Господин учитель I. Магический источник
Василий Криптонов

[xyz-ips snippet="Card"]
Содержание книги
Осенний вечер в магической академии. Тусклый свет ламп пробивается сквозь старинные узкие окна, будто стараясь оживить стены, где давно не ступала ни одна радостная душа. В центре этого мира, где древние традиции резко граничат с непривычными вызовами современности, появляется он — учитель, чьи навыки и судьба ещё только начнут складываться в узор истории. Александр Николаевич Соровский, молодой и одновременно усталый от жизненных коллизий, оказывается втянутым в вихрь событий, который изменит многое. Его зовут преподавать магию мельчайших частиц — необычную науку, таящую в себе не только сложные формулы, но и неуловимую тайну, способную перевернуть устои этого мира.

Этот новый этап жизни словно ступень на зыбком мосту между прошлым и будущим. С одной стороны — строгие стены академии, с другой — мир, в котором магия давно перестала быть лишь сказкой для избранных. Каждый студент здесь — это отдельная вселенная с собственными талантами и сомнениями, а окружающие обстоятельства требуют от Александра быть одновременно строгим наставником и тонким психологом. Его вызывают на собеседование, вводят в тайны этикета и магической теории, но внутренний конфликт не покидает: как сохранить человеческое в эпохальном и суровом учебном процессе?

События разворачиваются на фоне древних легенд, магических источников и скрытых знаний, которые дремлют под покровом, доступным немногим. Книга, открытая случайно, заставляет Александра задуматься о своем месте в этом мире, где магия — не просто дар, а орудие власти и судьбы. Он словно художник на пороге создания картины, где каждая краска — это выбор, а каждый мазок — возможность. Здесь не слишком много места для романтики абстракций, но много пространства для борьбы с внутренними сомнениями и старыми предрассудками.

Главный герой — человек, который знает цену времени и разбросанных иллюзий. Его взгляд на мир — сквозь призму неудач и тихой надежды, которая наполняет пустоту между строк его жизни. Столкновение с жестокостью системы, упрямство педагогических традиций и сопротивление собственных страхов создают у него новый образ — учителя и ученика одновременно, странника на пути самопознания. Любовь к магии не столько в способности колдовать, сколько в умении видеть за внешними чарами настоящие смыслы. Его уроки — это не только знания, но еще и вызов самому себе и окружающему обществу.

Василий Криптонов мастерски ведет читателя по лабиринтам мира, где прошлое и настоящее сплетаются в сложную ткань. В «Господин учитель I. Магический источник» каждая страница словно дыхание вечной борьбы того, кто ищет своё место среди магии и обыденности. Здесь магия не сводится к фейерверку эффектов — она проявляется в тонких деталях, в мгновениях сомнений, в человеческих отношениях и страхах. Размышления о природе силы и её смысле едва заметно пронизывают повествование, словно светящийся поток, обнимающий каждого, кто осмелится смотреть глубже.

История Александра — это симфония тихих голосов, разбросанных надежд и размытых контуров облика мира, который никогда не бывает однозначным. Роль учителя для него — это не титул, а вызов судьбе, возможность стать тем самым источником света и тепла среди мрака повседневности. Магия здесь — не сиюминутная игра, а постоянное движение, требующее мужества и ответственности. Сильные сцены, мимоходом невозмутимые, рождают в читателе не только любопытство, но и глубокое уважение к тому, кто выбирает идти сквозь сомнения и искать ответы там, где все кажется невозможным.

Этот роман словно приглашение заглянуть за фасады привычного, чтобы увидеть за ними нескончаемый магический источник, питающий не только миры, но и сердца собственных творцов. Живой, искренний и многослойный, он отбрасывает тени на традиции, просвечивая новым светом — светом человека, стоящего в самом центре великого обучения и великого испытания.

====================

Глава 1 Начало прекрасной дружбы

— Да ну его, право слово, к лешему. Нет.
У Фёдора Игнатьевича опустились уголки губ. Не слишком низко, просто вот только что они были на пике, а тут — приняли среднее положение. Он всегда начинает разговор с улыбкой, оптимист, прости-господи.
— Послушайте, — сменил он заодно и тон, — я смирился с тем, что вы живёте на полном моём иждивении, но у меня молодая дочь, и я никак не могу объяснить вашего присутствия в доме. Слухи уже поползли, моя репутация… Впрочем, бог с ней, с моей репутацией. Репутация Татьяны под угрозой! Для юной девушки репутация — всё. Поэтому хотите или не хотите, но пришла пора стать полноценным членом общества.
Фёдор Игнатьевич развёл руками и откинулся на спинку кресла.
Я покивал, смотря в сторону. Потом медленно подался вперёд, заглянул Фёдору Игнатьевичу в глаза и произнёс:
— Объясните мне только одно. Вы кто такой, чтобы в подобном тоне со мной разговаривать?
Глазки сразу забегали, губы беззвучно зашевелились, будто Фёдор Игнатьевич вспоминал и проговаривал какой-то список. По сути, так оно и было. Я люблю иногда устроить ему на мозг DDOS-атаку, чтобы не расслаблялся. Человека надо в тонусе держать, а то он расклеится совершенно.
Фёдор Игнатьевич — очень неуверенный в себе мужчина. Казалось бы, это проблема, но он как-то умудрился выкрутить недостаток в свою пользу. Создал себе этакую «зону уверенности». У всех нормальных людей — зона комфорта, а у него — уверенности. Выделился, в общем.
«Видал у него папки в кабинете? — ябедничала мне Танька, в очередной раз погавкавшись с отцом. — У него там досье на каждого, с кем он встречается! Пока он всё про человека не узнает — он с ним будет сама вежливость и предупредительность, даже тапочки принесёт. А потом уже смотрит по факту и вносит в таблицу. А по таблице у него три основных графы: „ничтожество“, „ровня“ и „уважаемый человек“. Таблицу он раз в месяц обновляет. Его ректором назначили в середине сентября, так вышел конфуз. Он перед собственной секретаршей две недели расшаркивался и заикался. Она привыкла, на шею ему села. А он первого октября приходит и ка-а-ак рявкнет на неё! Я так хохотала — чуть сознания не лишилась».
В общем, Фёдор Игнатьевич всегда твёрдо знал, перед кем нужно лебезить, а на кого поплёвывать, ну и с кем за руку здороваться — тоже, само собой. А тут я ему сбой системы устроил. Кратковременный, конечно.
Вот он доподлинно вспомнил, что я в этом мире никто и звать меня никак, и лицо его покраснело.
— Александр Николаевич! — громыхнул Фёдор Игнатьевич.
— А чего сразу Александр? — пригорюнился я. — Николаевич ещё… Сироту всякий обидеть норовит…
— Какого… Какого, к чертям, сироту⁈
— А где моя мама, а? Где моя папа⁈ Похитили, украли меня, а теперь работать заставляют! Да против таких, как вы, закон должен быть!
Побледнел. Закон-то действительно есть, да такой, что мама не горюй. За ритуал с призывом сущности из иного мира — смертная казнь. Вообще без разговоров, достаточно предъявить сущность. Меня, то есть.
— Александр, будьте б-благоразумны, — пролепетал Фёдор Игнатьевич. — Поймите, я ведь не вечен. Я однажды планирую умереть.
— Обскорблю, — кивнул я.
— Как вы будете жить дальше⁈
— Об этом я подумаю завтра.
— Вы говорили то же самое месяц назад!
— Ну-у-у…
— Александр. Я даю вам потрясающую возможность! Это совершенно новая кафедра, новая дисциплина. Специалистов в нашем государстве нет! Вас никто не сможет уличить. И у вас будет время подготовиться!
Угу. Месяц до начала занятий. Нет, ну ладно бы ещё математику или биологию какую преподавать. Там можно учебники полистать — и проканает. Но эту… Как её вообще? «Магия мельчайших частиц»? Где я и где магия!
— Диссертация уже есть. — Фёдор Игнатьевич хлопнул по толстенной папке на столе. — Один мой студентик накропал, должен был. — Тут у Фёдора Игнатьевича по лицу пробежала тень неприятного воспоминания, но быстро рассеялась. — Документы с родословной нарисуем. Уважаемая профессия! Заработок. Вес в обществе. Связи. Да вы через пару лет и не вспомните, откуда пришли! Думать про свой мир забудете!
— Я не умею преподавать.
— Никто не умеет. — Фёдор Игнатьевич положил руку на сердце. — Вы думаете, я умею?
— Слушайте, ну… То, что у меня есть диплом учителя, ещё не значит, что я вообще могу…
Я заткнулся, потому что уголки губ Фёдора Игнатьевича медленно потекли вверх, и вообще лицо как-то осветилось, будто лампочка внутри зажглась.
— Вы об этом не знали, да? — обречённо спросил я.
Про диплом я Таньке точно рассказывал, а этот, видать, не в курсе был.
— Са-аша… — протянул он и встал.
— Нет! — шарахнулся я в кресле.
— Сашенька… — Фёдор Игнатьевич вышел из-за стола, взял с полочки графин с коричневой жидкостью и два стаканчика. Поставил стаканчики на стол, наполнил оба.
— Я сказал: нет! Что непонятного⁈
— Сашулечка, сыночек…
Фёдор Игнатьевич сунул мне под нос стакан.
Я взял его и обречённо посмотрел внутрь.
Да-а-а… Похоже, моя, до недавних пор скучная и обыденная жизнь собирается выкинуть ещё один кульбит.
Едва я вышел из кабинета Фёдора Игнатьевича, как на меня налетела Танька и затормошила:
— Что⁈ Зачем он тебя звал? О чём говорили, а? Погоди… Он что, наливал тебе из графина коричневой жидкости⁈
В её широко раскрытых глазах заметались искры. Удивительные глаза. Жёлто-рыжие какие-то, никогда таких не видел. Иногда казалось, что они даже в темноте светятся.
Но Таньке этого было мало. Она выкрасила волосы в ярко-красный цвет и носила высокую, как каланча, причёску. Ну, чтоб уж с гарантией каждому встречному с первого взгляда врезаться в память.
— Эх, Татьяна… — Я положил руку ей на плечо и тяжело вздохнул. — Вот и кончились наши с тобой светлые деньки, прощай, безоблачное детство. Фёдор Игнатьевич просил пока не говорить, но я ж тебя уважаю, а потому буду честен. Замуж тебя папка выдаёт.
Танька побледнела и попятилась. Даже заикаться начала:
— К-к-как — замуж? За что⁈
— Ни «за что», а «за кого», — поправил я. — Ну, известно, за кого. Соседи, говорит, косятся, слухи ползут. Выбора нет. Поверь, я сам не в восторге. Ты мне, конечно, нравишься, но свободу я люблю больше. Однако — увы! — ничего не попишешь. Придётся уж как-нибудь, того-этого…
— Вы что, совсем ума лишились⁈ — подпрыгнула на месте Танька. — Да я… Безумие!
Выкрикнув так, она оттолкнула меня и поскакала в сторону кабинета Фёдора Игнатьевича. Я проводил её доброжелательной улыбкой и даже послал вслед воздушный поцелуй. Пусть развлекаются, им полезно. Семейное общение, то-сё.
А сам я пошёл в библиотеку.
Вообще, если в жизни творится всякая дичь, лучше всего идти в библиотеку. И не важно, что ты уже давно скачал себе всю Флибусту. Это вообще другое. Библиотека — особый мир. Там живут мысли.
В библиотеке Фёдора Игнатьевича мыслей хранилось великое множество. Имелась даже лестница, чтобы лезть за самыми серьёзными мыслями наверх. Уборщица боялась высоты, потому там, наверху, пылюги было — караул.
А снизу стояли книжки попроще. Одну из них я вытащил не глядя и упал в кресло.
С книжки-то всё и началось. И — с библиотеки.
Фирма, в которой я верой и правдой отработал почти семь лет, начав ещё студентом, решила разориться. Пьяный директор собрал сотрудников, долго слезливо извинялся, раздал каждому по конвертику — мол, чем могу, девочки и мальчики, — и помахал ручкой.
Хоть бы предупредил заранее! А так… Не, ну десять косарей — это, конечно, лучше, чем ничего, однако гораздо хуже сорока тысяч зарплаты, которые я планировал получить через пару дней.
Как назло, в прошлом месяце купил новый ноут за наличку, и сбережений осталось — что-то около нуля. А надо за квартиру платить через неделю. И даже если вдруг найду работу прям сегодня — кто мне там денег сразу даст, а? То-то…
Куда в такой ситуации пойдёшь? Ну ясный день — в библиотеку.
Пришёл, библиотекарше кивнул, как старой знакомой. Потянулся за случайной книжкой. И тут — бах! — как будто молния ударила.
Стою я в библиотеке у Фёдора Игнатьевича (тогда я, правда, не знал, что есть такой — Фёдор Игнатьевич) с книжкой в руке и сложный комплекс эмоций испытываю.
А в кресле передо мной сидит девчонка с краснющими волосами и со светящимся браслетом на руке — и эмоций в её сияющих глазах ещё больше. Хотя казалось бы, куда уж больше!
— Эм, — сказал я первое, что в голову пришло.
— Ты кто такой⁈ — взвизгнула девчонка — и ногами на кресло.
А сама — босиком. Это, кстати, очень плохо. Потому что у меня мозг работает так, что голая девушка в кроссовках — это ещё лёгкая эротика, можно и внимания не обратить. А вот одетая девушка с босыми ногами — это прям порнография. В общем, с огромным трудом я от этих ног взгляд оторвал. Прям заставил себя, всю силу воли применил, какая была.
— Курьер из «Озона», — говорю. — Принёс книжку, которую вы заказывали. Только я вам её не отдам, потому что у вас доку́ментов нет.
Девчонка, значит, смотрит на книжку, на меня. Снова на книжку, опять на меня. И тут до неё явно доходит, что что-то не так. Побледнела — я думал, сейчас в обморок хлопнется.
Но тут у меня за спиной распахивается дверь и влетает лысеющий мужичок с солидным брюшком.
— Татьяна, что слу… Кто этот молодой человек⁈
— Ку… ку… — говорит бледная Татьяна.
— Это уже десятый вопрос, — возражает мужичок. — Каково его имя, род и положение в обществе? Представь нас, как подобает, а уже потом мы поговорим о том, что ты приводишь в дом гостей мужеского полу, не поставив меня в известность, и в неприёмные часы.
— Ку-курьер, — лепечет Татьяна.
— Какой курьер⁈
— Из «Озона»…
А сама на меня так умоляюще смотрит… В общем, когда на меня так босая девушка смотрит — я ни в чём не могу отказать. Смекнул, что она пытается выкрутиться, решил поддержать:
— Такие дела, — говорю. И книжкой махнул, для наглядности.
Только взгляд мужичка за книжку зацепился и потемнел. Потяжелел даже.
— Та-а-а-ак, — сказал он.
— Папа, я всё объясню! — завопила Татьяна.
— Кому⁈ Судье? Палачу⁈ — Мужичка уже трясло. — Ты понимаешь, дурья твоя башка, ЧТО ты натворила⁈ Молодой человек, тысяча извинений, что вам приходится лицезреть эту неприятную сцену… Сейчас слуга проводит вас в гостиную, а я скоро приду.
Это он ещё в табличку меня не внёс, потому вежливо говорил, как с главой самого крутого рода. Но я про эти роды на тот момент ещё ничего не знал. Пожал плечами.
А мужичок — ну, Фёдор Игнатьевич, — высунулся в дверь и завопил:
— Дармидонт! Дармидо-о-онт! Проводи гостя в гостиную!
Слово за слово, пришёл этакий плешивый подслеповатый и чуточку сгорбленный божий одуванчик, увидел меня, вопросов задавать не стал, только буркнул: «Прошу-с, за мной».
Я пошёл за ним. Уже по пути смекнул, что дом приличный, но — запущенный. В смысле, вроде как чистенько, но, например, ковровая дорожка с проплешинами, ступеньки скрипят так, как будто вот-вот обрушатся, а перила вовсе шатаются. Дармидонт до них не касался, ну и я тоже поостерёгся.
— Вы можете обождать здесь, — сказал Дармидонт.
Стулья здесь были красивые, как в кино «Двенадцать стульев», только тоже — побитые временем. Я даже завис ненадолго: можно ли садиться, или разорутся, что экспонат? На Дармидонта посмотрел — и забоялся спрашивать. Помрёт ещё от мыслительных усилий. Этакая развалина…
Да и вообще, веселее всё исследовать методом тыка. Взял и сел. Стул, конечно, крякнул, но сдюжил. Я чуток поёрзал, прислушиваясь к ощущениям, потом расслабился. Ногу на ногу закинул. Вдруг смотрю — а книжка-то до сих пор у меня!
Ну, открыл и начал читать.
Чтение — оно думать помогает. Мельтешит всякая лабуда перед глазами, а мозг тем временем серьёзными вещами занят. И вот сижу я, читаю про то, как пленную королеву погибшего государства против её воли подчиняет потный и волосатый предводитель победивших варваров, а сам думаю: «Что ж творится-то, Господи⁈»
Что я из районной библиотеки куда-то переместился — это к гадалке не ходи. Частный дом обедневших аристократов. А откуда, спрашивается, у нас обедневшие аристократы?.. Нет, ну технически, конечно, могут быть. Но вот Дармидонт сюда уже никак не вписывается. Ни по имени, ни по статусу.
Варвар в книге сменил позицию на такую, которой даже вообразить-то сходу не получилось. Я три раза перечитал абзац. Хм… Пардон, а глаза его она как при этом видеть умудряется?.. Нет, ну если… Боже, это ж какого размера должны быть…
— Здравствуйте, молодой человек, прошу прощения, что заставил вас ждать.
Я вздрогнул и вскочил. Не привык, чтобы вот так. Когда человек с тобой настолько вежлив, нужно как минимум перестать читать порнографию и встать. Есть же какой-то этикет, там, я не знаю.
— К сожалению, в виду обстоятельств, мы не можем быть представлены друг другу, как подобает в свете, так что, с вашего позволения, я представлюсь сам. Меня зовут Фёдор Игнатьевич Соровский, я — ректор магической академии Белодолска.
— Бело-кого? — переспросил я.
— Белодолск, это город, в котором вы находитесь, — любезно пояснил Фёдор Игнатьевич. — Вы сейчас в моём доме, и я смею надеяться, что вы назовёте своё имя.
Я подвис ненадолго. Потом откашлялся и сказал так:
— Александр Николаевич Вербицкий, вольноопределяющийся.
Что такое «вольноопределяющийся» — я даже близко не знал, просто слово откуда-то вспомнилось, и оно показалось мне солиднее, чем «безработный». Когда перед тобой целый ректор распинается, хочется что-то из себя представлять.
— Вы — военный? — уточнил Фёдор Игнатьевич.
— Просто Саша, — махнул я рукой. — А, это… Ну, кхм… Ну, как бы, вы же понимаете, что я ничего не понимаю?
Фёдор Игнатьевич грустно покивал, махнул мне рукой как-то так, что я понял — садись, мол, чего уж. Сел. Фёдор Игнатьевич составил мне компанию.
— Вы, Александр Николаевич, пожалуйста, постарайтесь воспринять спокойно. Вы сейчас не в своём мире находитесь…
— Давайте сразу к сути, — перебил я. — Вопрос первый: мне с кем-то придётся спать? Вопрос второй: это будут существа женского пола? Меня сейчас очень тревожит облако тегов.
Фёдор Игнатьевич меня сначала не понял. А потом понял всё, кроме тегов, и лицо его мучительно исказилось. Как будто я при нём в занавеску высморкался.
— Что вы такое говорите, Александр Николаевич!
— Рабство? — допытывался я. — Сексуальное или обычное?
— Нет!
— Я избранный?
— Куда⁈
— Я-то откуда знаю⁈ Это вы меня призвали! Пытаюсь понять, зачем.
Фёдор Игнатьевич поёрзал на стуле. Тема была ему явно неприятна, но он сделал над собой усилие и сказал:
— Произошла чудовищная ошибка.
— А. Вам нужен был другой, а попался я?
— Нам вообще никто не был нужен. Видите ли, Александр Николаевич, моя дочь, Татьяна, до крайности любит предаваться чтению. А в нашем мире, знаете ли, с одной стороны грамотность не столь распространена, а с другой, государственный цензурный комитет неусыпно блюдёт нашу нравственность. Она прочитала, пожалуй, всё в интересующем её жанре и нашла способ… эм… заимствовать книги из параллельной вселенной. Не могу сказать, что я одобряю это её занятие. Скорее, наоборот, я резко против. Но я — чрезвычайно занятой, одинокий мужчина, и мне трудно уделять воспитанию дочери столько времени и сил, сколько подобает… Каюсь, я предоставил ей определённую свободу. И это привело к катастрофе.
По-моему, это — самое идиотское объяснение попаданства, которое я когда-либо слышал.
— Ну, допустим, — кивнул я. — А в чём катастрофа? Разверзлась бездна звезд полна, и из неё теперь полезут демоны, с которыми мне нужно сражаться?
— Если бы! — воскликнул Фёдор Игнатьевич. — Катастрофа в том, что призыв разумных существ из иных миров — это одно из самых страшных преступлений, за него карают смертью всех причастных, и род уходит в опалу на сто лет! Впрочем, в нашем случае достаточно будет казни, в опалу уходить некому…
— Есть деловое предложение. Верните меня обратно, дайте с собой золотишка килограмма три-четыре (я сделал скидку на то, что семья явно не жирует) — и я никому ничего не скажу.
— В том-то и загвоздка, Александр Николаевич, — поник Фёдор Игнатьевич. — Ритуалов, позволяющих вернуть изъятое, не существует… По крайней мере, я о них не знаю.
Мы с ним долго-долго смотрели друг на друга. Потом я хитро улыбнулся и погрозил пальцем:
— А-а-а-а, «заимствовать книги», да? «Заимствовать» — это когда потом возвращают! Дочка-то воровством промышляет? Нехорошо, Фёдор Игнатьевич. Межмировое литературное пиратство!
— Я этим не горжусь! — ударил себя кулаком в грудь Фёдор Игнатьевич.
Ну, гордится или нет, а факт оставался фактом. Я — тут, пути назад — нет, и что со мной делать — тайна тайн во тьме веков.
Для начала мне отвели гостевую комнату, постелили постель. После ужина я долго лежал, не мог заснуть, всё думы думал. И тут вдруг дверь открывается, и в комнату входит маленький такой силуэт.
— Стоять, — тихо сказал я. — Бояться.
Силуэт замер, но бояться не стал.
— Это я, Татьяна, — услышал я шёпот. — Ты, это… — Она шмыгнула носом. — Книжку верни?
— В смысле, «верни»? — запротестовал я (книжка у меня под подушкой лежала). — Ты её украсть пыталась! Это уголовное преступление.
— Не у тебя же украсть!
— А ты откуда знаешь?
— Я только ничейные книги брала. В «паутине» это сразу видно.
— Не ничейные, а общественные. Ты, можно сказать, совершала преступления против всего человечества!
— Слушай, — не прониклась рыжая, — меня и так папка розгами отходил, как маленькую! Я что, зря страдала?
— Тебе рано такие книги читать, — сказал я, вспомнив, что вытворял с несчастной правительницей дерзкий варвар.
— Мне восемнадцать лет, вообще-то! А через два месяца — девятнадцать будет.
— Я б такое до тридцати лет никому не советовал.
— Самому-то сколько?
— Уела. Двадцать семь.
— Фр! — смешно сказала Танька и всплеснула руками. — Взрослый мужчина, можно сказать, пожилой! Зачем ты читаешь дамские романы⁈
— В них много доброты и любви, а в конце все женятся и счастливы. Это немного раскрашивает мои серые будни.
В общем, как она меня ни стыдила, как ни пугала, а книжку я ей не дал. Ну, тогда — не дал. Потом, когда сам дочитал — отдал, конечно. Что я буду с этой макулатурой, как дурак с писаной торбой носиться.
Много обсуждали сюжет, даже пытались реконструировать ту странную позицию. Ну, так, «насухую», без обнажёнки. Пришли к выводу, что автор — школьница младших классов, получившая сексуальное образование из таких же книг.
Ну и как-то так незаметно завязалась у меня с Татьяной хорошая дружба.

----------

Глава 2 Учеба, позорище и ночной душитель

В кресле я расположился с толком. Этак полулёжа, одну ногу на подлокотник — удобно. Только успел книжку открыть — бах! — дверь распахивается.
На лицо я даже смотреть не стал, и так ясно, что молнии глазами мечет. Посмотрел сразу на ноги, удовлетворённо кивнул — в тапках — и опять уткнулся в книгу.
Это, собственно, одно из моих ключевых условий было — тапки для Татьяны. Нечего по дому босиком расхаживать, сие вредно для моего здоровья, как психического, так и всего остального. Долго бушевала, бестия, но перспективы перевесили: закупила себе пар десять.
Перспектива была, строго говоря, одна: я мог спокойно пойти на улицу и начать кричать: «Эгегей, я — сущность из иного мира! Татьяна Соровская меня призвала». Вот, собственно, и всё.
Очень жёсткий тут запрет на такие вещи. Говорят, была пара попаданцев, так чуть армагеддоном всё не закончилось. Так что теперь на воду дуют. А раньше, как Фёдор Игнатьевич утверждает, даже такая научная дисциплина была — ну как, «научная»? магическая, конечно, — про призывы, путешествия между мирами и всякое такое. Теперь, ясное дело, всё запрещено, книги изъяты…
Но у Фёдора Игнатьевича фолиантик завалялся, где вскользь было про призыв предметов. Татьяне этого «вскользь» хватило. Талантливая, зараза, это я уже сам понял, что не дура.
Фёдор Игнатьевич сквозь пальцы смотрел, потому что, строго говоря, в законе говорится только про призыв разумных существ. Ясен день, что если бы попались на книжках, всё равно бы разбирательство было. Но любимая дочка — дело такое…
Вот, например, у нашего директора фирмы тоже дочка. То танцам учится, то вокалу, то сценической речи, то биатлоном займётся, то японский язык штурмует. И всё, конечно, с крутыми учителями, за денежку. Сама, разумеется, не работает (двадцать четыре года девочке, куда ей), так что всё на папе. Тот и пыхтит… Ну, пыхтел, в смысле, пока фирма в унитаз не слилась. Сейчас не знаю, чего делает. Может, почки продаёт. Свиные. В мясном магазине.
Впрочем, я под литературку опять чего-то раздумался, а Татьяна, кажется, орёт. Переключу-ка я канал восприятия на аудио, вдруг что-то важное.
— … аже если бы ты был единственным мужеподобным существом на всю обитаемую вселенную, я бы скорее жила во грехе с первой попавшейся женщиной, чем с тобой! — выпалила Татьяна и тяжело задышала — умаялась.
— Полностью тебя понимаю. Я — тоже, — сказал я и перевернул страницу.
Там у меня женщина, вернувшись домой с работы, застала мужа с лучшей подругой. Жесткач, ситуация. И под Новый год, эх… Сердечно сопереживаю обоим. Или обеим? Всем участникам событий, в общем. Кроме лучшей подруги. Фу такой быть! Впрочем, муж тоже скотина, если разобраться. Эх, как хорошо, что это всё не про меня, аж на сердце легко становится! Вот она, целительная сила литературы. Благотворное её воздействие на психику.
— В смысле? — не поняла Татьяна. — Чего ты — тоже?
— Ну, если бы я был единственным мужеподобным существом на всю обитаемую вселенную, я бы тоже скорее жил во грехе с первой попавшейся женщиной, чем с тобой.
Татьяна помолчала, осмысливая. Гыгыкнула неподобающим аристократке образом и промаршировала к лестнице, прислонённой к стенке с книгами. Я проследил за ней взглядом.
— Ты что это задумала, рыжая? Соблазнять меня формами?
Она всерьёз нацелилась лезть вверх, что обещало некоторую усладу взору. Снаружи дресс-код какой-то существовал, но дома Танька в основном таскала в меру обтягивающие шорты. Как я краем уха слышал из их с отцом споров, одежда эта была мужская и спортивная, как она её раздобыла — вопрос непонятный, и папа был резко против. Но что он мог сделать? То-то и оно.
Танюха из отца, прямо скажем, верёвки вила. Но он таки обладал способностью иногда грохнуть по столу кулаком и сказать своё веское отцовское слово.
— Нужно мне тебя соблазнять! У тебя ни капитала, ни положения в обществе.
— А как же любовь, большая и чистая?
— Фр!
— А жгучая похоть?
— Так, сейчас случайно лестницу на тебя уроню!
— Молчу-молчу.
Полезла. Я, помимо воли, следил за ней взглядом. Чтоб Танюха, да на верхние полки устремилась посреди каникул?.. Хотя, если совсем уж честно, то каникулы уже за середину перевалили. Самое время, наверное, начать пихать в голову хоть какие-то знания из тех, что успели вывалиться.
— Ага, вот она. — Танька вытащила здоровенную томину, сдула с неё пыль и чихнула.
Чихнула от души, а книгу обеими руками держала. Ну и, как следствие, навернулась с лестницы. Хорошо, что я это предвидел и заранее отложил книгу, встал и вытянул руки.
— Пусти! Оставь меня! Нахал!
— Ногами не дрыгай, я тебя на них поставлю.
Поставил. Хоть бы спасибо сказала, что ли. Мне, конечно, не надо, но вежливость никто не отменял. На балу такое случись — обязательно бы выдала: «Ах, благодарю вас, князь такой-то, вы так любезны!»
Двуличие кругом, лицемерие. Аж тошно. Пойду книжку почитаю…
— Нет-нет-нет, с этим для тебя покончено! — Татьяна искусно подрезала у меня книжку и вместо неё всучила добытый сверху том. — Вот. Это надо выучить наизусть.
— Непруха, — кивнул я, взвесив на ладони книженцию. — Ну, учи, раз надо. А мне вон ту отдай.
—         Тебе         нужно выучить, господин учитель! — отступила на шаг Татьяна. — Я уже знаю!
— Да ну? — Я никогда не был против экспериментов. Открыл наудачу и прочитал: — «Таким образом, ментальная магия позволяет до известных пределов нивелировать…» Как там дальше?
Танька поморгала.
— Позорище, — резюмировал я.
— Да знаю я, что ментальная магия позволяет ниелировать позорище, отстань!
— А-а-а! — заплакал я. — «Ментальная магия позволяет до известных пределов нивелировать воздействие большинства зелий, направленных на помутнение рассудка, таких, например, как приворотное»!
— Да, — кивнула Танька. — И позорище — тоже. Поверь моему опыту. Я, конечно, ни разу не позорилась. Просто видела, как другие позорятся. И нивелируют… Погоди, что, правда⁈
Она подошла, выхватила у меня книжку, вчиталась. Хмыкнула. Задумалась о чём-то своём, глядя в потолок.
— Какая же я несообразительная. У него сосед по комнате — сильный менталист! Вот почему зелье не сработало!
— Позо-о-орище… — протянул я.
Тут Татьяна спохватилась, что сболтнула лишнего, и сунула книгу мне обратно. В закрытом виде.
— Изучай!
— Да на кой ляд мне «Введение в магическую теорию»? У меня же магии никакой нет!
— Так это теория! Ты будешь учителем в академии, Сашка! Это тебе что — шутки? Основы знать надо. Пока ты даже первокурсником не притворишься.
— Это-то ясно. Староват я для первокурсника.
— Помимо этого! Большую часть того, что тут написано, все ещё до поступления знают. Так что читай внимательно, учи вдумчиво. А я тебя через неделю проэкзаменую.
Любовную книжку Танька поставила на полку и добавила:
— В конце она за короля эльфов замуж вышла.
— Да блин! — заорал я.
— Следите за выражениями, господин учитель! Ах, как же я запамятовала. Вот, возьмите ещё это.
Она взлетела вверх по лестнице и спустилась с ещё одним фолиантом.
«Этикет», — прочитал я на обложке.
Ну, приехали… Закончилась лафа. А только-только удовольствие получать начал.
В комнату я вернулся слегка загруженным. Во всех смыслах: книги были тяжёленькими, а я уж пару месяцев ничего тяжелее вилки с едой не поднимал. Хотя… Вот, Таньку ловлю периодически. Неуклюжая она. Что всячески отрицает, предпочитая презентовать себя богиней покровительницей грациозности.
Книги я положил на стол и навис над ними зловеще, переводя взгляд с одной на другую.
Так-с… «Введение в магическую теорию», конечно, нужно. А то я на первом же разговоре проколюсь. Если придётся изображать из себя препода, то хотя бы надо постараться изобразить фигового препода. Потому что в противном случае кто-нибудь очень быстро заподозрит, что я вообще ни разу не препод.
Этикет… Этикет — тоже штука важная. Вилки в левый карман, ложки — в правый… Надо прокачать, а то будут смотреть, как на быдло из деревни. Слава богу, в этом мире всякие такие вещи очень похожи на те, что у нас.
Вообще, этот мир, как я понял, в принципе был идентичен нашему, но история в какой-то момент пошла… немного странно.
В мире на серьёзных щах существовала магия и, как следствие, маги. Не просто деревенские колдуны, нет, хотя и таких хватало. Маг по определению был аристократом и, так или иначе, входил в какой-нибудь древний род.
Как следствие, маги миром и рулили. Ну, той частью мира, в которую меня занесло, понятное дело. Про другие части я ничего не знал как раз потому, что рулили маги. Технологии трепыхались где-то в районе девятнадцатого века, и всем, в целом, было норм. Наука развивалась где-то далеко и неинтересно, смотрели на это дело, как на развлечение для черни. Соответственно, ни телевизора, ни интернета. А газету господин ректор выписывал только местную. У него и так голова была забита, чтоб ещё и на мир в целом поглядывать.
Ну ладно, буду честным. Если бы мне хоть чуть-чуть было интересно, как там всё крутится — я бы узнал. Поспрашивал бы, уговорил выписать другую газету и так далее, и тому подобное.
Но мне было так же плевать на Англию и Америку в этом мире, как было плевать на них в моём мире. Пожалуй, в этом — даже больше. Потому что они не снимали кино. Ну или, по крайней мере, смотреть это кино было не на чем.
Я полистал «Введение», открыл на середине «Этикет». Оставил обе книги открытыми, чтобы создать видимость усиленных занятий, сам же развернулся к окну и закинул ноги на подоконник.
За окном было небо и было хорошо. А я вот загрустил…
Это ж ведь не на пару недель занятие — учителем поработать. Нет, Саня, это тебе теперь кабала на всю оставшуюся жизнь. Фёдор Игнатьевич всё правильно говорит. Помрёт он однажды, Танька замуж выйдет. И останусь я с голой задницей… Конечно, можно их заложить хоть сейчас. Тогда обо мне, гипотетически, как-то позаботятся.
Но, во-первых, в стукачах я отродясь не ходил, а во-вторых — сильно сомневаюсь, что в рамках «заботы» меня увезут дальше ближайшей рощицы. Где прикопают, перекрестят место и объявят, что загадочная иномирная зверушка вернулась домой.
Хочешь не хочешь, нужно как-то зацепляться за этот мир. Трудоустраиваться. О жилье думать. Такое всякое.
Ладно, чего уж. Будем считать, что у меня был отпуск. Санаторий с полным содержанием. Я хорошо отоспался, отлично питался, состоял в книжном клубе из двух человек…
Впрочем, не всё было так радужно. К примеру, на вторую ночь меня пытались убить.
Выглядело это так. Я проснулся от скрипа двери и с интересом следил взглядом за шаркающей ногами тёмной фигурой. Фигура подошла к кровати, немного подумала и начала душить подушкой, которую принесла с собой.
Поскольку я, как обычно, спал на боку, меня это озадачило и заинтриговало. По кряхтению я узнал Дармидонта и лежал смирно, чтобы не напугать старика. А он долго толкал меня подушкой в ухо, прежде чем успокоился и ушаркал прочь.
Подушку с собой забрал. Чёрт её знает, то ли сжёг потом, то ли спать на ней дальше планировал. Если второе — кремень мужик, уважение. Я же немного порефлексировал по этому поводу, потом зевнул и уснул. Не полицию же вызывать. Без телефона дело это долгое, муторное, да и лень.
Фёдор Игнатьевич, надо полагать, заглянул под утро и увидел, что в постели лежит труп меня. Дальше он не пошёл — побоялся или побрезговал. Спустился вниз.
Спустился вскоре и я, к завтраку.
— Очень жаль, — услышал я тихий и скорбный голос Фёдора Игнатьевича. — Наверное, наш воздух оказался ему непригоден. Мне всю ночь казалось, что он кашляет… Не расстраивайся, родная, это к лучшему, право же, к лучшему…
Татьяна рыдала, сидя за столом. Фёдор Игнатьевич гладил её по голове. Дармидонт стоял у камина со сложным и трудноистолковываемым выражением лица.
— Доброе утро, — сказал я, входя в кухню.
Танька подскочила до потолка с диким визгом. Потом посмотрела на меня, на выпучившего глаза Дармидонта и — на побледневшего папу. Который смотрел на Дармидонта очень тяжёлым взглядом.
— Я всё могу объяснить! — вскочил Фёдор Игнатьевич, осознав, что взгляд дочери, устремлённый на него, превратился в остро отточенный кинжал.
Ну и разнос она ему устроила. Даже не думал, что пожилой мужик может так интенсивно убегать от такой соплюхи. Она в него две тарелки бросила, а потом с полотенцем гонялась. Дармидонт тем временем накрыл на стол, и я приступил к завтраку.
Дармидонт мне, вообще, нравился. Хороший мужик такой, совершенно невозмутимый. Только дверь я с тех пор начал запирать на ночь. Мало ли. Дружба, как говорится, дружбой, но сало лучше перепрятать.
Тук-тук.
Я сбросил ноги с подоконника, встал.
— Кто там?
Да, не только на ночь. Я дверь всегда теперь закрывал. Ибо ценил своё личное пространство.
— Отпирай! — послышался сдавленный голос снаружи. — Мне тяжело!
— Психологически? — уточнил я.
— Физиологически!
— Хм…
Открыл, посторонился. В комнату вошла гора книг с ногами Татьяны. По памяти добралась до стола и с грохотом обрушилась на него.
— Ты издеваешься⁈ — воскликнул я.
— Уф! — Танька потрясла руками. — История России и мира, философия магии, хрестоматия классической литературы, латинская грамматика…
— Зачем⁈
— Преподаватель обязан знать латынь! В академии этому учат с первых дней. Debes, ergo potes!
— Morituri te salutant, — буркнул я.
Курс латинского у нас в универе был. Осталась в памяти пара мемасиков.
— Ха-ха, — оценила Татьяна. — Приступай к штудиям. Через неделю — экзамен.
И усвистала восвояси, весьма довольная собой.

----------

Глава 3 Теория без дара и легенда о Светлане

Универ я закончил не так давно. Ещё не перестал нервно вздрагивать со второй половины августа. Рефлексы… Просыпаешься, бывало, среди ночи с мыслью, что утром на занятия, а у меня ещё конь не валялся. А потом вспоминаешь, что учёба-то — всё. И так на душе хорошо сразу, так благостно, что аж слёзы из глаз.
Ну и каково теперь снова засесть за учебники?
Тяжко…
Организм отторгал каждую прочитанную строчку.
Маразм ситуации заключался в том, что если бы в родном мире мне попалась такая старинная книга про введение в самую настоящую магию, я бы прочитал её с огромнейшим энтузиазмом. А тут — тут это был унылый учебник. Нет, мне нравилось смотреть, как Танька или Фёдор Игнатьевич делают всякие волшебные кундштюки. Не отказался бы и сам что-нибудь такое уметь. Но не через зубрёжку же к этому идти!
Читать я привык исключительно для расслабления. И когда во время чтения мысль улетала чёрт знает куда, я её не ловил — пускай себе развлекается. С учебной литературой такой подход не прокатывал. Поэтому я, одолев пару страниц введения, едва не уснул.
Есть захотелось. За окном гавкала бездомная собака. Я с интересом считал, сколько раз она гавкнет, прежде чем замолчит. Вышло сорок восемь. Впрочем, считать я начал не с начала, так что вряд ли эта величина имела научное значение.
Открыл страницу с оглавлением. Тут наконец проснулся вялый интерес, и я начал шелестеть страницами, забив на последовательное изучение и выхватывая самую суть.
Видов магии было довольно много. У каждого рода имелась генетическая (это уже я сам так обозвал) предрасположенность к одному виду, редко — к двум. Другие виды развивать было вроде как можно, но особого смысла в этом нет. Ну, как тяжелоатлету участвовать в соревнованиях по бодибилдингу. Бодибилдеров один пёс не победить, да ещё и силовые показатели упадут, что на основной специальности скажется не лучшим образом. Это, конечно, тоже моё сравнение.
И даже если у ребёнка существовала предрасположенность к двум видам магии, это давало ему, по сути дела, всего лишь возможность один-единственный раз сделать выбор. Магический дар просыпался ближе к совершеннолетию, тогда же его и начинали развивать. Развитие длилось семь академических лет. И те, кто добивался серьёзных успехов, особо не стремились слить на учёбу ещё семь лет жизни.
Впрочем, существовали фишечки, общие для всех. Вот, к примеру, зельеварение. Это — не вид магии, а именно что наука. На примитивном уровне может ей овладеть даже человек, вообще не имеющий магического дара. Но у любого мага тут прямо огромное преимущество. Потому что зелье, сваренное даже самым слабым магом, по определению в десять раз сильнее зелья, сваренного обычным человеком. Ну и плюс, конечно, бо́льшая часть зелий и эликсиров в принципе не работала без магического дара.
Также особняком стояли амулеты. Создание амулетов было чем-то средним между наукой, искусством и магией. Ментальный маг мог создавать только ментальные амулеты. Но зато использовать их мог вообще любой другой маг. Опять же, кое-что могли пользовать и простые люди, но эффективность… См. выше.
Тут я понял, что мне чего-то не хватает, и заорал:
— Дармидонт! Перо и бумагу!
И загнул интересное место, чтобы не потерять. Пока-то этот Дармидонт пришаркает… Можно бы и пожалеть старика, самому сходить. Но он меня, вообще-то, подушкой душил, так что я, пожалуй, угрызения совести засуну куда подальше.
Так-с, ну вот, виды магических даров.
Первое — ментальная магия. Позволяет воздействовать на сознание человека. Тут вам, пожалуйста, приворот и отворот, гипноз, стирание памяти и прописывание ложной. Перемена убеждений. Создание галлюцинаций. Чтение мыслей.
Второе — тонкий момент! — иллюзионная магия. Если ментальный маг может воздействовать на одного определённого человека и заставлять его видеть то, чего на самом деле нет, то маг-иллюзионист способен создать нечто вроде голограммы, которую будут видеть все. От силы и искусства мага зависит, насколько достоверным будет этот мираж, и насколько самостоятельным.
Поначалу этот дар показался мне довольно скучным, но потом я углубился в подробности, и у меня дыхание перехватило. Создавать проекции людей, посылать их куда угодно, заставлять говорить всё, что нужно… Да тут же можно раскрутиться! Ежели с умом… Бездна возможностей, в общем. Хотя, конечно, немного досадно, если в дополнение к такому таланту ты не можешь зарядить врагу в морду молнией.
А вот про молнии. Боевая энергетическая магия. Это как раз вот это вот всё, про красивые лучи добра, испепеляющие врагов. Очень интересное.
Стихийная магия — воздействие на стихии. На все. Ну, у кого-то лучше с огнём выходит, у кого-то — с водой. Но в целом, все могут всё. Тоже очень анимешная штуковина, полезно. Маг-стихийник обладает возможностью выбора жизненного пути, тогда как у «боевого энергетика» выбора нет, он поступает на воинскую службу, приносит присягу — все дела.
Тут пришаркал Дармидонт и еле слышно сказал:
— Прошу-с…
— Мерсибо, — кивнул я и немного переоформил рабочее пространство.
Книжку отодвинул подальше, перед собой положил лист бумаги, макнул перо в чернильницу и посадил кляксу.
Да уж, тоже искусство. Ну, всему надо учиться. Давай, Саня, тяжело в учении — легко в академии.
Обливаясь кровавым потом от усердия, я принялся составлять корявый конспект основных тезисов.
Получилось наконец-то увлечься. Мама дорогая, чего тут только нет! Маги-спиритуалисты одни чего стоят! Это — контакт с сущностями из тонкого мира. Призыв демонов, духов. Сфера применения — адски широкая.
Маги-анималисты. Две основные фишки: повелевание животными и превращение в тотемных животных.
Маги-метаморфы. Изменение собственного (и не только) тела до неузнаваемости. Жуткие парни, судя по всему. И тоже пометка об обязательной присяге и государственной службе.
Маги-некроманты. Ну, тут всё в целом ясно. Да-да, тоже присяга и служба.
Маги-психокинетики. Силой мысли двигают предметы и не только двигают. Могут рвать, резать, давить, гнуть то, что гнётся.
— А-а-а-а!
— Ты чего орёшь? — сунула нос в открытую дверь Татьяна. — Ты во что превратился⁈
Тут я не на шутку испугался, потому что после всего прочитанного мышление работало определённым образом. Но Танька имела в виду лишь то, что я весь уделался чернилами.
— Какой кошмар! Ты же грамотный! Неужели ты не умеешь писать⁈
Пришлось рассказать ей про авторучку. И припечатать в конце:
— Потому что надо не только магию качать, но и мозги! Жили бы сейчас как люди. С интернетом и окрошкой в холодильнике.
Танька насупилась. Интернет её бесил. Про него то и дело говорилось в книжках, которые она тырила из нашего мира, но даже с моими объяснениями она так и не сумела понять, что это такое. А чувствовать себя дурой Татьяна ой как не любила.
— Ну и иди в свой мир, если там так хорошо, — буркнула она.
— Ну и пойду. До порога проводишь?
— Дурак.
— Преступница.
— Фр!
Впрочем, она не рассердилась. Даже наоборот. Коснулась моей руки, что-то шепнула, и пятна с меня исчезли.
— Слу-у-ушай, — протянул я, потирая руки. — А ты какой маг? В смысле, вы — с Фёдором Игнатьевичем?
— Стихийники мы. — Она посмотрела на меня с недоумением, как будто я спросил, кто они по национальности. — Ты же видел, как мы огонь зажигаем.
— Ну, мало ли. Может, энергетики…
— Саша, ты совсем? — Танька покрутила пальцем у виска. — Маг-энергетик если чем шарахнет, так камин во все стороны разнесёт. Хотя… — Она призадумалась и нехотя признала: — Нет, ну они тоже могут нормально дрова зажечь. Но это немного не так выглядит. И… И вообще, они бы не стали так делать. Для света зажгли бы «светляка».
С интересом выслушав эти подробности, я спросил:
— А я?
— А что — ты? — посмотрела на меня Танька.
— Ну, а я-то — кто?
— Нахлебник, иждивенец, паразит…
— Да не льсти ты мне, краснею я легко. В смысле, какая у меня магия? Мне-то чего развивать в первую очередь? Как с этим определиться?
Тут Танюха засмущалась, взгляд отвела, покашляла. Я строго смотрел на неё. Под моим взглядом она попятилась к двери.
— Стоять, — скомандовал я. — Смирно. Руки по швам.
Танька подчинилась, потом сообразила, что это было не обязательно, и гневно фыркнула в мою сторону. После чего сказала:
— Какой у тебя может быть магический дар? Нет у тебя никакого магического дара!
— В… смысле⁈
— В самом, что ни на есть, прямом! В твоём мире магии ведь нет. Откуда она у тебя-то возьмётся?
— Но погоди… А как же я тогда преподавать буду? В магической академии — и без магии?
— А вот это как раз и неудивительно. По-твоему, в преподаватели кто идёт? В основном — слабейшие маги, которые к государевой службе другого рода не способны. Впрочем, это ещё не худший вариант! Хуже — это когда ни ума, ни связей. Тогда одна дорога — в распределитель. Брррр! Но в распределитель-то тебя точно не примут, раз дара нет. А в преподаватели — запросто. Главное теорию знать и вещать с умным видом. Скажем, что дар у тебя совсем крохотный. Собеседование-то кто проводит? Папа. Он напишет всё, как полагается.
— А если меня попросят сколдовать чего?
— Зачем? — удивилась Танька.
— Ну… Мало ли…
— Ну, попросят — скажешь, что не в настроении, или ещё куда пошлёшь.
Тут в нашу беседу вмешался Фёдор Игнатьевич, который, как выяснилось, давненько уже стоял в коридоре и с интересом прислушивался.
— Ты, Татьяна, не вполне права, — сказал он, и по блеску в его глазах я понял, что после моего ухода с графинчиком он расстался не сразу. — Мир Александра магией обделён, это всё верно. Но люди-то там живут такие же. А следовательно, у него вполне может быть предрасположенность к магии, которая может раскрыться здесь.
— Папа, ну вот зачем ты ему это сказал? — грустно спросила Танька.
Фёдор Игнатьевич и сам спохватился, увидев, как я встал и потёр руки.
— Ну, — весело воскликнул я, — приступим к испытаниям?
— Папа — болван, — шептала Танька, пробираясь со мной по задворкам. — А ты… Ты, Саша — прохиндей!
Вот ругаться они тут совершенно не умеют. Мне потребовалось время, чтобы сообразить, что иногда Танька, в её понимании, на меня ругается чуть ли не матом. Долго смеялся, когда понял… Но переучивать не стал. Пусть их. Должна же хоть где-то культура быть.
— Не, ну интересно устроились, — так же шёпотом ответил я. — Сами колдуют, а мне не дают. Я что — рыжий, что ли? Или, может быть, я, по-твоему, лысый?
Сказав это, я взъерошил себе волосы. Постричься бы… Однако к цирюльнику меня не пускали (меня пока вообще никуда не пускали), потому что сам я дорогу не найду, а если со мной отправится кто-нибудь, то обязательно напорется на знакомых, и меня надо будет как-то объяснить. Вот я и обрастал всё это время. Во имя конспирации. Благо хоть опасная бритва у Фёдора Игнатьевича сыскалась. Не сразу, но я с ней освоился. Отличная вещь на самом деле.
Танька вдруг замерла так резко, что я на неё едва не налетел.
— Ты чего это?
А она всхлипнула. И тихо так говорит:
— Прости меня, Саша… Я подумала вдруг, как это ужасно — быть тобой. Такой старый, с неосуществившимися мечтами… Ещё и магических способностей никаких нет.
— Да не так уж и плохо, — зевнул я. — В старости есть свои плюсы, знаешь ли. Гормоны не бушуют, тр… эм… размножаться постоянно не хочется — так, время от времени. Ведёшь себе созерцательный образ жизни… А с чего это ты взяла, что у меня мечты неосуществлённые?
— Да неужели человек, у которого все мечты сбылись, будет в столь преклонном возрасте читать глупые книжки про любовь⁈ — всплеснула Танька руками.
Я только глаза закатил.
Так-то Танюха — золотой человек, но есть у неё две крайности. Если она меня воспринимает как своего ровесника — мы с ней постоянно цапаемся, пусть и в шутку. А то вот находит на неё иногда такой стих: вспоминает, что мне двадцать семь, и начинает причитать, какой я старик, и как мне недолго осталось. Обниматься иногда лезет. Прям вот так, со слезами и соплями, даже неприятно. Приходится успокаивать, заверять, что ещё поскриплю немного.
А самому тоже не по себе становится. Курт Кобэйн на память лезет, другие всякие… Опасная эта цифра — двадцать семь. Скорей бы уж осень, там двадцать восемь стукнет — вздохну поспокойнее. Если доживу, конечно.
Тьфу! Блин, Танька!
— Так, мы идём или где? — повысил я голос.
Танька шмыгнула носом, достала из кармана платья платок и вытерла глаза.
— Идём, — сказала она. — Боже, до чего это всё грустно.
Мы пробирались к границе города какими-то бешеными задворками, о существовании которых девушке из приличной семьи вообще знать не полагается. Я даже город толком не посмотрел. Темно — как в колодце, редко где фонарь горит. И людей практически не видно. Одного только пьяного издалека увидели — с тем самым редким фонарём обнимался и песни пел.
А тут выбрались к освещённой дороге, но Танька вдруг вцепилась мне в рукав и зашипела:
— Тс-с-с!
Рукав был от пиджака Фёдора Игнатьевича. Одежда его висела на мне, как на вешалке (Игнатьич — мужик плотный), но в джинсах и майке с портретом Лавкрафта идти было совсем не вариант.
— Чего такое? — спросил я шёпотом.
— Городовой!
Я высунул голову из-за угла дома. Интересно стало, как это — городовой.
В свете фонаря увидел широкого дяденьку в фуражке, который, переваливаясь, удалялся от нас.
— Обождать надо, — пояснила Танька. — Ну его. Догнать не догонит, а шум поднимет. Ещё на обратном пути подкараулит.
Я молча кивнул. А Танька, подумав пару секунд, спросила:
— А гормоны — это кто такие?
— А?
— Ну, ты говоришь, гормоны не бушуют. Это звери такие ваши, местные?
— А! Нет, это ду́хи.
— Д-духи?
— Самые настоящие!
— Так у вас же магии нет!
— Магии — нет, духи — есть. Как налетят, как обуяют…
— И что?
— А смотря какой дух. Кто в драку кидается, кто плотским грехам предаваться. А у некоторых — прыщи растут. Вот такенные!
— Господи, какой кошмар! — пробормотала Танька. — И ни одного спиритуалиста, чтобы их обуздать!
— Не говори. Живём и мучаемся. Но это только у молодых, вроде тебя. Нам, старикам, уже не страшно. У нас иммунитет.
— А это кто такой⁈
— О, это — как фамильяр. Зверь-хранитель такой. Он этих духов на десять шагов не подпускает. В клочья рвёт. Монстр!
Танька долго задумчиво на меня смотрела, потом замахнулась.
— Вот так бы и врезала тебе! Врёшь всегда. А я воображаю всякое странное и потом чушь снится.
— А что снится? Крейсер «Аврора»? Правильно снится, бойтесь пролетарского гнева! Буржуи.
Танька отчего-то засмущалась, выглянула из-за домика и буркнула:
— Идём!
Мы перебежали дорогу, как злоумышленники, скользнули между домов, и тут город внезапно закончился, а начался лес.
— Ф-фух! — выдохнула Танька. — Ну, теперь можно спокойно идти!
Я так не думал. С моей точки зрения, сейчас начиналось самое беспокойство. Потому что в лесу было гораздо темнее, чем в городе. Тут можно было спокойно выколоть себе оба глаза, и ничего бы не изменилось.
Но Танька вытянула руку, и на ладони у неё загорелся огонь. Стало веселее.
— Наконец-то, — проворчал я. — Хоть какая-то польза от этой вашей так называемой магии.
— У тебя и такой нет, — огрызнулась Танюха. — Вообще не понимаю, чего ради я тут трачу время, когда уже давно могла бы спать. Недостаток сна старит кожу, между прочим.
Тут уместно и вправду задаться вопросом: а куда это мы среди ночи попёрлись и, главное, в чём тут остроумие?
А я отвечу. Мы шли к тайному озеру, где, как я понял, надо будет провести какой-то ритуал, который и выявит во мне магический дар. Если он имеется, конечно.
Танька относилась к затее скептически. Фёдор Игнатьевич — с каким-то нездоровым энтузиазмом, аж руки потирал.
Зреет вопрос: а почему со мной пошла одна Танька? А вот и ответ: отыскать тайное озеро может только женщина из магического рода. Она должна принести к озеру младенца, которому нужно открыть дар. В данном случае младенец — это я.
— А если вдруг такая ситуация, что мать проявила политическую недальновидность и умерла? — спросил я, продираясь сквозь заросли.
Танька как-то легко скользила, будто призрак, а я уже всё проклял. Каждая ветка норовила по лицу хлестнуть.
— Значит, другая женщина понесёт, — сказала Танька, не оборачиваясь. — Или девочка. Старушка тоже сгодится.
— А если вдруг совсем все женщины умерли в роду?
— Кгхм! — Тут она таки оглянулась на меня, да этак выразительно. Мол, что за ерунду городишь. — В настолько маловероятной ситуации ребёнка отнесёт к озеру женщина из любого другого рода. В крайнем случае — простолюдинка. В совсем уже крайнем случае — можно поехать в другой город, где другой хранитель и другие условия.
— А с чего такое особое отношение к женщинам?
— Хранительница озера у нас — женщина. Согласно легенде, её муж обманул.
— Измена?
— Сам ты — измена! Тогда война шла, несколько столетий подряд. И она просила мужа, чтобы тот не отправлял на войну новорожденного сына. Муж пообещал. Она родила ему сына, а когда тот подрос — отец всё-таки отправил его на войну. И он там погиб. А Светлана — это мать так звали — от тоски скончалась и стала хранительницей озера. К мужчинам у неё доверия нет. Если женщина дитя принесёт — она ей верит, услугу оказывает. А мужчину даже близко не подпустит. Такая вот.
— Это хорошо.
— Что ж хорошего?
— Что война та закончилась. Неохота, понимаешь, воевать. Суетное занятие, утомительное. Опять же, помереть можно…
Тут впереди что-то мелькнуло эдакое, и я замолчал. А Танька погасила огонёк и с благоговением произнесла:
— Пришли…

