернусь поздним вечером: от Биробиджана до Хабаровска чуть больше трех часов пути через Облучье и Смидовичи.
Стоп. А куда ехать-то? Сначала нужно позвонить, договориться о встрече.
На привокзальной площади, у знакомого серого таксофона с потрескавшейся от солнца крышей,, сунул в прорезь житон и набрал номер, сверяясь со смятым листком. Долгие гудки. В трубке пахло озоном и старым пластиком.
— Алло? — в трубке на втором гудке прозвучал низкий, напряженный мужской голос. В фоне был слышен какой-то гул, будто от двигателя машины.
— Добрый день. Я звоню по поводу объявления… о пропавшей девушке. Карины, — добавил я для солидности.
— У вас есть информация? — голос стал резче, в нем появилась стальная струна.
— Да. Информация косвенная, но, думаю, важная. Она может помочь выйти на круг… тех, кто это сделал. Расскажу при личной встрече. Скажите, куда подойти?
Пауза. Послышался приглушенный разговор, рука, прикрывающая микрофон.
— Лучше скажи, где ты сейчас. Мы за тобой приедем.
Мурашки побежали по спине. Когда серьезные люди, которые контролируют весь край, говорят, что приедут за тобой, чувствуешь себя как-то неуютно.
— Я… Я сейчас в Биробиджане. Сяду на ближайшую электричку и через три с половиной, четыре часа буду в Хабаровске.
Еще пауза, более долгая. Я слышал собственное сердцебиение.
— Хорошо. Приезжай. Как выйдешь с вокзала на Привокзальную площадь — прямо перед тобой памятник Ерофею Хабарову. Мужик такой каменный, в шапке стоит!…. Жди там, мы тебя заберем.
— Понял, — выдавил я и положил трубку. Она со звоном упала на рычаг.
И тут же, стоя у таксофона, глядя на суетящихся у автобусов людей, меня накрыла волна леденящей тревоги. Не глупость ли сейчас спорол? Я сам, добровольно, сказал, что из другого города. Меня, как какого-то наивного щенка, могут просто взять под белы ручки, увезти в какой-нибудь гараж на окраине Хабаровска и начать «прессовать», не поверив, что я больше ничего не знаю. Информация-то у меня без адресов и фамилий. Вдруг они подумают, что я один из них? Или что я ее где-то видел? Хотя… Рациональная часть мозга, уже познавшая подлость мира, возразила: если бы они этого захотели, их бы ничто не остановило. Этот Олигарх — дядька серьезный, он сумел же поднять на уши все спецслужбы целого края. У него свои методы. И в его глазах я — всего лишь нищий студентик, мнящий себя искателем приключений.
Я взглянул на часы. До поезда оставалось сорок минут. Времени было достаточно, чтобы передумать.
Да, конечно, идти на прием к самому Рустаму Алиеву было практически безумием. Алиев мог не поверить, что я владею только общей, косвенной информацией и не знаю имен и фамилий похитителей. А я ведь и реально не знаю их фамилий. В будущем, когда я работал психологом в зоне, один зек, молодой пацан из Хабаровска, рассказал мне в общих чертах, что похитили внучку Алиева ее друзья. И если Алиев мне не поверит, что я больше ничего не знаю, то его люди могут меня на ремни порезать прямо в офисе. В те годы это было проще простого. Алиев был самым богатым человеком и влиятельным в Хабаровске, у него были все схвачены: и милиция, и криминал, и правительство. В будущем мне приходилось сталкиваться с такими серьезными людьми, и я был уверен, что смогу его убедить, что ничего не скрываю. Хотя всё-таки риск остаться без головы был более чем реальным!
Пока я стоял на перроне и думал, ко второй платформе подкатилась электричка Биробиджан — Хабаровск. Поднявшись по ступенькам, я протиснулся между другими пассажирами и зашел в прокуренный, дребезжащий вагон, плюхнулся на облупленное сиденье у окна. Поезда… Это моя слабость. Помню, еще пацаном, когда приезжал к бабушке в Сибирь, где железная дорога была главной артерией жизни, я мог часами торчать на насыпи, провожая глазами бесконечные составы. Грохот колес, запах солярки и дегтя, череда мелькающих окон — в этом было что-то завораживающее, обещание большой дороги и приключений. Три часа до Хабаровска пролетели одним мгновением, под перестук колес и горьковатый дым «Примы» и других дешевых сигарет, который курили мужики в тамбуре.
Вокзал Хабаровска встретил меня привычной вокзальной вакханалией. Людское море бурлило и выплескивалось с платформы в подземный переход. Я всегда вертел головой на вокзалах и подобных местах, где постоянно ошивается много мутных личностей, которые трутся здесь всегда в поисках наживы, а в девяностые таких было особенно много. Атмосфера времени читалась прямо под ногами. На бетонном полу перехода, в самом центре, сиротливо лежала сторублевка — свеженькая, в аккуратном целлофановом пакетике. Классическая «приманка». Только нагнись за ней, и тут же из толпы материализуются «четкие пацанчики»: «Э, пацанчик, это наши бабки!» — и начинается спектакль с разводом. Самое смешное и страшное — что почти все уже знали про такие ловушки. Люди делали вид, что не замечают денег, перешагивали через них, как через мину, лишь бы не вляпаться.
Я поднялся из перехода на свежий воздух и сразу уткнулся взглядом в каменный монумент. Ерофей Хабаров, покоритель дальневосточных земель, стоял на гранитном постаменте — мощный бородатый мужик в шапке и с каким-то свитком в руке. Своеобразный дальневосточный Ермак. Смотрел он сурово, прямо сквозь время и сквозь меня, приехавшего в этот город по такому опасному делу. В студенческие годы я бывал в Хабаровске редко, а потом, спустя годы, прожил здесь больше двенадцати лет и хорошо ориентировался в городе. Мне оставалось перейти привокзальную площадь, сесть на автобус и доехать пару остановок до офиса Рустама Алиева. Но его люди сказали мне ждать их у памятника, где они и меня и должны были встретить. Что ж, подождем.
— Закурить сигаретки не будет? — услышал я за спиной.
Я обернулся. Мля! Только вас мне сейчас не хватало! Передо мной стояло пять пацанов. Та же порядочная приблатненная шпана, что и в Биробиджане, но здесь, в краевом центре, они были намного серьезнее и представляли реальную опасность. Это были парни лет восемнадцать-двадцать. Судя по тому, как они выглядели, они явно занимались спортом. Уже в этом возрасте у многих из них были недорогие японские автомобили, и они часто носили оружие. Те, кто стоял за ними, «крышевавшие» их старшие, были здесь намного весомее и влиятельнее, чем их биробиджанские «коллеги».
— Я не курю, пацаны, — максимально ровно ответил я.
— Да ладно, так уж и не куришь? — ухмыльнулся тот пацан, что стоял ближе всех ко мне. Им главное — зацепиться за разговор, а там будут пытаться нагрузить на бабки. Хотя что с меня взять, я всего лишь студент в потрепанной куртке. Но для этой публики и полтинник — прибыль.
— Да нет, он реально не курит, — раздался голос сзади этих пацанов, и к компании подошел еще один парень.
Я присмотрелся и внутренне ахнул. Болт!
— О, какая встреча! — вырвалось у меня, и я почувствовал, как напряжение чуть отпускает. — Болт, ты что тут забыл?
— Я-то здесь живу, — он, в свою очередь, смотрел на меня с любопытством. — А ты что здесь делаешь?
— Да так… По делам приехал.
Я вспомнил этого парня. Он учился с нами в институте в Биробиджане, но с первого же курса вылетел. В принципе, парень был неплохой, но слишком уж косил под блатного, слишком уж восхищенно он смотрел в сторону «Общака». Вот, видимо, и досмотрелся, затянула парня опасная трясина. Мир, черт возьми, действительно тесен. Спустя десять лет я вспомню эту встречу, когда увижу его в другом месте, в другой обстановке — в колонии строгого режима, где я работал психологом, а он будет мотать срок за разбой. Потом он выйдет на волю, остепенится, начнет нормальную жизнь. Ошибки молодости… Последствия у них бывают ох какие тяжелые.
— Пошли, — коротко бросил Болт своим. Пацаны переглянулись, но послушались его. Видать, для них он уже был своим, может, даже мелким авторитетом.
— Ты из Биробиджана? — услышал я новый вопрос, теперь уже с другой стороны.
— Да что вы все со спины-то подходите? — я резко обернулся.
На меня смотрели двое. Здоровые, крепкие ребята, явно представители одной из южных республик. В те годы бороды еще не были так популярны, как в двадцатых годах двадцать первого века, поэтому их лица были чисто выбриты, отчего свирепый вид становился еще более угрожающим.
— Да, — кивнул я, стараясь не показывать своего волнения.
— Пошли с нами. Машина недалеко, — голос звучал обманчиво вежливо, на лице играла приветливая улыбка. Но я-то знал, что с такой улыбкой эти парни могут и горло перерезать, не поморщившись.
Мы подошли к красному «Крузаку» последней модели для этих лет. Кто бы сомневался. Один из парней распахнул передо мной заднюю дверцу, жестом приглашая садиться. Как только я сел, с другой стороны, противоположной от той, куда я залез, в салон скользнул еще один человек. Я оказался зажат между ними, как в капкане. Ехали молча. Сердце, честно говоря, колотилось где-то в горле.
— Ну что, расскажешь? — лениво бросил тот, что сидел на переднем пассажирском сидении.
— Я, как и обещал, расскажу всё самому Рустаму Алиеву. Это его личное дело, думаю, он захочет услышать это сам.
— Лады, — усмехнулся он и махнул рукой водителю.
Минут через пять мы остановились у пятиэтажки. Первые этажи занимали какие-то магазины, а весь верхний, судя по всему, принадлежал Алиеву. Это был самый богатый и влиятельный человек в Хабаровске, и его главный офис находился здесь. Парни вышли первыми, открыли мне дверь и молча взяли в коробочку. Это было больше похоже на конвоирование, чем на сопровождение. Мы прошли через черный ход, поднялись на лифте на пятый этаж. В приемной у массивных дверей один из них постучался, заглянул внутрь и через минуту кивнул мне.
Я вошел в просторное помещение. Южане проследовали за мной.
Огромный, залитый светом кабинет. Тяжелая дубовая мебель, кожа, хрусталь. За богатым столом, больше похожим на взлетную полосу, сидел седовласый мужчина в безупречном костюме. Рустам Алиев. Несмотря на почтенный возраст, он был еще крепок, широк в плечах, хотя годы и сытая жизнь уже начинали брать свое, добавляя ему полноты.
— Здравствуйте, — мой голос прозвучал на удивление твердо.
— Садитесь, молодой человек, — он указал на стул напротив. — Говорите, если у вас есть что сказать.
Я сел, стараясь дышать ровно. Сердечко, честно признаться, колотилось как бешеное, но я старался не подавать виду.
— Я знаю, что похитили вашу внучку. Я могу помочь косвенной информацией. Думаю, она будет важной.
Алиев смотрел на меня выжидающе, не мигая.
— Дело в том, что… это не совсем похищение в том смысле, в котором вы думаете. Похитители — это ее же друзья. Те, с кем она тусовалась. Парни, двое или трое, примерно ее возраста. Они учились вместе, может, в одной компании были. Сейчас она находится на какой-то даче в пригороде Хабаровска, у одного из этих пацанов, или у его родственников или знакомых. Вашу внучку, скорее всего, просто используют втемную или задурили ей голову. Вы ищете похитителей среди ваших серьезных врагов, конкурентов, а это просто… студенты. Может, деньги им понадобились. Проверьте ее окружение, тех, кто кажется совсем безобидным.
На лице Алиева мелькнуло что-то, похожее на удивление, но он тут же спрятал его под маской спокойствия.
— Откуда информация? — голос стал стальным.
— Сказать не могу. — Я почувствовал, как парни за моей спиной напряглись. — Поймите, я понимаю, куда пришел. Вы можете заставить меня рассказать всё, что я знаю, и даже то, чего не знаю. Но я действительно сказал всё. Это не имеет смысла. Просто проверьте, и вы найдете их быстро. Ведь в вашем распоряжении все спецслужбы города и Хабаровского края.
Алиев помолчал, буравя меня взглядом.
— Допустим. И что ты хочешь за это?
Я глубоко вздохнул.
— Когда-нибудь у меня вырастут дети. А сейчас мне нужны деньги. Вы предлагали пятьдесят тысяч за любую, самую незначительную информацию. Мне хватит этой суммы. Больше просить я не вправе. Дети — это святое.
— Хорошо. Если информация подтвердится, ты получишь свои деньги. — Он чуть повернул голову. — Перепишите его паспорт, узнайте, где живет.
Один из охранников подошел, я протянул паспорт. В нем стоял штамп о временной прописке в общежитии.
— Как тебя найти? — спросил парень, возвращая документ.
— Да я там, в общаге, живу, где прописан. Мне скрывать нечего.
— Ну смотри, — многозначительно протянул он.
— Отвезите его обратно на вокзал, — махнул рукой Алиев.
— Буду благодарен, — сказал я, вставая.
В машине мы ехали молча. Тишина в салоне «Крузака» была тяжелой, маслянистой — только двигатель мягко урчал где-то под капотом да шуршали по асфальту злые, колючие шипы. Я сидел на заднем сиденье, стараясь не отсвечивать, и чувствовал, как пот тонкой струйкой ползет под мышкой. Водитель, коренастый мужик с тяжелым затылком, изредка поглядывал на меня в зеркало заднего вида, но ничего не говорил.
Высадили меня у привокзальной площади, прямо возле облупленной бетонной стойки с расписанием. Я вышел, кивнул на прощание — коротко, дернуто, как кивнул бы истукан. Дверь «Крузака» тяжело бухнула, и машина укатила, сверкнув грязными подфарниками.
И тут меня начало колотить. Не просто трясти — колотить так, что зубы застучали в такт пульсу. Мелкая, противная дрожь бегала по телу, пальцы на руках похолодели и плохо слушались. Я засунул руки в карманы куртки и сжал их в кулаки, но это не помогло. Мысль была одна, и она билась в голове набатом: если бы эти обреки мне не поверили, если бы хоть на секунду усомнились, решили, что я вру, они бы меня… Я представил, как меня, живого еще, разбирают на кусочки, как мясник разделывает тушу. И никто бы не нашел. Никогда. Даже кости не собрали бы по округе.
Нужно было срочно успокоиться, заткнуть этот внутренний тремор. И тут я вспомнил — в торце серого пятиэтажного дома, что стоял чуть поодаль от вокзала, теплится желтым неоном маленькая забегаловка. Пивнушка или рюмочная, с мутными стеклами и обшарпанной дверью. Сто грамм и простая закуска — вещь, проверенная поколениями промерзших пассажиров и нервных транзитников.
Я зашел. В нос ударило густым, кисловатым духом дешевого табака, мокрого асфальта, принесенного на обуви, и пережаренного масла. В углу, под старой «тарелкой» телевизора, скучали двое местных. Я прошел к высокому столу у стойки. Заказал двести грамм водки — сразу полный граненый стакан, — котлету с серым хлебом и ложку горчицы для остроты. За пару присестов, почти не дыша, осушил стакан. Горячая, сочная котлета с хрустящей корочкой и мягким хлебом приятно отяжелили желудок. Водка обожгла горло и мягко разлилась внутри теплом. Мандраж немного поутих, руки перестали дрожать, и я почувствовал, как отпускает спину, которую до этого держал каменной струной.
На улице было промозгло. Мартовский ветер пронизывал насквозь, забирался под одежду, так что быстро выветрил остатки хмеля. Возвращаться в дрожь не хотелось, поэтому я, не мешкая, купил в автомате билет на электричку до Биробиджана. Рыжий, мокрый состав уже стоял у платформы. Я сел у окна в полупустом вагоне, пахнущем сыростью и застарелой гарью.
Поезд дернулся и тронулся, унося меня прочь из этого опасного, чужого города. За окном поплыли мрачные, промасленные шпалы, пустыри и коробки гаражей. Где-то через полчаса меня сморило. Я задремал, но спал чутко, но бояться было нечего. Что взять со студента, у которого в кармане мелочь на один бутерброд и потратившего последние деньги на этот несчастный билет? Пустота в карманах давала странную, циничную свободу.
Проснулся я уже на подходе к Биробиджану, когда за окном вместо пустырей поплыли аккуратные дальневосточные домики. Вышел на перрон. Солнце светило ярко, по-весеннему щедро, заливая светом свежевыкрашенную станцию. Воздух был чист и свеж, до хруста в носу, пахло талым снегом, прелой листвой и хвоей, которую приносило ветром с сопок. Дышалось не просто легко — дышалось с наслаждением, как будто до этого я целую вечность сидел в душном подвале.
Я глубоко вдохнул и медленно, со свистом выдохнул, чувствуя, как с последним выдохом уходит окаменелость из плеч, как разжимается внутренняя пружина. Чувствуя, как солнечные лучи прогревают куртку и добираются до продрогшей кожи. У меня получилось. Поможет информация Алиеву или нет найти свою дочь — пока неизвестно. И уж тем более неизвестно, заплатит ли он мне за это деньги. Но главное — я вернулся живой из этого мафиозного логова, а это в любом случае удача.
Я вышел с вокзала Биробиджана и пошел в сторону общаги.
Честно говоря, весь вечер я ходил под впечатлением от своей поездки. Мысли путались, перед глазами до сих пор стоял кабинет Рустама Алиева с его тяжелыми портьерами и этот разговор, после которого я будто перешагнул какую-то черту. Я никому не говорил, где был. Язык не поворачивался, да и кому расскажешь такое? Чтобы немного успокоиться и сбросить напряжение, решил заглянуть к своей подружке Наташке.
Эх, молодость… Ведь можно же просто отдаться безудержной страсти, не заморачиваясь бытовыми проблемами? Когда парень и девушка просто любят друг друга… или просто нравятся друг другу и наслаждаются обществом, даже не думая о том, будут ли они вместе завтра?
Я всю ночь провел с Наташкой, и только тогда стало как-то спокойнее на душе.
Учёба, кстати, в эту пору была напряжённой — приближалась зачётная неделя, а там и сессия. Но, как говорится, весело живут студенты только в сессию, а всё остальное время — подготовка к ней. Мы сидели у неё в комнате, смотрели телевизор, валялись в обнимку на диване. Это было аккурат через три дня после того, как я съездил в офис к Рустаму Алиеву и выложил ему всё, что знал о похищении его внучки. Старый пружинный диван жалобно скрипел при каждом движении, из общажного коридора доносились привычные звуки: чья-то музыка за стеной, гул голосов, звон посуды на общей кухне. Пахло борщом и сигаретами. Атмосфера была до смешного обыденной для того, что творилось у меня в голове.
Тут зашла её подруга — рыжая, боевая, с полотенцем через плечо, видимо, из душа.
— Я не поняла, а что это вы на моём диване устроили? — набросилась она с порога, уперев руки в бока.
— Да ничего мы не устраивали, — опешила Наташка, поправляя сбившуюся майку. — Просто лежим, телевизор смотрим.
— Купите свой диван и будете делать на нём что хотите! — отрезала подруга, сверкнув глазами. — А этот, между прочим, мой! Я его от бабушки притащила.