----------

Глава 4 Ритуал в серебряной воде

Ветви расступились перед нами, и я натренированным движением своего могучего духа удержал рвущееся наружу некультурное слово. Вместо него хотел сказать: «Красотища-то какая!» — но и этого не сказал, потому что это было бы по́шло и не к месту.
Видели вы когда-нибудь лесное озеро? Я вот — ни разу. Всю жизнь в городе промыкался. Выбирались, конечно, с друзьями на шашлычки и покупаться, но то другие были озёра, попсовые. А тут…
Луна, не встречая никаких препятствий, усеребрила поверхность. Луна была такой огромной, что не существовало, по сути, даже пресловутой лунной дорожки, она охватила сиянием всё.
И — тихо, даже ветра не слыхать. Такая завораживающая картина…
Далеко не сразу я заметил, что перед озером стоит-висит девушка или женщина в белых одеяниях. Сама она не походила на призрака, а вот одеяния — те да. Медленно так, плавно колыхались, хотя вроде бы — ни дуновения.
— Пошли! — прошипела Танька и ущипнула меня за бок. — И молчи там! Без этих твоих, вот этих вот всяких!
Очень понятно объяснила. А что у меня есть такого, вот этого вот? В принципе, я — духовно богатый человек, у меня разное есть. Так что можно было бы и поконкретнее сказать, что именно из этих сокровищ не нужно демонстрировать легкоранимой хранительнице.
Мы выбрались из зарослей и рука об руку двинули к озеру. Грунт тут шёл под уклон, но не круто: упадёшь — далеко не укатишься.
Хранительница вдруг как будто заволновалась и поплыла нам навстречу. Танька замерла, я — тоже.
— Приветствую тебя, о хранительница! — сказала Танька и отвесила поклон.
— Как посмела ты привести сюда мужчину⁈ — воскликнула хранительница.
Голос у неё звучал изрядно. Если бы я не знал, что такое звук 5.1, я бы, наверное, вздрогнул и побледнел, как Танька. Может быть, даже заикаться бы начал, вот как она. А так — я просто мысленно восхитился и принялся разглядывать хранительницу.
Бледная, как фаянс, да простят меня боги за это сравнение. А брови и ресницы будто углём намазаны — так и выделяются. Волосы длинные, тоже чёрные. Начеши вперёд — будет прям как та страшная деваха, которая в фильме из колодца вылезала.
А вообще, если мысленно фотофильтром коррекцию сделать, то получается вполне себе красивая женщина. За тридцать, конечно, ну и что. Я не Танька, геронтофобией не страдаю. Как по мне, так наоборот, если женщине за тридцать — там и отношения ровнее, и проблем меньше. А опыту животворящего как раз-таки больше. В общем, сплошные плюшки.
Сколько у меня девушек было — все старше меня. Первая постоянная лет в двадцать появилась — ей было двадцать два. Потом, в свои двадцать четыре, я познакомился с двадцативосьмилетней, она в клубе сидела и рыдала, что старая и страшная. По факту с мужем разошлась, который повёлся на второкурсницу, тот и наговорил ей всякого.
С этой мы даже вместе жили, у неё квартира была хорошая. Целый год, душа в душу. А потом муж вернулся. Как я понял, та второкурсница высосала из него все деньги, соки и даже немного отожрала плоти (выглядел — как жертва концлагеря, даже драться с ним страшно было). Тут он смекнул, что это не любовь, а фигня какая-то — ну и вернулся… Внезапно. У него ключи были. А вернулся в час вечерний, когда мы там… Ну, в общем, день рождения мой отмечали, двадцать пятый. В стадии «после романтического ужина».
Технически, конечно, было уже за полночь, так что день рождения прошёл. Иначе бы обидно было. Но всё равно сцена вышла некрасивая. Что-то даже разбилось, кажется. А женщина меня спешно за дверь выставила, пообещала разобраться и завтра позвонить.
Пришлось вызывать такси, ехать на работу, там ночевать. Утром проснулся, кофейку сварганил, включил казённый комп, давай объявления о квартирах в аренду просматривать… Не, ну она позвонила, конечно. «Саша, ты понимаешь, такое дело…»
Ладно, чего уж. Я — понятливый. Тем более, квартиру нашёл. И у хозяйки по телефону голос так звучал, чарующе…
Квартира была дорогая, излишне для меня роскошная. Хозяйка — тоже. Но душа просила праздника. Так в свои двадцать пять я сошёлся с тридцатилетней.
Ещё два года райского житья. Реально райского. Вместе не жили, но наезжала она частенько. То счётчики посмотреть, то по ремонту распорядиться. Замужняя, кстати, была… Это всё и сгубило.
Нет-нет, на те же грабли я не наступил, хотя пытался. Просто муж вдруг промониторил цены на недвижимость и возмутился, почему это они такую шикарную квартиру сдают так дёшево. Договор, что на год заключали, уже истёк, так что моя хозяюшка с грустью поставила меня перед фактом, что со следующего месяца ценник на квартиру поднимается чуть ли не вдвое. Грустная была…
Ну, я включил реализм головного мозга и сказал: сорян, съезжаю. Она и не рассчитывала на другое. Попрощались.
Едва новое жильё нашёл — на этот раз без женщин — работа закончилась. Оказался в двадцать семь лет на самом дне жизни. Ни работы, ни личной жилплощади, ни семьи, ни флага, ни армии…
В общем, если бы не Танюха со своим ритуалом похищения книг, мне бы сейчас — вот прямо в эту самую секунду — наверное, грустно было. А так мне вовсе не грустно, мне пытливо и интересно. Когда ещё на призрака живого поглазеешь.
Кстати, пока я предавался воспоминаниям о своей тяжёлой, полной лишений жизни, Танюха, заикаясь, изложила суть дела, и хранительница подвисла, глядя на меня.
Я молчал. Танька же предупредила — ничем этаким не размахивать. Вот я и держался изо всех сил.
— Почему же его не принесли во младенчестве? — спросила хранительница.
— Он незаконнорожденный, и его происхождение долгое время держалось в тайне, — залепетала Танюха. — Но теперь, когда его благородный родитель изволил заставить себя уважать… — Тут у неё внезапно закончился воздух в лёгких, она попыталась вдохнуть, вдохнула куда-то не туда, закашлялась, покраснела… Э-э-эх, тоже мне — стихийница. С воздухом управиться не может.
Впрочем, хранительница суть поняла. Но ясности в текущую ситуацию это ей не прибавило. Мне казалось, что она прям отчётливо хочет почесать в затылке, но сдерживается.
Потом в какой-то момент она будто бы рукой махнула и мысленно сказала: «А, любись оно всё конём!»
Но вслух высказалась иначе:
— Тогда бери на руки и неси к воде.
Она говорила, глядя на меня. Я быстро пораскинул извилинами. Нести хранительницу на руках было бы, наверное, хамством, да к тому же она наверняка бесплотная. Значит, имеется в виду Танюха? Хм, странный ритуал. Но ладно, мы, иномиряне, без комплексов.
Я подхватил Таньку, та даже не пикнула — привыкла уже, постоянно отовсюду летает, я только и успеваю ловить. Но не успел я сделать шаг к озеру, как хранительница возопила:
— Остановись! Нога мужчины туда не ступит.
— Так вы же сами сказали, — подал я голос.
— Возьми, девочка, на руки ребёнка — и ступай к воде.
В гробовой тишине я поставил Таньку на руки. Та похлопала глазами на хранительницу. Потом — на меня.
— Эм… — сказал я и почесал кончик носа. — Вы, конечно, извините, но… Это технически нереально. Я вешу чуть не в два раза больше её.
— Другого пути нет, — холодно сказала Хранительница. — Она должна донести тебя до озера и окунуть в его воды. Тогда я сумею раскрыть твой дар, если он имеется.
— Ой-й-й-й-й-я-я-я-ях-х-х!
— Хватит, надорвёшься. Грыжу тебе ещё лечить потом.
Танька, только что в очередной раз пытавшаяся сделать со мной что-то вроде становой тяги (я прилёг на здоровенный пень поодаль и позволил некоторое время упражняться с моим бренным телом), будто только того и ждала — отступилась.
— Дурак! Сам ты — грыжа! — выдохнула она и упала рядом. Ну действительно здоровенный пень был.
Лежали, глядя на звёзды. Я искал знакомые созвездия и не находил их… Потому что видел их всю жизнь только на картинках. Кто ж в наше время на небо-то смотрит? Смотреть на экран нужно, вдруг что важное.
— Всё папа, с его педантичностью, — пожаловалась Танька. — И ты, с твоими прохиндейскими выкрутасами. Вот жил всю жизнь без магии — чего тебе бы дальше не жилось?
— Так я, знаешь ли, много без чего жил. Что ж мне теперь — вовсе от амбиций отказаться?
— Амбиции у него, — проворчала Танька. — А мне что делать, а? Вот как мне тебя в такую даль волочь⁈
К пню подплыла хранительница с рацпредложением:
— А если он тебе на спину залезет?
Танька сказала:
— Хм.
А я прикрыл глаза рукой.
— Давай вставай! — затормошила меня Танька. — Время идёт, надо до свету управиться!
— Тань, хватит ерундой маяться, а? — попросил я. — Убьёшь себе спину или колени. Тебе ещё на балах отплясывать, между прочим.
— На балах танцуют. Пляшут девки в деревнях. Давай, забирайся! У меня ноги знаешь, какие!
— Знаю. Не напоминай про свои ноги, это может совершенно испортить наши отношения.
Кряхтя, я встал на пне. Танька повернулась спиной. Я вздохнул, посмотрел на хранительницу. Той, судя по выражению призрачного лица, было до зарезу интересно, что получится.
— Колени согни чуток, — сказал я. — И спину выпрями. И прямо держи!
— Лезь давай!
— Команду слушай!
— Фр! Нудный ты!
Но послушалась, чуть присела, спину выпрямила.
Я старался быть нежным. Но всё равно таких звуков подо мной ещё ни одна девушка не издавала.
— Ы-ы-ы-ыгкх-а-а-ар-р-р-рс-с-с-с!
Потом с ещё одним непередаваемым звуком вдохнула и, подхватив меня под колени, заковыляла к озеру.
— Уронишь — он умрёт! — воодушевляла хранительница. — И ты умрёшь. За осквернение.
— Ы-ы-ы! — только и сказала Танька.
Я сомневаюсь, что одних её физических сил бы на эту процедуру хватило. Но уж упорства Татьяне было не занимать. На одном упорстве, наверное, и допёрла. Зашла в озеро по колено — тут-то колени и подкосились. И рухнули мы оба в пучину…
— Саша⁈ — всполошилась Танька, едва вынырнув. — Ты живой⁈
Я тоже вынырнул, отплёвываясь. Вода, впрочем, оказалась чистой и приятной на вкус. Но мало ли что на вкус приятно. Вдруг какая-нибудь кишечная палочка или типа того… Бегай потом по магам-врачевателям.
— Умер! — доложился я. — Восстал из мёртвых, пришёл по твою душу, дабы мстить.
— Дурак! — Танька толкнула меня в грудь, я упал и снова ушёл под воду.
Озеро стремительно становилось глубже. Сейчас я уже на полтора своих роста погрузился. Тут же, запаниковав, поплыл наверх. В сапогах Фёдора Игнатьевича это было непросто, но сапоги я бросить не мог, поскольку был человеком ответственным и к чужому добру относился с уважением.
Кое-как догрёб до поверхности. Вынырнул, задышал. Танька меня схватила, поволокла к берегу.
— Прекратите баловство! — услышал я возмущённый голос хранительницы. — Это священное место!
Точно, блин. А мы как-то подзабыли, что священное. Ну трудно, знаете, сконцентрироваться на святости, когда такой ерундой страдать приходится.
Мы встали рядом, по пояс в воде, и уставились на хранительницу, которая степенно заходила в озеро.
— Из-за тебя я вся мокрая, — прошипела Танька.
— Таково уж моё влияние на женский организм.
— Сашка, я тебя прибью! — Покраснела.
— Не прибьёшь, ты меня любишь. Я твой лучший и единственный друг.
— Фр!
— Сама такая.
— Это переходит все границы! — воскликнула хранительница. — Молчание!
Она взмахнула рукой, широкий рукав потянулся за нею красивым шлейфом, и воздух вокруг нас заискрился. Как будто тысячи светлячков выскочили откуда-то и засияли. Или как будто бы маленькие звёздочки заполонили воздух.
В общем, мы, конечно же, сразу замолчали. Я только мысленно не замолчал. Принялся прикидывать, что это за магия такая, откуда взялась и как работает. Выходило по-разному. Могла быть ментальная, иллюзионная и даже боевая энергетическая.
— В эту судьбоносную ночь, — провозгласила хранительница, красиво размахивая руками, — ты, Татиана Соровская, узнаешь, какой магический дар достался твоему ребёнку!
Танька только вздохнула. Может, представила, как когда-нибудь со своим ребёнком сюда вернётся…
А это, кстати, очень скоро может быть. Потому что жених у неё имеется — неофициальный, правда. И я его ни разу не видел. Потому что он где-то в заграницах шорохается. Но к осени ждут возвращения. Вот чего, кстати, Фёдор Игнатьевич и заактивизировался по моему поводу.
— Разожми руки! — голосила хранительница. — Позволь моим силам позаботиться о малыше.
Танька посмотрела на свои совершенно разжатые руки. Пожала плечами, поморщилась — болели, видать, плечи.
И тут силы хранительницы принялись обо мне заботиться. Я почувствовал, как меня поднимает из воды. Иными словами, я — взлетел. Медленно и плавно. Повис, как дурак, в полуметре над озером. Танька смотрела на меня снизу обеспокоенным взглядом.
Хранительница повела рукой, и та же неведомая сила разложила меня в горизонтальную плоскость. А потом — опустила обратно на воду. Я закачался на поверхности, опять глядя на небо.
— Слуги мои! Осколки неба изначального! Пройдите сквозь этого младенца, и пусть тот из вас, кто ему сродни, останется.
«Светлячки» оперативно собрались надо мной в фигуру, напоминающую пику.
— Мама, — сказал я.
Пика обрушилась вниз и пронзила мне грудь.
Я уж было почти собрался закричать, но вдруг смекнул, что боли нет. Светлячки прошли сквозь меня с лёгким, даже, пожалуй, приятным покалыванием, вынырнули из воды и снова заплясали вокруг в воздухе.
А хранительница принялась с немыслимой скоростью их пересчитывать, тыкая пальцем и что-то шепча.
Ну, удачи, конечно. Навскидку их тысяч десять точно…
Однако хранительница справилась быстро. Лицо её исказилось, и она прокричала:
— Не может быть!
— Нет у него никакого дара, да? — спросила зловредная Танька.
Ни слова не говоря, хранительница ещё раз стремительно пересчитала светлячков и подошла ко мне. Вода от её движения не колыхнулась.
Надо мной нависло призрачное лицо. Оно внимательно меня осмотрело и уставилось на Таньку.
— Что такое? — занервничала та.
— Радуйся, Татиана Соровская! Ибо редким даром обладает твой ребёнок.
— Да ладно? — хором выдали мы с Танькой.
— В нём живёт дар Ананке.
Я чуть повернул голову, чтобы посмотреть на Танюху. И даже испугался: она сделалась едва ли не бледнее самой хранительницы.
— А… Ананке?.. — пролепетала она.
— Ананке, — выдохнула хранительница и простёрла надо мной руку. — Так пусть из искры возгорится пламя, когда костёр готов и кремня ждёт кресало!
Что-то полупрозрачное, колышущееся возникло между её ладонью и моей грудью. Сердце забилось часто-часто. На миг мне показалось, что я задыхаюсь, в глазах потемнело.
А потом я сделал глубокий вдох, и мне стало так хорошо, что я улыбнулся.
Несмотря ни на что, обратно до определённой черты меня опять пришлось переть Таньке, на своём горбу. Да ещё и в горку. Как она это выдержала — я даже представлять не пытался.
Она ещё в озере сняла туфли и держала их в руке, так что мне приходилось смотреть изо всех сил в сторону и чем-то занимать мысли, чтобы не скатиться на самое дно своего неизбывного фетишизма.
— Можно, — подсказала хранительница, и Танька со стоном рухнула набок.
Она лежала на траве совсем без сил, облепленная мокрым платьем, и тяжело дышала. Я же лежал рядом из солидарности. Хранительница мыкалась неподалёку, напоминая продавщицу, которой не терпится закрыть магазин и свалить домой, но приходится терпеть припёршихся в последнюю минуту нудных и тупых покупателей.
— Никогда не буду рожать детей, — пришла Танька к неожиданному выводу. — Ни за что на свете. А чтобы оградить себя от соблазна — уйду в монастырь. Вот только ещё немножечко поживу — и в монастырь.
— Там работать надо, — сказал я. — Много. И тяжело. А потом — молиться.
— Тьфу. Вечно ты всё испортишь, Сашка.
— Так я ведь стар и мудр. Во мне множество сведений содержится… Обуй туфли.
— Отстань. Они испорчены безнадёжно. Теперь я вынуждена буду купить новые, и папа не посмеет отказать.
Фёдор Игнатьевич был прижимистым дядькой, это да. Причём, не столько из жадности, сколько из страсти к порядку. Статьи расходов у него были расписаны на месяц вперёд, и добывать из него каждую копейку на внезапные нужды Таньке приходилось с боем. После каждого такого боя Фёдор Игнатьевич, обеднев на энную сумму, принимался стенать, обматывал голову мокрым полотенцем и уходил в кабинет — пересчитывать смету.
Частенько из кабинета доносился неосторожный звон графина о бокал. А наутро Фёдор Игнатьевич был бледен, не имел аппетиту и при каждом удобном случае пенял дочке, что из-за неё лишается последних крох здоровья.
— Имей в виду, если не обуешься — я с тобой никуда не пойду. Здесь останусь.
— Здесь нельзя оставаться, — сказала хранительница. — Рассвет застанет — превратишься в дерево навсегда.
— Лучше так, чем осквернить похотью чистую и святую дружбу.
— Верно говоришь, — согласилась хранительница, которая, судя по голосу, нехотя прониклась ко мне уважением. Несмотря на половую принадлежность.
Танька, кряхтя, уселась, содрогнулась и сказала: «Бр-р-р!»
Ну, согласен — холодно. Увы, ничего предложить не могу, сам весь насквозь мокрый. Один путь — домой, к камину.
— Уходите? — обрадовалась хранительница.
— Почти, — стуча зубами, сказала Танька. — Саш, вставай.
— С места не тронусь, пока…
— Вставай, говорю, у меня есть невероятный план.
Я поверил, встал. Танька заставила меня отвернуться, после чего бесцеремонно запрыгнула мне на шею.
— Вот и тащи! — сказала на ухо. — Да смотри, чтоб городовой не заметил. Увидит — я разорусь, что меня похитили. Пусть он тебя и прибьёт на месте, а то проблем от тебя…
Я сделал пару шагов. Обернулся — и только хмыкнул. Ни озера, ни хранительницы. Магия!
— Топай давай! — понукала Танька.
Я и топал.
Танюха сколдовала огонёк, чтобы плыл перед нами и указывал дорогу.
Ей было неудобно. Весь вес приходился на руки, руки быстро устали. Пришлось мне чуток вперёд наклониться. Но не могла же она позволить мне схватить её за ноги для устойчивости? Нет, конечно. Я ей это всё давно уже объяснил…
— А ты своей магией огня просушиться не можешь? — спросил я. — И меня просушить.
— Что ты! Такие тонкости только на пятом курсе изучают. Это же можно запросто человека спалить.
— Понял, отстал. А вот это вот — дар Ананке — это как вообще? В учебнике такого не было.
— Дома расскажу! Сейчас я слишком занята, я сейчас зубами стучать буду.
И застучала зубами у меня над ухом. Громко, аж неприятно.

----------

Глава 5 Сломанный веер и уроки истории

Войдя в город, я Таньку всё-таки ссадил. Не потому, что устал, хотя и не без того, а из благоразумных соображений. Явись откуда городовой или ещё какая напасть, и парочка, поздно возвращающаяся домой — это одно, а парень, несущий на плечах девчонку — совершенно другое.
В моём мире — ещё куда ни шло, никто бы даже внимания не обратил. А тут такое было бы странно.
— Если я простужусь и умру — ты будешь во всём виноват! — говорила Танька, следуя за мной на полшага позади.
— Конечно, — согласился я. — Я родился во всём виноватым.
В ответ раздалось гневное фырканье, по-моему, даже брызги полетели. Хорошо хоть не в мою сторону, у меня другой фетиш.
Дорогу я сам нашёл, без подсказки. С навигацией-то у меня никогда проблем не было. Если раз каким-то маршрутом прошёл, даже в совершенно чужом городе — путь обратно уж точно отыщу.
Дом встретил тишиной и темнотой.
— Спят! — ужаснулась Танька. — Как можно⁈
— А чего им ещё делать-то ночью? — спросил я, загружая камин в гостиной дровами.
— У тебя, вообще-то, магорождение! Это… Это большой праздник!
В голосе Таньки звучала неподдельная обида. Я поглядел на неё через плечо — правда, того гляди расплачется. Растерянная такая вся, волосы, едва начавшие подсыхать, топорщатся как попало. Мокрый попугайчик.
— Раздевайся давай, — сказал я.
— З-зачем?
— Праздновать будем.
— Дурак!
— Сама такая. Одежду мокрую сними и оботрись насухо. И искорку мне дай, а то спичек найти не могу.
Спичками в доме заведовал молчаливый Дармидонт. Магических сил у него не было, а заставлять хозяев разводить огонь ему не полагалось по статусу. Поэтому он спички берёг и где попало не оставлял. Подозреваю, вообще всегда носил коробку в кармане.
— Подвинься, — предупредила Танька и выставила перед собой руку.
Ладонь на миг засветилась, с неё сорвался огненный колобок и полетел в дрова. Их немного разметало, пришлось поправлять. Зато загорелись.
— Совершенно не обязательно так психовать, — сказал я.
— Я — взрослая, независимая девушка, я сама решаю, психовать мне или нет!
Минут через десять мы с Танькой сидели рядом в сухом и домашнем, укрывшись одним на двоих тёплым пледом, и пили из бокалов виноградный сок. Бутылку Танюха приволокла из погреба.
— Ну что, за твоё посвящение? — подняла она бокал. — Вот уж правда не думала, что у тебя есть какой-то дар… Да какой!
Я цокнул своим бокалом о её, глотнул и испытал удовольствие. Что ни говори, а качественный сок, особенно если виноградный — изумительная штука.
— Вот и Фёдор Игнатьевич, видать, не верил, — сказал я.
— А чего же он тогда сам первый настаивал⁈
— Господь его знает. Может, женщину привести хотел, а мы ему мешали.
Плечом я почувствовал, как Танька вздрогнула. Повернулась, посмотрела на меня. Волосы у огня окончательно просохли и теперь торчали так, что Танькина голова напоминала красного морского ежа. Я даже боялся, как бы она меня не проткнула одной из этих колючек.
— Какую ещё женщину?
— Мало ли, какую. Нет, ну ты сама-то подумай. Мужчина ещё не старый, одинокий. У него есть определённые потребности.
— Саша, фу, перестань! — Таньку аж передёрнуло, и она залпом прикончила бокал. — Не могу такое слушать, это омерзительно!
— Как скажешь. — Я подлил ей ещё, для сугреву. — Давай сменим тему. Что я за тварь такая, объяснишь?
— Почему ты так себя называешь? Ты хороший, Саша!
Ох и быстро же она согрелась. Надо торопиться, пока ясность мысли не иссякла. А то усталость и стресс могут затуманить разум.
— Что за магический дар у меня? — сформулировал я вопрос получше. — В книжке такого не написано. Дар Ананке. Расскажи, как его правильно… ананировать?
— О… — Танька опрокинула ещё один полный бокал и помахала им в воздухе с намёком. Я предусмотрительно налил половинку. — Редкий дар.
— То я уже слышал…
— А ты не перебивай меня! — набычилась Танька, но, впрочем, тут же расслабилась. — Маги Ананке были в прошлом. Последнее упоминание относится к Средним века, и если бы ты, Саша, учил историю, ты бы об этом знал.
— Ты мне книжки меньше суток назад дала! — возмутился я.
— У лени — тысячи оправданий, у усердия… Забыла. Не важно. Где бутылка? Ах, мерси бьен, вы так любезны. Маги Ананке… Ничего, что я в ночной рубашке? Они обладают некоторой свободой, весьма выдающегося толка… Видите ли, Александр, свобода — она налагает определённые… Меня неодолимо к вам влечёт. Такая ночь… Свобода — она… Пьяняще прекрасна. Но война закончилась, и… Ох, как вы внезапно и необузданно романтичны.
Когда она полезла ко мне целоваться, я с грустью понял, что разговор придётся отложить до утра. И понёс Таньку наверх. Именно это и показалось ей необузданно романтичным.
— Постелите ваш плащ, — пролепетала она, когда я запихал её под одеяло.
— Чего? — не понял я. — Какой плащ? Зачем?
— Если мне суждено расстаться с честью этой ночью, то я бы предпочла скрывать сей факт от отца как можно дольше, в виду чего умоляю вас постелить плащ…
— А, дошло. Сейчас, погоди немного, вниз схожу, за плащом.
Когда я закрывал дверь, она уже спала. Слава тебе, Господи…
Перекрестившись, я спустился вниз. Посидел ещё чуток перед камином, посмотрел на бокал… Ну не выливать же его в бутылку обратно.
Выпил. Сполоснул бокалы, вернул на место. Потупил ещё немного на камин. Никогда раньше не жил в доме с камином… Как там вообще полагается, надо его тушить на ночь или нет?
Решил на всякий случай затушить. Ночи тёплые стоят, смысла в камине особого нет.
Вернувшись к себе в комнату, я щёлкнул задвижкой, зевнул и с чувством выполненного долга упал в кровать. Уста-а-ал… Самое время поспать часов двенадцать. А потом наорать на Дармидонта, что завтрак холодный. Эх, прекрасна ты — жизнь аристократа!
Поспать двенадцать часов мне не дали.
Ни свет ни заря, около восьми утра в дверь заколотили так, будто пожар начался. Я встал, завернулся в халат ради приличия и открыл.
В комнату ворвалась Танька — тоже в халате.
— Ты! — закричала на меня хриплым шёпотом. — Ты!!!
— В некотором роде, — осторожно признался я. — А что?
— Почему ты не воспользовался ситуацией в своих гнусных интересах?
— Плаща не нашёл.
— Какого плаща⁈
Я объяснил. Танька густо покраснела и, заикаясь, пролепетала:
— Неужели ты не понял, что это был лишь бред одурманенного сознания?
— Татьяна Фёдоровна, если бы мне было интересно совращать девиц с одурманенным сознанием, я бы читал книжки про нагибаторов-попаданцев в тело подростка, и мы с тобой вообще бы никогда не встретились. А я — человек старой закалки. Я вообще считаю, что если взрослый мужик попадает в тело подростка, то это статья сто тридцать четыре, а то и сто тридцать два УК РФ в чистом виде. Куда, спрашивается, смотрит Роскомнадзор? Недоработочка-с. Во всём виноваты японцы, вот моё мнение. Этот аморальный секс-символ малолетней девочки, размер глаз которой уступает только размеру её груди! Но не будем забывать и про успешно конкурирующий образ. Тысячи аниме, где герой, побултыхавшись в большегрудом гаремнике, остаётся с той единственной, у которой вовсе нет груди — образ, подсознательно воспринимающийся уже не только как малолетка, но и как мальчик! Все эти мемасики про трапов выросли не на пустом месте, вот что я тебе скажу. И — вуаля! — мы имеем целые поколения, либидо которых взмывает до небес при виде андрогинной фигуры с большими глазами! Есть ли что-то подобное в реальности? Отдалённое соответствие они найдут лишь в детях, и вот тогда человечество пожнёт страшные плоды своего преступного…
— Саша, — перебила меня Танюха, которой, судя по лицу, сделалось жутко, — ты что несёшь?
Я осёкся и потрогал пальцем переносицу.
— Сорян, не проснулся. Так о чём это мы?
— Кто такой Сорян? Ты с ним спишь? — Танька посмотрела на мою пустую постель.
— А-а-а! — заорал я и отошёл к окну. — Оставь меня, старуха, я в печали!
— Это я, что ли, старуха? — подскочила Танька (я услышал, как её плюшевые тапки хлопнули по полу). — Я⁈ Я — юная и прекрасная, это ты — старик на последнем издыхании! Двадцать семь лет! Как такое быть-то вообще может⁈ Фр!
Хлопнула дверь. Я покачал головой.
Н-да…
Раз уж я проснулся — обратно всё равно не усну. Это у нас, у стариков, всегда так. Ну и ладно, зато завтрак горячим будет. Завтракать я люблю. Вообще жрать люблю — вкусно сие и полезно. Куда полезнее, чем по ночам в холодном озере купаться.
Умылся, причесался, оделся. И чётко ко времени спустился в столовую.
Все уже были там. Танька с отцом сидели. Она читала книгу, он — газету. Дармидонт, шаркая ногами, накрывал на стол.
— Всем доброго утра, — вежливо сказал я.
Фёдор Игнатьевич сложил газету и улыбнулся мне.
— И вам доброго утра, Александр Николаевич. Сегодня придёт портной, снимет с вас мерки. Вам нужно будет пошить одежду — торжественную и повседневную. Кроме того, служебный мундир.
Я кивнул, сел напротив Таньки. Пригорюнился. Мундир… Это вот я — и преподавать? На полном серьёзе? Мра-а-ак… Ещё и магию какую-то.
— От души тебе, Дармидонтушка, — поблагодарил я, когда передо мной очутилась тарелка с овсянкой.
Взял кусок свежеиспечённого хлеба, снабдил маслом, откусил… Только здесь, в этом мире, я узнал, что такое настоящий хлеб. Тот, который вкусный. Тот, от которого не нужно отказываться ради здорового образа жизни.
— Как только будет готов костюм, я отведу вас в академию, нужно будет подписать бумаги, да и показаться…
— Показаться ему лучше всего на приёме, — сказала опять чем-то недовольная Танька таким тоном, что не только нам с Фёдором Игнатьевичем, но даже Дармидонту захотелось спрятаться под стол.
— Пожалуй, это было бы предпочтительно, — осторожно согласился Фёдор Игнатьевич. — Но ведь…
— День моего рождения через три недели, я надеюсь, ты не забыл?
— Помню, прекрасно помню, но…
— Ты ведь всё равно созовёшь всех своих коллег, даже если я буду против. Вот и представишь его. Будет вполне легитимный дебют.
— Мне нужно это обдумать, — кивнул Фёдор Игнатьевич. Наверное, опять будет пересчитывать кучу смет и таблиц. — Да, совсем забыл спросить, как ваше вчерашнее путешествие?
Он зачерпнул ложку овсянки и положил её в рот, явно не ожидая ничего особенного.
— Прекрасно. Александр обладает даром Ананке. Кстати, спасибо, что дождался нашего возвращения, это было очень мило с твоей стороны, — сказала Танька, не отрываясь от книги.
Фёдор Игнатьевич поперхнулся, закашлялся, чихнул. Вся скатерть уделалась овсянкой, и Танька сказала:
— Фу!
Закрыла книгу и положила на пустой стул, от греха подальше. Ну да, библиотечная ведь…
— Ты… Ты, должно быть, шутишь⁈ — просипел Фёдор Игнатьевич.
— Разве что повторяю шутку хранительницы, — огрызнулась Танька.
Прокашлявшись, Фёдор Игнатьевич поднял взгляд на Дармидонта и рявкнул:
— Вот!
Он, наверное, имел в виду «вон!», но в пылу эмоций запутался. Впрочем, опытный слуга Дармидонт его и так прекрасно понял.
Когда шаркающие шаги старика стихли за дверью, Фёдор Игнатьевич сжал кулаки.
— Ты совершенно лишилась разума, дочь, если говоришь такое во всеуслышание!
— Что он может понимать, — поморщилась Танька, но видно было, что слова отца её уели.
— Маг Ананке⁈ — громким шёпотом переспросил Фёдор Игнатьевич. — Это худший вариант, какой только можно было придумать!
— Почему? — спросил я.
— Потому что о появлении Ананке мы обязаны доложить! И проверят весь ваш род до седьмого колена! А когда обнаружат, что уже на первом колене след уводит в другой мир… — Фёдор Игнатьевич схватился за голову. — Нам всем конец.
Вот чуть чего у них — так сразу конец. А где же тогда пистолет, спрашивается? Вот то-то и оно, что нет у них никаких пистолетов. Хотя есть, конечно, это я привираю. И пистолеты, и шпаги, но больше для показухи. Учитывая количество аристократов в мире, вести обычные войны смысла вообще никакого не было, всё решалось магией. Простые люди, конечно, друг друга стреляли-резали время от времени, но это аристократам было не очень интересно.
— Колена у меня всего два, — решил я разрядить обстановку весёлой шуткой. — И те — не во рту. Тут-то мы и засыпемся. Ну, раз уж всё равно помирать, может, объясните, что такое дар Ананке? Татьяна ночью пыталась, но у неё не получилось.
Танюха метнула на меня убивающий взгляд и вздёрнула нос, сложив руки на груди. Фёдор Игнатьевич немного успокоился. Встал, прошёлся по столовой, выглянул в окно. Вернулся за стол.
— Это очень просто, — пробурчал он себе под нос так, чтобы ни одна спецслужба не услышала. — Маг Ананке может изменять жизнь по своему вкусу.
— И только? — удивился я. — А почему это всех напрягает?
Долго-долго смотрел на меня Фёдор Игнатьевич Соровский. И какие-то шестерёнки у него в голове при этом крутились.
— Хм, — сказал он в итоге. — А ведь и правда. Вы же сумеете принять верное решение, Александр?
— Отож! — уверенно сказал я. — Всю жизнь принимаю верные решения, и поглядите, чего я достиг!
Ближайшие три недели показилась мне, привыкшему жить в атмосфере спокойствия и безмятежности, сущим адом.
Полным ходом шла подготовка к танькиной днюхе. В доме откуда-то появилась прорва служанок, которые всё мыли, натирали, украшали. Фёдор Игнатьевич не расставался с мокрым полотенцем — голова у него непрестанно болела от расходов.
Я круглые сутки учился. Магические основы, история, этикет. Танька, которой, как и мне, приходилось постоянно что-то примерять, усердно помогала. Прекрасно понимая, что в любой учёбе главное — практика, она атаковала меня светскими беседами, и когда я косячил — лупила веером по голове. Я ловко уклонялся, и удары приходились куда попало. После десятого раза веер сломался, служанка наябедничала Фёдору Игнатьевичу, и тот устроил дочери жестокий разнос.
Оказалось, это был особый, значимый веер, который подарил ей жених.
— Ну и что с того⁈ — орала Танька. — Он мне всё равно никогда не нравился!
Уже в этот момент я задумался, о чём речь — о женихе или о веере? Фёдор Игнатьевич задуматься себе не позволил. Видимо, не был морально готов к брачным перетасовкам.
— Нравится или не нравится — не имеет к делу никакого отношения! Твоя задача — беречь этот веер! Господин Серебряков привёз его из самой Индии для тебя!
— Верно, только появившись на пороге, спросит, где же веер!
— Вероятно, не спросит, но обратит внимание, если ты выйдешь с другим веером!
— Да на кой мне вообще веер⁈ Я — стихийник! Захочу, и на меня весь вечер будет дуть прохладный ветерок!
— Татьяна Фёдоровна! Я не потерплю просторечных выражений у себя в доме!
Наконец, мы остались одни. В библиотеке. Танька подписывала тонну приглашений, а я пытался разобраться в хитросплетениях истории альтернативного государства Российского.
История меня, против ожиданий, даже увлекла. Хотя бы потому, что вплоть до Ивана Грозного шла почти таким же образом, как у нас, безо всякой пурги. А потом началось интересное.
Прямым текстом в серьёзной книженции было написано следующее, если отбросить еры, яти и перевести на привычный низкий штиль: «Орден спиритуалистов провёл ритуал над телом убиенного цесаревича Димитрия, а тот возьми да и восстань. И попёрло. Собрал магический отряд, порвал примитивную армию в клочья, воцарился. С тех пор гонения на магов прекратились, а стали они, наоборот — первейшими гражданами».
Такого понятия, как Лжедмитрий, не существовало в принципе. Других царей с тех давних пор тоже не было. Димитрий как засел в Москве, так там и сидел. До сих пор. Власть за эти столетия укрепил неимоверно, раскачал магические роды и вообще сделал всё так, что против России-матушки все даже квакнуть лишний раз боялись, не то что чего-нибудь сверх того.
— Так о чём мы? — буркнула злая Танька.
— Про Димона, — напомнил я.
— Про кого⁈
— Ну, Дмитрий. Царь. Ныне император.
— Саша… Вот твоё счастье, что веер поломался. Ну так я сейчас тебе стулом врежу! Ты если такое при гостях ляпнешь, представляешь, что будет⁈
— А если ты при гостях мне стулом врежешь?
Припухла. Ну да, один-один, оба хороши. Но кто-то же должен разговор выруливать на нормальные рельсы.
Я покашлял в кулак и сказал:
— Татьяна, вы не расскажете мне о нашем императоре, о Великом Димитрии?
— Лучше, — оценила Танюха. — Только на приёме такие вопросы, конечно, звучать будут дико.
— Именно потому я вас и спрашиваю заблаговременно.
Танюха приосанилась и принялась вещать:
— Что тут скажешь? Право же, всё общеизвестно. Ещё когда царевич Димитрий был ребёнком, его вероломно убили люди Бориса Годунова. К счастью, о том прознал Орден спиритуалистов, и…
— Это я сам знаю, — перебил я. — Ты мне вот что объясни. Это получается, спиритуалист может любого мертвеца воскресить, да так, что он потом бессмертным будет?
— Нет, конечно! — закатила Танька глаза. — Именно поэтому то, что произошло с царевичем Димитрием, называется чудом!
— Никакое это не чудо! — вмешался Фёдор Игнатьевич, ворвавшись в библиотеку с бутылочкой клея. — Моя дочь не знает элементарных вещей!
— Сам тогда и объясняй! — огрызнулась Танюха и уткнулась в свои приглашения.
Судя по их количеству, вечеруха планируется знатная. Я даже озадачился, куда всех гостей девать будут. Не такой большой дом. Может, в кабак пойдём? Или в этот, как его… в ресторан?
— Есть такое понятие, как «паутина», — забормотал Фёдор Игнатьевич, пытаясь склеить веер над столом. — Нити, незримые для обычного взгляда. Они пронизывают решительно всё. Каждый человек подвешен на одной нити, маг — на двух.
— Маг Ананке — ни на одной не подвешен, — вякнула Танька.
— Не вмешивайся, пожалуйста, в разговор людей, которые старше тебя! — прорычал Игнатьич, и Танюха прикусила язычок. Смекнула, что папка сильно на взводе. — Каждым своим действием маг — или человек — воздействует на различные нити паутины. Но делает это исключительно в тех случаях, когда нужные нити там есть. Это чувство развивается в учении, с практикой. Маг понимает, когда можно, а когда нельзя оказывать воздействие. Так вот, Димитрия убил маг Ананке. Который, как уже заметила Татьяна, не подвешен ни на одной нити, а потому может как рвать существующие нити, так и создавать новые. Это был заговор. Никто другой не смог бы убить Димитрия, ему это и на роду написано не было, и защищали его как-никак. Но заговорщики просчитались. Тут нужно заметить, что у паутины есть память. Спиритуалисты этим воспользовались. Они создали условия для воздействия равновесных сил, и Димитрий не только вернулся из мёртвых, но и обрёл бессмертие.
— Ничего не понятно, но очень интересно, — сказал я. — А того, который Ананке — чего в итоге?
— Разумеется, казнили. Разумеется, после этого и вышел указ, что магов, обладающих даром Ананке, необходимо ставить на учёт. Это — особая церемония, с комиссией. Они покидают семью, уходят из привычного круга и воспитываются далее в закрытом интернате. После чего отдают себя государственной службе. Вы, Александр, подумали над нашей ситуацией?
Подумал… Подумал я, что ситуация вытанцовывается прелюбопытнейшая. С одной стороны, я сейчас — человек одарённый во всех отношениях. С другой стороны, магический дар у меня есть, а колдовать я не умею при всём моём глубочайшем желании, поскольку не тренировался с отрочества, да и никаких мануалов по раскачке дара Ананке в открытом доступе не осталось. С третьей стороны, сам факт того, что я в таком возрасте — маг Ананке, уже статья, по которой не только Таньку с папой, но и самого меня на гильотину бросят. С четвёртой стороны, я мог определиться хоть сейчас и начать прокачивать любую другую одарённость. С пятой стороны, мог выбрать только ту, которая не требует постановки на учёт и присяги, иначе возникнут вопросы, которые не так-то просто уладить. С шестой стороны, было бы идеально, если бы я стал стихийником. Тогда Фёдору Игнатьевичу будет проще оформить документы, выдав меня за дальнего родственника. Обычно ведь роды абы с кем не скрещиваются. Ищут тех, кто обладает аналогичным даром, чтобы генетически этот дар закреплялся. Но если в дело вступают другие мотивы, то всё равно оглядываются на сочетаемость. От союза, например, стихийницы и иллюзиониста может вовсе получиться неодарённый ребёнок. Кто-то лучше сочетается. Боевые энергетики — универсальные доноры, так скажем. Менталисты тоже.
Случаи, когда у супружеской пары стихийников появляются дети с каким-то левым даром, конечно, бывают, но… В этих случаях даже ёжику делается ясно, что матушка ребёнка-нонконформиста заночевала не на той вписке. Смеяться будут, пальцами показывать. В моём же случае будут просто задавать множество скучных вопросов.
Род Соровских, насколько мне объяснили, если чем и мог гордиться, так это чистотой крови. Вот уже сколько веков браками сочетались исключительно стихийники.
— Времени не было, — отшутился я. — Учусь всё, учусь…
— Это правильно, — похвалил Фёдор Игнатьевич. — Вы, Александр, учитесь хорошо. Вот, Татьяна, я склеил, но ему нужно немного полежать. Будь с ним осторожна, главное, чтобы господин Серебряков тебя с ним увидел.
Танька фыркнула так, что по библиотеке пронёсся ураган и взметнул пиджак Фёдора Игнатьевича.
— Не потерплю! — погрозил Игнатьич дочери пальцем и степенно удалился.
Татьяна продолжала подписывать приглашения, а я притворялся, что читаю. На самом же деле — думал. О господине Серебрякове.
Ох и мутно там всё как-то смотрелось… Меня никто не посвящал, от расспросов аккуратно уходили. И всё же я мог сопоставлять крохи информации.
Кроха номер раз: жених у Танюхи есть. Кроха номер два: мужик, судя по всему, небедный, к тому же дома сидеть не любит, шорохается по заграницам. Кроха номер три: отчего-то Танюха, едва расслабившись, так настойчиво требовала от меня применения плаща по непрямому назначению. Кроха номер четыре: скандал с веером.
Дела-а-а… И как в неё ещё любовные романы лезут? Тут впору уже самой писать начинать.
Будь я лет на десять помоложе, я бы обязательно решил, что Танька в меня влюбилась, потому и чудит. Но возраст и мудрость, ему сопутствующая, не оставили меня. Очевидно было, что я в этой ситуации — с боку припёка.
А на душе, однако, тяжёленько… Детство заканчивается. Танюха замуж выйдет, я на работу устроюсь… И зимой и летом, и по лужам у ручья будет кто-то бегать, но не я-а-а-а… А я, между прочим, хочу, хочу опять по крышам бегать, Наташку, там — того, этого… И непременно чтобы голуби.

----------

Глава 6 Новая биография

Оставшиеся две недели до торжественного мероприятия заполнились нескончаемой зубрёжкой, но её существенно разбавили три события. Все они были связаны с Фёдором Игнатьевичем, а Танюха в моей жизни временно отодвинулась на задний план. Оно и понятно — не до дури девке стало, забот полон рот.
Первое событие: Фёдор Игнатьевич торжественно вручил мне ту самую диссертацию по магии мельчайших частиц, которую ему какой-то несчастный студент написал.
— Опять учить? — грустно спросил я.
— Нет!
— Ура! — вяло обрадовался я, поскольку сил радоваться бодро у меня уже не было.
— Переписать нужно, своею рукою.
Я схватился за голову. Ну да. Диссертация-то, типа, моя.
— Дармидо-о-онт! — сам позвал Фёдор Игнатьевич. — Чернила!
Так я начал знакомиться с предметом, который буду преподавать.
Вторым событием, взорвавшим серые будни, стал неожиданный визитёр. Под покровом ночи Фёдор Игнатьевич тайно подослал ко мне Дармидонта, и тот проводил меня в кабинет. Там Фёдор Игнатьевич неожиданно оказался не один, а в компании тёмной личности в широкополой шляпе. Голову личность наклонила так, что лица вообще видно не было. Ещё и в плаще, как извращенец. Вот сейчас ка-а-ак распахнёт плащ, ка-а-ак шокирует воспитанного Фёдора Игнатьевича до инфаркту. И приплыли мы, со всеми нашими аферами. А всё из-за нездоровой потребности некоторых граждан показывать честным людям… Впрочем, я отвлёкся, а на меня, кажется, смотрят.
— Господа, — церемонно сказал я, пытаясь задействовать этикет.
— Александр Николаевич, прошу, познакомьтесь, это… — залебезил Фёдор Игнатьевич.
— Не надо, — сиплым голосом, как у Марлона Брандо в «Крёстном отце», оборвала его личность. — Меня не существует, здесь меня не было.
— Как пожелаете, — легко согласился я. — А в чём заключается юмор ситуации?
Как оказалось, приглашённый Никто в шляпе был специалистом по поддельным документам. На столе появилась внушительной красоты бумаженция. Никто склонился над ней, макнул своим пером в свою чернильницу и вывел в соответствующих графах мои имя, фамилию и отчество. Александр Николаевич Соровский получился. Ожидаемо, конечно.
— Родители? — просипел Никто.
Я озадаченно поглядел на Фёдора Игнатьевича. Тот спохватился и продиктовал:
— Отец — Николай Георгиевич Соровский, мать — Анна Вениаминовна Соровская, в девичестве Кожина.
— Дата рождения?
— Четырнадцатого октября, одна тысяча девятьсот девяносто первого года.
— Магический дар?
Ни секунды не раздумывая, Фёдор Игнатьевич сказал:
— Стихийный.
Я, скучая, переминался с ноги на ногу и недоумевал: неужели мы сами, вдвоём, без всяких извращенцев, этакую филькину грамоту накатать бы не сумели? Но оказалось, что это всё ещё цветочки.
Никто достал из-под плаща кинжал с длинным тонким лезвием и стеклянную пробирку. Такую, с широким основанием, но узким горлышком. Жидкость внутри была голубого цвета.
— Руку, — просипел он мне.
— Я от столбняка не прививался, — сказал я на всякий случай.
— Александр Николаевич, бросьте ваши шуточки! — выкатил глаза Фёдор Игнатьевич.
Пришлось пожертвовать правой рукой. Никто быстро и умело проколол мне подушечку пальца, надавил крови и сверху ливанул из пробирки. Рука засветилась.
— Приложите, — подвинул он мне удостоверение.
Я шлёпнул по нему ладонью, и сияние перешло с руки на бумагу.
— Подпись, — сунул мне в руку перо Никто.
На секунду задумавшись, я вывел просто и без изысков: «Соровский». Поглядел на Фёдора Игнатьевича — тот кивнул.
Когда Никто удалился, Фёдор Игнатьевич наполнил стаканы.
— Воздержусь, — сказал я.
— Да это я себе, всё себе, — забормотал Фёдор Игнатьевич. — Ну, Александр Николаевич, поздравляю с днём появления на свет.
— Всё шутки шутите. Где мы, а где четырнадцатое октября… — Я сидел в кресле и любовался своей первой официальной бумаженцией в этом мире.
— Это не принципиально. Главное, что именно сегодня ты официально начал существовать. Можете отмечать день рождения два раза в году.
— Тогда уж три…
— Почему — три?
— Так вы мне дату рождения на целую неделю сместили!
— Ах… — махнул рукой Фёдор Игнатьевич и ополовинил стакан. — Не было бы счастья, да несчастье помогло. Захудалая ветвь рода, и четырнадцатого октября вправду родился ребёнок. Да умер. Но такая глушь, такая даль… Там, право, и магии-то уже никакой нет, ни образования, да и родители уже давно, прости-господи. — Фёдор Игнатьевич перекрестился.
— Значит, я теперь Соровский? — испытующе поглядел я на Фёдора Игнатьевича.
— Добро пожаловать в род, — отсалютовал тот мне бокалом и выпил. — Но, Александр Николаевич, вы поймите всю серьёзность ситуации… По документу вы уже — стихийник.
И Фёдор Игнатьевич на меня уставился в ожидании понимания ситуации.
— Обязуюсь не посрамить! — сказал я.
— Александр…
— Да понял я, понял!
— Понимания не достаточно. Нужны конкретные действия. Я многократно рискую всем, что имею, чтобы устроить вас в нашем мире…
Опять он на жалость давит. Ну вот что за человек, а? Терпеть ненавижу, когда меня на эмоции разводят. Ладно если в книжке — там я и всплакнуть могу, ежели ситуация трагическая. Но вот так-то, бездарно и неуклюже…
— Если моя жизнь для вас ничего не значит, то подумайте о Татьяне, ведь я вижу, с каким теплом вы относитесь к ней!
У-у-у, вон до чего дошли. Это уже, видать, напиток животворящий действует. Явно магический какой-то.
— Так вы чего хотите-то? — зевнул я, всем своим видом показывая, что я не из таковских.
— Начните развивать дар, который в документах и прописан!
— Погожу пока, — отмахнулся я.
— Т… то есть, как — «погожу»? — подпрыгнул Фёдор Игнатьевич.
— Ну, так — погожу, погляжу. В академии осмотрюсь, туда-сюда…
— Александр Николаевич, это опасная шутка, и я…
— Слушайте, Фёдор Игнатьевич, ну а вот когда вы были уверены, что у меня вообще никакого дара нет — вы как себе это видели?
Смешался Игнатьич. Уставился в полупустой стакан озадаченным взглядом.
— Точно так же бы пошёл и запреподавал, — сказал я. — Так и сейчас пойду. Какая разница-то? А бумаженцию эту — как? С собой таскать?
— В комнате спрячьте, — уныло сказал Фёдор Игнатьевич.
Я пошёл к себе, прятать документ, но по пути заметил, что из-под двери библиотеки выбиваются яркие вспышки. Не удержался — заглянул.
— Ты чего тут? — спросил я Таньку, которая стояла посреди помещения, размахивая руками. Браслет на левой то и дело вспыхивал.
— Дверь закрой! — зашипела Танька. — Чего притащился? Я за книжкой!
— Совсем обалдела, рыжая⁈ — возмутился я шёпотом, прикрыв за собой дверь.
— Что? Не спится мне, на нервах вся, видишь, бледная стала, худая.
Я критически окинул её фигуру взглядом. Пожалуй, правда чуток всхуднула. Депрессивная принцесса третий день под прессом стресса…
— Тебе взять? — деловито осведомилась она.
— Бери сразу две.
— Хорошо, две возьму.
— Мне две. Всего — это четыре будет, — уточнил я и добавил: — Воровать — нехорошо.
— Ну, сдай меня, — огрызнулась Танька.
— Да кому тебя сдашь? Мясник и тот не возьмёт — тощая…
— Всё, молчи, я пошла по паутине!
Впервые я увидел, как Танюха «ходит по паутине». Браслет у неё на руке отчаянно мигал, а вскоре сама Танька начала… мигать. То есть, то нет, то опять есть, а то — снова нет. Вдруг, в очередной раз появившись, она резко хлопнула перед собой руками и повалилась в кресло с громким: «Уф-ф-ф!». На столик перед ней упали четыре книжки в пёстрых обложках.
— Вот оно, значит, как я на свет появился, — сказал я и потрогал книжки.
Добротные, судя по переплётам — из недавних. Небось уже очередь на год. А мы их — того… Вот раскаиваюсь неимоверно, наверное, даже спать погано буду.
— Угу, — не стала спорить утомлённая Танюха. — С тех пор я — только ночами.
— Однажды за тобой придёт межмировая библиотечная полиция.
— К приличным людям полиция не ходит, чтоб ты знал. Полиция — вон… — Она неопределённо махнула левой рукой, и я взглядом зацепился за браслет.
— Слушай, а что за штуковина-то, явно магического характера? — спросил я. — А у меня почему нет? А вдруг мне надо?
— Не надо, пока дар не начал развивать, тебе накапливать нечего, — отрезала Танька. — Ого! Это документ тебе сделали? А ну, покажи!
Я дал ей бумаженцию, а сам присел на подлокотник кресла, взял Таньку за руку и принялся рассматривать браслет. Не сказать, чтоб сильно изящная вещица, скорее громоздкий. Камешки какие-то несуразно мелкие, и мало их. На мой вкус — полная безвкусица. Я б своей девушке такого не купил. Вообще даже на серебро не похоже — тусклый какой-то, грубый.
— Соровский, — промурлыкала Танька.
— Так точно. Принимай родственничка. Будет настроение — можем поиграть в инцест.
— Фр!
— Да ладно, ты ж не пробовала. — И я ласково погладил ей руку.
Танька руку вырвала, посмотрела на меня диким взглядом и отодвинулась.
— Дурак ты, Сашка, мне теперь кошмары сниться будут!
— А точно кошмары? — озадачился я.
— Фр, я сказала!
— Колись насчёт браслета, давай.
Танька подняла браслет к глазам, потрясла.
— Личный амулет. Собирает магические силы. На экзамены, ясное дело, такие нельзя надевать. Можно свои силы в него лить — это долго. А можно на час в распределитель отдать, и за небольшую плату его сделают полным. Магию творишь, а свои силы не тратишь. Удобно. Ладно, давай книжки делить. Мне вон та, это продолжение про короля драконов!
Третьим событием, разбавившим напряжённость моих будней, стал мой первый официальный выход. Фёдор Игнатьевич торжественно сопроводил меня к цирюльнику, вежливо сказав, что таким, как я, сраным хиппи, на серьёзном мероприятии делать нечего. Он на самом деле как-то по-другому сказал, совсем-совсем вежливо, но я это уже перевёл, для себя, чтоб яснее было.
— Вы только полюбуйтесь, какой прекрасный день! — радовался я, вышагивая рядом с Фёдором Игнатьевичем по тротуару.
Нас то и дело обгоняли повозки самого разного пошиба и назначения, кругом сновали люди, и, вопреки ожиданиям, никто на меня не обращал внимания. Я зато приглядывался.
Ох и тоска тут у них… Вот только дамы выделяются, а мужчины — все как один человек. Если и можно в костюмах какие-нибудь различия найти, то это сильно-сильно приморгаться надо. Разве что бедные от богатых немного отличаются. Тоска…
— Александр, прошу, воздержитесь от неуместных восклицаний, — цедил сквозь зубы Фёдор Игнатьевич.
— А что, у вас тут не принято жизни радоваться? — понизил я голос.
— Не «у вас тут», а «у нас здесь»!
— Ошибаетесь, дорогой мой благодетель. Я же издалека приехал, из глуши, впервые в жизни такой серьёзный город вижу.
— А ведь верно, — спохватился Фёдор Игнатьевич. — Что ж, прошу, ведите себя расковано, только, умоляю, без излишних подробностей.
Нет, сейчас пойду всем рассказывать, что я — попаданец из другого мира. Заодно и о сексуальных пристрастиях сразу доложу, вдруг тут на попаданцев мода на самом деле. Ну, не на пустом же месте все эти книжки появились, где попал в другой мир — и сразу тебе гарем.
Если подумать — ну что хорошего в гареме?.. У кого хоть раз с девушкой длительные отношения были, тот, в здравом уме, о гаремах мечтать не будет. На бумажке-то всё красиво, а по факту? А по факту скандалы, ревность, интриги, расследования, истерики двадцать четыре часа в сутки, и критические дни у всех в одно и то же время. Поневоле начнёшь ходить на сторону, чтобы развеяться. Найдёшь себе какую-нибудь тихую, спокойную леди лет тридцати пяти или около. Чтобы пришёл к ней, лёг, положив голову на коленки и уснул. А она сидит так, безмолвно волосы тебе во сне расчёсывает и поёт ласково, нежно…
— Александр, нам сюда!
Я вынырнул из своих мудрых мыслей и поднял голову. Ага, вывеска. «Цирюльникъ». И чего, спрашивается, в нашем мире это слово отвалилось? Типа, немодное, несовременное? Ну да, ну да. «Парикмахер» с соответствующей рифмой — это, конечно, гораздо круче.
Зашли. Цирюльник, пожилой седой дядька в белом фартуке и с усами, немедленно поклонился. Не слишком низко — так, уважение обозначить. Я тут же вспомнил книжку про этикет и наклонил голову, одновременно сняв шляпу. Вроде бы ничего так получилось.
А, да. У меня ведь теперь шляпа есть. Вот чего отродясь не было — так это шляпы. Чувствую себя ковбоем. А должен бы чувствовать солидным господином.
Фёдор Игнатьевич закашлялся, и я вспомнил, что я тут не с папой, и мне не десять лет, а значит, нужно издавать какие-то осмысленные звуки.
— Вечер в хату, — не долго думая, ляпнул я и, стараясь не замечать, как Фёдор Игнатьевич исполняет фейспалм, продолжил: — Постричься бы, уважаемый. А то скоро серьёзное мероприятие, а я в неподобающем виде. Не поймут-с.
— Сию секунду-с, господин, — ничуть не смутившись, сказал цирюльник и взмахнул простынкой. — Прошу-с!
— Держите, — сунул я шляпу Фёдору Игнатьевичу. Тот взял, но указал на вешалку.
Ишь ты. Ну и ладно.
Скинул я пиджак, повесил на крючок, зевнул, потянулся и плюхнулся в кресло перед стареньким мутным зеркалом.
— Какие будут пожелания? — промурлыкал цирюльник.
— Да какие у нас могут быть пожелания, — вздохнул я. — Подровняйте как-нибудь, чтобы прилично смотрелось. Я издалека, городских мод не знаю. Хожу тут — как из другого мира прилетел.
Что-то брякнулось. Я обернулся и увидел, как Фёдор Игнатьевич, едва лишь усевшийся в кресло для ожидающих, гонится по полу за тростью. Наконец, поймал, сел обратно, бледный — что твоя простыня. Если она у тебя белая. Если нет — значит, Фёдор Игнатьевич ещё бледнее.
А вот цирюльник ничего — засмеялся.
— Знаю-знаю, — говорит. — Сейчас многие молодые люди в города едут учиться… Не вы, как говорится, первый, не вы и… — Он уже щёлкал ножницами и то и дело залипал, отвлекаясь от разговора. — Вы, простите, на учение?
— Почти, — охотно поддержал я беседу. — Я — учителем. В академию.
— Это в которую?
Упс. Тут я как-то внезапно попал впросак. О том, что в городе может быть несколько академий, я не подумал.
— Да в магическую же, — сказал со всем деревенским простодушием.
— Охотно понимаю, — щёлкал ножницами цирюльник. — На Пятницкой, или на Побережной?
— Сначала на Пятницкой покажусь, — уверенно сказал я. — А там уж видно будет. Я, видите ли, совершенно уникальный предмет преподаю. Благодаря мне город на новый уровень выйдет. Экономику поднимем. Так что где больше заплатят — туда и пристроюсь. За меня ещё и драться будут! Но сначала, ясно дело, надо в порядок себя привести. Встречают-то по одёжке, знаете ли.
— Знаем-с, знаем-с…
Судя по реакции цирюльника, я вполне себе нормально вёл светскую беседу. Судя по реакции Фёдора Игнатьевича, которого я наблюдал при очень большом желании, сильно скосив глаза, он вот-вот рухнет с инфарктом.
— А вы, позвольте-с полюбопытствовать, какого толка маг?
— Высшего! — смело брякнул я и тут же поправился, осознав, что заврался категорически: — Шучу. Стихийник я. Мы, Соровские, все такие.
— Так вы — родственником Фёдору Игнатьевичу приходитесь?
— А то ж! Ещё каким. Дальним, правда. Мы тут, намедни, головы ломали, кем друг другу приходимся, так ни до чего и не додумались. Одно ясно — родня.
— А как же вы, позвольте-с, ежели родня — и в другую академию, а не на Пятницкую?
— Да это я Фёдора Игнатьевича поддразниваю, — улыбнулся я. — Мы с ним шутку-то любим, оба весёлые.
Игнатьич от веселья уже начал подавать признаки эпилептического припадка. Эх, бедняга…
— А что ж за новая дисциплина-то, позвольте-с узнать? — ворковал цирюльник, бегая вокруг меня с ножницами.
— Великая премудрость, — предупредил я. — Магия мельчайших частиц. Я считаю — переворот в магическом мире! Никто не верит. Суть, видите ли, в том, что все предметы, нас окружающие, включая нас самих, состоят из мельчайших частиц, которых глазом не разглядеть, но можно доказать эмпирически. Так вот, можно воздействовать магией непосредственно на эти частицы и творить совершенно невероятные чудеса. При этом не важно, какого рода магией обладаешь, лишь бы обладал! В Англии уже вовсю изучают. Наши сперва отбрыкивались, а потом пришлось принять. Ну а как? Ежели дело стоящее, а басурмане преуспеют раньше нас — это ведь на военном деле скажется. И на экономике. Хочешь не хочешь, традиции не традиции — а надо в ногу со временем идти.
— Верно говорите, правильно, — бормотал цирюльник. — Я вот тоже, знаете, был в столице год назад, на съезде цирюльников, представьте-с. Так очень много изумительных вещей увидел и услышал. Многие, поверите ли, душа отторгает, а никуда не денешься. Начал стричь по-новому. Поначалу ругались все, а потом…
— Валом пошли? — помог я старику.
— Нет-с, увы, вовсе ходить перестали, — вздохнул тот. — В столице мода как пришла — так и ушла. До нас докатиться не успела. Всю клиентуру из молодых растерял-с…

----------

Глава 7 Прогулка с благодетелем и тень жениха

— Александр, я испытываю невероятное желание убить вас, — сказал Фёдор Игнатьевич, когда мы с ним вышли на улицу, и я прикрыл новую стрижку шляпой. — Ваше счастье, что он глуп, как пробка, и забывает всё, что услышит, через секунду.
— Фёдор Игнатьевич, вы ведь учёный человек, — покачал я головой. — Пора бы уже усвоить, что подавляющее большинство людей забывают всё, что услышат, через секунду. Да и оставшееся меньшинство не многим лучше. Всех нас, увы, кроме нас самих, мало что интересует…
Фёдор Игнатьевич дулся, пыхтел, морщился, но через полквартала всё же признал, что мой первый контакт с разумной жизнью вне дома состоялся успешно. А когда мы добрались до летнего кафе, Игнатьич и вовсе расслабился.
Уселись, припорхнула воздушная официанточка, очень вежливая, осведомилась, чего господа желают.
— Два кофе, — сказал Фёдор Игнатьевич. — Вы, Александр, какой пьёте? Мне — чёрный, без сахара.
— И мне того же самого, — улыбнулся я девушке. — И пирожное.
— Какое предпочитаете? — прощебетала та.
— На ваш вкус, — подмигнул я.
Девушка засмущалась, покраснела и убежала. Я с удовольствием проводил её взглядом.
— Хорошее место, — сказал Фёдору Игнатьевичу. — Татьяна бы хорошо вписалась. Ну, знаете, как это там? Мэйдо-кафе, во. Личность яркая, колоритная, народу бы собирала…
Фёдор Игнатьевич посмотрел на меня тяжёлым взглядом. Я осекся. Внезапно вспомнил, что это, на минуточку, Татьянин папка.
— Искренне надеюсь, что моя дочь не опустится до работы в таком месте, — сказал он. — Хотя, не спорю, она на многое способна, лишь бы досадить мне. Возраст… Чрезвычайно тяжёлый возраст.
Фёдор Игнатьевич вздохнул и отвернулся, стал глядеть на реку. По реке плыли парусные лодки. И только тут до меня дошло, до какой же степени вокруг тихо. Никаких моторов, никакого гудения. Только люди да кони, кони да люди… Аж слеза навернулась.
— Это Енисей? — спросил я, желая загладить оплошность.
— Ионэси, — поправил Фёдор Игнатьевич. — Люблю это место. Раньше мы часто бывали здесь с Натальей.
— А Наталья — это…
— Моя супруга, мать Татьяны. К сожалению, её больше нет с нами…
— Сочувствую, — вздохнул я.
Тут принесли кофе и пирожное, и Фёдор Игнатьевич перестал грустить. Зато сразу сделался деловитым.
— Насколько я могу судить, вы, Александр, делаете серьёзные успехи в изучении своего предмета.
— Суть уловил, — не стал скромничать я. — Но мне бы, для полного счастья, ещё учебную программу увидеть.
— Казус, — поморщился Фёдор Игнатьевич и отхлебнул кофе. — Программа требуется от вас, предмет новый. Возможно, начинать придётся без неё. Полагаю, вы сумеете провести вводное занятие, если, не приведи Господь, на ваш курс кто-то запишется?
— Легко. Только не вводное, а водное. Вода, вода, ничего, кроме воды. Водная магия в чистом виде.
Юмора Фёдор Игнатьевич не понимал. Выслушав мою тираду, он трагически нахмурился. Пришлось спешно жать отмену, уговаривать его, чтобы он ничего не слышал, и заверять, что проведу я ему хоть десять вводных занятий. Это его успокоило.
— Полагаю, что мало кто решит записаться на новый курс, — сказал Фёдор Игнатьевич. — Сведений о нём практически нет, если бы не вы, я бы вообще в этом году не стал открывать кафедру, хотя мне, разумеется, намекали…
— Стоп! — помахал я вилочкой, которой ел пирожное. — Это я, получается, завкафедрой буду, на автопилоте?
— Заведующим кафедрой, да, — кивнул Игнатьич.
— С соответствующими надбавками?
Позеленел. Ах ты, паскуда, прости-господи! И всё-то он меня, горемычного, облапошить пытается. Украл, похитил, одел некрасиво, подстриг странно — ещё и жадничает беспрерывно! Вот возьму и подговорю ему Танюху, чтоб сбежала из дома. Неко-кафе откроем. Сделаем ей ушки, хвостик, научим говорить «ня». Бомба будет, отвечаю.
— Конечно, вы будете получать больше, чем обычный учитель…
— Ну, я так понимаю, на дне рождения у Татьяны заведующие будут? — улыбнулся я со всей возможной ослепительностью. — Пообщаюсь, спрошу, какие расценки в ходу.
— Проклятье, Александр! — вспылил Фёдор Игнатьевич. — Вы ещё дня не отработали, а уже тянете из меня жилы!
— Я ещё и в профсоюз вступлю. Чтоб вам вообще спуску не давали. Что вы на меня так смотрите⁈ Ну да, я не самый прекраснодушный юноша во вселенной. Однако я тут оказался по вашей милости? По вашей. И жить в мансарде с тараканами, питаясь чёрствым хлебом, отнюдь не собираюсь. У меня должен быть достойный уровень существования. Это я ещё, заметьте, чрезвычайно благороден! Другой на моём месте вас бы ещё круче нагнул. Вообще бы работать отказался, наотрез. Вам со мной, считайте, повезло, поскольку я сознательный.
Фёдор Игнатьевич смотрел на меня кислым взглядом и, наверное, мысленно проклинал косорукого Дармидонта, который так неумело в своё время обошёлся с подушкой.
После импровизированной прогулки по городу обратно домой возвращались на такси. Я с интересом влез в тесную и сумрачную повозку, уселся рядом с Фёдором Игнатьевичем. Окна мы не закрывали, чтобы наслаждаться видами.
— Можно было пешком дойти, недалеко же были, — сказал я.
Чуть было не добавил: «Нечего мои деньги тратить».
Фёдор Игнатьевич посмотрел на меня с удивлением:
— Вы ориентируетесь?
— Ориентация — моё всё, — заверил я его. — Вы в ней даже не сомневайтесь.
Фёдор Игнатьевич опять нахмурился, смутно чувствуя подколку, но не понимая, где она прячется.
— Александр, я бы вам посоветовал избегать двусмысленностей. В сложившейся ситуации ваша первейшая задача — никак не выделяться, быть совершенно ничем не примечательным человеком.
— А я б таких в первую очередь в списки подозреваемых вносил, — сказал я, беззаботно пялясь в окно. — Какой нормальный человек изо всех сил старается не выделяться? Ну очевидно же, что тот, который на самом деле чем-то очень сильно выделяется. Жизнь-то, Фёдор Игнатьич, вона какая пошла. Сейчас уже по-серенькому не отсидишься. У Татьяны видали, причесон какой?
— Да уж, видел, — буркнул Фёдор Игнатьевич. — Мне из-за этого, как вы изволили на французский манер, «причесона», в прошлом году пришлось отменить ряд правил касаемо внешнего вида.
— И как?
— Как… В этом году — в полтора раза больше абитуриентов.
— Правильно, — кивнул я. — Радуйтесь, Фёдор Игнатьевич! Вы на гребне прогресса! Кстати, всё спросить забываю. Как у вас тут с эмансипацией?
— С чем?
Стало ясно, что с эмансипацией всё обстоит нормально. Но я на всякий случай задал ещё ряд неудобных и щекотливых вопросов. Лучше я их сейчас Фёдору Игнатьевичу задам, чем потом кому-нибудь левому на танькиной днюхе.
Оказалось, что прекрасный пол имеет право занимать руководящие посты и участвовать в политической жизни страны. Далеко не всем мужчинам это нравилось, так что патриархат никуда не отошёл. Он продолжал бороться. Ну и род, разумеется, продолжался по мужской линии.
— Как же вы так, без наследника-то, Фёдор Игнатьевич, — посетовал я. — Нехорошо…
И чуть сам себе по губам не шлёпнул — вспомнил про Наталью.
— Далёк я от этого стал, — вздохнул Фёдор Игнатьевич. — Так вот задумаешься… А смысл? А смысла-то никакого и нет. Будет моя ветвь рода Соровских, не будет моей ветви рода Соровских…
— У-у-у, как всё запущенно, — посочувствовал я. — А чего ж Татьяну так сватаете настойчиво?
— Ситуация сложилась не очень благоприятная. — Фёдор Игнатьевич смотрел в пол экипажа и постукивал по нему тростью. — В силу обстоятельств, с трудом свожу концы с концами, из последних сил обеспечиваю дочери достойное существование. Хочется, чтобы она избежала этих забот. Господин Серебряков — очень состоятельный человек.
Как-то мне сразу этот господин Серебряков ещё больше не понравился. Состоятельный он, видите ли. Наверняка какой-нибудь старый толстый коротышка, который своё хозяйство в последний раз видел в допубертатном возрасте. Классическая история: красавица и чудовище.
— Что-то мне не кажется, что Татьяна в большом восторге, — осторожно коснулся я больного.
Фёдор Игнатьевич вздохнул тяжело и сразу как будто постарел лет на десять.
— Молодость, Александр Николаевич. Молодость… В таком возрасте человек не столь высоко ценит бытовую устроенность. В юности всем подавай романтику. Любовь. Приключения. И только потом, годы спустя, опалив крылья на всём этом, с грустью понимаешь, что ничто не заменит своего тёплого и сытого угла. И желательно, чтобы этот угол был побольше. Да, Татьяна не в восторге. Но она понимает необходимость и не противится моей воле.
Я вспомнил про эпизод с плащом, которого не было, и не стал ничего говорить.
— Я сам их познакомил, выступил, можно сказать, инициатором, — продолжал Фёдор Игнатьевич. — Сделал всё, что мог. Господин Серебряков не любитель сидеть на одном месте, он часто путешествует по самым отдалённым уголкам мира. Таким образом, Татьяна будет предоставлена сама себе…
Заботливый папаша, скажу без сарказма. И правда, что мог — сделал.
— Свадьба-то когда?
— Ещё не назначена, ещё даже не было помолвки, официально господин Серебряков не делал предложения. Однако проявляет недвусмысленные знаки внимания, и в свете это считается вопросом решённым.
Фёдор Игнатьевич как-то подозрительно зачастил. Так у меня один знакомый говорил, когда про свою новую работу рассказывал, пытаясь в первую очередь самого себя убедить, что никакой это не лохотрон с сетевым маркетингом, а солидная контора. А то что офис в запинде какой-то, с ободранными стенами — так это ничего на самом деле не значит, просто они все деньги в бизнес вкладывают, а не во внешние атрибуты, вот.
Тут я увидел на углу дома стайку прелестных юных созданий в платьях, которые задорно над чем-то смеялись. Среди них выделялась одна, высокая блондинка, с причёской а-ля «меня шарахнуло молнией». Мы с ней встретились взглядами. Я улыбнулся, помахал рукой, и красавица махнула в ответ.
Эх, посмотреть — приятно, конечно! Да и не только посмотреть. Будем откровенны, засиделся я тут, в домике. Надо будет постепенно начинать личную жизнь. А вопрос сей, в текущих декорациях, очень деликатен и требует вдумчивого подхода. Насколько я успел понять, отношения вне брака здесь никак не поощряются, скорее даже наоборот. А в брак пока неохота до крайности. Мне всего двадцать семь лет, я ж ребёнок ещё! Что бы там ни говорили некоторые крашеные Татьяны.
Экипаж остановился у дома Фёдора Игнатьевича, и мы вышли. Фёдор Игнатьевич расплатился, пока я разминал затёкшие конечности и делал базовые упражнения на растяжку. Покончив с финансовыми делами, Фёдор Игнатьевич посмотрел на меня и попросил больше так не делать при свидетелях. Я пообещал.
— Ну, возвращайтесь к штудиям, — сказал Фёдор Игнатьевич, когда мы вошли в дом.
— Ага, — горестно вздохнул я.
Впрочем, прогулка однозначно пошла мне на пользу. Мозги проветрились, новые впечатления, все дела. А тут ещё случился приятный момент.
Татьяна, услышав наше прибытие, сбежала с лестницы, ведущей на верхний этаж, хотела было что-то сказать, но вдруг замерла с раскрытым ртом.
— Муха залетит, — сказал я. — А зачем нам, спрашивается, залетевшая муха? Опарышей разводить? Да ведь не рыболовы мы, не рыболовы, увы…
— Ой, Саш, это ты, правда? — спросила Танька.
Я повернул голову, оценил себя в зеркале. Ну, вроде я. Причёска изменилась, конечно. Вечно девчонки на всякую ерунду внимание обращают. Мы, мужики, зрим сугубо в корень, видим суть, пронзаем своими орлиными взорами души насквозь.
— Нет, не я. Это попаданец из другого мира в моём теле. Пришёл безудержно острить и соблазнять красоток. И, кстати, я уже почти закончил острить.
— Тьфу, дурак! — выпалила Танька, покраснела до корней волос и пулей улетела обратно наверх.
Я только и успел, что взглядом её проводить. Потом поглядел на Фёдора Игнатьевича невинным взором, мол, а я что? Я — ничего. Тот закрыл глаза и несколько раз перекатился с пятки на носок и обратно.
— Скоро это закончится, — шёпотом пообещал он себе.
— Ой, Сашка-а-а! Ты волнуешься?
— Кто, я? Не-е-ет. У меня в голове столько науки, что на эмоции я уже вообще не способен. Считай, что я — терминатор.
— Тьфу, опять ты чушь несёшь! — Танька топнула ногой. — Нет чтобы подбодрить меня!
Я оторвал взгляд от книги и посмотрел на Танюху, затянутую в корсет и нервно теребящую пышные юбки.
— Тебя? Подбодрить? Ты вообще в этом мире родилась, если не заметила, и должна себя чувствовать, как рыба в воде. Это я — попаданец из чёрт знает откуда, проколоться могу на любой мелочи.
— Вот и именно! Вот и переживай, значит! Я буду видеть, как ты нервничаешь, и буду думать: «Ну, он-то попаданец, а я тут — как рыба в воде, мне бояться нечего!»
— Толковый план, — похвалил я и опустил взгляд обратно в книгу.
Там, в книге, было гораздо интереснее, чем тут. Тут приближался час скучного деньрожденческого приёма, а там девушка танцевала на самом настоящем балу и попала в другой мир, где моментально сделалась невестой принца… Господи, что я делаю со своей жизнью, а?..
Тут со стороны Танюхи донёсся подозрительный всхлип, и я с удивлением поднял голову вновь. Именинница стояла у самой двери (мы, как всегда, тусовались в библиотеке) и правда готова была разреветься, послав к чертям плоды трудов той мрачной дамы с азиатской внешностью, которая всё утро создавала ей лицо из разнообразных косметических штуковин.
— Отставить мокрое! — сказал я. — Что за слёзы? Я ведь ещё не умер и даже не планирую на этой неделе!
— Да ну тебя, — отмахнулась Танька. — У меня сегодня день рождения, вообще-то.
— Знаю, в этом всё и дело.
— Я думала, тебе не всё равно.
Пришлось закрыть книжку, бросить на столик и встать из такого удобного кресла. Потом пришлось подойти к Татьяне, взять её за руки и заглянуть в глаза.
— С днём рождения тебя, Танюха. Желаю здоровья, счастья и личной жизни. Думал подарок вручить потом, когда все свалят к чёртовой матери, но раз уж ты изволила распустить нюни сейчас — так тому и быть.
Я запустил руку во внутренний карман и достал солидного вида конверт. У Таньки от удивления широко раскрылись глаза.
— Что это?
— Конверт, не видишь, что ли.
Из кабинета у Фёдора Игнатьевича спёр, самый красивый выбрал.
— Сашка!
— Ну открой.
— Я боюсь!
— Не бойся, не повестка.
Танька открыла конверт и дрожащими пальцами вынула оттуда пёрышко.
— Ой, — сказала она.
Пёрышко было кожаным. Я, ещё когда мы с Фёдором Игнатьевичем мотались по городу, заприметил кожевенную мастерскую. Сначала, конечно, мысленно посмеялся, что «кожвен». Потом призадумался.
Однажды, выбравшись на вечерний променад, я узрил на мостовой чьё-то перо и с ним пришёл к кожевенных дел мастеру. Показал перо, объяснил задачу. Дядька долго хлопал на меня глазами, пытаясь понять, как именно я над ним прикалываюсь. Когда смекнул, что никак, озадачился ещё сильнее.
В итоге мы с ним подружились, хороший дядька оказался, с юмором. И пёрышко мне исполнил в долг, до первой зарплаты.
— Закладка, — сказал я. — Чем богаты, как говорится, тем и…
Договорить не успел — Танька бросилась мне на шею, чуть не повалила.
— Спасибо! — жарко зашептала на ухо. — Спасибо-спасибо, ты настоящий друг!
От двери послышался кашель. Танька спохватилась, слезла с меня и встала рядом. Посмотрела на Дармидонта. Тот сказал:
— Гости приходить изволят. Фёдор Игнатьевич просит вас спуститься-с.
Ну, вот и началось.

----------

Глава 8 Иллюзия выбора

Спускать решили меня первого. Танька всё же гвоздь программы, ей не худо задержаться. А меня потихоньку представлять нужно. Ну, я смокинг расправил (ага, у меня и смокинг теперь есть, стараниями Фёдора Игнатьича, готов ко всем возможным поворотам судьбы) и вразвалочку зашагал по лестнице, позволяя ступенькам от души скрипеть.
Снизу доносилась музыка. Ради сегодняшнего вечера Дармидонт вытащил из какого-то загашника граммофон и кучу пластинок со скучным инструменталом типа всяких там Бахов и Вагнеров. Я в них не разбирался, да и вообще до музыки всю жизнь был равнодушен.
Фёдор Игнатьевич стоял возле камина с каким-то жутким дылдой. Высокий — на три головы выше собеседника. Тощий, как шпага. И лицо какое-то странное, отрешённое. Вроде губами шевелит, а сам — как будто не здесь.
Служанка, специально нанятая ради такого случая, застыла поодаль с бутылкой в руках. Уже подходя, я заметил, что у дылды и Фёдора Игнатьевича в руках бокалы. Ну и правильно, разминаться надо начинать так, чтобы к началу мероприятия уже было не важно, юбилей это или поминки.
Фёдор Игнатьевич заметил меня и тут же переориентировал беседу.
— А вот и он! Александр, подходите к нам! — так сказал, будто я сквозь толпу шёл и не знал, в какую тусу мне вписаться. — Вот, познакомьтесь, мой дальний родственник, Александр Николаевич. А это — Семён Дмитриевич Старцев, декан факультета стихийной магии.
— Очень приятно! — Я с опаской пожал какую-то нечеловечески широкую ладонь Старцева.
— И мне тоже, господин Соровский. Если позволите…
— Просто Александр, — улыбнулся я. — Чтоб не путаться.
— Любезно! — улыбнулся в ответ Старцев, не выпуская моей руки. — Значит, вы открываете новую кафедру?
— Кто-то же должен. А то вы, отцы, закоснеете совсем. Магию, я считаю, нужно двигать вперёд. А то годы идут, а оно всё как стояло — так и стоит.
Длительность рукопожатия начала превосходить всяческие разумные пределы. Казалось, Старцев завис, как первый пентиум при попытке объяснить ему, что такое Cyberpunk 2077. В пользу этой версии говорило и то, что он не прекращал плавных движений, то поднимая мою руку, то опуская.
— Годы идут, — согласился он со случайным кусочком моей маленькой речи.
— Вот я и говорю. — Я попытался высвободить руку, и Старцев, почувствовав моё усилие, с выражением удивления на странном лице разжал пальцы.
— Прошу прощения, — сказал он.
— Забыли, — махнул я рукой и взял бокал у служанки, робко приблизившейся к нам.
Тут уже такая ситуация, что хочешь не хочешь, а надо употребить. Если остальные коллеги Фёдора Игнатьевича такие же колоритные личности, то встречать их неподготовленным вообще опасно для душевного здоровья.
Старцев же, будто услышав звук, резко повернулся к Фёдору Игнатьевичу и с высоты своего роста окатил его странным взглядом:
— А к какому же факультету будет относиться новая кафедра?
Фёдор Игнатьевич вздохнул и сразу стал выглядеть усталым.
— Ни к какому пока… Предмет, видите ли, в своём роде уникальный, кафедра экспериментальная. К тому же она, по определению, междисциплинарного характера.
— Как же так — кафедра будет, а факультета нет? — недоумевал Старцев.
— Прецедент, — развёл руками Фёдор Михайлович. — Но не в первый же раз, кафедра зельеварения, к примеру, тоже… Ни к одному факультету приписать пока не могу, и создать новый факультет пока не дают высочайшей санкции. Как минимум первый год будем вот в таком необычном режиме, Семён Дмитриевич. Александр будет подотчётен лично мне. Однако я надеюсь, что он в лице каждого преподавателя найдёт поддержку и опору.
Старцев уставился на меня. Внутренняя жизнь этого гиганта текла по своим особым законам. С реальностью она, безусловно, синхронизировалась, но исключительно странно. Старцев глядел на меня в изумлении, как на пляшущую с балалайкой жабу. А заговорил с такой интонацией, будто признавался в любви до гроба:
— Конечно! Разумеется, если вам только что-то понадобится — я к вашим услугам, Александр!
Тут в дверь позвонили. Дармидонт зашаркал к двери, а Фёдор Игнатьевич извинился перед Старцевым и пошёл туда же. Меня он увлёк с собой.
— Александр, не удивляйся, — бормотал он.
— Да я и не пытаюсь даже, — заверил я его.
— Семён Дмитриевич в юности дрался на дуэли с ментальным магом и пропустил удар. С тех пор он немного… Ну, ты видел.
Дуэли у них тут… Интересное кино. А если меня кто вызовет, мне что — табуретками кидаться? Нет, надо правда выбирать себе какой-то талант и развивать его по-тихому. И, говоря «какой-то», я имею в виду стихийный. А неохота-то как, мама родная! Я бы, честно говоря, охотнее стал менталистом или психокинетиком.
Служанка открыла дверь — и понеслось. Как-то незаметно и чуть ли не сразу помещение заполнилось людьми. Дамы и господа ползали во все стороны, болтали, смеялись, пили, ели. Меня то и дело кому-то представляли. К счастью, больше таких колоритных личностей, как Старцев, мне не попалось. Ко мне проявляли сдержанный интерес, но пока ещё никто не накидался до такой степени, чтобы всерьёз обсуждать мою специальность.
Танюха всё не спускалась, я уже начал беспокоиться — ну как уснула, перенервничав. Найдя взглядом Дармидонта, подозвал было его, чтобы сбегал по-молодецки проведать меньшую хозяйку, но даже двух слов сказать не успел.
— А вот и она! — провозгласил уже хорошо принявший Фёдор Игнатьевич.
Я поднял взгляд и увидел, как по лестнице, грациозно придерживая юбки, спускается Татьяна. На неё уставились все собравшиеся и, как по команде, захлопали в ладоши. Я присоединился, даже бокал наполовину полный на стол поставил.
В ближайшие полчаса я понял, что Танька нервничала не напрасно. Я-то быстро отстрелялся, а вот ей пришлось на своих хрупких плечах вытягивать всё это сборище. Задачка, доложу я, посерьёзнее, чем одного меня от озера унести.
И чего они все к ней липнут, думал я. Ладно бы принцесса какая-нибудь, так нет — представительница захудалого рода. Неужели всё из-за папашкиного положения? О-о-очень даже может быть. Игнатьич-то, вон, не просто так тут мебель изображает. По сторонам позыркивает. Как знать, может быть, и сделает какие-то далеко идущие выводы. Возьмёт, к примеру, и урежет финансирование факультету анималистической магии. Ну или какие у него там рычаги давления…
— В этом году Фёдор Игнатьевич выбирает себе заместителя, — послышался справа приятный низкий голос.
Я повернулся и узрел улыбку на приятном женском лице. Даже имя вспомнил: Анна Савельевна Кунгурцева, декан факультета иллюзионной магии. Симпатичная такая, причёска простенькая, волосы каштановые, на вид лет тридцать семь. А улыбка… Очень располагающая.
— Ах, вот оно что, — сказал я, улыбнувшись в ответ.
— Конечно, потому все так и волнуются. Ну, кроме меня.
— А вы почему же?..
— Я — женщина.
— И это прекрасно!
— Ох, ну неужели женщину назначат заместителем ректора? Отродясь такого не бывало. Нет уж. Пускай мужчины исполняют ритуальные танцы вокруг именинницы, а я просто выпью бесплатного напитка.
Вот разве можно к такой мудрой женщине расположения не почувствовать? Я и почувствовал.
— Ну и как обстоят дела в мире иллюзионной магии? — спросил я, приняв расслабленную позу уверенного в себе человека.
— О, прекрасно, благодарю вас! — хитро улыбнулась Анна Савельевна.
— Я, знаете ли, из глуши, а потому очень любопытен. Никогда не видел иллюзионной магии в действии, вы не могли бы…
— Какая чушь! — воскликнула Анна Савельевна.
— Простите? — озадачился я.
Вроде бы ещё ничего такого не ляпнул, чтобы меня так жёстко срезать. Даже с этикетом не налажал, насколько мне маразм не изменяет.
— Вы прямо сейчас видите иллюзионную магию в действии, — уже спокойнее сказала Анна Савельевна.
— В каком же это смысле?
Она долго смотрела на меня с какой-то жалостью, что ли. Секунды четыре, может, шесть. Потом пригубила виноградного сока и сказала:
— Весь мир — иллюзия. Родившись, мы сразу попадаем в мощное поле иллюзионной магии. А те, кто по каким-то причинам не сумел в это поле войти — сходят с ума. Ибо настоящий мир непостижим для хрупкого человеческого разума. Вы хотите дешёвых балаганных фокусов, но упускаете из виду настоящие чудеса, Александр Николаевич. Иллюзионная магия — основа всего. Остальные маги напрасно кичатся своими талантами и достижениями. Всё это — иллюзия.
Я помолчал, переваривая столь могучий поток информации.
— Знаете, что, Анна Савельевна?
— Что же, Александр Николаевич?
— Вы должны быть заместителем ректора.
— Ах, объясните это им! — Анна Савельевна в расстроенных чувствах махнула бокалом в сторону кучки господ, сгрудившихся вокруг Фёдора Игнатьевича, который рассказывал какую-то байку.
Тут в дверь позвонили. Сноровистый Дармидонт отворил и, войдя в гостиную, объявил как мог торжественно:
— Господин Серебряков!
Бывают люди, которые умеют эффектно появиться. Всегда вовремя, всегда так, что все на них смотрят, разинув рты. Господин Серебряков категорически был из таковских.
В гостиную вошёл высокий (на полголовы выше меня) мужчина в чёрном фраке, из-под которого выглядывала белоснежная сорочка. Он окинул собравшихся орлиным взором и поклонился как-то так, что все вокруг почувствовали себя дерьмом.
— Дамы и господа, я счастлив к вам присоединиться! — сказал он сильным и сексуальным голосом, моя собеседница тихонько ахнула.
— Вакансию замректора можно закрывать, — кисло пошутил я.
— Ах, что за чушь! Он даже не служит в академии, — возразила Анна Савельевна, не сводя глаз с усатой рожи Серебрякова.
— А где служит?
— Нигде, он — путешественник.
— Так и запишем: бомж безработный.
— Что?
— Что?
Я смотрел на Серебрякова и понимал всё. От него веяло той свободой, силой и независимостью, какими только и может веять от людей, которые ни дня в своей жизни не работали и никогда не испытывали никаких трудностей. Жизнь для них — прямая дорога, все двери для них открыты, каждый встречный готов услужить. Ещё бы Фёдору Игнатьевичу не желать своей единственной дочке такого мужа!
А вот, кстати, и он сам — Фёдор Игнатьевич. Подбежал, руку жмёт, лебезит там чего-то. Фу.
Татьяна тоже переместилась поближе к суженому-ряженому. Вон и веерок на виду держит. А мордаха такая кислая-кислая, как лимон. Но видно, что старается. Впрочем, таких, как Серебряков, этакие мелочи никогда не волнуют. Это мы, сирые да убогие, будем напрягаться, если девушка рядом с нами лицом выражает недовольство. А Серебрякова может смутить только стенобитное орудие, и то ненадолго.
Серебряков мне бы, в принципе, мог понравиться, если бы не два «но». Во-первых, он явно был не моложе меня, а во-вторых, носил усы. Усы! Какая несусветная пошлость, Господи… Ну да, вижу, что усы тут почти все носят, кроме дам, конечно. Но почему-то на Серебрякове они меня больше всего раздражают.
Ну что, Татьяна, значит, улыбку изображаешь, да? Ручку тебе целуют, как я посмотрю, а ты стоишь вся такая, принцесса принцессой. Серебряков, значит, для тебя не старый? Вот оно, сердце женское! Ты главное не подумай, будто я ревную. Мне просто за державу обидно. У нас вся держава вот такая. Как Шевчук пел: «К сволочи доверчива, ну а к нам — тра-ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля…»
— Эй, начальник! — вдруг рявкнул я и махнул бокалом. — Подсвежи-ка!
Ко мне с удивлённым выражением лица приблизилась девушка с бутылкой. Да и вообще я своим выступлением умудрился привлечь всеобщее внимание. Молодец, что сказать.
Рубинового цвета жидкость с деликатным бульканьем наполнила мой бокал. Я следил за процессом с мефистофелевской улыбкой и потому не заметил, что господин Серебряков подошёл ко мне.
— Вот-с, позвольте вас друг с другом познакомить, — залепетал Фёдор Игнатьевич. — Господин Серебряков, Вадим Игоревич. А это — мой дальний родственник, Александр Николаевич, временно проживает у меня…
Ох и не понравилось мне это «временно». Но Фёдор Игнатьевич глазами отсемафорил, что, мол, потом поговорим, я и не стал пока настаивать.
— Наслышан! — громогласно сказал Серебряков и протянул мне руку. — Новейшая дисциплина, да? Доводилось, доводилось слышать. Был в этом году в Англии, так там, знаете ли, первейшая тема, даже в салонах обсуждают.
Говорил он всегда так, будто его слушает как минимум полный концертный зал. Что, собственно, не было далеко от истины: стоило Серебрякову разинуть варежку, как все в радиусе сотни метров умолкали и внимали почтительно, даже если он на улице дорогу спрашивал. Выдающийся сукин сын.
— Серебряков? — Я сдержанно зевнул и ответил на рукопожатие. — Ну да, слыхал что-то краем уха. Интересуетесь академической магией?
Вопрос я постарался задать таким тоном, каким разговаривал бы с дошколёнком, который похвастался мне, что сам обстругал палочку. И глаза Серебрякова нехорошо сощурились.
Профит! Он меня ненавидит. А зачем это мне было надо? Кгхм… Не помню, честно говоря. Секунду назад всё очевидно было. Ну что ж, раз уж так сложились не зависящие от нас обстоятельства, остаётся лишь покориться и плыть по течению.
— Я, как человек военнообязанный, интересуюсь всем исключительно с этой позиции. — Он отпустил мою руку. — Что может быть использовано против нас. Что можем использовать мы.
— Серьёзный подход! — Я приподнял бокал, выражая восхищение. — Теперь мне, наконец, понятна природа вашей заинтересованности в Татьяне. Планируете использовать её в качестве оружия против Британской империи?
Стало тихо. До такой степени тихо, что я расслышал, как хрюкнул от неожиданности Дармидонт.
Серебряков смотрел на меня. Танька и Фёдор Игнатьевич ему в этом помогали, даже рты приоткрыв.
Быстрее всех пришёл в себя Серебряков. Он до невероятности искренне улыбнулся, хлопнул меня панибратски по плечу и расхохотался:
— Да вы мне положительно нравитесь, Александр Николаевич!
Гости разошлись около одиннадцати, оставив по себе срач, разорение и душевную пустоту. Вот поэтому я никогда и не любил гостей. Столько времени суетишься, что-то делаешь, а по итогу что? Нуль!
В общем, я пошёл на крышу.
Выход на крышу имелся с чердака, я его уже давненько углядел, но пользовался редко. Вообще единственный раз воспользовался. Устроился на скате позагорать, в очень приличном виде — в штанах, то есть. И только расслабился, только задремал, как мне прямо в ухо Танькиным голосом: «Ты дурак⁈»
Пока я обдумывал философский ответ, над которым она бы надолго зависла, на меня обрушился целый шквал упрёков, общий смысл которых сводился к тому, что «тебя ещё вообще официально не существует, а ты лежишь тут, у всех на виду, дискредитируя меня и Фёдора Игнатьевича, который, в невероятной доброте своей, дал тебе кров и пищу, а также сам подвергаешься опасности!»
Я счёл доводы разумными и ретировался. Вроде никто не заметил той вылазки. Кроме кошки с соседской крыши. Она смотрела на меня с крайне многозначительным видом, но никому не донесла.
Теперь же я официально всем представлен, к тому же ночь, темень. Так отчего бы не подышать свежим воздухом на сон грядущий!
И вот я наверху, лежу, руки за голову, любуюсь луной, думаю, какой Серебряков отвратительный и какой Старцев странный. А уж какая Кунгурцева милейшая дама! Впрочем, она, после моего выступления, как-то опасалась со мной дальше разговаривать. Ну и ладно. Нам ещё работать вместе. Успокоится.
— Вот ты где!
— У-у-у, — тихонько завыл я.
— Ты чего воешь? — осведомилась Татьяна, выбираясь на крышу во всём своём торжественном великолепии. — Подвинься! Я через тебя перелезать не буду.
Подвинулся, уныло заключив, что она собирается сидеть рядом. Ну ничего, сейчас я всю романтику испорчу. Вот прямо сию секунду.
— Приятный молодой человек, этот твой Серебряков. Отличную пару вы составите.
— Ах, ты…
И мне прилетело тем же самым веером. Он в очередной раз жалобно хрустнул и сломался в том же самом месте. Танька тут же заревела.
«Наклюкалась, — догадался я. — Не досмотрел папенька. Эх, а так хотелось расслабиться наедине со своими мыслями…»
— Слома-а-ался! — гнусаво выдала Танька. — А я хотела тебе голову проломи-и-ить!
— Ну, не горюй, — положил я руку ей на спину. — В другой раз проломишь. Хочешь, я тебе покажу, где Дармидонт молоток держит?
— Да иди ты! — отмахнулась именинница.
Руку убрать не заставила, тем не менее. Сильно наклюкалась.
Хныкать она перестала минут через пять. Какое-то время было тихо, а потом она заговорила:
— Это необходимость. Нет другого выбора. Серебряков очень богатый человек. А мы на самом деле уже давно живём в кредит.
— Папенька спустил всё в карты? — предположил я.
— Никогда! — обожгло меня пылающим взглядом. — Он всё вложил в моё образование и воспитание и возлагает на меня огромные надежды! Я просто не могу его подвести.
Я хмыкнул. Танька помолчала и добавила:
— К тому же, у меня самой нет другого пути.
— Ой, да ладно тебе! — поморщился я. — Путей — огромное количество. Выбирай любой — и шпарь.
— Хоть один покажи, — хлюпнула носом Танюха.
— Вона, — ткнул я пальцем в сторону. — Собирайся и иди. Куда-то придёшь. Как-то устроишься. Что-то будет.
— Ты дурак? — уставилась на меня Танюха.
— Обидеть норовишь, — зевнул я. — А правда, Татьяна, состоит в том, что засиделись мы тут с тобой. Что ты, что я. Привыкли в уютном гнёздышке ерундой заниматься да книжки тырить. Пора взрослеть. Пора делать следующий шаг. Выходить из зоны комфорта, как бы гнусно это ни звучало.
Против ожиданий, Танюха не стала фыркать. Она прилегла рядом со мной, вынудив убрать-таки руку, затихла и уставилась в небо.
— Хотела бы я жить в твоём мире, — ляпнула она вдруг такое, что я содрогнулся.
— С ума сошла, старая⁈
— Сам старик! Хорошо там. Свободны все. Правда — иди куда хочешь, делай что угодно. Я бы могла в офисе работать…
— Не смогла бы, с тоски б зашилась.
— Вовсе бы не зашилась. Флиртовала бы с боссом, а в свободное время ходила бы на йогу и пилатес.
— То есть, на то, чтобы самой быть боссом, у тебя даже в собственных фантазиях амбиций не хватает?
Тут Танька с широко раскрытыми глазами приподнялась на локте.
— А ведь и правда… Сашка! Какой чудесный у тебя мир!
Я только вздохнул и закрыл глаза. Как хорошо, что у Фёдора Игнатьевича нет книжки про перемещение из этого мира в мой…

----------

Глава 9 Чай и танькина забота

И вот стою я, значит, держу весло… Впрочем, нет, не весло. Не до вёсел мне нынче, невесело. Стою я напротив громадины академии, а держу — портфель. Всё солидно, всё красиво, первый рабочий день. А утро серенькое такое, того гляди дождик брызнет. И академия — тоже серенькая, мрачная, готичная. Ночью, наверное, жуткая.
Есть тут свой садик, да немаленький, поделенный на разные локации. Где отдыхать можно культурно, а где — магию отрабатывать. Ну, ясен день, что анимаги в зверьё перекидываются не там же, где боевые маги молниями кидаются. А то ведь рука дрогнет, не ровен час — трагедия какая приключится.
А я, значит, стою. И держу портфель. Хороший, кожаный, на нём металлическая табличка с фамилией и инициалами — это Фёдор Игнатьич расщедрился на подарок.
Собирали меня — прям как первоклассника, я даже ненадолго в ностальгию провалился. Танюха всё волновалась, раз пятнадцать сказала: «Вот чует сердце — в первый же день всё испортишь!»
Я клятвенно уверял её, что испорчу всё уже в первый час, бил кулаком в грудь, но Танька не верила, а Фёдор Игнатьич даже юмора не понимал. А теперь, значит, я стою и смотрю на академию, которая на ближайшие лет сорок станет моим местом работы.
Вздохнул. Стой не стой, а идти надо. Целый день ничего не делая за меня никто не отсидит. Значит, пора! И я сделал первый шаг.
— Здравствуйте, а вы — наш новый учитель⁈ — чуть не сбил меня с ног звонкий щебет.
Я приосанился, повернул голову и окинул взглядом стайку девчонок. Все примерно возраста Танюхи, в форменных платьях, аккуратные такие. Глаза огромные, не замутнённые интернетом. Такие глаза всё замечают, от таких не скроешься. Ну и причёски — одна другой краше. Это, как я понял, танькина заслуга, что регламент причёсок из устава академии убрали.
— А вы проницательны, юные дамы, — сказал я. — Меня зовут Александр Николаевич Соровский. Буду у вас преподавать магию мелких частиц.
Девицы погрустнели, запереглядывались.
— Интересная, наверное, наука, — сказала одна, с пышной причёской а-ля одуванчик и такого же цвета.
— Не попробуешь — не узнаешь, — подмигнул я ей.
Одуванчик засмущалась, покраснела, остальные захихикали и поспешили меня обогнать.
Мысленно я себя поругал за то, что обратился к студентке на «ты». Это неправильное, напрасное. Тут всем «выкать» нужно, иначе будут воспринимать, как деревенское быдло, вовек не отмоешься. Впрочем, ругал я себя не очень сильно, чтобы не сформировать у себя лишних комплексов. Потому что мне совсем не нужно лишних комплексов. Разве что от зенитно-ракетного бы не отказался. Ну, так, на всякий случай. Мало ли, как жизнь сложится…
Я пошёл вслед за любопытными девицами, поднялся по ступенькам крыльца, открыл, потянув за металлическое кольцо, деревянную дверь и вошёл внутрь. Внутри оказался турникет и седой усатый дяденька с грустными глазами, но спиной прямой, как палка. Прямая палка. А то бывают, знаете ли, такие палки, которые вовсе кривые.
— Доброго утра, господин, — проявил дяденька вежливость. — А вы к кому изволите?
— Работать я, — сказал я. — Соровский, Александр Николаевич. Прошу любить и не жаловаться.
Жаловаться дяденька не стал — поклонился и пропустил невозбранно, даже ключ дал.
Я поднялся на третий этаж и, раскланиваясь с преподавателями — большей частью знакомыми по приёму — нашёл свой кабинет.
Н-да, Фёдор Игнатьич, в кумовстве-то вас никто не упрекнёт. Кабинет плохонький, в футбол поиграть захочется — и то не развернёшься. Восемь шагов в одну сторону, восемь — в другую. Конура, а не кабинет! Поставлю вопрос на обсуждение сегодня же за ужином. Человеку, понимаете ли, простор нужен, чтоб душа не стеснялась.
Портфель я бросил на письменный стол, на котором уже расположилась чернильница, в специальном стаканчике томились перья, и даже карандаши имелись, и стопка чистой бумаги. Вдоль стен грустили пустые книжные шкафы, нигде ни пылинки.
Окон в кабинете было аж четыре штуки — все высокие, заострённые к верху, но узкие.
Кресло — удобное, мягкое. Но не настолько удобное, как в библиотеке у Фёдора Игнатьича — вот там-то кресло так кресло, спать можно! Тут не поспишь… Тоже возмущусь, но не сразу. До вечера подожду. С мебелями в любом случае чего-то решать надо, у меня даже для посетителей стульчика никакого нет — непорядок. Понятно, что Фёдор Игнатьич предпочёл бы, чтобы посетителей у меня вовсе не было, я и сам бы такое предпочёл. Но человек предпочитает, а Господь… А Господь по-всякому может устроить.
Прозвенел звонок. Специальный дяденька с колокольчиком по коридору прошёл. Я вздохнул и сел в кресло. Здравствуй, первый учебный день!
Расписание у меня было чистеньким. Новой дисциплиной никто не интересовался, обязательной её в этом году не делали, так что нет спроса — нет предложения. Официально я у себя в кабинете должен заниматься научной деятельностью. Вот и займусь!
Я открыл портфель и хотел было уже вынуть книжку, которую сунул туда накануне — «Демоница и праведник». Не тут-то оно было! Вместо отборного лыра в портфеле оказалась местная фолиантина под названием «Призыв сущностей». Это как же это я так опростоволосился⁈
Открыв книгу, я обнаружил там записку, написанную танькиной рукой: «Саша, ты совсем сдурел⁈ p.s. Записку сожги! p.p.s. Используй магию стихий!»
Подумаешь! — обиделся я. — можно подумать, я не понимаю, что никому нельзя иномирные книжки показывать. Я б и не показывал, сидел бы себе тихонечко, листал наедине с собою. А теперь чего — сущностей призывать? Я ж призову — не обрадуетесь… Впрочем, ничего я не призову, я ведь магию в себе ещё не развил.
Вот ведь зараза. Кабы Хранительница обнаружила во мне какой-нибудь самый обычный дар — я бы тем и рад был. А теперь — выбор появился. Вот я и завис. Как будто три книжки купил, и теперь надо бесплатную четвёртую выбрать.
Короче, не знаю я пока, кем хочу быть, когда вырасту. Двадцать семь лет, всё только начинается! Чего они пристали-то? Погуляю ещё, жизни порадуюсь, а потом уже — вот это вот всё.
Пока я думал, разглядывая потёртый переплёт «Призыва сущностей», в дверь постучали.
— Входите, чего уж, — громко сказал я.
Запрещёнки нет, бояться нечего.
В кабинет, улыбаясь, вошла Анна Савельевна Кунгурцева. Я встречно улыбнулся и встал. Значит, не показалось, возникла-таки между нами симпатия на танькиных именинах.
— Заходите-заходите, у меня, правда, посадочных мест не много, но вы садитесь на моё, я постою — насижусь ещё.
— Ох, спасибо, вы так любезны! — ещё больше обрадовалась Анна Савельевна. — А я не с пустыми руками.
В её не пустых руках оказался чайник. Простой металлический чайник на простой же металлической подставке.
Я в вежливом удивлении приподнял брови.
— В прошлом году у нас была ярмарка, где продавали всяческие изумительные диковинки, — сказала Анна Савельевна, поставив чайник мне на стол. — В основном — абсолютная чушь, но кое-что заслуживало внимания. Взгляните! — Она нагнулась к чайнику и отчётливо произнесла: — Сделай мне чаю.
Чайник зашумел.
Я потряс головой, поморгал — нет, правда! Чайник пыхтел и выплёвывал из носика клубы пара.
Анна Савельевна повела над столом рукой, и на нём возникли две фарфоровые чашки.
— Можем чаёвничать, — радостно сказала Анна Савельевна. — Возьмёте на себя труд?..
Она села на моё кресло, а я, взявшись за тёплую ручку, налил в чашки коричневатой жидкости. Запахло свежезаваренным чаем.
— А как это?.. — пробормотал я.
— Воду берёт из ближайшего источника, — сказала Анна Савельевна. — Откуда добывает чайный лист — тайна сия велика. Не слишком хорошего качества чай, надо признаться, дома хочется чего-нибудь поприличнее, но на службе — самое то.
Я поднял чашку, пригубил… Ну, такое. Без бергамота — и на том спасибо.
— Ценнейшая вещь, — вслух заметил я. — Как же мне вас отблагодарить?
— О, я уверена, что мы что-нибудь придумаем, — подмигнула Анна Савельевна.
Внутренне я, с одной стороны, обрадовался. А с другой — загрустил. Ну вот что я опять, ну вот куда я?.. Хоть бы раз меня эти отношения так называемые куда-то в хорошее место привели, эх…
— Как осваиваетесь? — перевела тему Анна Савельевна.
— Не жалуюсь, не жалуюсь, — прошёлся я по кабинету с горячей чашкой в руке. — А коллектив-то у вас тут дружный?
— Коллектив? — несколько озадачилась Анна Савельевна. — Ну как вам сказать…
— Ну, на дни рождения скидываетесь?
— Зачем? Нет, у нас так не принято.
— Может быть, какие-нибудь совместные мероприятия, чтобы укрепить командный дух?
— Александр Николаевич, да о чём это вы?
— Как же мне нравится ваш мир, Анна Савельевна!
— Мир? — совсем растерялась Кунгурцева.
— Конечно. — Я присел на край стола и заглянул в её красивые глаза. — Ведь эта академия — как отдельный мир, не правда ли?..
— Да… — прошептала Анна Савельевна. — Вы совершенно правы, Александр…
— Просто Александр.
— Просто… Александр…
Я наклонился ниже, Анна Савельевна в полубессознательном состоянии потянулась навстречу, и тут хлопнула дверь.
— Сашка! У меня первой пары нет, я реши… Ой.
Мне даже оглядываться не потребовалось, я и мысленным взглядом прекрасно увидел, как возникшая на пороге Танька покраснела до корней своих ярко-красных волос, как будто в коммунистическую партию вступила, чтобы отца окончательно до сердечного приступа довести.
— Прошу прощения! — Анна Савельевна вскочила, тоже красная, как школьница. — Мне… Мне давно пора, я засиделась.
Пулей вылетела из кабинета, оттолкнув по пути Таньку.
Я повернулся и окинул мрачным взглядом подругу дней моих суровых.
— А что, тук-тук не работает?
Танька посмотрела на дверь, будто пытаясь найти там таинственный тук-тук, потом сообразила, что я издеваюсь, тряхнула головой и с силой захлопнула дверь.
— Сашка, ты с ума сошёл? — прошипела она, подходя к столу. — Ты что выделываешь⁈ Она ведь… Она… Да она даже более старая, чем ты!
— Бывают люди, более старые, чем я⁈
— Не издевайся! Саша — первый день!
— Я ведь обещал всё испортить уже в первый час. Чаю хочешь?
— Ненавижу тебя! Хочу…
— Эх, если бы мне платили по сто рублей каждый раз, как девушка говорит мне эти слова…
— Сашка-а-а! — взвыла Танька и, шлёпнув меня ладошкой по плечу, протопала к моему креслу.
Уселась, взяла чашку, оставленную Кунгурцевой.
— Не побрезгуешь? — спросил я.
— Чего бы это? — Танька отхлебнула чаю и поморщилась.
— Ну, есть такая примета: кто из кружки старого человека попьёт — сам состарится.
— Ох, Сашка, всё-то ты шутишь! — Татьяна затеяла делать умный вид. — А я, между прочим, всё утро ради твоего благополучия тружусь.
— Присед делаешь? Молодец, одобряю. С весами, надеюсь? Без весов — это так, аэробика, чисто жир согнать. У тебя его и так небогато.
— Я с подругами поговорила. Распустила слухи, что предмет новый — сущая чепуха, к тому же очень сложная, а преподаёт мой дальний родственник из деревни, которому целых двадцать семь лет. Так что теперь к тебе никто ни за что не запишется.
— Ох, и спасибо тебе, Татьяна Фёдоровна! — воскликнул я. — Что бы я без тебя делал — даже и не знаю.
На переменке решил заглянуть к Фёдору Игнатьичу. Пока шёл, то и дело слышал шепотки: «Это он! Правда он, о нём Татьяна рассказывала! Какой мужчина! А я с ним разговаривала перед парами!»
Грустно мне было. Грустно и тоскливо. Вот как судьба распорядилась: любителя женщин постарше подселила к любительнице мальчиков помоложе. Но я-то хоть понимаю, что у меня искажённый взгляд на мир, а Танька-то на полном серьёзе верит, что сказать её сверстнице: «Препод двадцати семи лет» — значит, отпугнуть.
— Здравствуйте, вам что угодно? — поднялась мне навстречу секретарша — видимо, та самая, которую в своё время Фёдор Игнатьич отгавкал.
— Кружку тёмного и жёлтого полосатика, — сказал я. — А моему другу, Фёдору Игнатьевичу, коньяка сто пятьдесят грамм. Если полосатика не будет — несите кольца кальмара.
— Ваш… другу? А, вы…
Пока дама терялась, я толкнул дверь и оказался в кабинете Фёдора Игнатьевича. Хозяин всего этого обшитого тёмным деревом безобразия понуро сидел за столом и смотрел на единственный листок бумаги, лежащий на столе. Судя по выражению лица, коньяка Фёдору Игнатьевичу очень хотелось. А ведь учебный год только-только начался.
— Сколько? — спросил я, подойдя к столу.
— Тридцать, — вяло сказал Фёдор Игнатьевич.
— Сколько⁈ — вытаращил я глаза.
Вспомнил свою практику в школе, пятый класс. Их там было — штук восемнадцать, что ли. Передушить хотелось.
— Тридцать человек, и сие есть означенный предел… А иначе было бы больше. Не пойму… И откуда в них такая тяга к знаниям?
— Плохо работаете! — сказал я и прошёлся по кабинету. — Вот когда я в университете учился, там такие преподаватели были — ух! Желание учиться на подлёте прибивали. А вы⁈
Это я так, на всякий случай Фёдору Игнатьичу мозги сотрясал. Вечно он всё за чистую монету примет, а потом злится. А человеку нужно абстрактное мышление иметь! Вот смотрю я на него, на Соровского, значит, и думаю: а ну как и я таким же к старости стану? И страшно мне. Вот и троллю потихонечку.
А вообще — это Танька виновата. Во всём. В частности в том, что поселила внутре меня безотчётный, но настойчивый страх перед старостью.
— Александр, вы всё шутите свои непонятные шутки, а ситуация, между тем, серьёзнее некуда! Вам ведь преподавать придётся! И уже с завтрашнего дня, согласно расписанию.
— Ну, преподам, значит, я ж готовился.
— Господь всемогущий, мне никогда ещё не было так страшно, — пробормотал Фёдор Игнатьевич и обхватил голову руками. — Если всё откроется…
— … то я вас сдам, даже не задумавшись, — пообещал я. — Можете в меня верить, как коммунист в профиль Ленина. Но отставить пока революцию. В списке парни-то есть?
— Есть, — кивнул Фёдор Игнатьевич.
— Много ли сего дефицитного товара?
— Один.
— Богато…
Прямо как у нас на филфаке. Хотя нет, там чуть получше было — нас в группе оказалось двое.
— Ладно, чего вы киснете, — вздохнул я. — Мы же знали, что рано или поздно преподавать придётся. Готовились.
— Сашенька, вы ведь мне как сын родной. Я же переживаю…
Дверь открылась, и вошла секретарша с подносом. На подносе стояли запотевшая стеклянная кружка с тёмным, бокал коньяка и тарелка с жёлтым полосатиком.
— Эт-то ещё что за безобразие⁈ — вытаращил глаза Фёдор Игнатьевич.
— Так ваш друг приказал, — пролепетала секретарша.
— Во-о-он!
Девушку как ветром сдуло. Каким чудом напитки не расплескала — загадка. Талант пропадает, не в то место устроилась, ох, не в то…
— У меня правда настолько дурацкое чувство юмора? — спросил я, глядя на закрывшуюся дверь.
— Я пытаюсь вам это донести с первого дня!
— Да ну, нет, ерунда какая-то. Это вы завидуете просто.
Фёдор Игнатьевич махнул рукой — мол, пустое, — и тут же обе ладони прижал к груди.
— Сашенька, я вас умоляю, вы, пожалуйста, диссертацию ещё раз перечитайте…
— Да читал я её три раза, даже переписывал, скучная она!
— И программу учебную…
— Программу учебную я, между прочим, сам сочинил.
Это была чистая правда. Как учитель по образованию, я прекрасно понимал, что знать материал назубок — это не только не достаточное, но даже и не обязательное условие для формирования успешного учителя. И наоборот. Даже полный дуб в предмете, имея под рукой толково расписанную программу, уж как-нибудь выкрутится. Поэтому я подошёл к процессу со всем возможным тщанием. Вызвал в памяти методологию преподавания и расписал курс на год. С самостоятельными работами и прочими прелестями.
Очень, конечно, не хотелось всё это применять, но что поделаешь. Если Татьяна так мне помогла, умница наша ненаглядная, дай ей бог здоровья крепкого, да жениха непьющего…
Я попрощался с Фёдором Игнатьевичем, наврал ему, что пошёл повторять свой предмет, а сам отправился на улицу. Там как раз начинались практические занятия, возбуждавшие во мне интерес. Не так уж я стар, в конце-то концов. И коли уж оказался в академии чародейства и волшебства, так хоть посмотреть, что ли.
Мне предстояло в любом случае разучивать стихийную магию, чтобы как-то соответствовать гордому званию Соровского, так что посмотреть, как другие учатся, будет весьма кстати. Самому качаться, по книгам — занятие долгое и неблагодарное. Брать учителя со стороны нельзя по понятным причинам. Фёдор Игнатьевич — мужчина занятой, ему не до того, чтоб со мной вошкаться. А Таньку я за учителя не признаю принципиально. Да и какой из неё учитель? Она, вон, только на второй курс поступила. Скоро вообще замуж выйдет, забеременеет, возьмёт академ, а там — здравствуй, взрослая жизнь.
— Всё сам, всё сам, — вздохнул я, выйдя на крыльцо.
— Что вы такое говорите, господин учитель?
Я повернул голову и увидел девушку-одуванчика. Она хлопала глазами и улыбалась солнечной улыбкой.
— Я говорю исключительно мудрые вещи, госпожа ученица.
— А я к вам на курс записалась.
— На какой из двух?
Одуванчик сделался удивлённым.
— А я думала, у вас он один… Этот же… Искусство маленьких чудес!
— Магия мельчайших частиц, дорогая моя. Назовите вашу фамилию, пожалуйста.
— Вознесенская. Стефания Порфирьевна я…
— Вы ходите по очень тонкому льду, Стефания Порфирьевна. Я вас заметил. Экзамен будет для вас непростым.
Сделав жест, мол, «я за тобой наблюдаю», я спустился с крыльца. Одно дело утром, когда я думал, что учить мне будет некого, и совсем другое — теперь, когда преподавание уже сделалось фактом. И когда я точно знаю, что двадцать девять девиц записались на мой курс только потому, что мне двадцать семь, и я мужчина. Построже надо быть. Проблемы такого рода мне уж точно никуда не упали. Хватит, в прошлой жизни нагулялся. Здесь бы хотелось поспокойнее.

----------

Глава 10 Враг у ворот

Мне посчастливилось быстро найти локацию, на которой расположился второй курс. Первый томился в аудитории — им сперва требовалось забить голову теорией — а второй начал с повтора практики.
— Вта-а-а-арой курс! — с раскатистыми командирскими интонациями вещала упитанная дама в лёгкой шляпке и с зонтом под мышкой. — Я вами разочарована. Складывается впечатление, что летом вы совершенно не занимались. Следовательно, вы и думать не думали о тех надеждах, которые возлагает на вас наше великое государство. За которое вы будете нести ответственность, когда придёт наш черёд уйти в сторону. На кого мы оставим страну, спрашиваю вас я?
Второкурсники смотрели в землю. Не потому, что им было стыдно перед государством или перед полной дамой. Просто изрытая, будто снарядами, земля, по всей видимости, находилась в фокусе их академических интересов.
— Младенцы! — провозгласила дама. — Младенцы, едва пережившие магорождение, способны сделать то, что демонстрируете мне вы! От второго курса я ждала несоизмеримо большего! Госпожа Соровская!
— Да, Арина Нафанаиловна! — сделала шаг вперёд Танька.
Арина Нафанаиловна смерила её взглядом, чуть этим же самым взглядом не подпалила сумасшедшую причёску, но сдержалась. Всё-таки дочка ректора, не хухры-мухры.
— Всё то же самое. Квадрат, прошу вас.
Я медленно приблизился, стараясь не привлекать к себе внимания. Танька уставилась в землю и потужилась, изобразив как лицом, так и всей фигурой напряжение. И это напряжение дало некоторые плоды. Визуально — как будто по развороченной земле у её ног кто-то провёл утюгом.
— Я так полагаю, это всё, — громыхнула Арина Нафанаиловна. — Когда я была в вашем возрасте, я уже создавала големов из земли! Чем вы занимались всё лето, поведайте, пожалуйста?
Чем-чем. Книжки читала. Пиратские. Призывала из иных миров сущности. Но этого, конечно, не расскажет.
Танюха, собственно, вообще ничего не сказала. Как и подобает проштрафившейся ученице, она молчала, ожидая, пока гнев учителя переключится на кого-то другого.
— А чего нужно-то? — спросил я.
Арина Нафанаиловна дёрнулась, посмотрела на меня.
— Это вы — новый преподаватель?
— Я. Позвольте отрекомендоваться: Александр Николаевич Соровский.
— Александр Николаевич, я нахожу ваше вмешательство в мой урок крайне неуместным. Но раз уж вы спрашиваете — извольте узнать, что я хочу от учеников всего лишь — всего лишь! — очертить на земле квадрат. Иными словами, исполнить то, что они прекрасно умели после первого семестра первого курса.
— И что, никто не может? — Я окинул коллектив грозным взором.
— Вообразите — ни одна живая душа! Татьяна Фёдоровна сделала хоть что-то, что, впрочем, не делает ей ровным счётом никакой чести.
— Безобразие, — покачал я головой. — Не суметь исполнить такой элементарщины! Позвольте-с.
Я завладел зонтиком Арины Нафанаиловны. Острием его легко вычертил на земле требуемый квадрат.
Секунды три ученики смотрели на него, как бараны на новые ворота. А потом грянул раскат смеха, помноживший на ноль усилия Арины Нафанаиловны по нагнетению атмосферы ужаса и отчаяния.
Впрочем, Арина Нафанаиловна растерялась лишь на мгновение. Потом она одной рукой вырвала у меня зонтик, другой схватила меня за локоть и отвела подальше. Как только мы оказались в относительной тишине, она зашипела.
— Послушайте, вы! Я не врываюсь на ваши занятия и не устраиваю из них балаган. Буду весьма признательна, если и мне вы отплатите тем же самым. Этим детям сейчас нужно переходить к сложнейшей теме, к камням, а они не могут совладать с землёй! Вы полагаете, что всё это весело⁈
— Вовсе нет, даже мысли такой не возникло, — вполголоса ответил я. — Скукотища смертная.
— Что это такое вы хотите сказать?
— Что я хочу сказать, я не скажу, поскольку я очень воспитанный. А говорю, что вижу смертную скуку. Это же магическая академия! Здесь магии учатся. Волшебству. Чудесам. А вы их заставляете квадраты рисовать. Это же дети. Ну что им ваш квадрат?
Тут один из парней что-то исполнил такое, что под ним стремительно набухла кочка. Настолько стремительно, что парня подбросило, и он с криком шлёпнулся на задницу. К вящей радости однокурсников.
— Вот, видите? — кивнул я на произошешдее. — Могут же. Умеют. А вы им чего на лето задали — геометрические фигуры рисовать? Конечно, они пришли неподготовленными.
— Ой-й-й! — услышал я танькин голос.
Обернулся. Татьяна держалась за голову обеими руками. Перед ней высился каменный куб с длиной ребра метр.
— Вот, и с камнями умеют, и даже в стереометрию, — улыбнулся я. — Талантливейшие ребята! Их просто заинтересовать нужно. В чём наша с вами работа, дражайшая Арина Нафанаиловна, и заключается.
Арину Нафанаиловну не проняло. Она зыркнула на меня так, что тёплый осенний день похолодел градусов на пять, и процедила сквозь зубы:
— Не надо учить меня делать мою работу, господин Соровский. А на ваше поведение я сегодня же напишу жалобу.
— Это пожалуйста, — кивнул я. — Всегда открыт для объективной критики, готов расти над собой и меняться к лучшему ради нашего великого государства с тем, чтобы приносить ему наибольшую пользу.
Поскольку говорил я бодро и зычно, Арина Нафанаиловна машинально вытянулась по стойке «смирно». Тут же спохватилась, но было уже поздно.
Вечером дома я переживал разнос. Фёдор Игнатьевич орал, ходил по столовой и размахивал руками, пытаясь сформировать у меня если не глубокие психологические комплексы, то хотя бы чувство вины и раскаяния.
— Жалоба! — голосил он, пока я с аппетитом поглощал тушеную свинину с грибами. — Жалоба, в первый же день!
Грибы, кстати, были местными, свежими. Самый сезон начался. Пальчики оближешь. А уж когда оно всё ещё и с луком… Как я жил-то до сих пор, не пойму. Страданиями жизнь моя полнилась.
Танька сидела тут же, но свинину не ела. Напротив, она с задумчивым видом тыкала ее вилкой. А во взгляде ее читалось нечто вроде: «Ты должна была сражаться со злом, а не примкнуть к нему!»
— Саш, — сказала сдавленным голосом, — а я что в книжке-то прочитала… Уже в пятый раз ее перечитываю. Раньше внимания не обращала, а тут словно бы озарение. Что ужинать вредно, от этого вес увеличивается.
— Врут, — сказал я. — Не может такая вкуснятина быть вредной.
— А я вот усомнилась…
— Меня что, вообще никто не слушает⁈ — громыхнул Фёдор Игнатьевич.
— Ай, папа, да что тебя слушать? — Танька досадливо отмахнулась вилкой. — Тоже мне, нашёл беду. Эта Арина Нафанаиловна постоянно на всех жалуется.
— Не на всех, а на тебя! До недавних пор. Теперь же ещё и на Александра.
— Мы же родственники, — хихикнула Танька.
— Никакие вы не родственники!
— Что-о-о⁈ — хором изумились мы с Татьяной и уставились на несчастного Фёдора Игнатьевича.
Тот, доведённый нашим неадекватизмом, схватился за сердце и с несчастным видом опустился на стул.
— Ну что ты, папа, в самом-то деле, — примирительным тоном сказала Танька. — В первый раз, что ли?
— В первый, доченька. У него, — показал он в мою сторону, — в первый. В первый же день! — вновь начал заводиться. — А что дальше будет?
— Второй день, — попробовал я угадать.
Наверное, не угадал. Красное лицо Фёдора Игнатьевича пошло белыми пятнами. Ну, простите, математика — не моё. Я по документам кто? Преподаватель магии мелких частиц, вот! Вот и извольте обращаться ко мне исключительно по специальности. Еще я вам дни не считал. Заняться мне больше нечем, можно подумать.
— Александр, я вас прошу, умоляю, хотите — на колени встану перед вами! Будьте же вы серьезнее!
— Папа, прекрати эту комедию, — возмутилась уже нешуточно Татьяна. — Ещё ты, в твоем возрасте и положении, не стоял на коленях! Ты просто представитель старого поколения, вы вечно всё драматизируете и усложняете. Тогда как Арина Нафанаиловна просто дура.
— Что ты такое говоришь!
— Дура и есть! И никто ее не любит. Она влияет на всех студентов совершенно пагубным образом и всем двойки ставит. На первом курсе Натали ей этот квадрат за мгновение исполнила, так она, представь, взяла где-то транспортир и минут десять на коленках ползала, углы меряла. И двойку поставила — косо, говорит! И ничего не косо, всё квадратно, мы видели. А Саша всё правильно сделал сегодня и сказал ей всё, как надо было.
— А ты откуда знаешь, что я сказал? Мы же отходили с ней. Подслушивала какими-то магическими слушалками?
— Я — нет, поскольку мне ведомы честь и достоинство, но кое-кто подслушивал.
— Да пусть он хоть трижды прав, — застонал Фёдор Игнатьевич, — вы что, не понимаете?
— Нет, — сказали мы хором.
— Ему незаметным надо быть. Не высовываться!
Фыркнули мы с Танькой тоже одновременно и настороженно друг на друга посмотрели. Как-то мы за минувшее лето сроднились. Только что мысли друг друга не читаем.
— Папа, ты сделал из Александра первого в Российской Империи преподавателя новейшей магической дисциплины. И хочешь, чтобы он не высовывался? Чтобы был незаметным?
Фёдор Игнатьевич сопел. Слов не находил. Танька вздохнула и повинилась:
— Я, конечно, тоже оплошала. Не нужно было всем рассказывать… Но я думала, что получится наоборот.
— Это от незнания психологии, — вставил я.
Танька ткнула меня вилкой в руку. Не больно. Фёдор Игнатьевич проследил за сим действом тусклым взглядом. Делать замечания у него больше не было сил.
— Я, разумеется, тоже записалась. Нужно будет присмотреть.
— Да, без твоего-то догляда — как бы чего не вышло, — усмехнулся я.
Танька вновь тыкнула меня вилкой. Побольнее.
К глубочайшему моему сожалению, у Фёдора Игнатьевича имелись и более весомые причины для беспокойства. Их он изложил мне у себя в кабинете, сплавив Таньку готовиться к завтрашним занятиям в сад. Так ей и сказал: «Ступай в сад». Родной дочери.
— Боюсь, Александр, что у нас возникли серьёзнейшие проблемы.
— В которых виноват я? — Я сел в кресло для посетителей и поёрзал, занимая удобное положение.
Так себе получилось. Вообще, разборчив я стал в креслах. И к комфорту всё больше восприимчив. Прав Игнатьич, с возрастом начинаешь ценить такие вещи, на которые по молодости внимания не обращаешь вовсе.
— Разумеется!
— Отлично.
— Что в этом отличного? Вы умудрились настроить против себя Вадима Игоревича.
— Какого ещё Вади… А, это Серебрякова, что ли?
— Серебрякова, Серебрякова. Сегодня я узнал, что он начал о вас расспрашивать. И, видимо, убедившись, что все нити ведут только в этот дом, не успокоился. Начал копать глубже. А не дале как вчера он уехал из города.
— Он же вечно где-то шляется…
— Так он поехал в ту самую сторону, где вы, согласно легенде, изволили родиться.
Я присвистнул. Крепко мужика заело. Вот все они такие, зависимые от общественного мнения, как Жека Онегин. На словах — выше толпы, а по факту за одобрительный гул этой самой толпы мать родную сожрать готовы.
— Н-да, неприятственно, — сказал я.
— О чём вы думали, когда вели себя столь вызывающе?
— Ну, если прям внимательно всё это дело перемотать, то нормально я себя вёл. Культурно поздоровался, поддержал светскую беседу.
— Вы говорили с ним так, с таким видом и таким тоном, будто несоизмеримо выше него положением в обществе!
— А я — не?
— Вы — не! Не, Александр Николаевич!
— Ну, тут уж извините. У меня нет таких табличек, как у вас.
— А зря! А вот, неплохо было бы вам завести такие таблички, чтобы знать, с кем можно, а с кем нельзя проявлять ха… Постойте, а вам откуда про таблички известно? Татьяна разболтала? Ах, негодница… Родного отца выставить посмешищем…
Фёдор Игнатьевич совсем приуныл. Обхватил голову руками.
— Делать-то что будем?
— Что? А, да… Ну, пороть я её более не способен. Это, в конце концов, становится неприличным, Татьяна уже, можно сказать, женщина…
— Да я не про Таньку. Я про Серебрякова… А давайте его выпорем? — вдруг осенило меня. — На конюшне. У вас есть, я видел. И ничего тут нет неприличного.
Конюшня в хозяйстве Фёдора Игнатьевича и правда имелась. Скрещенная с каретным сараем. Там, правда, не было ни коней, ни карет, а вовсе лежали дрова, как в известном софизме из моего мира. Только характерной надписи не хватало на стене. В общем, с моей точки зрения, самое подходящее место для порки всякого рода Серебряковых.
— Спрошной профицит, — воодушевлённо развивал я идею. — Сломив таким образом дух господина Серебрякова, мы превратим его в податливую биомассу, из альфы преобразуем в омегу и в таком вот виде вручим Татьяне. Она сможет вылепить из полученного материала то, с чем ей будет комфортно существовать, и заживёт счастливо.
Фёдор Игнатьевич внезапно задумался. На лице его даже появилось, пусть на мгновение, мечтательное выражение. Но он тут же одёрнул себя сам.
— Нет. Ну, нет, это положительно невозможно, что вы такое гово… Нет, нет, решительно нет!
— А какие у вас есть варианты, более скучные?
— Ничего не делать. Я не просто так заплатил хорошую сумму этому проходимцу. Поверьте, в той деревне, куда приедет Серебряков, ему расскажут убедительную историю. Вас вспомнят, за вас поручатся, покажут место, где стоял ваш дом, недавно сгоревший — детишки поигрались неудачно со спичками-с.
— Так беспокоиться не о чем?
— Есть о чём! Вы врага себе нажили. В лице человека, который, волей не волей, всегда будет находиться в вашем ближайшем кругу, став супругом Татьяны. И к тому же он очень влиятельный человек. Очень могущественный. Род Серебряковых это… Это ого-го! Да они к самому императору близки, если хотите!
— Не, не хочу… С чего бы это мне хотеть, чтобы Серебряковы были близки к императору.
— Это лишь выражение такое, не придирайтесь. Вы же изволите постоянно говорить всякие неуместности.
— Ну ладно, один-один. Значит, ничего не делаем?
— Делаем! Вернее, делаете вы. Задумайтесь над тем, как бы с ним подружиться. Окажите услугу.
— Это какого рода услугу мне надо ему оказать? — насторожился я. — Мы же с вами облако тегов в самом начале согласовывали, там ничего подобного даже близко…
— Не знаю, какую услугу! Не знаю! Он вернётся и ещё на какое-то время задержится в городе. Постарайтесь произвести впечатление. Скоро, например, его матушка, госпожа Серебрякова, устраивает бал. Я, со своей стороны, постараюсь, чтобы вы получили приглашение.
— Бал — это, в смысле, танцевать?
— В некотором роде… Да!
— Эм… И как скоро бал?
— В начале октября, по традиции. А что вас беспокоит?
— Да не умею я. Баловством этим заниматься.
Фёдор Игнатьевич вновь закручинился.
— И правда, я же совсем забыл, что вы из… Из деревни. Что ж, полагаю, я смогу устроить уроки танцев. Ещё одна статья расходов, но оно того стоит, стоит…
— А Танька не умеет разве?
— Само собой разумеется, умеет, о чём вы говорите!
— Ну так, может, мы с ней и потренируемся? И вам расходов меньше, и дочь при деле. Ситуация вин-вин, соглашайтесь, сделка века.
Что-то Фёдору Игнатьевичу не нравилось. Что — он не понял. И согласился.
Таньку я нашёл в саду. Она стояла, уперев руки в бока и широко расставив ноги, наклонилась вперёд и шёпотом костерила ни в чём не повинную землю в таких выражениях, что господин Серебряков, раз их услышав, уехал бы на другую половину земного шара и там в монахи постригся. В какие-нибудь ацтекские монахи.
— Пыхтишь, старая? — поздоровался я. — Бросай это неблагодарное дело. Давай лучше потанцуем.
— Что? — изумилась Татьяна. — В каком это таком смысле?
— И рад бы сказать, что в переносном, да совру безбожно. Фёдор Игнатьевич хочет, чтобы я жениха твоего задобрил, а для этого с ним на балу вальсировать надо. А я не умею. Научишь? Ради нашего же с тобой светлого будущего.