Ох и вредная же она. Настроение немного упало, и я уже собрался уходить, как вдруг по телевизору, по первой программе, начались новости. Диктор — строгая женщина в пиджаке с большими плечами — вещала серьезным голосом:
— Важная новость дня. Сегодня оперативная группа СОБРа освободила внучку дальневосточного предпринимателя Рустама Алиева.
У меня внутри всё оборвалось. Наташка ещё что-то говорила подруге, но я уже не слышал, впившись взглядом в экран. Показали репортаж с места событий: заснеженный (хотя по логике весна, но в новостях могли показать архив или съемку в другом регионе, но для атмосферы оставим как есть — это же воспоминания) пригород, мелькнула крыша дачи, люди в форме. Затем крупно — сотрудника в балаклаве. Он рассказывал глуховатым голосом:
— Злоумышленники находились на одной из дач в пригороде Хабаровска. Хочу обратить внимание, что один из наших сотрудников открыл огонь из личного травматического оружия, чтобы минимизировать вред для преступников. Внучка господина Алиева не пострадала, её передали родственникам. Сейчас с ней работают психологи.
Диктор продолжила, сменив картинку на своё лицо:
— Напоминаем, что неделю назад была похищена внучка одного из самых влиятельных людей Дальнего Востока — предпринимателя Рустама Алиева. В настоящее время её освободили, похитители обезврежены и уже дают показания.
Я молча встал с дивана и вышел из комнаты. В коридоре было полутемно, пахло пылью и ещё чем-то неуловимо общажным. Я опёрся о холодную стену, покрытую облупившейся краской, и схватился руками за голову. Чёрт побери, получилось! Я помог задержать этих горе-похитителей. Пульс стучал в висках так, что, казалось, заглушал доносящуюся из-за двери музыку.
Честно говоря, мне не хотелось думать о том, что с ними теперь сделает Рустам Алиев. Но, с другой стороны, рано или поздно, а точнее уже через пару дней, как это было в моей версии прошлого, их всё равно бы вычислили и задержали. В милиции работали не дураки, а такие громкие дела всегда на контроле. Так что вряд ли я что-то кардинально изменил в этой истории. Просто немного ускорил процесс. Молодые парни решили похитить дочку самого влиятельного человека в регионе? Тут, скорее всего, они просто клинические идиоты. Неужели они не понимали, что за такое их достанут даже на Луне? И, скорее всего, после этого их отрезок жизни будет очень коротким, но очень насыщенным. В лучшем случае — тюрьма, в худшем… Ладно, об этом лучше не думать.
Хотя, если внучка сама была в курсе и просто хотела помочь друзьям раскрутить дедушку на деньги… Представляю эту сцену: какую головомойку ей теперь устроит влиятельный дедушка! Наверное, неделю из дома не выпустят. Ну да ладно, это уже не мои проблемы.
Интересно другое: сдержит ли Рустам Алиев слово? Заплатят ли мне эти пятьдесят тысяч, которые сейчас были бы очень кстати? Сумма по тем временам огромная — несколько лет можно жить припеваючи.
Я зашёл в свою комнату в общаге. Дверь, как всегда, была не заперта. Вовчик сидел на общей кухне в конце коридора и чистил картошку. Горела тусклая лампочка без абажура, пахло жареным луком из соседней секции.
«Тоже мне, блин, путешественник во времени», — в очередной раз подумал я про него, наблюдая, как ловко он орудует ножом. Я уже не раз убедился, что он был очень способным… пацаном? Дядькой? Как правильно сказать-то про нас с ним? Сколько ему там лет? По-моему, он был старше меня, когда попал в своё молодое тело. И он чертовски одержим идеей заработать много денег и стать влиятельным человеком. Вовка, в отличие от меня, уже вовсю что-то мутил: то джинсы «фирменные» продаст, то с фарцой какой-то пересекается. Мне до его деловой жилки было далеко.
— Чего такой задумчивый? — крикнул Вовка, заметив меня в дверях кухни. — Раз пришёл — давай ужинать. Картофан я почистил. Сейчас пожарю со шкварками. Сало вчера у бабок на рынке взял, ядрёное. А ты тогда посуду моешь.
— Без проблем, — отозвался я, присаживаясь на табуретку, которая жалобно скрипнула подо мной.
— А чего довольный-то такой? Наташка порадовала как никогда? Что-то новенькое попробовали? — ехидно ухмыльнулся он, блеснув глазами.
— Иногда ты просто невыносим, — буркнул я, но без злости.
— Так я с этим и не спорю, — хмыкнул Вовка, бросая последнюю картофелину в кастрюлю с водой. Он ссыпал очистки в ведро, задвинул его под стол и пошёл к раковине мыть руки. Из крана текла ржавая вода, пришлось подождать, пока пойдёт нормальная.
Я задумался, глядя, как он ловко нарезает сало. Когда же ждать посыльных от Алиева с моими деньгами? И лучше бы про эти бабки никто не знал. В общаге, да и вообще среди молодёжи, не поймут моего поступка. В девяностые, а они ещё вовсю ощущались, такие вещи — «сдать» кого-то ментам — не уважались среди пацанов. Это было табу. И если кто-нибудь узнает, что я навел на похитителей… Хотя, наверное, многие сами бы поступили точно так же, окажись на моём месте. Но мне слава такая ни к чему. Лишние проблемы. Получается, я этих ублюдков сдал? А с другой стороны, кого мне жалеть-то? Идиотов, которые пошли на мокрое дело? Я тоже уже не молодой и не глупый мальчик. Плевать я хотел, кто и что там думает. Главное, что внутри себя я чувствую правоту.
Поужинали мы знатно. Вовка пожарил картошку с салом до хрустящей корочки, на столе появилась банка соленых огурцов, которые он где-то раздобыл, и буханка черного хлеба. Ели прямо со сковородки, макая хлеб в растопленный жир. Вкуснее еды я давно не пробовал. После ужина я помыл посуду в холодной воде (горячую опять отключили), а Вовка, подмигнув мне, усвистал к очередной подружке.
У нас в общаге института было всего двадцать пацанов на триста пятьдесят девчонок. Малинник! Настоящий, своеобразный гарем. Думаю, ради этого одного и стоило поступать в институт. Вряд ли он давал какие-то другие реальные плюсы в дальнейшей жизни, как показало моё будущее. Коридоры гудели девичьими голосами, на кухнях сушилось бельё, витал запах духов «Красная Москва» и дешёвого лака для волос. Жизнь кипела.
Я лёг спать. Сквозь сон слышал, как посреди ночи пришёл Вовчик и, не включая свет, чтобы не разбудить меня, улегся в свою кровать. Пружины жалобно взвыли под ним, он что-то пробормотал и затих. Я просто перевернулся на другой бок и продолжил спать.
На следующий день была суббота, пар не было, и я решил подольше поваляться в кровати. Солнце уже вовсю светило в окно, пылинки танцевали в его лучах. Где-то в коридоре играла музыка, смеялись девчонки. Часов в десять в дверь настойчиво постучали. Спросонья, в одних трусах, я поплёлся открывать. Если кому-то не нравится мой внешний вид — их проблемы. Я здесь живу. Хочу в трусах ходить, хочу без них!
Открыл дверь и не сразу понял, кто передо мной. Стоял парень кавказской внешности, постарше меня, в хорошем кожаном пальто и при галстуке. От него пахло дорогим одеколоном, и весь его вид резко контрастировал с обшарпанным коридором общежития.
— Андрей здесь живет? — поинтересовался он, окинув меня быстрым взглядом.
— Ну да, это я, — окончательно проснулся я, инстинктивно прикрываясь рукой.
— Я от Рустама Махмудовича Алиева. Можно войти? — он говорил тихо, но уверенно.
— Да, конечно, — закивал я, отступая вглубь комнаты. — Только тихо, пожалуйста, товарищ спит. — Я кивнул на храпящего Вовку.
Кавказец аккуратно, стараясь не шуметь, вошёл, оглядел наше скромное жилище: две кровати, тумбочки, плакат «Видеосалон» на стене, горы книг и разбросанные носки. Ничего не сказал, лишь едва заметная усмешка скользнула по его лицу. Он достал из внутреннего кармана пальто маленькую синюю книжечку — сберкассу — и протянул мне.
— Рустам Махмудович поручил передать это тебе. Здесь всё, что он обещал. И на словах попросил поблагодарить за помощь. Сказал, что если будут проблемы или вопросы — обращайся. — Парень протянул мне и визитку.
Я открыл сберкнижку дрожащими руками. Она была выписана на моё имя. Не зря видимо они тогда копию паспорта взяли. На развороте — сумма. Пятьдесят тысяч рублей.
— Можете получить деньги в любом отделении Сбербанка, — так же тихо добавил парень, протянул мне руку. Мы обменялись рукопожатиями. Его ладонь была сухой и крепкой. Он молча вышел, прикрыв за собой дверь, и только стук его шагов затих в коридоре.
Я посмотрел на Вовчика — он спал как убитый, даже не пошевелился. Открыл сберкнижку ещё раз. Пятьдесят тысяч рублей. Охренеть…
Я сел на кровать, прямо в трусах, и уставился на синюю обложку. Честно говоря, ноги стали ватными. Странная у меня реакция: когда я сильно волнуюсь или радуюсь, я не бегаю и не прыгаю, а ноги становятся как резиновые, и тело наливается тяжестью. Сейчас было именно так. Перед глазами поплыло.
Чёрт, неужели получилось? Вот она — моя первая прибыль в этом времени. Первое выгодное дело, провернутое без использования знаний о будущем. Просто информация, просто риск и просто удача. Теперь главное — не кинуться во все тяжкие и не спустить всё в первый же день. Надо использовать деньги с умом. В прошлой жизни у меня никогда не было таких денег сразу.
Я оделся — надел джинсы, свитер, кроссовки — и вышел на улицу. Спустился мимо вахты, где суровая тетя Зина грызла семечки и с подозрением посмотрела на меня, но ничего не сказала. Вышел на крыльцо и глубоко вдохнул свежий воздух.
Стоял приятный весенний день: было прохладно, но вовсю светило солнце. Сосульки на карнизах уже оплавились и звонко капали. Пахло талым снегом, сырой землей и почему-то шаурмой из ларька у остановки. Моя любимая погода. Я решил прогуляться по парку рядом с институтом, чтобы спокойно всё обдумать.
В голове роились мысли. Больше всего мне, наверное, хотелось снять квартиру. Пожить спокойно, но весело. Друзья рядом, девчонки под боком, но своя квартира — это совсем другой уровень свободы. Шикарную меблированную однушку в центре можно снять за тысячу рублей в месяц. А то и дешевле. Любая девушка согласится туда пойти после общаги. Где ещё можно нормально постираться в машинке-«малютке» и принять горячую ванну? А то у нас с горячей водой весной и летом постоянные перебои: то трубы рвут, то профилактика, а летом вообще могли на месяц отключить. Приходилось греться в тазиках на кухне. По сравнению с общагой обычная квартира казалась просто раем.
Ещё нужно будет купить нормальную одежду, а не то, что доставалось по знакомству или на рынке. И матери бы отправить немного, она в деревне совсем бедствует. Или не сразу? Ладно, не всё сразу.
Я шёл по аллее парка, смотрел на голубей, греющихся на солнце, на мамочек с колясками, на первых пьяниц, расположившихся на лавочке с портвейном, и чувствовал странное спокойствие и уверенность. Жизнь налаживалась.
Ладно. Главное сейчас — успокоиться и не наломать дров с непривычки. Пройдёт денёк-другой, обмозгую всё как следует, а там посмотрим.
Я улыбнулся своим мыслям и пошёл обратно в общагу. Деньги грели душу даже через сберкнижку во внутреннем кармане куртки. Чёрт, неужели это всё по-настоящему?
Прогулявшись по городу и насладившись свежим весенним воздухом, я ощутил, как первая эйфория от полученных денег улеглась. Мысли прояснились, голова заработала чётче. Я вернулся в общагу, поднялся на третий этаж и побрёл по длинному коридору.
Наша общага — отдельная история. Коридор метров шестьдесят, не меньше. С двух концов дневной свет едва пробивается через окна на лестничных клетках, а в середине царит вечная полутьма. О лампочках и говорить нечего: пара тусклых плафонов под потолком освещают этот километр, и те постоянно перегорают или разбиваются. Идёшь как по тоннелю: то из-за двери доносится музыка, то девчонки хохочут, то внезапно кто-то выскакивает из темноты — едва успеваешь увернуться. Пахнет здесь всегда одинаково: борщом, сигаретами «Прима» и сыростью от вечно протекающих труб.
Я нашёл свою комнату и толкнул дверь. Не знаю, сколько времени провёл на улице — наверное, часа два, пока бродил и размышлял. Вовчик уже встал, успел почистить зубы и заправить кровать — у него это был ритуал. Моя же кровать стояла неубранной, скомканное одеяло свисало на пол. Вован был аккуратным человеком, несмотря на все свои странности и тёмные дела. Педант, что уж тут говорить.
— Что тебе не спится? — спросил Вовка, взглянув на меня. Он сидел за столом в тренировочных штанах и майке-алкоголичке, с мокрыми после умывания волосами. Я кинул на стол бумажный свёрток.
— Да так, решил прогуляться. На, держи. Чебуреки купил по дороге. Завтракать будем.
Я специально купил два чебурека — в ларьке у вокзала их готовили отменно, с мясом и соком.
— Ух ты, чебуреки! — обрадовался Вовка. — Спасибочки. Пойду чайник поставлю.
Он побежал на кухню за кипятком, а я разделся и сел на кровать. Одна мысль не давала покоя: пора валить отсюда. Сняться в нормальное жильё, чтобы не слушать храп соседа, не ждать очереди в туалет и не вздрагивать от каждого стука в дверь.
Мы пили чай из старых гранёных стаканов в подстаканниках, которые Вовка где-то раздобыл. Чебуреки, как я и ожидал, оказались горячими — текли соком, и мы осторожно откусывали, довольно жмурясь. Вдруг я вспомнил недавний разговор.
— Слушай, Вова, — сказал я как бы между прочим. — Ты говорил про знакомого, который сдаёт хорошую квартиру? Помнишь, ты хвастался: однушка, ремонт, телевизор, даже микроволновка есть.
Вовка подозрительно сощурился:
— Ну да, есть такой. Я могу у него спросить, если ещё не сдал. А ты чего? С подружкой решил из общаги съехать?
— Ну, я помню, что он за восемьсот рублей в месяц берёт? — продолжил я, игнорируя его вопрос. — Узнай, Вова. Лучше переплатить пару сотен, но жить нормально. Скажи ему, что я готов платить вовремя.
— Это точно? Или ты так, для интереса? — Вовка отложил недоеденный чебурек. — Тут, Вован, дело такое. Ты что, деньгами разжился? Я вот даже пока не решаюсь съезжать из общаги. Мы вдвоём в комнате — не тесно.
— Не тесно, конечно, — согласился я. — Но могут подселить кого-нибудь. Соседа-алкаша или вора. Ты же знаешь, как у нас с местами.
— Ну, тут ты прав, — вздохнул Вовка. — Только он, скорее всего, попросит деньги за полгода вперёд. Он мужик надёжный, но осторожный.
— Ничего страшного, — сказал я как можно равнодушнее. — Узнай. Деньги у меня будут — сразу отдам.
Вовка удивлённо поднял брови и округлил глаза.
— Ты что… ограбил директора водокачки? — пошутил он, вспомнив советский фильм. — А если серьёзно? Откуда деньги?
Я усмехнулся. Мы сидели напротив друг друга, и я решил обозначить границы. Вовка тёртый парень, себе на уме, но и я не из робкого десятка.
— Слушай, Вова, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Я разве тебя спрашиваю про твои дела?. Откуда у тебя деньги и чем ты занимаешься? У тебя в тумбочке вешьдоков на три пожизненных!
Вовка поперхнулся чаем.
— Э-э, ну ты это… — зашипел он, понижая голос. — Потише давай. Стены тут знаешь какие? Всё слышно.
— Вот и я о том же, — ответил я спокойно.
— Ладно, узнаю.— махнул рукой Вовчик— Я сегодня по делам собираюсь,и как раз увижусь с тем, кто квартиру сдаёт.
Я встал из за стола и лег на кровать, заложив руки за голову. Вовка допил чай, собрался, начистил туфли до блеска, надел приличные штаны и пиджак и, бросив на меня задумчивый взгляд, ушёл.
Дверь захлопнулась, щёлкнув старым замком. Я остался один.
Осталось сделать последний шаг — съехать с общаги, заселиться в новую квартиру и начать новую жизнь.
Я достал сберкнижку и посмотрел на сумму. Пятьдесят тысяч рублей. В голове не укладывалось. Это были огромные деньги по тем временам. Сколько сейчас стоит доллар?. Курс скачет как бешеный. На эти деньги можно купить нормальную машину, а не старую развалюху.
Я лёг удобнее и начал мечтать. Если снимать квартиру за тысячу рублей в месяц, можно прожить целый год и ещё останется. Хватит и на машину, и на еду, и на одежду. Не роскошно, но и не бедно. А если ещё что-нибудь такое замутить…
В голове начали формироваться планы. В квартире можно приглашать девушек в гости, а не жить в общаге, где каждый шаг слышен. Можно полноценно высыпаться, готовить на кухне, а не стоять в очереди в душ, который работает не каждый день.
Я перевернулся на бок и взглянул в окно. Солнце клонилось к закату, длинные тени ложились на двор общаги, где на лавочках традиционно собирались компании с бутылками самогона. Из магнитофона доносились блатные песни прокуренным, надрывным голосом о тюрьме и любви к матери.
Мне удалось достать деньги. «Неплохое начало», — подумал я. Для вынужденного путешественника во времени, заброшенного в прошлое, всё могло быть гораздо хуже. Гораздо.
Я улыбнулся своим мыслям и закрыл глаза. В сознании уже рисовались картины уютной квартиры: чистое бельё, горячая вода в любое время и главное — тишина. Никаких пьяных соседей под дверью, никаких очередей в туалет по утрам.
Я лежал в комнате на кровати — и уже начал проваливаться в теплую, вязкую дрему. Тело приятно ломило после тяжелого дня, сходил на тренировку по кикбоксингу, позанимался на турнике, поэтому веки слипались, мысли путались, и уже почти уснул, несмотря на то что на улице только начало темнеть.
И вдруг — скрипнула, а потом с грохотом ударилась о стену дверь. Я вздрогнул и приподнял голову.
— О, не спишь еще? — раздался голос Вовчика.
Он ввалился в комнату с решительностью человека, который не привык церемониться. Принялся стягивать через голову футболку, затем скинул кроссовки, которые с глухим стуком приземлились у порога. На столе, куда он тут же водрузил несколько шуршащих пакетов, тут же появились продукты. Судя по аппетитному запаху, что-то сдобное.
— А что, уже спишь так рано? — спросил он, щурясь в полумраке. — Включи свет.
— Да нет, только собирался полежать, — ответил я, с трудом разлепив веки.
Вовчик хмыкнул, прошел на кухонную зону и, достав из обшарпанного кухонного шкафа малиновый чайник, сходил в умывальник за водой и поставил чайник на плитку. Ту самую, старую, раскаленную докрасна спираль которой нельзя было выключать — иначе потом пришлось бы вечность ждать, пока она снова нагреется.