----------

Глава 11 Урок абстрактного мышления

Первый урок танцев был коротким, ознакомительным. Не в смысле, что после него мне предложили купить полный курс с обратной связью от преподавателя и чатом в местном телеграфном отделении (вру, конечно, нет у них никакого телеграфа), а в смысле, что Татьяна ознакомилась с фронтом работ. Вердикт её был категоричен и обжалованию не подлежал:
— Да не так уж всё и плохо. Ты раньше занимался?
— Когда-то в незапамятные времена, когда трава росла выше деревьев, а между гигантских папоротников и хвощей пробирались динозавры, я танцевал на выпускном балу. Готовили экспрессом, но базу я, как выяснилось, запомнил.
— Молодец. С вальсом проблем не будет…
— Таки я свободен и могу спокойно почитать интересную книгу?
— На сегодня — да, но с завтрашнего дня приступим к кадрили.
— Ку… Чего?
— Кадриль, полонез, мазурка, полька, я полагаю, будет нелишней…
— Ты серьёзно сейчас?
— Не зна-а-аю… — Танька смотрела на меня, всем своим огненным видом выражая озадаченность. — Наверное, серьёзно. Всё же лучше быть скверным танцором, чем вовсе не уметь…
Угу, я про работу учителя себе то же самое говорю.
— Может, мне ногу сломать? — предложил я.
— Тогда какой смысл ехать на бал?
— Вот и я говорю. Вдруг Серебряков вообще со мной танцевать не захочет. Буду там стоять, как дурак, в сторонке, платочек в руках теребя. И на глазах моих выступят слёзы. Побегут по бледным щекам моим, достигнут посиневших губ, и осознаю я, как солоно, как тщетно бытие, когда губы любимого человека не осушают слёз моих…
— Сашка-а-а-а! — заорала Танька. — Прекрати немедленно! Не надо тебе с Вадимом Игоревичем танцевать! И плакать ты не будешь. Ты будешь весь вечер над всеми издеваться так, что они ничего не поймут, всё испортишь и уедешь домой, книжку читать. Ведь… Ведь правда?
— В общих чертах. Ну, может, ещё склею какую-нибудь старушку…
— Что?
— Ничего-ничего, доченька. Всё хорошо. Не забивай свою хорошенькую головку всякой ерундой.
Танька насупилась и смотрела, как собака-подозревака, но предъявить ничего не могла. А посему мы с ней распрощались, отдав должное позднему часу, и разошлись по своим спальням.
Но не совсем. Уже за полночь в дверь поскреблись.
— Дармидонт, убирайся в сад! — крикнул я, вспомнив меткое выражение Фёдора Игнатьевича. — У меня уже есть подушка. Разве что если ты с холлофайбером принёс…
— Это не Дармидонт, это я, Таня!
— Тем более в сад! Ещё мне тут хозяйской дочери посреди ночи не хватало. Которая, к тому же, без пяти минут невеста приближенного императорского двора господина Серебрякова.
— Сашка, ты мне книжку верни!
Я озадачился. Встал и, накинув халат, открыл дверь. На пороге стояла Танька в ночнушке и тапочках.
— Какую такую книжку? Ты же всё прочитала. Между прочим, такое книгоглотательство вредно для книговарения. У тебя ж каша в голове! Помнишь, как мы с тобой хозяйку пасеки обсуждали, а ты её с невестой дракона перепутала? Уму непостижимо! Где дракон, а где пчёлы. Против пчёл любой дракон — тьфу, попугай облезлый. Потому что всё фигня, кроме пчёл. Я вот медленно читаю, вдумчиво, смакуя каждую строчку…
— Я тебе в портфель сунула книгу про призыв сущностей. Верни!
— Ах, эту… Нет уж, извините, что ко мне в портфель попало — то моё.
— Тебе она зачем? А у меня занятие завтра!
— По призыву сущностей?
— Ну да.
— Тяжело тебе придётся…
— Сашка-а-а!
— Чего «Сашка»? Я её читаю, между прочим. Интересная.
— Прямо сейчас читаешь?
Я сделал шаг назад и повернулся. На прикроватной тумбочке горела свеча, а на кровати лежал раскрытый фолиант.
— Значит, пусти меня к себе. Мне материал повторить нужно.
— Неприемлемо. Осуждается обществом.
— Мы же родственники!
— Да ладно смеяться-то. Аристократы даже на двоюродных женятся преспокойно, а мы по документам вообще — седьмая вода на киселе.
— Саша, да фу такое говорить и даже думать, мерзость!
Толкнув меня в грудь, Татьяна решительно вовлекла себя в мою комнату и шлёпнулась на мою же разобранную постель. Схватила книгу, положила на колени, и над головой у неё загорелся колобок огня для освещения.
— Садись, — похлопала Танька ладонью по матрасу рядом с собой.
— Дура, — сказал я, закрыв дверь.
Задвижку трогать не стал. Если мы тут ещё и запрёмся, Фёдор Игнатьевич месяц будет лекции читать. Совершенно бесплатно.
Мы сели рядом, спинами оперевшись о стену, и стали читать. Судя по всему, та страница, на которой я остановился, Таньку вполне устроила. Ну, либо ей просто было страшно спать одной, как вариант.
Я, кстати, не из вредности придуривался. Книга мне действительно понравилась. Не сразу, конечно. Просто читать было весь день на работе нечего. Начал листать эту из соображений скуки и вялого любопытства. Что, мол, это за сущности такие? Если про мне подобных, из другого мира, то вопросики возникают архисерьёзнейшие. К тому, что мне объяснили Танька с Фёдором Игнатьевичем, к академической системе, к своду законов, к логике повествования в целом.
Но, продравшись через витиеватый слог введения, я понял, что всё нормально, логика не страдает. Речь в фолианте шла о призыве фамильяров из потустороннего мира.
Фамильяр — это такая штука… В общем, это, конечно же, дух. Но будучи призван в наш мир, он обладает всякими читерскими способностями. Которые существенно дополняют и расширяют возможности мага.
В целом, фамильяр материален, его можно тискать. Чужим только нежелательно — фамильяры этого не любят, они признают только одного хозяина. Обладает разумом, порой даже плюс-минус человеческим. При этом не теряет и преимуществ чистого духа. Может становиться невидимкой, проходить сквозь стены, летать.
Нюансов в обращении с фамильярами хватало. Тут и опасности чрезмерного сближения, и так называемый «поводок» — максимальный радиус действия фамильяра, который к хозяину как бы привязан.
Фамильяр обладает внушительными познаниями в магии, некоторые могут даже выходить за пределы того, что известно человечеству. С ним, то есть, можно консультироваться, обсуждать всякое. Ещё фамильяр защищает хозяина — уж как умеет.
В общем, штука полезная со всех сторон. Но требует кормёжки, как и любая тварь. На сухом пайке долго не протянет. Питается фамильяр жизненной силой своего хозяина.
Имелась в книге оговорка, что некоторые товарищи — которые нам вовсе не товарищи! — чтобы нивелировать этот отрицательный аспект, пересаживают фамильяров на чужую энергию. Приводит это к последствиям весьма плачевным. Фамильяр очень быстро превращается из добродушной зверушки в вампира-убийцу. А поскольку он связан со своим хозяином, то и хозяин потихоньку становится какахой. Не успеет оглянуться, а он уже стоит с винтовкой в одной руке, гранатомётом в другой, весь перепачканный странным порошком, и орёт пафосные глупости приехавшему забирать его ОМОНу.
— На следующей неделе будем призывать, — сказала Танька вполголоса. — Хоть бы у меня получилось…
— А что, у кого-то не получается?
— Да это вообще редкость! Потусторонний мир уже нечасто и с большой неохотой откликается на призывы.
— А чего он, не уважает нас, что ли?
— Ну, знаешь… Это потусторонний мир. Там всё не по-человечески. Изучить его не представляется возможным, и поведение его необъяснимо.
— Может быть, вы просто скучные?
— Ой, ну попробуй сам, раз такой весёлый!
— Пф! Всегда. С вами пойду.
Танька помолчала. Потом спросила осторожно:
— Саш, ты серьёзно?
— Я, Татьяна Фёдоровна, всегда серьёзен, аки катафалк. А что?
У Таньки не нашлось внятного ответа на простой вопрос «А что?». За завтраком его попробовал дать Фёдор Игнатьевич, но быстро запутался и сдулся. Пришлось врубать заднюю.
— Конечно, призывать фамильяра можно в любом возрасте, сколько угодно раз, — промямлил он. — И, безусловно, как преподаватель… Не будет ничего странного, если вы отправитесь с учениками… Одна из которых, к тому же, ваша родственница, в доме которой вы проживаете…
— Ну, вот, — пнул я под столом Таньку. — Папенька нас благословляет.
— Прошу прощения, но я вовсе не благословляю! — тут же отпёрся Фёдор Игнатьевич. — С моей точки зрения, если она имеет хоть какой-то вес в этом доме, вам, Александр Николаевич, следовало бы привлекать как можно меньше внимания.
— Папа, ты мне всю жизнь говоришь то же самое, — отмахнулась вилкой Танька.
— И разве я не прав?
— Нет! Мы же с тобой вчера об этом говорили.
Остаток завтрака прошёл под ставший уже привычным перелай отца с дочерью. Эти споры у них возникали постоянно. Татьяна стояла на позициях нового поколения, которое вот-вот, того и гляди, перевернёт Землю, только бы рычаг найти. Фёдор же Игнатьевич являл собой точку опоры, которой вовсе не хотелось, чтобы на неё клали какой-то там рычаг и что-то переворачивали. Объяснить отцу, что мир меняется, и в нём уже не всё решается принадлежностью к роду и строгими следованиями этикету, было невозможно. Фёдор Игнатьевич во всех новейших веяниях видел лишь сиюминутную блажь.
Сказать по правде, сердце моё рвалось на части в такие моменты. В общем и целом, я был за Таньку. Однако разумом не мог понять, где она отыскала эти новые веяния, и что, с её точки зрения, в мире изменилось. Ну, покрасила ты волосы в красный цвет, ну, сделала себе провокационную причёску. Когда папа — ректор, это не бог весть какой подвиг, прямо скажем. Вот, не приведи Господь, сместят папу — тогда посмотрим.
Но даже, допустим, общество стало более терпимым к внешнему виду своих членов. Дальше-то что? Какие конкретно преимущества имеет красноголовая оторва перед скромницей с уставной причёской? Особенно если за скромницу родители дают солидное приданное, а за Таньку одно лишь большое человеческое спасибо? Где профит, я вас спрашиваю?
Не, оно понятно, что у бойкой и яркой девчонки больше шансов привлечь к себе внимание, но что с этим вниманием дальше делать? Влюбить в себя богатого дурачка и поскорее женить — вряд ли получится. За каждым богатым дурачком стоят не дураки и внимательно контролируют каждый его шаг. Стримы вести, рекламировать товары спонсоров? Так с интернетом пока перебои, не выходит стратегия. В театр пойти? Ну, вот, только что. Там яркая внешность, наверное, будет в плюс. Однако что-то я не слышал о том, что артисты в этом мире имеют какие-либо преференции.
В общем, да, я всецело понимал отчаянное желание Фёдора Игнатьевича как можно скорее пристроить дочку за какой-нибудь приличный муж, выдохнуть и перекреститься. Но и Таньку тоже понимал. Ей, поначитавшейся любовного фэнтези из моего мира, хотелось пожить.
— Кошмар! — возмущалась Танька, когда мы с нею вдвоём шли к академии. — Как можно обладать настолько замшелыми, даже, я бы сказала, заплесневевшими взглядами! Как можно быть таким… Таким старым!
— Кому-то надо быть старыми, — заметил я. — Пусть лучше ими будут старые, чем молодые.
— Вот снова ты каламбуришь, а я, между прочим, не на шутку раздосадована! Сейчас, Саша, идёт жестокая битва между старым и новым мировоззрениями, сейчас выясняется, каким мир будет завтра, а ты малодушно отсиживаешься за чужими спинами и позволяешь себе не иметь собственного мнения!
— Ну почему же. У меня есть собственное мнение.
— И каково же оно?
— А я тебе его не скажу. Оно моё. Руки прочь. Своё надо иметь.
— Вот, Сашка, ты…
— Не «Сашка», а Александр Николаевич. Вон, уже академия виднеется.
Танька злобно запыхтела, как ёжик, но спорить не стала.
Мнение же моё заключалось в том, что менять мир — дело неблагодарное. Он всё равно изменится, с тобой или без тебя. Но если изменится без тебя, то ты, по крайней мере, не останешься разочарован. Потому что какими бы благими ни были намерения, в итоге всё равно получится дерьмо.
Как, что, почему, приведите примеры! Ой, да раз плюнуть! Вот в нашем мире боролись в Штатах за права чернокожих. Добролись, победили. Что в итоге? В итоге теперь каждый чернокожий в Штатах уверен, что перед ним все должны стоять на коленях, что ему полагаются лучшие места в лучших ВУЗах, его должны брать на самые лучшие работы, ему должны отдавать главные роли. И вот уже потихоньку бледнолицые начинают робко бороться за свои права.
Ну или зачем далеко ходить. Крепостное право отменили — получился трэш и ад. Только немного оклемались — революция бахнула. Опять трэш и ад. Вроде бы выплыло из этого трэша и ада что-то приличное — всё изгадили стукачи, бюрократы, карьеристы и приспособленцы.
В общем, на каждое позитивное изменение в мире полагается лопата дерьма, чтоб жизнь мёдом не казалась. И в результате жизнь всегда борьба. Вне зависимости от того, меняешь что-либо лично ты или нет. Так что моё сугубое мнение: надо спокойно ждать у реки, наблюдая за плывущими по течению трупами врагов. Чем я, в меру сил, и занимаюсь.
Когда специальный дяденька с колокольчиком проковылял по коридору, я натянул на лицо серьёзное выражение лица и вошёл в аудиторию.
Моментально, без всяких дополнительных пинков все ученики выскочили из-за столов, вытянулись по стойке смирно и гаркнули: «Здравствуйте, господин учитель!»
Я чуть не выругался. Удержал себя. Ещё не поймут, что это я от восторга, расстроятся.
— Вольно, — сказал вместо этого.
Ребята — а если уж быть до конца честным, то девчата — растерянно переглянулись.
— Садитесь, — вздохнул я. — На каком курсе начинаются уроки абстрактного мышления?
Тишина. Я нехотя припомнил инструкции Фёдора Игнатьевича. Ага. Просто так они отвечать не будут, вышколенные. Надо, чтобы на вопрос отвечал кто-то один.
Взглядом я нашёл единственное существо мужского пола и сказал:
— Муратов.
Запомнить все фамилии я, конечно, не успел, да без привязки к лицам оно и бессмысленно, однако с Муратовым всё было до смешного просто. Я и спросил его лишь потому, что мог по фамилии назвать только его. А вовсе не из каких-нибудь дискриминационных соображений.
Парень вскочил.
— Господин учитель, насколько мне известно, в академии нет такой дисциплины.
— Упущение, досадное упущение. Садитесь. Что ж, будем знакомиться.
Любое новое дело лучше всего начинать с рутины. С чего-то такого, где точно понятно, что именно делать, и шансов облажаться минимум.
Я взял мел, повернулся к доске и вывел своё имя: Александр Николаевич Соровский.
— Это я. — Я постучал мелом. — Можете обращаться «господин учитель», можете по имени-отчеству. Вас я пока не запомнил, так что могу ошибаться, путаться, использовать местоимения. Это не из неуважения, прошу понять. Со временем ситуация нормализуется.
Дисциплинированные дети уже строчили в тетрадках. Ну надо же. Вот если бы в родном мире дети были такими, я, может, в школу бы и пошёл работать. Несмотря на чисто символическую зарплату.
— Проведём перекличку. — Я взял со стола классный журнал в кожаном переплёте с золотым тиснением, открыл его. — Акопова?
— Здесь! — подскочила невысокая курносая девушка с тщательно запудренным прыщиком над левой бровью.
— Асафьева!
— Здесь! — более тонким голосом отозвалась высокая девушка с короткой стрижкой в другом конце класса.
Забавные… Когда запомню голоса, нужно будет попробовать делать перекличку не по алфавиту, а по тональности. Может, получится мелодия… Ладно, не отвлекаюсь.
Все мои ученики оказались на месте. Я запомнил, что уже знакомая девушка-одуванчик носит фамилию Вознесенская, а зовётся Стефанией. Кажется, она мне об этом уже говорила.
— Итак, начнём-с! — Я отложил журнал и потёр ладони, как будто мне прям кровь из носу не тереплось приступить к уроку.

----------

Глава 12 Нить за нитью

После тяжких трудов я сидел в своем кабинете и пил волшебный подарочный чай из волшебного подарочного чайника, закусывал принесённым из дома бутербродом и смотрел в окно. В общем, расслаблялся, восстанавливал потраченные силы.
Танька сидела во втором кресле, пила чай и смотрела на меня каким-то совершенно особенным взглядом. Бутерброд не ела, не дал я ей бутерброда. Еще я всяких там рыжих Танек не кормил. Самой надо было озаботиться, вот.
А второе кресло появилось тут буквально само собой, сегодня с утра уже было. Фёдор Игнатьевич не оставлял меня своими мыслями, продолжал обо мне печься и обустраивал изо всех сил, как любимого персонажа компьютерной игры. Душевное ему за то спасибо. Говорить, конечно, не буду, а то возомнит, будто я ему чем-то обязан, задаваться начнёт. Но так, молча с благодарностью подумаю, это невредно.
— Сашка, ты меня удивил, — сказала Танька.
— Я такой, да. А чем?
— Я-то думала, что ты вовсе ничего не умеешь. А ты прямо как настоящий учитель! Даже лучше настоящего. Они все обычно жужжат да жужжат, как мухи, моргнуть не успеешь — уснёшь. А у тебя такое интересное занятие получилось — никто уходить не хотел!
Вздохнул я горестно, ибо знал, что в этом моё проклятие. За что ни возьмусь — хорошо выходит. Хоть ни за что не берись, вот честное слово. Потому что это только кажется, что когда хорошо — хорошо. А на самом деле плохо! Потому что на тех, кто хорошо работает, вечно всех собак вешают. И кошек тоже. И бурундучков с птичками.
Так вот и живём, вытягивая на своих хрупких плечах всё мироздание.
А казалось бы, ну что такого было на занятии? Да ничего особенного, обычное вводное занятие. Объяснил, что будем изучать, только и всего. Нарочито просто, так, чтоб самому понимать. Вот буквально встал перед аудиторией и начал:
— Прежде чем я дам вам определение науки, которую мы с вами будем изучать, я бы хотел сформировать у вас понимание проблематики, понимание предмета. Знать и понимать — вещи разные. Почему? Кто может ответить?
Поднялась одна рука. Бори Муратова.
— Прошу вас, — кивнул я.
Боря вскочил.
— Господин учитель! Знание без осознавания знаемых вещей совершенно никакой пользы человеку не несёт. Можно знать наизусть стихотворение на языке, которого не понимаешь. Но человек, который знает этот язык, однако не помнит стихотворение наизусть, от его прочтения с листа получит большую пользу, нежели тот, кто, не вникая в смысл, прочтёт стихотворение на память!
— Прекрасно. Садитесь, Муратов, вы дали отличный ответ, я бы и сам не сказал лучше. Именно поэтому мы с вами сначала попытаемся понять, а уже потом запишем определение. Итак, вы — курс. Вас здесь тридцать человек… Что такое, Соровская?
Танька тянула руку, хмурясь так, будто была чем-то недовольна. Получив толику моего внимания, она вскочила и сказала:
— Господин учитель, я просто хотела уточнить: нас здесь тридцать один человек.
— А… Ну, да. Принято. — Как всегда, блатных посчитать забыли. — Садитесь, Соровская. Тридцать один человек. Но — один курс. Одна аудитория, можно и так сказать. В некоторых документах наверняка все вы фигурируете под одним лишь этим наименованием: «Курс магии мельчайших частиц». Для кого-то эта общность, этот курс представляет собой неделимое целое. Вы успеваете за моей мыслью? Поднимайте руки и задавайте вопросы, если что-либо непонятно, я продолжаю. Если сейчас я назову десяток фамилий и скажу им удалиться, целое уменьшится. Почему оно уменьшится, может кто-то ответить на вопрос?
На меня смотрели озадаченно. Даже вопрос был им непонятен. Но я этого и ждал.
— Так произойдёт, потому что курс состоит из тридцати одной единицы. Курс, который кому-то удобно принимать как единое целое, на самом деле единым целым не является. Он состоит из многих единиц, частиц, если можно так выразиться. Человек, для которого курс — единое целое, не может сделать так.
Я взял журнал.
— Акопова!
— Да, господин учитель! — подскочила невысокая девчушка.
— Поднимите вверх правую руку и замрите. Вознесенская! Левую руку, прошу вас. Соровская! Обе руки, вот так. Я работаю с вами, с частицами, составляющими целое, и поэтому в моей власти создать вот такой, с позволения сказать, эффект. Опустите руки, девушки, прошу садиться. Итак, за счёт того, что я могу влиять на каждую единицу в отдельности, я могу добиться от курса большего, нежели тот, кто влияет на курс в целом. Большего в плане гибкости, скажем так. Разумеется, я не могу тягаться с, к примеру, Его Величеством императором. Если его величество издаст указ ликвидировать наш курс, мы все пойдём домой, тут уже ничего не поделать. Но для того, чтобы заставить госпожу Соровскую встать и поднять руки, нужно, чтобы кто-то вошёл в эту аудиторию и дал соответствующее указание.
Во взглядах, устремлённых на меня, брезжило понимание.
— Ваша одежда состоит из нитей, и поэтому её можно распустить, нить за нитью. Прямо сейчас не нужно этим заниматься, конечно.
В аудитории родился нерешительный смех. Я не стал на него хмуриться. Наоборот, пусть будет здоровая атмосфера.
— Ваши волосы состоят из отдельных волосков, и поэтому вы можете их расчесать. Это очевидно. Однако я хочу, чтобы вы посмотрели глубже. Кто-нибудь, дайте лист бумаги.
Боря Муратов оказался расторопнее всех. Он выдернул из тетради листок, протянул мне.
— Благодарю. Все видят листок?
Я поднял бумагу над головой и, убедившись, что привлёк всеобщее внимание, разорвал его на две неровные половины.
— Вот что я сделал. Разделил целое на две части. Целое при этом не исчезло, не взорвалось. Оно осталось, но — разделённым на две части. И вот теперь самый важный вопрос: почему?
Несколько секунд было тихо, только осенняя муха рассеянно билась в стекло, не понимая, отчего вселенная не хочет её возвращения в мир за пределами аудитории.
Боря поднял руку.
— Слушаю, — кивнул я.
— Господин… Александр Николаевич. Вы хотите сказать, что бумага также состоит из отдельных частиц? Из мельчайших частиц?
— Именно. И, будем откровенны, об этом говорили ещё древние греки. Которые обладали искусством магии мельчайших частиц. Но потом искусство оказалось забытым. Поскольку обычная магия, к которой вы все привыкли, требует куда меньших усилий для овладения, в большей степени зависит от дара и, на примитивном уровне, более зрелищна и эффективна. Искусство оказалось забытым, но, к счастью, не утраченным. И в наши дни оно переживает новое рождение. Оно готово дать новые возможности тем, кто не пожалеет сил и времени для овладения им. И старания будут вознаграждены. А теперь, когда у нас сформировалось понимание того, чем мы с вами будем заниматься тут два раза в неделю, давайте запишем определение. Итак, что же такое магия мельчайших частиц. Записывайте: магия мельчайших частиц — это дисциплина…
И так далее, и тому подобное. Но, как ни странно, этакой мелочи оказалось достаточно, чтобы всех впечатлить. Никто не выписался с курса, а некоторые рыжие вообще смотрят на меня сейчас, как на восьмое чудо света, даже пищеварению мешают.
— Тебе на занятия не пора? — спросил я со вздохом.
— Какие? — встрепенулась Танька.
— Ну, не знаю. Какие там у тебя занятия… К Арине Нафанаиловне, например, показывать вожделенный земляной квадрат, без которого она аки Голлум без колечка чахнет.
Сам я был уже абсолютно свободен. Ну а что? Предмет у меня один. Курсов по этому предмету — тоже один. Нагрузка — четыре академических часа в неделю, и два уже позади. По-хорошему, свинтить бы отсюда подобру-поздорову… Не любит никакая структура тех, кто всё сделал и отдыхает. Мнит их бездельниками и норовит впрячь куда-нибудь. Сейчас начнётся: ах, Александр Николаевич, в соседней аудитории надо срочно стены покрасить, а у рабочих всё так дорого, вы не могли бы…
И как будто бы в такт моим мыслям в дверь постучали. Да не просто так, а с явной угрозой. Зловеще, размеренно: тук… тук… тук…
— Войдите! — крикнул я.
Не прятаться же от судьбы. Надо ей смело в глаза смотреть.
Дверь начала медленно отворяться. Татьяна вскочила, принялась поправлять форму. Уж лучше бы сидела спокойно. Сейчас подумают невесть что. Вечно она вместо того, чтобы не мешать, помогать пытается. Суетится, мечется, хочет как лучше. Молодая, наивная, что с неё взять.
В кабинет вошёл совершенно неожиданный посетитель. Высокий и худой до лёгкой согбенности Семён Дмитриевич, декан факультета Стихийной магии.
— Господин Старцев, здравствуйте! — воскликнула Танька и исполнила какую-то ерунду, которая девчонкам заменяет поклоны.
— Здравствуйте… Татьяна Фёдоровна, — пробормотал Старцев, замерев в дверях. — Как же это вы тут?
Старцев был в своём репертуаре. С трудом догонял объективную реальность. А в основном и не пытался её догнать, довольствуясь жизнью в некоем сокрытом от чужих глаз дивном мире.
— А я… Вот, — не растерялась Танька.
— Действительно.
— До свидания, Семён Дмитриевич!
И Танька, обогнув декана, выпорхнула из кабинета. Но в дверях задержалась и из-под подмышки Старцева скорчила мне зверскую рожу предостерегающего характера. Мол, не проколись, помни легенду, будь осторожен. Я кивнул. Дверь закрылась. Её хлопок встревожил Старцева, он обернулся и долго смотрел на дверь, словно продолжал ожидать от неё любого подвоха.
— Чайку? — попробовал я наладить контакт. — Сразу предупреждаю: качество не ахти, это мне Анна Савельевна чайник подарила магический. Сам я не в претензии, ибо не избалован, у нас в деревне и такого не вдруг-то достать было. Но если вы к лучшему привыкши…
— Да, — сказал Старцев.
Он с усилием отвёл взгляд от двери, подошёл к столу и сел в кресло для посетителей. И даже сидя он умудрялся надо мной возвышаться. Я почувствовал себя гостем в собственном кабинете. Встал, дабы вернуть себе ощущение значимости. Унёс танькину кружку (надо будет сегодня всыпать этой бестии, а то ишь, наповадилась свинячить в гостях, да кто её такую замуж возьмет, это ж людям показать стыдно, опозорится — разговоров не оберёшься), взял чистую и наполнил. Вручил Старцеву. Тот принял и отпил. Ни одним мускулом не выразив отношения к напитку.
В тишине я сел обратно на свое место. Таращиться в окно казалось неприличным, и я таращился на Старцева. Оправдывал себя тем, что если человек пришёл, то, наверное, само собой разумеется, что есть у него какое-то дело, и он вот-вот этим делом поделится.
Но Старцев был — кремень. Он допил кружку до конца, поставил её, опустевшую, на стол и… И даже после этого продолжил молчать!
Я не мог скрыть восхищения, но и сдаваться не собирался. В полнейшей тишине, покончив со своим чаем, извлёк из портфеля книгу о призыве сущностей и положил на стол. Старцев молчал. Глядя ему в глаза, я раскрыл книгу на том месте, где остановился. Старцев молчал! Я опустил взгляд в книгу.
Поначалу приходилось заставлять себя концентрироваться, но через пяток минут, поймав вайб и стиль автора, я легко проник в его мысли и вообще позабыл, что есть какой-то там Старцев.
Автор рассуждал о том, почему к одним фамильяр приходит, а к другим — нет. Приводил различные теории и тут же разносил их в пух и прах. А сводил он всё это к следующему выводу: хэ его зэ. Есть жизнь на Марсе, нет жизни на Марсе — науке неизвестно. Просто у кого-то получается призвать фамильяра, а у кого-то нет.
И к этому выводу мы шли почти сорок страниц. Н-дя… Краткость кому-то — ни разу не сестра. Вот бы этому дядьке популярную художку писать начать! Явно ведь талант в землю зарывает.
Преисполненный самых благостных предчувствий, я перевернул страницу и уже окунул взгляд в новую главу, когда послышалось:
— Александр Николаевич…
— Кто здесь⁈ — дёрнулся я. — А, это вы… Тысяча извинений, Семён Дмитриевич, я про вас позабыл. Ещё чаю?
— Я… явился просить вас о помощи.
Шли дни. Аж целый третий. Вестей о Серебрякове не было. Фёдор Игнатьевич потихоньку успокаивался на мой счёт. На второй день он ещё хватался за сердце и уговаривал меня преподавать похуже, чтобы слава обо мне по всей академии не расползалась со скоростью звука. Но на третий день уже махнул рукой и во время завтрака говорил о вещах отвлечённых.
Я же решил проявить сочувствие к его душевному здоровью и не стал рассказывать обо всех своих делах. Рассказал Таньке, когда мы с ней, одевшись по-походному, плелись в хвосте колонны студентов куда-то в лес.
Это второкурсников-стихийников повели призывать фамильяров, ну и я увязался, как планировал.
Арина Нафанаиловна не скрывала скепсиса по поводу перспектив мероприятия. Что было по-человечески понятно. Танька сообщила мне, что за всю историю академии успешные призывы состоялись раз десять. А стоит академия тут не первую сотню лет. Да и вообще, так, навскидку, никого и не вспомнить, у кого бы фамильяр имелся.
Но Танька энтузиазма не теряла. Вообще никогда. Есть у нее такая положительная черта, которая бесит — аж до зубовного скрежета.
— Саша, ты в какую-то ужасную ситуацию себя втравишь, — вынесла она вердикт, когда я договорил.
— Думаешь? — вздохнул я.
— Уверена! Сам рассуди. Господин Старцев пострадал от ментальной магии. А ты сам же на первом занятии говорил, что магия мельчайших частиц работает исключительно с материей.
— Так. И? Пока не вижу противоречия.
— Саша, ты шутишь, да? Ментал — это не материя! Это другое. Разве можно магией мельчайших частиц врачевать душу?
— Ну, нет, Танюха, это ты в понятиях путаешься. Да и все вы. Что само собой разумеется: науки толком нет, терминология не разработана. К душе у Старцева никаких претензий нет, он голову поправить хочет. А голова — это есмь что?
— Что есмь?
— Материя, что! Мозг. Если у него там какие-то повреждения случились, то теоретически, на уровне мелких частиц их можно пофиксить.
— Чего сделать?
— Поправить. Вообще, сфера применения ММЧ чрезвычайно широка, и в медицине эта дисциплина имеет огромный потенциал. Это ж практически любое заболевание можно вылечить. Хочешь — вирусню истребляй прицельно, не отравляя организм антибиотиками, а хочешь — опухоли того… рассасывай.
— На то маги-лекари есть, — резонно заметила Танька.
— Угу. Три человека на потоке. И это ещё год урожайный.
— Ерунду говоришь какую-то. Если его ментальный маг ранил — откуда повреждения мозга возьмутся?
Я хмыкнул. Почему-то этот вопрос меня не посетил. Но сдаваться так быстро я не собирался.
— Повредили менталку, а под неё перестроилась физиология. Как знать, может быть, починив физиологию, удастся выправить менталку? Что первично, дух или материя? Вот и узнаем!
— А от меня-то ты чего хочешь?
— Ну, Тань. Чего мужчина может хотеть от женщины, сама-то как думаешь? Книгу раздобудь. По нейрохирургии.
Танька замерла, как вкопанная, выпучила на меня глаза.
— Сашка!
— Да?
— Ты ополоумел⁈ Нас же подслушивать могут!
— И?
— Зачем ты говоришь, что я из других миров книги заимствую?
— Я такого не говорю, это ты говоришь. Я раздобыть попросил, никаких миров не упоминал вовсе.
— Да ты… Да я…
— Короче. Ты со мной или ты со мной?
Пока мы стояли, хвост колонны скрылся между деревьями. Но тропинка тут была одна, и потеряться мы не боялись. Танька пыхтела.
— Ты что, правда собрался его лечить?
— Ну, попытка не пытка.
— Да маги-целители все семь лет человеческий организм изучают! Не только магию. А ты как собрался?
— Я, Татьяна, такой человек, что мне важно иметь перед собой благородную цель. Чтобы мочь ее делегировать. Вообще, если честно, я думаю коллаборировать с одним из магов-целителей. Но чтобы хоть как-то его деятельность контролировать, надо хотя бы в общих чертах понимать, что там, в мозгу, творится. Поможешь или нет?
Вяло, без энтузиазма Танька пожала плечами.
— Ну, попробую…
— Это всё, что я хотел услышать. Ты настоящий друг. Ну, пошли догонять. А то без нас всех фамильяров призовут и останемся как идиоты.
Сказать по правде, в затею вылечить Старцева я не верил от слова абсолютно. В неё верил Старцев, а я верил в его веру в меня, вот и всё. Если же смотреть на вещи объективно, то, несмотря на произведённый академический фурор, все мои успехи в магии мельчайших частиц ограничивались публично разорванным пополам при помощи двух рук листом бумаги. Ничего выходящего за рамки человеческих способностей я пока ещё не делал.
В той работе, что написал студент Фёдора Игнатьевича, и которую я прилежно изучил и переписал, теории было гораздо больше, чем практики. Все практические рекомендации отличались крайней расплывчатостью формулировок. Но суть я уловил так: для начала нужно хоть как-то базово освоить магию обычную, и потом уже, отталкиваясь от неё, искать подходы к мельчайшим частицам.
Я же, как истинно ленивая задница, никакую магию пока раскачивать не начал. Мою родную, магию Ананке, мне качать было нечем, ибо мануалы все изъяты. А другую, на замену, я пока ещё не выбрал. Стихийная как бы напрашивалась, но я уже смекнул, что она — не самая простая. По сути, это четыре разных дисциплины: Земля, Вода, Огонь, Воздух. Общее место, конечно, имеется, но в целом — надо двигаться в четырёх разных направлениях. Желательно одновременно. И очень желательно начинать лет десять назад.
Насколько же в книжках всё проще! Взял волшебную палочку, сказал «вингардиум левиосса» — и всё полете…
— Встаньте в круг! — оборвал мои мысли голос Арины Нафанаиловны.

----------

Глава 13 Голос в лесу

Мы вышли на большую поляну, посреди которой чья-то добрая душа выложила из камней круг. Студенты под вредным взглядом Арины Нафанаиловны распределились по периметру. Встали и мы с Танькой. Посмотрев на меня, Арина Нафанаиловна сдвинула брови и тщательно продемонстрировала мне, что вовсе не рада моему присутствию.
Я в ответ широко улыбнулся и показал глубокое чувство любви. Расстроилась Арина Нафанаиловна и смотреть на меня прекратила. Вообще, сложилось такое впечатление, что мой стремительный триумф на учительском поприще даму эту выбесил. Ну и шут с ней, Танька совершенно права: вредная баба. Наверняка бездетная, незамужняя, вот и бесится. Я, кстати, тоже бездетный и неженатый, но я хотя бы молод… относительно. У меня ещё всё спереди. Вот найду истинную любовь, да как женюсь, как родится у меня трое детей, один за другим!
Эх, жалко стало Арину Нафанаиловну… Ну незлой я человек в глубине души, ничего не попишешь.
Тем временем Арина Нафанаиловна, которая была не в курсе моей жалости и понятия не имела, что ей нужно чувствовать себя несчастной и одинокой, начала инструктаж.
— Я буду называть фамилии, а вы будете выходить в центр круга и произносить формулу призыва. Я надеюсь, все подготовились надлежащим образом?
Для подготовки нужно было за сутки до призыва начинать читать особые заклинания. Чем чаще — тем лучше. Подготовились ли мы? Конечно! Полночи сидели с Танькой в библиотеке, смотрели друг на друга и произносили непонятные слова, как психи. В три часа ворвался злой, как чёрт, Фёдор Игнатьевич и разогнал по спальням. Так эффектно появился — Танька аж взвизгнула. Думала, уже фамильяр. Но это был всего лишь её папенька в ночной рубашке и ночном колпаке.
Вряд ли кто-то готовился лучше нас с Танькой. Потому что Танька верила и надеялась, а я проявлял солидарность к своему единственному в этом мире другу. Как говорится, друг — этот тот, кто поможет спрятать труп и не станет задавать вопросов. Вот Танюха — она как раз из таковских. Ну и я, понятное дело, стараюсь соответствовать.
Когда все подтвердили готовность, Арина Нафанаиловна вытащила из сумки журнал, раскрыла его и зачитала:
— Аляльев!
Мажористого вида парнишка вразвалочку вышел в круг и с вальяжными интонациями произнёс заклятие призыва. Судя по выражению лица, его тема занятия не интересовала совершенно. Выждав минуту, он дёрнул плечом и тем же манером вернулся обратно. Арина Нафанаиловна уткнулась носом в журнал, назвала следующую фамилию.
И тут я услышал, как чей-то голос тихонечко зовёт: «Сашенька!»
Я насторожился и посмотрел на Танюху. Больше тут вроде фамильярничать было некому. Но Танька стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу в сильнейшем волнении и шёпотом повторяла заклинание призыва. Показалось, что ли?
Но тут, уже глядя на Таньку, я совершенно отчётливо услышал: «Сашенька, прошу, помоги мне!»
Я завертел головой. Никто на меня не смотрел, да и вообще голос, по ощущениям, исходил из леса. Что характерно, слышал его только я. Это плохо. В моём мире слышание голосов в голове ничего хорошего не означает. В магическом — ну, бог его знает, всяко может быть. Опять же, на помощь зовут. Вдруг правда беда какая?
С этой мыслью я подался из круга в лес.
— Куда вы, Александр Николаевич? — встрепенулась Танька.
В присутствии посторонних она ко мне обращалась официально, хотя все знали, что мы родственники и живём в одном доме.
— Да, там, надо.
Не успел я придумать отговорку, вышло двусмысленно. Несколько парней засмеялись, но сделали вид, что не надо мной. Ну и пусть их. Над учителями не ржать — себя не уважать.
Никто меня не остановил, и я ушёл с полянки. Тут же раздался окрепший голос:
— Саша, я здесь! Помоги мне!
Тропинки не было. Я обогнул кусты, перешагнул овражек, запнулся о корень и мысленно сказал ему нехорошее слово. Потом негромко позвал:
— Эгегей?
— Здесь, уже рядом! — откликнулся голос.
Сомнений не было, голос принадлежал женщине.
— А вы навстречу идти можете? Вложить, так сказать, свои пятьдесят процентов в дело нашего сближения…
— Не могу… Мне потому и нужна помощь. Только ты меня слышишь, только ты можешь помочь мне. Спаси меня, Саша, и будешь одарён так, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
Если бы в договоре были такие строчки, я бы, конечно, насторожился. Но поскольку пока ничего подписывать не требовалось, я решил не торопиться со скепсисом и сперва окинуть взглядом проблему в целом.
Обошёл ещё несколько сосен и замер.
— Как же долго я ждала человека, который сможет меня услышать, — вздохнуло, глядя на меня… дерево.
Н-да, это было дерево. На высоте человеческого роста в коре угадывались черты премилого женского лица. Что характерно, они двигались, губы шевелились, произнося слова, слышные только мне. И чем дольше я смотрел, тем реалистичнее становились эти черты. Как будто и не дерево вовсе, а девушка стоит, едва блазнится, то померкнет, то проявится.
— Здравствуйте, — сказал я, не зная, что ещё можно сказать говорящему дереву женского пола. — А… что тут, собственно, происходит?
— Это очень давняя и грустная история… — всхлипнуло дерево. — Я расскажу, если ты хочешь.
— Ну, как ни крути, а некоторые объяснения требуются.
— Понимаю. Я не всегда была такой.
— Заколдовали?
— Заколдовали…
— Вот сволочи.
— И не говори!
— А за какие такие грехи?
— Выслушай мою историю, — прошептало дерево.
И рассказало историю.
ИСТОРИЯ ДЕРЕВА
Когда-то давным-давно была я самой обычной девушкой, и звали меня Ольгой. С детства дружила я с соседским мальчишкой, именем Олег. Подросли — полюбили друг друга. Все нас дразнили: «Олег и Ольга, жених да невеста!» Думали мы, что скоро поженимся и будем жить долго и счастливо, как в сказках.
Но на беду случился в деревне колдун. И так ему наше счастье неприятно было, что как мы с Олегом мимо проходим — он аж зубами скрежещет. И наколдовал, злодей, однажды, порчу навёл. Пошёл мой Олежа траву косить с отцом. Так отец размахнулся и косой ему прямо по мужскому достоинству.
Выжил Олег, да только, понятно, к мужскому делу опосля того оказался неспособен. Месячишко помыкался, да и сгинул, как не было. А меня отдали за того колдуна замуж, благо был он богат. Меня и не спросили папенька с маменькой, всё твердили, что мне лучше будет. А я по любимому-то отплакать не успела.
Свадьбу отыграли, вошла я в дом колдуна, как жена. Легли, и тут оказалось, что муж мой, по старому делу, только обнимать да целовать может. Тут-то он мне во всём и признался, что и Олега он сгубил, и что мне теперь никогда мужчины не познать. Вот как колдунам людское счастье покоя не даёт.
Ох и мучилась я, несчастная, во всём цвету своих юных лет! И на сторону бегать пыталась. Да всякий раз какая-то беда с выбранным парнем творилась. То перепьёт да уснёт, то упадёт, ногу сломает… Молва обо мне пошла нехорошая, уж и вовсе подходить, заговаривать бояться стали. А колдун, знай, посмеивался. Пока помирать пора не пришла. Тогда он надолго в кабинете своей заперся, всё колдовал там что-то, всё подличал. Вышел потом — сам на себя не похожий, как смерть бледный, плоти почти не осталось. Вышел и говорит: «Всё, Олюшка, уладил я судьбу твою. Ни о чём не переживай, после моей гибели получишь ты жизнь долгую, почти что вечную, и свободу полную. Только вот найдёшь такого человека, который с тобой, как с женщиной, возлечь решится, и все чары осыплются».
Сказал так — и помер. Я-то думала, глупая, что хоть в город поеду, хоть в село соседнее — сыщу кого-то, кто расколдует меня от проклятья этого… А наутро проснулась — стою в лесу. И шевельнуться не могу. Стою и жду с тех пор спасителя своего. Не откажи, не испугайся, Сашенька! Знал бы ты, какой я раскрасавицей стану, ты только подойди ближе, коснись меня, приласкай…
Я будто воочию видел всю эту историю, как кино в голове прокрутили. И Ольга там правда красавицей была такой, что в горле пересохло, а сердце замерло. И так по-человечески жалко её было, когда очередной кавалер ногу ломал…
Я тряхнул головой, морок рассеялся. Обнаружилось, что стою я в опасной близости от дерева и смотрю вниз, туда, где на стволе ожидает меня дупло развратной формы.
— Ты что, всерьез, что ли? — поднял я взгляд на лицо.
— Если бы не отчаяние, не обратилась бы я к тебе. Стыдно, поверь. Покраснела бы, да и того не могу. Спаси ты меня, Сашенька! Захочешь — женой тебе стану верною, вовек на сторону не посмотрю. А как я шить да готовить умею! А танцую как! Все тебе завидовать станут. А каких я тебе детей нарожаю! Сплошь мальчишек, богатырей!
Я снова посмотрел на дупло, на лицо. Покрутил пальцем у виска и пошёл обратно. Тем более что послышался голос Арины Нафанаиловны, произнесший:
— Соровская!
— Ну и пошёл ты! — сменило интонацию дерево. — Позор! Думаешь, ты мужик, да? Никакой ты не мужик — так, одно название! Иди-иди, вошь бессильная, моль бледная! Скоро вся страна по миру пойдёт из-за таких вот!
О случившемся — вернее, не случившемся — даже думать было странно. Нет, ну, конечно, может быть, дерево и не врёт. Но опыт мне подсказывает, что с девушками, которые кидаются тебе на шею с воплем «Возьми меня прямо сейчас!» лучше не связываться. Ладно бы поцелуй, по канону, но вот так вот, чтоб сразу в дупло… Явная подстава. Откуда мне знать, вдруг это несовершеннолетнее дерево. А в кустах городовой сидит в засаде. Да и морок, признаться, смутил. Непростое дерево, ох, непростое…
Я вернулся на полянку как раз вовремя, чтобы встретить понурую Татьяну, возвращающуюся из круга. Судя по тому, что я видел, пока ни одного фамильяра никому не досталось.
— Ладно тебе, — шепнул я. — Повезёт в любви.
— Фр на тебя, — отозвалась Танька, но без задора, уныло.
Арина Нафанаиловна с демонстративным вздохом произнесла:
— Соровский… Александр Николаевич. Ну, прошу вас.
И я, преисполненный нездорового энтузиазма, заторопился в круг.
— Двадцать пять, двадцать… Двадцать восемь, двадцать девять… Нет, я решительо ничего не… Тридцать один, два… Так, перекличка!
Арина Нафанаиловна чувствовала тревогу. Она пришла на полянку с тридцатью семью студентами, а когда пришла пора уходить, студентов оказалось, тридцать шесть. На самом деле тридцать пять — я студентом не был, хотя меня посчитали.
— Как жаль, — вздыхала Танька — мы с ней сидели рядом на согретых солнцем камнях, огораживающих ритуальную часть полянки от остального мира. — Мне бы так пошёл фамильяр…
— Мне тоже, — сказал я. — Может быть, это была бы жаба. Гигантская жаба. Я бы её на стол посадил в аудитории. И заставил бы гипнотизировать студентов…
— В том и дело, что фамильяра можно с собой брать куда угодно! Это же… Это же так здорово! Ну почему они к нам не пришли⁈
— Тут скорее вопрос, почему они должны были прийти.
— Что?
— Ну, ты учебник читала? Фамильяры любят ночь — раз. Фамильяры не любят больших скоплений людей — два. Фамильяру необходимо принести угощение — три. Фамильяр — это сова-интроверт, который любит похомячить после полуночи. А мы их средь бела дня такой толпой…
— А ведь и правда… Но почему же тогда Арина Нафанаиловна?..
— Соровская! — гаркнула упомянутая Арина Нафанаиловна.
— Здесь!
— Александр Николаевич, вижу вас. Так-с, ну, значит, Аляльева только и не хватает.
— Так он ушёл, — сказал кто-то из мальчишек.
— Что значит, ушёл⁈
— Сказал, что раз фамильяра не призвалось, то и делать тут больше нечего. И ушёл. В самом начале ещё.
— А почему же вы сразу не сказали? Я тут уже полчаса распинаюсь!
— Не подумал…
— Не поду-у-у-умал он! Ох, горе мне с вами. Идёмте в академию, обратно.
Я встал первым, помог подняться Танюхе. Мы опять поплелись в хвосте, чтобы нам не мешали общаться.
— Слушай, Танька, — задумчиво сказал я.
— Ну чего ты ещё придумал? Кого лечить собрался?
— Да никого больше. Тут другая идея. В тебе романтическая составляющая сильна или же проседает?
— Чего-о-о⁈
— Пошли ночью в лес вдвоём?
— Зачем?
— Фамильяров позовём по-тихому. Вдруг получится.
Танька аж остановилась, будто споткнулась. Глаза сделались огромные-преогромные.
— Расцениваю это как согласие, — кивнул я. — И еды возьмём. С фамильярами не выгорит — так хоть пикник устроим. На одеялке, как положено.
Фёдору Игнатьевичу мы о своём решении не сообщили. У него и без нас хлопот хватало. Я только за ужином вскользь поинтересовался, почему Арина Нафанаиловна столь вопиющим образом забила на правила призыва фамильяров.
— Ах, это же всего лишь формальность, — отмахнулся Фёдор Игнатьевич. — Посудите сами, Александр Николаевич, ну откуда у нас возьмутся ресурсы водить каждую ночь призывать фамильяра по одному-двум студентам?
— Так, а зачем тогда вообще весь этот цирк? — не понял я.
— Ну… полагается, — замялся Федор Игнатьевич. — Я, признаться, смотрю сквозь пальцы… Да и эффект буквально тот же самый, как ни крути. Академия обязуется обеспечить возможность… С другой стороны, это можно расценивать как урок, как чистую теорию…
— То есть, студенты могут сами ночью приходить и призывать фамильяров? — влезла Танька.
— Разумеется, нет! Место призыва располагается на территории академии, и в неурочные часы вход туда для студентов запрещён! Разве только вместе с преподавателем.
Мы с Татьяной глубокомысленно переглянулись. Фёдор Игнатьевич на это внимания не обратил. Он, кажется, ещё не свыкся с мыслью, что я — преподаватель, а не просто так у него на шее сижу.
Впрочем, этой ночью мы так никуда и не пошли. Потому что с вечера зарядил дождь, а к ночи он превратился в жуткий ливень. Танька призналась, что, при всех своих стихийных способностях, с этакой кошмариной совладать не сумеет. Никакой зонтик тоже не поможет. Решили отложить до завтра, а вечер потратили с пользой — на танцы в библиотеке. Пригодился и граммофон, который единожды явил себя на танькиной днюхе. Все необходимые пластинки были в наличии. Я постепенно становился танцевальным экспертом под чутким руководством своей сомнительной родственницы.
— Жених-то твой совсем сгинул? Вести есть какие-нибудь? — спросил я, когда мы уселись в кресла отдохнуть.
— Чего не знаю, того не знаю, — буркнула Танька. Взяла начатую книгу, раскрыла и вытащила закладку — кожаное пёрышко. — А тебе он зачем?
— Мне он нужен ещё меньше, чем тебе.
— Ревнуешь? — сделала Танька какие-то свои выводы.
— Разумеется. Мы с ним могли бы стать лучшими друзьями, а он на меня и не посмотрит, когда рядом ты ошиваешься.
Танька метнула в меня молнией.
Я поймал молнию, повертел в руке и спросил:
— Это что?
— Ах, это… Это от твоих штанов. Папа велел их в камине сжечь. Только застёжку я оставила — гореть не будет, металлическая. Надо бы избавиться, да я пока с металлами не умею. А огонь не возьмёт ни в какую, даже магический.
— Ты сожгла мои джинсы?
— А что ещё было с ними делать? Их даже в стирку не отдашь, прислуга проболтается. Рубаху ту странную тоже сожгла, конечно.
Это она про футболку с Лавкрафтом… Ну, приплыли, блин. С другой стороны, правильно всё. Куда я тут свои родные вещи надену, на всероссийский съезд попаданцев, что ли…
— И после каждого раза, когда индивид вынужден идти на уступку обществу, поневоле задаёшься вопросом: а индивид ли ты до сих пор, или же являешься лишь винтиком, обеспецивающим функционирование целого…
— Что? — дёрнулась Таня, оторвавшись от книги.
— Сядь, говорю, ровно — осанку испортишь.
Утром дождь прекратился, и из-за туч высунулось солнце. Сначала осторожно так, чисто одним глазиком посмотреть, не передохла ли ещё жизнь на вверенной планете. Убедившись, что жизнь продолжает теплиться, солнце набралось смелости и вышло полностью. Посрамлённые тучи бежали.
Впрочем, над академией они задержались. В фигуральном смысле. Едва войдя внутрь, мы с Танькой были огорошены новостью: без вести пропал студент Аляльев.

----------

Глава 14 Кофе и папиросы

Степан Аляльев значился однокурсником Таньки. Род Аляльевых был, что называется, розой на навозе. То есть, за пределами Белодолска он особо никого не интересовал, но здесь его представители считали себя обязанными носить пальцы веером. Все потому, что Аляльевым, во-первых, принадлежала самая внушительная сеть распределителей (о которых позже), а во-вторых, они держали самый большой таксопарк. Извозчичий парк, то есть.
Денег у Аляльевых было дофига и больше, они, в частности, спонсировали академию. Не в таком объеме, чтобы тут заводить какие-то свои порядки, но все же к их мнению прислушивались. И когда их сын не вернулся домой, сказать: «Да бог его знает, сами разбирайтесь» Фёдор Игнатьевич не смог.
Перед первым занятием полиция тщательно допросила Арину Нафанаиловну, закрывшись с ней в кабинете, где помещалась кафедра магии Земли. Когда женщина оттуда вышла, на неё было страшно смотреть. Побледнела, глаза красные от слёз, покачивается.
Потом стали в тот же кабинет поочерёдно приглашать студентов, выдёргивая их прямо с занятий.
Моё занятие стояло вторым, и я только вошел во вкус, когда в дверь постучали.
— Ну-ка? — грозно рявкнул я.
В дверь просунулся специальный дяденька, который ходил с колокольчиком, нижайше извинился и попросил госпожу Соровскую.
— Забирайте, у меня их тут ещё тридцать таких же, — сказал я и Танька, опалив меня яростным взглядом, удалилась.
Я продолжил урок. Согласно моему плану занятий, до зимы у нас была одна сплошная теория. А потом — потом я потихоньку буду вводить элементы практики. А именно, предлагать студентам пробовать творить чудеса.
Судя по всему, студент, писавший диссертацию, подошёл к делу со всем тщанием, проработал все имеющиеся доступные источники. Я не видел смысла сомневаться в его добросовестности. Нет, будь у меня интернет — я бы усомнился. Забил бы название дисциплины в поиск, посмотрел бы, какие есть точки зрения, заценил бы видосы с применением магии в действии. Но — увы. Брать командировку и ехать по библиотекам Москвы, Европы и Америки у меня возможности не было. Или была… Охоты не было. Может, потом Серебрякова напрягу, ему несложно, он всё равно постоянно мыкается, как неприкаянный. Так хоть в библиотеках посидит, ума наберётся. Мне что-нибудь расскажет.
В общем, грядущая практика обещала быть в первую очередь обширным исследовательским полем. Я собирался добиться результата хоть от кого-нибудь. Хоть какого-нибудь. Чтобы самому понимать, есть смысл или нет смысла. Если смысл окажется — хорошо, дело будет меня кормить и дальше. Не окажется смысла — придётся принять, что как только Фёдор Игнатьевич прекратит быть ректором, закроют меня к едрене фене. И ладно ещё если только в академическом смысле. А то и в административном. Или вовсе в уголовном. Развёл тут, скажут, лженауку.
— Господин Соровский, вас просют, — сказал дяденька, вернувшись с Танюхой.
— Кто просит? — нахмурился я.
Прошло только сорок пять минут из отведённых мне полутора часов.
— Полиция-с.
— Подождёт полиция.
— Никак невозможно-с… Очень сильно настаивают.
— Ну так пускай приходят сюда сами и выводят меня в наручниках, если так срочно. У меня занятие.
— Так и передать?
— Так и передайте. И не тревожьте нас больше без крайней на то необходимости.
Опасаться полиции в среде аристократов было не принято. Любой контакт с силами защиты правопорядка, конечно, был нежелательным, ибо к приличному человеку полиция не придёт и к себе не позовёт. Я же был именно что аристократом, с документами. К тому же не студент. А значит, прогибаться смысла никакого не было. Полиции приходят и уходят, а работа — это всерьёз и надолго. И репутация тоже.
После того как звоновой дяденька закрыл дверь, я обнаружил, что студенты смотрят на меня с ещё большим уважением, чем раньше. Ну да, я вам не Арина Нафанаиловна. Смотрите, восхищайтесь. Только трогать не надо.
Когда за дверью зазвенело, я со всеми попрощался и первым вышел из аудитории. Снаружи меня поджидал дяденька.
— Не откажите-с…
— Да пошли, пошли, не отвяжешься ведь.
Мы пошли. Дяденька совмещал неприятное с полезным: вёл меня на допрос и звенел колокольчиком, возвещая студентам радость окончания очередного занятия.
У дверей земляной кафедры он перестал звенеть и тихонечко постучал.
— Да! — раздалось из-за двери.
— Прошу прощения-с, — сунул дяденька голову внутрь. — Господин Соровский, по вашему-с…
— Ну так пусть проходит!
Я оттеснил дяденьку, вошёл. Оценил обстановку.
Гвоздь программы, высокий плечистый мужчина лет тридцати стоял у окна и попыхивал папироской. За столом, где обычно сидел лаборант, примостилась секретарша с перьевой ручкой и чернильницей.
Секретарша собой ничего интересного не представляла. Невзрачная женщина в больших очках с немодной стрижкой. На меня едва взглянула. Впрочем, мужчина у окна не взглянул на меня вовсе.
— День добрый, — сказал я. — Чем обязан?
— А, господин Соровский! — тут же повернулся следователь и вдавил смердящий окурок в стоящую на подоконнике керамическую пепельницу. — Александр Николаевич. Позвольте отрекомендоваться! Следователь по уголовным делам, Дмитриев Порфирий Петрович!
— Приятно, — кивнул я.
— И это полностью взаимно! Присаживайтесь.
Я присел за основной стол, а Порфирий Петрович — напротив. Нацепил пенсне, завозился с какими-то бумагами, бормоча себе под нос. Вдруг, словно найдя нужную информацию, радостно треснул ладонью по столу.
— Ну вот-с, вот оно, приступим. Итак, дорогой вы мой Александр Николаевич, скажите, давно ли вы в последний раз видели господина Серебрякова, Вадима Игоревича?
Мне даже притворяться не пришлось. Я совершенно искренне изумился.
— Серебрякова?
— Серебрякова, да-с. Не ожидали такого вопроса?
— Никак не ожидал. Когда я его видел… Когда у Татьяны Фёдоровны вечер был, по случаю дня рождения. Вторая половина августа.
— А с тех пор не встречались?
— Нет. А надо было?
— Как знать, как знать…
Я покосился на секретаршу. Она, уткнувшись носом в бумагу, строчила, видимо, протокол. Я пожал плечами.
— А с чем связан вопрос?
— Ни с чем, ровным счётом ни с чем. Просто господин Серебряков пропал, найти его не можем.
— Вот как…
— Да-да, вот и решили, понимаете ли, заодно, так сказать. Раз уж вы здесь, по другому делу. Значит, так-таки и не виделись?
— Нет. Я, видите ли, до сих пор не вёл светской жизни. А господин Серебряков, насколько мне известно, напротив, человек общительный, обладающий многочисленными знакомствами. Так что ни я, со своей стороны, не бывал там, где мог бывать он, ни он не нанес Фёдору Игнатьевичу повторного визита. Так что — увы, не могу помочь.
— Понимаю, понимаю… Напомните, пожалуйста, откуда вы приехали в Белодолск?
Я сообщил Порфирию Петровичу всё, что только мог. Всё, что мы с Фёдором Игнатьевичем так долго и старательно учили, и наука не прошла даром.
Следователь бездарно притворялся, что всё это он спрашивает так, между делом. Плавно перешёл к пропавшему Аляльеву. Тут не задержался. Мой рассказ только подтвердил показания других участников слитого ритуала.
— Ну, не смею задерживать. — Порфирий Петрович встал и пожал мне руку. — Благодарю за уделённое время. И всё же, согласитесь, как странно!
— Что именно? — спросил я.
— Что люди из вашего окружения завели обыкновение исчезать-с.
— Хм… Не соглашусь.
— Отчего же?
— Хотя бы оттого, что ни Серебряков, ни Аляльев к моему окружению не относятся. С Аляльевым мы даже не знакомы, он ко мне на курс не ходит. А что до господина Серебрякова… Единственная встреча не делает его моим окружением.
— А тот факт, что он — жених вашей родственницы?
— Это уже факт?
Порфирий Петрович фальшиво-добродушно рассмеялся. Я расценил это как сигнал, что разговор окончен, и удалился.
В коридоре немедленно едва не столкнулся с Анной Савельевной Кунгурцевой, которая тащила куда-то огромную стопу книг.
— А давайте я вам помогу, — предложил я.
Анна Савельевна одарила меня ослепительной улыбкой, в которой крылась какая-то хитринка.
— Что ж, попробуйте, Александр Николаевич!
Хм. Чего там пробовать? Взял да понёс. Не так уж их и много, книг этих.
Я подсунул руки под стопку, но руки прошли сквозь книги. Остановились посреди стопки. Я их вытащил, внимательно осмотрел.
— Ну-с, что скажете? — Озорства в голосе Анны Савельевны поприбавилось.
— Ну, не знаю. Магия какая-то!
Анна Савельевна рассмеялась.
— Ну, вспомните, какой мой предмет. Вообще-то странно, вы должны были даже вес и плотность ощутить… Старею, видимо.
Я вспомнил предмет Кунгурцевой. Иллюзионная магия.
— Если желаете — можете составить мне компанию.
Я желал. И составил. Поскольку мои желания полностью совпадали с моими возможностями.
Поднявшись на два этажа, мы оказались в маленьком и уютном кабинете Анны Савельевны. Там книги попросту исчезли. Анна Савельевна захлопотала, разводя огонь в примусе, на который пристроила джезву. Запахло кофием.
— А зачем это нужно? — спросил я.
— Кофе? — удивилась Анна Савельевна.
— Нет. Фокусы с книжками.
— Ах, Александр Петрович, если бы вы только знали, как тяжело женщине в этом насквозь мужском мире! Мужчинам постоянно кажется, что я совершенно не работаю и получаю деньги за одни красивые глаза. Все эти мелочные придирки, постоянные попытки втянуть меня в какую-нибудь внеаудиторную деятельность… Я, признаться. не люблю этого всего совершенно.
Сердце у меня дёрнулось. Я подумал, что, пожалуй, нашёл любовь всей своей жизни. Но пока надо подождать, вдруг это не любовь, а что-то другое.
— Я тоже! Предпочитаю сам придумать какую-нибудь ерунду и увлечённо её добиваться.
— Вот, Александр Николаевич, вы меня прекрасно понимаете! Тем более, что вся эта внеаудиторная деятельность, как правило, никакой ровным счётом пользы не несёт. Вот я и прикидываюсь постоянно, будто ну очень, до невероятности занята. Никто не станет нагружать работой женщину, которая несёт кипу научной литературы! Ведь если к ней подойти — придётся помогать.
— А что, здешние так называемые мужчины и этого не приемлют?
— Они переоценивают женские чары. Думают, сегодня помогут донести книжки, а завтра я своим каблуком вдавлю их в землю. Большинство полагают, будто я заняла это место при помощи каких-то интриг и ухищрений… А я просто была лучшей иллюзионной магичкой. И результаты моих студентов были лучше, чем у всех остальных. Разве я виновата, что всё делаю сразу хорошо, потому что ненавижу переделывать?
— Господи боже, Анна Савельевна, что вы со мной делаете? Я же влюбляюсь! Вот прямо сейчас, в режиме реального времени. И вы говорите, что не используете никаких магических ухищрений⁈
Анна Савельевна засмеялась, щёки её порозовели.
— Зачем вы меня дразните, Александр Николаевич…
— Просто Саша, мы же договорились.
— Саша, это недопустимо в обществе.
— Но ведь мы сейчас не в обществе.
— Со всех сторон вы правы… Позвольте же мне проследить за кофием?
— Неужели же я вам мешаю?
— Вы меня не отпускаете.
— Как неблагородно с моей стороны. Что ж, дарую вам волю!
Я отвёл взгляд, и Анна Савельевна, в свою очередь, получила возможность обратиться к джезве.
— А вы знаете такую поговорку: на ловца и зверь бежит? — спросил я, подойдя к шкафу с книгами.
Шкаф обладал закрывающимися дверцами со стеклом, что добавляло книгам солидности. Судя по надписям на корешках, тут стояли сплошь научные труды по магии, преимущественно — иллюзионной. Я даже из интереса открыл дверцу и потыкал книги пальцем. Настоящие, твердые. Достал одну, на которой было написано: «Критические замечания к концепции иллюзионной природы вселенной».
— Разумеется, — откликнулась Анна Савельевна. — А к чему вы её вспомнили?
— Да просто столкнулся тут с чем-то наподобие иллюзионной магии и как раз думал вас отыскать, проконсультироваться. Так что наша встреча была срежиссирована небесами.
Я открыл книгу и хмыкнул. На титульном листе было написано название, немного отличающееся от того, что на обложке. А именно: «Трагикомедия Каллисто и Мелибеи».
— Где же и как вы столкнулись с… Ах, Господи, зачем вы взяли эту книгу? Она отвратительна, автор рассуждает о материях, в которых ничего не смыслит, и даже не в состоянии осмыслить сего факта. Такая чушь! Критиковать столь глобальную концепцию в терминах и понятиях бытовой логики! Все его аргументы сводятся к «если я могу потрогать — это реально». Как будто он не знает, а вероятно и вправду не знает, что иллюзии высшего порядка успешно охватывают все пять чувств. Я читаю эту книгу, когда мне грустно. Осознание того, как глупы наши идейные оппоненты, неизменно поднимает настроение.
— Тут, видимо, какая-то ошибка, — сказал я и показал собеседнице титульный лист.
— Эм, — озадачилась Анна Савельевна. — Прошу простить кажущуюся неуместность моего вопроса… А вы что, можете прочитать заголовок?
— В школе я демонстрировал лучшие результаты в чтении.
— В таком случае… В таком случае, сегодня у вас поистине урожайный день. Вы раскрыли второй мой обман. Я полностью нахожусь в ваших руках, Александр Николаевич. Моя жизнь, моя репутация, мои честь и достоинство. Ваш кофе, прошу. Позвольте сей фолиант.
Я охотно сменял книгу на чашку. Глотнул кофе, непритворно ахнул от восторга. И сырьё, и искусство варщицы демонстрировали одинаково высокий уровень.
Анна Савельевна же закрыла книгу и показала мне обложку. Теперь там информация синхронизировалась, тоже было написано про Каллисто и Мелибею.
— А в чём же заключается фикус-пикус? — полюбопытствовал я.
— Фикус-пикус, Саша, заключается в иллюзионной магии, которую я навела на все здешние книжки. И вот уже скоро десять лет как эта защита действует безукоризненно. Однако зашли вы — и немедленно раскрыли мой постыдный секрет.
— Он умрёт вместе со мной.
— Вы — человек чести! Так о чём вы хотели у меня спросить?
— Предмет моего интереса, — вздохнул я, — носит весьма, скажем так, деликатный характер, Анна Савельевна. Судьба, эта игривая и непредсказуемая дама, нашла, вероятно, некоторое удовольствие в том, чтобы столкнуть меня с говорящим деревом.
— Что вы такое говорите!
— Дерево сие, позвав меня в лесу и добившись моего внимания, стало делать мне предложения в высшей степени интимного характера. Недостойные, я бы сказал, прилично воспитанной девушки. Но это не то, что может шокировать мой закалённый деревенской жизнью ум, нет. Смутило меня то, что дерево сие казалось мне прекрасной девой. И когда оно рассказывало свою историю, я имел сомнительное удовольствие видеть всё происходящее как бы на сцене театра.
— Можете не продолжать. Вам посчастливилось встретить очень редкое хищное дерево. Название на латыни — Arbor obscena membrum laesura. Оно действительно обладает способностями к иллюзионной магии. И, раз вы сумели не поддаться на увещевания, это лишь доказывает, что вы, Саша, человек чести, рядом с которым женщина может чувствовать себя в полной безопасности.
— Увы, увы, дорогая моя Анна Савельевна! Я был бы счастлив принять ваши комплименты, но я их не заслуживаю.
— Как! Неужели вы поддались? Но почему же, как вы тогда стоите здесь, в моём кабинете?
— Все дело в том, что чары дерева плохо подействовали. И когда, по задумке, я должен был видеть нагую красотку, я лицезрел дерево. Так я и ушёл оттуда, провожаемый неприятными напутствиями.
— О! — Лицо Анны Савельевны сделалось потрясённым. — Ох…
— Вы меня пугаете. Что со мной? Я буду жить? Я смогу играть на барабане?
— Полагаю, да. Но у вас, судя по всему, принимая, так сказать, во внимание всю совокупность данных, попавших в моё распоряжение, есть сильный иммунитет к иллюзионной магии. Столь сильный, что ни о чём подобном я прежде не слышала.

----------

Глава 15 Божий дар с яичницей

Фёдор Игнатьевич пришёл домой поздно, мы с Танькой уже практически намылились уходить, тусили одетыми в гостиной. Разговор вели трудный и негромкий, хотя подслушивать нас, вроде как, было и некому. На ночь в доме оставался из прислуги один лишь Дармидонт, а он слышал только то, о чём ему орут прицельно в ухо. Сейчас же он вовсе был в своей комнате, через проход и лестницу — считай что не было.
— Всё это, Саша, очень странно, — шептала Танька, для пущей выразительности сделав большие глаза. — Меня полицейский главным образом о тебе расспрашивал.
— Чего знать хотел?
— Всё! Где ты жил, когда приехал, зачем и почему. Я совсем немного рассказала, сделала вид, что мне и неинтересно особо.
— Вот, Татьяна Фёдоровна, вы вечно либо переигрываете, либо недоигрываете…
— Что⁈ — возмутилась Танька.
— Что-что… Да любому ёжику за версту видно, что мы с тобой друзья — не разлей вода, если не чего похуже. А ты перед следователем давай равнодушие изображать. Ну само собой разумеется, он ещё сильнее подозревать станет. Всякое.
— Это с чего это вдруг мы с тобой — друзья не разлей вода⁈ Да ты… Да я… Да тебе двадцать семь лет целых! Какая может быть дружба в таком возрасте?
— Тань, ты со мной вдвоём ночью идёшь в запретный для посещений лес призывать фамильяра…
— Это… Это не то!
— Ну конечно, не то. Это другое. На каждой перемене ты ко мне в кабинет летишь вприпрыжку, даже обедать не ходишь.
— Я ведь… Это совсем…
— Ты на мой курс записалась.
— Да много кто записался!
— Ну и вспомни, когда ты последний раз с сокурсниками говорила о чём-то, что не является мной?
— Ха! Да легко! — Танька уставила на меня торжествующий перст. — Вот буквально сегодня, перед магической этикой, мы с Натали вспоминали, как на первом курсе пытались Аляльева зельем приворотным в Натали влюбить! Я ей рассказала, что ты прочитал в учебнике, что ментальная магия может действие зелья ослабить.
— Я прочитал…
— Ну, ты, ну, какая разница!
Несмотря на вопиющее отсутствие разницы, Танька покраснела и сложила руки на груди. Фыркнула на всякий случай. И тут пришёл Фёдор Игнатьевич.
Мы, позабыв про перепалку, высунулись в прихожую. Фёдор Игнатьевич выглядел усталым.
— Наше вам, — сказал я. — А у нас вопросы имеются…
— Вопросы… — Фёдор Игнатьевич вздохнул, скинул туфли и влез в мягкие тапочки. — Весь день у всех одни сплошные вопросы…
— А кому сейчас легко.
— Ну что ж, извольте-с…
Глава дома прошёл в гостиную, добрался до своего любимого кресла напротив камина и уселся, уронив портфель на пол. Танька, врубив режим «прилежная дочь», портфель подняла и унесла — вероятно, в кабинет.
— Полагаю, спросить хотите относительно господина Серебрякова, — сказал Фёдор Игнатьевич, глядя в огонь.
— Правильно полагаете, — кивнул я. — Что происходит?
— Ох, как резко поставлен вопрос… Почему же вы решили, будто я в курсе происходящего? Знаю ровно столько же, сколько и вы. Да и вообще… На мой взгляд, ещё очень рано делать какие-то выводы. «Пропал»… Взрослый человек, отчего бы ему не…
— Он уехал в мою родную деревню и не вернулся, так?
— Александр Николаевич, я вас умоляю! — разозлился Фёдор Игнатьевич. — Не дале как пять минут назад вы, с точки зрения этой же логики, имели полное право сказать, что я утром ушёл в академию и не вернулся. Он уехал, да. Не сказал, между прочим, куда и на сколько. То, что поехал в вашу деревню, есть лишь домыслы его знакомых. К числу коих, кстати говоря, относится и Порфирий Петрович.
— О как. Друзьяшки, стало быть. А я-то думаю, чего вцепился?
— Это пока ещё не «вцепился». Говорю же, рано судить. Но если спустя, скажем, неделю господин Серебряков не объявится… Ещё и Аляльев этот. Ох, и начался год, ох, и начался…
Вернулась Танька. Тоже встала пред отцом, рядом со мной.
— Аляльева не нашли? — спросила она.
— Нет! — рыкнул папенька. — Да и тоже… Юноша, предоставленный самому себе… Ну, не явился ночевать в комнату, ну, прогулял занятия. Да во времена моей молодости…
Тут Фёдор Игнатьевич осекся, искоса посмотрел на дочь и махнул рукой. Мол, нечего и вспоминать пустяки всякие.
— А чего он в общежитии-то живёт, если мажор такой? — спросил я.
— Оттого и живёт, чтоб из-под родительской опеки выскользнуть, — ответила Танька. — Матушка у него такая… Говорят, она и вчера к нему в гости приехала, проведать. На второй-то день учебного года! Ерунду какую-то из дома привезла. А его и нет.
— Всё так, всё так, — кивал Фёдор Игнатьевич. — А я считаю, что парень всего-навсего загулял. И так это всё невовремя, так… Так, а вы двое почему одеты, куда собираетесь?
— Гулять, — хором ответили мы с Танькой.
Лес, который формально принадлежал академии, по факту стыковался с лесом ничейным. Да и вообще очень бы удивился, узнав, что часть его принадлежит какой-то там академии, а другая часть — какому-то там городу. Лес был выше этих мелочей, он жил глобальными категориями, предоставляя жалким недолговечным человечишкам тешить себя презренными иллюзиями, будто некие бумажки дают им какую-то власть над чем-либо-нибудь.
В общем, лес был тот же самый, куда мы ходили на озеро к Хранительнице. И пошли мы в этот раз таким же путём, знакомым образом избегая городового. Не то чтобы он нас сильно пугал. Я был уже абсолютно легален и даже имел положение в обществе. Но и я, и Танька на автопилоте придерживались простейшего жизненного принципа: если можно что-то сделать вдвоём — третий не нужен. А групповуха хороша только в том случае, когда хочешь по-тихому сныкаться в угол и почитать книжку, пока остальные потеют, как идиоты.
Городового не увидели даже близко, да и вообще народу было небогато. В отсутствие электричества с заходом солнца жизнь в городах не то чтобы угасает, но концентрируется вокруг таких мест, куда приличные люди стараются не заходить. Ну и мы не стали. Как приличные люди, мы пошли в лес. И стоило только углубиться в древесность, Танька зажгла огонёк.
— Поверить не могу, — сказала она, уже не пытаясь понизить голос.
— Во что?
— В то, что мы с тобой, оказывается, настолько близки! Мы же знакомы всего пару месяцев.
— Тань, ты уже на вторую неделю со мной воссоздавала эротическую позу из книжки…
— Я была одетой!
— Это не твоя заслуга, а моя недоработка.
— Что это ты такое хочешь сказать⁈
— Я хочу сказать всего лишь то, что ты, хоть и транслируешь обратное, на деле очень доверчива к людям и романтична до полного отказа головного мозга. Если сейчас нам навстречу выскочит прекрасный эльф верхом на единороге, протянет тебе руку и пообещает увезти в прекрасную волшебную страну, где Серебряков тебя не достанет, ты…
— Да я впереди единорога побегу, дорогу освещать буду!
— Кгхм… Ну, да. Хорошо, что ты это понимаешь. Как говорится, признать существование проблемы — это уже первый шаг на пути к избавлению от неё.
— И не вижу никакой проблемы! Люди живут обычной жизнью только потому, что не имеют возможности жить другой. А была бы возможность — все бы сбежали с эльфом на единороге!
— Ну, я бы ещё подумал…
— Да о чём тут думать!
— Ну, будь эльфийка — ещё туда-сюда. Но эльф… Не знаю. Боюсь я, Танька, тех тёмных граней, что могут открыться в моей душе. Боюсь, столкнусь с ними — и не выдержат хлипкие основы моего разума. Рехнусь, да так и помру рехнувшимся.
— Опять ты похабщину какую-то думаешь.
— Всегда. Как иначе-то? Жить-то иначе как, я тебя спрашиваю? Вот то-то и оно.
Танька некоторое время молча обходила неровности окружающей среды. Потом принялась развивать тему.
— Ну вот, ты. Ты же попал в мир, который для тебя — волшебный. Ты же обратно не хочешь?
— Как бы тебе сказать…
— Вот как есть — так и говори, и без каламбуров твоих.
— Ну, нет, не хочу.
— Вот! Видишь? А ещё споришь.
— Но, во-первых, меня не эльф на единороге забирал, а некоторая рыжая воровка книг случайно спёрла. То есть, сознательного выбора я не делал.
— А если бы был выбор?
— История не знает сослагательного наклонения. А во-вторых, Татьяна Фёдоровна, ты нас с нормальными-то людьми не равняй. Не путай божий дар с яичницей.
Танька хихикнула.
— Это мы, что ли, божий дар?
— Да какой там… Яичница, самая натуральная. Болтунья и глазунья. Глазунья — ты, у тебя глаза большие и красивые. А я поболтать люблю, этого не отнимешь. Даже собеседники не всегда требуются.
Ещё немного помолчав, Танька спросила:
— Ты правда так думаешь?
— Насчёт яичницы?
— Что у меня глаза красивые.
— А. Ну, конечно. А чего там думать-то? Красивые — они и есть красивые, ежу понятно. Сие есть объективный факт.
Снова минутная пауза.
— Вадим Игоревич мне такого никогда не говорил.
— Ну, он, наверное, другое говорил.
— Он всё о себе да о себе. Про путешествия свои рассказывал. Про Париж и Лондон. Про Индию больше всего. Такая скукотища…
— Считай, что тебе повезло: фотографией он не увлекается. А если бы да — туши свет, бросай гранату. Вот был у меня друг, раз в командировку в Японию слетал. Прилетел обратно с террабайтовой флешкой, забитой фотоматериалом. И всё. Что к нему в гости придёшь, что он к тебе, что вдвоём к кому-нибудь — финал един. Всунет свою флешку в комп и начинает показывать фотографии. И рассказывает о том, что на фотографии. Говорит и показывает, говорит и показывает без умолку, в руках себя совершенно не держит человек.
— Какой ужас. И чем всё закончилось?
— Да морду ему набили.
— Зачем?
— Фотографии смотреть отказались, а он обидности говорить начал. Вот и приложили — по пьяному делу.
Воспитанная Танька ничего не сказала. Но я своим невоспитанным чувствительным внутренним ухом услышал, как она подумала: «Вот бы и Серебрякову тоже кто-нибудь…»
О том, что Серебряков пропал, Танька не знала, я это осторожно выяснил. И с Фёдором Игнатьевичем говорил, когда её не было. Пусть себе не знает. Может, он и не пропал вовсе. Лучше бы не пропал. Потому что если вдруг, то Танька переобуется мгновенно. Вобьёт в голову, что всё из-за её нехороших мыслей в адрес жениха, начнёт терзаться чувством вины. А когда похмельный Серебряков обнаружится в каком-нибудь борделе, по молодости и неопытности интерпретирует чувство вины, помноженное на радость от счастливой развязки, как любовь до гроба. И такая фиготень начнётся… Нет уж, надо это любой ценой предотвратить.
Как будто кто-то меня вообще спрашивает, и от меня что-то будет тут зависеть, ну да, ну да. Ладно, что уж, помечтать нельзя. Ну, просто не люблю я мезальянсы. Или адюльтеры? Вечно их путаю. Может, просто надо жанр сменить и начать читать что-нибудь другое. Сплаттерпанк, например, или братьев Гримм… Впрочем, это, кажется, одно и то же.
Пока я думал, ведя с собой насыщенный и крайне интеллектуальный диалог, мы вышли на смутно знакомую тропу.
— О! — обрадовался я. — Так это уже почти на месте?
— Да. Что-то мне как-то…
— Жутко?
— Нет, наоборот. Прозаично.
— В смысле?
— Не верю, что произойдёт чудо. Ощущаю пустоту внутри и полнейшее разочарование.
— А. Да это фигня. Взрослеешь просто. Пройдёт.
— Скоро?
— Лет через семьдесят-восемьдесят как рукой снимет.
— Фр на тебя, Саша. Вот фр просто и всё тут. Пойдём назад.
Танька остановилась.
— Ты серьёзно, что ли?
— Угу. Не хочу никаких фамильяров. Это как с той шляпкой…
— Какой такой шляпкой?
— Когда мамы не стало, мне в тот год так грустно было… А потом вдруг увидела в витрине шляпку. Так её захотелось — жуть. Выпросила у папы. Купил. Я её раз надела — и в кладовку забросила. Да всё равно ты не поймёшь…
— Всё я понимаю. — Я осторожно приобнял загрустившую недородственницу. — Но шляпа — это фигня. А фамильяр — то совсем другое. Важная вещь.
— Думаешь?
— Уверен на все сто процентов.
— Вряд ли в моём теперешнем состоянии на мой зов откликнется фамильяр…
И тут из тёмной чащи послышался вой.
Танька на секунду замерла. Потом затряслась, прижалась ко мне так, будто пыталась стать моей сиамской близняшкой.
— Ч-ч-что это? — спросила она, стуча зубами.
— Знать не знаю, какие у вас тут фэнтезийные твари существуют. Оборотни?
— Нет здесь оборотней!
— Ну, значит, не оборотни… Вообще, странно звучит. Неоднозначно. Ты не находишь?
— Как ты можешь спокойно рассуждать⁈ Нас сейчас сожрут!
— Да ладно. Может быть, ещё и не сожрут. Да мы сами кого хочешь сожрём!
Танька плохо подбадривалась. Её продолжало трясти. А я прислушивался к вою и, несмотря на то, что Танька создавала помехи, начал кое-что понимать. Вой этот был скорее скулежом какого-то большого, но очень несчастного существа. С одной стороны, это обнадёживало: тот, кто скулит от несчастности, вряд ли будет жрать тебя живьём. С другой же стороны возникал вопрос: а кто обидел этого большого и несчастного?
— Крч, — произнёс я, избежая гласных во имя краткости, — я предлагаю пойти посмотреть.
— С ума сошёл⁈
— Не до конца. Сама посуди: разве это поступок мудрого человека — оставлять страх за спиной? Это ж потом кошмары сниться будут, покой нарушится… Бр-р-р. Психотравма, в общем. Придётся за большие деньги у психолога под гипнозом в эту ночь возвращаться и прорабатывать. Оно нам надо? Люди мы небогатые. Так что пока мы бесплатно здесь — айда смотреть.
— Ох, Сашка, вот вечно ты… Ай, пошли! Всё равно ведь пойдёшь, а я тут одна не останусь.
И мы сошли с тропы. Медленно и осторожно двигались по лесу, вздрагивая от каждого шороха, коих было немало, пугаясь теней деревьев. Танька продолжала жечь свой огонёк, стараясь не задевать им деревьев во избежание лесного пожара.
Скулёж становился громче. Я уже пытался мысленно перебирать всех возможных живых существ, могущих издавать подобное. Как вдруг существо спутало мне все карты, выдав:
— Мама! Пожа-а-алуйста…
— Ой, — сказала Танька. — Это Аляльев!
— Уверена?
— Ну конечно, уверена! Он, когда на первом курсе к нему прямо на занятия мама заявилась с его любимым плюшевым медвежонком, вот точно так же плакал!
— Грех осуждать, сам бы возрыдал…
— Ой, там весь поток рыдал… Неделю.
Танька ускорила шаг. Теперь мне приходилось за ней поспевать. Но, благо, идти пришлось недолго. Буквально через десяток шагов мы оказались на смутно знакомом пятачке пространства. И даже дерево я признал, несмотря на темноту. Только вот в нижней части это дерево несколько деформировалось…
Тут нижняя деформированная часть зашевелилась и вскрикнула:
— Кто здесь⁈
— Это я… Мы, то есть. Я — Таня Соровская, а это — Александр Николаевич. Стёпа, а зачем ты с деревом обнимаешься? Тебя там все ищут…
— Не подходи! — заорал Стёпа, как живой. — Не приближайся! Ни шагу!
Танька замерла, вообще ничего не понимая уже ни в конкретной ситуации, ни в жизни.
— Стёпа, ты чего?..
— Ничего! Хочу — и обнимаю! Это моё любимое дерево. Не лезь!
— Не лезу… Но ты же плакал.
— И ничего я не плакал. Мужчины не плачут, знаешь ли!
— Да плачут, чего нет-то, — вмешался я. — Но исключительно в таких случаях, когда огонь и сера с небес падают. Давай так. Я подойду, а Татьяна в сторонке постоит.
— За деревом! За… За другим деревом!
— Ну, за деревом. Татьяна, отойди за дерево. Вон туда.
— Саш, да что происходит?
— Ничего, Танюш, всё хорошо. Просто постой в сторонке.
Совершенно обалдевшая Танька удалилась, забрав огонёк. Но как только она скрылась из виду, Аляльев зажёг свой. Покачав головой, я подошёл ближе.
— Н-да, друг мой. Эк тебя жизнь-то… Не знаю как и сказать, чтобы по-благородному.
— Александр Николаевич, — всхлипнул Стёпа Аляльев. — Я попал в такую ситуацию…
— Знаю я, в какую ты ситуацию попал. Самого звали. И давно так кукуешь?
— Вторую ночь…
— Грандиозно. Просто грандиозно.
— Спасите меня, Александр Николаевич!
И Стёпа уже не сдерживаясь зарыдал.

----------

Глава 16 Фиолетовая тряпка и лысая ведьма

Для начала я пошёл простым путём. Захватил Степана сзади и потянул. Степан тут же заверещал от боли. Ну, чего и следовало ожидать. Было бы так просто его вытащить — уж за двое суток как-нибудь сам вылез.
— Как же тебя угораздило? — спросил я, не скрывая досады.
История обещала затянуться и ни коим образом не укладывалась в мои планы. Вот сейчас по законам жанра нарисуется Порфирий Петрович, посветит мне в лицо фонариком и скажет: «Так-так-так, Александр Николаевич. А господина Серебрякова вы тоже тут неподалёку прячете? Может быть, здесь рядом аналогичное дерево, только мужеского полу?»
Бред, конечно. Откуда у него электрический фонарик. Всё фантазия моя безудержная, хоть книжки пиши.
— Если я вам расскажу — вы не поверите!
— Поверю. Видел прекрасную деву, которая молила о помощи?
— Откуда вы…
— Запомни, дорогой мой друг Степан Аляльев, взрослую мудрость, которая тебе, вполне возможно, ещё однажды пригодится.
— Да понимаю я, что не ведут так себя настоящие девушки! Но что я мог поделать? Оно меня одурманило.
— Вообще нет. Одурманивать оно не может. Иллюзию создать — да. Примитивную, нелепую. А уж как на эту иллюзию реагировать — это личный выбор каждого. Тебе простительно, ты юн и неопытен, изрядно пострадал от гиперопеки матери, как следствие, используешь любую возможность доказать себе самому свою взрослость и состоятельность в качестве самостоятельного индивида. Ладно… Опиши свои ощущения.
— П-простите?
— Господь простит, я верю в его доброту. Как оно тебя конкретно держит? Жёстко? Мягко? Сохранилась ли чувствительность в конечности?
— Держит… Держит оно меня скорее мягко, но твёрдо. Сейчас оно спит. Поело. Раз в несколько часов просыпается и кормится.
— Чем кормится?
— Ну как же вы не поймёте, Александр Николаевич! Оно снова иллюзии насылает и вынуждает меня реагировать определённым образом. А потом… Снова засыпает.
— Фу, Господи, гадость-то какая.
— Оно меня замучает до смерти! Я уже от голода едва жив. И ноги затекли, не могу больше стоять.
— Момент! — Я скинул с плеча узелок, развязал его и достал пирожок.
— Это что?
— С мясом. Ешь, подкрепляйся.
— Спасибо… — Стёпа схватил пирожок, разом откусил половину. А когда проглотил, толком не прожевав, у него в голове сверкнуло озарение. — А что это вы ночью тут делаете, с пирогами?
— С деревом в сговоре работаю. Жертв подкармливаю, чтоб дёргались подольше. А оно мне взамен каждый август — вкуснейшие яблоки.
— Вы серьёзно это говорите?
— Нет, шучу.
— Теперь вот совсем непонятно сделалось…
— Ох, Стёпа… Не думай. Вот не в твоём положении сейчас такими вещами заниматься. Раньше надо было. А теперь давай я подумаю. Хотя, с другой стороны, о чём тут думать? Топор надо нести.
— Топор?
— Ну.
— Не надо топор!
— Да не бойся, это для дерева.
— Я понимаю, что для дерева, но этого и боюсь!
— Естественная эмоциональная привязанность к первой партнёрше, усиленная Стокгольмским синдромом?
— А если вы его ударите, а оно — того? Сократится? И откусит вовсе.
— Не стал бы исключать такой вариант… Ладно, Степан, беру слова обратно. Думай. Неплохо получается. У меня, видишь ли, идеи-то гениальные, все, как одна, но им требуется некий противовес, чтобы находить возможные малозначительные недостатки. Ты и будешь таким противовесом, договорились? Ещё пирожок?
— Да, прошу вас.
— Питайся, питайся. Вот ещё лепёшка сырная. Кухарка у Фёдора Игнатьевича так их печёт — ух! Не то что пальцы оближешь — сгрызёшь по самые локти и не заметишь.
— Не говорите, пожалуйста, про «сгрызёшь», Александр Николаевич. Я чувствую себя чрезвычайно незащищённым.
— Лучи соболезнования. Значит, что мы имеем? Топор тебе не нравится. Значит, будем действовать вглубь.
— Куда уж глубже…
— Всегда есть, куда глубже. Это мужчине может казаться, что некуда, а у женщины на сей счёт имеется своё мнение. Но ты говоришь с человеком, который годами изучал таинственную женскую душу по мудрым книгам и кой-чему научился. В общем, держи ещё пирог, я смотрю, они тебе хорошо заходят, а я подмогу приведу.
— Какую подмогу? Александр Николаевич, я прошу вас, я умоляю, чтобы эта история не получила огласки! Я бы встал перед вами на колени, но…
— Не надо! Обойдёмся без этого. Я весьма чувствителен и от подобного расстраиваюсь. Но без подмоги не справиться. Клянусь, что человеку, которого приведу, я доверяю так же, как себе!
Себе я, правда, вообще не доверял, но Стёпе об этом знать было вовсе ни к чему.
Оставив его в одиночестве обливать слезами бессилия надкусанный пирожок, я пошёл для начала за Танькой. За указанным деревом её не оказалось, но я, зная деятельную натуру недородственницы, предполагал, где её найти. И не ошибся.
Грустная Танька сидела на полянке на одном из камней. В центре круга лежали пироги и варёные яйца. Нетронутые.
— Тщета?
— Угу… Только енот приходил. Но я его прогнала.
— Зря. Вдруг енот — это и есть фамильяр?
— Пф!
— Твой «Пф!» прозвучал очень неуверенно.
— Но ведь «Пф!» же!
— Да, но очень вялый.
— Саша, ты испортил мне весь «Пф!» Что мне теперь, енота этого искать?
— Да ну, брось. Если правда фамильяр, то он сам тебя найдёт.
— Так он и нашёл. А я прогнала.
— Ну, тогда всё зависит от того, как он это воспринял. Если совсем разобиделся, то ты его и днём с огнём не найдёшь. А если так, присматривается, то жди.
— Правда?
— Предположение. Идём обратно в город. Покой нам сегодня даже сниться не будет. Впрочем, ты свободно можешь идти домой спать, только покажи мне одно место, которое ты точно знаешь.
Анна Савельевна Кунгурцева жила неподалёку от академии, в одноэтажном домике, и когда мы постучались, она ещё не спала — свет в окошке горел.
— Кто там? — послышался из-за двери встревоженный голос.
— Доброй ночи, дражайшая Анна Савельевна! Это Соровские вас беспокоят. Предметно: Александр Николаевич и Татьяна Фёдоровна. Вы нам нужны для срочной научной консультации.
От шока Анна Савельевна тут же открыла и предстала перед нами в тёплой пижаме с капюшоном и в огромных меховых тапочках.
— Прекрасно выглядите, — оценил я. — Ещё одна стрела в моё несчастное сердце, и без того испещрённое в предшествующих атаках. Но разве я стою жалости? Нет, конечно. Палите и дальше без промаха, кружитесь в победном танце на бренных моих костях…
— Саша! — дёрнула меня за рукав Танька.
— Н-да, прошу прощения, отвлёкся. Анна Савельевна! Ну очень срочная и деликатная ситуация!
— Обычно я не хожу со студентами и молодыми преподавателями по ночам в лес.
— Какой кошмар, Анна Савельевна! Сколь же тоскливо вы обычно проводите ночи. Небось, ещё и спите?
— Каюсь, грешна, бывает и такое.
— Осторожнее, молю, вот здесь корень торчит, я об него уже два раза сегодня едва ногу не сломал. Татьяна Фёдоровна, посветите.
— Ах, как любезно с вашей стороны, Татьяна Фёдоровна!
— Не стоит благодарности, госпожа учитель! Мы уже почти пришли.
— Но, быть может, хоть вы мне поведаете суть дела, которое выманило всех нас из домов в эту ночь?
— Я бы и рада, госпожа учитель, да сама ничего не понимаю. Кроме, разве что, того, что мы нашли господина Аляльева, и он жив и как будто здоров, но ведёт себя странно, обнял дерево и не отпускает. А мне так даже и приближаться запретил, только с Александром Николаевичем беседовать изволил, но Александр Николаевич молчит с тех пор, будто сие есть какая-то тайна несусветная. А не так давно клялся, что мы с ним, помимо родственных уз, ещё и друзья.
— О Господи, Боже мой, мне кажется, я понимаю… Что ж, Татьяна Фёдоровна, позвольте поздравить.
— С чем же, госпожа учитель?
— Александр Николаевич и вправду ваш очень хороший друг, коль скоро он столь решительным образом блюдёт границы вашей невинности.
— А как же, прошу прощения, господин Аляльев угрожает моей невинности?
— Уже никак, — не удержался я.
И мы с Анной Савельевной дружно рассмеялись. Впрочем, тут же спохватились, что ведём себя неподобающе, и замолчали. Однако Таньке этого хватило. Она почувствовала, что мы друг друга понимаем, как взрослые, тогда как её от загадки оттеснили, как маленькую. Возмутилась и сказала: «Фр!» На том беседа и завершилась. Благо, мы как раз достигли нужного места.
Там Танька остановилась возле дерева, за которым ей рекомендовали спрятаться в прошлый раз. Вот что значит благородное воспитание. Хоть и любопытно до зарезу, а не полезет, будет достоинство блюсти.
Впрочем, ей, наверное, и не хотелось особо приближаться, потому что в этот заход всё выглядело несколько иначе. Степан не заметил нашего появления. Он обнимал дерево пылко, со страстью и в динамике. А кроме того, осуществлял мелкоамплитудные судорожные движения, сопровождая их приглушенными стонами.
Когда мы с Анной Савельевной приблизились, Стёпа обмяк и тяжело, хрипло дышал с закрытыми глазами.
— Не могу так больше, — донеслось до моего слуха. — Не в силах… Не в человеческих силах!
— Здравствуйте, Степан Кириллович. Прекрасная погода сегодня ночью, не правда ли?
— А! — дёрнулся Стёпа и, широко открыв глаза, уставился на скрытую в темноте мою спутницу. — А…
— Анна Савельевна, — подсказал я.
— Анна Савельевна! Д-да, здравствуйте. Погода действительно хороша, чего не могу сказать о предыдущей ночи.
— Что ж, я понимаю, что вы, должно быть, несколько утомлены, однако я льщу себя надеждой, что сумею поднять ваш дух.
— Вы уверены, что это необходимо?..
— То, что поймало вас в такую двусмысленную ловушку, является экземпляром вида Arbor obscena membrum laesura. Редчайшее магическое существо. Как считалось до недавних пор, полностью вымершее. А вы не только его обнаружили, но и не давали ему умереть в течение двух суток, ценой собственного удобства и даже, не побоюсь этого слова, здоровья. Это настоящий подвиг! Ваш и без того славный род прославится ещё больше…
— Прошу, не надо славить мой род! Просто спасите меня.
— Как, вы отказываетесь от лавров…
— Отказываюсь, не нужны мне никакие лавры, прошу вас, Анна Савельевна!
— Такая неожиданность… Но мне придётся заявить о находке. В таком случае, вы не станете возражать, если честь обнаружения…
— Не возража-а-аю!
— Ваша немыслимая щедрость делает вам великую честь, господин Аляльев. А теперь я попрошу вас закрыть глаза. То, что вы увидите… Несмотря на ваше нынешнее положение… Я, как учитель, настоятельно не рекомендовала бы подобное зрелище своим студентам. Зажмурьтесь, прошу. Александр Николаевич, отойдёмте.
Мы отошли к Таньке, которая по-прежнему ничего не понимала, и уговорили закрыть глаза и её.
Только после этого Анна Савельевна сделала некий загадочный жест рукой, что-то прошептала. Пространство перед нами залило серебряным светом луны, и туда, как на освещённую софитом сцену, вышел фавн.
Мужик был ростом в полтора раза выше меня, ноги от колен у него были козлячьи, а на голове завивались рога. Был он мускулист, словно дневал и ночевал в качалке, и одеждой своё великолепное тело не стеснял совершенно. Подбоченившись, он произнёс низким сексуальным голосом:
— Эй, красавица. На что тебе этот ребёнок? Ты же настоящая женщина. И тебе нужен настоящий мужчина.
Дерево преобразилось. Я увидел уже знакомую девушку. Она, чуть отстранившись от Степана, который с закрытыми глазами шептал молитвы, окинула оценивающим взглядом фавна, и губы её приоткрылись в беззвучном: «Ого!»
— О, да! — согласился Фавн. — Я такой!
— Приди ко мне! — шепнула девушка.
Стёпа повалился набок, со стоном закрыв руками пострадавшую конечность. А фавн, в один шаг очутившись рядом с хищницей, решительно занял место Стёпы.
Я моргнул. Девушка исчезла, остался только фавн, таранящий дерево с упорством, которому позавидовал бы и дятел.
Стёпа поднялся на ноги и рванул куда-то в чащу.
— Ку… — крикнул было я. Но тут же услышал, как за деревьями словно бы забил родник — и махнул рукой. — Да… Ситуация.
— Это что — фавн? — спросила Татьяна.
— Ни в коем случае, — отозвалась Анна Савельевна. — Фавнов не существует. А это всего лишь иллюзия. Высшего порядка. Единственный способ, которым можно одурачить Arbor obscena membrum laesura.
— И долго он так будет её дурачить? Я не для себя, для знакомой спрашиваю…
— Это для какой такой знакомой? — напряглась Танька.
— Да для Арины Нафанаиловны. Очень уж напряжённая женщина. Подурачилась бы чуток, глядишь, и на пользу пошло.
— Полагаю, ровно до тех пор, пока завтра днём я не приведу сюда людей, заинтересованных в поимке особи, — сказала Анна Савельевна. — Дерево переместят в ботанический сад и, полагаю, попытаются размножить.
— Стоит ли спрашивать, каким образом?
— Ах, не спрашивайте, Александр Николаевич. Ни к чему нам, людям, далёким от ботаники, лезть в эти дебри… Что ж, полагаю, что теперь мы можем идти? Только дождёмся господина Аляльева.
Звук родника из тёмной чащи не иссякал. Складывалось впечатление, что ждать придётся долго.
— А пойдёмте на полянку, — предложил я. — Там и посидеть удобно, и на фавна с деревом смотреть не надо. Впрочем, Татьяна Фёдоровна, вам если любопытно, вы можете остаться.
— Фу! — заявила Танька и первой пошла на поляну.
Там я вытряхнул на землю свои гостинцы — ну, то, что от них осталось, а именно — два пирожка, да и те с капустой. Танька и Анна Савельевна уселись на камни, молча наблюдая за моими действиями.
А я рассуждал очень просто. Шли фамильяров звать? Шли. Отвлеклись? Было дело. Ну так, а сейчас-то проблема решена, мы вот они, полянка вот она, Стёпа там… ручейком любуется, назовём это так. Ну и чего зря время терять?
Конечно, я ни на что особо не рассчитывал. Глупо было бы ожидать от одной ночи ещё больше чудес. Но исключительно для галочки я, гордо выпрямившись, громко прочитал заклинание призыва.
Каково же было моё изумление, когда на последнем слоге что-то сверкнуло так сильно, что едва не выжгло сетчатку. Я зажмурился, закрыл глаза руками. И тут же услышал истошный танькин вопль:
— Да что же это такое! Он сразу взял и призвал огромную фиолетовую тряпку, а мне и того не досталось!
Кого? Чего? Тряпку?.. Нет, это положительно стоит хотя бы одного взгляда. Однако перед глазами всё ещё плясали постепенно угасающие световые пятна. Из-за них я ничегошеньки не видел.
— О Господи, оно ест! — ахнула теперь уже Анна Савельевна.
Да что ж такое! Люди добрые, где справедливость! Я тряпку призвал, а её видят все, кроме меня! Верните мне зрение, высшие силы!
Зрение вернулось. Я увидел у своих ног действительно нечто бесформенное, большое и фиолетовое. Оно шевелилось. Видно же его было за счёт огонька, который держала бледная от злости Танька.
Впрочем, призванный мой фамильяр тоже оказался не лыком шит. Фиолетовая масса зашевелилась, и из неё показалось вполне себе человеческое лицо. Уставившись на Таньку с ровно такой же злостью, лицо сказало девическим голосом:
— Сама ты тряпка! Ведьма лысая, — и скрылось.
Судя по звукам, продолжило хомячить пирожки.
Тут я окончательно проморгался и понял, что сие есмь ни в коей мере не тряпка, а просто девушка, по крайней мере, визуально. Однако к цирюльнику она, похоже, не заглядывала несколько тысячелетий. И фиолетовые волосы отросли так, что мама дорогая. Вся поляна была в них.
— Дамы, господин. Прошу меня простить, — подошёл с блаженым видом Стёпа.
— Ага, — кивнул я. — Ты что, все двое суток терпел?
— Разумеется. Разве мог я себе позволить при даме… Да ещё и при столь близком контакте… Я имею в виду, даже несмотря на её обнаружившуюся природу… А что это?
«Это» встало, повернулось в мою сторону и ладонями раздвинуло волосы перед лицом.
— Я — фамильяр! — гордо представилась девушка с перепачканными капустой щеками.
После чего сыто икнула.

----------

Глава 17 Первым делом — самолеты

В город мы возвращались, будучи озадаченными сверх всякой меры. Фамильярка — так я её мысленно называл самым фамильярным образом — шагала, замотавшись в собственные волосы вместо одежды. Если бы захотела, их бы и на ноги хватило, но она предпочитала шагать босиком. Я на это дело косился, но решил пока повременить с наведением жёстких порядков. Разобраться бы ещё сперва, что это такое за фамильяр, почему девушка, какие имеет политические взгляды. Прежде чем раскрывать ей информацию о своих слабых и сильных местах.
— Степан Кириллович, вы сейчас куда намереваетесь? — спросила Анна Савельевна.
— В общежитие, разумеется.
— Я ни на чём не настаиваю, но, быть может, вам уместнее было бы заглянуть к вашей матушке? Она пребывает в большой панике. По её инициативе уже всю академию допросила полиция.
— Господи…
— Она о вас сильно беспокоится.
— Ничего, я полагаю, матушка переживёт.
— Пережить-то переживёт, — влезла Танька. — Да только завтра она узнает, что ты нашёлся.
— И что же из этого?
— Наверняка ей захочется тебя повидать как можно скорее. Примчится прямо на занятия.
Стёпа беззвучно выругался, но правота Татьяны была несомненна.
— Действительно, пойду лучше домой, — решил он.
— А что вы скажете, как объясните своё отсутствие? — спросила Анна Савельевна.
— Да соврёт что-нибудь, — отмахнулась Танька.
— Что ты такое говоришь! — взъерепенился Стёпа. — Аляльевы и ложь никогда не идут одним путём. Я скажу правду. Что провёл это время с женщиной.
— А не спросят, с какой? — поинтересовался я.
— Даже если такой вопрос и возникнет, человек чести никогда не позволит себе замарать репутацию дамы неосторожным словом.
— Складно звучит, — признал я. — Ну, бывайте, господин Аляльев. До встречи в академии.
— И вам доброй ночи. Я всем вам благодарен за помощь. И все вы можете считать меня своим должником.
— Даже я? — подала вкрадчивый голос фамильярка.
— Я говорил с людьми! — Аляльев гордо вздёрнул нос и удалился.
А мы пошли провожать Анну Савельевну. Танька понимающим образом поотстала, позволив мне дойти с Кунгурцевой до крылечка. Там, уже вытащив ключ, Анна Савельевна негромко произнесла:
— Александр Николаевич… Саша. Пережитые этой ночью приключения, как мне кажется, некоторым образом сблизили нас, чему я чрезвычайно рада.
— И эта радость полностью взаимна. Уместно ли будет пригласить вас как-нибудь прогуляться ночью по лесу, но уже без приключений?
— Ах, что за чушь! Разумеется, нет, Александр Николаевич.
— Вот оно как…
— Сегодняшняя ночь — это ошибка, исключение из правил.
— Ну что вы такое говорите…
— Разве вы позабыли о том, какова погода у нас, в Белодолске? Уверяю, уже завтра начнётся дождь, сопровождаемый пронизывающим ветром, и сие непотребство будет терзать город до самой зимы. Какие уж тут прогулки. Как говорится в народе, в такую погоду хороший хозяин собаку из дома не выпустит.
— Ваша правда…
— Заходите лучше ко мне в гости, если вам так уж не спится по ночам. Я готова составить компанию, лишь бы вы не подвергали свою жизнь опасности в лесу.
— Сколь вы благородны, Анна Савельевна!
— Ах, что за чушь… Любая на моём месте поступила бы так.
— Но не любой я ответил бы, что приду с удовольствием.
— Вы вгоняете меня в краску, Саша…
— Дозвольте пожать вам на прощание руку?
— Пожимайте, что уж теперь… А давайте обнимемся.
— На нас смотрит ученица.
— Ох, какая незадача. Но я думаю, что после того, что она увидела в исполнении фавна, невинное объятие не должно её шокировать.
— И снова вы правы, Анна Савельевна. Обнимаю!
— Отвечаю на ваше объятие всей душой! Вы чувствуете, как обнимает вас моя душа?
— Чувствую. И душу, и тело. Их совокупное движение наполняют меня ощущением невероятного тепла.
— Один добрый совет на прощание, Саша.
— Внимательно слушаю вас, Анна Савельевна.
— Если вдруг кто-то из ваших хороших знакомых призовёт фамильяра, внешне схожего с прекрасной юной девой, скажите ему, что нет участи страшнее, чем те страшные кары, что выпадают на долю человека, возлёгшего с фамильяром…
— Ой, да не больно-то и хотелось! — раздалось у меня над ухом.
Фамильярка, в отличие от Таньки, чувством такта не обладала и не отходила от меня ни на шаг.
Я поблагодарил Анну Савельевну за такую трогательную заботу о моих знакомых, которых у меня пока и вовсе нет, но могут когда-ниибудь появиться. Дождавшись, когда она скроется за дверью, вернулся к Таньке. Мы пошли домой.
— Саша, это ужасно, она старая, как мир! — сказала Татьяна. — Кроме того, за ней нет никакого приданного! Она скончается через пару лет, и ты останешься ни с чем! У тебя не будет уже даже тех жалких крох молодости, которые есть сейчас.
— О, так у меня появились крохи молодости?
— Жалкие!
— И то хлеб, знаешь ли. Прям чувствую, как плечи расправляются, как разгибается поясница и удаль, молодецкая удаль разливается по членам моим…
— Будешь хозяина оскорблять — я тебя убью, — сказал фамильярка.
— Что-о-о⁈ Да как ты смеешь!
— А ты проверь, смею или не смею.
— Да ты… Да я…
— Девочки, тише, — сказал я. — Вы разве не чувствуете? Ночь. Тишина. Все люди спят, отдыхают, набираются сил. Давайте и мы займёмся чем-то подобным. Завтра, в конце концов, рабочий день… Впрочем, уже сегодня.
Разбудил меня даже не будильник — нет, будильник меня бы не разбудил. Он уже несколько раз пытался в этом учебном году, но вновь и вновь терпел фиаско. Я выключал его, не приходя в сознание, и продолжал сладко спать до тех пор, пока Танька не забарабанит в дверь.
Но сегодня всё было иначе. Будильник начал звенеть, я выпростал из-под одеяла руку, чтобы натренированным жестом приглушить истошно дребезжащую гадину, как вдруг будильник заткнулся сам. Потом послышался «хрясь», и жалобное дзынь-дзынь-шмяк.
Тут уж грешно было бы не проснуться. Я открыл оба глаза, сел на постели и посмотрел на останки будильника на полу. Над ними с видом победительницы батлерианского джихада стояла фиолетововолосая фамильярка.
— Спасибо, — сказал я.
— Это было легко! — зарделась фамильярка.
— Теперь каждое утро будешь сама в шесть утра звенеть.
— Что делать? Звенеть? Как это?
— Как хочешь. А я буду тебя по голове бить, чтоб заткнулась.
Растерянно, изумлённо хлопали глаза фамильярки.
— Но я ведь могу просто не звенеть…
— Можешь. Тогда чини будильник.
— Вот это? — Фамильярка тронула осколки краешком тапка.
— Это, это… Вообще, знаешь, по первому впечатлению — ты мне не очень нравишься. Выспаться не дала, ценную вещь сломала. Пользы от тебя пока не видел. Начинаю жалеть о проведённом ритуале.
Губы задрожали, в глазах появились слёзы.
— Ладно, не реви. Всё равно я не знаю, как тебя обратно сдать… Будем продолжать знакомство. Там, глядишь, чего и натанцуется, слово за слово. Не зря же вас все постоянно так усиленно хотят, даже не смотря на то, что не могут.
Ночью я изучением фамильярки заниматься не стал. Утомился от трудов праведных. Выбил у Танюхи какой-никакой шмот. Та долго прибеднялась, что, мол, и так ходит голая, надеть нечего. Но в итоге разорилась — отдала какой-то застиранный жёлтый сарафан, в котором только дома ходить, и тапки. Это сама сообразила, я ничего не говорил.
Волосы у фамильярки укоротились. Самого процесса я не видел, но результат отметил. Теперь волосы заканчивались на уровне лопаток и функцию одежды не выполняли.
После одевания возник вопрос с ночлегом. Тут фамильярка меня порадовала, сказав, что спать ей вовсе не обязательно, и она спокойно перекантуется на стульчике.
Поскольку обретённая мною барышня никак не производила впечатления застенчивой бедолажки, которая не знает, в какой угол забиться, чтобы никому не помешать, я счёл этот вариант приемлемым и повалился спать. А через каких-то жалких пять часов меня разбудило вот это вот всё.
— Садись, — сказал я. Фамильярка послушно опустила пятую точку в кресло. Уставилась на меня. Глаза чернющие до неестественности. Визуально — как будто радужек совсем нет, одни зрачки. Кожа гладкая, кажется, даже пор нет, будто пластиковая. — Итак, давай разбираться. Ты — фамильяр?
— Теперь — да, — кивнула фамильярка.
— А раньше — не?
— Не… Фамильяром становится дух, который поступает в услужение магу.
— Ну да, ясно. В первый раз, значит?
— К… конечно! — Фамильярка сделала изумлённое лицо. — Только первый раз и бывает ведь. А потом фамильяр сопровождает мага в его загробном путешествии.
Хм. Досюда я, выходит, не дочитал.
— И зачем вам эта сомнительная должность? Чем привлекла вас работа в нашей компании? Кем вы видите себя через пять лет?
— Я не знаю, чем ваша компания меня привлекла. Воплотившись в мире людей, фамильяр теряет память о мире духов почти полностью. Через пять лет я вижу себя вашим фамильяром.
— Исчерпывающе… Имя у тебя есть?
— Нет. Вы можете дать мне имя самостоятельно.
— Обмозгуем. Ранг у тебя какой?
— Четвёртый.
— Какой⁈ — вытаращил я глаза.
Фамильярка повторила.
Я почесал макушку. Надо бы, конечно, переотобрать книжку у Таньки и уточнить… Но, если маразм мне не изменяет, то изучены и описаны только три ранга фамильяров. И то третий — большая редкость среди редкостей.
— А вы разве не знаете? — встречно удивилась фамильярка.
— Чего?
— Человеческий облик могут принимать только фамильяры четвёртого ранга.
— Значит, тебе доступны ещё три облика, я правильно понимаю?
Вместо того, чтобы отвечать словами через рот фамильярка перекинулась сначала в фиолетовую кошку, затем в фиолетовую экзотическую птицу и, наконец, в фиолетовую мышь. После чего вновь стала «человеком».
— Долбануться, — прокомментировал я.
— Обо что прикажете?
— Отставить. А платье что — вместе с тобой превращается? Как это вообще происходит?
— Не знаю, хозяин. Магия какая-то.
Я улыбнулся. Ну вот, наконец-то что-то близкое по-человечески ощутил в этом существе. Люблю, когда магия объясняет всякую такую фигню. Всё же магия должна нести в себе нечто непостижимое. Иначе это уже не магия, а так… прикладная физика.
— Ладно, — решил я. — Работает — не лезь, принцип ясен. К насущным вопросам. Кормить тебя как?
— Я могу есть из ваших рук всё, что угодно.
— Давай на ты.
— Из твоих рук.
— Это ты молодец. А смысл есть из моих рук? Я в книжке читал, что фамильярам нужна энергия хозяина.
— Да, нужна. Давая фамильяру еду, ты отдаёшь и энергию.
Я вспомнил, с каким аппетитом фамильярка слопала принесённые на полянку ништяки и кивнул. Ещё один кубик встал на правильное место, складывалась картинка-то.
— А если кто другой покормит?
— Не возьму!
— Принципиально или ограничитель стоит?
— Органи… Да. Нельзя мне. Только если хозяин прикажет.
— Ясно. А если вдруг не будет еды?
— Я могу энергию и по-другому взять.
— Как именно?
— Ну, там… — Фамильярка засмущалась, отвернулась. — Разное…
— Кровь? Или другие какие интересные жидкости?
— Кровь тоже, — вновь выкрутилась девчонка.
— Ладно, это тоже усвоили. А что умеешь? Можешь написать продающий пост под заданные ключевики для социальной сети по схеме AIDA, ориентированный на небогатых домохозяек, с призывом приобрести сваебойную машину?
— Легко. Если объясните, что такое «пост», «социальная сеть», «Аида», «сваебойная машина» и «ключевики».
Нейронка, по ходу пьесы, талантливая, но требующая обучения. Окей, разберёмся. Но сначала нужно…
— Сашка! — В дверь забарабанили. — Вставай! На занятия пора!
— И ничего не пора, — буркнул я. — У меня второе и последнее занятие на неделе вчера закончилось.
— Всё равно вставай, не позволю себе страдать одной!
И то правда. Чтоб зарплату получить, надо на рабочем месте сидеть. За меня ведь никто не посидит…
Во время завтрака Фёдор Игнатьевич выглядел испуганным, а Танька злилась. Поначалу я списал это на магнитные бури, но потом у меня появилось подозрение, что к настроению дорогих мне людей имею некое отношение и я сам.
— Скажи: «А-а-а-а!»
— А-а-а-а! — послушно говорила фамильярка, пока я, издавая жужжание самолёта, экспортировал ей в рот ложечку каши.
Было нелегко. Самому тоже приходилось как-то успевать насыщаться. Ведь нельзя же бездельничать целый день на голодный желудок. Это очень вредно. Голод — абсолютно непродуктивное состояние. От голода постоянно хочется что-то делать, чтобы стать сытым, а я такого не люблю. Я, как возлюбленная моя Анна Савельевна Кунгурцева, люблю действовать только для удовлетворения тараканов в голове, но уж никак не ради базовых потребностей. Базовые потребности — фр! — как сказала бы Танька.
— Господи Боже мой, это невыносимо! — сказала тем временем реальная, не воображаемая Танька. — Я даже не могу открыто выразить неудовольствие, поскольку буду немедленно обвинена в ревности, коей нет и в помине!
— Ложку за хозяина, — продолжал я операции с кашей. — Ложку за Фёдора Игнатьевича. Ложку за Татьяну Фёдоровну.
— За меня не надо!
— Ладно, этот самолётик пошёл на дополнительный круг, так как посадка запрещена из-за угрозы атаки БПЛА…
— Александр Николаевич, — вмешался Фёдор Игнатьевич, — я многое хочу сказать и о многом спросить, но первоочередной вопрос, который, возможно, покажется вам сущей мелочью, будет таким: что вы понимаете под словом «самолётик»?
Я осекся, задумался. Потом с улыбкой погрозил Фёдору Игнатьевичу ложкой.
— А-а-а, старый плут. Поймали-таки меня. Ладно, каюсь, промашечка вышла. Итак, меняем терминологию в корне. Ковёр-самолёт, управляемый Аладдином требует посадки в Багдаде, срочно разрешите посадку.
— А-а-а-а! — отозвалась фамильярка.
Ковёр-самолёт успешно сел.
Фамильярка с каждой ложкой буквально расцветала. Если утром её лицо было ещё весьма условно человеческим, больше кукольным, то теперь вопросы снимались. Рядом со мной сидела визуально самая настоящая девушка, при том — редкостной красоты. Даже зрачок, кажется, не так сливался с радужкой. Радужка выглядела не чёрной, а тёмно-коричневой.
— Что ещё вас интересует? — спросил я, закинув ложку каши и в свой личный ангар.
— О, всё! Видите ли, когда вы ночью изволили вернуться, я уже спал. Совершенно спокойно, положившись на вашу взрослость и разумность.
— Ой, ну, вы, конечно, нашли, на что полагаться. Скажи, Танюха?
— Нет слов, — отозвалась Танюха.
— Так вот, — продолжал Фёдор Игнатьевич. — Я не мог не заметить, что с нами за столом присутствует дама, которая мне не представлена.
— У неё пока нет имени, я не придумал. Придумаю — представлю.
— Хорошо, это… необычно, однако понятно в рамках традиционной логики. Однако вот в чём состоит нюанс, если позволите так выразиться. Я наивно полагал, что вы за прошедшее время, учитывая прочитанные вами труды по этикету и многочисленные беседы со мною лично и с Татьяной, составили себе впечатление о допустимых и недопустимых действиях. Вижу, что это не так. И вынужден сказать, что привести в дом среди ночи некую девушку, не обладающую не то что подобающей фамилией, но даже каким-либо именем…
— А ты что, ему не объяснила? — посмотрел я на Таньку.
Та хлопнула себя по лбу.
— Объяснила что? — нахмурился Фёдор Игнатьевич. — Всё, что услышал от Татьяны, это «Сейчас Сашка спустится со своей тряпкой фиолетовой». И тут вы изволили явиться.
— Я не тряпка!
— Не тряпка, не тряпка, всё хорошо, тётя Таня шутит. Она вообще добрая и обязательно тебя полюбит, но не сегодня. Фёдор Игнатьевич, вы введены в заблуждение, каюсь, есть тут и крупица моей вины. Это не вполне себе девушка. Это фамильяр.
— Да, — буркнула Танька. — Мы ночью ходили призывать фамильяров. Так вот, Сашка сразу призвал, а у меня не получилось. Ну и где справедливость?
— Справедливость как раз есть! Ты тут всю жизнь, как у Христа за пазухой, на всём готовом, при Дармидонте, который по щелчку пальцев исполнит любую твою прихоть со скоростью контуженной молнии. А я? На что я потратил свою жизнь? Жизнь моя тонким слоем размазалась по бездушному асфальту большого города в погоне за презренным металлом, который и металлом-то назвать язык не поворачивается! За презренными цифрами, существующими в некоем условном эфемерном пространстве, и которые, несмотря на это всё, никак не заберёшь с собой на тот свет, а даже если бы и была такая возможность, что толку? Их, цифр этих, до конца месяца-то с трудом хватает. Что? Скажете, я не заслужил фамильяра⁈ Разве я не заслужил немножечко волшебства в своей беспросветной жизни⁈
Танька выронила ложку в тарелку, закрыла лицо руками и, рыдая, выбежала из-за стола. Мы проводили её взглядами. Мой взгляд был виноватым. Перегнул чутка. Всё время забываю, какая она чувствительная и как меня жалеет.