— Чай пить будешь? — бросил он через плечо. — Я тут ништяков принес.
Я потер лицо ладонями, прогоняя остатки сна.
— Да можно, в принципе, — сказал, наконец, и, скинув с себя одеяло, спустил ноги на пол. Начал вслепую шарить ногой под диваном в поисках тапок.
Со стола я прихватил свою кружку, которую сегодня утром бросил там недомытой — лень было заморачиваться. В коридоре было темно и прохладно. Я прошел в умывальник, тщательно сполоснул кружку, а заодно ополоснул лицо ледяной водой. Резко, до мурашек. Глаза распахнулись, и реальность обрела четкость.
День у меня и правда выдался тот еще. Сначала тренировка до седьмого пота, потом душ, а после — долгая возня в постели с Наташкой, от которой я вымотался едва ли не больше, чем от спорта. Короче говоря, день прошел продуктивно.
Когда я вернулся, на столе уже стояли тарелки, а Вовчик, восседая на шатком табурете, с аппетитом жевал пряник. Пирожные — мягкие, посыпанные сахарной пудрой — лежали стопкой, источая аромат ванили и сдобы.
— Свеженькие, — с наслаждением протянул я, усаживаясь напротив и пододвигая к себе тарелку. — Сегодня только испекли, похоже.
Я отправил в рот одно пирожное, зажмурившись от удовольствия, и принялся за чай. Закинул пакетик в кружку, залил кипятком из закипевшего чайника, размешал ложкой, слушая, как звенит ложечка о керамику.
— А кстати, — вдруг сказал Вовчик, прожевывая и глядя на меня с каким-то странным выражением. — Я узнал насчет квартиры.
— Чего? — не понял я. Мозг, только-только проснувшийся, отказывался переключаться на деловые вопросы.
— Ну ты же просил квартиру снять. Ты же хотел? — уточнил он.
— А, да, — я закивал, вспоминая. — И что в итоге?
— Чувак согласен на девятьсот рублей в месяц, — Вовчик отхлебнул чай и крякнул от удовольствия. — Квартира там — класс! Я с ним заходил внутрь. Однокомнатная, но там полный фарш: телевизор японский, микроволновка. В ванной бойлер висит, так что горячая вода постоянная, без всяких там отключений. Короче, сказка. Поэтому и цена такая большая.
— Ну, в принципе, нормально, — сказал я. — Есть возможность завтра посмотреть эту хату?
Вовчик не ответил сразу. Он прищурился и посмотрел на меня с подозрением, которое мне совсем не понравилось.
— Что? Ты уже где-то свои знания из будущего применил как-то? — спросил он с хитрой усмешкой. — Откуда у тебя деньги?
— Да нет, — я пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушно. — Родителям зарплату платить начали! — соврал я. Хотя прекрасно понимал, что обмануть его мне не удастся. Вова умел считывать эмоции, это был его природный дар, помноженный на огромный жизненный опыт. Как говаривал Станиславский, тело не врет.
— Да ладно, ладно, — отмахнулся Вовчик, заметив мое напряжение. — Это твое дело. Он помолчал, покрутил в руках остывшую кружку. — Но есть один минус, конечно!
— В смысле? — насторожился я.
— Этот чувак хочет оплату хотя бы за полгода вперед. А лучше — за год.
Я присвистнул.
— Ни хрена себе. Нашел дурака. А если он потом придет и скажет: «Извини, братан, квартиру продаю, деньги как-нибудь потом отдам»? Кто ему помешает так сделать?
— Да он под расписку согласен деньги взять, все дела, — Вовчик пожал плечами. — Ему сейчас деньги нужны. Он уезжает вроде в Москву на заработки.
Я задумался. После того как ко мне приезжал человек от Алиева, деньги у меня, в принципе, были. И если квартира и правда такая хорошая… Но меня смущало другое. Двенадцать тысяч у студента, который живет в общаге, — это нехилое палево. Самое дорогое обучение на факультете иностранных языков стоило шесть тысяч в год. Так что наличие целых двенадцати тысяч у любого вызовет подозрения, а уж у Вовчика — тем более. По-любому у кого-то появятся мысли меня раскулачить! Как ни крути, но криминалом иногда промышляли почти все студенты, а не только те, кто исповедовал зоновскую романтику. Времена тогда были такие, будь им неладно.
А этот парнишка, с кем я жил в одной комнате, был непрост, ох как непрост! Несмотря на то что мы вроде бы были с ним товарищи по несчастью, оба пришли сюда из будущего, и пришли вынужденно. Но я все равно чувствовал в голосе своего собеседника настороженность. Вовчик Щапов был тем человеком, который, если надо, мог переступить через другого, как два пальца об асфальт. Это меня и настораживало больше всего. Черт побери, а я и забыл, что он не парнишка вовсе, а прожженный опытный мужик, проживший бурную жизнь и теперь получивший второй шанс прожить эту жизнь, попав в тело себя самого, только молодого парня. И жить он будет, опираясь на свой жизненный опыт и знание будущего. До меня стало доходить, что человек он беспринципный, и я совсем бы не хотел когда-нибудь оказаться у него на пути.
— Ладно, — махнул я рукой, отгоняя неприятные мысли. — Скажи этому товарищу: отдам я ему деньги сразу. Но только под расписочку с паспортными данными.
— Хорошо, — Вовчик кивнул и внимательно, даже как-то чересчур пристально, поглядел на меня. В его глазах больше не было удивления, и это насторожило меня еще больше. Видимо, у него в голове сложились какие-то пазлы.
— Когда встречаемся? — спросил я, отгоняя от себя подозрения.
— Давай завтра организую вам встречу. Когда тебе удобно?
— Давай завтра после пар, — предложил я.
— Лады, он вроде свободен, телефон его у меня есть. Я созвонюсь, — сказал Вовчик, допивая чай.
На следующий день мы встретились с хозяином квартиры. Им оказался мужчина лет пятидесяти, по виду — коммерсант, но не из тех быдловатых «новых русских», которыми было полно в то время. Напротив, довольно интеллигентный, видимо, из старых кооператоров, еще советской закалки. Представился он Вячеславом Геннадьевичем. Квартира находилась в новостройке на улице имени Бумагина. Очень красивый и престижный район, хотя и далековато от центра.
— Квартира мне нравится, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Деньги я готов заплатить даже за год, если вы настаиваете. Но расписочку хотелось бы, сами понимаете.
— Не вопрос, — обрадовался он, явно не ожидая, что молодой парень так быстро согласится заплатить за год проживания, еще и без торга.
— Итого получается десять тысяч восемьсот рублей? — уточнил я.
— Всё верно.
— Со мной сейчас, понятное дело, этих денег нет. Давайте завтра, примерно в это же время? Тогда и расписочку напишите!
— Хорошо, — кивнул Вячеслав Геннадьевич, с улыбкой пожимая нам руки. — Буду ждать. Приятно иметь дело с такими серьезными молодыми людьми.
Когда мы вышли, Вовчик хлопнул меня по плечу:
— Ну вот и всё. Погнали в общагу, неплохо бы это дело отметить.
— Рано отмечать, — сказал я. — Сначала надо дело провернуть.
На следующий день после пар я взял сберкнижку, которую мне дал человек Алиева, и отправился в Сбербанк. В отделении была жуткая очередь. Я долго топтался в душном коридоре, слушая, как шелестят сберкнижки и скулят старушки в очереди, пока наконец не протиснулся к окошку.
— Здравствуйте, девушка, мне деньги нужно снять, — сказал я, просунув в окошко сберкнижку и паспорт.
Кассирша оказалась молодой девкой лет двадцати пяти, пышненькой и очень приятной на вид. Она взяла мою книжку, мельком глянула на сумму и… начала мне мило улыбаться. Да так старательно стала кокетничать, что чуть не просунула в окошко свой пышный бюст.
Ах, женщины, женщины. Как же вы падки на деньги, как ни крути. Увидела молодого мальчика, у которого на счету лежит приличная по тем временам сумма, и, видимо, подумала: «А не раскрутить ли мне его на бабки?» Девяностые годы, каждый выживает как может, ничего удивительного.
Нет, крошка. Со мной такие номера не пройдут. С такими, как ты, я всегда спал бесплатно. А вообще, как известно, гусары денег не берут.
— Девушка, — я мило улыбнулся и подмигнул. — Выдайте мне, пожалуйста, двенадцать тысяч.
Девушка-кассирша с лукавым взглядом приняла документы, опять глянула на сумму в сберкнижке и… Она медленно, словно нехотя, заполнила квитанцию, протянула мне ведомость на подпись, а потом принялась пересчитывать деньги — пятисотенные купюры, хрустящие, новенькие, которые так приятно пахли типографской краской.
— Двенадцать тысяч рублей, — проворковала она, чуть наклонившись к окошку. — Пересчитайте, не отходя от кассы.
— Всё верно, — ответил я, хотя считать не стал. Я хорошо видел, сколько купюр она насчитала. Сунул деньги во внутренний карман куртки, рядом с паспортом и сберкнижкой, и помахал рукой красотке-кассирше. — Всего хорошего.
— И вам удачи, — сказала она, и в голосе её слышалось что-то такое, отчего хотелось задержаться. Но я лишь кивнул и вышел.
На улице меня накрыло чувство тревоги, которое я сразу же отогнал, как навязчивую муху. В кармане лежали двенадцать тысяч рублей. По тем временам — сумма огромная. Если бы кто-нибудь узнал, что у обычного студента, который живёт в общаге, при себе такой куш, то, вполне возможно, вряд ли я дошёл бы до общежития даже среди бела дня.
Да кто меня заподозрит? Я шёл по центральной улице, смешиваясь с толпой. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени ложились на тротуары, делая город похожим на декорации к старому фильму. От банка до общаги было всего метров пятьсот. Нужно было пересечь центральную площадь, потом нырнуть в узкий проход между хрущёвками, и вот она — знакомая пятиэтажная типовая коробка общежития.
Я свернул с площади. Узкий коридор между домами встретил меня запахом кошачьей мочи и сырой штукатурки. Утром, когда народ шёл на работу, тут было людно, но сейчас я шёл один.
— Андрюша! Привет! — раздался звонкий девичий голос.
Я обернулся. У стены, прижавшись спиной к облупившейся краске, стояла красивая девушка. Длинные волосы, короткая юбка, выражение лица какое-то нервное.
«Кто такая? Что-то я её не помню», — мелькнуло в голове.
Я на мгновение задержался, пытаясь вспомнить, где мог её видеть. Хотел уже обернуться и пойти дальше, но в следующую секунду что-то с силой ударило меня по ногам сзади.
Я упал, больно ударившись плечом о кирпичную обшарпанную стену «хрущевки». Перед глазами всё поплыло. Из-за спины, словно из-под земли, выросли двое. В балаклавах. Они явно умели работать в паре — никакой суеты, никаких лишних движений. Один сразу же навалился сверху, пытаясь придавить меня своим весом, а второй шарил по карманам.
Молодое тренированное тело сработало быстрее, чем мой мозг. Я сбросил с себя того, кто пытался меня придавить к земле, кувыркнулся назад, выскальзывая из захвата, и вскочил на ноги. Спасибо тренировкам — ноги держали, мышцы помнили.
Первый нападавший снова рванул ко мне, пытаясь ударить ногой в живот. А растяжка-то у него что надо, и удар этот поставлен. Я ушел в сторону, поймал его ногу, которой он целился мне в пах, и сильно ударил по опорной ноге под колено. Он рухнул на спину, глухо охнув, и остался лежать, схватившись за колено.
Чёрт. Их двое, и эта девка — явно не случайная прохожая. Я оказался в ловушке, в каких-то ста метрах от общежития. Лучше выскакивать из этого узкого прохода, пока к нападавшим не подошло подкрепление.
Я развернулся и рванул к выходу из этого чёртова проулка. Девка, всё так же стоявшая у стены, испуганно вжалась в кирпичи. Я почти пробежал мимо неё, когда она вдруг вскинула руку, и мне в лицо ударила едкая, удушающая струя.
Перцовый баллончик!
Вот я лошара! Из всего, что могло случиться, этого я точно не предусмотрел. Глаза защипало так, будто в них насыпали раскалённого песка. Веки сжались рефлекторно, но было уже поздно. В лёгкие попала взвесь, и я закашлял, согнувшись пополам.
«Только не тереть глаза! — пронеслось в голове сквозь боль. — Ни в коем случае не тереть, иначе будет только хуже. Моргать. Пусть льются слёзы, пусть, но хоть что-то будет видно». Вспомнил я занятия по химической подготовке в армии на срочке.
Я заморгал часто-часто, чувствуя, как по щекам текут горячие ручьи. Сквозь пелену различил расплывчатые силуэты. Попытался рвануть вперёд, но мир вокруг превратился в размытое марево.
Вдруг один из нападавших меня схватили сзади за голову, рванули назад и вниз. Я не успел даже сгруппироваться — затылок встретился с землёй, и сознание погасло, как лампочка в подъезде.
Очнулся я, наверное, минут через десять, в голове были жёсткие вертолетики и головная боль.
— Эй, парень! Парень, ты живой? Что с тобой? — Голос доносился словно из-под толщи воды.
Я сел. Глаза всё ещё почти ничего не видели — мир представлял собой соляные разводы и мутные пятна. Затылок гудел тупой, пульсирующей болью.
— Воды! — прохрипел я. — Дайте воды!
Кто-то суетливо охнул.
— Да где тут воду взять!
Я огляделся сквозь текущие по щекам слезы, глаза будут чесаться еще не один день, это я тоже знаю не понаслышке. Рядом оказалась лужа — вчерашний дождь, смешанный с грязью и окурками. Но мне сейчас было всё равно. Я опустился на четвереньки и начал зачерпывать мутную воду горстями, промывая глаза. Жгло невыносимо, но постепенно пелена начала спадать.
Я вытянул футболку из-под кофты и вытер лицо. Стало видно чуть лучше — по крайней мере, я различил рядом со мной мужчину средних лет с авоськой в руке. Он смотрел на меня с испугом и растерянностью.
— Сынок, ты как? Тебя что, ударили? — причитал он.
Я не ответил. Рука сама нырнула во внутренний карман куртки.
Пусто!
Только дыра на месте кармана, вырвали его, как говорится, с мясом. Я обшарил другой карман, потом боковые, потом джинсы. Огляделся по сторонам. Паспорт и сберкнижка валялись тут же, рядом с лужей, в которой я только что умывался. Но денег не было. Ни одной купюры.
— Твою мать, — выдохнул я, поднимая документы.
Я обвёл взглядом место, где лежал. Да дураку понятно, что им деньги нужны были. Да хрен с ними, с деньгами, подумал я, хотя внутри всё похолодело. Самое паршивое — они знали, что я буду идти с деньгами. Кто-то точно знал, что я пойду снимать деньги. И когда, и сколько. Обвели меня вокруг пальца, как последнего лоха. Но я же никому не говорил! Ни единой душе!
Голова закружилась с новой силой, и меня резко вывернуло наизнанку. Я упал на колени, сжимая руками мокрый асфальт, и меня вырвало. К горлу подкатила тошнота, во рту появился металлический привкус.
«Сотрясение, — тупо подумал я. — Этого ещё не хватало».
— Парень, да ты никак совсем плох? — мужик с авоськой наконец решился приблизиться. — Ты где живёшь-то?
— В общаге, — выдавил я, вытирая рот рукавом. — Там, за домами. Помогите дойти, а? Если меня вырубит…
— Ох, господи, — он закивал, подхватывая меня под локоть. — Пойдём, сынок, пойдём. Я тебя провожу.
Я с трудом разглядел его лицо — мужчина лет пятидесяти, небритый, с усталыми глазами, в потрёпанном пальто. Кажется, я пару раз видел его в здешних дворах. Он жил где-то неподалёку.
Мы медленно побрели по проулку. Ноги не слушались, голова гудела, и каждый шаг отдавался пульсирующей болью в затылке. Мужчина тащил меня, приговаривая что-то успокаивающее, но я почти не разбирал слов.
Вахтёрша, старая бабка с вечно недовольным лицом, когда увидела меня, всплеснула руками. Усадила на лавку, заохала, запричитала:
— Да что ж это делается! Среди бела дня! Я сейчас, сейчас скорую вызову…
Дальше я помнил уже с трудом. Отрывками — как завыла сирена, как санитары укладывали меня на носилки, как в потолке машины плыл жёлтый свет лампы. И одна мысль, пульсирующая в такт с болью:
«Кто? Кто знал, что я пойду здесь и у меня в кармане будут большие деньги?» Снял квартирку, блин!
Вот тебе и прелести молодости конца девяностых. Время, когда ты порой не мог не дойти ста метров до дома. Время, когда даже днём в центре города на тебя могли напасть, и никто — никто! — не вмешался. Время, когда человек с деньгами в кармане становился идеальной мишенью. И нередки были случаи, когда человека убивали за пару тысяч, которые он неосторожно засветил где-нибудь на людях.
Мужик с авоськой довёл меня до вахты и исчез, какие-то девчонки суетились вокруг, но их голоса доносились до меня словно сквозь вату.
Я сидел на жёсткой лавке, сжимая в руках паспорт и сберкнижку, разглядывая свои грязные, разбитые пальцы. Двенадцать тысяч рублей у меня отжали! И целый год нормальной жизни в хорошей квартире сейчас испарились в одно мгновение. Но главное — это было мерзкое чувство, что меня вычислили. Подкараулили, сыграли на моей самоуверенности.
Скорая приехала через десять минут. Молодой санитар в синей форме быстро осмотрел меня, посветил фонариком в глаза и нахмурился.
— Зрачки разные. Похоже на сотрясение. Поехали, сделаем снимок.
Меня уложили на носилки. Я лежал на холодном кафеле подъезда, глядя в побеленный потолок, и чувствовал, как боль уступает место унижению и злости. Потом — мерная качка машины, запах бензина и лекарств, голоса врачей.
И одна мысль не давала покоя: тридцать восемь тысяч на счёте. Они остались там. Те, кто это сделал, знали, что я снял только часть. Знали, что есть ещё.
Но теперь осталось ответить на появившийся вопрос: кто это такие?
Очнулся я уже в больничной палате. Серая казенная краска на стенах, запах хлорки и чего-то лекарственного, тусклая лампа под железным абажуром. Типичная российская больница конца девяностых — ободранная, нищая, но каким-то чудом еще работающая.
Голова раскалывалась так, будто внутри поселился отбойный молоток. Я приподнялся на локтях, огляделся. В палате, кроме меня, лежали еще трое: мужик с загипсованной ногой, который громко храпел, отвернувшись к стене, молодой парень с перевязанной головой, что-то бормочущий во сне, и старик в углу, который смотрел в потолок немигающим взглядом.
— Очнулся? — Голос принадлежал медсестре, возникшей на пороге как привидение. Женщина лет сорока, в застиранном халате, с усталым, но незлым лицом. В руках — шприц и пузырек.
— Где я? — спросил я, и голос прозвучал хрипло, чужо.
— Городская больница № 2. Неврология. — Она ловко наполнила шприц, выпустила пузырек воздуха. — Повезло тебе, парень. Сотрясение средней тяжести. Пару дней полежишь — домой отпустим. А может, и больше, это как вррачь решит.