----------

Глава 18 Недостижимые стандарты

Мы остались втроём за огромным столом. Фёдор Игнатьевич медленно и как-то так со значением промокнул салфеткой губы. Взгляд его потяжелел.
— Фамильяр, — повторил он.
— Фамильяр, — кивнул я.
— Да, — поучаствовала в разговоре моя фамильярка.
— Четвёртого ранга? Или всё ещё хуже?
— Говорит, четвёртого.
— Так-с… Позвольте вас на два слова, Александр Николаевич!
Фёдора Игнатьевича потряхивало. Я решил, что артачиться в таких условиях — не вариант. Оставил фамильярку, наказав ей вести себя дисциплинированно, а сам прошёл вслед за содрогающимся плечами Фёдором Игнатьевичем в его кабинет.
Дверь Фёдор Игнатьевич захлопнул. За стол не сел — принялся ходить. Вернейший признак, что чем-то расстроен.
— Что вы творите, Александр Николаевич? Что вы вытворяете⁈
— Мы с Татьяной посоветовались, и я решил, что ритуал призыва проводится с грубейшими нарушениями…
— Вы отдаёте себе отчёт, что такое фамильяр четвёртого ранга⁈ — заорал Фёдор Игнатьевич, оборвав меня.
— Это настолько же круче фамильяра третьего ранга, насколько связь 4g круче связи 3g.
— Вот именно! Что? Ах, не объясняйте! Не хочу знать ничего об этом вашем… Вам, должно быть, неизвестно, что основная масса призываемых фамильяров — первого ранга! Второй свидетельствует о выдающейся силе мага. Третий — нонсенс! Четвёртый ранг — миф! Фамильяр четвёртого ранга есть, по слухам, у нашего императора, да продлятся вечность его дни!
«Такая только у меня и у Майкла Джексона», — вспомнилось мне откуда-то. Я испытал благоговение, внезапное, как непроизвольное мочеиспускание, и приятное, как охлаждённая печенька «Крем-чиз».
— Это очень хорошо, — сказал я.
— В этом нет ничего хорошего! Вы понимаете, что если кто-то за пределами этого дома узнает о том, что вы призвали фамильяра четвёртого ранга, то о вас немедленно заговорят все? И вас пригласят, да-да, будьте уверены, пригласят куда следует! Там будут допросы, будут и исследования. Откуда же это в полумёртвой ветви рода Соровских взялся такой уникум! И выяснится очень быстро, что вы не обладаете стихийной магией, что ваш дар — дар Ананке. И что хуже всего: след ваш ведёт вовсе не в забытую Богом деревеньку к востоку от Белодолска, а в другой мир! Всё рухнет. Всё разрушится в одночасье. Я, разумеется, возьму вину на себя, и, возможно, Татьяне удастся избежать хотя бы смертного приговора. Но что за жизнь её ждёт? Господин Серебряков отвернётся от неё, и я его вполне понимаю. Позор… Позор! Вот какая судьба ей уготована.
— Вы как-то очень уж мрачно мыслите, — заметил я. — Это всё негативные установки. Я Таню попрошу, она такую книгу достанет: «Как перестать беспокоиться и начать жить». Вам, думаю, будет прелюбопытно.
Фёдор Игнатьевич молча схватился за голову и принялся дышать. Не то чтобы обычно он не дышал, просто сейчас дыхание сделалось каким-то нарочитым, подчёркнутым. Он буквально давил, наседал. Так и говорил безмолвно: «Внемли, ничтожный, я дышу!» И я внимал, хотя не был ничтожным, но мне ведь тоже было интересно.
— Удар, — слабым голосом произнёс Фёдор. — Это закончится ударом.
— Что вы такое говорите. Не стану я вас бить. Мы интеллигентные люди в цивилизованном мире!
— Я говорю про сердце…
— Моё сердце всегда с вами, Фёдор Игнатьевич.
— Вы издеваетесь?
— Постоянно. Вас это раздражает?
— Всегда!
— Ну вот, достигли взаимопонимания. Что я таки имею вам сказать, Фёдор Игнатьевич. Я вас внимательно услышал и отчётливо рассмотрел все ваши аргументы. Разумеется, коли дела обстоят таким образом, имеет смысл скрывать факт наличия у меня фамильярки четвёртого ранга. Скажу, что первого. Будет на людях придерживаться какой-нибудь одной животной формы.
— Это мудрое решение, Александр Николаевич. Но, если позволите, я бы посоветовал вообще как можно реже выводить её на люди. Пусть остаётся дома.
— Как вариант, — уклончиво ответил я и зевнул. — В общем, не беспокойтесь, внимания привлекать не будем. С вашего позволения, вернусь за стол. Фамильярка требует докорма.
— Ещё одно, не торопитесь. — Фёдор Игнатьевич присел на краешек стола, чего раньше никогда себе не позволял. — Видите ли, в чём состоит ситуация с кормлением фамильяра… У них нет чувства насыщения, это духи. И они питаются не столько пищей, сколько силами мага-хозяина.
— То мне известно.
— Фамильяру достаточно буквально куска хлеба в день, Александр Николаевич. Она же у вас отъела уже столько сил, сколько требует хорошая тренировка в гимнастическом зале. Разве не чувствуете?
Я честно прислушался к себе.
— Ну… Такое. Спать охота.
— Видимо, это оно и есть.
— Да мне постоянно спать охота.
— Вы невыносимы, Александр Николаевич.
— Так что, не кормить её больше сегодня?
— Я бы настоятельно не советовал.
Глубокомысленно кивнув, я вышел из кабинета, вернулся в столовую и сказал фамильярке:
— Усё.
— Усё? — озадачилась она.
— Оно самое. Хватит есть. Будем с тобой бороться за навязанные недостижимые стандарты женской стройности.
— Как прикажешь, хозяин.
— Но сам-то я пожру.
— Поступай как считаешь нужным, хозяин.
Ноль процентов осужденья, сто процентов пониманья. Фамильярка стремительно зарабатывала у меня очки.
Жизнь в академии чародейства и волшебства на Пятницкой шла своим чередом. Студенты радовались тому, что вернулся живым и невредимым Степан Аляльев. Слух, что он провёл две наполненных развратом ночи с какой-то неназываемой дамой расползлись быстро и создали Стёпе вайб романтического героя-соблазнителя. Его котировки стремительно выросли в глазах прекрасного пола, чему Стёпа почему-то был не рад. Девушек он как-то начал сторониться, даже пугался, когда они с ним заговаривали.
Анна Савельевна Кунгурцева привела сведущих людей к пленённому иллюзорным фавном дереву. Дерево весь день выкапывали, а потом транспортировали в ботанический сад академии. Там, заново прикопав могучие корни, вколотили табличку, на которой увековечили заслуги Анны Савельевны, внёсшей большой вклад в развитие магической ботаники.
Пончик заключался в том, что дерево не только само по себе было редким и интересным экземпляром. Оно ещё и служило для производства множества магических снадобий, которые без добываемых из него компонентов работали хуже, либо вовсе не работали. В общем, Анна Савельевна поимела как уважение, так и деньги. К вящему зубовному скрежету коллег-«мужчин».
Обо всём этом она рассказала мне сама, этим же вечером, переходящим в ночь.
— Я вами горжусь, Анна Савельевна. Вы так прекрасно повели дела.
— Ах, что за чушь, Александр Николаевич! Главная заслуга — ваша. Не понимаю, почему вы отказались от почестей.
— Лежать с вами под одеялом — величайшая почесть для меня. Могу ли я просить от жизни чего-то большего?
— Право же, если бы захотели, вы бы добились от жизни гораздо большего. Чем я вас привлекаю?
— Любовь — это иррациональное чувство, Анна Савельевна.
— Что вы такое говорите…
— Ну, вот знаете, я имел многочисленные разговоры с людьми, которые любят собак, но не любят кошек. И они объясняют свою любовь так: собаки, мол, понимают команды, собаки понимают, что когда им указывают пальцем, надо смотреть не на палец, а туда, куда он указывает… Но когда я спрашивал: «То есть, если бы был кот, понимающий палец и команды — вы бы любили кота?» — они отвечали отрицательно. Тогда я спрашивал: «А если твой пёс вдруг станет вместо направления смотреть на палец — ты его усыпишь?» — и вновь получал яростное отрицание. Глупость это всё. Чушь, как вы любите говорить. Когда мы любим — мы просто любим, а обоснования навинчиваем уже постфактум, они не стоят ничего.
— Это весьма интересно и похоже на правду. Но позвольте я оденусь. Вы не соблаговолите отвернуться?
— Только если вы настаиваете. В противном же случае я с огромным удовольствием сделался бы свидетелем этого процесса.
— Вы меня смущаете, Александр Николаевич.
— Но неужели чувство смущения до такой степени вам отвратительно?
— Вовсе нет… Что ж, смотрите!
— Смотрю. Первый, он же последний раз.
— Почему последний?
— Замрите, пожалуйста, на миг в этом положении. Свет так падает на ваше лицо, создавая такую выразительную игру теней. Если бы я был живописцем, я бы запечатлел ваш портрет.
— Вы как будто бы прощаетесь со мной. И избегаете высказать свою мысль.
— Я действительно пришёл попрощаться, Анна Савельевна. Видите ли, обстоятельства сложились таким образом, что я не могу более преподавать в академии, равно как и жить в Белодолске.
— О Господи. Что случилось? Вы совершили преступление?
— Я призвал фамильяра…
— Четвёртого ранга? Ах, что за чушь! Ну да, это весьма необычно. И я понимаю ваше нежелание афишировать это. Но ведь вы имеете влияние на Татьяну. Что до меня — я навек сохраню вашу тайну.
— Клянётесь?
— Клянусь, если это требуется, Александр Николаевич.
— Нерушимой магической клятвой?
— Таких клятв я не знаю.
— И мне они неведомы. Только сейчас придумал.
— Поцелуйте меня, Александр Николаевич. И не говорите больше таких страшных вещей. Не надо никуда уходить. Вы — мой луч света в тёмном царстве академии. Желаете чаю?
— Нет, спасибо. Я пойду домой, если не возражаете. Увидимся с вами завтра, в академии.
— Я буду с нетерпением ждать нашей встречи.
— И я…
— Покойной ночи, Александр Николаевич.
— Сладких снов, Анна Савельевна. До завтра.
Я вышел из домика Кунгурцевой посвистывая и помахивая портфелем. Жизнь была прекрасна. Дождь, поливавший весь день, к ночи утих. И пусть обходить лужи в темноте было весьма непросто, я не унывал и являл собой пример человека, абсолютно довольного своим существованием во времени и пространстве.
Однако если человек счастлив, кто-то обязательно вылезет, чтобы испортить ему настроение. Вот и на меня из тёмной подворотни вылезла мрачная тень в полуквартале от дома Соровских. Чиркнула спичкой и с ехидцей сказала:
— Прогуливаетесь, Александр Николаевич?
— И вам доброго вечера, Порфирий Петрович.
— Прошу прощения-с, забылся. Здравствуйте, разумеется. — Следователь затянулся папиросой, сверкнув на меня хитрыми глазами.
— А вы всё курите, как я посмотрю?
— Что же с того?
— Вредная для здоровья привычка. Сердце разрывается, глядя на то, как человек высасывает собственную погибель из дурно пахнущих и абсолютно бесполезных трубочек…
— Мне чудится угроза в ваших словах.
— Помилосердствуйте. Разве же я могу угрожать вам смертью от курения? Будь в моей власти такая сила, я бы вряд ли преподавал магию мельчайших частиц в Белодолске. Сидел бы, как минимум, в Москве. Имеете ли вы до меня какое-то дело, или же наша встреча — случайность?
— В случайности я не верю, Александр Николаевич. Всё, что с нами происходит, являет собой цепочку событий, связь между которыми иногда неочевидна, однако существует.
— Как специалист в магии мельчайших частиц, полностью с вами согласен. Однако те события, связь между которыми разглядеть не представляется возможным, я предпочитаю называть случайными. Термин устоявшийся, смысл понятный. Не вижу резона плодить сущности и усложнять речь.
— Приятно, бесконечно приятно поговорить с умным человеком!
— И это абсолютно взаимно.
— Точно так же приятно мне было общение с моим дорогим другом, Вадимом Игоревичем.
— Нет ли каких сведений о нём?
— Увы. Двое людей были посланы в вашу родную деревню — и ни один не вернулся.
— Это странно.
— И не говорите, Александр Николаевич. А откуда же вы идёте сейчас?
— Вы полагаете, что я иду из своей деревни?..
— Я задал вопрос.
— Что ж, человек чести не станет отвечать на такой вопрос, Порфирий Петрович. Где я был — там меня больше нет. В одном могу вас заверить: я ни словом, ни делом, ни даже мыслью не способствовал исчезновению кого бы то ни было. Кстати говоря, вы слышали, господин Аляльев нашёлся, живой и здоровый.
— Слышал, разумеется, и даже имел с ним беседу. Любопытное совпадение, ему честь тоже запрещает рассказать, где он находился.
— Вы вновь видите связь между мной и исчезновением господина Аляльева?
— Предполагаю её возможность. Но, как вы верно изволили сказать, когда закономерность трудно определить, её можно условно назвать случайностью. Случайным совпадением.
— Что ж, если это всё, то позвольте откланяться. Я бы предпочёл лечь пораньше, завтра рабочий день.
— Доброй ночи, Александр Николаевич. И — до встречи.
Я любезно приподнял шляпу и пошёл себе дальше. Улыбка закончилась. Что ж за напасть такая, с моей родной деревней? Почему оттуда люди не возвращаются? Вижу только два варианта: либо там очень плохо, либо, напротив, очень хорошо.
В одном Порфирий Петрович преуспел: разбудил во мне любопытство. Учитывая слабую академическую занятость, вполне можно было бы скататься на лошадях туда-обратно посмотреть. Однако, учитывая то, что надо мной довлеют какие-то странные подозрения, такой поступок был бы максимально глупым. Нет уж, посижу пока.
Вот ведь как жизнь по-дурацки устроена. Может, я бы пользу принёс. Может, жизни человеческие бы спас. Но — нет, вынужден сидеть смирно, не подавая признаков жизни. Потому что если подам — в меня тут же вцепятся с воплем: «Ага-а-а-а!» А чего, спрашивается, орать? Любят люди шум поднимать из-за всякой ерунды.
Домой я пришёл смурным. Ужин пропустил, пришлось есть холодное. Дармидонт принёс, всем своим видом выражая осуждение. Впрочем, он всегда выражал осуждение. Такой уж человек.
Пришёл уже переодетый ко сну Фёдор Игнатьевич. Поинтересовался, где я был.
— С Порфирием Петровичем виделся. Он сюда не приходил?
— В том и беда, что приходил, — вздохнул Фёдор Игнатьевич и сел напротив.
— Что за ерунда такая с этой деревней?
— Да кабы я знал! Сердце уже не выдерживает…
— Бросьте вы это дело, насчёт сердца. Слишком близко к нему всё принимаете, вот оно и пошаливает.
— Думаю, нужно к лекарю сходить, попросить какие-нибудь капельки…
— И то дело. Успокоительные. Лечить надо не симптом, а причину. Причина же ваша — в чрезмерном волнении.
— Думаете?
— Точно знаю. Здоровый пофигизм — залог долголетия. Буддисты не дадут соврать. Вы, кстати, к буддизму как?
— Слабо осведомлён.
— Я тоже, честно говоря. Но вообще, тема интересная, надо как-нибудь углубиться.
— А что если мы с вами, Александр Николаевич, съездим в ту деревню?
— Вот только что об этом думал, счёл нелепостью. Подозрительно.
— Некоторым образом… Но всё же…
— Вообразите, приезжаем мы туда, а там как на кладбище — все умерли. Стоим, глазами хлопаем. И вдруг из-под кочки выскакивает Порфирий Петрович с воплем: «Ага-а-а!»… Господи, да что ж он постоянно так орёт-то, аж неприятно! Невыносимый человек. Не подружимся.
— Всё уже передумал… Ну что ж за напасть такая! Если бы Серебряков вернулся, живой и здоровый…
— Если бы да кабы… Вернётся — хорошо. Но на случай невозвращения нужно иметь план. Если, допустим, вовсе эту деревню вычеркнуть из своей картины мира, есть возможности до меня докопаться и распознать иномирянина?
— Может, и есть… Я не знаю. Допрос — самое сильное оружие. А на допросе могут такие техники применить, под которыми правду вы скажете.
— Ментальная магия?
— Она самая. Конечно, для такого допроса веские основания нужны…
— Беда-с, — прищёлкнул я языком. — А защититься от такого вторжения в чертоги моего разума как-то можно?
Фёдор Игнатьевич сначала скривился и махнул рукой. Но вдруг его лицо замерло и после этого начало стремительно светлеть улыбкой.
— Да-да? — подбодрил я его.
— Фамильяр четвёртого ранга!
— А чего она?
— Так она же может защитить ваш разум от любого вторжения!

----------

Глава 19 Не то, что я думаю

Когда я вошёл в свою комнату, фамильярка меня не заметила. Она сидела на полу спиной к двери и увлечённо ремонтировала будильник. При этом, разумеется, пошла по пути, свойственному всем дилетантам: разобрала его полностью и только тогда сообразила, что инструкции по сборке нет. Но, поскольку локализация фамильярки была русской, она решила, что нехай, как-нибудь соберётся. И начала с простого — собирала осколки разбитого стекла. Там-то даже думать не о чем. Подбирай подходящие кусочки и горя не знай.
— А склеивать чем будешь? — спросил я, с минуту постояв за левым плечом мастерицы. — Это ж клейстер варить надо. А мы не умеем. Впрочем, у Фёдора Игнатьевича, помнится, был клей для вееров. Может, и для стекла сгодится.
Фамильярка обернулась. Вид её был глубоко несчастен, и моё сердце дрогнуло.
— Я могу пойти учиться к часовщику, — пролепетала фамильярка. — А как выучусь — сразу уйду от него и починю будильник.
— План-капкан! Пятёрка за изобретательность. Да только нет на то моего хозяйского соизволения.
— А больно бить будешь?
— В смысле, «бить»? Не, я не того рода учитель. Я за гуманизм в образовании. Ладно, выброси всё это барахло, возьми веник, подмети. Потом возвращайся и будем с тобой беседу беседовать.
Фамильярка подчинилась. Я за её действиями особо не следил. Пока она бегала, я переоделся в домашнее, сел за стол, выразительно зевнул. Вспомнил Анну Савельевну. Золотая женщина, прекрасные отношения. Только в моём возрасте так не набегаешься. И компрометировать Кунгурцеву не хочется. Жениться, что ли? А что. Мысль. Заживём душа в душу, домик у неё хороший. Родим троих детей. Обязательно мальчиков, сразу призывного возраста. Внесём свой вклад в процветание нашего великого государства.
Надо будет предложить. Только не сразу. Сначала зарплату получу. Вернее, жалованье, как тут говорят. Но мне этот термин не нравится — жалобный он какой-то. Буду внедрять новый.
— Я всё сделала! — сообщила фамильярка, войдя в комнату.
— Молодец, дверь прикрой и садись на кровать.
Фамильярка подчинилась.
— Первое. Тебе имя нужно. Предпочтения есть?
— Назови меня Будильник.
— Прости, что? Я устал и спать хочу, так что буду иногда переспрашивать в сложных местах.
— Едва став твоей слугой, я совершила ошибку. Хочу помнить о ней всегда. Как Афина, случайно убив свою сестру, взяла её имя — Паллада, так и я…
— Есть тонкая, едва различимая, но всё-таки существенная грань между убийством сестры и разбитым будильником.
— Ты спросил моих предпочтений…
— Н-да, спросил… На свою голову. Ну, Господь с тобой, золотая рыбка, будешь Будильником. Только это слово мужского рода. Не поймут нас, осудят.
— За что осудят, хозяин⁈
— Ну, вот, как осудят — так сразу и расскажут, за что, нам-то откуда знать. Итак, де юре не возражаю, но де факто давай хоть сокращение какое-нибудь придумаем, что ли. Например, Бу. Как тебе Бу? Не, жутко. Ник — тоже не женское. Ника? Да какая из тебя, блин, Ника…
— Диль.
— Как?
— Диль. Я могу быть Диль.
— Самой нравится?
— Да. Очень красивое слово.
— Ну, значит, нарекаю тебя Диль. Символично. По букве на ранг выходит. Тютелька в тютельку. Теперь, когда организационные вопросы порешали, предлагаю перейти к делу. Относительно твоих способностей. Первое, оно же главное. Мне тут один уважаемый человек тонко намекнул, что ты можешь мне голову защитить от вторжения ментального мага. Так ли это?
— Могу. Если рядом окажусь, когда маг вторгаться будет. Я его сразу почувствую и не пущу.
— Круто… А как бы нам так подгадать, чтобы ты рядом оказалась?
— Так это теперь проще простого.
— «Теперь»?
— Ты же меня нарёк. Как только я понадоблюсь — позови меня, пусть даже мысленно, и я сразу рядом окажусь.
— И никто ничего не заметит, ага.
— Надо будет — не заметят.
И фамильярка исчезла.
— Эй! — Я поводил рукой там, где она сидела, но ничего не нащупал. — Дилька! Прекрати баловаться.
Фамильярка появилась на прежнем месте, моя рука оказалась у неё на плече.
— Я же дух, — напомнила она. — Разное могу. А могу стать мышкой и спрятаться в вещах. Ты главное, когда звать будешь, скажи, в каком виде явиться. Или невидимой. А там уж я разберусь с ментальным магом.
Я мысленно перекрестился и выкинул эту проблему из головы. Теперь и спать можно лечь, в принципе…
— А что ты ещё умеешь?
— Могу искать всякое-разное. Шпионить. В колдовстве помогаю.
— Ну, с колдовством у нас пока глухо…
— Почему? У тебя сильный дар, я же вижу.
— Мне нельзя его развивать.
— Почему?
— Обществом осуждается. Слишком имбовая способность, говорят. Затрещат основы мироздания…
— Ничего не затрещат. Врёт твоё общество.
— Тс! Не говори никому. В любом случае, не получается у меня развиваться, инструкций нет. Поэтому буду учиться другой магии.
— Какой?
— Стихийной. Так проще и безопаснее. Научусь огонёк делать — уже не пропаду. Из учителей попрут — уйду в кальянную.
Диль хмыкнула. Что она этим хмыком пыталась выразить и по отношению к чему — я так и не понял.
— Как конкретно помогать-то можешь?
— Усиливаю колдовство. В сложные ритуалы дополнительные силы призываю. Своими делюсь.
Яснее не стало. Наверное, нужно что-то самому делать и тогда уже предметно смотреть пользу фамильярки. Ну или книжку почитать. Другую. Та, которая у Таньки — она только про призыв, остальные вопросы там полунамёками. А мне уже пользовать нужно, причём, активно.
— Спать тебе точно не надо? Совсем?
— Если прикажешь — буду спать.
— Да ну, нет. Это кровать вторую покупать, а тут и так места мало… Я, в общем, лягу, а ты… Чем ты будешь заниматься?
— Чем прикажешь.
— А тебе самой чего хочется?
Диль на секунду задумалась, потом сказала, что ей бы хотелось полетать.
— Ну, летай, — разрешил я. — Только запомни следующие важные установки. На сегодняшний день о том, что ты — фамильяр четвёртого ранга, знают четыре человека. Я, Танька, Фёдор Игнатьевич и Анна Савельевна. Больше никто этого знать не должен. При посторонних людях ты в человеческом облике не предстаёшь. Вообще, предстаёшь только в одном облике: кошки. Чтобы все думали, что ты первого ранга. Это понятно?
— Понятно.
— Если же вдруг кто-то застанет тебя в человеческом виде и станет задавать вопросы — ври напропалую. Или слушай, что я буду врать и поддерживай.
— Поняла, хозяин.
— Ну, доброй ночи тогда.
Я притушил светильник на столе, комната погрузилась в темноту. Стукнул шпингалет — Диль открыла окно. Я смотрел на неё из-под полуприкрытых век. Фамильярка стояла у раскрытого окна и как будто о чём-то думала. Решившись, повернула голову ко мне.
— Хозяин!
— Просто Саша. На людях — Александр.
— Саша, ты же можешь ошибаться?
— Я? Пф! Я всё могу. Мне нет преград ни в море, ни на суше.
— Так вот, ты ошибаешься, Саша. О том, что я — фамильяр четвёртого ранга, знают не четыре человека, а как минимум пять. С вами минувшей ночью был ещё Стёпа Аляльев.
И, обратившись фиолетовой птицей, фамильярка улетела. Не успев услышать, как виртуозно я умею материться.
— Тр-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-рын-н-н-н-н-нь! Тр-р-р-р-р-р-р-р-р-ры-ы-ы-ын-н-н-н-н-нь!
Я открыл глаза и уставился на фамильярку. Она сидела скрестив ноги у изголовья моей кровати и старательно подражала почившему будильнику.
Я вытянул руку. Диль вздрогнула, прекратила «звенеть» и недоверчиво буркнула:
— Ты обещал, что бить не будешь.
Я погладил её по голове, и Диль расцвела в улыбке. Даже замурлыкала — проснулась кошачья сущность.
Спать дальше после такого было уже невозможно, поэтом я сел и потянулся. Подумал, что функция будильника для фамильяра — это хоть и мелочь, но приятно. Если у неё такое хорошее чувство времени, то, наверное, есть в ней и таймер, и секундомер. Может, даже календарь.
Что дальше? Дальше — бездна возможностей! Если Диль обладает совершенной памятью, можно заставлять её учить книжки, а потом слушать их на прогулках. Делать голосовые заметки. Научить её колыбельным и использовать для скорейшего отхода ко сну. В общем, Диль мне нравилась всё больше и бо…
— Покормишь меня? — Диль подняла за хвост дохлую крысу.
— … — ответил я. — Выброси…! Идём на завтрак.
За столом Фёдор Игнатьевич подкинул тягостных думок. Сообщил, что Диль не следует спускаться и употреблять пищу вместе со всеми. Оно, конечно, понятно. Это Дармидонту пофигу — что Диль, что Танька, что Вадим Игоревич Серебряков. Но если кухарка или горничная увидят… Так-то тут постоянно кто-то шныряет. Лишние слухи нам ни к чему.
— Я могу кошкой обернуться, вы мне только миску поставьте, — сказала, нимало не смутившись, Диль.
И тут же стала фиолетовой кошкой.
Фёдор Игнатьевич счёл это приемлемым. Миску Диль выделилили, и я щедрой рукой положил туда яичницы. Осадочек, однако, остался.
Да и вообще, день в академии выдался каким-то мрачным. Во-первых, погода. Как верно заметила Анна Савельевна, осень в Белодолске радовала стабильными дождями. Пришлось идти на занятия в плаще, калошах и под зонтиком. Пока шёл, думал, что хочу трость. Плевать, что она мне не нужна. Хочу — и всё тут. Для солидности. Не очень, правда, понятно, куда её девать, например, сейчас. Когда в одной руке портфель, а в другой — зонтик. Но это неважно. Хотелки — отдельно, а внедрение их в жизнь — отдельно.
Во-вторых, сразу же, как только я миновал охранника, встретился взглядом со Старцевым. Старцев посмотрел на меня издалека и поклонился. Я отвесил взаимный поклон. Глубоким выражением глаз Семён Дмитриевич спросил: «Ну что, Александр Николаевич, подумали вы над моим предложением?» А я так же глубокомысленно выражением лица отсемафорил: «Думаю, думаю, Семён Дмитриевич. Очень бы хотелось оказать вам посильную помощь, но всё это займёт некоторое время. Возможно, весьма долгое. Вам же не к спеху? Вы столько лет таким вот макаром жили, к вам привыкнуть успели, полюбить вас. Дайте мне с силами собраться. Я в этой академии ещё без году неделю. И уже столько всего пережил! Да мне реабилитация требуется, Семён Дмитриевич. Галокамера. Массаж. Плавать в бассейне, сидя в автомобильной камере с задницей, опущенной в воду, и чтобы в руке коктейль с соломинкой. И это я ещё по минимуму, господин Старцев, по самому минимуму!»
Всё понял без слов Семён Дмитриевич. Кивнул и удалился по своим, старцевским делам. И я последовал его примеру.
Никакой работы у меня опять не наблюдалось. Фёдор Игнатьевич чего-то хлюздил про отчёт о начале работы, но я махнул на это дело рукой. С пером у меня не ахти выходит. Может, тренируйся я постепенно, оно бы и ничего. Но мне этим самым пером пришлось летом переписывать диссертацию. Так что, расписывая Семёну Дмитриевичу степень своего психического истощения, я действительно безбожно преуменьшал. Тут настоящая психотравма. Жестоко со мной обошёлся этот мир. Я к нему с раскрытым сердцем, а он…
— Зайду к тебе после урока, — поставила перед фактом Татьяна, с которой я, по обычаю, пришёл.
— На кой?
— Чай пить!
— Танюша, этот разговор уже давно назревал, и дольше откладывать нельзя.
— М-м-м?
— Тебе надо больше времени проводить со сверстниками. Видишь ли, в твоём возрасте может казаться, что со стариками тебе интереснее, что ты получаешь от них мудрость и всякое такое. Но пройдут годы, юность останется позади, и ты страшно пожалеешь о том, что потратила это золотое время на то, чтобы сидеть, завернувшись в плед и разгадывать кроссворды, вдыхая удушающие миазмы «Звёздочки» и слушая натужное кряхтение о том, какие очереди нынче в поликлиниках. Ты почувствуешь, что тебя обокрали. Ты примешься бросать в лицо миру обвинения, но мир их не услышит. И тогда ты осознаешь своё одиночество. Когда поймёшь, что все, кого ты считала друзьями, ушли навсегда, а те, кто пытался быть с тобою рядом, давно отступились. Между вами стена, сломать которую с каждым днём всё сложнее…
— Печенья принесу, тут пекарня рядом открылась, все хвалят.
Я вздохнул тяжко и горько, но без ломающего душу разочарования. Увы, Танька развила в себе мощный фильтр на входящую информацию, поступающую от меня. Предсказуемо. Все люди рано или поздно развивают в себе этот фильтр. Ну, кроме Фёдора Игнатьевича. Иначе ведь со мной положительно невозможно.
— Уболтала. Только Стёпу Аляльева с собой приводи.
Проняло. Дрогнула. Вскинула на меня взгляд своих изумительных глаз.
— Как это? Под каким это таким предлогом, да и зачем?
— А и не надо никаких предлогов. Просто скажи: «Стёпа, айда чай пить с печеньем в кабинете Александра Николаевича, он тебя видеть хочет».
— Стёпа вообще никаких девушек видеть не хочет. Шарахается, в глазах ужас.
— Это очень плохо для него. Видишь, у вас с мальчиком схожие проблемы. Отчего бы не преодолеть трудности вместе? Совместное преодоление трудностей сближает.
— Чего бы это ради мне с Аляльевым сближаться?
— Ну, не знаю. Вы — молодые красивые люди одного возраста, аристократического происхождения…
— У меня жених есть, между прочим!
— Ну, тут спорно сразу по двум параметрам. Во-первых, он официально не жених, а во-вторых, не факт, что есть…
— Что-о-о⁈
— Ну и не будем забывать о третьем аргументе. Он мне ровесник, Таня. Зачем тебе это престарелое исшорканное сифилитичное бэ-у? Бери свежачок, с пылу с жару, с нерастраченным юношеским энтузиазмом. Да о чём тут вообще говорить, Господи, пацан почти двое суток удовлетворял дерево! Уж с тобой-то как-нибудь совладает.
В таком бешенстве Таньку я не видел ещё ни разу. Как она орала! Как била меня руками и ногами, даже головой и этой же самой головой кусалась. А потом вспомнила, что является магом — и затяела швыряться фаерболлами, устроила наводнение, врыла меня в землю по ноздри и воздвигла сверху безупречный каменный куб, за который Арина Нафанаиловна нехотя поставила ей в табель «отлично».
Разумеется, Татьяна, как хорошо воспитанная аристократка, сознающая, что находится в академии, всё это проделала мысленно, глядя мне в глаза. Я впечатлился и поблагодарил, чтобы окончательно сбить с толку. А потом, насвистывая, удалился в свой кабинет пинать баклуши. Или бить балду… В общем, у меня не было утверждённого графика, зато имелась свобода выбора.
Ею я и воспользовался, дойдя до середины лестничного пролёта. Остановился и глубоко задумался. Спустился обратно, чувствуя, как создаю новую реальность каждым своим шагом.
Шаги привели меня в библиотеку.
— Я дома, милая! — провозгласил я с интонациями кинозлодея, озирая стеллажи с книгами.
Энтузиазм, впрочем, был напускной. Будь хотя бы десятая часть этого богатства написана в интересующих меня жанрах, Танька не стала бы лазить в чужие миры за догонкой. Тут про науку всё. Но я, впрочем, за этим и пришёл.
— Добрый день, господин, чем я могу вам помочь? — нарисовалась передо мной библиотечная дама.
Дама была плотного сложения, причём, достигалась эта плотность, как я успел смекнуть, не жировыми, а мышечными тканями. Такой под горячую руку не попадайся. Лицо при этом симпатичное, располагающее. Да и фигурка, несмотря на мускулистость, очень даже ничего.
— Библиотекарь? — уточнил я.
— Помощница библиотекаря.
— Доброго дня и вам, о достопочтенная помощница библиотекаря. Окажите любезность, подберите мне следующие книги. Что-нибудь по фамильярам — только не про призыв. Уход, содержание — в таком духе. И ещё меня интересуют основы стихийной магии. Самые-самые, те, что для первого курса.
— Погодите пять минут.
Помощница библиотекаря исчезла, а я принялся годить. Но успел прогодить лишь минуты полторы, не больше. Из недр библиотеки послышался короткий вскрик, а следом — ещё более короткий стук упавшего тела.
Заинтересовавшись, я пошёл посмотреть, что там происходит. Один проход — ничего, второй — ничего. Третий же буквально радовал глаз.
В проходе, обнимая книжку, лежала лишённая сознания помощница библиотекаря. А над ней с глубоко задумчивым видом возвышался абсолютно голый Вадим Игоревич Серебряков.
— Позвольте угадаю, — сказал я. — Это — не то, что я думаю. Правда?
Господин Серебряков на мой вопрос отреагировал странным образом, хотя и не лишённым некоторой оригинальности. Он закатил глаза и упал. И если глаза в разговоре со мной люди закатывали частенько, я к этому успел привыкнуть и не принимал на свой счёт, то вторая часть оказалась для меня внове.

----------

Глава 20 Совещание

Я очень быстро осознал зыбкость, эфемерность и гнусность своей ситуации. Стою в библиотеке над двумя безжизненными телами, одно из которых числится пропавшим без вести. Вновь мне почудилось, как из-за стелажа выходит, попыхивая папироской, осточертевший Порфирий Петрович и говорит: «Так-так-так…» А мне ему даже возразить нечего, потому что реально уже самому интересно. Почему на меня вся эта ерунда валится? Потому что я попаданец? Рухнул в местную паутину линий вероятности, как шершень, всё порвал к свиньям собачьим и ещё больше запутал, сам замотался, лежу теперь и злобно жужжу. А вокруг меня носится в панике и истерике паук Порфирий Петрович, хватается за голову лапками и не может понять, как относиться к происходящему. То ли радоваться огромной добыче, то ли бежать со всех ног куда подальше, а может, списать порванную паутину по статье «естественная амортизация» и продолжать как ни в чём не бывало в надежде на то, что шершень погудит да сдохнет.
Опять этот Порфирий Петрович, да тьфу же на него, в конце-то концов!
Одно ясно: так всё оставлять нельзя. Впечатлительная помощница библиотекаря жива-здорова, пульс ровный — я пощупал. Книжку у неё отобрал — всё равно мне несла. На всякий случай перевернул набок, чтобы не захлебнулась рвотными массами. Серебрякову будет неприятно узнать, что, увидев его в чём мать родила, девушка захлебнулась рвотными массами. Начнёт ещё комплексовать, на Таньке срываться, попрекать её своей импотенцией…
Так-с, теперь, собственно, Серебряков.
Оставить его тут и убежать было крайне соблазнительно, однако неправильно. С девушкой-то всё ясно, полежит и очнётся. С Серебряковым не ясно ничего. Может, он умирает. Лекарей позвать? Шут их знает, где они тут обретаются.
А если он таки помрёт и никаких показаний не даст? В сухом остатке у нас появление в критической близости от меня и подыхание мага-аристократа. Так и маячит перед глазами папироска Порфирия Петровича… Гадкий, токсичный человечишка.
Пульс у Серебрякова тоже прощупывался, хоть и весьма слабенький. Да и вообще, выглядит он так, будто не жрамши месяц. Жертва концлагеря.
Решение я принял небесспорное, но интересное. Мысленно позвал: «Диль! Встань передо мной как лист перед травой в человеческом облике». Приготовился ждать, но не прошло и секунды — фамильярка нарисовалась передо мной, вытянувшись по стойке смирно.
— Мне нужно вот это тело транспортировать в свой кабинет, — указал я на Серебрякова.
— А где твой кабинет?
Тела на полу фамильярку вообще не смутили. Настоящий друг.
— Прямо по коридору, до лестницы…
— Ты иди просто, а я его следом потащу.
— Эм… Спасибо, конечно, но это нужно сделать незаметно.
— Ну ладно, сделаю незаметно.
Фамильярка нагнулась и каким-то неуловимым движением ловко закинула Серебрякова себе на шею, как коромысло. После чего исчезла.
— Иди в кабинет, хозяин, — послышалось из пустоты. — Я следом.
Я ещё раз напоследок пощупал помощницу библиотекаря. Отчего бы и не пощупать симпатичную девушку, особенно если действие сие направлено исключительно на её благополучие. Подумав, вернул книжку — подложил ей под голову. Ну вот, теперь можно будет сказать, что меня тут и вовсе не было. Или что был, но книжки не дождался и ушёл. А остальное — на откуп видениям, сгенерированным мозгом, испытавшим резкий дефицит кислорода. Губы не синие? Нет, нормально всё. Вот неравнодушный я человек, сгубит меня это.
— Идём, — сказал, поднявшись, и вышел из библиотеки.
Свидетелей тому, что я оттуда вышел, не было ни единого. Шло первое занятие, коридоры пустовали. Вообще, с дисциплиной в магической академии было гораздо лучше, чем в универе, где я учился. А так-то и не ощущается какой-либо муштры. Просто люди тут более сознательные. Вот меня к ним и потянуло судьбою. Из-за сознательности моей, порядочности.
— Ну, вот, тут я и обитаю, — сказал я, отперев дверь кабинета. — Как говорится, добро пожаловать, чувствуйте себя как дома.
— Куда его? — спросила пустота прямо у меня под носом.
— На диван.
Появился тут и диван, да. Вообще, с каждым днём кабинет обрастал новыми и новыми предметами уюта. Любит меня Фёдор Игнатьевич, балует.
Я закрыл дверь, потянулся ключом к замочной скважине, но вдруг спохватился.
— Погоди!
Диль уже проявилась вместе с Серебряковым. Уставшей она не выглядела. Замерла рядом с диваном.
Я подошёл, взял со спинки дивана плед, развернул его и задумался. Постелить или укрыть?.. Постелить — проявить уважение к дивану. Укрыть — проявить уважение к себе. Наконец, я принял соломоново решение: постелил плед поперёк дивана и кивнул Диль:
— Вот сюда задницей. Ага, спасибо. — и оставшейся частью накрыл нижнюю половину Серебрякова.
Ну вот, теперь и волки — овцы, и сыты — целы. А плед в прачечную отдам потом. Если, конечно, не придётся в него заворачивать ставшее безжизненным тело и закапывать в тёмном лесу. Теперь, когда Диль продемонстрировала ещё толику своих способностей, это не представлялось особо сложной задачей. Разве что в процессе рытья могилы из-за дерева выйдет Порфирий Петрович с папироской.
— Я бесконечный идеалист и оптимист, Диль, ты знаешь…
— Теперь знаю.
— Конечно, учитывая моё положение, разумно было сразу его закопать, быть может, лопатой оборвав мучения несчастного.
— Это никогда не поздно устроить.
— И ровно такие же мысли посетили меня. В конце-то концов, зачем живёт человек?
— Зачем?
— Чтобы проявить свои лучшие человеческие качества, так я считаю. Делать доброту и творить любовь.
— Раз ты так говоришь, значит, наверное, так оно и есть… — В голосе Диль звучало сомнение.
— Именно. Завари-ка нам чаю.
— Но я не вижу тут никаких принадлежностей, кроме чайника.
— Только чайник и нужен. Скажи ему, чтобы сделал чаю, да покрепче. Если будешь — три чашки, если нет — тогда две. В одну — сахара ложки четыре. И печеньки достань.
— Я хочу печеньки.
— Откушай, только немного.
— Покормишь меня?
— Хитра… Но да. Ты меня сегодня очень выручила.
— Не стоит благодарности, это мне в радость — помогать хозяину.
Вскоре на столе образовались три чашки чая. Я тем временем открыл окно, дабы свежий воздух проникал в помещение и бодрил господина Серебрякова.
— Печенек не нашла, — загрустила фамильярка.
— Значит, сожрали. Танюха обещала принести. Если хочешь, я попою тебя чаем. Так пойдёт?
— Давай попробуем.
Я взял чашку Диль, поднёс ей к губам. Она осторожно отхлебнула несколько раз. Глаза посветлели.
— Спасибо, дальше я сама! — и забрала чашку.
Застонал с дивана Серебряков.
— Воды-ы-ы…
— Может быть, чаю? — повернулся я.
— Воды…
— Что ж, не смею настаивать. Диль, налей в стакан воды, поднеси господину Серебрякову.
Диль исполнила поручение. Вадим Игоревич схватил стакан дрожащей рукой и моментально опустошил. Вернул со стоном наслаждения.
— Повтори, — попросил я.
Второй стакан Серебряков намахнул уже не так быстро. Смаковал вкус. После нашёл в себе силы сесть. Зад с пледа не сместил и с переда плед не отбросил. Я оценил это и записал в пользу Серебрякова один балл. Пока только один, и вряд ли их станет больше. Но нужно быть честным, человек заработал.
Приняв чашку, Серебряков сделал робкий глоток, после чего издал вздох и посмотрел на меня осмысленным взглядом.
— Вы! — Взгляд немедленно помрачнел.
— К вашим услугам.
— Что вы здесь делаете, господин Соровский?
— Имею удовольствие и счастье служить учителем. А вот что здесь делаете вы? Сможете ли вы порадовать меня столь же ёмким и понятным ответом, который не вызывает дополнительных вопросов?
— Я! Я… Почему я в таком виде?
— Вы, господин Серебряков, отвечаете вопросом на вопрос. Но я на вас не обижаюсь. Верю, что у вас на то веские основания. Что же до существа вопроса, то, увы, не смогу порадовать, не ведаю. Вы явились в таком вот виде и без дальнейших объяснений лишились чувств.
— Ничего не помню…
Серебряков, вновь утратив кураж, опустил голову и глотнул сладкого чаю. Напиток сей влиял на него положительно. На лицо возвращался естественный цвет, а в глазах появились искры глубоко сокрытого разума.
— Вас, кстати говоря, ищут. Не вполне понятно, официально или в частном порядке. Со мною дважды на ваш счёт говорил некто Порфирий Петрович…
— А, Дмитриев… — Серебряков скривился, но быстро удалил с лица это непотребное выражение. — Ищут, значит… А сколько меня не было?
— Вы знаете, этот вопрос также за гранью моей компетенции. Я не знаю, когда вы были. До меня доходили слухи, что где-то после нашего с вами знакомства вы якобы отправились в мою родную деревню…
— Точно! — возликовал Серебряков. — Отправился. Это помню.
— Ну, вот, собственно, и всё, что я могу сказать. Если скажете, когда именно отправились, я посчитаю, сколько вы отсутствовали.
— Так через день после дня рождения Татьяны Фёдоровны и отправился.
— Ну, значит, уж скоро месяц. Впрочем, привираю. Три недели.
— Три недели⁈ — У Соровского отвисла челюсть. — Не может быть!
— Однако есть. Вам, наверное, нужно бы официально отметиться. Показаться врачу.
— Зачем врачу?
— Выглядите вы, признаться, так, будто все эти три недели питались одним воздухом. Мало ли, что ещё с вами происходило. Ну и провалы в памяти, на мой дилетантский взгляд, самый тревожный симптом. У меня, знаете ли, был единожды в жизни случай — проснулся среди ночи и ничего не помню. Ни имени своего, ни города, в котором живу. Вообще чистый лист. Жуткое ощущение, от всей души не рекомендую. Через несколько секунд прошло, слава Богу. Однако осталось стойкое понимание того, как мы привыкли неосознанно опираться на весь багаж прожитой жизни, полагаться на собственную память. Так что я представляю, каково это — осознать, что не помнишь столь внушительного отрезка жизни. Это мерзкое чувство беззащитности — бр-р-р…
Я содрогнулся. А Серебряков посмотрел на меня как-то иначе. Будто бы с благодарностью, что ли. Ужас какой.
Впрочем, он тут же спохватился и хлебнул ещё чаю. Подумал минуту.
— Нет, — мотнул головой. — Не надо врача.
— Воля ваша, вы — взрослый человек.
— А вас я попрошу сохранить в секрете то, что я рассказал, будучи не совсем в себе! Ни слова никому о провалах в памяти. Если вы — человек чести…
— Господин Серебряков, меня оскорбляет это ваше «если».
— Приношу извинения, я этого не хотел. Прошу принять во внимание, что, учитывая обстоятельства, я не вполне владею собой.
— Охотно прощаю и понимаю всецело. Чем я могу ещё быть вам полезен?
Серебряков задумчивым взглядом окинул кабинет. Над челом его возник невидимый, но ощутимый вопросительный знак.
— Мне казалось, что тут присутствует дама…
— Дама?
— Именно. Она подносила мне воду.
Это он верно подметил, однако я быстро спохватился и повелел Диль обернуться мышкой и спрятаться под диваном.
— Смею заверить, господин Серебряков, никакой дамы здесь не было.
— И ещё одна… Кажется, она закричала, увидев меня.
— Помилосердствуйте, Вадим Игоревич! Скольких же дам вы перевстречали в голом виде, будучи без пяти минут помолвленным?
— Молчите! Заклинаю — молчите обо всём! — закричал Серебряков.
Он даже на ноги вскочил и стоял, как античная статуя, одной рукой величественно прижимая плед к чреслам своим, а в другой держа чашку с остатками чая.
— Не было никаких дам. Это был сон, не больше!
— Как пожелаете. Я, со своей стороны…
Но договорить я не успел. Дверь внезапно распахнулась, и в кабинет, как к себе домой, вошли, что-то бурно обсуждая, Татьяна Соровская и Степан Аляльев.
Они, впрочем, тут же замолчали, глядя на нас с Серебряковым.
— А, — сказала Танька. — Эм.
— У нас совещание, — строго сказал я. Подошёл и забрал из рук Таньки тёплый и приятно пахнущий бумажный пакет. — Зайдите на следующей перемене.
— А. Ага…
Степан же ничего не сказал и ничему не удивился. Поклонившись Серебрякову, он вышел первым, за руку увлекая за собой совершенно потерявшуюся Татьяну.
— Ну вот, — вздохнул Серебряков, когда я запер-таки дверь. — Это конец. Позор неминуем.
— Минуем, — возразил я, высыпая в вазочку печенье. — Садитесь к столу. Только сделайте одолжение, обернитесь пледом. Я боюсь, как бы скромное сие кресло не осквернило вашей благородной плоти своим неподобающим касанием.
— Разумеется, господин Соровский, благодарю за вашу заботу.
Он сел. Я подсвежил чаю, взял первым печенье, подавая пример. Сказал: «Угощайтесь, прошу».
Упрашивать себя Серебряков не заставил. Кинулся жрать печенье так, будто с голодного острова приехал. Настолько увлёкся процессом, что я, не боясь вызвать вопросы, отщипнул кусочек от своего экземпляра и метнул в сторону дивана.
Получилось не очень, кусочек упал в паре сантиметров от щели. Но Диль смекнула, что к чему. Фиолетовый мышонок выскочил из-под дивана, схватил печенье и ретировался обратно.
Ну вот, хоть так. А то этот проглот всё сожрёт. Спору нет, ему, наверное, нужно сильнее, чем Диль, но разве он больше заслужил? Нет, конечно. От Диль, не считая разбитого будильника, сплошная польза, а от Серебрякова пока — одни расходы и беспокойства. Впрочем, будильник можно и вычеркнуть из списка убытков. Диль как таковая заменяла будильник легко и расширяла его функционал до бесконечности. Надо будет научить её вместо тарахтения петь поднимающие боевой дух песни. Например: «Неба утреннего стяг, в жизни важен первый шаг». Или: «Красная армия, марш-марш вперёд, реввоенсовет нас в бой зовёт». Или что-то более нейтральное, чтобы случайные слушатели не выражали недоумения. «От улыбки хмурый день светлей», как вариант. Очень актуальная песенка, учитывая время года и погодные условия.
Пока я предавался этим ленивым мыслям, Серебряков умял всё печенье и чрезвычайно по этому поводу огорчился. Не потому, что ему было мало — хотя ему было мало — а потому что проявил при мне столь мало подобающие воспитанному человеку качества.
— Не расстраивайтесь, Вадим Игоревич, не думайте даже. Однажды и я приду к вам в гости голым и съем гораздо больше. Свои же люди, практически родственники.
— Ваша правда… Однако теперь мне необходимо каким-то образом попасть домой.
— Нет ничего проще. Я поищу извозчика.
— Но я в таком виде!
— Здесь уже всё сложнее…
— Вот как мы с вами поступим, Александр Николаевич. У меня дома есть такой слуга — Анисий. Ему можно доверить любую тайну, да что там говорить, я бы ему жизнь свою доверил. Если вас не затруднит, сыщите его и попросите, чтобы он приехал с вами, взяв мою одежду.
Не скажу, что идея мне сильно понравилась. Куда-то там ехать, кого-то искать… Не так я день планировал, ох, не так.
— Ждите здесь, — решил я и вышел, заперев Серебрякова внутри.
Дальнейшее было просто. Я отыскал на кафедре иллюзионной магии Кунгурцеву, которая симулировала буйную научную деятельность. Наскоро посвятив её в суть задачи, привёл в кабинет.
Серебряков поначалу расстроился, увидев ещё одно лицо, ставшее свидетелем его сомнительного вида, но я его успокоил, сказав, что Анна Савельевна — кремень, что она за последние пару дней такое видала — куда тому голому Серебрякову в пледе.
В общем Кунгурцева, не моргнув глазом, наколдовала на Серебрякова великолепную иллюзию, как будто он в новёхоньком костюме и с безупречно отутюженной рубашкой. Даже лицо посвежело.
— Ну вот, прошу, пользуйтесь. Иллюзии хватит на четыре часа, но до дома вы ведь доберётесь гораздо быстрее.
— Благодарю, сердечно благодарю вас, Анна Савельевна!
— Ах, что за чушь, мне это совсем не трудно.
— Однако я, кажется, испытываю небольшие затруднения…
— Да-да-да, — спохватился я и сунул Серебрякову немного денег. На извозчика должно было хватить.
— Храни вас Господь, господин Соровский! Ещё раз — глубокая вам благодарность, госпожа Кунгурцева! Откланиваюсь.
И откланялся, оставив, наконец, меня в моём кабинете наедине с приятным мне существом противоположного пола.
Я первым делом запер дверь. Потом подвёл Анну Савельевну к дивану.
— Александр Николаевич, вы полагаете?
— Уже положил.
— Но, право слово, уместно ли…
— Места, уверяю вас, хватит.
— Ах, ну тогда я совершенно спокойна.
Я тоже был совершенно спокоен. Лишь немного занервничал, когда пять минут спустя послышался смущённый голос:
— Хозяин, я тебе тут ещё нужна?
А потом, когда Диль улетела, я снова перестал нервничать.