Она подошла, закатала мой рукав, и я даже не почувствовал укола — настолько привычным было ее движение.
— Вещи твои в тумбочке, — кивнула она в сторону железного шкафчика. — Паспорт, сберкнижка. Деньги, я так понимаю, те и украли? Сказали, что карман вырвали.
— Да, — коротко ответил я.
— В милицию заявление писать будешь? — спросила она уже с порога.
— А смысл? — горько усмехнулся я.
Медсестра вздохнула, покачала головой и вышла, притворив дверь.
Я лежал, глядя в потолок, и прокручивал в голове события последних дней. Кто знал про деньги? Единственный, кто мог догадаться, это Вовчик! Но он не знал, что я собираюсь снимать деньги в банке. Тем более Вовчик — такой же, как и я, беженец из будущего. Неужели он? Нет, не похоже. Слишком очевидно, да и зачем ему? Он мог бы просто попросить в долг — я бы, наверное, дал, не жадничал. Но с другой стороны… Вова был тем еще прохиндеем. Я же сам думал об этом — прожженный мужик, который получил второй шанс прожить свою жизнь. И в криминальной среде он чувствовал себя как рыба в воде. Кому как не ему знать, что в этом времени деньги решают всё.
Но Вовчик не знал точного времени. И не знал, где именно я пойду. Хотя… Он мог проследить. Мог договориться с кем-то, чтобы они на меня напали. В криминальной среде у него всяких знакомых хватало, я же сам видел.
Хозяин квартиры, Вячеслав Геннадьевич. Он знал, что я готов заплатить за год. Значит, у меня есть деньги. Но он не знал, когда именно я пойду в банк. Впрочем, он мог нанять этих людей, если бы я сказал ему, что деньги сегодня сниму. А я не говорил. Мы договорились встретиться завтра. Да нет, нереально! Дятька этот точно не при делах! Дураку понятно!
Девка-кассирша. Та, что кокетничала. Она видела сумму на сберкнижке — тридцать восемь тысяч. И она видела, как я снимал двенадцать. Она могла навести на меня. Могла просто позвонить кому-то, пока я шел. В девяностые коррумпированы были все, от уличного торговца до директора банка. А молоденькая кассирша, которая хотела меня раскрутить, но не получилось… Да нет, бред! В девяностые годы работать в банке — это значит поймать удачу за хвост, зарплаты по сравнению с обычными людьми просто космические, не стала бы девка так рисковать и связываться со шпаной. Да и потом, дураков в банк не берут, и служба безопасности постоянно отслеживает связи своих сотрудников.
Скорее всего, меня срисовал кто-то из очереди. Может, даже та старушка, которая скулила и жаловалась на жизнь, или мужик в кожаной куртке, который всё время косился на меня. Очередь в
А может, это вообще случайность. Просто напали на того, кто вышел из банка. Могли принять за кого-то другого. Но нет — меня ждали именно в этом проулке. Ждали, а не случайно наткнулись. Девка с баллончиком — она специально меня остановила, отвлекла. Да и потом, она же меня по имени окликнула, а я ее ни разу не видел! Я попал в хорошо спланированную засаду, которая была организована именно для меня. И главный вопрос, который не давал покоя моей больной голове, это кто, сука, это был.
— Твою мать, — прошептал я в потолок. — Как же я так лоханулся!
На следующий день пришла врач — женщина лет пятидесяти, с усталыми глазами и стетоскопом на шее. Посветила фонариком в глаза, заставила пройти по прямой линии, коснуться пальцем носа. Потом долго что-то писала в карте.
— Сотрясение мозга средней тяжести, как и предполагалось. — Она отложила ручку. — Ничего страшного, молодой организм быстро восстановится. Но дня три-четыре полежать придется. И голову не напрягать. Никаких книжек, телевизор — только по чуть-чуть.
— А выписку дадите? — спросил я. — Мне в институте нужна будет.
— Не волнуйся, больничный выпишут! — Она внимательно посмотрела на меня. — Ты уже написал заявление в милицию? К тебе должен прийти участковый. Мы обязаны были сообщить в милицию, дежурный врач уже позвонил туда.
— Нет еще, ни кто не приходил!
— Ты напиши заявление!. — В ее голосе не было особой надежды, скорее — привычная формальность. — Мало ли. Вдруг найдут кого.
Когда она ушла, я достал из тумбочки паспорт и сберкнижку. Открыл. Тридцать восемь тысяч рублей у меня осталось. Когда меня обыскивали, паспорт и сберкнижку выбросили, а вот карман с деньгами вырвали с корнем. Значит, искали конкретно деньги.
Я закрыл глаза и попытался вспомнить лица нападавших. Двое в балаклавах — их лица я не видел. А вот девку запомнил хорошо. Длинные волосы, короткая юбка, красивое но нервное лицо. Она была не профессиональной преступницей — слишком напряжена, это я успел заметить. Скорее всего, знакомая кого-то из нападавших. Или даже подружка.
— Андрюха? — Голос раздался от двери.
Я открыл глаза. На пороге стоял Вовчик. В руках — пакет с апельсинами и газета. Он выглядел озабоченным, даже встревоженным, но в глазах — та самая настороженность, которую я заметил ещё в общаге.
— Привет, — сказал я, садясь на кровати. Голова тут же закружилась, но я удержался.
— Ты как? — Он подошел, поставил пакет на тумбочку, сел на стул рядом. — Я вчера вечером узнал. Вахтерша сказала, что тебя на скорой увезли.
— Буду жить, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Теперь у меня нет двенадцати тысяч рублей, чтобы заплатить за съемную квартиру за год вперед.
Вовчик помрачнел.
— Слышал уже. Вся общага гудит. — Он помолчал. — Ты хоть видел кого их нападавших?
— Только девку с газовым баллончиком запомнил. В проулке меня поджидала. Двое пацанов в балаклавах. Четко действовали, блин. Сразу видно, серьезные спортсмены. — Я усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Удары хорошо поставлены, физподготовка на высоте, среди приблатненных я таких не встречал.
— А ты напиши заявление в ментуру, — пожал плечами Вовчик. — Хуже не будет.
— Ты серьезно? — я прищурился. — Здесь, в конце девяностых? В этом городе? Хотя, конечно, милиция все-таки работает в эти годы, что бы ни говорили! Хотя подумаю, может и напишу!
Вовчик вздохнул. Взял апельсин из пакета, начал чистить, ловко сдирая кожуру одной полосой.
— Может ты кому-то говорил, что у тебя есть деньги на книжке? Кто мог об этом знать!
— Я никому не говорил! Потому что о том, что я хотел снять квартиру, знал только ты!
— Слушай, Андрей, — сказал он, подняв голову и глядя мне прямо в глаза. — Я не дурак, и ты это знаешь! И я понимаю, что для тебя я подозреваемый номер один! Но клянусь чем хочешь, я не при делах!
— А кто тогда? — спросил я прямо. — Кто знал? Ты, Вячеслав Геннадьевич, кассирша в банке. Или кто-то из общаги, кто видел, как я с тобой о квартире говорил. Да нет, в общаге я ни с кем это не обсуждал!
— Ну тогда не знаю, что и думать! Может, они следили за теми, кто выходит из банка?
— С ними была девка! И она окликнула меня по имени! Я на неё отвлекся!
— Тогда черт его знает! — Вовчик пожал плечами. — Ну ладно… Ты это, выздоравливай!
Он ушел, оставив апельсины и газету. Я развернул газету — местная «Вечерка», пахнущая типографской краской. На первой странице — криминальная сводка: «В центре города ограблен коммерческий киоск», «В подъезде обнаружен труп неизвестного мужчины». Обычные новости в девяностые.
Я отложил газету и снова лег, глядя в потолок. Мысли путались, голова болела, но внутри разрасталась холодная, вязкая злость. Не на грабителей, а прежде всего на себя. Я всегда был осторожен почти до паранойи, поэтому и дожил почти до пятидесяти лет в непростое время начала двадцать первого века в России. А тут расслабился, что ли, поверил, что раз знаешь будущее, то, считай, неуязвим. А оказался обычным потерпевшим с деньгами в кармане, которого нахлобучили, как ребенка.
«Ничего, — подумал я. — Лиха беда начало!».
За окном больницы смеркалось. Где-то в городе мои двенадцать тысяч уже, наверное, пропивались или проигрывались в карты. А где-то ходили по улицам эти поцики, которые напали на меня, и девушка с длинными волосами, которая держала в сумочке перцовый баллончик.
Да и хрен с ними, пусть подавятся этими деньгами! А мне это будет уроком! А то возомнил себя сверхчеловеком! Впредь осторожнее буду и осмотрительнее!
В больнице я провалялся четыре дня. Врачиха оказалась женщиной старой закалки — велела лежать, значит, лежать. Никаких «самочувствие хорошее, выпишите». Только на четвертые сутки, когда зрачки перестали плясать как бешеные и голова перестала раскалываться от каждого резкого движения, мне разрешили встать.
Выписывали меня под расписочку, с внушительным листком рекомендаций: «избегать физических нагрузок, воздержаться от алкоголя, спать не менее восьми часов». Я сунул бумажку в карман джинсов, надел куртку — ту самую, с вырванным внутренним карманом — и вышел на улицу.
Мартовский воздух ударил в лицо свежестью и сыростью. В городе пахло весной — талым снегом, прелыми листьями и бензином. Лужи на асфальте отражали хмурое небо, а с крыш капало так часто, что казалось, будто вокруг играет бесконечный барабанщик.
Я глубоко вздохнул и направился к остановке. Автобус, как и положено в девяностых, пришлось ждать минут двадцать. За это время я успел прозябнуть и передумать все возможные варианты, как всё-таки снять квартиру и не вляпаться в такую ситуацию в следующий раз. У меня была цель встать на ноги в этом времени во что бы то ни стало, не зря судьба дала мне второй шанс. Сначала у меня была мысль найти эту компашку, которая меня ограбила и с чьей легкой руки я загремел в больницу, но потом я решил, что не буду отвлекаться от своей основной цели: заработать денег и по возможности побольше, используя свои знания о будущем, один раз мне это уже удалось. И теперь я буду немного осторожнее.
В троллейбусе толкались люди с авоськами, сумками-«вязанками» и вечными кульками. Старушка с огромным пакетом картошки наступила мне на ногу, извинилась и тут же забыла. Я ехал, держась за холодный поручень, и смотрел в заляпанное окно на проплывающие мимо пятиэтажки.
Общага встретила меня запахом борща, сигаретного дыма и дешевого стирального порошка. Вахтерша — та самая, что вызывала скорую — увидела меня, перекрестилась.
— Слава богу, живой! — сказала она, выглядывая из-за стойки. — А то я уж думала, что тебя, может, убили совсем.
— Живой, теть Зин, — кивнул я, вспомнив, как её зовут. — Немного помятый, но живой.
— Иди, иди, отлежись. Вон, соседи твои тебя заждались.
Четвертый этаж, длинный коридор с облупившейся краской, запах табака и какой-то дешевой туалетной воды. На двери нашей комнаты — табличка, которую Вовчик когда-то приколол кнопками: «Здесь живут лучшие парни этого крыла». Я толкнул дверь.
— О, народ! — Вовчик сидел на своей кровати, с ногами, и читал какую-то книжку в мягкой обложке. — Привет, бродяга! Выписался?
— Выписался, — я скинул куртку, повесил на спинку стула, плюхнулся на свою кровать. Пружины жалобно скрипнули. — Четыре дня, как в санатории. Кормили, правда, как в тюрьме.
— А ты чего хотел? — усмехнулся Вовчик, закрывая книжку. — Бесплатно и вкусно только в раю кормят. — Он помолчал, глядя на меня. — Как голова?
— Нормально. Иногда побаливает, но жить можно. — Я потянулся, хрустнув шеей. — Врачиха сказала, через неделю как новенький буду.
Первое время после больницы я старался не высовываться. Ходил на пары, сидел тише воды ниже травы, вечерами грыз конспекты и делал вид, что ничего не случилось.
Я теперь постоянно оглядывался на улице. Привычка, которая появилась после того нападения. Каждый подозрительный шорох за спиной заставлял сердце биться чаще. Каждый незнакомец, который шел за мной больше минуты, казался потенциальным грабителем.
— Ты параноиком стал, — заметил как-то однокурсник Дима, когда мы шли в аудиторию из столовой. Я резко обернулся на звук шагов сзади. — Расслабься. Не каждый день на тебя нападают.
— А ты откуда знаешь? — огрызнулся я.
— По статистике, — пожал плечами он. — На одного студента в этом городе приходится ноль целых три десятых нападения в год. Ты свое уже отхватил.
— Да пошел ты! Умник, блин.—
Через три дня после выписки из больницы мне сказали, что меня кто-то вызывает на вахту. Я спустился вниз и увидел тётку Галю,младшую сестру моего отца.Которая после медицинского техникума вышла замуж и осталась жить в Биробиджане.
Тётя Галя была старше меня всего на двенадцать лет. В детстве она часто была моей нянькой, и сейчас продолжала опекать, будто я оставался её ребёнком. Она искренне переживала за меня. А я, честно говоря, опешил — в последний раз я видел её молодым, больше тридцати лет назад. Всю свою жизнь она проработала медсестрой, отдавая себя этому нелёгкому делу без остатка.
Увидев меня, она обрадовалась и даже немного прослезилась:
— Андрей, мне родители позвонили, сказали про тебя. До них слухи дошли, что ты в больницу попал. Тебя сильно избили?
— Да так, мелочь, — отмахнулся я.
— Слава богу, что всё обошлось. А что случилось-то?
— Да не знаю, — я пожал плечами. — Какие-то придурки меня, видимо, с кем-то перепутали и напали. Несколько человек. Слава богу, всё обошлось.
— Родители переживают, сильно переживают, — сказала тётя Галя. — Ты бы позвонил им, они себе места не находят. Как ты постоянно умудряешься куда-нибудь вляпаться? В детстве ведь таким тихоней был…
— Да не переживай, — я обнял тётку. — Майские праздники скоро. Уже конец мая, экзамены закончатся — я приеду. Позвони и передай, что у меня всё хорошо.
Я проводил тётю Галю до остановки. У неё дома был стационарный телефон, а у нас в деревне — один на всю улицу. Тогда связаться было не так легко, как сейчас. Сегодняшним людям трудно это понять — когда можно с любого телефона позвонить в любую точку мира. А тогда всё было иначе. Порой слухи доходили до родителей, как по сломанному телефону, искажаясь на каждом шагу.
Через пару недель я поеду домой. Осмотрюсь на местности. Мне не терпелось сходить на то место, где зарыт клад, и проверить. Продумать, как выкопать его так, чтобы никто ничего не заметил. Ведь клад, по моим расчётам, я никому не выдал. В прошлый раз — не рассказывал.
Я надеюсь, мне хватит осторожности для того, чтобы забрать клад и остаться в живых.
Две недели сессии пролетели быстро, хвостов у меня не было, поэтому я быстро сдал зачетную неделю, а потом сессию.
Я собрал большую сумку с вещами. Положив туда же пустые банки из-под солений, которые мне передавали в общежитии, я поехал, точнее пошёл, в сторону автовокзала. Привезти пустые банки домой было делом обязательным: мамка ругала за каждую потерянную в общаге банку — литровую, двухлитровую или совсем маленькую. Я, естественно, был заинтересован, чтобы мне передавали продукты, и старался всю тару привозить обратно домой. Банки при ходьбе мелодично позвякивали, создавая ощущение, что я не студент, а бродячий торговец посудой.
До автовокзала пешком от общаги было не больше километра, если идти по прямой через дворы. Я купил в кассе билет, сел ждать автобус. Вокзал в Биробиджане тогда был небольшим, пропахшим дешёвыми сигаретами и пирожками с повидлом, которые продавала грузная тётка в фартуке. Наконец объявили: рейс Биробиджан — Амурзет. Это и был мой автобус в сторону моего села. Автобус, обычно это был «ПАЗик», шел до административного центра Амурзет, а от туда мне ещё потом с десять километров придется топать пешком. Автобусы с Амурзета до моего села Екатерино-Никольское ходят три раза в день по будням. На выходных могут вообще не ходить, да и в любом случае, когда приходит автобус из Биробиджана, местные автобусы уже не ходят, и приходилось добираться на попутках, а это очень непросто, потому что машины вечером в сторону моего родного села ездили очень редко. К тому же в основном водители в тех глухих местах просто боялись подбирать попутчиков — случиться могло всё что угодно. В воздухе тогда висела тревога, каждый второй рассказывал про бандитов на трассе. Вот чаще всего мне и приходилось идти пешком десять километров.
Я сел в автобус, занял своё место у окна. Честно говоря, сердце моё бешено колотилось. Свою студенческую жизнь я уже окунулся с головой и уже привык к ней, а вот увидеть своих родителей молодыми, ощутить себя снова девятнадцатилетним сыном — для меня было как-то волнительно. Когда я попал в прошлое, мои родители, к счастью, были ещё живы, но тем не менее сейчас я увижу их молодыми — и многих тех соседей и родственников, которых уже нет в живых. Волей-неволей тут поверишь в многообразие вселенных. Я даже потёр висок — не сон ли это? — но автобусная тряска быстро вернула меня в реальность.
Дорога в те годы была очень плохой, только лет через пятнадцать проложат асфальтированную дорогу из Биробиджана до Амурзета. А мое село станет почти совсем заброшенным, автобусы туда совсем перестанут ходить. Я знал это будущее, и оно давило на меня тяжестью несбывшейся надежды.
Населённые пункты по маршруту попадались редко. Машины тоже ездили нечасто. Всего каких-то двести пятьдесят километров, которые по асфальтированной дороге можно проехать за пару часов, по проселочной дороге занимали часов восемь, а то и больше: дороги частенько были размыты горными ручьями, которые сходили с сопок, то и небольшими речушками. Прямо по курсу иногда выскакивали косули, и водитель терпеливо ждал, пока они перебегут. В моей деревне ещё работал совхоз, а в других посёлках колхозы и совхозы уже давно закрылись, и люди выживали как могли — это было видно по запустению и некоторым разрушенным домам, когда мы проезжали через редкие села. У некоторых домов крыши уже просели, окна были заколочены, и только крапива в человеческий рост свидетельствовала о том, что жизнь здесь ещё теплится.
Раньше, помню, эта дорога всегда была для меня в тягость: трясучка, целый день в тесноте. Люди везли много сумок, некоторые ехали стоя, прижимаясь друг к другу, как сельди в бочке. В салоне пахло потом, дешёвым одеколоном «Шипр» и варёными яйцами. Но теперь я воспринял это как экскурсию в свое прошлое. И вот мы наконец подъехали к административному центру нашего Октябрьского района — селу Амурзет. Это странное название образовано от аббревиатуры «Амурское земельное товарищество», село основано в 30-е годы XX века. А вот моё село Екатерино-Никольское было когда-то казачьей станицей, основанной в 1858 году. У нас даже был сам Николай II, когда он ещё был просто великим князем и путешествовал по стране. От нас последний император Российский через Владивосток поехал в Японию. Я всегда гордился этим кусочком истории, хотя к тому времени от былого величия не осталось и следа.
Я попросил водителя автобуса высадить меня недалеко от трассы, которая вела из Амурзета в мой посёлок Екатерино-Никольское. Вышел из автобуса, размял ноги, закинул на плечо сумку, в которой гремели пустые стеклянные банки. Сумка тянула килограммов на семь, не меньше — там было десятка полтора банок разного калибра. Я хорошо помнил эту дорогу: не раз приходилось идти этот путь пешком — десять километров вдоль границы с Китаем. Дорога вела вдоль реки Амур и была отгорожена от этой величественной реки колючей проволокой, потому что тут проходила российско-китайская граница. На другом берегу Амура уже был Китай. В сумерках китайский берег казался тёмной, молчаливой стеной.
Теперь мне предстояло пройти пешком в сторону моей родной деревни, уже начало понемногу темнеть. Солнце ушло за сопки, и сразу стало зябко. Стоять на остановке на окраине Амурзета и ждать попутку поздним вечером рискованно, скорее всего, меня никто не подберет, даже если поедет мимо, можно так простоять и до утра, до того времени, когда пойдёт в поселок рейсовый автобус. Поэтому проще идти в сторону своего посёлка и пытаться в пути поймать попутку, если меня никто не возьмет по дороге, то я приду в село своим ходом. Я шел уже часа два, до посёлка осталось, наверное, несколько километров. Гравий под ногами хрустел мерно и уныло. Пару проходящих машин я попробовал тормознуть, но, несмотря на то что в машине место было, никто не остановился. Люди боялись. Уже стемнело, идёт какой-то непонятный человек посреди леса, что от него ожидать — неизвестно. Я видел, как водители чуть притормаживали, всматривались в мою фигуру и, видимо, приняв какое-то своё решение, давили на газ. Вдалеке показались огни деревни, осталось до неё километра три, не больше. Я услышал сзади шум колёс автомобиля, но даже не стал оборачиваться и пытаться его тормознуть. Во-первых, понял, что это бесполезно, а во-вторых, осталось совсем недалеко. Меня обогнала старая обшарпанная «Хонда Цивик». Открылось окно, и я услышал хриплый голос: «Братан, ни хрена себе, ты что это, от самого Амурзета пешком идешь? Садись, подвезём».
Я заглянул в машину и слегка опешил: там сидела блатная публика. Явно не один год отсидевшие уже взрослые мужики лет по сорок. Их уголовные физиономии выдавали в них прожжённых зеков, да и руки у них были синие от наколок. На костяшках одного из них я разглядел звёзды, а на предплечье другого — оскаленный тигр. Они курили, в машине дыма было столько, что непонятно, как они там что-то видели. Пахло махоркой и ещё каким-то сладковатым, тяжёлым запахом. Я секунду поколебался, но усталость взяла своё. Я сел в машину. Машина тронулась в сторону моего села. «И что, братан, откуда едешь?» — спросил тот, что за рулём, не вынимая сигареты изо рта.
— С Биробиджана еду! — сказал я, стараясь звучать спокойно.
— Да ты что? А что ты там работаешь? — поинтересовался второй, с тигром на руке.
— Да нет, в институте учусь.
— Молодец! — хором одобрили они. — А домой что, за ганджубасом приехал? — серьёзно спросил один из них, тот, что со звёздами, и прищурился.
— Да нет, я не курю и не вожу, учусь, спортом занимаюсь! — ответил я, чувствуя, как напряглись плечи.
— Это правильно! — Урки понимающе закивали головами. Они поспрашивали, кого из местных блатных я знаю в моём посёлке. Я, естественно, никого из этой публики не знал. Да и в основном эти блатные, как правило, у нас не были коренными жителями села. При Советском Союзе наше село было закрытым, просто так приехать сюда в гости было невозможно, необходимо было разрешение от пограничников, а уж судимым и вовсе въезд был закрыт, даже если до судимости ты родился и жил в этом селе. После тюрьмы тебя бы не пустили в приграничную зону. Кстати, по этой причине преступность в селе была практически на нуле. А вот в девяностые эти ограничения исчезли, и к нам в поселок начала стягиваться такая вот приблатнённая публика, потому что в окрестностях поселка росло колоссальное количество дикорастущей конопли, до которой они имели большой интерес. Я слышал от местных, что осенью на полях пасутся целые бригады «дикарей» с мешками.
Буквально через несколько минут мы доехали. Показалась вывеска «Екатерино-Никольское». Я выдохнул с облегчением — показалось знакомое до боли место.
— Высадите меня здесь, я здесь живу, в коттеджах! — сказал я, показывая рукой вперёд. Недалеко стояли действительно двадцать панельных двухквартирных домов, построенных совхозом в конце восьмидесятых годов, мы их называли коттеджами. Они были выкрашены когда-то в жёлтый цвет, но краска давно облупилась. Я попрощался, поблагодарил эту блатную публику, пожав им руки, вышел из машины, закинул на плечо сумку и пошёл в сторону дома. Руки после их рукопожатий показались мне липкими. Я даже немного засмеялся: надо же — нормальные люди проезжали мимо, не стали подвозить, побоялись. А бандиты подвезли. Ну, правильно, им-то чего бояться? Сами — те, кого боятся.
До дома мне было буквально метров триста. Я прошёл по небольшой улице (дома расположены по пять коттеджей в одну сторону), дошёл до последнего дома, вторая квартира. Собака — старый пёс Дружок — залаяла спросонья, но потом узнала меня, завиляла хвостом и заскулила от радости. Открыл калитку, прошёл по бетонным плитам дорожки, на которой уже пробивалась трава. Зашёл в дом, поздоровался с родителями. Они очень обрадовались моему приезду.
— Сынок, мы слышали, что тебя вроде избили или ты даже в больницу попал, — сказала мать, кинулась меня обнимать и целовать. В глазах у неё стояли слёзы. Она пахла пирогами и старым одеялом — так пахнет только родной дом.
— Да не переживай, мамка, как обычно, всё преувеличили, — сказал я. — Перепутали меня с кем-то. Немножко люлей навесили, потом поняли, что не на того, напали и убежали.
— Что за времена пошли! — сказала мать, вытирая слёзы фартуком. С отцом я тоже обнялся. Он был крепкий, пах машинным маслом и табаком. Прибежал маленький братишка — сонный, в одной пижаме. Я вытащил игрушку, которую купил ему в городе — пластмассового робота, каких тогда в деревне не водилось. Он был счастлив: разница у нас целых двенадцать лет, брат только пошёл в первый класс.
— Ладно, давай кушать и ложись спать! — строго сказала мать, хотя в голосе слышалась нежность.
Поужинав — горячим супом с домашней лапшой и картошкой с укропом — я лёг в кровать. Несмотря на то что я порядком вымотался, я никак не мог уснуть. Сквозь занавески пробивался лунный свет, отбрасывая узоры на потолок. Мне не терпелось сходить на то место, где должен был находиться клад. Я лежал и обдумывал, что сказать родителям, под какой легендой завтра пойти в лес. Ладно, утро вечера мудренее. В принципе, просто скажу, что у нас встреча одноклассников в лесу, идём с одноклассниками в поход. Мы с друзьями часто так делали в школе и даже всегда ходили в походы на каникулах после того, как закончили школу. Не то чтобы родители меня ограничивали в передвижении, но я решил во что бы то ни стало постараться, чтобы тайну клада кроме меня никто не знал. Эта мысль жгла меня изнутри, как нательный крест.
Проснувшись утром, я с удовольствием немного повалялся в кровати. Оглядывая свою комнату — выцветшие обои в цветочек, старый письменный стол, заваленный книжками, глобус, на котором уже стёрлась Африка, — я снова испытал состояние дежавю: будто я только что попал из будущего в прошлое, в свою юность. Всё было так, как я помнил: каждая мелочь, каждое пятнышко на обоях — я помнил всё. Даже трещинка на подоконнике, которую я заклеил скотчем ещё в пятом классе.
Слышал, как на кухне мамка гремит кастрюлями. Было где-то семь часов утра. Я встал и вышел из комнаты. Отец собирался на работу — он работал механизатором в совхозе.
— Животину покормишь? — спросил батя, застёгивая телогрейку.
— Да, конечно, — сказал я с удовольствием. Мне нравилось возиться с коровами и свиньями, потому что они давали молоко и мясо, а это как-никак уверенность в завтрашнем дне. Особенно я любил бычка по кличке Майский — он тыкался влажным носом в ладонь, когда я сыпал ему комбикорм.
Эх, если бы всё сложилось по-другому… Если бы не разруха, которая потом настигнет мой посёлок (в конце девяностых уже было понятно, что московские реформаторы уничтожат село окончательно), я бы, наверное, остался в деревне. Разводил бы животных. Мне реально это нравилось. Эта возня с сеном, утренняя дойка, хрюканье поросят — всё это было настоящей, невыдуманной жизнью.
Мы вышли с отцом во двор, он показывал, где какие корма стоят и как их смешать, показал корм, который он сварил вчера в столитровой бочке на железной печке, которая стояла во дворе. Мы держали около двадцати баранов, всегда штук пять взрослых свиней, корову (чтобы всегда было молоко) и пару бычков на мясо. Этим и выживали в 90-е. Денег отцу совсем не платили, расплачивались то зерном, то ещё каким натуральным продуктом. А мы сдавали животных на мясо — тогда к нам приезжали прямо из города, покупали живым весом. Этим мы жили, наверное, лет десять, пока наше государство не начало завозить иностранное мясо, чем окончательно уничтожило сельское хозяйство, которое уже и так на ладан дышало.
— Как там дела у тебя в городе? — спросил отец, наливая молоко в миску для кошки.
— Да нормально, — сказал я. — Учимся помаленьку, на тренировки хожу.
— Слушай папа я снегодня в лес пойду, — добавил я. — Мы с ребятами сегодня на природу собрались.
— Ты же только что приехал, — с укоризной сказал батя.
— Я к вечеру вернусь. Одноклассники раньше меня приехали, собрались идти сегодня в поход.
— И когда ты пойдёшь?
— Да сейчас животных покормлю и соберусь. Пройдемся пешочком до Медвежки, как в школьные времена.
Медвежкой называли одну живописную сопку, и не потому, что там жили медведи, которых, кстати, в наших лесах водилось в изобилии, а потому, что сопка эта была издалека похожа на спящего медведя.
— Ну ладно, — сказал отец. — Только дальше не ходите.
— Почему? — удивлённо спросил я. — Мы же пешком и дальше ходили еще классе в седьмом-восьмом?
Вообще мы любили ходить в походы — интернетов-то в те времена не было. Весёлая компания, девчонки, пацаны, приключения в лесу, запечённая картошка в костре — всё это было непередаваемым воспоминанием молодости.
— Не стоит туда сейчас ходить! — сказал отец.
— Так почему нельзя-то дальше ходить? — спросил я его, не понимая, что он имеет в виду.
— Сейчас многое изменилось. Помнишь, раньше роту ОМОНа загоняли сюда, в посёлок, на лето — коноплю уничтожать? И наркош разных отлавливать.
— Ну помню, — сказал я.
— Теперь это перестали делать. И теперь там, за Медвежкой, на брошенных совхозных полях — целые плантации конопли. Уже начало июня, сам знаешь, конопля выросла. А охраняют-то там теперь дядьки с автоматами, которые патрулируют окрестности. В тех местах сейчас прям как маленький Афганистан или Колумбия, — сказал батя.
Я впал в ступор и задумался. Да, чёрт побери, такое же действительно было у нас в конце 90-х. Точного местонахождения этих плантаций я не помнил, но появляться там было совсем нежелательно.
— Пока ты ходишь мимо, — продолжил отец, — тебе ничего не сделают. Но только зайдёшь на конопляное поле — тебя там и закопают.
— А менты-то куда смотрят? — спросил я отца.
— А местный начальник уголовного розыска… Он их крышует. Хотя какой там крышует, не его это уровень, сам понимаешь. Даже в наше время и даже в нашей глуши, чтобы поля конопли ни милиция, ни пограничники не замечали, кто-то должен их крышевать в самых высоких кабинетах.
— Да, — сказал я. — Дела.
— Ладно, бать, ты меня знаешь — я на рожон не полезу. Может, ружьё дашь на всякий случай, мало ли?
Батя посмотрел на меня удивлённо:
— Какой, на хрен, всякий случай? Ружьё у меня не зарегистрированное, сам знаешь. Перестреляете ещё друг друга, балбесы. Вы же никогда нормально не охотились и не умеете толком с оружием обращаться. Так что дуру не гони. Не дам я тебе ружьё.
— Да ладно, папа, я пошутил, — сказал я.
Я покормил животных и стал собираться в поход. Батя поехал на работу — он работал сварщиком в совхозе. В отличие от большинства мужиков, с кем он работал, он не пил, не курил, поэтому выглядел намного младше своего возраста: в 45 лет он выглядел так, будто ему было лет тридцать. Да и питание тогда было другим. Сложение у взрослых сорока- и даже пятидесятилетних мужиков было такое, что в будущем молодые парни, которые постоянно пропадают в спортзалах, смогут поддерживать такую форму. Ни грамма лишнего жира.
Я достал свой энцефалитный костюм, которому было уже, наверное, лет десять, помнится, его еще мой батя носил. Сделано было так добротно, что он ещё долго послужит. У меня было два рюкзака: детский, с которым я ходил в походы ещё в пятом классе, небольшой, литров на тридцать, и огромный, литров на шестьдесят. Большой рюкзак мне был не нужен, поэтому я взял маленький, с которым ходил в походы еще в детстве. Положил туда кусок сала, отварил яиц по-быстрому, взял с собой хлеба, налил в термос сладкого чая. Это был стандартный набор в поход. Конечно, обычно брали с собой ещё картошку, чтобы запекать её, но сейчас я её не взял, потому что костёр разводить не собирался. Никакой встречи с одноклассниками у меня, конечно, запланировано не было. Даже если родители узнают, что я ни с кем не встречался, скажу просто: «Ребята не пришли, а я решил прогуляться по лесу, что я зря собирался». Хотя никто меня, скорее всего, проверять не будет — мы почти каждые летние каникулы ходили в поход с бывшими одноклассниками, потому что продолжали поддерживать хорошие отношения.
Я взял велосипед, сел на него, закинул рюкзак за плечи и поехал на окраину посёлка — там быстрее. Проехал по лесной дороге как можно ближе к посёлку, потом спрятал велосипед в лесопосадке, замаскировав его ветками. В 90-х даже в лесу могли украсть велосипед, даже спрятанный в кустах.
До места, где, как я себе представлял, был зарыт клад, оставалось километров десять. По лесу это часа три, хотя в ту сторону ведут просёлочные дороги. Примерно три часа я шёл по лесу, вспоминая эти места. Как часто мы ходили сюда с одноклассниками! С пятого класса школы ходили в походы — по 200–300 человек, с учителями. Все ученики, кроме младшеклассников, участвовали. Такие походы устраивали ко Дню Победы или к другим праздникам. У каждого, даже у пятиклассников, был нож и спички, все умели разводить костры. Толпа из сотни детей всегда разбредалась по лесу, но ничего страшного не случалось. Даже в 5–6 классе мы без проблем находили дорогу домой, если отставали от группы хотя бы на десять километров.
В будущем детям, вероятно, запретят даже разводить костры. Неужели им даже картошку, запечённую на костре, нельзя будет есть? Страшно подумать! А может, им и в руки ничего брать нельзя? Вдруг они поранятся? Похоже, из детей начнут делать бытовых инвалидов.
Я прошёл сопку Медвежку и ещё одну. Дорога не менялась. Поднявшись на сопку, я увидел реку Амур. Она была шириной около километра, а на другом берегу виднелся Китай. Осмотрев окрестности, я спустился вниз. Сопки оказались невысокими — примерно пятьдесят-сто метров, но они придавали местности особый колорит.
Спустившись, я оказался в тех местах, которые позже покажет мне одноклассник Андрюха Овчинников. Где-то здесь должен быть спрятан клад. Я достал самодельную карту и сверился с ней. Пройдя немного, я понял, что нахожусь именно там, о чём он рассказывал. Недалеко от берега лежал камень. У меня задрожали руки. Я вспомнил, что этот камень, он был приметным. На нем было написано что-то на кририолицце, но разобрать слова было уже нереально. Именно здесь в будущем всё будет перекопанным вокруг этого камня, именно здесь и найдут клад с серебреными монетами. Я видел это место, чёрт возьми, в будущем!
Неужели это действительно то самое место? То самое, где, как я смутно помню из будущего, должен быть спрятан клад? Я до сих пор не мог поверить в свою удачу. Какой невероятный подарок судьбы, какое удивительное предвидение! Вспомнить о том, что произойдёт через много лет, — для меня это было будущее, которое ещё не наступило. И всё же здесь я, и я оказался здесь раньше, чем тогда, в прошлой жизни.
Клад всё ещё покоится в земле, буквально под моими ногами, в нескольких шагах отсюда. Я устроился на поваленном дереве, шершавом и покрытом мхом. Этот мох был мягким и бархатистым, всё ещё влажным от утренней росы. Вокруг пахло прелой листвой, грибами и характерной лесной сыростью, присущей большим рекам. Во мне бушевали противоречивые чувства. Сначала я ощутил непреодолимое желание прыгать от радости, кричать во весь голос, нарушив вековую тишину леса, распугать птиц, чтобы они разлетелись и поведали всему миру о моей невероятной удаче. Но затем я вспомнил: нужно действовать скрытно. Особенно если нашёл клад, шум — это последнее, чего следует допускать.
Я отошёл чуть дальше в лес, где деревья росли гуще, а ветви старых лип переплетались, образуя зелёный шатёр. Там я нашёл более удобное поваленное бревно, толстое и устойчивое, с которого открывался прекрасный вид на реку. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, освещали кору золотистыми бликами, похожими на монетки.
Из рюкзака я достал припасы. Они были скромными, но от этого казались особенно желанными: свежий хлеб из сельской пекарни с хрустящей корочкой, посыпанной мукой, варёные яйца и нарезанное дома сало, тонкими ломтиками с розоватыми прожилками мяса, слегка присыпанное чёрным перцем и толчёным чесноком. Аккуратно, словно хирург, я сделал бутерброд: на кусок хлеба положил сало, а сверху — яйцо, разрезав его на кружочки так, чтобы желток смотрел на меня оранжевым глазком. Затем я приступил к трапезе, не торопясь и наслаждаясь каждым моментом.
У самой воды еда кажется в десять раз вкуснее. Наслаждаясь каждым кусочком, я смотрел на бегущий Амур. Могучая, холодная река стремительно неслась мимо, отражая солнечные лучи на гребнях волн. На середине реки виднелась белая полоса — там пенился перекат. Тёмная вода, оттенка крепкого чая, контрастировала с торфянистыми берегами. В воздухе витали запахи рыбы, водорослей и той особой свободы, которая ощущается только на большой реке.
Мне подумалось, что у меня появился шанс изменить жизнь. Серебряные монеты, спрятанные в земле в лихие времена, помогут мне обрести уверенность и забыть о постоянной экономии, как это уже случалось в прошлом. Я прикинул: если там хотя бы тысяча долларов, то в девяносто седьмом это было бы настоящим состоянием. Можно будет купить всё необходимое, помочь родителям и, самое главное, почувствовать себя свободным. На этот раз я намерен жить иначе: спокойно, без унизительной экономии на всём подряд.