----------

Глава 21 Карты на стол

Лишь только к концу следующей недели я сумел относительно выдохнуть. Когда из моего кабинета вылетел, будто ошпаренный, злой и неудовлетворённый Порфирий Петрович Дмитриев. Неудовлетворён он был из-за собственного бессилия, а зол — по той причине, что ему казалось, будто все вокруг него каким-то тайным образом удовлетворения достигают, а каким — ему не говорят. Вот и разбирало следователя.
В ходе пятничной беседы я робко посоветовал ему завязать с папиросами. Мол, курение крайне отрицательно влияет на здоровье вообще и на мужское в частности. Вот как раз после этого, дико на меня посмотрев, господин Дмитриев из кабинета и выскочил.
А события, приведшие к такому результату, были весьма и весьма прозаичны. Для начала господин Серебряков, заявившись домой, наплёл домашним каких-то баек. Домашние особо не парились, потому что все привыкли, что Вадим Игоревич постоянно в разъездах. И трёхнедельная отлучка уж вовсе никак не могла шокировать почтенную матушку. Но Порфирий Петрович жаждал от старого друга подробностей.
Ну что может наврать один мужчина другому о причинах своей отлучки? Разумеется, Серебряков наврал, что провёл эти три недели с дамой. Даже не с одной, а с многими. И так ему было весело, что он даже не в состоянии назвать точного их числа, не говоря уж о последовательности. Чему в немалой степени поспособствовали и страшные дозы алкоголя.
Тут Порфирий Петрович возмутился, грохнул по столу кулаками и вскочил, мучительно краснея ликом. А когда докраснел до корней волос, поднял крик. Многое звучало в этом крике. Упоминался Аляльев, я так и вовсе был центральной фигурой монолога. Всё крутилось вокруг меня. Я делал с людьми что-то странное и страшное, а люди эти меня потом покрывали. И если эти самые люди не прекратят сию же секунду свою гнусную деятельность, то поедут в кандалах на рудники вместе со мной, а я уже считай что там.
Так Серебряков впервые услышал про Аляльева и заинтересовался. С этим интересом пришёл ко мне. От него я суть беседы с Порфирием Петровичем и восприял. Потом вздохнул и отвёл Серебрякова в сад.
— Вот, — сказал я, остановившись перед пленённым деревом, табличка рядом с которым сообщала о выдающихся достижениях Анны Савельевны Кунгурцевой в выслеживании и пленении.
— Немыслимо, — буркнул Серебряков, который на второй день после своего триумфального возвращения выглядел уже куда лучше, даже начал набирать вес. Наверное, жрал много. Трудно осуждать, в этом мире всё очень вкусное.
Дерево внесло свою лепту. На коре вырисовался контур безбожно красивой дамы и слабый голос попросил принять посильное участие в её освобождении.
— Давным-давно, — начала историю дама, — я, юной девицей, вышла замуж за вернувшегося с войны раненого солдата. Ниже пояса он был совершенно параличен…
— В прошлый раз иное пела, — заметил я.
Дереву ограничили возможности по использованию иллюзионной магии, и оно скоро затухло, поняв, что на одних разговорах нас не разведёт.
— Значит, вот как всё было…
— Именно так… Но, боюсь, никто этого не подтвердит. Сами понимаете, Вадим Игоревич. Окажись любой из нас в такой ситуации, тоже бы предпочёл поехать в рудники, лишь бы избежать огласки. Согласитесь, одно дело — войти в учебники истории или хотя бы истории криминалистики в качестве загадочного преступника и уж совсем другое стать белодолской байкой о простачке, застрявшем в дереве, да ещё таким местом…
— Н-да-с, боюсь, порадовать господина Дмитриева мне совершенно нечем, — поморщился Серебряков. — Точно так же я не допущу, чтобы слухи о моих провалах в памяти поползли по гостиным… Впрочем, от Дмитриева они, может, дойдут на самый верх, не заходя в гостиные.
— А что там, наверху?
— Начальство… Можно так сказать.
Серебряков покосился на меня и, сообразив, что я далёк от понимания, разъяснил:
— Я — ментальный маг. Принёс присягу…
«Диль, немедленно явись невидимой и защити мне голову!»
По ощущениям — как будто лёгкий ветерок подул, даже волос не колыхнув. Внешне я не подал никакого сигнала, продолжал внимательно, кивая в нужных местах, слушать Серебрякова.
— Возможностей, конечно, много. Вот, постоянно путешествую, что мне, признаться, импонирует. Да и помимо — почёт, уважение, привилегии… Вхож к самому императору.
— Об этом слышал.
— Но и цена немаленькая. О каждом применении магии должен подробно отчитываться. Сокрыть что-либо… — Тут он запнулся и поторопился сказать: — … не представляется возможным. Каждая поездка — множество согласований, бумаг. На месте обязательно живу в одной квартире с другим ментальным магом — он за мной приглядывает. Ну и если я нахожусь в России, а сюда приезжает кто-то с той стороны, я и сам могу оказаться в роли такого соглядатая. Но речь не об этом, понятное дело. Речь о том, что когда у ментального мага обнаруживаются неполадки в ментальной сфере… Сами понимаете, Александр Николаевич. Ничего хорошего. Для начала заберут для обследований. Сильнейшие менталисты всего меня по кусочкам разберут, ни одного воспоминания не просвеченного насквозь не останется. А потом… Потом — не знаю. Может, предложат взять отпуск. Это бы ещё куда ни шло. Но…
Серебряков замолчал и глубоко задумался. Я же догадался, что там, в памяти у него, как и у любого другого нормального человека, наверняка найдётся немало такого, что не хочется показывать. Особенно — начальству.
— Память не возвращалась? — спросил я со всем возможным участием.
— Нет, ни намёка, — покачал головой Серебряков. — Как это вы тогда, в кабинете, говорили — отвратительное чувство. Как будто опирался, скажем, на стену, а она возьми да исчезни.
— Когда мужчина грустит, никто не развеет его тоску лучше, чем знойная красавица, — поучаствовало в диалоге дерево.
И, само того не ведая, натолкнуло Серебрякова на мысли, бесконечно далёкие от деревянности.
— Что говорит обо мне Татьяна? — спросил он.
Не сразу я ему ответил. Несколько секунд смотрел задумчиво. И понимал, что теперь, когда карьера, а то и жизнь господина Серебрякова повисли на волоске, всё внезапно поменялось. Брак с безукоризненной Татьяной может стать для него спасением и опорой. Денег-то, понятно, у рода не отнимут. Вряд ли Серебряков вспомнит, как наживал состояние нечестным путём. Среди нынешних аристократов что-либо наживать — это вообще моветон. Всё нажили предки, их же дело — лишь сохранять да приумножать, желательно — с минимальными усилиями.
Так вот, деньги-то останутся, однако репутация может пострадать и серьёзно. Кинется Серебряков жену искать — все будут носы воротить. А Танька уж прикормлена, и род Соровских никаких нареканий ни у кого не вызывает. В общем, надо будет намекнуть Фёдору Игнатьевичу, чтобы ставки поднял. Ему понравится. Он вообще любит, когда не расходы, а наоборот. Что редко случается.
А что вот Серебрякову ответить непосредственно сейчас? Что говорит о нём Татьяна?
В тот день, когда я спровадил Серебрякова из кабинета, всего облачённого в иллюзионную магию; в тот день, когда я впервые использовал свой кабинет для неподобающих отношений с коллегой по работе… В общем, в тот самый день я задержался после работы. Зашёл в библиотеку. За конторкой обнаружил бледную, но живую помощницу библиотекаря. Она меня узнала, заулыбалась и положила две книги.
— Вы меня простите, — сказала она. — Я ушла — и потеряла сознание.
— Какой ужас!
— И не говорите. Никогда прежде такого не бывало. Даже что-то вроде видения…
— Какого?
— М-м-м… Не помню. — Помощница библиотекаря покраснела. — Когда я очнулась, вас, разумеется, уже не было.
— Мне так жаль! Если бы я знал…
— Да бросьте. Что бы вы сделали…
— Ну, не знаю. Позвал бы на помощь? Перевернул бы вас набок.
— Я и так лежала на боку. Умудрилась даже подложить под голову книгу, как подушку… И помощь была бы ни к чему. Устроили бы переполох. А я просто устала. Много работаю, мало сплю.
— Возьмите выходной.
— Не в состоянии. Господин библиотекарь… в отлучке.
— Пьёт?
— Ах, вы знаете…
— Откуда бы. Догадался просто.
— Ну вот, я ещё и наклеветала на начальство…
— Клевета — это когда врут нехорошее. Когда хорошее — это лесть. А когда правду говорят — это совсем другое.
— Он вернётся, и я смогу отдохнуть. Но сейчас, понимаете, такое дело… Скоро ревизия, комиссия приедет. Мне нужно привести в порядок каталог, проверить соответствие. А тут такой бардак… Вот и сегодня в ночь останусь.
Выразив подобающее сочувствие, я забрал книжки и направился домой.
За ужином было как-то тихо и даже, я бы сказал, мрачно. Пытаясь разрядить атмосферу, я спросил Фёдора Игнатьевича:
— А вы, простите, о размножении не думали?
Фёдор Игнатьевич поперхнулся и долго кашлял совершенно невоспитанным образом.
— Я просто подумал, как было бы веселее в доме, если бы тут бегали и играли два-три карапуза. Вы представьте: выйдет Татьяна замуж, съедет. Что мы с вами, два холостяка, будем тут вдвоём делать долгими зимними вечерами? Служить объектами для вопиющих отвратительных слухов, разве что? Другое дело, возьми вы в жёны какую-нибудь славную женщину, ответственную, серьёзную. Будет кому поднести стакан воды и всякое такое. И мне спокойнее, опять же.
— Какую ещё женщину⁈ — прохрипел Фёдор Игнатьевич.
— Да вот, не дале как сегодня днём я имел тет-а-тет с чрезвычайно прилежной помощницей библиотекаря. Горит на работе, вообразите себе! Начальник пьянствует, сама не справляется, а скоро комиссия. На лице печать трагической незамужнести. Пропадёт ведь ни за грош, канет в Лету совершенно. Вот я и подумал, а отчего бы не совместить приятное с полезным? Даже, я бы сказал, приятное и полезное с ещё более приятным и полезным. Задумайтесь о будущем, Фёдор Игнатьевич! О своём в первую очередь и о будущем славной помощницы библиотекаря.
Фёдор Игнатьевич долго обрабатывал полученную от меня информацию. Отсеял всё, с его точки зрения лишнее, и сосредоточился на том, что полагал главным:
— Георгий Ефимович, выходит, опять в загул ушёл. Да что же это такое… Нет, ну это уже ни в какие рамки. В самом начале года! Нет, я этому положу конец, будьте покойны, положу, займусь завтра же.
Пока он так бормотал, науськивая себя на трудовые подвиги завтрашнего дня, Танька прекратила колупать вилкой лежащие на тарелке тушёные овощи, подняла на меня взгляд своих очаровательных глаз и спросила:
— Саш, а почему у тебя в кабинете был голый Вадим Игоревич?
Фёдор Игнатьевич, который аккурат в этот момент решил поддержать свой организм качественными углеводами, вновь неосторожно вдохнул и закашлялся так, что даже покраснел.
— Что-о-о⁈ — засипел он, едва справившись с угрозой смерти от удушья. — Что такое⁈
— Вы не понимаете, — вздохнул я. — Это другое!
— Ну так будьте любезны, объясните нам это другое!
— Да если бы я мог — объяснил бы! И если бы Вадим Игоревич мог — он тоже охотно предоставил бы объяснения. Но мы не можем. То, что произошло, выходит за рамки нашего разумения, это было нечто сверхъестественное, мы сами до сих пор не понимаем…
Танька выронила вилку, Фёдор Игнатьевич позеленел. Я осекся, понял, что меня не понимают, и решительно отбросил общие фразы. Сосредоточился на главном. Рассказал во всех подробностях, как происходило дело. Постепенно цвет Фёдора Игнатьевича вернулся к тому, что принято называть «телесным», а Танька подобрала вилку, не дожидаясь услужливо шаркающего к ней Дармидонта.
Дармидонт же, поняв, что большой надобности в нём нет, но приняв во внимание тот факт, что в столовую он уже выперся, спросил, подавать ли чай. Фёдор Игнатьевич нетерпеливым жестом отослал его восвояси.
— Может ли всё стать ещё хуже? — простонал Фёдор Игнатьевич, когда дверь кухни закрылась за Дармидонтом.
— Вадим Игоревич пропадал? — удивилась Танька.
— Как выяснилось — да. Всё, что я вам сейчас рассказал, представляет собой тайну. Я, собственно, Серебрякову обещал, что никому не расскажу. Однако мы с вами — это некое особое тайное общество, повязанное секретом моего появления в этом мире, так что вы не считаетесь.
— Ну, прекрасно! — Танька сложила руки на груди. — Теперь он о моём женихе знает больше, чем я, и даже увидел его неглиже прежде меня!
— Танюш, я же о тебе пекусь, мне надо было всё проверить, убедиться, что ты не прогадала…
— Саша, да фу же на тебя, в самом-то деле!
Вот, в общем-то, и всё, что говорила Татьяна о Серебрякове. Что из этого можно было ему сказать — я не знал. Сказать «ничего» означало бы солгать. Поэтому я несколько секунд размышлял, а потом сказал:
— Она переживает.
Да, мы снова в ботаническом саду академии, стоим напротив донельзя распущенного дерева с господином Серебряковым.
— Не знаю, как показаться ей на глаза, после всего, — вздохнул он. — Она, видимо, задавала вопросы? Что вы ей сказали?
— Правду.
— Господин Соровский! Вы обещали!
— Что бы вы предпочли, чтобы я ей сказал? Она увидела вас в чём мать родила у меня в кабинете. Как я должен был это объяснить? Сказать, что я увлёкся живописью, и вы мне позировали? Но тогда я вынужден был бы продемонстрировать наброски, а мои таланты в изобразительном искусстве ограничиваются стилистикой минимализма в рамках техники «палка-палка-огуречик-вот-и-вышел-человечек», для чего помощь натурщика вовсе не нужна, и такая умная девушка, как Татьяна, мигом бы сообразила, что её водят за нос.
— Ах, чёрт! Вы совершенно правы, Александр Николаевич. В какую же неприятную ситуацию я попал! И как из неё выпутываться? Ещё и этот дотошный Дмитриев! Впрочем, его можно понять.
Порфирия Петровича и вправду понять было можно. Он ведь, в пылу дружбы с Серебряковым, послал на поиски двух ведомственных сотрудников, кои также не вернулись.
— Искренне надеюсь, что они не появятся голыми у меня в кабинете, — проворчал я. — Пусть лучше в кабинете Порфирия Петровича. Он, наверное, будет рад.
— Чертовщина творится, Александр Николаевич.
— Ваша правда, Вадим Игоревич.
— Приезжайте ко мне на чай.
— С Татьяной?
— Нет-нет, я пока не готов перед нею предстать. Приезжайте завтра в пять, если ваше расписание свободно.
— Завтра суббота, у меня выходной. Что ж, охотно приеду. Следует ли Татьяне знать о том, куда я еду?
— Полагаю, нет, это излишне. Я хочу с вами побеседовать конфиденциально.
— Признаюсь, недолюбливаю спиртное.
— О чём говорить! После того, что со мной случилось, я и сам долгое время буду избегать любых затуманивающих сознание веществ. Просто чай.
— С козинаками?
— Если есть на то ваше желание.
— Всенепременно буду.
Мы пошли к выходу, но когда уже до калитки оставалось несколько шагов, Серебряков замер.
— Постойте! — воскликнул он. — А как же Аляльев?
— А что Аляльев?
— Он ведь тоже меня видел!
— Не переживайте насчёт Аляльева.
В тот злополучный день, проводив до двери кабинета Анну Савельевну, я задёрнул шторы, погрузив комнату во тьму, зажёг светильник и сел за стол, сделав мрачное выражение лица. Вскоре в дверь постучали.
— Войди, смертный! — сказал я низким и страшным голосом.
В кабинет вошёл Аляльев. Один. Татьяна не составила ему компании — переживала случившееся где-то в одиночестве.
— Присаживайся, — сказал я и, не удержавшись, добавил: — смертный.
Смертный Аляльев присел и выслушал мои аргументы. Суть аргументов сводилась к тому, что тайна Аляльева теперь скована одной цепью с тайной господина Серебрякова. Возражать Аляльев не стал.
— Вы могли бы и не говорить об этом, Александр Николаевич. Даже оставив за скобками тот факт, что я получил прекрасное воспитание и понимаю, что значит вести себя достойным образом, какие преференции я получу, рассказывая, будто имел несчастье лицезреть обнажённого мужчину? Я бы и сам предпочёл об этом умолчать, а заодно и забыть. Мой сосед по комнате — менталист, и я подумываю о том, чтобы попросить его стереть мне сие ужасное воспоминание.
— Не обязательно так близко к сердцу принимать случившееся. Если из-за каждой ерунды доверять посторонним людям чистку памяти, что останется от личности?
— Вы правы, Александр Николаевич. Мне нужно учиться быть более стойким.
— Действуйте, студент. Также хочу заметить насчёт фамильяра…
И насчёт фамильяра Стёпа возражений не имел никаких. Охотно согласился, что не видел никакого фамильяра четвёртого ранга.
Объяснив всё это Серебрякову, я успокоил его окончательно и, вздохнув с облегчением, сам позволил себе отпустить наконец эту хлопотную и нервную неделю. Но не до конца. В субботу меня ждал загадочный файв-о-клок с Вадимом Игоревичем на его территории. Где у него будут все козыри, а у меня — только один, но зато в рукаве. А именно — невидимая Диль.

----------

Глава 22 Файв-о-клок и нейрохирургия

— Боже, Царя храни! Славному долги дни дай на земли! Гордых смирителю: слабых хранителю, всех утешителю — все ниспошли!
Я приоткрыл один глаз и посмотрел на замершую перед окном Диль. Она, как первоклашка у доски, сцепила руки за спиной, вытянулась и дисциплинированно выпевала слова.
— Ну, допустим, доброе утро, — сказал я. — Вольно. Однако эта песня мне не нравится в качестве будильника. Торжественна — не отнять, смысл праведный, но больно уж заунывен мотив. Надо произвести более глубокие изыскания. Диль!
— Да, хозяин?
— Изыщи мне каких-нибудь весёлых песен, чтобы могли петься в приличных домах и вместе с тем не вызывали подспудного желания утопить тоску в неприличных напитках.
— Я могу сама написать.
— Давай пока без этого. Ты поищи, поищи. Думаю, найдёшь. Давай отныне будем с тобой так работать. Каждый день буди меня новой песней. Как только мне что-то понравится — на том и остановимся. Ферштейен?
— Ихь ферштейе.
— Ого. Какие ещё языки знаешь?
— Все, включая мёртвые.
— Едрить твою налево… Так тебя и в качестве толмача использовать можно?
— Да меня вообще как угодно можно использовать.
— Заманчиво, заманчиво… Ну ладно, перекидывайся кошкой и иди вниз, к завтраку.
Поскольку сегодня был выходной день, будильник прозвенел на час позже. И для этого даже ничего дополнительно настраивать не пришлось. Вот еще одно преимущество Диль перед бездушной механикой. Сказал раз — и будет исполнять, пока тлен и разложение не коснутся моего бренного тела.
Диль послушно ускользнула. Фиолетовая кошка проскользнула сквозь запертую изнутри дверь.
— Имба, — одобрительно сказал я и сел на кровати.
Зевнул, потянулся и сделал моральную зарядку. Задумался, этично ли так эксплуатировать несчастную девушку. Повызывал у себя угрызения совести. Потом успокоил их тем, что, вообще-то, Диль — не девушка, а фамильяр, и служить призвавшему магу — ее основное предназначение. На зов сама пришла, никто не заставлял. А было бы что не так — сказала бы. Пока вообще впечатление такое, что ей скучно, могла бы — больше работала. Но жадный хозяин не даёт дела — вот Диль и томится в ждущем режиме.
Как и всегда, после моральной зарядки я почувствовал себя морально укрепившимся, бодрым и вообще всячески готовым к испытаниям нового дня.
На завтрак сегодня подали творожную запеканку с изюмом. Все были рады, только Диль — частично. Фиолетовая кошка начала с того, что обфыркала выданный ей кусок, а потом принялась есть, но, как в итоге выяснилось, все изюмины выплюнула. Так я узнал, что изюм Диль не любит. Вот такая у нее изюминка, значит.
— Сначала я застаю вас вдвоём у тебя в кабинете. Потом ты едешь к нему в гости, — ворчала Танька. — Мой жених общается с тобой больше, чем со мной.
— Татьяна, твоя ревность выглядит нелепо, — заметил умудрённый годами Фёдор Игнатьевич, бросив на дочь рассеянный взгляд из-за газеты. — Вадим Игоревич ожидает тебя на балу. И я полагаю, что именно там и будет сделано официальное предложение.
— Она не его ревнует, — сказал я, умудрённый пусть и не годами, но богатым опытом общения с женщинами, — а меня.
Зардевшаяся Танька швырнула в меня вилкой. Не то чтобы вилка была мне опасна — ну, врезалась бы плашмя в грудь, ну, испачкала бы халат. Но перед глазами мелькнула фиолетовая молния, клацнули зубы.
— Господи, да что же это такое! — простонал Фёдор Игнатьевич, сложив газету на столе. — Татьяна!
— А что я? Это всё его фиолетовая тряпка и глупые шутки к тому же! — Танька с оскорблённым видом скрестила на груди руки и вздёрнула нос.
Диль на полу с утробным рычанием разгрызла серебряную вилку пополам. Понюхав обломки, сделала пару демонстративных движений лапкой, как будто закапывала отходы жизнедеятельности, и удалилась из столовой.
— Татьяна, видите ли, по натуре — собственница, — продолжал я. — Сказались годы жизни в качестве единственной дочери единственного отца. Привыкла считать меня своей собственностью. Теперь закономерно тревожится, что я обзавожусь социальными связями.
— И вовсе всё и не так!
— Ну, не так — значит, не так.
— Саша, это невыносимо!
— Саша такой, да.
— Спорь со мной, возражай мне!
— Ты не права.
— В чём же?
— Не знаю. В чём тебе хочется, чтобы ты была не права?
Танька зарычала совсем как Диль. Сунулась было продолжать трапезничать, но столкнулась с тотальным отсутствием вилки.
— На. — Я облизал свою и протянул ей. — Я всё равно уже закончил.
— Это… — начал было Фёдор Игнатьевич.
Но Танька, буркнув «спасибо», схватила вилку и уже через мгновение отправила в рот кусок запеканки. Лишь разжевав его, о чём-то задумалась, посмотрела на отца и невнятно сказала:
— Фто?
Фёдор Игнатьевич, как человек воспитанный, не позволил себе ни инфаркта, ни инсульта. Поборов порыв, он совершенно спокойным голосом произнёс:
— Александр исполняет мою к нему глубочайшую просьбу. Я просил его сблизиться с господином Серебряковым и по возможности оказать ему какую-либо услугу.
— Кстати, да, — вспомнил я этот разговор. — Теперь можно отменить уроки танцев. Наши с Вадимом Игоревичем отношения уж точно выше всех этих мелочей.
— Угу, здорово, — буркнула Татьяна и с мрачным видом продолжила расчленять запеканку.
После завтрака я отправился в библиотеку. Постоял, зевая, перед заветной полкой, на которой стояли похищенные книги. Танька немало наворовала, злодейка эдакая. Но я уже всё прочитал и сейчас находился в этаком межкнижном состоянии, в литературном вакууме. Перечитать что-нибудь из старого? Или не валять дурака и взяться за основы стихийной магии? Или не браться за основы стихийной магии, а грустить, что в душе я маг Ананке, но общество не даёт мне возможностей для реализации?
Последний вариант был соблазнительным, однако я его отверг. Мне, конечно, нравилось пребывать в сплину или же в хандре, ничего не делая, но не по такой же скучной причине. Причина для хандры должна быть глобальная. Например, понедельник.
— Вот ты где, — буркнула, входя, Танька. — Я вчера ходила по паутине, принесла, что ты просил.
Проходя мимо, она стукнула кулаком по четырём здоровенным томам. На корешках было написано: «Нейрохирургия. Национальное руководство».
— Ты ж моя прелесть! — восхитился я. — Душевное тебе, Таня, спасибо! Сильнее всех тебя люблю на потоке.
Танька фыркнула и шлёпнулась в кресло. А я достал тома, взвесил их на одной руке и удовлетворённо цокнул языком.
— Диль!
— Я здесь, хозяин!
— Вот. Изучи. — Я протянул фамильярке «Нейрохирургию».
— Будет сделано!
Забрав книги, Диль исчезла.
— Ненавижу тебя, Саша, — проворчала Танька. — Почему у тебя всё так хорошо складывается?
— Так я же попаданец. Мне положено. Иначе какой смысл идти в попаданцы? Ты только представь себе: оказываешься ты в другом мире, а тебе ни самомалейшего рояльчика, ни даже клавесина какого, прости-господи.
— Фр!
— Сама фр.
— Нет, ты фр! Пряник мне принеси.
— Кого? Чего?
— Я слышала, у Серебряковых кухарка стряпает какие-то совершенно фантастические пряники. Кто в гостях отведывал — все в восхищении. А я и не была ни разу, но попробовать страх как хочется.
— Замуж выйдешь — ещё и не то попробуешь! Ладно-ладно, не пыхти. Понимаю, замуж — нескоро. Принесу, если оказия выйдет.
— Зачем он тебя вообще пригласил?
— Понятия не имею. Сказал, разговор какой-то есть. Конфиденциальный. Даже бухать не будем — во как всё серьезно.
— Опасаюсь я. Странно это.
— Не тревожься, со мной ведь Диль будет, она меня в обиду не даст. Видала, как вилку сегодня поймала? Вах! Если б у неё ещё и голова квадратная была…
Поболтав еще чуток на общие темы, мы с Танькой разошлись по комнатам, но ненадолго. Я только и успел что дверь открыть и увидеть Диль. Фамильярка лежала на полу, положив ноги на кресло, держала на вытянутых руках книгу и шелестела страницами. Впечатление было такое, будто листает невидимой третьей рукой.
Я даже рот приоткрыл, чтобы как-то прокомментировать это, но тут раздался истошный визг.
Поскольку визжал не я, Диль даже не дрогнула. Как листала книжку, так и продолжила. Но я танькин визг игнорировать не мог. Тут же кинулся на подмогу, гадая, что там такое.
Оказалось, всё очень просто. Войдя в комнату, Танька обнаружила на своей подушке дохлую мышь. Списать случившееся на самоубийство или несчастный случай не получилось, налицо были неприглядные признаки насильственной смерти — мышь перекусили пополам.
— Это всё твоя тряпка! — завопила Танюха, увидев меня. — Мстит!
— За что тебе мстить?
— За вилку!
— А когда вы с ней в шахматы играли?
— Че… чего? — Танька настолько обалдела, что даже вопить перестала. Я этим воспользовался и слинял.
Разминулся с перепуганным Фёдором Игнатьевичем, который тоже торопился выяснить, что за страшный кошмар постиг его дочь. Я мельком показал ему большой палец и зашел к себе.
— Диль!
— Да, хозяин?
Фамильярка продолжала чтение, даже не повернулась ко мне.
— Это не ты положила Тане дохлую мышь на подушку?
— Нет, хозяин.
— Ты же не можешь мне врать, Диль?
— Нет, хозяин.
— Слушай, давай только без этих вот всяких хрестоматийных выкрутасов. Мол, я не врала, это не мышь, а тушканчик… Ты что-то подкладывала Таньке на подушку или нет?
Тут Диль захлопнула книгу — всё равно та закончилась — и, перевернувшись на живот, посмотрела на меня. Ни дать ни взять — кошка, только в человеческом облике.
— Хозяин, я не делаю ничего такого, чего бы ты не приказал. Таня — твой друг, это я поняла, и я ей не причиню вреда ни в коем случае.
— Хорошо, коли так. Просто я вспомнил, как ты приносила мне крысу…
— Тогда я голодная была. Но ты мне объяснил, что кормить меня будут иначе. Если бы я и принесла крысу или мышь, то тебе на подушку. Таня тут вовсе ни при чём.
— Звучит безумно, но логично…
— Можно мне посмотреть?
— Да можно, наверное, идём.
Когда мы вошли на место преступления, Танька в красках расписывала отцу свои эмоции от нахождения дохлого подарка. Фёдор Игнатьевич лишь кивал, не находя возможности вставить ни слова.
— А ты что тут забыла⁈ — подпрыгнула Таня, заметив Диль.
Диль, не удостоив ее ответом, прошла прямо к кровати, наклонилась над подушкой и понюхала мышь.
— Фу! — содрогнулась Таня.
— Хм, — заметила Диль.
После чего с крайне сосредоточенным видом подняла мышь за хвост и отправила себе в рот.
Без лишних слов Танька грохнулась в обморок. Фёдор Игнатьевич едва успел ее поймать.
— Да что же это такое! — простонал он.
— Простите, — невнятно произнесла Диль. — Вам же она не нужна?
— Мышь? Нет, — сказал я.
Диль сглотнула. Я почувствовал желание распрощаться с завтраком, но подавил его — очень уж замечательной была запеканка, кухарка такого не заслужила.
— Плохи дела, хозяин, — сказала Диль.
— Что, мышь уже не вернуть?
Танька очнулась и встала, бледная, но живая.
— Мышь убита не человеком.
— Разумеется! — пискнула Таня. — Какому человеку придёт в голову…
— И не зверем, — перебила Диль, которая на шесте вертела все правила приличия, если разговаривала не со мной. — Не знаю, как и почему, но некий сильный дух обратил внимание на Таню.
В наступившей тишине ойкнула польщённая Таня.
— И что он хотел сказать этой мышью? — спросил я.
— Этого я учуять не могу. Но, наверное, ничего хорошего. На месте Тани я бы начала серьёзно опасаться за свою жизнь.
К файв-о-клоку я был в полнейшем раздрае. Танька боялась, ругалась, забивалась в углы. При этом углы она использовала исключительно в моей комнате. Оставаться одной ей не хотелось категорически.
Фёдор Игнатьевич отправился с визитом к главе кафедры спиритуалистической магии — чтобы тот пришёл и проконсультировал. Тот пришёл. Провел в комнате Тани час, вышел оттуда с выражением глубокой трагедии и сказал, что в доме завёлся сильный дух.
Мы сказали, что уже это знаем, и попросили больше конкретики, а также пошаговый план действий. Спиритуалист заявил, что поставил сильную защиту, и больше пока ничем помочь не может, но будет о нас думать. За сим откланялся и ушёл.
Защита простояла недолго. Мы с Таней сидели у меня в комнате (я читал основы стихийной магии, Таня переживала), когда ворвалась злая, как чёрт, Диль, срывая с себя полупрозрачные мерцающие золотые сети.
— Тебя где так угораздило? — спросил я, подняв взгляд от книги.
— Защиту он поставил! — прорычала Диль. — Сапожник! Да эта защита от игоши не спасёт!
— А ты её ещё и сломала?
— Прости, хозяин! — бросилась на колени Диль.
Танька, психанув, помчалась к отцу жаловаться на профнепригодность завкафедрой спиритуализма. Ну и правильно! Понаберут по объявлениям, а потом удивляемся, что это у нас уровень образования низкий такой.
Закончилось всё тем, что Танька осталась в кабинете у отца, надоедать ему по-семейному, а мы с Диль поехали к Серебряковым. Разумеется, Диль с самого начала была невидимой, неслышимой и неосязательной. Единственная её задача была — страховать мою голову от нежелательного проникновения. Ну и если вдруг Серебряков решит заточить меня в подземелье с другими скелетами, то тогда Диль будет меня спасать. Об этом мы сразу условились.
— А если не подвал, а чердак?
— Да, тогда тоже спасай. Или если в стену замуровывать станет. В общем, бди.
Резиденция Серебряковых поражала воображение. Натуральный дворец. Хорошо, император наш, дай Бог ему долгих лет жизни, далеко живёт, а то обиделся бы. Впрочем, у него, может, ещё и покруче, я ж не знаю, в столицах не бывал.
Встречал лично Вадим Игоревич — слонялся у ворот, делая вид, что прогуливается.
— Здравствуйте-здравствуйте, Александр Сергеевич!
— Николаевич, — возразил я, пожав ему руку.
— Как будет угодно, прошу прощения.
— Память шалит?
— Не думаю, Александр Николаевич. Просто плохо сплю и постоянно нервничаю, боюсь за свою память. А та в ответ выкидывает иногда такие вот коленца.
— Так может, вам лучше плюнуть на скрытность и попросить помощи?
— Всему своё время. Идёмте, друг мой, беседа будет интересной.
В дом Серебряков меня не пригласил. Очень за это извинялся, бил себя пяткой в грудь, уверяя, что не имеет в виду никакого неуважения.
— В доме я не могу быть уверен, что нас не подслушают, но в этой беседке я встречался даже с самыми высокопоставленными людьми, готов поклясться, чары на неё наложены самые надёжные! Впрочем, если угодно, то я мог бы вас пригласить в дом, познакомить, так скажем, показать…
— Умоляю вас, Вадим Игоревич, не нужно мне ничего показывать, я уже видел больше, чем мне хотелось в своей жизни! Давайте перейдём к делу. В свою очередь прошу прощения за столь безапелляционный переход, однако дома возникли некоторые обстоятельства… в силу которых я бы предпочёл надолго не отлучаться.
Сели в беседке. Девушка принесла поднос, разлила чай, поставила вазу с пряниками и с поклоном удалилась. Я взял пряник, откусил и одобрительно кивнул.
— Все хвалят пряники нашей кухарки, а я закормлен ими с детства и, признаться, видеть их не могу, да и вообще не жалую сладкого…
— Я тогда домой заберу, не обратно же в кухню нести.
— Разумеется, забирайте, если они вам так пришлись. Антонина будет рада, она всегда огорчается, когда её стряпня остается. Итак, к делу, Александр Николаевич, к делу! Я к вам с предложением.
— Слушаю вас внимательно.
— Дано: я поехал в вашу родную деревню и потерял память. За мной отправились двое полицейских агентов и канули в неизвестность. Вас подозревает Порфирий Петрович, а этот клещ просто так не отцепится, он либо докопается до истины, либо подумает, что докопался. В любом случае, зачем приличному человеку внимание полиции?
— Ни к чему. Куда вы клоните, Вадим Игоревич?
— Да всё предельно просто, Александр Николаевич! Я предлагаю вам авантюру. Давайте вместе отправимся на вашу малую родину и разузнаем, что там за чертовщина такая творится! Ну, что скажете? Вы и я! Это в наших общих интересах.

----------

Глава 23 Фамильярный переполох

— Нет, эта затея просто безумная! О чём он вообще думал, предлагая тебе такое? Ты же не полицейский агент, не боевой маг! А ты, Саша, тоже хорош, о чём тут вообще рассуждать, Господи, пряники-то какие вкусные на самом деле, и зачем я их на ночь ем, надо было утра подождать!
Мы сидели в столовой на срочном внеочередном совещании. Мы — это глава дома сего Фёдор Игнатьевич, проигрывающая неравную битву с пряниками Татьяна Фёдоровна, дочь его, фамильярка Диль и моя скромная персона. Диль смотрела на пряники, что называется, масляными глазами. Я взял один и, отломив кусочек, протянул Диль. Та схватила кусочек губами, и у Таньки моментально испортился аппетит. Она положила надкушенный пряник на салфетку и мрачно посмотрела на меня.
— Какой кошмар, всё рухнет, — бормотал Фёдор Игнатьевич. — Вы приедете туда, и что вы там увидите…
— А что мы там увидим? — спросил я.
— Не знаю! — Фёдор Игнатьевич стукнул по столу, его чашка подпрыгнула и расплескала чай на блюдце. — Деревня совершенно глухая, в полнейшем упадке — вот всё, что мне известно. Родственников там у вас нет живых. Крестьяне перепились, дом, кажется, сгорел… Держаться абсолютно не за что.
— Тогда у меня серия вопросов, если не возражаете. Первый в серии: если всё так, как вы говорите, то чего вы тогда боитесь? Ну, приедем мы туда с Серебряковым, посмотрим, как народ пьёт непотребные напитки. Развернёмся и уедем.
— Серебряков въедливый. Будет докапываться до истины. Людей расспрашивать…
— Ну, во-первых, он сейчас по другому интересу ехать собирается. А во-вторых — что с тех людей? Они же подкуплены, насколько я понял.
— Пьяных — что подкупать⁈ Он назавтра уже и не вспомнит, кто ему платил и за что! Скажут, что не помнят вас совершенно!
— Ну, и? Безграмотный крестьянин в состоянии, близком к нестоянию, уверяет, что не помнит никакого Соровского — каким боком мне это навредит?
— Косвенным! Серебряков утвердится в подозрениях.
— Ах ты ж, Боже мой… — вздохнул я и дал фамильярке ещё один кусочек. — Ладно, второй вопрос. Что такого могло там произойти с Серебряковым? Почему он пропал на три недели и не помнит об этих неделях ничего?
— Ну чего, чего вы от меня хотите, Александр Николаевич? Я старый больной человек, я ничего ровным счётом не знаю! И я опять не усну этой ночью, а завтра отправлюсь совершенно разбитым на службу…
— Это потому что вы на ночь глядя чаю чёрного надулись, вот вас и таращит.
— Прошу прощения?..
— Вы меня послушайте, я ведь тоже уже не молод. Прошли те времена, когда я выпивал чашку кофе перед сном и спал, как младенец, а с утра выпивал бутылку пива и шёл на учёбу… — Тут я непроизвольно взял паузу, и мы с Фёдором Игнатьевичем погрустили о прошедших весёлых временах. — А теперь надо очень хорошо думать, что и когда вводим в организм. Чёрный чай перед сном — ни-ни. Возьмите лучше зелёного. Его если не передержать, а заварить грамотно, так он ещё и поспособствует, срубит так, что пушками не поднимешь.
— Зелёного? Помилосердствуйте, это какого же такого — зелёного?
— Какой кошмар, он даже не слышал о зелёном чае…
— Это потому, папа, что наша кухарка закупается в индийской лавке, а надо ходить к китайцу.
— Это на соседней улице, — подсказал я.
— У него этих зелёных чаёв — полки ломятся. Натали уверяет, что они экзотичны и полезны.
— Мир так быстро меняется, постоянно что-то новое…
— Я вас умоляю, зелёный чай постарше вас будет.
— Но вы-то, Александр Николаевич, откуда ту лавку знаете?
Я только фыркнул, будто подражая Таньке. Ещё бы мне чего-то не знать на районе! С тех пор, как Фёдор Игнатьевич впервые вывел меня в парикмахерскую, я не только над книгами корпел, но и активно постигал окружающее пространство. Знал, где найти кожевенную мастерскую (кстати, не забыть с получки деньги за пёрышко занести!), лавку старьёвщика, бакалейную лавку, да дофига чего. Жили-то мы в весьма кучерявом, бодром и живом районе. Два шага от дома — и вуаля, жизнь.
Однако Фёдор Игнатьевич, пусть на словах и мечтал от меня поскорее избавиться, на деле же относился ровно тем же собственническим манером, как Татьяна. Ему было страшно, что я сам по себе куда-то там пошёл, что-то разведал и вообще подверг себя ужасной опасности.
— Когда у меня уже зарплата, Фёдор Игнатьевич? — загрустил я. — Это ж мочи никакой нет…
— Завтра аванс.
— Ого! Это я удачно спросил. А жизнь-то налаживается! С авансом-то, глядишь, и разгуляемся, да, Диль?
— Да, хозяин.
Покончив с чаем, мы решили на ночь глядя не пороть горячку, а лечь спать. Утро, мол, вечера мудренее, как говорил Джейсон Стетхем. Но перед сном все вместе зашли в комнату Таньки. Зажгли светильник, осмотрели — ничего дурного не нашли. Диль на всякий случай обнюхала постель. Постель после утреннего происшествия, разумеется, сменили. Наволочка была новой, и даже осквернённую подушку выкинули.
— Чисто, — сказала Диль. И предложила: — Я могу тут остаться.
— Чего? — насупилась Танька.
— Мне места не нужно, я и стоя могу. И сон вовсе не требуется. А если дух вернётся — я с ним разберусь.
— Уверена, что разберёшься? — уточнил я. — Ты говорила, сильный дух.
— Сильнее слабых. Но не такой же, как я! Я гораздо сильнее.
Насколько я успел изучить Диль, она не хвасталась и не лгала. Если что-то утверждала, так значит, как минимум, сама была в том уверена.
— Ну, оставайся.
— А меня никто спросить не хочет⁈ — возмутилась Танька.
Но никто не захотел спросить её. Да она и сама не слишком-то интересовалась собственным мнением по этому поводу. Прекрасно понимала, что страх перед неведомым духом гораздо сильнее совершенно нерациональной девчачьей неприязни к сопернице в соревновании, в котором ни та, ни другая, к слову сказать, не участвуют.
На том порешили и разошлись спать. А поскольку со мной лично ничего особо интересного до поры не происходило, я временно позабуду о себе любимом и поведаю о том, что произошло с Таней и Диль ночью в тёмной комнате. Это событие мало повлияло на Диль — она эмоционально вообще была слабо развита, а уж в эмпатии её и вовсе было трудно обвинить — но зато серьёзнейшим образом воздействовало на Татьяну. У неё в глазах появился совершенно новый блеск, она стала более уверенной в себе и вообще, прямо скажем, расцвела. Но обо всём по порядку.
Танюша с детства была индивидуалисткой. Она понимала краешком сознания, что где-то есть другие люди, что она — не пуп земли и всё такое, но в глубину души эти факты проникали неохотно, оставались только словами. Скучными и бесполезными. Будучи ребёнком, она по поводу и без поднимала крик, и мама бежала её успокаивать посреди ночи. Потом Таня повзрослела и перестала так себя вести, ведь у неё появилось интересное хобби — чтение. Потом не стало мамы, и книги заменили ей вообще всё. Как обмолвился отец, у неё только на первом курсе академии появились подруги. Я так понял, этот период как раз совпал с начало танюхиных пиратских эскапад. Прочитав пару-тройку наших книжек, она обалдела от обилия женских ролевых моделей, которые от неё как будто бы скрывали, наколдовала себе шикарную причёску и начала по крупицам создавать тот самый образ, который я уже и застал. Превратилась из балованной стесняшки в этакую Йоко Оно на минималках и с поправкой на сеттинг.
Однако ночью образ отступал, и выступала настоящая Таня, которой было тоскливо и жутко видеть во тьме неподвижный силуэт Диль. То ей мерещилось в полусне, что она вновь ребёнок, и над ней нависает тень мамы, то вовсе снились какие-то кошмары. В общем, Диль её сильно напрягала, и к середине ночи Таня решилась на диалог.
— Можешь в том углу встать?
— Вон в том? Могу.
— Хорошо. Он тёмный, там я тебя вовсе видеть не буду, да и головой туда крутить неудобно.
Диль встала в тёмный угол и замерла. За окном ухнула сова. Танька вздрогнула и неудобно выкрутила голову, чтобы посмотреть в тёмный угол. Оттуда на неё повеяло угрозой. Танька решила, что хочет пить и от жажды уж точно никак не уснёт.
— Принеси воды!
— …
— Что молчишь?
— Я не должна выполнять твоих приказов.
— Фр! Саша бы хотел, чтобы ты принесла мне воды.
— Саша бы хотел, чтобы ты сама принесла себе воды и не заставляла других потакать твоим капризам.
— Дура ты, Диль! Это не капризы. Я боюсь.
— Хочешь, я с тобой пойду?
— То есть, со мной ты пойдёшь? А тебе как больше нравится — со мной или без меня?
— Без тебя, конечно.
— Ну так принеси воды!
Помолчав, Диль сказала:
— Хорошо. — И вышла из комнаты.
Поймав тот краткий миг между «Диль меня охраняет, но я её боюсь» и «я боюсь, что Диль меня не охраняет», Танька, не долго думая, уснула. Это она, к слову сказать, делать умела. В отличие от возрастного Фёдора Игнатьевича, обычно вырубалась моментально и дрыхла до утра так, что даже пинать бесполезно.
Ей казалось, что проспала она уже довольно долго, когда сон её почему-то нарушился. Она ощутила давление на груди, как будто кошка забралась.
— Брысь, — пробормотала Танька.
Но в ответ её лизнули в нос.
— Фу, Диль, ну что за глупости! — поморщилась Таня, потихоньку просыпаясь.
Выбора у неё большого не было. Лизали уже не только нос, но и губы, и щёки, плюс к этому — противно щекотались усы.
Татяна открыла глаза и рот. Последний — чтобы от души прикрикнуть на распоясавшуюся Диль. Но вместо грозного окрика вырвался истошный визг. Морда, которая в слабом свете уличного фонаря таращилась на неё, кошачью напоминала лишь отчасти.
И тут в своей комнате я размежил очи, вскочил и, на ходу заворачиваясь в халат, понёсся спасать Таньку. В коридоре столкнулся плечом с несущейся туда же Диль. В руке фамильярка держала стакан, наполненный до краёв водой, но ни во время бега, ни от столкновения умудрилась не пролить ни капли.
Ворвавшись в целевую комнату, мы замерли, воздавая молчаливое должное нарисовавшейся сцене.
Под потолком, поджав босые ноги висела растрёпанная Таня в ночной рубашке. Вокруг неё парил десяток автономно горящих огненных шариков, которые и заполняли комнату мистическим первобытным светом живого огня.
— Вон оно! Вон! — завопила Танька, указывая в угол, куда незадолго до этого заставила переместиться Диль.
Теперь этот угол был не таким тёмным. Огни давали достаточно света, чтобы мы увидели ночного визитёра.
— По этому поводу, — сказал я, — мне хотелось бы прочитать известное стихотворение, немного его перефразировав, если уважаемая публика не возражает.
Уважаемая публика не нашлась с возражениями сразу, чем я и воспользовался, продекламировав:
—         Татьяна очень удивилась,
Когда к ней заглянул енот.
Енот был удивлён не меньше:
Татьяна в воздухе висит.
Может быть, в этом стихотворении не было рифмы. Может быть, не было глубокого смысла. Может, и вовсе не стоило называть эти причудливые строки стихотворением. Но они охарактеризовали ситуацию наилучшим образом.
В углу комнаты действительно сидел тощий енот и о чём-то по-енотьи трещал, потирая передние лапы.
— Это же фамильяр, — спокойно сказала Диль и перевела взгляд с енота на Татьяну. — Твой?
— А? — совершенно растерялась Танька.
— Хозяин, я полетаю?
— Лети…
Диль сунула Таньке стакан с водой (который та машинально приняла, наклонившись) и демонстративно вышла. А вместо неё в комнату влетел запыхавшийся Фёдор Игнатьевич. Который тут же добавил ситуации красок.
— Танюша, ты летаешь⁈ — ахнул он.
— Я испугалась!
— Это же магистерский уровень владения магией воздуха! И огни зажгла отдельно. И много…
Судя по интонациям, то, что исполнила в панике Танька, изобличало в ней как минимум виртуоза стихийной магии. Поэтому она, проявив скромность, вдруг с визгом шлёпнулась в постель. А из коридора раздался голос вредной Диль:
— Ей фамильяр магические способности усилил, мы ведь для этого и нужны!
— Мой… фамильяр? — пролепетала Таня.
Енот в ответ что-то пиликнул. Таня протянула руки, и зверушка нерешительно двинулась к ней. Запрыгнула на колени. Танька погладила енота. Енот свернулся калачиком.
— Папа! Саша! — Танька подняла сияющие от незамутнённого детского счастья глаза. — Это фамильяр! Мой!
Мы излучили столько радости, сколько могли.
Итак, да, у Татьяны Соровской нарисовался фамильяр.
В самом его появлении не было ничего мистического или загадочного, напротив, всё было рационально до ужаса. Той ночью, когда я спасал Аляльева от развратного дерева, Танька первой провела ритуал призыва и, по её же собственным словам, к ней пришёл енот.
Наверное, Танька ждала как минимум единорога, потому что ей и в голову не стукнуло, что енот и есть искомое создание — больно уж невзрачен был. Она его прогнала. Енот не осмелился ослушаться, однако остался в недоумении.
Он, вероятно, засел в кустах и наблюдал, как появился я, как призвал Диль, и как Диль слопала всю еду, лежащую на земле, включая и предназначенную ему.
Потом мы ушли. И енот вернулся на полянку. Обнаружил там какие-то крошки, несущие немножко энергии Татьяны, слизнул их и таким образом худо-бедно запечатление состоялось.
Енот проанализировал ситуацию в меру своего енотьего разумения. Он пришёл — раз. Хозяйка есть — два. Хозяйка приказала убираться — три. Что дальше делать? Жизни без хозяйки фамильяр не понимал и не принимал. Появиться ей на глаза не смел. И выбрал стратегию длительной осады.
Выследил Татьяну и начал скитаться вокруг дома и внутри него. Он чувстовал присутствие другого сильного фамильяра, думал, должно быть, что это — кто-то, кого хозяйка предпочла ему, и грустил.
Однако никакой другой программы, кроме служения хозяйке, у енота не было. И наконец, взвесив все за и против, он перешёл к решительным действиям. Хозяйку надо было как-то задобрить, чтобы она сменила гнев на милость. И енот притащил ей мышь — от всей души, между прочим!
Но подарок хозяйке не понравился. Она устроила визг, перепугав енота ещё больше.
К этому времени енот уже чувствовал себя исключительно негативно. За всё то время, что он пребывал в нашем мире, он ничего не ел — хозяйка его не кормила. Поэтому смелость его перешла всякие границы. Среди ночи, улучив момент, он пришёл к Татьяне целоваться. Тут-то всё раскрылось и закончились енотьи злоключения.
Вразумлённая Танюха помчалась с енотом в кухню — кормить бедолагу. На следующий день зверушка уже выглядела упитанной, однако спокойно сидела на плече у Таньки, которая утверждала, что никакого веса не чувствует. Отец брюзжал насчёт осанки. Тогда я попросил Диль сесть мне на шею и походил с ней. Подтвердил: да, действительно, нет ощущения веса. Однако Таньке разрешили пойти в академию с енотом на плече, а мне с Диль на шее — нет. Обидно. Впрочем, её можно было превратить в кошку и пойти так, но я посчитал, что это несолидно. Да и вообще, не хотел я светить фамильярку. Лучший козырь — тот, что в рукаве. А спрашивал больше с целью взбодрить Фёдора Игнатьевича, а то он с недосыпу какой-то вялый был.
Фамильяр у Таньки оказался самый обычный, перворанговый. Хорошо исполнял простые команды. Но отличался от моей Диль примерно так же, как робот-пылесос от Скайнет. Танька, впрочем, была довольна по самые уши, а вместе с ней радовался и я.
Появление енота в академии произвело фурор. Сначала его затискали все однокурсники Таньки, а потом они дружно подвергли остракизму Арину Нафанаиловну за то, что она зафейлила им ритуал. Целую неделю лесную полянку оглашали ритуальные слова, произносимые юными смешными голосами дерзновенных волшебников, невзирая на холод, дождь и слякоть. Тщетно. Фамильяры игнорировали все призывы. Около десяти студентов слегли с простудными заболеваниями разной степени тяжести, и Фёдор Игнатьевич распорядился закрыть полянку для посещений. Анна Савельевна наложила на неё заклинание, благодаря которому каждый, кто приближался к полянке, разворачивался и уверенно шёл в обратном направлении, очень удивляясь, вновь увидев перед собой город. Или академию. Смотря откуда начинался путь.
На том истерия постепенно и угасла. Отношение к Арине Нафанаиловне постепенно опустилось до прежней отметки. Сама Арина Нафанаиловна всё воспринимала через плотно сжатые губы и высоко поднятый нос. Она продолжала уныло и неинтересно вдалбливать студентам науку земельной магии. Танька Соровская сделалась первой ученицей, ей всё удавалось теперь с полпинка. И это чрезвычайно злило Арину Нафанаиловну, которая считала, что магия должна быть трудной до скрежета зубовного. Фамильяр, с её точки зрения, был читерством. Но избавиться от него Танька не могла бы, даже будь у неё желание. А по всем законам и правилам маг с фамильяром был подобен магу без фамильяра, только с фамильяром. Иными словами, у Татьяны появился сильный бонус перед остальными студентами, да и вообще по жизни. И ничего ей за это нельзя было предъявить.
Это позволило ей существенно увеличить количество часов пинания балды еженедельно. Теорию, конечно, учила, однако практические занятия, которые составляли основную часть академической нагрузки, почти забросила.
Рано или поздно ей это, конечно, аукнется. Как мне доверительно сообщил Фёдор Игнатьевич, к концу третьего курса остальные студенты её догонят и перегонят. Полёты ей больше не давались, так что тот уровень, что она продемонстрировала ночью с перепугу, был разовым, пиковым достижением. Но портить дочери радость Фёдор Игнатьевич был не готов. Пусть себе. Потом сама сообразит. Да и вообще, не всё ли равно, коль скоро ставка жизненная делается на женитьбу.
Я получил аванс и расплатился с кожевником. Купил на свои зелёного чая, напоил Фёдора Игнатьевича, и тот сделался фанатом китайской культуры.
Серебряков ещё пару раз наезжал ко мне в гости на службу, угощался чаем в кабинете и приносил пряники для Татьяны. На второй раз я сказал, что таки готов разделить с ним тяготы путешествия на свою малую родину.
Вадим Игоревич обрадовался и приступил к сборам. Отъезд назначили на последнюю пятницу сентября, чтобы уложиться в выходные. Поскольку занятий у меня в пятницу не было, выезжать планировали с утра, таким образом, при хорошей погоде и удаче с лошадьми, могли уже к вечеру быть на месте.
Фёдор Игнатьевич не сильно обрадовался такому моему решению, но принял его. И всё шло хорошо до тех пор, пока в четверг вечером, накануне отъезда, к нам не заявился с обыском Порфирий Петрович в сопровождении двух полицейских агентов.

----------

Глава 24 Обыск и пожар

— Какой кошмар. Какой стыд! И этого человека я имел несчастье называть своим другом! Это пятно на мою репутацию. Нет, у меня просто нет слов, и все слова бесполезны, не говоря о том, что бессильны передать степень моего возмущения поступком этого… этого червя! Александр Николаевич, давайте отложим нашу поездку.
— Так вы же хотели с провалами в памяти разобраться.
— Есть же приоритеты! Здоровье и даже жизнь — это всё должно отходить на второе место, когда речь заходит о чести! Обыск в доме моей невесты! Немыслимо. Я вызову этого прохиндея.
— Не вызовете, Вадим Игоревич.
— Вы что — ставите под сомнение твёрдость моего слова? Или мою смелость отстаивать честь невесты до самого конца⁈
— Ни в коей мере! Но я ставлю под сомнение вашу память, которая, как мы замечаем оба, увы, в последнее время небезгрешна. Вы, верно, запамятовали, что Порфирий Петрович не имеет счастья принадлежать к дворянскому сословию. О каком же вызове может идти речь? Помимо того, он полицейский следователь. Ему и не к лицу участвовать в таких мероприятиях. На дуэль он, может, и приедет, но в сопровождении агентов, которые вас арестуют, это ведь незаконно. Вменят покушение на убийство, только и всего.
На этих словах Серебряков стух.
— Ваша правда, — буркнул он и долго молча смотрел в окно на пролетающий мимо пейзаж.
Стучали по грунтовке копыта, временами чавкая в грязи, уютно поскрипывали колёса почтового дилижанса, в котором мы начали свой путь.
Никакой почты в мою родную деревню, разумеется, не полагалось, поэтому ехали мы исключительно до какой-то станции, название которой вылетело у меня из памяти. А там Вадим Игоревич рассчитывал раздобыть лошадей и пуститься уже в полностью самостоятельное путешествие. На мой осторожный вопрос, что будет, если лошадей мы не раздобудем, Серебряков посмотрел на меня с удивлением. Перед ним этот вопрос не стоял. Не раздобудем — значит, будем сидеть и гонять чаи, пока не случится какая оказия. Он по жизни был путешественником и авантюристом, привык на таких мелочах не концентрироваться. Даже если не доедем до деревни — может, на станцию нападут инопланетяне, в любом случае будет интересно.
С таким подходом уже совсем не было ничего удивительного в случившемся с Вадимом Игоревичем. Я ещё более осторожно спросил, не могло ли быть такого, что в прошлую ходку он до деревни не добрался вовсе, а свернул куда-то в совершенно противоположную сторону и там пережил некое приключение, которое и привело его в то самое положение и состояние, в котором мы встретились в библиотеке.
Погрустневший Серебряков сначала вынужденно признал, что теория вполне заслуживает права на жизнь, однако тут же вскинулся и радостно заявил, что в таком случае пришлось бы допустить, что пустившиеся по его следу полицейские агенты отправились ровно тем же путём, а это уже невероятно, и, следовательно, в деревню он всё-таки приехал.
Вежливо выслушав, я мягко контратаковал Серебрякова, сказав, что путь агентов наверняка проходил тем же маршрутом, что и путь Серебрякова. И если по пути они расспрашивали людей, то вполне могли в итоге оказаться там же, где оказался и он, даже если это место находится в абсолютно отличных от моей деревни координатах.
«Проклятье, Соровский! — вспылил Вадим Игоревич. — Чего вы от меня пытаетесь добиться? Даже если вы и правы — значит, мы отправимся туда, где со мной случилось это странное происшествие».
В ответ я объяснил, что хочу добиться ясности касаемо цели нашего путешествия. Жаждем ли мы попасть в мою деревню или стремимся разобраться в случившемся с Серебряковым. И если вдруг мы окажемся на развилке, встанем у путеводного камня и прочтём на нём: «Налево пойдёшь — в деревню Соровского попадёшь, направо пойдёшь — тайну Серебрякова раскроешь, а прямо пойдёшь — коня потеряешь», то понятно, что прямо мы не пойдём, поскольку конь — фигура важная, и терять его нам никак не интересно, однако о двух других маршрутах ясности полной нет.
Серебряков вновь тщательно всё обдумал, нашёл, что в моих словах есть некие признаки остроумия и сказал, что пойдём мы таки направо.
Ещё он выдал мне амулет, который, по его словам, защищал от ментального воздействия. Сам надел такой же. Это была потемневшая от времени деревянная плашечка с непостижимыми для моего ума символами, кропотливо вырезанными неизвестным мастером-амулетщиком.
Невидимая Диль, которая, разумеется, меня сопровождала, обнюхала невидимым образом амулет и дала добро на использование. Я бестрепетно надел бирюльку и успокоился за свою менталку. Уж с двойной-то защитой — Диль и амулета — как-нибудь выживу.
А потом — и довольно быстро — я начал клевать носом. Серебрякова это не устраивало, он хотел живого человеческого общения. В связи с чем и спросил, почему я ранним утром, когда вся природа просыпается и поёт, нахожусь в столь прискорбном состоянии, более приличном сове, нежели уважающему себя человеку.
«Никак засиделись за картами? К кому ходите, если не секрет? Я не большой любитель подобных развлечений, однако порой всё же отдаю дань преферансу». В ответ на что я ответил, что засиделся за обыском, который Порфирий Петрович изволил завершить лишь в час ночи. И тут-то Серебрякова прорвало — я аж проснулся. Сыграть такое возмущение не смог бы ни один актёр, пусть даже продавший душу за талант. Вадима Игоревича натурально трясло, пару раз мне даже показалось, что он готов заплакать от бессилия и невозможности сию же секунду вцепиться в глотку Порфирию Петровичу.
А поведение господина следователя меня неиллюзорно настораживало. С домашними мы его не обсудили — не успели, а вернее, не посчитали нужным вести опасные разговоры после такого. Опасались прослушки. Серебрякову я, само собой, тоже своих настоящих тревог поверить не мог. Вот и думал их сам, мозгом.
Открывал Порфирию Дармидонт. Старик ни черта не понял из того, что бодрым голосом прогаркал служивый человек. Дождался паузы и прошелестел, что час неурочный и господа изволят отправляться спать, в связи с чем уважаемым посетителям рекомендуется удалиться и вернуться завтра, в урочный час.
Порфирий Петрович не испытал счастья, услышав это, и затеял трясти перед носом Дармидонта некой бумагой. Дармидонт был подслеповат, и даже если бы на бумаге было написано, что он выиграл в лотерею миллион золотых рублей, его бы это не впечатлило. Он попытался закрыть дверь. Порфирий сунул в дверь ногу.
Тут из кабинета на шум выскочил Фёдор Игнатьевич. Быстро разобравшись, в чём дело, он взял у Порфирия бумагу и внимательно её прочитал. В голове защёлкали шестерёнки, вызывая в памяти таблички. Согласно табличкам, органы местного самоуправления нужно было уважать. С другой стороны, неблагородный Порфирий Петрович, припёршийся на ночь глядя, заслуживал того, чтобы его хорошенько оттаскали за шкирку, натыкали носом в лужу и оставили без сладкого.
Две программы, поначалу казавшиеся взаимоисключающими, порядка шестидесяти секунд боролись за приоритет в голове Фёдора Игнатьевича. Всё это время он стоял, как вкопанный, и смотрел на Порфирия Петровича взглядом, в котором не читалось ни единой мысли. Порфирий Петрович истрактовал это совершенно неправильным образом. Он решил, что Фёдор Игнатьевич ошеломлён и сломлен в ужасе от того, что будет обнаружено при обыске, и повёл себя нагло. Он решительно оттеснил Дармидонта, вошёл внутрь, жестом пригласив следовать своему примеру полицейских агетнов, и наглым тоном принялся отдавать Фёдору Игнатьевичу команды.
Тут у хозяина дома, наконец, всё устаканилось, и он подумал, что нет необходимости делать выбор, можно следовать одновременно двум сценариям. В результате он не возразил против обыска, однако ровно никакого содействия оказывать не стал, вместо этого ходил следом за Порфирием и непрестанно орал на него, осуществляя шейминг, буллинг, троллинг, а временами даже прибегая к самому настоящему абьюзу.
Забегая вперёд, скажу, что усилия Фёдора Игнатьевича не пропали втуне, и к концу обыска, судя по лицу, самооценка Порфирия Петровича опустилась существенно ниже плинтуса в подвале. Я бы даже не удивился, если бы газеты вскоре напечатали грустную заметку о его безвременной кончине в результате утопления.
Обыск начали с первого этажа. Осмотрели столовую, посетили кухню, где Порфирия перепугал выскочивший из помойного ведра енот. Зашли в гостиную, разворошили золу в камине. Однако в золе интересного не обнаружилось. Мои джинсы с футболкой сгорели, не оставив по себе ничего, что могло бы привлечь криминалистов с текущим уровнем развития технологий. Не сгоревшая молния же лежала у меня в кармане. Но я, услышав шухер, вспомнил об этом и отдал молнию Диль, повелев спрятать куда подальше, что Диль и сделала.
Заглянул Порфирий в комнату Дармидонта, сразу бросился к книжной полочке. Однако там стояла одинокая Библия, в которой подозрительным было лишь то, что самой замусоленной частью в ней была третья книга Маккавейская. В ней многие моменты были отчёркнуты карандашом, и тут даже Фёдор Игнатьевич ненадолго замолчал, читая о свирепой битве с участием боевых слонов, перед которой меркнет даже сражение за Гондор.
Дармидонт, впрочем, пояснил, что дело не в кровожадности, а в том, что он как-то раз в детстве имел удовольствие посетить с матушкой зоопарк в столице, там увидел слона, и этот чудный зверь навсегда поселился в его загадочном сердце. Поэтому время от времени, чувствуя упадок сил, он берёт Библию и перечитывает все места со слонами, полагая, что таким неочевидным образом приближает душу к богу.
Наверное, уже в этот момент Порфирий Петрович заподозрил, что зря сюда зашёл. Но виду не подал. Вернул Библию на место и продолжил обыск.
Следующее неприятное открытие поджидало его в кабинете Фёдора Игнатьевича. Там он нашёл переплетённые таблицы. Разобравшись, что это и как работает, нашёл в них и самое себя в графе «Ничтожества». Если по сию пору он, может, и лелеял надежду, что Фёдор Игнатьевич его любит всем сердцем, а костерит просто так, для порядку, то тут надежда угасла.
Всё это время мы с Танюхой сидели наверху, в библиотеке, и пытались читать. Я — «Основы стихийной магии», она — очередной любовный роман. Когда в библиотеку вошёл Порфирий Петрович, мы едва обратили на него внимание. А Порфирий сразу же хищно кинулся к полке, к той самой, где стояли иномирные книги. Вцепился в них, как охотничий пёс в подстреленную утку. Однако, вытащив и перелистав несколько томов, погрустнел.
Книги были самыми обычными, изданными в Белодолске и Москве. Труды по философии, магии, философии магии, астрологии, политике. Даже Танька, как выяснилось, читала не что-нибудь, а «Высшую магическую этику».
В чём секрет? Да просто в том, что тут не дураки живут, в общем-то. И, разумеется, зная о таком опасном хобби дочери, Фёдор Игнатьевич уже давно, ещё до моего появления, раздобыл амулеты иллюзионной магии, которые периодически подзаряжал сам, либо делегировал это Татьяне. Последнего он делать не любил, поскольку за ней всё равно приходилось проверять. Танька, впрочем, не подвела ни разу — понимала опасность.
В общем, все книги, находящиеся в библиотеке, для любого непосвящённого мимикрировали под местных обитателей. Для меня, по идее, тоже должны были, однако я, едва появившись, стал видеть всё в правильном свете. Впопыхах на это внимания не обратили, да и потом как-то не акцентировались. Свой же — свой. Хотя формально на меня амулеты не настраивали.
Теперь-то я уже понимаю, что иллюзионная магия действует на меня очень выборочно, иногда и вовсе не действует.
Порфирий Петрович отказывался признать поражение. Он заставил агентов вытаскивать книги и с умным видом их перелистывать в поисках запрещёнки. Однако как ни старались, не нашли ни экстремизма, ни сатанизма, ни пропаганды отказа от деторождения, ни… Не знаю, в общем, что они там искали. Не нашли ничего. Зато сколько всего наслушались от Фёдора Игнатьевича!
«Я этого так не оставлю! — заявил он, когда Порфирий сотоварищи позорно удалились. — Этот Дмитриев у меня ещё спляшет! Не абы к кому пришёл — к ректору магической академии! К тому же, посмел потревожить аристократа! Да, мы небогаты! Но уж я найду управу на это ничтожество, возомнившее о себе бог знает что!»
Сегодня утром Фёдор Игнатьевич вышел из дома вместе со мной — видимо, отправился искать управу. Вернусь — будет любопытно узнать, чем увенчались поиски.
Несмотря на то, что история с обыском закончилась нашей безоговорочной победой, я испытывал беспокойство. Да и не только я, это чувствовалось. Волновался даже Дармидонт, который не стал ложиться спать той ночью, а прошаркал в гостиную и уселся там читать про возбуждённых кровью винограда слонов.
Что заставило Порфирия Петровича столь самоуверенно устроить этот обыск? Не мог ведь не понимать, что в случае факапа получит колоссальный нагоняй. Значит, в возможность факапа не верил. И это его настойчивое внимание к книгам. Именно к книгам! С которых всё началось.
Если называть вещи своими именами, то для меня было вполне очевидно, что кто-то настучал Порфирию про Танькино маленькое хобби. Но кто? Она неоднократно клялась и божилась, что никому не рассказывала и брала книги исключительно для личного пользования. Что до меня — я тем более о таких вещах не болтал. Прислуга видеть запрещёнку не могла чисто технически, а из наших с Танькой об этом разговорах что-то конкретное понять было бы чертовски сложно.
И потом, если даже что-то такое и утекло, то почему Порфирий Петрович заявился обыскивать жилище магов одними своими немагическими силами? На что он вообще рассчитывал?..
Вопросы множились, ответов не было, и я решился подключить к мыслительной деятельности попутчика. Осторожно, без излишней откровенности, изложил Серебрякову свои сомнения и метания, сведя всё к вопросу: «Что это вообще было и зачем?»
— Чёрт бы знал этого подонка, — проворчал Серебряков. — Судя по тому, что вы рассказываете, действовал по доносу.
— Какому доносу? — недоумевал я. — О чём?
— Ах, да не берите вы в голову. Это всё грязь, не достойная обсуждения.
— Эта грязь уже коснулась меня и не только меня.
— Тем меньше поводов в ней копаться. Поверьте мне, Порфирий своё получит, и вас больше никто не побеспокоит.
— Однако у вас есть какие-то мысли, как мне кажется.
— Есть, если изволите… Мы с Порфирием имели беседу вскоре после моего возвращения в августе. Он ещё тогда говорил, что в Белодолске якобы действуют какие-то революционные организации, горел разоблачением, уверял, что есть-де какая-то идеологическая литература, которой, разумеется, никто никогда не видел. Ну и, само собой, намекал, что некоторые из аристократов могут быть в этом замешаны.
— Во-о-от оно как…
— Говорю же, не берите в голову. Все эти разговоры о революционерах стабильно возникают раз в несколько лет, когда очередному карьеристу хочется выслужиться и представить себя героем в газетах. В то время как последняя официально подтверждённая попытка свержения власти датирована прошлым веком и, с точки зрения уровня подготовки, не имеет оснований называться даже цирком. Циркачи, право слово, куда более обстоятельно подходят к своим выступлениям, а клоуны порой даже бывают смешными. В отличие от тех недотёп.
— Но кто же мог донести?
— Какой-нибудь студент, затаивший обиду. Или преподаватель. Мало ли, кто… Главное, что теперь у Порфирия надолго отобьют желание раскрывать несуществующие заговоры. Уж я лично постараюсь, привлеку связи.
Успокоившись на этом, я, наконец, задремал, пусть и не в самом удобном положении. И, судя по ощущениям, проспал довольно долго, прежде чем меня разбудил встревоженный голос Серебрякова:
— Проснитесь, Александр Николаевич! Пожар!