Вдруг я услышал отдалённый собачий лай. Сначала глухой, похожий на эхо, потом всё явственнее, с хрипотцой и подвывом. Протяжный, злой лай — не тот, когда собака играет или бежит за палкой. А тот, когда она взяла след. Я замер, отложив недоеденный бутерброд.Прислушался. Из леса доносились и человеческие голоса. Меня кольнул холодок под ложечкой: если кто-то видел, как я шёл сюда это совсем нехорошо.
Я быстро собрал яичную скорлупу и огляделся: ни единого пятнышка или соринки. То, что ускользнёт от внимания обычного человека, непременно выдаст меня тому, кто привык жить в лесу, особенно опытному охотнику с его острым зрением, отточенным годами. Такие люди способны заметить примятую травинку даже на расстоянии десяти шагов.
Однако любопытство взяло верх. Азарт и страх переплелись в странную смесь. Мне захотелось подойти ближе и рассмотреть, кто там разговаривает. Я осторожно двинулся в сторону голосов, стараясь ступать сначала на пятку, а затем на носок — как учили в армии, крадучись, словно на плацу. И тут я заметил натоптанную тропу, ведущую вглубь леса. Трава была примята, а ветки обломаны на уровне пояса — явно кто-то часто ходил по этому пути. Я решил пойти по ней. Под ногами почти не было веток, и я мог передвигаться совершенно бесшумно, если бы не мягкий мох, который пружинил под подошвами моих берцев.
Минут через пять, пройдя метров сто пятьдесят — двести, я присел за густым кустом орешника. Орешник был старый, раскидистый, с крупными бархатистыми листьями, которые скрывали меня полностью. В просвете между ветвями мелькнули фигуры людей. Я замер, даже дышать стал через раз.
Я вытащил из рюкзака бинокль, старый, шестикратный артиллерийский, оставшийся от деда. Линзы пожелтели, корпус поцарапан. Наведя резкость, я внимательно осмотрел чащу. Мой взгляд упал на группу мужчин в камуфляже с автоматами Калашникова и двух крупных пёстрых собак, которые крутились у их ног. Собаки, с широкими грудями и умными злыми мордами, были похожи на овчарок. Они меня пока не заметили, так как я сидел неподвижно, спрятавшись в кустах и не шевеля ни одним мускулом. Но мне стало интересно, и я осторожно приблизился ещё на тридцать метров. Теперь можно было разглядеть отдельные слова и даже выражения лиц. Один из мужчин, коренастый с чёрной нестриженой бородой и в грязном камуфляже, жестикулировал в сторону реки, словно спорил с остальными и пытался что-то доказать.
Я снова взял бинокль и стал рассматривать. Опаньки! Теперь я увидел несколько человек — их можно было разглядеть уже отчётливо. И по голосам, и по фигурам стало ясно: это молодые парни в камуфляже. Из-за спин и на шеях у них болтались явно автоматы Калашникова. Причём не какая-нибудь «сайга», охотничья подделка, как можно было подумать сначала, а настоящие АК-74 — воронёные стволы, магазины-рожки, — такие только в армии используются. Кто же вы такие, ребята?
Эти парни точно не погранцы. Когда живешь в посёлке, то с детства видишь пограничников каждый день. Они всегда обвешаны приборами, как новогодняя ёлка: рации, приборы ночного видения, бинокли. А эти люди одеты гораздо проще: куртки из хэбэшной ткани, выгоревшие на солнце, камуфляжные штаны, заправленные в берцы. У них только автоматы, никаких дополнительных устройств. Нет ни раций, ни приборов, ничего лишнего. Причёски у них тоже не уставные: кто-то с длинными волосами, кто-то с короткой стрижкой «полубокс», но на вояк не похожи. Головных уборов нет. Определённо, это не военные: мне пришлось послужить не один год, так что я не могу ошибиться.
Вдруг я отчётливо увидел лицо одного парня. Он что-то рассказывал другому, улыбаясь, и стоял ко мне лицом. Я пригляделся, навёл бинокль до хруста в глазах — мать твою налево! Так это же тот самый, который потом, в девяносто девятом, в кабаке «Старый причал» рассказывал, как они с друзьями нашли клад. Я ещё думал тогда, потягивая дешёвое пиво: каким хреном тебя сюда занесло? Это же Саня, тот спортсмен, который потом — вернее, расскажет где-то через год — хвастался в кабаке серебряными монетами. Я всё думал потом: как они вообще могли найти то, на что даже местные старожилы за сотню лет ни разу не наткнулись? Оказывается, вот как! Видимо, это те, о ком мне отец и рассказывал.
Судя по дыму, что тонкой серой струйкой поднимался из-за кустов в нескольких десятках метров от парней, они жили в вырытых землянках. Дым был не костровой — густой, приторно-сладковатый, с горчинкой. Так пахнет сырая земля и прелые листья, когда их жгут. Я смекнул: это не просто лагерь. Это охрана тех самых конопляных полей, про которые по всей округи шептались местные. Охренеть! Рано я обрадовался, что нашел место, где клад зарыт. Спокойно копать мне тут точно не дадут. Сказать, что я расстроился, — ничего не сказать. Внутри всё оборвалось. Мечты о богатстве, о новой жизни рассыпались в прах, как прошлогодняя листва. Я тихо поднялся, стараясь не хрустнуть веткой, и пошёл обратно к реке.
Внезапно я снова услышал лай собак. На этот раз казалось, что они приближаются. Я обернулся и увидел, что несколько овчарок бегут ко мне не спеша, но уверенно, деловым галопом. Они были серыми, поджарыми, с низко опущенными головами и прижатыми ушами. Это были те самые собаки, что были с теми парнями в камуфляже. Чёрт возьми! С овчарками не шутят — я знал это не понаслышке. Я видел на учениях, на что они способны: сбить человека с ног для них — пустяк, вырвать кусок мяса из бедра — секундное дело. Это не простая дворняга, которая лает и отступает. Если бы у них были охотничьи лайки, то они бы взяли след, но не напали бы на человека, только облаяли бы. А овчарка — она специально обучена для охоты на людей. Генетически, на уровне инстинкта, она создана для этого. Охотиться на зверя она не будет, а человека растерзает запросто, особенно если её этому учили.
Я рванул по тропе вниз, к Амуру. Собаки, видимо, учуяли меня — они ускорились и побежали следом. Я слышал их ленивый, но нарастающий топот по мягкой лесной подстилке — чавканье лап в сырой земле, тяжёлое дыхание. Из леса донеслись крики парней — эти «лесные братья» поняли, что собаки взяли чей-то след, и, скорее всего, тоже побежали за ними, послышались крики и маты.
Что делать? Двести метров я пролетел на одном дыхании, лёгкие горели огнём, в боку закололо. Хорошо, что нашёл в лесу эту натоптанную тропу — по пересечённой местности, по валежнику и бурелому, собаки догнали бы меня за минуту. Здесь берег Амура невысокий, почти обрывистый, от собак бежать бесполезно — только в воду. Стрелять они не будут: на границе, в сторону Китая — там через реку китайские погранцы смотрят в бинокли, — выстрел — это смертельный номер. Наши погранцы такого не простят. Даже если они договорились с начальством заставы не замечать этих «представителей лесного картеля» за долю или за взятку, стрельбу им точно с рук не спустят. Поднимется шум на весь округ, приедет проверка из Хабаровска. Но вот мне им попадаться не стоит. Парни потом будут задавать неудобные вопросы, на которые мне не хотелось бы отвечать. А поскольку мы находимся в лесу, в десяти километрах от жилья, то меня вполне могут и на ремни порезать и закопать так, что меня никто не найдёт. Тем более Санек меня может и узнать. Мы с ним в этом времени, кажется, уже пересекались в городе… То есть я для него нежеланный свидетель. А как говорили в девяностые, свидетели долго не живут.
Значит, у меня один выход — пытаться спастись в воде.
Я повернул направо, резко, едва не поскользнувшись на влажной глине. Метрах в пятидесяти от берега в Амур уходила длинная песчаная коса — светлая, почти белая полоса, которая при солнце казалась выложенной золотом. Если добежать по ней, можно сразу отплыть на глубину, минуя прибрежные мели и водоросли. Хорошо, что всё детство провёл на Амуре — каждое лето с пацанами наперегонки плавали, и течение знаю до каждого бугорка на дне, и большую воду не боюсь. Амур понесёт меня в нужную сторону, в сторону моего села оно ниже по Амуру в нескольких километрах
Я направился на песчаную косу. Песок скрипел под подошвами моих берцев и забивался в голенища. На берегу я заметил крупное бревно, вероятно, вынесенное сюда во время последнего паводка. Оно было длиной около трёх метров и имело ветвистые корни, напоминающие оленьи рога. Кажется, это был ствол дерева, который вода вымыла и унесла вниз по течению, пока он не оказался здесь.
Я поднял один из концов бревна — оно оказалось не таким тяжёлым, как я ожидал. Вероятно, древесина ещё не успела напитаться влагой и оставалась сухой и пористой, что делало её хорошей основой для поплавка. Я потащил бревно к воде, увязая в песке по щиколотку. Это была настоящая коряга с корнями — массивная и неуклюжая, но всё ещё сухая. С трудом, обдирая ладони о грубую кору, я столкнул её в воду и оттолкнул от берега. Бревно отлично держалось на плаву, даже не погружаясь наполовину.
За минуту скинул берцы — шнурки развязались мгновенно, я сунул их в рюкзак вместе с остатками еды. Рюкзак застегнул, мешок пристроил сверху на корягу, придавив тяжестью. Оттолкнулся ногами от дна — и меня понесло течением. Собаки уже бежали по косе, поднимая тучи брызг из-под лап, но течение на Амуре быстрое — километров пять-шесть в час, не меньше. Меня отнесло метров на пятьдесят от косы, когда овчарки только успели добежать до того места, где я зашёл в воду. Они остановились у кромки, лаяли, но в воду не лезли — вода была холодная, да и не за ними было дело.
На берегу я увидел парней в камуфляже — их было четверо. Они высыпали из леса на берег, озирались, крутили головами, щурились от солнца. Один поднёс руку к глазам козырьком, вглядываясь в реку. А меня они уже вряд ли видели. Коряга, которую я использовал как спасательный круг, хорошо меня маскировала — корни торчали в разные стороны, как щупальца спрута, весь ствол занесло тиной и прошлогодней ряской. Я спрятался за этим жидким зелёным щитом, как за ширмой. Течение уносило меня всё дальше, кружило, но я старался держаться с той стороны бревна, которая была обращена от берега. Парни вертели головами, переговаривались, показывали пальцами то вверх, то вниз по течению. Собаки успокоились, сели на песок и вывалили языки. Не могли понять, за кем гнались.
В принципе, мне повезло, что где-то в девяносто четвёртом году здесь убрали колючую проволоку. До этого, я помню, всё детство берег Амура был загорожен тремя рядами колючки — спиралью Бруно, высотой метра три. Плюс контрольная следовая полоса — аккуратно пробороненный слой песка шириной в метр, на котором пограничники каждое утро заглаживали следы специальными граблями. Наступишь — остаётся чёткий, как на принтере, отпечаток. И «Сотки» стояли — сейсмические датчики, которые срабатывали, когда пересекаешь полосу. Но сейчас, насколько я помню по рассказам, у пограничников не было катеров в этом секторе — старый «Амур» списали, а новый ещё не дали. Пока они сюда на «Урале» доберутся по лесной дороге — час пройдёт, не меньше. А за час я уже буду далеко.
Если меня всё же поймают погранцы — меня ждёт нехилый штраф, в полторы тысячи рублей по тем временам. И, может быть, суток десять в кутузке на заставе, в бетонной коробке без окон, пока выясняют обстоятельства. Если что — буду косить под дурачка: мол, шёл по берегу, хотел порыбачить, упал в воду, решил поплавать.
Меня относило всё дальше от берега. Почему-то течение на Амуре работает хитро: оно не просто несёт вниз по реке, как по жёлобу, а постоянно утаскивает в глубину, к середине, туда, где вода тёмная и холодная, даже летом. Жутковато, если честно. Амур шириной в целый километр — это мощная, древняя река. Если волнение поднимется, можно захлебнуться, даже если плаваешь отлично. Плюс постоянно ходят корабли — и наши, и китайские. От них волна расходится знатная, в полметра высотой, и идёт не поперёк, а вдоль — такая болтанка начинается, что любую корягу перевернёт.
«Ну ничего, — подумал я, чувствуя, как ледяная вода сжимает грудную клетку. — Пускай с полчаса тащит течением, отойду подальше от этих, а потом начну ближе к берегу пробиваться. Главное — не замёрзнуть и не упустить момент».
Вода, конечно, была холодная — начало июня всё-таки. Амур очистился ото льда, ещё в апреле. Но я привычный, многие уже купались в это время — пацаны с пирса прыгали, не моргнув глазом. Честно говоря, плыть и держаться за корягу было ужасно неудобно. Пальцы занемели, скользили по мокрой коре. Берег — зелёная полоса леса — медленно проплывал мимо, как в замедленной съёмке. Коряга, которая оказалась моим спасением, постоянно крутилась в воде, как норовистая лошадь, которая никак не даст себя оседлать. Я уже порядком подустал: руки дрожали, в плечах ныло от напряжения. Решил перехватиться поудобнее — может, развернуть этот кусок ствола так, чтобы плыть было легче, чтобы течение само несло меня, а я только держался? И тут я заметил, что коряга начинает медленно крениться набок…
Я вцепился обеими руками в корявые ветки, торчащие из воды, но бревно упрямо продолжало заваливаться. Рюкзак, который я предусмотрительно закинул сверху, медленно сползал вниз по мокрой коре. Я попытался перехватить его левой рукой, одновременно удерживаясь правой за главный сук, но это была ошибка.
В ту же секунду коряга совершила резкий кульбит — то ли течение подхватило её по-новому, то ли я сместил центр тяжести. Меня швырнуло в сторону, и я выпустил лямку рюкзака. Тот с глухим всплеском ушёл под воду — вместе с берцами, вместе с остатками припасов, вместе с биноклем. И главное — вместе с надеждой выбраться на берег в сухой одежде.
— Да чтоб тебя! — выдохнул я, едва не наглотавшись воды.
Холод ударил с новой силой. Без рюкзака стало легче, но коряга, будто обидевшись на меня за попытку её оседлать, развернулась поперёк течения и теперь неслась боком, норовя зачерпнуть меня носом вниз. Я перебирал руками по её шершавой, покрытой тиной поверхности, и вдруг почувствовал, что не могу двинуться с места.
Штаны.
Проклятые штаны из плотной ткани — я надел их специально, чтобы по лесу ходить, не цепляясь за кусты — зацепились за что-то под водой. То ли сучок острый, то ли между корней зажало, но меня держало мёртвой хваткой. А течение тем временем тащило корягу дальше, и я оказался распят между двумя силами: бревно уходило вниз по реке, а моя нога — нет.
Страх пришёл не сразу. Сначала была злость, тупая, бессильная ярость на себя, на эту дурацкую корягу, на весь этот день, который начался так многообещающе. А потом я понял, что голова уже почти у поверхности воды — бревно затягивало меня под себя, наваливалось всей своей тяжестью.
Я дёрнулся раз, другой. Бесполезно. Ткань не рвалась, а только туже натягивалась на корне. Холод сковал ноги — икры свело противной, тянущей судорогой. Вот чего я боялся с самого начала. Вода в Амуре в начале июня — убийца для неподготовленного. Плаваешь хоть трижды чемпионом, но если мышцу сведёт на глубине — конец.
Мысль о том, чтобы снять штаны, пришла не сразу. Но сейчас выбор был прост: штаны или жизнь.
Я судорожно принялся расстёгивать пуговицу на поясе. Пальцы не слушались — замёрзли, онемели. Наконец мокрый ремень поддался. Я извернулся, пытаясь стянуть штаны одной рукой — вторая по-прежнему держалась за корягу, чтобы бревно не накрыло меня с головой. Ткань прилипла к ногам как вторая кожа. Я дёрнул сильнее — и вдруг почувствовал, что нога освободилась. Штаны остались висеть на коряге, болтаясь под водой как тряпичное чучело.
Свобода.
Я оттолкнулся от бревна, поднырнул под торчащий корень и вынырнул с другой стороны. Корягу понесло дальше, увлекая за собой мои берцы, рюкзак, штаны — сука все мои веши! И мой любимый рюкзак с которыми я с пятого класа ходил в поход А я остался в одном: футболка, трусы и осознанием себя не очень то умным парнем…
Меня несло течением вперёд. Я решил не бороться с ним, а просто позволить уносить себя, стараясь беречь силы. Левым боком я чувствовал, что берег где-то рядом, сливаясь с серой дымкой над водой. Уже виднелись первые дома моего села. Я пробыл в воде больше часа, и несмотря на то, что я был привычным к холоду, моя кожа уже начала синеть от нахождения в холодной воде.
Плыть было тяжело. Холод проникал в мышцы, каждая клетка тела кричала: «Скорей к берегу!». Я попробовал брасс — так теплее, голова всегда над водой, можно следить за направлением. Но ноги сводило. То левая икра сжималась каменным узлом, то правое бедро отказывалось работать. Я останавливался, ложился на спину и растирал судорогу пяткой другой ноги. Боль терпеть можно, главное — не паниковать. Паника в такой воде убьёт быстрее, чем холод.
Когда мышцы расслаблялись, я снова начинал плыть.
Берег медленно проплывал мимо, словно меня уносило течением во сне. Но я изо всех сил грёб к суше. Течение несло меня мимо домов набережной улицы. Осталось совсем немного — всего метров пятьдесят до заветной земли. Но силы иссякали. Я уже не плыл, а лишь шевелил руками и ногами, чтобы не утонуть. Губы онемели, язык еле двигался. Я даже перестал молиться — только повторял про себя: «Ещё чуть-чуть, не останавливайся».
И вдруг моя нога коснулась твёрдой поверхности.
Сначала я подумал, что это лишь иллюзия. Но когда я почувствовал песок под другой ногой, сомнений не осталось. Дно было мелководным. Блин, мне сказочно повезло, в наших местах, в моем поселке, почти не встречаются места с мелководьем. Из последних сил я добрел до кромки воды. Попытался встать на ноги, но упал на четыре точки, ноги меня не держали. Пришлось выползать из воды на карачках, я отполз на пару метров от воды и упал на песок. Мне было холодно, но силы покинули меня, и я лежал не в силах пошевелиться.
Я лежал на холодном песке, а надо мной медленно проплывали серые рваные облака, словно в замедленной съёмке. Где-то высоко в небе кричала речная чайка — тоскливо и надрывно, будто оплакивая кого-то. Может быть, меня.
Тело не слушалось. Холод сковал мышцы, и мелкая дрожь, начинавшаяся сразу после моего появления на берегу, постепенно сменилась странной, почти приятной тяжестью. Сознание пульсировало одной мыслью: «Живой. Выбрался. Повезло».
Я поднял голову и огляделся. Берег был мне до боли знаком — это место называлось «Красный Яр», примерно в двух километрах ниже моего села по течению. Справа виднелась старая рыбацкая будка, заброшенная и полуразрушенная, с провалившейся крышей и выбитыми окнами. Слева, метров в трёхстах, чернели силуэты частных домов — окраина Екатерино-Никольского. Я добрался. До дома оставалось совсем немного, но сил идти не было.
Песок под моей щекой был холодным и влажным, с мелкими камешками и осколками ракушек. Я лежал и смотрел, как вода медленно, капля за каплей, вытекает из моей одежды — вернее, из того, что от неё осталось. Футболка прилипла к телу, а трусы были единственной вещью, которая меня прикрывала. Ни куртки, ни штанов, ни обуви. Рюкзак, бинокль, берцы, припасы — всё это осталось на дне Амура или унесло течением вместе с проклятой корягой.
— Ну и денёк, — прошептал я. Мой голос звучал сипло, как будто я только что выкурил целую пачку сигарет.
Я с трудом перевернулся на спину, опираясь на локти. Небо кружилось, но уже не так, как после удара затылком. Это была просто усталость, холод и осознание, что я чудом избежал утопления в пограничной реке, спасаясь от вооружённых бандитов.
Наркобароны. В нашем родном селе, в конце девяностых, в глуши Дальнего Востока. Я читал об этом в новостях, но видеть своими глазами — совсем другое дело. Местные жители старались не заходить в те места. А если и появлялись, то молчали. Теперь я понял, что за мифами о «бандитах-дикарях» скрывались реальные люди с оружием и, вероятно, связями в полиции.
Я вспомнил лицо Сани, который будет хвастаться серебряными монетами в баре. Значит, он не случайно нашёл клад. Может, он охранял конопляные поля? Или они с друзьями обнаружили его случайно, когда рыли землянки? Или они знали о нём заранее? Кто знает. Но просто подойти и начать копать было бы самоубийством.
Я сел, обнял колени и попытался согреться. Моя футболка была насквозь мокрой, и её нельзя было выжать. Ветер с реки пробирал до костей, и я начал двигаться: махать руками, поворачивать корпус, прыгать на месте. Тело начало отогреваться, жизнь возвращалась в мышцы.
— Нужно идти, — сказал я вслух. — Сейчас. Немедленно, пока не замёрз!
Я поднялся на ноги, которые хоть и дрожали, но уже держали меня на весу. Повернулся в сторону посёлка. Дома были близко, но идти по улицам в одном белье, когда тебя знает каждый житель, — это не самое приятное занятие, особенно если ты студент, который планировал пойти в лес с одноклассниками, а не плавать в Амуре.
Но другого выхода у меня не было.
Я побрёл вдоль берега, стараясь держаться ближе к кустам, чтобы можно было укрыться. Мои ноги хлюпали по мокрому песку, оставляя за собой следы. Холод больше не казался таким невыносимым — движение согревало. Вдалеке раздался лай собаки, и моё сердце замерло, но это оказалась всего лишь деревенская дворняга, а не огромные овчарки из леса.
Через полчаса я достиг крайних домов. Улица носила название Набережная. Здесь жили рыбаки, бакенщики и бывшие речники. Домовладения были старыми, но ухоженными, с резными наличниками и палисандровыми палисадниками, где уже начала цвести сирень. Знакомый сладкий аромат ударил мне в нос, вызвав слёзы. Или это просто ветер?
Свернув в переулок, я направился к центру села, стараясь не привлекать внимания прохожих. К счастью, был будний день, и большинство людей либо работали, либо оставались дома и копались во дворе. В деревне всегда работы полно. Но я всё равно чувствовал себя уязвимым — как в прямом, так и в переносном смысле.
Неожиданно из-за поворота показался родительский дом. Двухэтажный панельный коттедж, один из двадцати, построенных совхозом в лучшие годы. Краска на фасаде облупилась, крыша местами протекала, но строение выглядело крепким. Калитка была закрыта, но не заперта — в те времена в деревне ещё не было принято запирать двери.
Я вошёл во двор. Пёс по кличке Барсик, привязанный у будки, заметил меня и попытался встать, но я его успокоил, и он, виляя хвостом, улегся обратно. Хороший пёс, хоть уже и старый.
— Мам! — крикнул я, входя в сени. — я пришел!
Голос мой прозвучал хрипло, но, видимо, мать услышала. Она вышла из кухни, вытирая руки о фартук, и остановилась на пороге, удивлённо глядя на меня.
— Господи! — воскликнула она, всплеснув руками. — Андрей, где ты был⁈ Что с тобой⁈
— Всё в порядке, мам, — я попытался улыбнуться. — Упал с обрыва, искупался не нароком. Штаны порвал, пришлось выбросить.
— Выбросил он! — воскликнула она, подходя ближе и ощупывая мои плечи. — Ты весь синий! Быстро иди в дом! Я сейчас поставлю чайник, нужно срочно попариться в бане, иначе ты простудишься!
Я не стал возражать. Пошел в натопленную баню и помылся почти горячей водой. Только тогда я почувствовал, что согрелся.
«Что же дальше?» — думал я.
Клад существует. Место я нашёл — в этом я точно уверен. Камень, старый орешник, те самые знаки, о которых рассказывал в будущем мой одноклассники Андрей Овчинников. Но просто так туда не добраться. Охрана полей, автоматы, овчарки — это серьёзная преграда. Не для студента-психолога, даже если у в реальности него за плечами тридцать лет жизненного опыта.
Нужно было что-то придумать. Иначе клад останется в земле, и Санек с друзьями откопают его через год, когда уже ни я, ни кто-либо другой не сможет им помешать.
— Андрей! — голос матери прервал мои мысли. — Чай готов! Иди, я полотенце и чистое бельё на стул положила. Надень что-нибудь!
— Сейчас, мам, — отозвался я, из бани. Окошко было открыто, поэтому я всё хорошо слышал.
Завернулся в огромное махровое полотенце, которое пахло стиральным порошком и почему-то яблоками. Вытерся, натянул чистое бельё и пошел на летнюю кухню. Там, за столом, уже сидел отец — он вернулся с работы, видимо, пораньше. Бросил на меня быстрый, внимательный взгляд и сразу отвернулся, делая вид, что изучает газету.
— Садись, — сказал он, не глядя на меня. — Поешь.
Я сел. На столе дымилась тарелка с борщом — наваристым, с домашней лапшой и большим куском мяса. Рядом стоял стакан горячего чая с мятой и вареньем. Я начал есть, чувствуя, как тепло разливается по пищеводу, добирается до желудка и дальше — в каждую клеточку тела.
— Ты где был? — спросил отец, когда я доел почти всё.
— В лесу, — ответил я, не поднимая глаз.
— Это я понял. Что случилось? Отец, когда говорил со мной на серьезные темы, всегда становился лаконичным.
Я помолчал, собираясь с мыслями. Сказать правду? Про овчарок, про парней с автоматами, про конопляные поля? Отец — мужик умный, бывалый. Он поймёт. Но если я расскажу, то придётся объяснять, зачем я пошёл в то место. А это приведёт к вопросу: откуда я знаю про клад? И вот тут начинаются сложности.
— Заблудился, — сказал я, допивая чай. — Думал срезать через Медвежку, а там какие-то ребята с автоматами… Я от них уходил, упал в реку, чуть не утонул.
— Какие ребята? — насторожился отец.
— Не знаю, в камуфляже с автоматами, но точно не погранцы. Я решил, что с ними лучше не сталкиваться в глухом лесу. — Врать в наглую отцу я не мог, он мужик умный, расколол бы меня как первоклашку, и мой опыт психологом в пару десятков лет мне бы совсем не помог.
— Значит, это те, про кого я тебе утром говорил, — отец понизил голос. — Это те, кого здесь называют «Лесные братья». Я же тебе говорил, куда ходить нельзя! Не суйся туда больше, понял? И не дай бог мать узнает, у неё инфаркт точно будет! Ей ничего не говори! Говори, что упал с обрыва!
— Понял, — кивнул я.
Мы ещё немного поговорили о том о сём — о погоде, о совхозных делах, о том, когда мне ехать обратно в Биробиджан. Я сказал, что останусь на пару дней, отдохну, повидаюсь с друзьями. Я сказал, что мне нужно съездить на практику на пару дней посреди каникул. На самом деле мне нужно было подумать. Обмозговать план.
Ночью я долго не мог уснуть. Лежал на своей кровати, в своей комнате, смотрел на луну в окно и прокручивал варианты. Что я могу сделать? Вариантов, честно говоря, было немного.
Вариант первый: пойти в милицию и рассказать про плантации. Но это глупо. Во-первых, я не знаю точного местоположения — смогу объяснить примерно, но не более. Во-вторых, как отец сказал, у этих «лесных братьев» есть крыша в местном отделении. Иначе как они могут так открыто орудовать в приграничной зоне? Значит, на меня просто не обратят внимания. А если я буду настаивать, то и вовсе могу сам нарваться на большие неприятности.
Вариант второй: найти способ пролезть к кладу ночью, тайком, пока охрана спит. Но это ещё глупее. Охрана на то и поставлена, и наверняка дежурит круглосуточно, да и собаки ночью слышат каждый шорох за километр. Меня просто загрызут и даже не закопают — кости растащат по лесу.
Вариант третий, и, видимо, самый реальный, это привлечь внимание извне. Если о плантациях узнают, например, журналисты — федеральные, из Москвы, — милиции придётся действовать. Скандал в прессе, проверки прокуратуры, шум. Тогда «лесные братья» либо уйдут сами, либо их выкурят. А я, когда всё утихнет, спокойно приеду и заберу клад. Мне даже не нужно, чтобы их посадили — мне нужно просто убрать их с этого места. Вот только как это сделать. Интернета-то еще нет. Так бы снял всё тайком на телефон и выложил в мировую паутину, и поднялся бы шум. Но в конце девяностых так сделать не получится. Придется что-то придумывать.
Я сел на кровати, запустил пальцы в волосы и задумался. Журналисты. Федеральные СМИ. А что, это идея. В то время, в конце девяностых, многие газеты и телеканалы охотно брали материалы про «дикий Запад», который творился на Дальнем Востоке. Конопляные поля под носом у пограничников, бандиты с автоматами, заброшенные сёла — это же готовая сенсация. И самое главное — это точно сработает.
Но как мне, простому студенту, выйти на федеральных журналистов? У меня нет денег на командировки, нет знакомств в редакциях. Единственное, что у меня есть, — это тридцать восемь тысяч рублей на сберкнижке. Не так много, но и не мало. Возможно, хватит, чтобы оплатить проезд и проживание какому-нибудь репортёру из Хабаровска? Или даже из Москвы?
«А что, если обратиться в областную газету „Биробиджанская звезда“? — подумал я. — Не в милицию, а к журналистам. Пусть они напишут статью, поднимут шум. Если информация попадёт в областные СМИ, а потом перепечатают центральные — всё, конец этим полям».
В голове начал вырисовываться план. Правда, рискованный, но не настолько, как лезть ночью в лес и копать яму рядом с землянками вооруженных отморозков.
Я лёг обратно, укрылся одеялом и закрыл глаза.
— В Биробиджан, — прошептал я в темноту. — Вернусь в Биробиджан и найду выходы на газету. И разузнаю что можно сделать!
Через два дня я собрался в обратную дорогу. Мать, как всегда, загрузила меня продуктами: банки с соленьями, варенье, домашнее сало, несколько килограммов картошки и свёрток с пирожками. Я улыбался, принимая эти дары, и думал: они не знают, что у меня на счёте почти сорок тысяч. Для них я по-прежнему бедный студент, который перебивается стипендией и их посылками. И пусть так и будет. Не нужно им знать про деньги, про клад, про мои приключения на Амуре. Себе дороже.
Попрощавшись с родителями, я вышел на трассу и поймал попутку до Амурзета. На этот раз меня подобрал местный водитель на стареньком ЗИЛе — он вёз зерно на элеватор и был не прочь составить компанию. Пока тряслись по разбитой дороге, я размышлял о предстоящей поездке в редакцию. Главное — не спалиться. Не выдать себя. Просто подойти, представиться, рассказать про конопляные поля в приграничной зоне и предложить написать материал. Меня могут не воспринять всерьёз — молодой парень, студент, каких много. Но у меня есть одно преимущество: я знаю, о чём говорю. Я видел своими глазами. И если смогу убедить журналистов, что это не выдумка, не бред сумасшедшего, а реальная угроза, возможно, они согласятся помочь.
В Биробиджан я добрался к вечеру. Город встретил меня привычной суетой: маршрутки, киоски с жареной курицей, пьяные мужики у пивных ларьков. Общага шумела и пахла борщом, как обычно. В комнате никого не было — Вовчик уехал домой или опять завис у какой-нибудь подружки.
Я усмехнулся и достал из рюкзака банку тушёнки — домашней, в литровой стеклянной банке, с толстым слоем жира сверху. Сварил картошку, разогрел тушёнку и сытно поужинал. Спать лёг рано, сил не было даже на то, чтобы поболтать с соседями.
Утром, едва рассвело, я встал, умылся и оделся почище: джинсы, свитер, кроссовки — всё то же самое, что носил до нападения. Только карман на куртке пришлось зашить — мать сделала это аккуратно, почти незаметно.
Я вышел из общаги и направился в центр города. Газеты, которые я помнил, в Биробиджане можно пересчитать по пальцам: «Биробиджанская звезда» (официальное издание), «Ди-вох» (на идише и русском), ещё несколько мелких изданий. Но мне нужна была та, которая не побоится писать о наркотиках и бандитах. Та, где работают настоящие журналисты, а не переписчики партийных отчётов.
Я решил начать с «Биробиджанской звезды». Да, это государственное издание, но у них есть отдел криминальной хроники. А в девяностые даже государственные газеты не чурались скандалов — тиражи падали, нужно было привлекать читателя любой ценой.
Редакция находилась в старом двухэтажном здании на улице Ленина, недалеко от цирка. Я подошёл к дверям, помедлил секунду, глубоко вздохнул и толкнул тяжёлую деревянную дверь. Внутри пахло типографской краской, старой бумагой и дешёвым кофе. На первом этаже была небольшая приёмная, за стойкой сидела женщина лет пятидесяти с пышной причёской и бесконечным вязанием в руках.
— Здравствуйте, — сказал я, стараясь звучать уверенно. — Мне бы поговорить с кем-нибудь из отдела криминальной хроники.
— А вы кто? — женщина подняла на меня очки. — У вас назначено?
— Нет, но у меня есть информация… о незаконных плантациях конопли в приграничной зоне. Я думал, это может быть интересно.
Женщина изменилась в лице. Потёрла переносицу, отложила вязание.
— Подождите здесь, — сказала она и скрылась за дверью.
Минуты три я стоял в приёмной, разглядывая стенды с вырезками из газет за прошлые годы. Статьи о строительстве новых школ, о победах местных спортсменов, о визите губернатора. Ничего криминального, ничего, что напоминало бы о настоящей жизни. Интересно, возьмутся ли они за мою тему?
Дверь открылась, и женщина выглянула наружу.
— Проходите, — сказала она. — Вас примет наш ведущий журналист. Только недолго, у него через полчаса совещание.
Я кивнул и вошёл в длинный тёмный коридор. Стены были обиты дерматином, местами ободранным, на полу — старая плитка. Нашёл нужную дверь, постучал и открыл.
Кабинет оказался небольшим, заставленным столами и стульями. В углу возвышался огромный платяной шкаф, забитый папками с бумагами. За одним из столов сидел мужчина лет сорока, с уставшим лицом и лёгкой небритостью, которая придавала ему вид вечно невыспавшегося человека. Рядом с ним, на стуле, примостилась девушка. Молодая, лет двадцати, с короткой стрижкой и внимательными серыми глазами. В руках она держала блокнот и ручку.
— Здравствуйте, — мужчина встал, протянул руку. — Игорь Петрович Ковальчук, заведующий отделом криминальной хроники. Это наша стажёрка, Лена. Садись, не стесняйся. Рассказывай, что у тебя за информация.
Я сел на стул напротив и поднял глаза на девушку.
И в ту же секунду всё внутри меня оборвалось.
Лена. Та самая. Длинные волосы — нет, сейчас она была с короткой стрижкой. Но лицо… Лицо я узнал сразу. Красивое, чуть нервное, с большими глазами. И главное — взгляд. Тот самый, которым она смотрела на меня в проулке, когда сказала: «Андрюша, привет!».
Это была она. Девушка, отвлекавшая меня во время нападения. Девушка, прыснувшая мне в лицо перцовым баллончиком.
Она меня не узнала. Смотрела спокойно, чуть любопытно, как смотрят на любого, кто пришёл с горячей новостью.
А я смотрел на неё и чувствовал, как кровь приливает к лицу, а в голове набатом стучит одна мысль:
«Она. Это она. Та самая тварь, из-за которой меня избили и ограбили. И теперь она здесь, в редакции, стажёркой. И я должен сидеть и рассказывать ей про конопляные поля, делать вид, что ничего не случилось».
Игорь Петрович с иронией посмотрел на меня и хитро улыбнулся.
— Молодой человек! Я понимаю, что от красоты нашей Леночки можно потерять дар речи, но все-таки вы не могли бы взять себя в руки и рассказать-таки, с чем вы пришли! — манера речи и небольшой акцент выдавали в Игоре Петровиче представителя народа, который нарек себя богоизбранным.
Рука сжалась в кулак под столом, но я взял себя в руки.
— Здравствуйте, — сказал я как можно ровнее. — Меня зовут Андрей. Я студент пединститута, факультета психологии.
— Приятно познакомиться, Андрей, — Игорь Петрович кивнул. — Итак, что за история про коноплю в приграничье?
Я начал рассказывать. Голос звучал ровно, почти монотонно, но внутри меня всё кипело. Я говорил про заброшенные совхозные поля, про дикорастущую коноплю, про охрану с автоматами и овчарками. Не упоминал ни имён, ни точных координат — только общее направление: Октябрьский район, берег Амура, бывшая Китайская просека. Этого было достаточно, чтобы вызвать интерес, но недостаточно, чтобы можно было легко всё проверить.
Лена записывала каждое моё слово. Её пальцы, сжимавшие ручку, показались мне знакомыми — длинные, тонкие, с аккуратным маникюром. Такие же пальцы держали тот проклятый баллончик.
Игорь Петрович задавал уточняющие вопросы, иногда перебивал, иногда кивал. Он явно заинтересовался.
— И ты сам это видел? — спросил он под конец.
— Да, — сказал я. — Недавно был в селе у родителей, ходил в лес. Наткнулся на их стоянку. Меня чуть не убили.
— Почему не обратился в милицию?
— А толку? — я усмехнулся. — Местные участковые сами, наверное, с ними на короткой ноге. Или боятся. А если газета напишет… Тогда и милиции придётся шевелиться.
Игорь Петрович посмотрел на Лену. Та кивнула, что-то пометив в блокноте.
— Ладно, Андрей, — сказал он, вставая. — Спасибо за информацию. Мы подумаем. Если решим, что тема стоит внимания — мы с тобой свяжемся. Оставь свои контакты.
Я написал на листке номер телефона в общаге, точнее, номер вахты, потому что своего телефона у меня не было, точнее, номер вахты, потому что своего телефона у меня не было, и свою фамилию. Встал, пожал руку Игорю Петровичу, кивнул Лене и вышел.