----------

Глава 25 А что еще человеку надо?

Я открыл глаза, зевнул и посмотрел в окно дилижанса. Он остановился, Серебряков вышел и теперь стоял, бурно размахивая руками, на фоне полыхающего деревянного здания. Перед которым, гармонируя с движениями рук, метались бешено ржущие лошади.
— Очень красиво, — оценил я.
— Сделайте что-нибудь! — не то взмолился, не то приказал Серебряков.
— Например?
— Потушите пламя?
— На кой?
— Что вы хотите сказать?
— Что даже если бы я был профессиональным пожарным, уже предпочёл бы не дёргаться. Спасать там уже, поверьте, нечего. А в остальном, как по мне, пусть лучше каркас сгорит и рухнет — потом проще убирать. А это, собственно, что такое было? Та самая станция, к которой мы стремились?
— А вы что, не узнаёте⁈ — с досадой воскликнул Серебряков. — Из вашей деревни в Белодолск лишь одна дорога, и эту станцию вы не проехать не могли!
— Вестимо, проезжал какую-то станцию, но она в тот раз выглядела иначе.
Тут провалилась крыша, и даже трепетное сердце Вадима Игоревича сообразило, что поводов геройствовать и спасать наглухо деревянный домик смысла нет. Лес далеко, земля насквозь мокрая. Ближайшее жильё — и не жильё вовсе, а острог, но и до него минут двадцать идти. Это я, прежде чем ехать, узнал у Фёдора Игнатьевича, что за дорога мне предстоит.
Лошади, перепугавшись грохота и взметнувшегося в самое небо огня, с дикими воплями ускакали прочь, к притаившемуся на солидном расстоянии лесу. К карете подошёл, прихрамывая, гладко выбритый полуседой мужчина лет пятидесяти с грустными глазами престарелого бигля.
— Ишь, кака оказия, барин, — вздохнул он с экзистенциальной тоской, обращаясь к некоему собирательному образу, составленному из меня и Серебрякова. — Раз — и нетути.
— Люди-то были там? — спросил я.
— Не… Какой! Дорога кака похабна. То до зимы, вот как ляжет… А уже хоть и не ложись. Сын с дочкой только. И супруга.
— Сгорели?
— Какой! Вона стоят.
Я высунул голову и увидел женщину с двумя детьми. Правда, «с двумя детьми» — это скорее среднее арифметическое. Пацану было лет шестнадцать, взрослый уже считай, а девчонке — что-то около семи. Немалая, прямо скажем, кобылица, но сидела у мамки на руках. Понятное дело — пожар, перепугалась. Да, опять же, поздний второй ребенок, по определению самый любимый.
— План есть? — перевёл я взгляд на мужика.
— Какой…
— Родственники? Друзья? Накопления?
— Какой!
Впрочем, подумав, мужик сообщил, что в Бирюльке у него живёт кум.
— Попутчики, значит, — заключил я.
Бирюлькой называлась моя малая родина. Однако вопрос, как туда добраться, оставался открытым. Пешком — такой себе вариант, это с ночёвкой закладывать надо, а мы не готовы, не приспособлены, да и не по масти аристократам в мирное время и в гражданской одежде под открытым небом ночевать. Выручил водитель дилижанса.
— Дык, — сказал он. — А мне — штош! Конёв-то. Да и ночлег. Ан трэба и питаться.
Я расшифровал это так: по планам на ныне сгоревшей станции надо было поменять коней, пожрать и заночевать, а утром со свежими силами рвануть дальше. Пожар всё усложнил. Нужно было принимать решение. Ехать с голодными усталыми конями дальше — такое себе. А ближайшее место, где можно хотя бы частично решить вопросы — Бирюлька.
— Ежели господа не возражають…
Господа не возражали. В дилижанс погрузилось всё семейство станционного смотрителя, и путь продолжился.
В пути женщина плакала, вытирая глаза шалью, подросток угрюмо смотрел на перепачканные сажей ладони, сцепленные на коленях, девчонка, напевая без слов однообразный мотивчик, пинала ножкой в крепком коричневом ботинке ящик с корреспонденцией. Ну а папа гладил её по голове и бормотал слова утешения.
— С чего пожар начался? — спросил я.
— Господь свидетель! — перекрестился мужик и вылупил на меня глаза.
— Да только он, похоже, воспользовался правом хранить молчание. Придётся самим отдуваться.
— С чердака началось, — внесла некоторую ясность женщина. — А откуда там взялось — ведать не ведаю.
— Конюшни тоже загорелись, — буркнул мальчишка. — Я коней выпустить успел.
— Ля-ля-ля, ля-ля-ля! — пела девочка, в такт пиная ящик.
В лице у неё было столько хитрости, что я поёжился. Отвёл взгляд и стал думать, может ли ребёнок быстро и целенаправленно переместиться с конюшни на чердак, а потом куда-то в безопасное и неподозрительное место. По всему выходило, что может, но зачем — то загадка. Пока что я не чувствовал никакого профита. Впрочем, я человек немолодой, мышление у меня заштампованное. Во всём профит ищу. А девочка, может, просто любит искусство пиромантии. Ну или вообще я, как вариант, нахожу связи там, где их и не предполагалось.
А пока я раздумывал над малолетней поджигательницей, которая даже мордашкой напоминала девочку с известной фотографии, Вадим Игоревич взял за рога непосредственно быка, то есть, бывшего станционного смотрителя.
— Скажи-ка мне, дорогой друг, ты меня помнишь?
Мужчина понурил голову и забормотал невнятицу.
— Толком отвечай! Останавливался я у тебя в августе?
— То по-всякому могло быть. Мы — люди маленькие. Какой!
— Да чего ж ты юлишь-то?
— Ну правда, Кузьма, ты отвечай, коли барин спрашивает! — возмутилась и женщина и тут же сама взяла на себя труд ответить: — Были, господин, помню я вас очень хорошо. Коляску взяли с двумя лошадьми, уехали — и поминай как звали.
— Что это значит? — нахмурился Серебряков.
— Вот только сейчас вас и увидели. А коней так и вовсе никогда.
Женщина говорила с некоторым вызовом, чего Серебряков категорически не заметил. Его интересовала другая сторона дела. Он посмотрел на меня и тихонько качнул головой — мол, даже этого не помню.
— А ехал-то куда — не говорил?
— Так всё туда же — в Бирюльку!
— А полицейские агенты были? Двое?
— Как не быть — были.
— А…
— И эти в Бирюльку!
Все дороги вели в Бирюльку. Я тихонечко вздохнул.
К тому времени как мы въехали в деревню, уже основательно стемнело, а я был готов на уголовные преступления. Кузьма всю дорогу бессвязно бормотал глупости, супруга его то и дело одёргивала, а девчонка продолжала пинать ящик и напевать, весьма довольная собой. Иногда, впрочем, она меняла пластинку и принималась хныкать, что, мол, устала и хочет кушать.
— Бирюлька! — воскликнул наконец водитель.
И в возгласе этом изумления было гораздо больше, нежели чего-то иного.
Я высунул голову в доступное мне окно, и у меня отвисла челюсть.
— В рот мне клубень, — выдал я максимум, что мог позволить себе при женщинах, детях и аристократах.
Деревня не спала. Она вся, в количестве человек пятидесяти, бурно отмечала какой-то летний праздник. Да, я помню, что на дворе, вообще-то, промозглая белодолская осень, но праздник, тем не менее, был летним, если судить по нарядам танцующих, скачущих, бегающих людей. Наряды состояли из венков, сплетённых из веток деревьев, ими и ограничивались. Некоторые вовсе плясали голыми.
Мы вышли из дилижанса и долго молча смотрели на большой костёр, вздымающийся выше гипотетических деревьев, вокруг которого происходили игрища, слушали крики, визги и смех.
— Ну, что-то проясняется, — заметил я, имея в виду нестандартный вид Вадима Игоревича, когда он образовался в академии, впечатлив до потери сознания помощницу библиотекаря.
— Эк они… Чего ж так сразу. Кум! — заорал Кузьма. — Кум, ты чего творишь?
От толпы отделился худощавый мужик возраста Кузьмы и поскакал к нам. Натурально поскакал, как кенгуру, прыгая чуть ли не на высоту своего роста.
Зрелище, учитывая дресс-код мероприятия, было такое себе. Да и вообще сцена была практически полностью лишена эротического очарования. Юных прекрасных дам наблюдалось от силы три штуки, и те выглядели замусоленными.
— Кузьма! — заорал кум, доскакав до нас. — Хорошо, что приехал. Айда с нами!
Жена Кузьмы была занята тем, что пыталась закрыть дочке глаза ладонью. Та хныкала и вырывалась.
— Кум, чего тут у вас такое деется-то? — продолжал недоумевать Кузьма.
— Вестимо — празднуем.
— Что ж за праздник — телешом скакать? Не по Христу!
— А человеку ничего больше и не нужно!
— Даринка кушать просит…
— Танцуй, Даринка!
— У меня дело всей жизни сгорело.
— Пляши, Кузьма!
И безымянный кум всё тем же манером ускакал обратно к костру.
Вадим Игоревич посмотрел на меня.
— Что? — откликнулся я. — Пока я тут жил, всё было совершенно иначе!
Наверное. Я исходил из того, что и почтовый кучер, и Кузьма, и всё его семейство выглядели одинаково обалдевшими от увиденного. Следовательно, обычно тут всё выглядит как-то не так.
— Перепились, что ли, черти? — буркнул Серебряков. — Александр Николаевич, вы что-то предпримете? Это ведь ваша деревня!
Кгхм… Ну, в некотором смысле, да. Правда, этот нюанс в полной мере осознался мною лишь сейчас. Деревня в действительности не числилась моей, да и не могла, но тут были мои земли. Однако крепостное право отменили полтора столетия назад, все крестьяне получили наделы и работать на барской земле были не обязаны, равно как и платить мне что-либо. Нужно было, будь у меня желание, строить бизнес-систему с нуля. Вкладывать деньги, чтобы потом получать больше. Сеять, жать, нанимая работников. Следить, чтобы не попортили и не поворовали. Развивать, давить частные хозяйства, делать их невыгодными, разорять, усугублять. В общем, заниматься гуманной капиталистической деятельностью.
Крестьяне «моими» ни с какого бока не были, это Серебряков по инерции так говорил. Инерция у аристократов была могучей. Они хоть и отпустили крестьян формально, в глубине души ответственности с себя не сложили.
Я двинулся к костру с криком: «Кто тут старший⁈»
Ко мне подскочил еще один увенчанный «вороньим гнездом» дядька с безумными глазами.
— Архип! Я!
— Архип, мне лошадей накормить-напоить надо и шестерым людям на ночлег разместиться, распорядись, а то сами разберёмся — не обрадуешься.
— Пляши, барин!
— Да ну, у меня ни слуха, ни голоса. Давай спою лучше, а ты записывай, потом внукам показывать будешь.
Замер Архип. В глазах замелькали обрывки мыслей, как у Фёдора Игнатьевича. Натренировался я на нём, теперь нигде не пропаду.
Выбитый из колеи Архип, за неимением лучшего варианта, частично пришёл в себя.
— Так, это, барин… Какой дом вам заблагорассудится — тот и занимайте.
— Всем ли хозяевам удобно такое твоё решение, Архип?
— Да на что нам те дома!
— Ну, добро, веди, показывай, какой дом нам заблагорассудится.
Выбить Архипа из колеи было так же просто, как отобрать конфетку у ребенка. Он опять заморгал, обмозговывая ситуацию, и, буркнув что-то, махнул рукой. Я повторил его жест.
Архип, не долго думая, привёл нас в ближайшую избу, совершенно пустую и, по набору неуловимых впечатлений, пустующую не меньше недели. Места расположиться всемером хватало.
— А коней? — спросил почтальон.
— Айда, — вновь махнул рукой Архип и удалился.
Я быстро осмотрел нехитрое убранство нашего временного жилища и обнаружил на лавке явно посторонние предметы. Растормошил их и сказал:
— Вы только полюбуйтесь, Вадим Игоревич.
Серебряков подошёл и полюбовался. На скамье лежали два комплекта полицейской формы. Мы с Серебряковым одновременно перевели взгляды на стол. Две кружки, засохшая корка хлеба… Детская рука схватила корку, и мы хором гаркнули:
— Нельзя!
Девчонка от испуга выронила хлеб и захныкала.
— Ничего тут не ешьте и не пейте, — распорядился Серебряков.
— Я ку-у-у-ушать хочу! — проныла девчонка.
— А не надо было дом сжигать, — сказал я. — Сейчас бы уже поужинала и спала.
— Ы-ы-ы!
— Как — сжигать⁈ — ахнула женщина.
— Ы-ы-ы, я костёр хотела жечь, а папа не пустил! Ы-ы-ы!
Мы оставили трогательную семейную сцену развиваться по своим законам и канонам, а сами, как не сильно в этом разбирающиеся холостяки, вышли на улицу и сели на крыльцо. Вид с крыльца открывался не столько красивый, сколько познавательный.
— Что же это такое делается, Александр Николаевич? Дети жгут дома, взрослые в чём мать родила пляшут вокруг костров…
— Какое-то массовое помешательство, Вадим Игоревич.
Я удивлялся ничуть не меньше Серебрякова. Но, в отличие от него, испытывал облегчение. Что бы тут ни творилось, я к этому причастен примерно никак. Даже если все эти крестьяне придут в себя и дружно поклянутся, что никогда прежде меня не видели, веры им никакой не будет. Тут психическая вменяемость под огромным вопросом.
— Обратили внимание, какие они все худые? — продолжал наблюдения Серебряков. — Видимо, они не едят. Так и пляшут без устали…
— Ну, теперь мы понимаем, что и вы занимались ровнёхонько тем же самым.
— Как ни прискорбно признавать, вы, похоже, правы… Но почему, как я перенёсся в академию? И что источник всего этого?
— Поправьте меня, если я ошибаюсь, но, по-моему, теперь всё это дело необходимо донести до вашего начальства. Взглянемте на вещи трезво: здесь явно творится что-то несусветное! Вы — иное дело, но я простой преподаватель, что я могу? Да и вы в одиночку тут много не навоюете.
— Печально признавать, но вы вновь правы… О таких случаях докладывать я просто обязан. Но теперь я хотя бы могу не беспокоиться за свою голову. Проблема совершенно точно не в ней, а в каком-то внешнем воздействии.
Подошёл кучер. По-свойски присел рядом, не спросясь, начал сворачивать цигарку.
— Тенденция, — глубокомысленно изрёк он.
— И не говори, — вздохнул я.
— Овса в амбаре немеряно. А скотины вовсе нет нигде, как я уразумел.
— Сбежала, верно, скотина. Может, отпустил кто добрый.
— А я так кумекаю, что сожрали.
— Кабы жрали, не исхудали бы до таких пор, — проворчал Серебряков. — Уважаемый, отошли бы вы со своим дымом подальше.
— То как прикажете, — охотно согласился почтальон и правда отошел.
На углу дома он с минуту стоял, посасывая скверно пахнущую самокрутку. Потом бросил её на землю, затоптал и со словами: «Ну, ладно, пойду» — принялся снимать одежду.
Мы с Серебряковым не сговариваясь бросились его переубеждать при помощи грубой физической силы.
— Куда! Куда, оголтелая! — раздалось из дома.
— Пусти, мама, я костёр хочу! — визжала девчонка.
— Куды поперёд батьки на костёр!
— Кузьма, да что ж ты творишь!
Серебряков посмотрел на меня диким взглядом.
— Ну, Александр Николаевич, уж не взыщите!
— Да неужто я осуждаю? Бегите, когда есть на то желание. Ваша жизнь — ваши правила.
— Эх, Александр Николаевич! — с укоризной сказал Вадим Игоревич.
И принялся творить магию.
Была глубокая ночь. Свет давала растопленная печь, да с улицы долетали отблески костра. На лавке лежала связанная женщина, ее супруг Кузьма и старший сын расположились на полу, тоже связанные, как и почтальон. Серебряков с головой, обвязанной мокрым полотенцем, как будто косплеил Фёдора Игнатьевича после ночи подсчёта расходов, тоже сидел на полу. Что до меня — я кормил ребёнка.
Девчонка единственная из всех в результате усилий Серебрякова не отрубилась. Сам Вадим Игоревич объяснил это гибкостью детской психики.
Девочке было грустно и непонятно, к тому же её тоже пришлось связать. Ну а коль уж мы были вынуждены поступить так некрасиво, нужно было хоть как-то загладить вину. Я нашёл казанок, крупу, соль и сварил приличную кашу. В том, что местная пища не имеет к происходящему отношения, мы эмпирически уже убедились.
— Ложку за маму!
— Не люблю без масла!
— Никто не любит. Но масло сгорело в пожаре, который устроил кто?
— У-у-у-у!
— Ложку за папу!
— Не хочу за папу, он вредный!
— Да ты тоже, знаешь, не фунт шпината. Ам! Молодец, дай, ротик вытру, вот так, красотка. Ну что, ложку за государя нашего императора, да продлятся вечность его дни на троне?
Девчонка едва не проглотила ложку. В глазах вспыхнуло патриотическое пламя.
— А недурно у вас выходит, Александр Николаевич. — Серебряков стянул с головы полотенце. — Младшая сестра?
— Одинок я в этом мире, увы… Просто так устроен, что забочусь об угнетённых классах.
— А, так вы всё же революционер? — засмеялся Серебряков.
— Помилосердствуйте, при моей-то лени… Я имел в виду детей. Самый угнетённый класс. Никто всерьёз не воспринимает, никаких прав нет — одни обязанности. Ну, красотка, давай-ка играть в воздушный шар. Видала когда-нибудь воздушный шар? Вот он летит, круглый такой, просит посадки, рот открывай…
Девчонка вдруг хихикнула и посмотрела на меня таким ясным взором, будто до сих пор только притворялась мелкой пакостью, чтоб меня испытать.
— Дядь, чего ты меня уговариваешь, я же сама голодная!
— Я? Тебя? Тю! Сдалась ты мне, уговаривать. Мне просто кормить тебя скучно, вот я и играю, чтоб развлечься.
Вновь хихикнуло милое создание и сообщило:
— Меня Даринкой звать.
— А меня — дядя Саша. Воздушному шару посадку разрешаем?
— А-а-а! — открыла рот Дарина.
— Вообще, это бог знает, что такое, — сказал Серебряков, присев рядом со мной и взяв чистую ложку. — Во-первых, я действительно чувствовал сильное сопротивление. Здесь что-то буквально давит на психику. Потому, кстати, мы с вами и остались неподверженными массовому безумию — из-за амулетов. А во-вторых, вы посмотрите на меня.
— Вы прекрасны как Аполлон, но я не могу отвести глаз от Дарины, которая красотой своею затмевает самое Киприду.
— Я был уверен, что проваляюсь до завтрашнего утра, а утром если и встану, то напрочь разбитым.
— Я точно встану разбитым, без кофию-то…
— Мне всего второй раз пришлось так сильно и так многократно использовать свою магию… Но я уже чувствую себя полностью восстановившимся. Нет, отказываюсь понимать! Вы, в конце концов, правы. Заночуем — и обратно в город. А там я обо всём подробно отчитаюсь и…
Серебряков осекся, глядя в окно.
— И? — напомнил я.
— Александр Николаевич, мне крайне неудобно отвлекать вас от вашей Киприды, но вынужден умолять: бросьте один лишь взгляд в окошко и подтвердите, что я не сошёл с ума. Это единорог?
Я посмотрел в окно.
— Ну да, единорог вышел к костру из леса. А ещё один воздушный шарик летит-лети-и-и-ит…

----------

Глава 26 Магический источник

Если бы я был художником, если бы при этом мои художественные скиллы выходили за рамки минималистически-примитивистской манеры «точка-точка-два-крючочка», то я бы, возможно, заинтересовался созданием картины. Сюжет был прямо передо мной. Вообразите: осенняя деревня ночью. В центре композиции — большой костёр с беснующимися вокруг него обнажёнными людьми. И с самого краешка, этаким многоточием в конце длинного, запутанного, сложноподчинённого предложения, осложнённого как однородными, так и неоднородными второстепенными членами, стоит прекрасный сияющий белоснежный конь с рогом на голове. Он кажется неуместной коллажной вставкой, он перетягивает на себя внимание зрителя, хотя не горит и не пляшет, а просто стоит, занимая совершенно не выгодное в композиционном плане место. Он бесит зрителя самим фактом своего существования. Он заставляет литься на картину потоки критики. Выставки отвергают картину. Ценители искусства, готовые выкладывать миллионы за шедевры абстракционизма, надменно фыркают: какое идеалистическое дилетантство! И только редкий человек, не обременённый искусствоведческим образованием, поживший и уставший, лишённый всех иллюзий, взглянув на эту картину, расплакался бы. И, может, до конца дней своих вспоминал бы её. И думал о том, что какой бы пошлой дрянью без малейшего смысла ни казалась жизнь, где-то есть волшебная лошадь с рогом на голове, которая смотрит на всё это и не видит пошлости, ибо мыслит совершенно иными категориями.
— Как же он прекрасен, — дрогнувшим голосом произнёс Вадим Игоревич. — Поистине… За всю жизнь я не видел ничего более великолепного. Явление единорога… Я жил ради этого момента, теперь я понимаю! И даже если моя жизнь оборвётся сию же секунду, я умру с верой в то, что мне хватило одного лишь этого мига, который стоит, вне всякого сомнения, тысячи жизней.
— А я, господин Серебряков, пожалуй, и вовсе воздержусь от каких-либо слов, характеризующих происходящее, поскольку они неизбежно опошлят зримое нами.
— Вы бесконечно правы, Александр Николаевич, бесконечно! Я готов отрезать себе язык за то, что он…
— Излишне, воздержитесь, прошу вас.
— Ух ты-ы-ы-ы! — выдохнула связанная Даринка, неудобно повернув голову.
Я помог ей пересесть поудобнее, чтобы видеть единорога, и девочка разинув рот наклонилась к окну, будто ей показывали трейлер новой компьютерной игры с умопомрачительной графикой.
— Я должен взглянуть поближе, никогда не прощу себе, если упущу такую возможность! — крикнул Серебряков и бросился к выходу, но, уже толкнув дверь, остановился. — Прошу прощения, Александр Николаевич, у меня всё смешалось… Вы, несомненно, тоже хотели бы… Но нельзя оставлять девочку без присмотра. Если вы только скажете, я почту за честь…
— Ступайте смело, — сказал я, и Серебрякова как ветром сдуло. — Мы догоним.
— Я тоже хочу единорога смотреть! — захныкала Даринка.
— Всему своё время. Сейчас мы кое-что уладим. Диль, кошка, иди сюда!
На полу немедленно образовалась фиолетовая кошка. Даринка не обратила внимания, она смотрела в окошко, как Серебряков нервической трусцой приближается к чуду магической природы.
— Диль, — шепнул я, поставив на пол миску с кашей. — Останься тут и присмотри за связанными. Если что — зови меня или сама прими меры. Не убивать и не калечить! Защищать. В том числе и от самих себя.
Кошка молча кивнула.
— Ты на расстоянии голову мне защитить сможешь от менталки?
Опять кивок, но не столь решительный.
— Метров сто, наверное, — уточнил я.
Кивок, на этот раз не вызывающий сомнений.
Я снял выданный Серебряковым амулет и накинул его на шею Дарины.
— Что это? — дёрнулась она.
— Не тянет больше у костра плясать?
— Нет. Тянет смотреть единорога!
— Ну, значит, сейчас пойдём. Ну-ка…
Я развязал малолетней поджигательнице руки, ноги. Она спрыгнула с лавки на пол. Я протянул руку — схватилась без разговоров.
— От меня ни на шаг.
— Пойдём скорее!
— Пойдём.
Ох, а я уж было и подзабыл, что на дворе осень. Пока из окна смотришь, да с горячей печкой, да особенно когда на улице такая жара творится, оно как-то трудно время года в голове удержать. Прохладно! И Даринка одета легко, как бы не простыла. Выскочили-то из пожара в чём были, ну и попали из огня да в полымя.
Впрочем, Даринка, как и все дети, к холоду относилась с презрением. Глаза у неё горели ярче костра, она тянула меня к единорогу. Счастье — быть ребенком! И верно расставлять приоритеты. Когда в жизни появляется единорог, нужно бежать к нему со всех ног, не думая о такой унылой ерунде, как тёплая одежда.
Вот мы и побежали. И остановились рядом с Серебряковым в трёх метрах от чуда. Ни один из нас не решился пересечь сходу невидимую границу.
Вблизи единорог производил впечатление ещё более величественное, сохраняя безупречный баланс между материальностью и эфемерностью. Он казался существом, пришедшим из некоего иного мира. Но не как я, а из мира, где людям вовсе делать нечего, где нет места физиологии. Белая кожа испускала призрачное сияние, под кожей напряглись крепкие мускулы, развитые ровно настолько, чтобы единорог выглядел сильным и стройным одновременно. Умные чёрные глаза внимательно изучали нас троих. Полуметровой длины рог смотрел в небо, и небо даже не смело прикрываться от него тучами. Звёзды в ответ лили холодный свет на грешную землю.
Единорог наклонил голову и посмотрел прицельно на Дарину. Та вздрогнула, крепче сжала мне руку. Единорог моргнул и чуть качнул головой.
— Он меня зовёт? — прошептала Даринка.
— Подойди, проверь.
— А можно?..
— Он не причинит вреда. Ты разве не чувствуешь?
— Чувствую…
Я отпустил Дарину. Она сделала робкий шажок по направлению к чуду. Потом — ещё один. Третий одновременно с ней сделал единорог. Наклонилась чудесная голова, колыхнулась густая грива. Даринка медленно подняла руку, коснулась морды. Я видел, как дрожат её пальцы.
Единорог приблизился к Дарине, наклонил голову ещё ниже. Казалось, что сейчас он её поцелует, как бы гротескно ни выглядела подобная сцена… Однако произошло иное. Единорог выдохнул из ноздрей облачко белёсого пара, и Даринка от неожиданности резко вдохнула его без остатка. Покачнулась, отступила, и я, шагнув вперёд, подхватил ее. Только тут, остановившись, сообразил, что пересёк незримую границу, о которой никто не предупреждал, но которая, тем не менее, чувствовалась.
Я замер, держа за подмышки обмякшую Даринку. А единорог приблизился ко мне. Взглянул в глаза и мордой толкнул в правое плечо. После чего фыркнул и, развернувшись, ускакал в лес.
Но как ускакал! Не было топота копыт. Он, казалось, вообще не касался земли, просто летел над нею, подобно великому комбинатору, уносящему ноги с межпланетного турнира. Он улетел — и растаял, будто видение.
Ошеломлённые, мы вернулись в дом. Даринку я больше не связывал, положил ее с мамой на лавку.
— Да-а-а, — первым нарушил молчание Серебряков.
— Угу, — подтвердил я.
— Что ж… Надо как-то возвращаться к своим обычным жизням. После всего… Но, во имя Господа, Александр Николаевич! Вы понимаете, что за всю историю человечества единорогов видели, может, сто человек всего⁈ И мы теперь среди этих счастливчиков.
Я понимал. Мой экспресс-курс подготовки к жизни в этом мире включал и такие вот знания. Даже в среде магов единороги были легендами. Никто не знал, где они обитают, как размножаются, что собой представляют, кому и почему являются. Просто иногда они являлись людям — вот и всё. Служили чудом для избалованного волшебством мира.
— Надо ложиться спать, — вздохнул Серебряков. — Если, конечно, получится уснуть… Но это — лучшее, что мы можем сделать сейчас, право сло…
С этими словами он уронил голову на стол и вырубился сидя. Всё же мощная ментальная атака и впечатления от единорога его укатали. Даринка тоже засопела. А я чувствовал себя бодрячком. Не потому что я до такой уж степени эмоционально нищий человек. Просто так сложилось, что я, во-первых, ни на кого ментально не воздействовал, во-вторых, не потерял в одночасье дом и дело своей жизни, а в-третьих, большую часть дня вообще проспал в дилижансе. Так что я переформатировал Серебрякова в лежачее положение и вышел на крыльцо. Прикрыв за собой дверь, сел. Рядом со мной села фиолетовая кошка. Вместе мы смотрели на костёр и безустальную, неостановимую пляску.
— Перекинься в человеческое, — сказал я.
Спустя миг рядом со мной очутилась Диль в старом танькином сарафане.
— Тебе не холодно?
— Нет, я же дух.
— Да я помню. Просто мы, люди, так уж устроены, что судим по себе. Итак, Диль, давай, рассказывай, что ты обо всём этом можешь сказать. Что тут вообще творится?
— Здесь открылся сильный источник магической энергии. Судя по всему, внезапно. И такой силы, что даже единорога это привлекло. Люди ничего не могут с собой поделать, их тянет туда безотчётно. Вы заметили, что костёр горит без дров?
Я не заметил. И Серебряков, судя по всему, тоже. А ведь действительно, огонь полыхал прямо на земле.
— Это как гейзер, что ли?
— Ну, можно и так сказать. На девочку тоже воздействовала эта магия, потому она и подожгла дом. Остальные там, наверное, тоже что-то чувствовали, но не так сильно. Всё же далеко. А дети чувствительны.
— Ладно. Делать с этим всем что?
— А что нужно?
— Людей как-то в ум вернуть.
— Это просто, их нужно отсюда увезти, они быстро в себя придут.
— Действительно, просто. Взять, да увезти оттуда, где люди поколениями жили… Обуздать этот источник как-то можно? Использовать его?
— Этого, хозяин, я не знаю. Это магам лучше известно, как они с источниками поступают. Самое простое — распределитель поставить.
— Это где браслеты и амулеты заряжают?
— Да. Там обычно слабые и неродовитые маги силы отдают за деньги. Но некоторые распределители стоят на источниках. Правда, мне кажется, что этот источник слишком сильный для такого использования.
— Ну да. И расположение… Не наездишься на зарядку. Погоди, а Серебряков, получается, из-за этого источника же так быстро в себя пришел?
— Конечно. Здесь так пышет, что все силы мгновенно восстанавливаются. И не только магические. Вон, те люди, что танцуют — им даже пища не нужна, они одной этой энергией сыты.
— Вижу я, как они сыты, уж кожа да кости остались…
— Да, они, разумеется, худеют, но мне кажется, что здесь и до источника толстяков не было.
— В дилижансе мы отсюда много за раз не вывезем… Да и везти далеко. Это ж в город сразу нужно, постоялый двор сгорел. А я боюсь, что скоро они уже помирать начнут. Тем более, что и дилижанса-то у нас, строго говоря, никакого нет, он почтовый. Почтальон к утру проспится и уедет.
— Не уедет. К костру побежит.
— Предлагаешь возить всех партиями, а почтальона последним, чтобы не бухтел? В принципе, после первого рейса в городе можно будет ещё экипажей достать. Особенно если озвучить проблему и подключить к её решению какие-нибудь официальные ресурсы.
— Я лошадей приведу.
— Погоди. Сейчас, что ли?
— Как прикажешь…
— Лошади устали, спят.
— Так я других. В лесу их сколько бегает, местных. Быстро соберу.
— А править ты умеешь?
— И править, и запрягать. Ты за этих не тревожься, хозяин, до нашего возвращения точно проспят.
Диль стояла в ожидании отмашки. Ветер теребил подол выцветшего сарафана.
— Делай, — решил я. — Один пёс спать не хочется, так хоть доброе дело сотворим.
Через полчаса мы уже везли запертыми в дилижансе шестерых женщин. Они бушевали и выражали недовольство, раскачивали экипаж, но соскучившихся по конструктивной деятельности лошадей это не смущало. Нас с Диль тем более. Мы сидели на водительском месте вдвоём. Пошукав по пустующим домам, я нашел пару тулупов. Один надел сам, другой заставил надеть Диль — на неё смотреть холодно было.
Вскоре после того как миновали пепелище, бунт в дилижансе пошел на убыль. Вскоре послышались охи, ахи и прочие выражения недоумения от произошедшего.
— Бесы! Бесы в нас вселились! — голосила одна старушка. — А таперича — это нас в ад везут, во гробу!
— Ежели во гробу, то чего же нас тут столько штук напихано?
— А потому как дура ты, Макаровна, и всю дорогу дурой была!
— Да молчите вы, обе курицы! Вот, я тут одежду нашла.
Одежду я тоже вынес из домов, частично подобрал на улице. Где чья, разбираться, понятно, не стал. Визуально отделил женскую от мужской, отобрал шесть женских комплектов и закинул внутрь.
Бабы принялись одеваться. Это их ненадолго успокоило.
— Куда их в городе? — спросила Диль.
— Да чтоб я знал… Известно мне только одно место, откуда меня со всем этим добром сразу не пошлют.
Разумеется, Фёдор Игнатьевич и Татьяна Фёдоровна были до безумия рады, когда ни свет ни заря в субботу в их дом приволокли шестерых деревенских старух, голодных, будто стая волков.
Процесс потихоньку завертелся. В ситуацию врубили магическую управу, там немедленно отрядили несколько экипажей с ментальными магами, вооружёнными амулетами, блокирующими ментальное воздействие. К тому моменту как мы с Диль доехали обратно (дело уже двигалось к закату), нас вся эта братия и догнала. Диль передала мне поводья и исчезла, чтобы не объяснять ещё и себя. Я, уже почти сутки наблюдавший за её деятельностью в качестве кучера, вполне сносно управился.
Диль оказалась права. Когда мы въехали в деревню, из дверей дома вывалился только проснувшийся растрёпанный и плохо соображающий Серебряков.
Ментальные маги принялись за работу. Людей быстро приводили в себя, грузили в экипажы и увозили от греха подальше, кормить и отогревать. Серебряков принимал живейшее участие.
Магический источник вызвал всеобщее благоговение, и я ловил на себе неоднозначные взгляды, смысл которых дошёл до моего усталого сознания только на обратном пути в город.
— Вадим Игоревич, это же, получается, мой источник?
Мы ехали в качестве обычных пассажиров в одном из дилижансов магического надзора. Компанию нам составляли двое угрюмых полицейских, которые старались не смотреть ни на нас, ни друг на друга. Это были те самые два страдальца, что отправлялись на поиски пропавшего Серебрякова, да так и затанцевались.
— Если земля — ваша, то, выходит, и источник — ваш, — согласился Серебряков. — Примите мои поздравления.
— С чем? С головной болью?
— Да вы, вижу, не понимаете. Магический источник такой силы — это огромные возможности! И большие доходы. Подробности обговорим позже, если пожелаете, но одно могу сказать точно: вы потенциально один из самых богатых людей Белодолска. Не говоря о том, что род Соровских…
Тут он не договорил. Осекся и как-то странно умолк, глядя в стену. Я мысленно дорисовал картинку сам. Род Соровских резко поднимается в цене, ему больше нет нужды лихорадочно выдавать замуж всяких взбалмошных Танек. А следовательно, Вадим Игоревич из единственного пути к спасению превращается всего лишь в один из возможных вариантов. Ежу понятно, что если я лично стану богатым, то уж родственницу — пусть и бесконечно дальнюю — точно по миру не пущу.
В общем и целом, ситуация с моей малой родиной разрешилась и создала новые интересные перспективы. Порфирий Петрович выслушал доклад своих агентов, которые через слово возносили хвалы мне и Вадиму Игоревичу за своё чудесное спасение. Взбесился — не то слово. Аж зубами скрежетал и бледнел, когда приносил мне официальные извинения.
Тут и Серебряков осуществил угрозу — дёрнул за какие-то ниточки. Порфирия разжаловали из следователей в обычные принеси-подай и дали понять, что увольнения он избежал буквально чудом.
Население моей «родной» деревни расселили по каким-то баракам, обеспечили едой, дали работу. Пожилых пристроили в некие специализированные учреждения за казённый счёт.
Я обнаружил, что с некоторых пор стоило мне назвать свое имя в каком-то госучреждении, как передо мной открывались буквально все двери. Так что после моего ходатайства деревенские плясуны получили и вправду хорошие условия. Временные или постоянные — это уж посмотрим потом, по ходу.
Обо мне написали в газетах — и в местной, и в столичных. Открытый источник имел государственное значение. Называлось рядом со мной и имя Вадима Игоревича. Собственно говоря, героями мы оба были одинаково, но я имел преимущество за счёт того, что источник полыхал на моей земле.
Фёдор Игнатьевич, вздыхая, похоронил надежду, что я проживу жизнь незаметненько, но принял это с честью. Открытый источник и маячащие за ним перспективы существенно влияли на общую оценку ситуации.
Глобально оставался лишь один вопрос, на который не было однозначного ответа. А именно: каким образом Серебряков из кострового хоровода переместился в академическую библиотеку.
Если верить показаниям полицейских, которые принимали в пляске участие, то Серебряков в какой-то момент перестал плясать, изменился в лице и с воплем: «Будь ты проклят, Соровский!» — прыгнул непосредственно в огонь.
Должно быть, он сумел прийти в себя за счет того, что был менталистом. Мощная дикая магия интерпретировала всё по-своему и телепортировала Серебрякова как есть туда, где находился я. Как-то иначе всё это объяснить я не мог, потому принял такую версию и успокоился.
Другой вопрос: как и почему источник вскрылся именно там и именно тогда — никто не задавал, хотя он был, казалось бы, главным. Просто все понимали, что магия — это стихия, и предъявить ей нечего. Прорвалась, где посчитала нужным, и спасибо ей за это. Я такого ответа позволить себе не мог хотя бы потому, что знал, кто я и откуда, и не хотел верить в совпадения. Но, поскольку пока что никакого решения в голову не приходило, я решил не портить хорошее поисками лучшего.
В общем, к октябрю жизнь плюс-минус устаканилась и вошла в некое русло. Я преподавал. Мне исполнилось двадцать восемь. Меня все любили. Приближался бал у Серебряковых. Танька нервничала и сомневалась. Фёдор Игнатьевич вздыхал и много думал. А как-то ночью к нам в гости пришла убежавшая из барака Даринка с деловым предложением, от которого невозможно было отмахнуться. А перед этим я имел насыщенный диалог с Порфирием Петровичем, в ходе которого мы предприняли попытку разрешить мучающие нас разногласия. Ну и нельзя не упомянуть, как Диль притащила мне книжку, существенным образом переменившую примерно всё… Но тут стоит обо всём говорить если не по порядку, то, по крайней мере, укладывая слова в некие структурные схемы, позволяющие создавать изящные нелинейные и неочевидные эстетические связи. Да что там рассусоливать — начнём!

----------

Глава 27 С днем рождения!

— Тук-тук, — сказала дверь.
— Да-да? — выразил я лёгкую заинтересованность.
Дверь приоткрылась, и в кабинет мой заглянула личность совершенно тут неожиданная.
— Борис Карлович! — подскочил я. — Какими судьбами? Впрочем, заходите, садитесь. Чайку? Есть потрясающие пряники, господин Серебряков расщедрился, отведайте, и вы почувствуете, как ваша жизнь разделяется на «до» и «после».
Борис Карлович — один из троих известных мне охранников турникета — суетливо замахал руками.
— Я — что вы, что вы, нет! Служба.
— Чай службе не помеха!
— Не могу никак. Я же по делу!
Борис Карлович вошёл и прикрыл за собой дверь.
— Что такое?
— Да, видите ли, я бы и не тревожил, кабы они не полицейского чину, пусть даже и невеликого. Однако же в таком виде… И смех, и грех. Ребятки, может, и оттащили бы в околоток — так с него и последние погоны полетят. Оно ж, видите, жалко человека — и смех, и грех, как говорится…
— Вы, Борис Карлович, сейчас очень интересно и даже в какой-то мере поэтически высказаться изволили. Я, со своей стороны, получил большое эстетическое наслаждение. Однако семантическая составляющая ваших слов, признаться, ускользнула от меня, пока я имел удовольствие проникаться их гармониями, сиречь, благосозвучиями.
— Больно уж вы со мной по-учёному. Не понимаю я по-таковски. А там до вас домогается человек. Пришёл пьяный, бузу устроил. Пройти хотел. А куда ж я его такого красивого пущу! Тут и ребята подбежали — успокоили. А всё одно, упёрся, без Александра Николаевича, говорит, не уйду и не подумаю даже!
— Кто такой-то?
— Порфирием Петровичем Дмитриевым называется.
— А-а-а, вона что…
— Может быть, в околоток прикажете? Я ж исключительно для очистки совести. Оно хоть и грех, да ведь и смех же…
— Нет-нет, не надо околотка. Поговорю, раз просит. Ищущие, как говорится, да обрящут. Верно же говорится?
— Конечно! — кивнул Борис Карлович.
Я запер кабинет, и мы спустились на первый этаж. Там меня провели в потайную каморку охранников, где они гоняли чаи и не только, а также спали иногда — по крайней мере, две тахты в наличии имелись. На одной из них и сидел Порфирий Петрович, или, вернее, то, что от него осталось.
Весь лоск с него слетел, усы обвисли измочаленной щёткой. Костюм был мят и грязен, из правого кармана плаща отчего-то свешивался красный носок. Лицо было ещё более красным. С таким-то давлением — да напиваться до такого состояния… Бывают же бессмертные люди на свете.
— А-а-а, снизошёл!
Голос тоже изменился. Был он теперь как у распоследнего озлобленного лакея, который уже понял, что его погонят из хорошего дома, и хочет напоследок хотя бы настроение хозяевам испортить. Ох и быстро же смена социального положения иных людей перекраивает. А ведь, казалось бы, так просто: веди себя по-человечески что внизу, что наверху.
— Добрейшего дня, Порфирий Петрович, — не стал я опускаться до уровня собеседника. — Мне сообщили, что вы желаете меня видеть.
— Глаза б мои на тебя не смотрели!
— Желание сие удовлетворить весьма просто. Прикажете удалиться?
— Этих вот удали! Скотов!
Двое коллег Бориса Карловича поднялись с оскорблёнными лицами и посмотрели на меня.
— Сделайте одолжение, — кивнул я. — Видимо, что-то конфиденциальное.
— Вы смотрите, ежели чего — так кричите.
— Помилосердствуйте. Я же всё-таки маг.
Да-да, маг. Пусть и с рядом оговорок, но сама суть сомнений не вызывает. Несмотря на беспрецедентную насыщенность последних недель, я продолжал штудировать «Основы» и даже перешёл к упражнениям. Самой простой в обращении стихией считался огонь. Почему — могу только своими словами изложить, как понял. Огонь, мол, горит сам по себе, визуально доступен и вообще со всех сторон располагает к сотрудничеству, являясь энергией как таковой, не утруждающей себя воспроизводством в материи. В книжке же было куда как более мудрёно написано. Я, однако, пошёл на хитрость — «скормил» книжку Диль и когда при чтении заходил в тупик, требовал у неё, чтобы разъяснила простыми словами. Диль с этим справлялась великолепно. Она мне и нейрохирургию на пальцах раскладывала, у меня даже сложилось впечатление, что примерно готов делать операцию на открытом мозге. Только бы ассистентов толковых, да оборудование качественное.
Каждый вечер я зажигал свечу и упражнялся с огоньком. А иногда спускался к камину. Но с камином было сложнее отследить результат — там слишком много языков и пляшут они как попало. Поди там разбери, то ли какой сквозняк из глубины дома долетел, когда дверь чёрного хода кто-то открыл, то ли я успехи делаю.
Другое дело — у себя в комнате. Там свеча горела ровно, и я, сосредоточившись, уже вполне сносно мог усиливать горение или даже полностью затушить. Ну а уж туда-сюда огонёк гнуть — это вовсе как два пальца о брусчатку. То есть, мои способности примерно соответствовали первому семестру обучения в академии. С поправкой на то, что к концу первого семестра студенты на таком же базовом уровне должны были уметь работать с другими тремя стихиями. Но я не комплексовал по этому поводу, а, напротив, хвалил себя, чтобы сохранять позитивную мотивацию. Ну и, прямо скажем, было за что похвалить. Я же ещё и половины семестра магию не тренирую, между прочим!
Так о чём это я?.. Ах, да. Порфирий Петрович. Не боялся я Порфирия Петровича вовсе не потому, что смог бы его напугать, погасив примус. А потому что мне нужно лишь мгновение, чтобы вызвать Диль. Фамильярка меня в обиду бы не дала ни при каких обстоятельствах, а господин бывший следователь пьян настолько, что ожидать от него быстрых скоординированных действий весьма и весьма сложно.
Охранники оставили нас тет-а-тет. Порфирий Петрович вытянул из кармана носок и от души в него высморкался. Судя по звуку — изобильно, а от визуальных впечатлений я предпочёл отказаться — смотрел в окно. Там было мрачно, серо и ветренно, однако поприятнее носка Порфирия.
— Довольны, полагаю? — прогундосил Дмитриев, пряча носок обратно в карман.
— Не вполне. Давайте перейдём к делу.
— К делу! Да какие ж у нас с вами теперь дела-то могут быть? Из следователей-то меня попёрли благодаря вам!
— Это вы, уважаемый, что-то напутали. У меня таких связей не имеется, чтобы служивых людей с должности смещать.
— Ну, Серебряков этот, будь он неладен! Невелика разница.
— Я бы попросил! Между мною и господином Серебряковым разница огромная. Он усы носит.
Порфирий Петрович рассеянно потрогал свои усы, и они, похоже, сообщили его затуманенному разуму новую риторику.
— И ни одна, ни одна сволочь ведь не вступилась! Хоть бы слово сочувствия от кого… И эти двое плясунов позорных! Оба — на задние лапки перед вами. Ах, господин Соровский то, ах, господин Соровский сё!
— Сё — это предмет моей особой гордости. В этом я особенно хорош.
— В чём?
— В сём.
— Шутить изволите⁈
— Отчего же не шутить? Вы пришли мне всякие гадости говорить, оскорблениями бросаться, а мне вам в тон отвечать как-то несолидно, да и неинтересно. Вот и разбавляю атмосферу шутками. Таков уж мой нрав, мой обычай. Никому, впрочем, себя не навязываю, если моё общество вас тяготит, можем расстаться запросто. К тому же, вы до сих пор не сообщили мне своего дела.
— Дела… Да я в глаза твои посмотреть пришёл, в глаза! Как тебе спится?
— Прекрасно, благодарю вас.
— После того, как ты жизнь человеку сломал⁈ Ни за что ни про что! Разжевали — и выплюнули! Человека, который позволил себе лишь один грех: ответственно относиться к своей работе! Вот живи теперь с этим. Может, однажды вспомнишь Порфирия Петровича, может, поймёшь…
— А что, простите, я понять-то должен, Порфирий Петрович? К работе, говорите, ответственно относились? Ну, я свечку не держал, конечно, однако если бы вы хоть какую-то ценность представляли на своём посту — вас бы так быстро на дно не спустили. А в моём случае конкретном никакого ответственного отношения увидеть не могу, как ни просите. Вцепились в меня из-за какого-то неясного подозрения, ни на чём не основанного. Двух людей послали невесть куда, те пропали, а вы — что? Вы меня по ночам подстерегали и смотрели многозначительно. С обыском заявились. Ни малейшего повода к тому не имея, потревожили на ночь глядя людей. Книги в библиотеке все перетрясли и на полу бросили. Кто, по-вашему, эти книги всю ночь на место составлял? Мы с юной Татьяной Фёдоровной вдвоём. Не на старика Дармидонта же возлагать, он подушку-то едва поднимает. А горничная тоже такого счастья не заслужила вовсе. И после этого вы бы хоть извинились по собственной инициативе — так нет же. Как пришли задрав нос, так и вышли, будто из камеры уголовников. За что вас жалеть? Может быть, вы как человек — прекрасной душой обладаете? Так опять же нет. Ни одна, как вы изволили выразиться, сволочь за вас не заступилась — это, знаете ли, о многом говорит. Ну и вишенкой на торте: пришли отношения выяснять — напившись, в таком затрапезном виде. И, главное, к кому? Нет, не к Серебрякову, который вашему увольнению способствовал, поскольку вас к нему бы и на порог не пустили. А ко мне. Потому что здесь проще. Потому что на меня спьяну покричать — это не бывшему другу в глаза смотреть после всего произошедшего. И в этом весь вы. Где кажется проще — туда и ломитесь, наперекосяк напялив маску мужественности. Так что — нет, Порфирий Петрович, увы, не раскаюсь я ни в чём. Если вдруг и могли у меня появиться мысли за вас заступиться, уговорить Вадима Игоревича смягчиться — с сего момента долой эти мысли. Недобрый вы человек и нехороший. Да и вовсе не человек, когда вместе с должностью человеческий облик потеряли. Вот и выходит, что были-то вы — одна лишь голая должность. А под ней ничего и нет. Ступайте себе. Не отвлекайте уважаемых людей от работы.
— Это тебя, что ли, — прошипел в бессильном гневе Дмитриев, — с четырьмя академическими часами в неделю?
— Да Господь с вами. Уж кто-кто, а я всегда готов отвлечься от работы. Это я за охранников наших переживаю.
— Вот как! За охранников переживает, горничную жалеет. Прямо всех пожалел!
— Не всех, Порфирий Петрович. На всех жалка не хватит. Да и не жалость то — а понимание и сочувствие. А жалко мне только вас. Потому что обозлились вы на меня, и вас это убьёт.
— Угрожаешь⁈
— На себя злиться надо. И себя побеждать, чтобы снова человеком стать. А когда в постороннем человеке своё отражение видишь — труба дело.
Тут Дмитриев странным образом замолчал, как будто задумался. А потом так же молча, не прощаясь, вышел.
— Охо-хонюшки, — вздохнул я. — Это ж стресс-то какой. Теперь до работы ли? Нет, конечно, какая там работа…
И я отправился разыскивать Анну Савельевну Кунгурцеву.
К великому сожалению, она оказалась на занятии, да и вообще расписание у неё было каким-то гипернасыщенным. Но когда рабочий день завершился, мы пошли к ней домой. Как это было у нас заведено — разными путями, чтобы не давать пищи кривотолкам. И великолепно провели время. Отдали должное и столовой, и гостиной, и спальне. Из последней я вышел уже заполночь.
— А вставать в такую рань, — вздохнула Кунгурцева, провожая меня. — Ах, если бы можно было растягивать мгновения в часы…
— Увы, возлюбленная моя Анна Савельевна, хрономагия — миф, так и не нашедший никаких подтверждений.
— Если бы и существовал такой дар, вряд ли бы хрономагов обучали вместе со всеми.
— Ваша правда. Однако не будем углубляться в теории заговора, стоя на пороге. До новой встречи!
— До завтра!
Мы поцеловались, и я вышел на улицу, нахлобучив шляпу и раскрыв зонт.
Добрался до дома без приключений. Ещё с улицы отметил, что в окнах гостиной светло. Ёкнуло сердце — неспроста. Вроде бы никаких таких гостей поздних сегодня не планировалось. Танька засиделась? Вряд ли, она бы в библиотеке, наверху торчала. Впрочем, чего гадать — пойду да посмотрю сам.
Пока заходил, несмотря на решимость, успел понадумать всякого. И Порфирия Петровича, забурившегося с очередным пафосным экспромтом; и слёгшего с сердцем Фёдора Игнатьевича; и внезапно примчавшегося делать предложение Серебрякова… Но реальность посрамила всё.
— Дядя Саша!
Девчушка, сидевшая у камина, увидев меня, спрыгнула с кресла и побежала обниматься. Я в полной растерянности обхватил руками маленькую поджигательницу и обратил вопросительный взор на застывших по разные стороны от опустевшего кресла хозяев дома.
— Вот, пришла, извольте видеть, — пробормотал Фёдор Игнатьевич.
Татьяна же к этому ничего не добавила, но лицом и позой выразила полное согласие. Она тоже была ошеломлена.
— Ты с родителями? — отстранил я от себя Даринку.
— Нет! Сбёгла.
— Вот молодец-то! А как дом нашла?
— Так людей спрашивала на улице. Вас всякий знает. Долго шла. Устала… Вот!
Дарина продемонстрировала мне босую ногу с мозолью на большом пальце.
— Дарина, при дяде Саше босиком нельзя! — воскликнула Танька.
— Да уймись ты, детям можно всё, — отмахнулся я. — Тьфу на тебя вовсе, Танька! Вот где надо бы так быстро соображала.
— Это где же я как не надо медленно соображаю⁈
— То я для красного словца ляпнул, не сердись, услада сердца моего. Дарина, ты чего прибежала-то? Обидел кто? Случилось что? Накормили хоть ребёнка?
— Да не успели, вот, только зашла, растерялись… — промямлил Фёдор Игнатьевич.
— Растеряшки какие. Дитё полдня по незнакомому городу пешком идёт, а они теряются. Танька, ну, сделай что-нибудь, ты же женщина!
— Что сделать… Дармидонт уже спит.
— Вот когда тебе надо ночной дожор устроить — так никакой спящий Дармидонт не страшен. Посмотри в кухне!
Танька улетучилась, окатив меня напоследок пылающим взглядом. А я вновь посмотрел на Дарину.
— Итак, юная леди?
— Дядя Саша, я хочу быть магом!
— Понимаю тебя всецело, солнце моё, но магом для начала нужно родиться.
— И вовсе не обязательно! Меня единорог превратил.
— Во что?
— Во мага!
— Александр, я боюсь, что это правда, — вмешался Фёдор Игнатьевич. — Эм… девочка! Покажи то, что показывала нам.
— Смотри!
Даринка отбежала от меня к камину и взмахнула руками с криком: «Ф-ф-фу-у-у-х-х-х!»
Этот самый «фух» огонь и исполнил. Полыхнуло так, что Фёдор Игнатьевич шарахнулся. Похоже, раньше Дарина показывала не так воодушевлённо. Сказалась радость от моего появления.
— Я чуть барак не сожгла прошлой ночью, — похвасталась она.
— Умница какая…
— А потом решила тебя найти. Ты же магии учишь? Вот и учи меня!
Логика ребёнка была безукоризненной. Однако что с ней реально теперь делать, было не очень-то понятно.
— По сути, это — заявка на основание нового магического рода, — рассуждал Фёдор Игнатьевич, пока Дарина за столиком уплетала оставшиеся после ужина остывшие котлеты со спаржей. — Но, поскольку девочка… Нет-с, не будет нового рода, только будет шанс влиться в существующий. Впрочем, ситуация сложная, мне нужно поработать с документами, чтобы как-то это всё понять.
В общем, Даринка опять обеспечила взрослым кучу головной боли. А сама, поужинав, преспокойно начала клевать носом.
Вариантов, что делать, было не так чтобы много. Я взял её на руки, отнёс к Таньке в комнату, уложил. Танька помазала ей мозоль зелёнкой. На том и разошлись, как обычно, возложив все надежды на утро.
— Насыщенный был день, — пробормотал я, переодеваясь ко сну у себя в комнате. — Хорошо, что закончился…
И тут в комнату влетела сквозь закрытое окно фиолетовая птица. Сразу же превратилась в Диль.
— Хозяин! У тебя есть книги по магии Ананке?
— Нет, Диль. Все эти книги давным-давно запрещены и изъяты, достать их не представляется возможным.
— На, — протянула мне Диль здоровенный том в кожаном переплёте. — Поздравляю с прошедшим днём рождения.
Продолжение истории:         https://author.today/reader/513205/4845295

----------

Nota bene

Книга предоставлена         Цокольным этажом        , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через         Amnezia VPN        : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по           ссылке           и 3) сделать его админом с правом на                       «Анонимность»                    .
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:
Господин учитель I. Магический источник

----------