В коридоре я остановился, прислонившись спиной к холодной стене. Пульс бешено колотился. Я едва сдержался, чтобы не наброситься на неё с вопросами. Зачем она это сделала? Кто её нанял? И как она оказалась здесь, в газете?
Но я промолчал. Потому что если бы я заговорил об этом сейчас, в редакции, при Ковальчуке, то провалил бы всё. Они бы решили, что я сумасшедший студент с паранойей, и никакую статью про конопляные поля писать бы не стали.
Нет. Я буду ждать. Выясню, кто она, где живёт, с кем связана. А когда получу доказательства — тогда и расквитаюсь с ней…
Я вышел на улицу. Солнце светило ярко, но мне было холодно. Не от погоды — от осознания того, что мир, в который я попал, оказался ещё более тесным и опасным, чем я думал. Девушка, которая помогала меня грабить, работает в газете. И, возможно, не случайно.
— Что ж, — прошептал я, глядя на своё отражение в витрине магазина. — Добро пожаловать в девяностые. Здесь даже у газетных стажёров есть своя тёмная сторона.
Я засунул руки в карманы и пошёл в сторону общаги. В голове уже зрел новый план — более сложный, более опасный. Но у меня не было выбора. Клад, конопля, нападение в проулке, теперь эта девушка из редакции… Всё завязалось в один тугой узел, и я должен был его развязать
Я шел погороду щурясь от яркого солнца. В голове шумело, как после хорошей взбучки. Из моей головы невыходила эта Лена. Та самая девушка из проулка — с длинными волосами, короткой юбкой и перцовым баллончиком в сумочке. Только теперь она была с другой стрижкой, в строгой блузке и с блокнотом в руках. Взрослая, серьёзная, почти неузнаваемая. Но глаза… Эти большие, внимательные глаза я запомнил точно.
Она меня не узнала. Или сделала вид, что не узнала? В девяностые люди умели играть роли. Но я видел её испуг в тот момент, когда она поняла, что я отвлёкся, и её подельники набросились на меня. Тот испуг был настоящим — значит, она не профессионалка, не бандитка. Просто девушка, которую втянули в нехорошую историю.
Но кто её втянул? И как она оказалась в редакции? Это предстояло выяснить.
Я не торопился. Решил взять паузу, остыть. Если я сейчас подойду к ней и начну задавать вопросы, она либо испугается и сбежит, либо позовёт на помощь. Ни того, ни другого мне не нужно. Я должен действовать аккуратно, как психолог, каким я и был в прошлой жизни. Втереться в доверие. Узнать правду. А потом решить, что с ней делать.
Прошла неделя. Я тренировался, по ночам лежал в кровати и прокручивал в голове план. Вовчик, как обычно, крутился где-то со своими делами — к нему приходили подозрительные личности, иногда я слышал приглушённые разговоры, но не прислушивался. Криминал меня не интересовал, и Вовке я не доверял. Совсем. Слишком многое связывало его с «Общаком», слишком хорошо он знал цену деньгам и связям. Если бы я рассказал ему про Лену, про клад, про плантации — он бы, не задумываясь, продал меня первым, кому это было бы выгодно. Может быть, не из злобы, а из прагматизма — такая уж у него была натура.
Поэтому я молчал. Держал всё в себе.
В конце недели я снова пришёл в редакцию. На этот раз не с «сенсационным материалом», а с другим предлогом: сказал, что хотел бы уточнить детали для своего курсового проекта по журналистике (легко соврал, что взял дополнительный факультатив). Игоря Петровича на месте не оказалось, и меня провели к Лене — она временно замещала секретаря в приёмной.
Она сидела за столом, раскладывая по папкам входящие письма. Увидев меня, улыбнулась — вежливо, но без особого интереса.
— Андрей? Снова вы? Хотите оставить ещё одно сообщение для Игоря Петровича?
— Нет, — я присел на край стула. — Я, собственно, к вам. Подумал, что вы могли бы помочь с одним вопросом.
— Ко мне? — удивилась она, и её брови чуть приподнялись. Это движение сделало её лицо неожиданно живым, почти детским. — Слушаю вас.
Я включил обаяние. В прошлой жизни, работая психологом, я умел располагать к себе людей — не манипулировать, нет, а именно располагать. Находить правильные интонации, вовремя улыбнуться, вовремя сделать паузу. Сейчас этот навык пригодился как никогда.
— Понимаете, Лена, — начал я, глядя ей прямо в глаза, — я тут подумал после нашего разговора. Вы показались мне очень компетентным человеком. На смотря на то что вы молодая и очеровательная девушка. То есть вы не из тех старых газетных волков, которые смотрят на любого студента как на пустое место. Мне было бы интересно с вами посоветоваться… Ну, может, за чашкой кофе или чего покрепче? Я угощаю.
Она смотрела на меня несколько секунд, потом рассмеялась. Смех у неё оказался звонким, искренним — совсем не таким, как можно было ожидать от человека, замешанного в уличном нападении.
— Вы, Андрей, — сказала она, качая головой, — довольно необычный студент. Обычно парни приходят в редакцию с жалобами или требованиями, а вы… Кофе, говорите?
— Ну, я могу и чаю предложить, — улыбнулся я. — Или мороженого. Но лучше всё-таки вечером, в хорошем месте. Знаете кабак «Конкорд»? Там довольно прилично, и народу не слишком много. Если вы не против, конечно.
Лена замялась, но в её глазах я увидел не отказ, а скорее кокетливое сомнение. Она отвела взгляд, поправила воротник блузки.
— А вы не боитесь, что я подумаю, будто вы за мной ухаживаете? — спросила она с хитринкой.
— А что в этом плохого? — я пожал плечами. — Если даже и так. Девушка, которая работает в криминальной хронике, наверняка привыкла к опасностям. А я всего лишь студент-психолог, от меня опасности не больше, чем от комнатной собачки.
Она снова рассмеялась, и в этот раз смех был дольше.
— Ладно, — сказала она. — Уговорили. Сегодня вечером, скажем, в семь? Я освобождаюсь в шесть, мне нужно немного времени, чтобы привести себя в порядок.
— Мождет завами зайти?—
— Да нет я недалеко от «Конкорда живу»!— сказала она мило улыбаясь
— Ну тогда ровно семь, у «Конкорда», — сказал я — Буду ждать.
Вечером я пришёл в «Конкорд» за десять минут до назначенного времени. Заказал столик в углу — не слишком заметный, но оттуда хорошо просматривался весь зал. Бар жил своей привычной жизнью: за стойкой бородатый бармен протирал стаканы, в углу играл негромкую музыку магнитофон, несколько посетителей — в основном мужчины средних лет — сидели с кружками пива и читали газеты.
Я надел свою лучшую одежду — тёмные джинсы, чёрный свитер, который мать купила на рынке и который сидел на мне довольно неплохо, и кожаные туфли, доставшиеся от отца (чехословацкие, он когда-то носил их в молодости, но они сохранились отлично. Вот какое качество раньше было). В зеркале в тамбуре я посмотрел на себя и мысленно усмехнулся: парень из общаги, который пытается произвести впечатление. Но выбора не было. Я должен был ей понравиться. Не потому, что я хотел с ней спать (хотя, чёрт возьми, она была красива, и очень даже в моем вкусе — это факт), а потому, что только через неё я мог выйти на след тех, кто на меня напал.
Лена пришла ровно в семь. Я увидел её ещё на улице, когда она подходила к дверям, и на секунду потерял дар речи.
Она была… потрясающей. Я, видевший её в редакции в строгой блузке и с блокнотом, сейчас не узнавал эту девушку. На ней было короткое чёрное платье, облегающее фигуру, но не вульгарное — сдержанное, элегантное. Туфли на небольшом каблуке. Волосы она уложила так, что они обрамляли лицо мягкими волнами — я и не знал, что у неё такие густые и блестящие волосы. Лёгкий макияж подчеркивал глаза — те самые серые, пронзительные глаза, которые смотрели на меня сейчас совсем иначе, чем в проулке. Там они были напряжёнными, испуганными. А сейчас — живыми, любопытствующими, даже немного загадочными.
У неё была тонкая, изящная шея, красивая линия плеч, и когда она села напротив меня и улыбнулась, я почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Не в том смысле, что я влюбился. А в том, что я понял: эта девушка опасна. Не потому, что она умеет пользоватся перцовым болончиком. А потому, что она умеет нравиться. И если она использует это умение, то она — по настоящему опасна.
Но в тот вечер она не играла. По крайней мере, мне так показалось.
— Здравствуйте, Андрей, — сказала она, садясь. — Выглядите вы… Ну, хорошо.
— Вы тоже, Лена. Лучше, чем в редакции.
— О, это была рабочая одежда, — отмахнулась она. — Там нельзя в таком виде. Игорь Петрович старомоден, он считает, что девушки должны выглядеть скромно.
Официант подошёл, и я заказал бутылку красного вина — «Кинз мараули», в девяностые оно было довольно приличного на вкус. и фруктовую нарезку. Лена одобрительно кивнула.
Мы пили не спеша, говорили о пустяках: о погоде, о том, как она попала в журналистику, о её учёбе (она заканчивала факультет филологии в том же пединституте, но на заочном, поэтому мы раньше не пересекались). Она рассказывала о себе открыто, без видимых прикрас: родилась в Биробиджане, отец умер, когда она была маленькой, мать работает медсестрой в городской больнице. Живут скромно, она подрабатывает в газете, чтобы оплачивать учёбу.
— А почему вы выбрали криминальную хронику? — спросил я, наполняя её бокал. — Не женское, в общем-то, дело.
Она усмехнулась.
— Во-первых, это интересно. Во-вторых, там платят чуть больше, чем в отделе культуры. А в-третьих… — она замялась, — не знаю. Может, мне нравится чувствовать себя немного в опасности. Как будто я прикасаюсь к чему-то настоящему, а не выдуманному.
— Опасность — это опасно, — заметил я.
— Я умею за себя постоять, — ответила она, и в её голосе мне почудился какой-то скрытый смысл.
Я сделал вид, что не заметил.
Мы проговорили около часа. Красное вино делало её всё более расслабленной, улыбчивой. Она откинулась на спинку стула, играла бокалом в руке, иногда поправляла волосы. И в какой-то момент я понял, что она действительно старается мне понравиться. Не как источнику информации, а как мужчине. Это было странно — и одновременно приятно. Чёрт побери, мне уже давно, в прошлой жизни, никто не уделял столько внимания. В будушем я почти забыл, каково это — когда молодая красивая девушка смотрит на тебя с интересом, а не с усталым безразличием.
Но я не давал себе расслабиться.
— Лена, — сказал я, переходя к делу. — Помните ту историю про конопляные поля, которую я рассказал Игорю Петровичу?
Она кивнула.
— Игорь Петрович, кстати, заинтересовался, но сказал, что нужно больше фактов. Без доказательств такая тема — это риск для газеты. Нас могут засудить за клевету, если информация не подтвердится.
— А если подтвердится? — спросил я.
— Если подтвердится — это сенсация, — Лена поставила бокал на стол и посмотрела на меня серьёзно. — Но тут есть одна проблема, Андрей.
— Какая?
Она помолчала, словно взвешивая, стоит ли говорить.
— Если честно, то ни одна местная газета или телевизионный канал не опубликуют такую информацию, — сказала она тихо. — О том, что в сельской местности есть огромные плантации конопли, которые охраняют вооружённые люди. Понимаешь? Наши редакторы — они все на короткой ноге с местными властями. А те, в свою очередь, с теми, кто эти плантации… ну, негласно контролирует. Если «Биробиджанская звезда» напечатает такое, завтра же в редакцию придут «проверяющие» из налоговой, из пожарной инспекции, из санэпидемстанции. Найдут к чему придраться. И убудут большие неприятности. Ведь получается что местные власти незамечают целый наркокортель.…Ди и…если быть еще чеснее… просто все боятся мафии!
Я слушал и чувствовал, как внутри закипает злость. Впрочем, я ожидал чего-то подобного. В девяностые пресса была несвободной — не из-за цензуры, а из-за денег. У кого деньги, тот и заказывает музыку. А сколько журналистов погибло, пытаясь обнародовать неудобную правду.
— Значит, никакой надежды? — спросил я.
— Почему же, — Лена наклонилась ко мне чуть ближе, и я почувствовал запах её духов — лёгкий, цветочный, с ноткой ванили. — Есть один выход. Нужны хорошие доказательства. Фото- и видеосъёмка тех самых полей, тех самых вооружённых людей. Доказательства, которые невозможно опровергнуть. Сними это — и отправляй не в местные СМИ, а сразу в федеральные. В Москву. В центральные газеты, на телевидение. Там уже не побоятся. Просто потомучто они далеко. Там рейтинги, скандалы, расследования. Вот тогда местным чиновникам и ментам придётся зашевеится…
— Ты предлагаешь мне вернуться туда, где меня чуть не убили, и сделать фото и видео? — я усмехнулся. — А если меня поймают? Эти ребята с автоматами не будут церемониться.
— Так не попадайся, — просто сказала Лена. — Иди с умом. Подготовься. Не лезь днём, когда охрана на месте. Может, есть какой-то обходной путь?
— Ты бы помогла связаться с журналистами из Москвы? — спросил я прямо.
Она отвела взгляд. Её лицо стало задумчивым, почти грустным.
— Не знаю, Андрей. Я всего лишь стажёрка. И я боюсь. Не за себя — за мать. Если узнают, что я помогала… — она не договорила.
Я не стал давить. Вместо этого налил ей ещё вина и спросил:
— А ты вообще как попала в криминальную хронику? Просто по объявлению?
— Нет, — она покачала головой. — Меня привёл один знакомый. Сказал, что есть вакансия, и Игорь Петрович ищет толкового человека. Я пришла, меня взяли.
— Какой знакомый?
Лена замялась, потом ответила:
— Один молодой человек, его зовут Владимир. Он тоже в институте учится, молодой парень, но у него много хороших знакомых! Хотя удивительно, он такой молодой, но когда я с ним разговариваю, то чувствую себя как первоклашка рядом с профессором.
Меня словно ледяной водой окатили.
— Вова? — переспросил я, стараясь сохранить спокойствие. — Он тебя привёл?
— Да. Мы недавно в институте познакомились. Он помогает мне… ну, с работой. Даёт советы, иногда подсказывает темы. Сказал, что я способная и должна попробовать себя в журналистике.
Я допил вино и поставил бокал на стол. Внутри всё кипело. Вовчик. Вовчик, который знал про мои деньги. Вовчик, у которого куча связей в криминале. Вовчик, который привёл эту девушку в редакцию — туда, куда я пришёл с историей про плантации. Случайно? Или он знал, что я приду?
— Слушай, Лена, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — А ты не знаешь, Вова иногда… ну, связан с тёмными делами? С «Общаком» например?
Она удивлённо подняла брови.
— А ты почему ты так думаешь? — с подозрением спросила она. — Ты тоже его знаешь?
— Догадываюсь, — ответил я уклончиво. — пересекался с ним в общаге! — о том что мы живем в одной комнате я благоразумно промолчал.
Лена помолчала, потом тихо сказала:
— Вова — человек сложный. Он многим помогает, но и многого взамен просит. Я ему благодарна за работу, но… честно говоря, иногда я его боюсь.
— Боишься?
— Он знает про меня такие вещи… — она не договорила, покачала головой. — Ладно, не будем об этом. Скажи лучше, ты правда готов рискнуть ради этой истории?
Я сделал вид, что раздумываю.
— Возможно, — сказал я наконец. — Но мне нужно время. И нужно найти хорошую камеру. У тебя есть что-нибудь на примете?
— У Игоря Петровича есть фотоаппарат, — сказала Лена. — Старый «Зенит», но с хорошим объективом. Он даёт его иногда стажёрам для заданий. Если нужно — попрошу.
— Не надо, — поспешно сказал я. — Не нужно, чтобы кто-то знал. Это будет моя личная инициатива. Лучше скажи, где можно купить компактную камеру. Чтобы помещалась в карман.
— На рынке, — ответила Лена. — Там есть один магазинчик, торгует техникой из-за границы. Дорого, но надёжно. Если у тебя действительно деньги есть, чтобы купить камеру, — завтра схожу с тобой, помогу выбрать. Я
Я посмотрел на неё. В полумраке бара её лицо казалось особенно красивым — мягкие линии, лёгкий румянец от вина, чуть приоткрытые губы. В другое время, в другой жизни я бы, наверное, поддался этому очарованию. Но сейчас я видел в ней не девушку, а связующее звено. Звено между мной и Вовчиком, между Вовчиком и теми, кто на меня напал. Но, черт, эта эрудированная красотка оказалась замешана в нападении на меня? Хотя она же сказала, что Владимир помогает, но потом просит что-то взамен!
— Завтра так завтра, — сказал вслух я. — Встречаемся у рынка в десять утра.
Когда мы вышли из бара, уже стемнело. Улицы опустели, только редкие прохожие спешили по своим делам. Лена взяла меня под руку — естественно, без всякого жеманства, будто мы давно знакомы.
— Спасибо за вечер, Андрей, — сказала она. — Давно я так не расслаблялась. Работа, работа, работа… Иногда хочется просто побыть с человеком, который не смотрит на тебя как на журналиста или как на бездушную куклу.
— А я как на тебя смотрю? — спросил я.
Она подняла голову, и в свете уличного фонаря я увидел, что её глаза блестят — то ли от вина, то ли от чего-то другого.
— Пока не знаю, — сказала она тихо. — Но мне нравится.
Повисла пауза. Я чувствовал тепло её тела через тонкую ткань платья, слышал её дыхание. И в этот момент я вдруг понял, что моя игра зашла слишком далеко. Или не слишком — в зависимости от того, чего я хочу. Но я не хотел усложнять. Мне нужна была информация, а не роман.
— Я провожу тебя до дома, — сказал я, отстраняясь.
— Не надо, — она покачала головой. — Я доберусь сама. Недалеко. И потом… — она улыбнулась, — не будем торопить события.
Она поцеловала меня в щёку — легко, почти невесомо — и быстро пошла в сторону своего дома. Я смотрел ей вслед, пока её силуэт не растворился в темноте.
А потом повернулся и пошёл в общагу. В голове шумело. Вовчик, Лена, плантации, клад, федеральные СМИ — всё смешалось в один клубок, который нужно было распутать. И я понимал, что времени у меня мало. Если Вовчик узнает, что я кручусь вокруг Лены, он может что-то заподозрить. А если он узнает о моих планах насчёт полей — тогда мне точно не жить.
Когда я зашёл в комнату, Вовчик сидел за столом и пил чай, лениво, без особого интереса полистывая какой-то журнал.
— Гуляешь? — спросил он, не глядя на меня.
— Ага, — ответил я, раздеваясь. — С девушкой встречался.
— С кем?
— Не твоё дело, — ответил я, падая на кровать.
Вовчик усмехнулся, но промолчал. Я лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как внутри нарастает холодная, спокойная злость. Он знает. Он всё знает. Лена — его человек. Возможно, он специально её подослал, чтобы выведать мои планы. Но я переиграю его. Я уже начал свою партию, и назад дороги нет.
Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» .
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:
Диверсант Назад в 90-е